Мелани Роун

Принц драконов

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Принц Зехава искоса глянул на солнце и довольно улыбнулся. Все говорило о том, что охота будет доброй: следы когтей на холмах, следы крыльев на песке и дочиста обглоданная растительность по краям ущелья. Но принц не обращал внимания на столь явные признаки: его ощущения были куда тоньше. Он кожей чувствовал присутствие жертвы, улавливал ее запах, чуял каждым нервом. Поклонники принца говорили, что он может определить, настало ли время для охоты, просто поглядев на небо. Враги же утверждали, что в этом нет ничего удивительного, поскольку принц приходится драконам близкой родней.

Пожалуй, для таких утверждений были основания: принц действительно казался человеческим воплощением того самого дракона, на которого он сегодня собирался охотиться. Длинный гордый нос красовался на худом, хищном лице, которое могло бы показаться безжалостным, если бы не улыбка, прятавшаяся в уголках рта. Почти шестьдесят прожитых на свете лет окружили его глаза глубокими морщинами, но тело Зехавы было еще крепким и жилистым, в седле он сидел легко, а спина принца была такой же прямой, как его меч. Зехава не уступал гордостью ни одному дракону, и глаза его были такими же черными, как крылья развевавшегося по ветру плаща, как вороной конь, скакавший по Пустыне, которой принц правил уже тридцать четыре зимы…

— Мой принц, мы выступаем? Зехава пристально посмотрел на зятя.

— Мы выступаем, — ответил он освященной временем ритуальной фразой, а затем усмехнулся. — Пора, Чейн, а то у тебя рука устанет держать меч!

Молодой человек широко улыбнулся в ответ.

— Такое было только один раз: когда мы сражались с меридами. Правда, устала она всего чуть-чуть, да и то лишь потому, что ты погнал всю их ораву прямо на меня!

— Тобин хотела проверить твою доблесть, а я никогда не мог отказать дочери в просьбе. — Он вонзил шпоры в бока коня, и весь отряд поскакал в Пустыню следом за своим предводителем. Сегодня ни на уздечках, ни на седлах не было обычных украшений, которые звяканьем могли бы насторожить дракона.

— Я думаю, осталось еще десять мер, — сказал Чейналь. — Пять.

— Десять! Этот сын Дьявола Бури спрячется в холмах и ударит оттуда.

— Пять, — снова сказал Зехава. — И сидеть он будет в ущелье Ривенрок, как верховный принц Ролстра в своем замке Крэг.

Красивое лицо Чейналя сморщилось от отвращения.

— Ну вот, все настроение испортил. Можно хотя бы на охоте не вспоминать о нем?

Зехава засмеялся. Хоть он и поддразнивал зятя, но делал это любя и втайне желал бы, чтобы молодой человек был его родным сыном и наследником. С Чейном он чувствовал куда большее родство, чем со своим кровным сыном.

Наследный принц Рохан был стройным, спокойным, задумчивым юношей. Он неплохо владел мечом, отлично охотился на всякую дичь (кроме драконов), а в поединках на ножах Рохану не было равных, но Зехава считал, что сын занимается совсем не тем, что должно быть целью жизни мужчины. Любовь юного принца к книгам и ученым беседам была выше понимания Зехавы. Положа руку на сердце, надо было признать, что Чейналь тоже не все свое время посвящал охоте и стычкам, однако два этих занятия он предпочитал всему остальному. А когда Зехава пытался заставить Рохана заняться другими делами, его собственная жена и дочь набрасывались на старика, как разъяренные драконши.

Зехава слегка улыбался всю дорогу до ущелья Ривенрок. Вот уж кому надо было родиться мальчишкой, так это Тобин. Еще девушкой она могла обскакать и победить в бою на ножах любого парня. Замужество и материнство заставили ее остепениться, но временами она еще могла прийти в буйную ярость, сила которой ничуть не уступала гневу Зехавы. По требованию Чейналя в брачный договор включили пункт, запрещавший Тобин держать в их спальне кинжал. Конечно, это была шутка, над которой потом хохотал каждый встречный и поперечный (включая Тобин), но в ней было зерно истины. О гневливости их рода ходили легенды. Именно этой семейной склонности к необузданности Зехава тщетно ждал от Рохана.

Однако нельзя было обвинить Тобин в недостатке женственности, подумал старый принц, снова поглядев на Чейналя. Только неслыханно обворожительная женщина могла завоевать и удержать любовь буйного молодого лорда Радзина. Даже после пяти лет брака и рождения сыновей-двойняшек молодая принцесса и ее повелитель были влюблены друг в друга так же, как и прежде. А юный Рохан еще не подыскал себе подругу, которая смогла бы разжечь в нем жар и пробудить мужественность. Ведь только любовь к прекрасной девушке превращает юношу в мужчину…

Предсказание Зехавы исполнилось в точности: логово дракона находилось за выступом скалы у входа в ущелье. Охотники остановились в целой мере от чудовища, чтобы без помех полюбоваться темно-золотистой шкурой, цвет которой напоминал отполировавший ее песок, и гигантским размахом крыльев, превышавшим рост трех взрослых мужчин. Злобный взгляд бестии ощущался даже на таком расстоянии.

— Настоящий повелитель драконов, — с уважением пробормотал Чейн. — Будь осторожен, мой принц.

Зехава понял это предупреждение правильно. Чейн не сомневался в исходе поединка, он просто хотел напомнить, что не следует подвергать себя излишней опасности. Если на принце окажется парой царапин больше, чем в прошлый раз, жена быстро залечит его раны, но нещадно изругает за неуклюжесть, которая стала их причиной. Принцесса Милар славилась вспыльчивостью ничуть не меньше, чем золотыми волосами, столь редкими здесь, в Пустыне, и переданными ей по наследству сыну.

Двадцать всадников рассыпались веером, заняв позицию согласно незыблемым правилам охоты, и Зехава поскакал вперед один. Дракон смотрел на него мрачно, а принц улыбался. Чудовище было чрезвычайно разгневано. В горячем воздухе витал запах масла, сочившегося из желез, которые располагались у основания длинного, усеянного шипами хвоста. Дракон жаждал спариться с самками, прятавшимися в своих пещерах, и тот, кто отвлекал его от этой цели, был достоин самой мучительной смерти.

— Что, злишься, да, челюсти Дьявола? — тихонько промурлыкал Зехава. Мерным шагом, в раздувавшемся по ветру плаще, он подъехал ближе и остановился в половине меры от скалы, прямо напротив ее вершины. Выветренный песчаник, покрытый янтарными и гранатовыми пятнами, ничем не отличался от камня, из которого была выстроена Пламенная башня замка Зехавы, называвшегося Стронгхолд. Дракон скреб камень когтями, толстыми, как запястье взрослого мужчины, и легко держался на скале, хотя и размахивал из стороны в сторону золотисто-черным узорчатым хвостом. Два правителя Пустыни стоили друг друга. Со стороны силы казались поразительно неравными: огромный дракон с зубами как кинжалы и одинокий всадник. Но у Зехавы было преимущество, которое девять раз приносило принцу победу в подобных поединках и сделало его имя легендарным: никто на свете никогда не сражал стольких чудовищ. Зехава понимал драконов.

Этот зверь горел желанием покрыть дюжину-полторы самок, но сам знал, что слишком стар для этого. Его темно-золотистые бока были испещрены боевыми шрамами; один коготь, поврежденный в предыдущих схватках, рос под странным углом. Когда в воздух угрожающе взметывались огромные крылья, на их черной, бархатистой нижней стороне виднелись плохо зажившие рубцы и криво сросшиеся после переломов кости. Для старого дракона наступила последняя брачная пора, и Зехава догадывался, что чудовище понимает это.

Тем не менее зверь готовился дорого продать свою жизнь. Но Зехава знал о драконах и другое. Чрезвычайно искусные во многих вещах, все же они были однодумами. Самец пришел сюда спариваться. Поэтому он будет драться честно и открыто, без тех фокусов и уловок, на которые был такой мастер дракон, убитый Зехавой три года назад. А у этого старика уже изрядно поубавилось сил после предварительных церемоний — танца на песке и скалах, который привлекал к нему самок. Его мозг был утомлен и боевые приемы не столь изощрены, поскольку единственной целью дракона было покрыть своих самок, и это делало его одновременно и более злобным, и более уязвимым. Несмотря на то, что когти и зубы чудовища внушали Зехаве почтение, он мог позволить себе улыбаться в предвкушении своего десятого триумфа. Он собирался перехитрить этого повелителя драконов. Мысль о победе взбадривала и возбуждала старого принца.

В пятидесяти мерах отсюда высилась крепость, высеченная в твердой скале бесчисленными поколениями предков Зехавы. В одной из башен сидели принцесса Милар и ее сестра леди Андраде. В настоящую минуту обе молчали: приход слуги, принесшего напитки и фрукты, прервал бурную перепалку между сестрами — двойняшками. Речь шла о принце Рохане.

Когда слуга поклонился и ушел, леди Андраде перекинула через плечо свою длинную светлую косу и посмотрела на сестру.

— Перестань отвлекать мальчика по пустякам! При дворе Ролстры замышляются такие интриги, в которых Зехаве никогда не разобраться. Это по плечу только Рохану!

— Так ты считаешь моего мужа глупцом? — рассвирепела Милар.

— Оставь свои фокусы. Мил. Он прекрасный солдат и красивый мужчина, однако если ты думаешь, что исход неминуемого столкновения решит сила оружия, то сильно ошибаешься. Один Бог Бури знает, что замышляет Ролстра, но справиться с этим не сможет даже целая армия. — Она протянула руку, достала из вазы кисть винограда и тщательно осмотрела каждую ягодку. — Конечно, ты считаешь свои владения слишком богатыми и могущественными, чтобы им кто-то мог угрожать. Но верховный принц по самой своей природе не способен смириться с тем, что есть люди богаче, чем он. А Зехава еще и кичится своим богатством. Я знаю, какой подарок он послал Ролстре на день рождения.

— Все полностью соответствовало…

— Гордыне Зехавы! Двух — ну, от силы четырех — коней в полной сбруе было бы вполне достаточно. Но двадцать, да еще в сбруе из серебра! Мил, он щеголяет своим богатством, а это опасно. Ничуть не менее опасно, чем сегодняшняя охота на этого дурацкого дракона. Он убил девять чудовищ, так непременно подавай ему десятого!

Лицо принцессы Милар приняло презрительное выражение: высокорожденным не пристало заниматься мелочными расчетами. Но красоту этого лица не могла испортить даже мина ледяного высокомерия.

— Стеречь Пустыню от драконов — его долг. Кроме того, охота позволяет продемонстрировать ту силу и искусство, которые так важны во время войны. Это политика.

— Это не политика, а глупость. Лучше бы он послал сражаться с драконом Рохана, чтобы все увидели, что его наследник не уступает отцу в силе и искусстве. — Андраде отправила ягоду в рот, раскусила плотную кожицу, высосала сладкий сок и выплюнула остатки в специально предназначенную для этой цели серебряную вазу.

— У Рохана не хватит духу, чтобы сразиться с драконом, — с убитым видом призналась Милар.

— У него достаточно смелости и мужества, — возразила Андраде. — Когда ты запретила ему участвовать в последнем походе против меридов, он сбежал из Стронгхолда и воевал с ними как простой всадник.

— Мы никогда не считали его трусом. Но ты же знаешь, сколько времени он проводит за книгами и беседами с никому не известными людьми. Раньше я всегда защищала его, однако теперь склонна согласиться с Зехавой. Лучше бы Рохану быть таким, как все его предки…

— Как раз этого он и не должен делать! Захват новых земель — это дело воина, и тут Зехаве нет равных. Твой муж укрепил то, что досталось ему от деда, усилил то, что было отвоевано у меридов его отцом, и расширил владения за счет собственных завоеваний. В самом деле, — задумчиво проговорила Андраде, — никто не может осуждать его за стремление немного порисоваться. Он был прекрасным полководцем, особенно в войне против меридов.

— Если бы я захотела вспомнить прошлое, то послала бы за своим бардом, — огрызнулась Милар.

Андраде не обратила на эту реплику никакого внимания.

— Беда Зехавы в том, что он не хочет заботиться о главном. Он тратит деньги на тебя, Тобин или эту кучу камней, в которой вы обитаете, а время тратит на убийство драконов. Милая сестра, уверяю тебя: Ролстра тем временем не сидит сложа руки и замышляет одну интригу за другой!

— Не думаю, что…

— А надо бы, — прервала ее Андраде. — Дай Рохану возможность разговаривать не только с послами, но даже со слугами послов, если понадобится! Принц почерпнет у них то, чему никогда не научится у Зехавы.

— Почему бы тебе не вернуться в тихую старую башню и не заняться выполнением своих обязанностей, предоставив заботиться о мирских делах тому, кому это положено?

— А в чем, по-твоему, заключаются эти мои обязанности? В шитье или вязании? — Андраде фыркнула и потянулась за другой гроздью. — Обучая этих тупых мальчишек и девчонок искусству быть фарадимами, я прислушиваюсь к ним. И то, что я слышу в последние дни. Мил, меня отнюдь не радует. — Она принялась по очереди загибать свои длинные, тонкие пальцы, каждый из которых был украшен золотым или серебряным кольцом с ни разу не повторяющимся самоцветом. Узкие цепочки, проходившие через тыльные стороны ладоней, соединяли эти кольца с браслетами, которые являлись атрибутом леди Крепости Богини. — Во-первых, Ролстра ни с кем не собирается воевать; следовательно, Зехаве не имеет никакого смысла демонстрировать свою силу и умение сражаться с драконами. Во-вторых, у верховного принца есть осведомители при каждом дворе, в том числе и вашем.

— Это невозможно! — негодующе бросила Милар.

— У меня есть подозрения в отношении твоего виночерпия, да и за помощника конюшего я тоже не поручилась бы.

В-третьих, у верховного принца семнадцать дочерей, среди которых есть и законные — от бедной покойной Лалланте. Всем им нужны мужья. А где Ролстре их взять? Я скажу тебе, где: в семьях знатнейших принцев. А ведь есть еще и незаконнорожденные дочери…

Принцесса выпрямилась и откинулась на спинку кресла из голубого бархата.

— Ты думаешь, Рохану могут сделать такое предложение?

— Наконец-то до тебя дошло! — саркастически воскликнула Андраде. — Не могут, а обязательно сделают! Ты знаешь кого-нибудь более достойного, чем твой сын? Он богат, благороднейшей крови и когда-нибудь будет править Пустыней. Конечно, главное в нем другое, но три эти качества говорят о многом и бросаются в глаза каждому. Или каждой.

— Мой сын — самый красивый юноша на континенте! — подтвердила Милар. — Он само совершенство, и я…

— И абсолютно непорочный? Милар пожала плечами.

— Зехава говорит, что женщину от девушки можно отличить по походке, но я никогда не слышала того же про мальчиков и мужчин. Впрочем, какое это имеет значение? Сохранить девственность до свадьбы должна невеста принца, а не сам принц.

— Я только хотела проверить, насколько он влюбчив. Рохан не из тех юношей, которые ради развлечения готовы волочиться за каждой юбкой. Похоже, бедный мальчик из породы романтиков… — Она на мгновение задумалась и вздохнула. — Как бы то ни было, предложение будет касаться одной из законных дочерей, ибо брак с незаконной ваш род счел бы оскорблением, и…

— Но это же чудесно! — Под гривой золотых волос загорелись яркие голубые глаза, — Не только большая честь, но и соответствующее приданое! Мы, конечно, потребуем отдать нам замок Феруче. Только дочь верховного принца достойна Рохана!

— Мил, подумай как следует. Этот брак сделает вас союзниками Ролстры…

— Я уже подумала! Он не посмеет напасть на мужа своей дочери!

— Послушай меня! У Рохана и его жены будут сыновья, которые со временем унаследуют власть над Пустыней. А что более естественно для внука верховного принца, чем стремление объединить свои владения с владениями любимого дедушки?

— Никогда! Согласно Линскому договору, власть над Пустыней навечно отдана роду Зехавы!

— Очень мило! Ты уверена, что правильно процитировала договор? Впрочем, какая разница? Пустыня по-прежнему будет принадлежать ему — через Рохана. И в то же время достанется Ролстре — через его дочь, которая станет невестой Рохана. Верховному принцу всего сорок пять лет, Мил. Позволь мне заглянуть в будущее.

Глаза принцессы расширились.

— Нет! Андраде, не надо! Не здесь!

— Только одно слово, сестра. Я не знаю, на ком из дочерей Ролстры женится Рохан: их слишком много… Скажем, через два года у них родится ребенок. Ролстре тогда будет сорок семь. Допустим, он доживет до восьмидесяти. Вполне правдоподобно. Его дед умер в девяносто три года…

— А отец едва дожил до двадцати восьми.

— Очень трогательно. У меня всегда были подозрения насчет той бутылки плохого бренди, которую считают причиной его смерти. Но о чем это я? Ах, да… Зехаве в этом году исполнится шестьдесят, а его род никогда не славился долголетием. Ох, Мил, перестань смотреть на меня глазами, полными слез. Может, он захочет доказать, что я лгу, и назло мне проживет до ста тридцати пяти… И все же допустим, что с ним что-нибудь случится до того, как подрастут внуки. Рохан занимает его место. Допустим, что-нибудь случается с Роханом — а верь мне, моя дорогая, что стоит его сыновьям переболеть детскими болезнями, как жизнь Рохана окажется под угрозой. Принцесса останется вдовой, ее сыновьям будет лет десять-двенадцать, а Ролстра окажется тут как тут — живехонький, здоровехонький и возрастом не старше нынешнего Зехавы…

— Глупая фантазия! — воскликнула Милар, но в глазах ее вспыхнул страх.

— Думай как хочешь. Еще одно предположение. Как только эта женщина рожает одного-двух сыновей, Рохан становится ненужным. Его убирают с дороги, и Зехава опекает своих внуков до достижения ими совершеннолетия. Ролстра может позволить твоему мужу умереть от старости и добиться своего, когда его внук станет законным наследником.

В ожидании, пока до двойняшки дойдет смысл ее слов, леди Андраде лакомилась виноградом. Она и в самом деле не знала, почему так заботится о своей безмозглой красавице-сестре. Милар унаследовала всю красоту их рода, оставив Андраде фамильные ум и энергию. Волосы Милар казались золотыми, а волосы Андраде — медными; если Милар славилась сварливостью и вспыльчивостью, то Андраде — осторожностью и расчетливостью. Милар была счастлива в браке с действительно выдающимся человеком (которому Андраде отдавала должное), была хорошей матерью своим детям и настоящей хозяйкой замка. Но Андраде никогда не удовлетворила бы такая жизнь. Она могла выйти замуж за любого владетельного лорда и править частью огромного континента, но предпочла стать леди Крепости Богини и не уступать могуществом никому, включая самого Ролстру. Ее фарадимы, которых чаще называли «Гонцами Солнца», существовали повсюду, и через них она влияла, а то и подчиняла себе любого принца или лорда, правившего между Западными и Восточными Водами.

Она подозревала, что печется о Милар из-за Рохана. Племянник не был похож ни на своих родителей, ни на нее, Андраде, так что она не видела в нем своего двойника в мужском обличье. Он был неповторим, и тетка ценила его именно за это. Милар без памяти любила сына, да и Зехава тоже, хотя и частенько ворчал на него. Одна Андраде понимала юношу и видела, кем он может стать.

— Похоже, ты права, Андри, — медленно произнесла Милар. — Но лучше бы ты сказала об этом прямо. Когда от, верховного принца поступит такое предложение, мы просто откажемся.

Леди Андраде только вздохнула.

— Как? — только и спросила она, в очередной раз подумав о том, что ее сестра набитая дура.

Прекрасное лицо принцессы, с которым ничего не смогли сделать даже тридцать прожитых в Пустыне лет, теперь бороздили тревожные морщины.

— Открытый отказ был бы страшным оскорблением! Ролстра тут же набросится на нас, как волк на ягненка! — Она в смятении помолчала, а потом улыбнулась.

— Зехава непобедим. Если Ролстра попробует напасть, то будет разбит и позорно убежит в свой замок Крэг!

— Идиотка! — потеряв терпение, зарычала Андраде. — Ты что, ничего не поняла? Разве ты не слышала пунктов четыре, пять и шесть?

— Как же я могла их слышать, если ты не успела их назвать? — вспыхнула Милар. — Разве я могу принять правильное решение, не имея нужных сведений?

— Извини, — пробормотала Андраде. — Раз так, слушай. Пункт четыре: в этом году принц Чейл Оссетский приедет на праздник Риаллы с тем, чтобы подписать соглашение о торговле. Пункт пятый: лорд Даар с Гиладского взморья собирается женитьcя и ищет себе знатную невесту. Пункт шестой: этот развратник принц Виссарион Крибский замыслил то же самое. Куда конь с копытом… Так вот, если все они примкнут к Ролстре, не считая официальных союзников верховного принца, Зехаве не устоять. Каждый знает, во что вы превратили свои владения. Пустыня никогда не была цветущим садом, но вы умудрились хотя бы ее часть сделать земным раем. Эта местность, Чейналев Радзин, Тиглат, Туат и Белые Скалы — то есть исконная вотчина предков Зехавы

— в конце концов стала плодородной. Думаешь, им приятно смотреть на чужое богатство, когда у самих есть нечего? Стоит нанести оскорбление одной из дочерей верховного принца, как они тут же бросятся мстить за ее поруганную честь, а особенно те, кто женат или сватается к ее сестрам. — Она остановилась, поняв по потрясенному лицу Милар, что та поняла всю тяжесть грозящей им — вернее, Рохану — опасности.

— Андри, — выдохнула Мил, — если все обстоит так скверно, как ты говоришь, то что же нам делать? Я не могу позволить Рохану жениться на одной из дочерей Ролстры: это значит лить воду на мельницу верховного принца! А если мы откажемся…

— Выход прост. Нужно как можно скорее женить Рохана, — сказала Андраде, видя, что сестра угодила в заранее подготовленную ловушку. — Я уже присмотрела ему невесту. А Ролстра ведь не может предложить жениться уже женатому человеку, правда?

Принцесса тяжело осела в кресло.

— Она красивая? — с убитым видом спросила Милар. — Из какой она семьи?

— Очень красивая, — успокоила ее Андраде, — и очень родовитая. Но даже если бы эта девушка была страшнее драконши и приходилась дочерью уличной блуднице, она все равно стоила бы Рохана. — Андраде выплюнула виноградные косточки в вазу и улыбнулась. — Дело в том. Мил, что у нее есть голова на плечах!

Стояла удушливая полдневная жара. Лорд Чейналь, обливаясь потом, следил за битвой тестя с драконом. Сколько времени она продлится? Из ран в золотистой шкуре бестии хлестала кровь, в одном из крыльев зияла дыра; судя по его подергиваниям, был задет нерв. Дракон рычал от ярости, пока Зехава играл с ним, как кот с мышью. Но до полной победы над чудовищем было еще далеко, и Чейн начинал волноваться.

Другие всадники тоже беспокоились. Они по-прежнему стояли полукругом и слегка подавались назад, когда дракон спрыгивал со скалы на песок, пытаясь напасть на Зехаву, занимавшего позицию напротив входа в ущелье. Решение о том, вмешиваться или не вмешиваться в бой, должен был принять Чейналь, а он, согласно правилам, мог отдать такой приказ лишь тогда, когда не оставалось иного выхода. Собравшиеся вокруг мужчины и женщины и раньше были свидетелями подобных поединков, но Зехаве еще никогда не противостоял такой грозный противник. Принц был щедр и позволял каждому унести зуб или коготь дракона на память о поединке. Однако сразить дракона-самца, да еще такого крупного, было позволено лишь самому принцу, и никто без особой причины не имел права вмешиваться в схватку.

Чейн изнывал от зноя, вспоминая о прохладном морском ветре, постоянно дувшем в его родном Радзине. При каждом свирепом ударе драконьих крыльев лорда обдавал вихрь горячего воздуха, мгновенно сушивший кожу, так что даже обильный пот не помогал выносить это пекло. Лорд покосился на ущелье, горевшее в отражавшихся от скал беспощадных солнечных лучах, а затем отвернулся и на несколько мгновений закрыл невыносимо болевшие глаза. Затем Чейн поерзал в седле и ощутил, что его волнение передалось коню. Тот прижал уши, и легкая дрожь прошла по его лоснящимся вороным бокам.

— Терпение, Аккаль, — пробормотал Чейн. — Принц знает, что он делает. — Во всяком случае, Чейн на это надеялся. Много времени прошло с тех пор, как дракон спустился со своей скалы и Зехава нанес ему первую рану. Движения принца становились все медленнее, а вольты его громадного вороного жеребца — все неторопливее. Чейну стало ясно, что силы двух старых воинов — принца и дракона — уравнялись.

Чудовище с ревом бросилось на Зехаву, и конь едва успел отскочить в сторону. Эхо битвы громом отдавалось в ущелье, и стоны скрывавшихся в тамошних пещерах самок перешли в жуткий вой. Каждая из них мечтала наконец остаться наедине с избравшим ее самцом и взывала к дракону, требуя его присутствия.

Аккаль снова задрожал, и Чейн едва успокоил коня. Чтобы перестать думать об угрожавших Зехаве когтях и зубах, молодой лорд начал подсчитывать, сколько драконих умрет в своих пещерах, так и не дождавшись совокупления, и сколько неоплодотворенных яиц останется лежать на песке после гибели дракона. Примерно пятнадцать самок, около двадцати яиц у каждой, но лишь пять-шесть вылупившихся из них дракончиков доживут до своего первого полета. Если умножить это количество на девять — а именно столько драконов-вожаков убил Зехава в период спаривания — и прибавить к этой цифре погибших самок, итог получался впечатляющий. Однако драконов по-прежнему оставалось слишком много. Раз в три года четыре сотни драконих откладывали в Пустыне яйца, что оборачивалось неслыханным бедствием для пастбищ и посевов. Убийство вожаков было самым действенным средством, позволявшим уменьшить количество драконов, поскольку вслед за вожаком погибали неоплодотворенные самки и яйца. Но и этого было недостаточно. Драконов было чересчур много.

Чейналь вздохнул и похлопал Аккаля по шее. Зехава честно делал свое дело и сильно сократил число этих мерзких тварей. Когда настанет очередь Рохана, сумеет ли он так же выполнять свой долг? Мысль была не слишком веселая. Чейн любил шурина и с искренним уважением относился к его талантам, но знал, что юный принц не любитель сражаться с драконами. Страсть к охоте была показателем воинского духа, а власть в Пустыне держалась лишь на воинственности. Чем еще гордиться правителю, как не победами на поле брани?

Лорды Радзина испокон веков охраняли единственный безопасный порт Пустыни и нажили авторитет и состояние на защите торговых судов. Чейн был честен с самим собой и одновременно обладал достаточным чувством юмора, чтобы понимать, что его предки промышляли беззастенчивым пиратством; платы, которая официально взималась за пользование портом, не хватило бы на одну стену замка Радзин. Однако быстроходные корабли под красно-белым знаменем радзинских лордов давно уже не грабили Малые острова и не скрывались в гротах, поджидая очередного богатого «купца». Теперь эти корабли прочесывали прибрежные воды, обеспечивая их безопасность. Но воинственность и деловая сметка были у лордов Радзина в крови, с лукавой улыбкой напомнил себе Чейн. Он сам с одинаковым наслаждением принимал участие в битвах, командуя отрядом воинов Зехавы, и каждые три года пригонял во время Риаллы табуны лошадей на продажу, форменным образом грабя тамошних жителей. Победить врага на поле брани или перехитрить покупателя — звенья одной цепи, на которой держится власть. В те памятные дни войны с меридами Рохан показал себя славным воином, хотя его родители чуть не умерли, узнав, что он участвовал в битве, никому не назвав своего имени (на это у него ума хватило). Но ни война, ни торговля не были призванием Рохана…

Чейн снова сосредоточился на перипетиях разыгрывавшейся перед ним драмы. Крылья дракона широко расправились и закрыли солнце. Он кружился в раскаленном воздухе, издавая злобный рев, а потом прянул вниз, нацеливая когти на Зехаву. Казалось, принц был на волосок от гибели, но он хладнокровно рассчитал траекторию полета дракона, в самый последний момент заставил испуганного жеребца отпрянуть в сторону и ударил врага мечом в бок, собрав кровавую жатву. Чудовище заревело от боли, его задние лапы погрузились глубоко в песок, а крылья судорожно захлопали, пытаясь удержать огромное тело. Всадники одобрительно зашумели. Зехава развернул коня и нанес новый удар в незащищенный бок дракона, как раз за левым крылом. Самки в пещерах завыли, отзываясь на гневный рев своего вожака.

У Чейна отлегло от сердца. Принц Зехава не утратил боевого искусства и умения выходить сухим из воды. Дракон обливался кровью, с трудом двигался и тяжело дышал. Но огонь в его глазах не потух; бестия вновь пришла в себя, и в ее взгляде читалась все та же смертельная угроза.

Принцесса Тобин обожала своих детей, но не считала, что обязана не спускать с них глаз. И замке ее мужа было достаточно слуг, приглядывавших за едой, учебой и охраной детей, пока родители двойняшек объезжали свои обширные владения. А здесь, в Стронгхолде, куда они прибыли с традиционным ежегодным визитом, было еще больше слуг, почитавших за счастье позаботиться о юных лордах. Поэтому когда под окнами спальни Тобин раздался смех, она подумала, что мальчики играют с кем-нибудь из пажей. Она выглянула в окно и удостоверилась, что Яни сидит верхом на сером в яблоках пони, Мааркен на гнедом и оба тычут деревянными мечами в молодого человека, растопырившего свой красный плащ на манер драконьих крыльев. Однако играл с двойняшками отнюдь не паж.

— Рохан! — воскликнула она, высунувшись в окно. — Чем ты занимаешься?

— Мама, это дракон! — крикнул Яни, размахивая мечом. — Смотри на меня!

И братья-близнецы с двух сторон поскакали на наследного принца Пустыни. Тобин только покачала головой, отпустала свою придворную даму и заторопилась к лестнице, тихонько ворча:

— Ай да принц! Нечего сказать, нашел себе достойное занятие: играть в дракона с двумя пятилетками! — Однако в голосе ее не было ни капли осуждения, и когда Тобин выбежала во двор, она безудержно расхохоталась: деревянный меч Мааркена вонзился в полу, изображавшую крыло дракона; Рохан потряс плащом и рухнул в пыль, словно издыхающее чудовище.

Тобин со вздохом посмотрела на своего торжествующего отпрыска, а затем обернулась к Рохану.

— Немедленно вставай и прекрати валять дурака! — напустилась она на брата. Тот выставил из-под плаща один хитрый глаз и посмотрел на нее снизу вверх. — А вы, — обернулась Тобин к сыновьям, — отведите пони в их стойла и не возвращайтесь, пока как следует не позаботитесь о них. Иначе дедушка больше не даст их вам.

— Мама, ты видела? Я убил дракона! — завопил Мааркен.

— Да, милый, видела. Ты у меня замечательный воин. А теперь, надеюсь, вы не рассердитесь на дракона, если он минутку поговорит со мной, правда?

Дракон встал и начал отряхиваться.

— Я слышал, что эти звери любят похищать принцесс, особенно молодых и красивых.

— Только не эту принцессу, — решительно заявила Тобин, но рассмеялась, когда Рохан двинулся к ней, растопырив плащ. — Прекрати немедленно! — Двойняшки завопили от восторга, когда Рохан бросился вперед, накинул на нее плащ и, не обращая внимания на протесты сестры, бесцеремонно швырнул в бассейн, из которого поили лошадей. Тобин чуть не захлебнулась, а потом стала брызгать водой на брата.

— Жарко, как в пещере, где драконши высиживают яйца, — глубокомысленно заметил он и тоже залез в бассейн.

Тобин провела расчетливую подсечку, и Рохан с воплем рухнул в бассейн, где было по колено воды.

— Никогда не видел утонувшего дракона? — нежным голоском спросила она и быстро опрокинула Рохана на спину, когда тот сделал попытку схватить ее.

— Про драконов не знаю, а вот принца ты чуть не утопила! — отшутился он, выжимая влажные волосы.

Тобин приподняла мокрые юбки и выкарабкалась из бассейна.

— Хотите, чтобы с вами случилось то же? — в шутку припугнула она сыновей.

Этого оказалось достаточно. Близнецы тут же бросили своих пони, прыгнули в бассейн и начали возню. Она с удовольствием помогла им с головой макать Рохана в воду. В конце концов запыхавшиеся, насквозь промокшие мальчишки одержали полную победу и ушли, ведя в поводу своих пони. Рохан с трудом поднялся, вылез из бассейна и улыбнулся Тобин.

— Ну вот! В последние дни ты была слишком важной и чопорной, зато теперь снова стала человеком! Она дала брату подзатыльник.

— Балбес! Пошли сушиться в сад — там нас никто не увидит. Мать будет вне себя, если увидит, во что мы превратили новую одежду!

Рохан дружески обнял ее за плечи, и они двинулись к воротам сада. Вся растительность была в буйном цвету поздней весны, и Тобин в который раз подивилась тому, что в Пустыне растут розы. Это превращение началось, когда она была ребенком, и сейчас Тобин с трудом припоминала, что Стронгхолд не всегда был таким красивым и таким удобным. Роскошь Радзина оставляла ее равнодушной: душа Тобин по-прежнему тянулась к Стронгхолду, вотчине ее предков, и радовалась красоте, появившейся здесь благодаря стараниям матери.

Она выбрала каменную скамью, стоявшую на самом солнцепеке, и расправила юбки, чтобы поскорее просушить их. Рохан помог ей расплести длинные черные косы и расчесал их пятерней.

— Помнишь, как отец играл с нами в дракона? — спросил он.

— Конечно. Ты всегда давал мне возможность первой накинуться на него, — с любовью глядя на брата, ответила Тобин. — Правда, плащом он при этом не размахивал. Ты прирожденный актер!

— Надеюсь, — почему-то мрачно ответил Рохан.

— Яни и Мааркен обожают тебя, — продолжала Тобин, делая вид, что не заметила его тона. — Из тебя вышел бы замечательный отец.

— И ты туда же, — пробормотал он. — Мать всю весну только об этом и твердит. В Риаллу она женит меня на какой-нибудь знатной безмозглой телке, с которой мне придется плодить детей.

— Никто не заставит тебя жениться на нелюбимой. Ты сам выберешь себе невесту.

— Мне двадцать один год, а я так и не видел ни одной девушки, с которой мог бы провести даже два дня, не то что всю жизнь. Вам с Чейном повезло: вы нашли друг друга еще в юности…

— Хвала Богине, — кивнула Тобин. — Но сознайся, ты ведь толком никого и не искал…

— Мать с отцом собираются сделать это за меня, — вздохнул Рохан. — И в этом вся сложность. Мать мечтает о невестке столь знатного рода, чтобы та даже платье не умела надеть без помощи двух-трех служанок. А отец грезит о какой — нибудь плодовитой милашке — говорит, что хочет красивых внуков. — Рохан уныло рассмеялся. — А вот чего хочу я…

— Хватит корчить из себя невинного агнца, — сурово оборвала она. — Я тебя знаю, братишка. Если ты не захочешь жениться, то и не женишься, что бы ни говорили мать с отцом.

— Но рано или поздно мне придется вступить в брак не с той, так с другой… Слушай, ты уже высохла? Отец вот-вот вернется со своим драконом.

— На этот раз дракон должен был стать твоим.

— Нет уж, спасибо. Предпочитаю изучать драконов, а не убивать их. Тобин, в их умении летать что-то есть. Как и в том реве, который они издают во время охоты… — Он пожал плечами. — Да, я знаю, они доставляют неприятности. Но без драконов Пустыня станет беднее.

Тобин нахмурилась. Все знали, что драконов следует убивать. Они не только доставляли неприятности, но были серьезной угрозой. Этой весной благодаря драконам в Радзине недосчитались шести породистых кобыл и восьми прекрасных годовалых жеребят, да и караваны, пересекавшие Пустыню, никогда не чувствовали себя в безопасности. Крылья драконов веками вздымали ветер на всем континенте — от Гилада до гор Вереш. А стадам и полям эти твари наносили неисчислимый урон.

— Я знаю, ты не согласна со мной, — с улыбкой сказал Рохан, правильно истолковав выражение ее лица. — Но ты никогда не изучала драконов, никогда не видела их танцев. Они так прекрасны, Тобин! Гордые, сильные, свободные…

— Ты романтик, — сказала она и убрала со лба брата прядь высохших волос.

— Драконов следует убивать, и оба мы знаем это. Чейн говорит, что стоит уменьшить их численность, как остальное доделает за нас природа. Они просто не смогут размножаться и исчезнут.

— Надеюсь, что этого никогда не случится. — Он поднялся на ноги и потрогал свою влажную рубашку. — Кажется, мы так и не просохли. Придется вернуться в замок и подготовиться к вечернему пиршеству.

— И к штопанью дыр в шкуре Чейна, — состроила недовольную гримасу Тобин.

— Он специально получит несколько царапин, чтобы ты могла поворчать на него. Никогда не видел мужчину, который лучше него умел бы угодить сварливой жене!

— Я очень нежная, кроткая и миролюбивая, — нравоучительно сказала сестра.

Рохан кивнул. В его голубых глазах плясали веселые искорки.

— Такая же, как и вся наша семья.

Тем временем в ворота сада один за другим влетели двойняшки, прося мать разрешить их спор. Тобин вздохнула, Рохан подмигнул сестре, и оба отправились восстанавливать мир между ее буйными отпрысками.

Леди Андраде, преднамеренно напугав сестру, а потом успокоив ее, предложила сыграть в шахматы, чтобы скоротать время до возвращения Зехавы. Женщины ушли с веранды в богато убранные просторные покои, на полу которых валялиcь игрушки Яни и Мааркена. Нет, не зря легенда гласила, что эту крепость в незапамятные времена высекли в скале драконы. Стронгхолд был прекрасен с самого начала, но свой нынешний благородный вид он приобрел благодаря стараниям Милар, и Андраде хорошо знала это. В окнах, когда-то затянутых грубой слюдой, которая плохо пропускала свет, теперь красовались чистые, прозрачные, хорошо отшлифованные стекла. Грубые полы, в лучшем случае прикрытые домоткаными половиками, нынче устилали толстые, пушистые ковры, на которых при желании можно было даже спать. Стены были отделаны панелями из резного дерева, к природному аромату которого добавлялся запах благовонных масел, придававших ему блеск и предохранявших от действия климата. В застекленных витринах лежали красивые изделия из золота, хрусталя и керамики. Милар доставляло наслаждение расточать богатства Зехавы, и она поощряла купцов привозить ей как можно больше предметов роскоши; эти купцы разносили до всему свету молву о богатстве некогда захолустной крепости. Так что с этой стороны трудностей для Рохана не предвиделось: любая девушка с радостью согласилась бы жить в роскошном Стронгхолде.

Андраде уже собиралась объявить сестре мат, когда ее внимание привлек раздавшийся снаружи шум.

— Что там за кутерьма?

— Это Зехава возвращается с драконом! — воскликнула вскочившая Милар. Щеки ее пылали, глаза горели, как у молоденькой.

— Быстро он управился с чудовищем. Я ожидала его только на закате. — Андраде присоединилась к сестре и выглянула в окно.

— Если он снова притащит эту тушу во двор, как было в прошлый раз, комнаты не проветрятся несколько недель, — проворчала Милар. — Но я не вижу ни дракона, ни Зехавы…

Стронгхолд располагался в ложбине между холмами, и к нему вел длинный тоннель, вырубленный в скалах. Потом путники попадали в передний двор, отделенный от главного каменной стеной с воротами. Увидев темноволосую голову и красную тунику Чейналя, Андраде решила, что Зехава и дракон следуют за ними, но только более медленно.

— Давай спустимся и поздравим их, — предложила она.

— Ваше высочество! Ваше высочество! — Навстречу им Торопился сенешаль. Его хриплый голос действовал Андраде на нервы. — Ох, скорее, пожалуйста, скорее!

— Что, принц ранен? — спросила Милар. Она слегка ускорила шаг, но вовсе не встревожилась. В самом деле, было бы чудом, если бы Зехава в бою с драконом не получил ни одной царапины.

— Да, ваше высочество, похоже на то…

— Андраде! — донесся снизу голос Чейна. — Проклятие, скорее найдите ее!

Милар оттолкнула сенешаля и бросилась бежать по лестнице. Андраде спешила следом. Принцесса вылетела во двор, но Андраде успела схватить Чейна за руку.

— Что, очень скверно? — лаконично спросила она.

— Очень. — Он не смотрел ей в глаза. Андраде со свистом втянула в себя воздух.

— Тогда несите его наверх. Только осторожно. А потом найди Тобин и Рохана.

Она поспешила назад, в покои Зехавы, и занялась тем, что стала стелить раненому постель. Принц умрет в ней, печально подумала она. Чейн не был глупцом: он участвовал во многих битвах и умел с первого взгляда определить смертельную рану. Правда, при хорошем уходе Зехава мог и выжить. Андраде хотелось надеяться на это, но когда принца принесли наверх и положили на белые шелковые простыни, она поняла, что Чейн был прав. Андраде сняла с его могучего тела одежду и самодельные повязки и чуть не ахнула при виде ужасной раны на животе. Не обращая внимания на стоявшую рядом Тобин и безмолвную Милар, в ужасе припавшую к изножью кровати, она трудилась из последних сил, готовя воду, чистые полотенца, иголки с шелковыми нитками и болеутоляющую мазь. Но в глубине души Андраде знала: все тщетно.

— Мы думали, что дракон вот-вот падет, — безжизненно произнес Чейн. — На нем не было живого места, все вокруг дымилось от крови. Зехава приблизился к дракону, чтобы нанести ему последний удар, но тот успел схватить зубами коня и вонзить когти в живот принца. — Он сделал паузу, и в тишине послышалось бульканье. Андраде надеялась, что вино было крепким. — Все, что мы могли cделать, это броситься к дракону и вырвать принца из его когтей. Мы положили его на моего коня, однако через три меры пришлось остановиться. Зехава придерживал руками кишки, но делал вид, что все прекрасно…

Андраде промывала и зашивала рану, догадываясь, что это бесполезно. Сейчас, когда кровь смыли, стали видны ужасные следы: драконьи когти пронзили кожу, мышцы и вырвали целые куски из вылезавших наружу внутренностей. Единственное, что было в ее силах, это уложить Зехаву поудобнее и избавить его от приступов нестерпимой боли. Рохану предстояло взойти на престол в лучшем случае через несколько дней. Эта мысль заставила ее обернуться. Рохана в комнате не было.

— Мы обмыли его и перевязали как могли, — продолжил Чейналь, — а потом поскакали изо всех сил. Он ни разу не открыл глаз и не промолвил ни слова. — И только тут в голосе молодого лорда послышалось глубокое горе. — Тобин… прости меня…

Принцесса, трудившаяся бок о бок с Андраде, едва подняла глаза, на секунду оторвавшись от дела.

— Ты сделал все, что мог, любимый, — промолвила она и вытерла глаза испачканной кровью рукой.

Андраде почти закончила сшивать рану. Она очень торопилась, не думая о том, чтобы шов получился ровным, и зная, что для Зехавы это уже не имеет значения. Приложив к шву салфетку, смоченную болеутоляющей жидкостью, Андраде перебинтовала живот принца. У нее ныла спина, едкий пот заливал глаза. Никогда раньше ей не удавалось так быстро справиться со столь сложной работой. Она выпрямилась и обернулась к сестре. Голубые глаза Милар не отрывались от пепельного лица Зехавы. Андраде вымыла руки в ванночке с мутной от крови водой, вытерла их и перебросила через плечо свою длинную косу.

— Мил… — тихо окликнула она.

— Нет, — прошептала сестра. — Оставьте меня наедине с ним.

Андраде кивнула, обвела взглядом присутствовавших и глазами указала на дверь. В прихожей она махнула рукой суетившимся слугам, приказывая им уйти.

— Он умирает, да? — тихо спросила Тобин, по щекам которой градом катились слезы. Она вытирала глаза, но на лице оставались мокрые дорожки.

Из горла Чейналя вырвался какой-то сдавленный звук, и молодой лорд быстро вышел в коридор.

— Да, — наконец ответила Андраде.

— Бедная мама. И бедный Рохан.

— Мне нужна твоя помощь, Тобин. Скорбь может подождать. Ты знаешь, я обладаю тем, чего нет у твоей матери. Эти способности иногда передаются по наследству — например, ты тоже родила двойню, как бабушка, а Милар не сумела этого. То, что есть во мне, есть и в тебе.

Глаза принцессы расширились от изумления.

— Ты хочешь сказать, что я…

— Да. Я устала, и мне нужна сила, которой ты обладаешь, но не умеешь пользоваться. — Андраде провела Тобин в свои покои и заперла за собой дверь. Косые лучи солнца падали на мебель и балдахин над кроватью. Андраде стояла рядом с племянницей у окна, выходившего на запад. — Наверно, я должна была сказать тебе об этом раньше и научить пользоваться даром Богини. Но ты была довольна тем, что у тебя есть, а того, кто не нуждается в этой силе, невозможно сделать фарадимом.

— Ты хочешь использовать меня так же, как пользуешься всеми остальными, — сказала Тобин, но в голосе ее не было осуждения. — Что от меня требуется?

— Только слушать. Не смотри на солнце, девочка, не то ослепнешь. Лучше смотри на землю — на лощины, заполняющиеся светом, как Вода накрывает прибрежные камни во время прилива, как Воздух просачивается в драконьи пещеры, как Огонь наполняет домашний очаг. Свет движется, — прошептала она, — ласкает Землю как любовник, согревает Воздух, мерцает в Воде и оплодотворяет Огонь. А все на свете состоит из этих четырех стихий. Тобин, прикоснись со мной к солнечному свету, почувствуй его пряди, оплетающие твои пальцы, его цвета, подобные бусам из драгоценных камней… да, так. А сейчас следуй за мной. Стань солнечным светом, отрешись от земли…

Глава 2

Когда Сьонед исполнилось три года, смерть родителей сделала ее пятнадцатилетнего брата Давви лордом Речного Потока. Через несколько лет он женился. Женой брата стала девушка, у отца которой не было других детей, и когда этот человек умер, все принадлежавшее ему перешло к дочери. Давви стал а три двух прекрасных замков и поместий, которые простирались на двадцать мер вдоль берегов реки Каты. Но новая леди Речного Потока была особой властной и сумела лишить Сьонед не только доли богатства, которая должна была составить ее приданое, но и любви брата. Затем она сделала вклад (величина коего сильно уступала сумме, которую пришлось бы выложить за то, чтобы выдать Сьонед за подходящего лорда) в Крепость Богини, и Сьонед, не знавшая дома счастья, с радостью уехала в огромный замок, располагавшийся в холмистой Оссетии. Там она подружилась с другими воспитанниками и утолила лютый голод к учению. Выяснилось, что небольшие странности, которые ее невестка называла не иначе как «придурью», объяснялись наличием дара фарадимов. Это давало девочке право со временем стать «Гонцом Солнца».

Не каждый приезжавший в Крепость Богини становился фарадимом, но леди Андраде железной рукой боролась как с высокомерием тех, кто обладал даром, так и с завистью тех, кто этого дара был лишен. Единственным отличием того, кому предстояло стать «Гонцом Солнца», были кольца, выдававшиеся за успехи и усердие, да еще нечастые посещения сосновой рощи неподалеку от крепости. В 693 — м году, когда Сьонед исполнилось шестнадцать лет и девушка заслужила свое первое серебряное кольцо, носившееся на среднем пальце правой руки, она посетила эту рощу. Там — если бы дар ее оказался достаточно сильным и если бы Богиня была расположена к откровениям — Сьонед предстояло заглянуть в свое будущее.

После пешего пути через лес она вышла на поляну. Яркий солнечный свет согрел ее тело и заплясал на видневшихся далеко внизу волнах. Высокие мачтовые сосны стояли кольцом вокруг невысокой пирамиды из обломков скал, с которой стекал устремлявшийся к морю ручей. Сьонед постояла рядом с кругом, сняла с себя одежду и легко пошла к источнику по ковру из голубых и пурпурных цветов.

У каждой из пяти сосен было свое имя: Дерево Девочек, Девичье Дерево, Женское Дерево, Материнское Дерево и Дерево Старух. Одетая лишь в плащ из своих длинных рыже-золотистых волос, Сьонед встала на колени у пирамиды, набрала в ладони воду, вылила несколько капель под два первых дерева, а потом повернулась к Женскому Дереву. Она приходила сюда дважды: в первый раз маленькой девочкой, чтобы предложить дереву немного воды и прядь своих волос, а затем через год, когда первые месячные показали, что она больше не ребенок. Сейчас она была готова к новой ступени: объявить себя женщиной. В предыдущую ночь она впервые познала объятия мужчины.

Сьонед вернулась к источнику и преклонила колени, обернувшись лицом к Женскому Дереву. Негромкий шелест накатывавшегося на холмистые берега прибоя напоминал ей тихий звук соприкосновения двух тел, соединившихся прошлой ночью. Они не сказали друг другу ни слова, а полная темнота так и не дала узнать, каким был ее первый мужчина. Впрочем, зачем? Ни одна девушка не знала и не пыталась узнать это: на сей счет существовала могущественная клятва, которую они давали перед обрядом. Принимались все предосторожности, чтобы от этой связи не было потомства: перед выходом замуж Сьонед должна была прийти в рощу и попросить Материнское Дерево послать видение детей, которых ей предстояло выносить.

Но это еще нескоро… Должно пройти несколько лет: ведь ей только-только исполнилось шестнадцать. Улыбка появилась на лице Сьонед при воспоминании о безмолвном свидании, о нежности, возбуждении и мужской силе того, кто ласкал ее в темноте. И все же здесь было что-то не так. Да, она ощущала влечение, испытывала радость познания и наслаждение, но не хватало того единства с возлюбленным, которое ее подруга Камигвен испытывала со своим Избранным, Оствелем. Сьонед мечтала о том же. Возможно, Женское Дерево покажет ей мужчину, с которым она будет счастлива.

Зачесав волосы назад, она посмотрела на дерево и подумала о том, что чувствуют мальчики и юноши Крепости, тоже проводившие здесь свои ритуалы. Они называли эти сосны по-другому: Дерево Мальчиков, Юношеское Дерево, Мужское Дерево, Отцовское Дерево и Дерево Седобородых. Никто никогда не рассказывал о том, что происходило с ними, но Сьонед надеялась, что и другие слышали песню ручья и свои имена, шелестевшие в соснах. Она улыбнулась этим звукам, а потом подняла руки вверх.

Только вчера Сьонед получила свое первое кольцо, означавшее, что она умеет вызывать Огонь; как бы в подтверждение этого, на ее призыв откликнулись крошечные язычки пламени, загоревшиеся на вершине пирамиды. Ее собственное дыхание было Воздухом, заставившим пламя стать ярче, взметнуться выше и наконец отразиться в Воде. Сьонед вырвала из головы один-единственный волосок, символизировавший Землю, из которой было сделано человеческое тело, и опустила его в тихую воду, в которой отражалось ее собственное лицо — бледное, большеглазое, девически нежное, обрамленное копной огненных волос. Она погрузила руки в воду и затаив дыхание поглядела на Женское Дерево.

Яркая вспышка Огня, охватившего камни, напугала ее. У Сьонед задрожали погруженные в воду руки. Ее лицо изменилось: щеки слегка запали, скулы стали более высокими, а подбородок — более гордым. Зеленые глаза потемнели, посуровели, а губы потеряли детскую пухлость. Такова была женщина, которой ей предстояло стать. Самолюбие Сьонед было польщено, хотя девушка и осудила себя за тщеславие.

Сьонед навеки запомнила лицо этой женщины, его гармоничные черты и смелые глаза. Но пока девушка смотрела на отражение ее будущего. Огонь вспыхнул снова. Теперь в воде виднелось другое лицо, светившееся собственным светом, который затмевал мелькавшие в хрустальной влаге отблески пламени. Это было лицо мужчины со светлыми волосами, падавшими на высокий лоб, и глазами цвета речной волны, лицо с крутыми скулами и неулыбчивым ртом. Однако в очертаниях губ читалась нежность, а упрямый подбородок уравновешивало благородство черт.

Огонь скользнул по скалам, зажег озерцо, и Сьонед испуганно вскрикнула, закинув назад волосы. Единственный красно-золотой волосок, плававший в воде, свернулся и стал тонкой полоской пламени, охватившей лоб незнакомца подобием обруча, который носят короли, а затем вытянулся и стал такой же короной на голове женщины…

Прошло очень много времени, прежде чем Сьонед поднялась с колен. Огонь давно умер, картинка в Воде исчезла, Воздух отправился свистеть в соснах, Земля у озерца остыла, а широко открытые глаза девушки все еще не могли оторваться от пирамиды и родника. И только когда холод приближавшегося вечера коснулся обнаженного тела и Сьонед задрожала, чары наконец развеялись…

На следующий день она пошла к леди Андраде, до глубины души потрясенная увиденным.

— Это правда? — настойчиво спросила она. — То, что я видела вчера, сбудется?

— Возможно. Если видение пришлось тебе не по душе, его можно изменить. Это ведь не высечено в камне, дитя. А даже если бы и было высечено, камни тоже можно разбить. — Леди задумчиво поглядела на разливавшийся снаружи яркий солнечный свет. — Когда я была в твоем возрасте, то тоже посмотрела в Воду и увидела лицо суженого. Это был не тот человек, которого бы мне хотелось сделать своим Избранным, и я приложила все усилия, чтобы заставить видение измениться. Теперь я знаю: то, что показала мне Богиня, было предупреждением, а не обещанием. Возможно, она предупредила и тебя.

— Нет, — пробормотала Сьонед. — Это было обещанием.

Усмешка заиграла на губах леди.

— Пусть так. Но помни, что мужчина — нечто большее, чем лицо, тело и имя. Иногда он носит в себе целый мир, не будучи ни знатным лордом, ни принцем.

— Я видела в его глазах целый мир, — хмуро возразила Сьонед. — Вы ведь это имели в виду?

— Как ты молода… — снисходительно промолвила леди Андраде, и девушка вспыхнула.

Теперь, пять лет спустя, Сьонед знала, что ее лицо изменилось и стало очень похожим на то, которое она видела в тот памятный день. Не хватало только обруча и мужчины из плоти и крови. Все последние годы она тщательно осматривала каждого прибывавшего в Крепость молодого человека, ища своего голубоглазого блондина, но не находила среди них никого похожего. Кто же он?

Ответ пришел неожиданно. В тот день она помогала леди Андраде укладывать вещи для поездки в Стронгхолд. Светлые волосы, голубые глаза, выступающие скулы… Сьонед изумилась и испугалась: как же она не сообразила этого раньше? И тут до нее дошло, что раньше этого и не могло быть, поскольку для такого знания еще не настало время. Но уловив сходство мужского лица с лицом леди Андраде, она тут же вспомнила обруч. О Богиня, племянник леди Андраде — принц! И хоть она ничего не сказала, Андраде увидела ее потрясенные открытием глаза и безмолвно кивнула, подтверждая, что это правда.

Но Сьонед смущала еще одна мысль. Этот королевский обруч, соткавшийся из волоска, брошенного ею в Воду… Ведь племянник леди Андраде уже был наследным принцем; что общего у нее с будущим правителем Пустыни? Однажды днем она думала об этом, гуляя по залитым солнцем парапетам башни Богини. Под безоблачным небом расстилалось тихое голубое море, солнечные лучи глубоко проникали в воду, согревая возникавшую там новую жизнь, а в скалах гулко хохотали выдры, игравшие со своими детенышами. Сьонед зачаровывала любая вода, будь это океан у Крепости Богини или тихая Ката, на берегах которой прошло ее детство. И все же она относилась к воде с осторожностью истинного «Гонца Солнца», поскольку среди фарадимов было всего несколько человек, которые могли ступить ногой на что — нибудь плавучее и не испытать при этом приступа тошноты, достойного объевшегося дракона.

Сьонед расплела косу и провела рукой по волосам, ощущая каждую прядь, нагретую солнцем. Скоро надо будет возвращаться и помогать готовить вечернюю трапезу. Нет, никто никогда не подпустит ее к плите и кастрюлям: дело Сьонед

— снимать пробу. Она была абсолютно бездарна в поварском искусстве, которому с пылом предавалась Камигвен, и даже никогда не училась тому, как смешать травы и приправу для какого-нибудь незатейливого салата. Девушка грустно посмеивалась над собой: конечно, ей, полной неумехе, надо выходить только за принца. Обо всем будут заботиться слуги, и…

— Сьонед…

Она резко обернулась, посмотрела на восток, откуда донесся зов, и инстинктивно открыла мозг отразившимся в нем цветным лучам. Один из «Гонцов Солнца» всегда дежурил, принимая сообщения, посланные с помощью света, но сегодня была не ее очередь. Кто-то вызывал именно ее.

Она соткала лучи света и послала их назад, через поля и долины, через реки и безбрежное море травы, называвшееся Луговиной. Нити встретились, и ее собственные цвета переплелись с цветами леди Андраде. Такое было с ней во второй раз в жизни, но оно мало напоминало то, что было раньше: некоторые оттенки казались смутно знакомыми, однако большинство цветов Андраде было совсем другим. Иногда, когда света было мало (особенно на рассвете или закате), фарадимы работали вместе. Но Сьонед не относилась к числу постоянных напарниц Андраде, хотя обладала несомненным даром: особенно хорошо она воспринимала яркие цвета — янтарный, аметистовый и сапфировый.

— Спасибо за то, что пришла мне на встречу, девочка. Но мне нужна ты, ты сама. Сьонед, возьми с собой эскорт из двадцати человек. Это не будет увеселительной поездкой. Ты должна быть здесь через шесть дней. Но прежде чем ты вступишь в Стронгхолд, приведи себя в порядок. Ты едешь сюда в качестве невесты.

Хотя она ждала этого пять лет, потрясение оказалось слишком сильным. Единственный вопрос, который догадалась задать Сьонед, заключался в следующем:

— Он знает?

— Еще нет, но узнает сразу же, как только увидит тебя. Торопись ко мне, Сьонед. К нему.

Андраде и ее таинственный помощник отозвали дрожащие лучи солнечного света, и Сьонед заторопилась к себе, в башню Богини, не останавливаясь, как делала обычно, чтобы полюбоваться красотой лежавшей внизу земли. Внезапно она снова оказалась на парапете крепости и моментально восстановила равновесие — как физическое, так и умственное. Внизу, в полях, выпрягали из плугов широкогрудых волов; солнце готово было исчезнуть за морем. Сьонед объял трепет: еще чуть-чуть, и она стала бы «затерявшейся в тени», вместе с солнцем упала бы в Западные Воды, которые здесь называли Темными…

— Сьонед? Что ты делаешь здесь, наверху? Что-нибудь случилось?

На лестнице появилась встревоженная Камигвен. Сьонед догадывалась, что подруга все поняла по ее лицу. Они прибыли в Крепость Богини одновременно, подружились с первого дня. Разница в их возрасте составляла всего лишь год. Камигвен была единственной — кроме Андраде — кто знал о том, что видела Сьонед в Воде и Огне, и поэтому девушка ограничилась тем, что просто сказала:

— Ками, пора. Я еду к нему.

Кровь прилила к оливково-смуглым щекам старшей из подруг. В ее огромных темных глазах со слегка приподнятыми к вискам уголками горела сотня вопросов. Но она только сжала руки Сьонед.

— Ты и Оствель поедете со мной? — умоляюще спросила Сьонед. — Я не знаю, что мне следует делать и что говорить…

— Я посмотрю на этого человека во что бы то ни стало, даже если на моем пути встанет тысяча драконов! Сьонед нервно хихикнула.

— Ну, тысячу я тебе не обещаю, однако драконы будут… — Значит, это Пустыня? Но кто…

— Наследный принц, — поспешно ответила Сьонед, чувствуя, что не в силах произнести его имя.

Камигвен ошеломленно посмотрела на подругу, не в силах вымолвить ни слова. Но когда девушка наконец открыла рот, у нее вырвался лишь отчаянный стон.

— О Богиня, мы же не успеем сшить свадебное платье! Все напряжение как рукой сняло. Сьонед рассмеялась и обняла Ками за плечи.

— Только ты могла в такой миг вспомнить о прозе жизни!

— Кто-то должен подумать об этом, пока ты стоишь здесь, колода колодой… Ох, Сьонед! Это чудесно! — Камигвен отпрянула на шаг и, прищурившись, посмотрела на подругу. — Ты ведь тоже так думаешь, правда?

— Да, — прошептала Сьонед. — О да… Камигвен удовлетворенно кивнула.

— Я сейчас же скажу Оствелю, чтобы он готовил эскорт. Как по-твоему, сколько понадобится человек?

— Леди Андраде сказала, что двадцать. И мы должны быть там через шесть дней.

— Через шесть? — Она застонала и покачала головой. — Это невозможно! Но мы обязаны справиться, иначе не видать мне своего шестого кольца, а Оствеля из второго сенешаля Крепости разжалуют в помощника конюха! Выезжаем завтра на рассвете. Сегодня вечером я буду кроить, а платье сошью дорогой!

Напор Камигвен и распорядительность Оствеля сделали свое дело; все было закончено так быстро, что у Сьонед закружилась голова. Задолго до рассвета девушка уже сидела верхом на лошади и ехала в Пустыню. Она обернулась всего лишь раз и бросила прощальный взгляд на замок, высившийся на вершине холма. Его окутывали клубы голубовато-серого тумана, а небо над морем было еще по-ночному темным. Ей следовало сходить в рощу и спросить о будущем у Материнского Дерева, но было уже поздно. Правда, Сьонед не чувствовала особых угрызений совести: Крепость Богини оставалась в прошлом, а ее ожидало будущее.

Будущее с человеком, которого она даже не знала…

Перед закатом они остановились на свой первый ночлег, разбив лагерь на берегу одного из притоков реки Кадар. За день они покрыли немалый кусок дороги; правда, долгая скачка была изнурительной. Ее окружали старые друзья Антоун, Меат, Мардим, Палевна, Хилдрет — однолетки, с которыми она училась искусству фарадимов — а также несколько других, имевших по дороге гостеприимную родню, которая жаждала увидеться со своими родственниками-фарадимами и с удовольствием предоставила бы им стол и кров. Кроме того, с ними ехали юноши и девушки, отвечавшие за лошадей и провизию. Общее их число не превышало оговоренных двадцати человек. Сьонед удивило, что так много людей изъявило желание по первому ее зову присоединиться к каравану, направлявшемуся на другой край света.

После ужина все расположились вокруг костра. Мардим лениво напевал любовную песню и, доходя до особенно откровенных эпизодов, лукаво поглядывал на Сьонед. Камигвен, уютно свернувшаяся в надежных объятиях Оствеля, ворчала, что при таком тусклом свете невозможно шить свадебное платье. Оствель поддразнивал ее, а Сьонед заливалась смехом, мечтая о том, чтобы ее с будущим супругом связывали такие же теплые, непринужденные отношения. Она не знала этого человека, лишь несколько лет назад видела его лицо в Огне. Тогда ее, почти девочку, очаровали голубые глаза и то, что скрывалось в их глубине. Впрочем, все это могло ей только показаться… Зачем ехать за сотни мер, чтобы выйти замуж за совершенно незнакомого человека?

— Устала или просто задумалась? — с доброй улыбкой спросил ее Оствель.

— И то и другое. Всего понемножку, — ответила Сьонед. — Но больше всего меня страшит, что через несколько дней придется переправляться через Фаолейн.

— Ничего, зато потом тебе долго не попадется никакой воды, — утешил Оствель, в глазах которого играли насмешливые искорки. Или то были отблески костра? — Пустыня для вас, «Гонцов Солнца», самое подходящее место. Скажи мне, Сьонед, ты тоже вроде Камигвен, которую начинает тошнить при виде ванны?

Ками ткнула его кулаком в ребра. — Следи за своими словами, или меня начнет тошнить от тебя больше, чем от воды!

Оствель фыркнул, подобрал под себя длинные ноги и встал.

— Антоун, Меат, пойдем проверим лошадей, пока моя нежная возлюбленная не сломала мне руку…

Мардим, которому так и не удалось смутить Сьонед своими песенками, заявил, что он не в голосе и хочет спать. Большинство остальных последовало его примеру, завернулось в одеяла и улеглось на землю, тактично перебравшись подальше от костра, у которого задержались Сьонед и Камигвен. Без музыки было слишком тихо. Сьонед потянулась за веткой и подбросила ее в огонь. На душе у нее было невесело.

— Ками, ты и Оствель еще немного побудете со мной после… — Девушка запнулась. Почему-то язык не поворачивался выговорить слова «после свадьбы». А сказать «после того, как я стану принцессой» она тоже не могла: этот титул принадлежал не ей, а той женщине, которую Сьонед видела в Огне много лет назад. — Мне ведь там и поговорить будет не с кем… — жалобно добавила она.

— Конечно, если хочешь, мы останемся. Только мы тебе не понадобимся. У тебя будет он…

— Именно этого я и боюсь, — пробормотала девушка.

— В чем дело? Ты ведь долго ждала этого, а сегодня весь день была такой веселой…

— А если мы не сумеем поладить? — порывисто воскликнула Сьонед. — Вдруг ему со мной и поговорить будет не о чем? Ками, посмотри на меня. Кто я такая? Никто! «Гонец Солнца» с шестью кольцами, едва знающая свое ремесло и родившаяся в захолустье, о котором никто и не слыхивал! Ты серьезно думаешь, что я гожусь в принцессы?

— «Гонцу Солнца» подобает бояться только тени, — пошутила Камигвен. — Перестань прибедняться. Конечно, вы полюбите друг друга.

— А если нет? Я не знаю его, а он не знает меня. Я не хочу связывать себя с человеком, которого не люблю.

— Послушай меня, Сьонед… Взгляни в Огонь. В нем ни одной тени, так что ты не сможешь погрузиться в нее и исчезнуть. Там только свет.

Вняв совету подруги, Сьонед подбросила в костер еще одну ветку и заглянула в пламя, увидев в нем мужское лицо. Боль, от которой потемнели голубые глаза и исказился чувственный рот принца, заставила ее вздрогнуть. Руки непроизвольно потянулись к нему, и Сьонед вскрикнула, когда Огонь лизнул ее пальцы и мозг.

— Сьонед!

Девушка не ощущала холодной воды, которую лила на ее обожженные пальцы Камигвен, не слышала взволнованных голосов вокруг… Боль пронзила ее кисти и плечи, дошла до самого сердца и даже до того участка мозга, который умел сплетать нити из солнечного света. Она раскачивалась взад и вперед, задыхаясь от муки. Но постепенно ее страдания стали утихать, и Сьонед наконец смогла поднять глаза.

Ее окружали озабоченные друзья.

— Извините… — пристыжено пробормотала она и покачала головой, прижав к животу саднившие руки.

— Искры полетели, только и всего, — объяснила случившееся Камигвен.

— Будь осторожнее, Сьонед, — посоветовал Меат, сочувственно похлопав ее по плечу. Девушка молча кивнула, боясь посмотреть ему в глаза.

— Да, — буркнул Оствель. — Мы должны доставить тебя принцу в целости и cохранноcти, чтобы невеста не морщилась от боли, когда жених станет целовать ей ручки. А теперь спать! Завтра будет трудный день… — Когда все ушли, Оствель опустился рядом с Сьонед, заставил ее поднять подбородок и внимательно всмотрелся в лицо.

— Извини… — повторила она.

— Это я должна извиняться, — вмешалась Камигвен. — Я только хотела, чтобы ты еще раз посмотрела на него и поняла, что тебе нечего бояться.

— Что, не сумела управиться с заклинанием Огня? — спросил Оствель и только присвистнул, когда Сьонед пристыжено кивнула. — Хотелось бы мне поскорее повидать твоего принца. Если мужчина может заставить ошибиться такого «Гонца Солнца», как ты, это…

— Это не он, а я виновата, — ответила Сьонед и вдруг взорвалась:

— А Ками говорила, что мне нечего бояться!

— Конечно, нечего, — подтвердил Оствель. — Просто Огонь был слишком ярким. Тень здесь ни при чем, Сьонед, а бояться следует только ее.

— Но пострадать можно и от Огня, — прошептала Сьонед, глядя на свои руки. ***

Рохан успешно скрывался от тетки до самого вечера. Андраде, отослав Тобин отдохнуть и восстановить потерянные силы, искала юного принца, но так и не смогла найти. Гордость не позволяла ей спрашивать, где он может быть. Надо было заботиться о своей репутации; кроме того, Андраде отказывалась признать, что не может найти человека, явно находившегося неподалеку. Ей была давно знакома отвратительная привычка племянника исчезать в самый нужный момент. Андраде решила переупрямить принца, прекрасно зная, что он сам выберет время и место для встречи.

Когда поздним утром следующего дня Андраде пришла к Тобин, чтобы объяснить ей происшедшее накануне, Чейн еще спал — не столько от крайнего физического и душевного утомления, сколько от крепкого вина, выпитого на голодный желудок, чтобы забыть о Зехаве, пронзенном драконьими когтями. Стремясь остаться наедине, обе женщины спустились в сад.

— Все это было очень странно, — призналась Тобин, когда Андраде спросила, что она думает по поводу вчерашнего. — Я всегда удивлялась, как фарадимы умудряются управлять солнечным светом.

— Вчера ты помогла мне, но не вздумай повторить это в одиночку, — предостерегла Андраде. — Равновесие — вещь тонкая, и управлять им может только хорошо обученный человек. — Она сделала паузу, увидев, что над кустом роз неподалеку склонился садовник. — Но когда приедет Сьонед, я попрошу ее заняться с тобой.

— Сьонед? Это ее имя?

— Да, но с более сильным ударением на втором слоге. Первый почти проглатывается, и получается что-то вроде «Сь'нед».

— Красивое имя, — задумчиво сказала Тобин. — Рохан уже знает, что ему предстоит добавить к этому имени титул «принцесса»?

— Я думала, что ты сама скажешь ему… Да, Сьонед предстоит стать его женой. Рохан еще не знает об этом, но ждать осталось недолго.

— Мне понравилась эта девушка. Я словно прикоснулась к ней. Там были… цвета, и я словно держала их в руках. Чудесные цвета…

— Похоже, ты испытала это не впервые… — Андраде глядела на принцессу, приподняв бровь.

— Временами я чувствую нечто подобное с Чейном, — медленно сказала Тобин.

— Как будто заглядываю внутрь его, а он переливается разными цветами… Это значит, что я могу стать фарадимом?

— Сьонед кое-чему научит тебя, но и только. Это опасно.

— Я помню, как Кессель потерялся в тени, — тихо ответила принцесса. — Мы с матерью заботились о нем, пока он не умер.

Андраде отвернулась, вспоминая красивого молодого «Гонца Солнца», некогда посланного сюда. Он не справился с солнечным светом на исходе дня. Потеряться в тени было самой страшной опасностью, подстерегавшей фарадима, поскольку воображаемые нити, не прерванные до наступления темноты, не расплетались, а забытые в ночи цвета больше никогда не знали солнечного света. Лишенное души тело вскоре умирало: его сущность следовала за солнцем, садившимся в Темные Воды.

— Значит, ты знаешь, к чему приводит самонадеянность, — сказала Андраде.

— Кстати, о самонадеянности. Точнее, о высокомерии. Кажется, Рохан затеял со мной игру в прятки.

— Мать сказала, что вчера поздно вечером он ненадолго заходил в комнату отца. Однако где он скрывается сегодня утром, я не знаю. — Тобин опустилась на стоявшую в тени скамью. — Ты права, и я отвечу тебе, не дожидаясь вопроса. Да, я знаю почти все места, где он может прятаться, но тебе не скажу. Он придет сам, когда будет готов к этому. Не трогай его, тетя. Пока не надо. Я волнуюсь за него.

Андраде села рядом, борясь с досадой. Вполне возможно, что Рохан не в состоянии говорить с кем бы то ни было. Даже с родней, и тем более с ней, Андраде.

— Все равно ему рано или поздно придется сделать это.

— Ты упрекаешь его в трусости? — Вовсе нет. Но почему он не с Зехавой? Тобин вздохнула.

— Наверно, он слишком похож на меня. Тоже не может поверить в смерть отца

— ни в близкую, ни в дальнюю. Может быть, в этом все дело?

Андраде поняла. Еще вчера Зехава был бодрым и полным сил человеком, а сегодня умирал. Жизнь еще теплилась в нем и отказывалась покидать израненное тело.

— Все равно наследному принцу запрещено следить за смертью собственного отца, — продолжила Тобин.

— Варварский обычай. Рохан должен видеть это, иначе образ Зехавы всю жизнь будет стоять у него перед глазами и не даст смириться с мыслью, что отец мертв и прах его сожжен.

Черные глаза Тобин наполнились слезами. Дождь, омывший полночь…

— Ты самая жестокая женщина из всех, кого я знала, — прошептала она.

Андраде закусила губу, а потом сжала руку племянницы.

— Не думай, что я не скорблю о твоем отце. Зехава замечательный человек. Он подарил мне тебя и Рохана, чтобы я могла любить вас как собственных детей. Но я такая как есть, Тобин. Обе мы занимаем высокое положение, а это налагает особую ответственность. Когда у нас есть время, мы даем волю чувствам. Сейчас такого времени нет. Мне необходимо немедленно поговорить с Роханом.

Однако он скрывался от тетки весь день. Эта игра в «кошки-мышки» постепенно привела Андраде в такую ярость, что она в конце концов смирилась с унижением и поставила одного из «Гонцов Солнца» дежурить у дверей покоев принца, велев ему немедленно доложить о прибытии Рохана. Другие фарадимы, получившие тот же приказ, обыскали все укромные уголки вокруг крепости, но ни от кого из них так и не поступило известий.

Ближе к вечеру Андраде выбилась из сил. Она дважды заходила к Зехаве, надеясь, но не слишком рассчитывая на то, что он придет в себя, и несколько часов просидела рядом с Милар в душной, жаркой комнате. В сумерках она решила подняться на Пламенную башню, надеясь ощутить там хотя бы слабое дуновение прохладного ветерка. Андраде открыла дверь верхнего помещения, отдуваясь после долгого подъема, и гневно выругалась: посреди огромной круглой комнаты сидел одинокий Рохан.

Свет от разведенного в центре небольшого костра бросал золотистый отблеск на его светлые волосы и бисеринки пота, выступившие на лбу и впадинке у горла. Он поднял глаза и равнодушно посмотрел на тетку.

— Долго же ты меня искала… — заметил он. Андраде боролась с желанием молча надрать ему уши. У дальней стены стояло несколько стульев. Она взяла один из них, села напротив племянника и уставилась в пламя.

— С твоей стороны очень любезно так долго прятаться, — сказала она, едва владея голосом. — Ты выбрал не самое лучшее место для разговора. И не самое удобное. — Она указала на костер, который горел здесь круглый год. — Не самое удобное? — пожал плечами Рохан. — Может быть. Я вижу в пламени лицо отца.

— Понапрасну тратишь время. Он еще не умер.

— Нет. Но когда я не вижу отца, то вижу себя самого. — Он встал и подошел к стрельчатым окнам, остававшимся открытыми, чтобы ветер с любой стороны мог раздувать пламя. Эти окна, разделенные между собой равными промежутками, кольцом опоясывали комнату. Каждое из них венчало вырезанное в камне изображение спящего дракона. Рохан медленно шел по кругу, ловя порывы жаркого ветра, ерошившего его мокрые от пота волосы.

— Отсюда подадут сигнал о его смерти, — задумчиво сказал он. — Соорудят такой высокий и жаркий костер, что вся комната будет объята пламенем. Вот этот слой сажи появился, когда умер мой дед, а остальные накопились за триста с лишним лет правления нашего рода… — Он провел по стене кончиками пальцев. — Вскоре я зажгу от него факел, которым воспламеню погребальный костер отца, а этот огонь, так долго горевший при нем, погасят. Мать и Тобин сами вымоют здесь пол — ты знала это? Это должна была бы сделать моя жена, но у меня ее нет. А потом я приду сюда и снова зажгу огонь, который воспламенит мой погребальный костер…

Пока Рохан говорил, тени пробегали по его гордому и изменчивому лицу, выражение которого было почти невозможно уловить. Но Андраде хорошо знала своего племянника, а потому хранила молчание.

— Когда-нибудь мой сын сделает для меня то же, что через несколько дней я сделаю для отца. И это будет повторяться из поколения в поколение. А остается от нас только это… — Он показал тетке почерневшие кончики пальцев и горько усмехнулся. — О Богиня, какая мрачная мысль! — Но усмешка быстро сползла с губ Рохана, и принц прошептал:

— Почему он должен умереть?

Это был не только плач мальчика по нежно любимому отцу, но и вопль ужаса. Андраде и самой пришлось пережить нечто подобное больше двадцати лет назад, когда умирал лорд Крепости Богини и ее избрали, чтобы надеть кольца покойного. Тогда она тоже была одна.

Но кто-то должен был отвлечь Рохана от мыслей о смерти и заставить его вспомнить о благе страны. Леди Андраде поймала взгляд принца, напрягла остатки воли и заставила его посмотреть в пламя. Протянув к огню руку, она прошептала имя Сьонед.

Рохан напрягся, на впадинке у горла запульсировала тоненькая жилка. В пылавшем пламени появилось бледное лицо с тонкими чертами, обрамленное рыже

— золотистыми волосами. Несколько мгновений Андраде сохраняла изображение, затем позволила ему исчезнуть и устало опустилась на стул.

— Кто она? — выдохнул принц.

Измученная Андраде ничего не ответила. Теперь пусть говорит его сердце… Прошло много времени, прежде чем он вымолвил слово. Тон его при этом был деланно небрежным.

— Последний раз я видел твое колдовство, когда мне было одиннадцать лет. Тогда это было сделано, чтобы доставить удовольствие ребенку. Кажется, сейчас ты колдовала, потому что хочешь что-то пообещать. Кем она будет мне, Андраде?

Как странно… Он воспользовался тем, же словом, что и Сьонед: обещание…

— Ты уже знаешь.

— Ты хочешь, чтобы я женился на фарадимской ведьме?

— Я ведь тоже фарадимская ведьма. Неужели ты боишься меня, мальчик? — вспыхнула она.

— Я не боюсь ни тебя, ни других «Гонцов Солнца». Но не могу жениться на женщине-фарадиме.

— Что, князек, ее кровь недостаточно чиста для тебя?

Губы Рохана скривились в зловещей улыбке, которой она никогда не видела прежде.

— Давай сначала кое-что уточним. Я не «мальчик» и не «князек». Я чту твой сан и то, что ты моя тетя, но и ты помни, кто я есть.

Она иронически поклонилась.

— Прикажешь забыть, что я вытирала тебе нос и бинтовала разбитые коленки?

И тут он впервые рассмеялся.

— О Богиня, я заслужил это, правда? — Рохан сел и свесил кисти между колен. — Хорошо, Андраде. Давай поговорим как нормальные люди, а не как надменный принц и леди Крепости Богини. Когда я вступлю в брак, то буду нуждаться в жене не меньше, чем она во мне. Что я приобретаю, беря в жены одну из твоих фарадимок?

— Ты мог сделать и худший выбор. Куда более худший. — Она пыталась не показать виду, как довольна этим разговором. Андраде не подозревала в нем такого чувства собственного достоинства, но радость ей доставило не столько это, сколько умение принца посмеяться над собой. Высокомерие — или его видимость — поможет ему править страной, а смех — пока принц на него способен — позволит сохранить здравый взгляд на вещи. — Ты ведь не присмотрел себе какую — нибудь другую красавицу, правда?

— Только вчера я жаловался на то, что их слишком много. — Он снова пожал плечами. — Понимаешь, я сам не знаю, что чувствую. Например, я не хочу, чтобы умирал отец. Знаю, что должен был бы бояться сесть на трон, но не боюсь. Прости меня. Богиня… Андраде, я хочу власти. Слишком многое надо завершить. Но почему отец должен умереть, чтобы я мог взяться за дело?

— Ты устал находиться в одном шаге от трона, на который имеешь законное право. Это только естественно, Рохан, особенно если у тебя есть мечта. Один костер догорает, другой зажигается. Ты хочешь расправить крылья, и это прекрасная черта…

— Особенно для сына дракона, — вставил он. Меткость реплики заставила ее фыркнуть.

— Давай пока не будем об этом, хорошо? Я хотела сказать только одно: стремление к полету похвально. — Она сделала паузу, а затем резко спросила:

— Эта девушка вызывает у тебя отвращение?

— Нет! — быстро прозвучало в ответ. — Она прекрасна. — Рохан тут же спохватился и вспыхнул. — Любой дурак мог бы сказать это. В моем возрасте мужчины слабо разбираются в женщинах.

— Значит, физически она тебе не неприятна. Для начала неплохо, — лукаво усмехнулась Андраде. — Итак, мы договорились, что она не ведьма, а обыкновенная женщина…

— В самом деле? — Он слегка улыбнулся. — Это ты так говоришь, а лицо в огне кричит о другом. Если она не ведьма — значит, вроде волшебницы. Разве в Крепости Богини бывают обыкновенные женщины?

— Блестяще! — насмешливо ответила она, еле сдерживая смех. Удовольствие от разговора нарастало с каждой минутой. — Ты где-то учился остроумию, или оно у тебя от природы? А что касается этой девушки, так она прекрасная пара сыну дракона. Ваши дети были бы чудом света.

От пытливого взгляда Андраде не укрылось, что эти слова вогнали Рохана в краску. Он встал и снова подошел к окнам, пытаясь успокоиться.

— Одного из них мы отдадим тебе в уплату за сватовство. Это будет наша церковная десятина.

— Не шути с этим. — Андраде подождала, пока он снова не повернулся к ней лицом, а потом продолжила:

— Именно такого отношения к браку я от тебя и ожидала. Но ты слишком богат, и мало кто может претендовать на твою руку и твою постель. — На этот раз он не вспыхнул, и Андраде удостоверилась в правильности своей догадки: Рохан-принц мог спокойно говорить о таких вещах, которые смутили бы Рохана-юношу. — Если говорить о знатнейших лордах и принцах, лишь у немногих есть дочери подходящего возраста. О большинстве их речь не идет: они либо уже просватаны, либо слишком уродливы, либо откровенно глупы. Никто из нас не хочет женить тебя на дурочке.

— Ты вежливо намекаешь на то, что без посторонней помощи мне в этом деле не обойтись?

— В детстве ты был очень одинок, — сказала Андраде с удивившей ее самое нежностью. — Я не хочу, чтобы ты остался одиноким и в зрелости. — Чтобы справиться с необычным чувством, она продолжила более весело:

— Почти все достойные тебя невесты — это дочери верховного принца.

Рохан скорчил гримасу.

— Спасибо, нет. Сын дракона не женится на дочери ящерицы. Уж лучше, как ты выражаешься, прожить зрелость в одиночестве, чем не прожить ее вовсе!

— Что ты имеешь в виду? — холодея спросила она. Неужели Рохан сам обо всем догадался?

Он привел тетке почти те же доводы, которые она сама привела Милар, и Андраде вознесла хвалу Богине. В случае женитьбы на дочери Ролстры Рохан не смог бы и пальцем шевельнуть без ведома тестя, либо стал бы жертвой людей, более искусных в интригах, чем он. А таких среди придворных и союзников Ролстры хватало. Когда он закончил краткое перечисление причин, по которым после рождения на свет потомства от дочери Ролстры его жизнь не будет стоить ни гроша, Андраде одобрительно улыбнулась.

— Как бы там ни было, а голова у тебя работает, — именно такими словами выразила она свою похвалу. — Но раз уж ты сумел додуматься до этого, сам объясни, что ты получишь от женитьбы на «фарадимской ведьме».

Рохан немного помешкал с ответом, но когда заговорил, слова полились из него сами собой.

— Во-первых, информацию… А во-вторых, сеть фарадимов, разбросанную по всему континенту. Это было бы очень полезно!

— С чего ты взял, что я позволю тебе пользоваться этой сетью? — Подозреваю, что ты уже составила для меня грандиозный план, согласно которому следует использовать всех и все, что ты можешь прибрать к рукам. Андраде, я знаю, почему ты уговорила свою сестру выйти замуж за моего отца, и все знаю про твоих шпионов — разумеется, речь идет не о легальных «Гонцах Солнца». — Он крепко сжал зубы. — Чего ты добиваешься? Зачем показала мне это лицо, заранее зная, что я найду его прекрасным? Как ты собираешься использовать нас?

— Если я и ты проживем достаточно долго, то все увидим сами. Я делаю лишь то, что велит мне Богиня.

— Драконье дерьмо, — беззлобно выругался Рохан. Его глаза отливали нестерпимым блеском голубого льда. — Она велит тебе только то, что ты хочешь услышать. Ты заставляешь меня вступить в борьбу с Ролстрой. Почему?

— Неужели твои глубокомысленные занятия не позволяют ответить на такой простой вопрос? — огрызнулась она, слегка испуганная проницательностью племянника.

Рохан шагнул к разделявшему их костру. С лица принца тут же слетели и веселье, и мягкость.

— Что ты придумала для меня, Андраде? Годы, ответственность, старая вражда, старые надежды и мечты — все это разом нахлынуло на Андраде и прикрыло ее, словно стальной броней.

— Рохан, все объясняется тем, что ты сказал о дочерях Ролстры. Я боялась, что предложение придет до того, как мне удастся поговорить с тобой. Твой отец не прислушался бы ни к одному моему слову. Он никогда полностью не доверял мне.

— Думаешь, со мной все будет по-другому? — ледяным тоном спросил он.

— Если ты не будешь доверять мне, то доверишься Сьонед.

— Так у нее есть имя… Поразительно.

— Рохан, она очень дорога мне. Но я здесь ни при чем. Много лет назад она увидела твое лицо в Огне.

— В самом деле?

— Разве ты ничего не почувствовал, когда увидел ее сегодня?

— Что я почувствовал, тебя не касается. Ты уже послала за ней?

— Она скоро будет здесь.

— И ты называешь высокомерным меня? Нет, это в крови у всех нас — не в пример дару фарадимов, которым обладает Тобин, но которого нет у меня. Именно этого ты хотела от моих родителей, так ведь? Принц-фарадим! Извини, что разочаровал тебя. А сейчас ты решила предпринять вторую попытку, верно? И Сьонед знает об этом. Я правильно догадался?

Андраде стоически выдержала взгляд племянника, не обращая внимания на его саркастический тон, потому что слышала, как он произнес имя девушки — по слогам, словно школьник, пытающийся приучить язык и ухо к незнакомому, но очень важному слову.

— Если девушка не придется тебе по вкусу, ты вовсе не обязан жениться на ней. Когда она приедет, вы все решите сами.

— Тебе, наверно, и в голову не приходит, что я откажусь? — Но в следующий миг выражение лица Рохана изменилось, и он пробормотал:

— Извини…

Андраде пристально смотрела на этого мальчика-мужчину с обманчиво кроткими глазами, на «князька», который вскоре будет править безбрежной Пустыней, и думала о том, что случится однажды — если только ее туманные видения верны и Богиня не дразнит свою служанку обманчивыми грезами… А пока вполне достаточно, если Рохан и Сьонед найдут общий язык. Они были созданы друг для друга: в этом Андраде не сомневалась.

— И ты извини меня за резкость, — сказала она. — Ты прав — я действительно должна помнить, кто ты.

— Нет, все правильно. Я и вправду больше не мог сидеть здесь и переживать про себя. Знаешь, это очень тяжело. Ждать смерти отца. Бояться и быть вынужденным скрывать это. Быть одному. Я не могу сказать об этом никому, кроме тебя. Ты понимаешь?

Она кивнула, думая о том, что день, когда Рохан сможет обо всем сказать Сьонед, будет последним днем его одиночества.

— Иди вниз и немного поспи. Зехава проживет еще несколько дней. Он слишком упрям, чтобы позволить смерти быстро забрать его. Ты нужен матери. Она нуждается в поддержке.

Рохан грустно улыбнулся.

— Никому я не нужен, пока не стану править Пустыней. А тогда я понадоблюсь всем сразу, и они потребуют от меня больше того, что я смогу им дать. И сколько бы я ни дал, им будет мало, потому что они станут сравнивать меня с отцом…

Глава 3

Высокие пики Вереша, вздымавшиеся над замком Крэг, были покрыты белоснежными шапками даже летом. Сама крепость располагалась на холмах и нависала над краем чудовищного ущелья, напоминая дракона, вцепившегося когтями в скалу. Берега каньона, пробитого в горах рекой Фаолейн, покрывала бурная летняя зелень; под небом, пронзенным снежными вершинами, раскинулись дремучие рощи и поля, усыпанные яркими цветами.

Леди Палила была совершенно равнодушна к любым красотам, кроме своей собственной. Она стояла на лестнице, спускавшейся в сад, и хмурилась от досады: садовники подрезали ее любимый розовый куст — единственный куст, на котором распускались цветы, имевшие тот же оттенок, что и ее щеки. Однако она напомнила себе, что от неприятных мыслей возникают морщины, и лицо ее тут же разгладилось. Своим нынешним положением Палила была обязана исключительно внешности. Природа не поскупилась на дары для этой женщины, начиная с роскошных золотисто-каштановых волос, стянутых на затылке тонкой золотой цепочкой с коричневыми агатами, цвет которых идеально сочетался с цветом ее глаз. Кожа цвета бледного меда; точеные черты, о которых грезят скульпторы и высекают их в серебре, бронзе, мраморе и даже золоте; изящно очерченные брови и красиво выгнутый чувственный рот — все это делало Палилу первой красавицей страны, и было только справедливо, что верховный принц сделал ее своей фавориткой. Она была достаточно осторожна, чтобы не позволить четырем беременностям испортить фигуру, и была уверена, что рождение пятого ребенка (мальчика, мальчика, наконец-то мальчика, безмолвно заклинала она) тоже не оставит на ее совершенном теле никаких следов. Фасон темно-фиолетового платья до поры до времени скрывал ее располневшую талию. Как бы страстно Ролстра ни мечтал о сыне, беременность отпугивала его. Но Палила твердо знала, что будет рожать до тех пор, пока не подарит ему наследника мужского пола. И тогда она превратится из многолетней любовницы принца в его жену. Принцессу. Верховную принцессу.

Сегодня днем в саду было некуда деваться от принцесс. Четыре законных плюс тринадцать прочих, имевших право титуловаться «леди» — итого семнадцать, недовольно подумала Палила. Шесть разных женщин рожали Ролстре девочек, и только девочек. Его единственная законная жена Лалланте принесла мужу сразу трех мальчиков, но все они умерли через несколько дней после рождения. После смерти жены стремление получить хотя бы одного отпрыска мужского пола толкнуло верховного принца в объятия пятерых любовниц. Все они были благородного происхождения и все умерли — за исключением Палилы. Но это «исключение» стоило ей большого труда. Замок Крэг кишел женщинами, и их обилие выводило Палилу из себя. Она стала женоненавистницей, видя во всех своих подругах по полу только соперниц в борьбе за внимание Ролстры. Конечно, она любила своих дочерей, но ждала подвоха даже от них… Палила положила руку на живот и поклялась, что уж на этот раз у нее непременно будет сын.

Она осторожно спустилась по лестнице, испытывая досаду от того, что Ролстра скрывается где-то в замке: сад был идеальным фоном для ее красоты. Она вздохнула и принялась за маленький спектакль, который регулярно устраивала последние несколько лет. Сад представлял собой вырубленную в скале огромную вазу, которую наполнял цветущий виноград и дочери принца, одетые в яркие шелковые платья. Палила подходила к каждой разноцветной группке, мило улыбалась и начинала щебетать, разыгрывая роль заботливой приемной матери всех этих девчонок. Место единственной фаворитки их отца, которое Палила занимала уже четыре года, обеспечивало ей уважение, если не симпатию маленьких мерзавок. Правда, леди Палилу не слишком заботило, любят они ее или нет: лишь бы каждая на людях делала вид, что безумно привязана к остальным, а там пусть хоть загрызут друг дружку…

Четыре принцессы сидели под шпалерой и играли в карты. Все четыре были высоки, смуглы и хорошо сложены, но лишь одна из них — Янте — унаследовала тонкий ум своего отца. Найдра была миролюбива и покладиста, Ленала просто глупа, а Пандсала имела привычку глядеть на людей искоса, что Палила считала признаком либо скрытности, либо хитрости, либо того и другого вместе. Но двадцатидвухлетняя Янте, самая младшая из четырех, была по-настоящему умна и не считала нужным скрывать это.

Четыре дочери леди Ваманы были скучны и некрасивы. Никому из них не передалась внешность матери; впрочем, Вамана и сама лишилась своей красоты из — за пустяковой болезни, которую могли бы вылечить, если бы Палила вовремя не подменила пузырек с лекарством. Нет, она не желала Вамане смерти, но во время ее похорон не пролила ни слезинки. Малолетние дочери леди Караян Киле и Ламия, одетые в розовое, чинно перебрасывались мячом. Палила удалила их одним пожатием плеч; чтобы удалить их мать из постели Ролстры, понадобилось подлить яду в ее бокал с вином.

Дочери леди Сурии, Мория и Киприс, были почти одного возраста со старшими девочками Палилы и боролись с ними за внимание Ролстры, как их мать боролась за то же с Палилой, пока не упала в бассейн, поскользнувшись на мокрой черепице, и не разбила свою белокурую голову. А ведь Палила и толкнула ее совсем тихонько…

Избавившись от трех соперниц, вскоре она познакомилась с четвертой. Слепое увлечение Ролстры очаровательной пустышкой леди Аладрой продолжалось два несчастных года. Она искренне нравилась всем дочерям, но у Палилы выворачивало внутренности, стоило этой прекрасной идиотке открыть рот. Ее смерть во время родов еще одной дочери погрузила весь замок в неподдельную скорбь. Хотя Палила и не приложила к этому руку, она пожертвовала Крепости Богини несколько бочек вина — якобы в память об Аладре, но на самом деле в благодарность за избавление.

С тех пор новых любовниц у Ролстры не было. Палила правила единолично. Хотя в их отношениях с принцем уже не было прелести новизны, но фаворитка все еще обладала немалой властью над ним, а очередная беременность только усилила бы эту власть. Несмотря на. любовь, которую Ролстра испытывал к ее дочерям, которых ласково называл «цветочками», и отсутствие признаков пресыщения, она знала, что ни привязанность к детям, ни физическое влечение не позволят ей соперничать с женщиной, которая родит принцу сына. Поэтому Палила вознамерилась сама принести ему долгожданного наследника, стать законной женой Ролстры и не оставить в замке ни одной из семнадцати дочерей, выдав их замуж.

Всех их объединяла одна-единственная хорошая черта: невесты были завидные… В ближайшем будущем им предстояло стать золотой казной для расплаты с нужными людьми. Ролстра был бы рад скинуть эти хлопоты на Палилу, но еще больше обрадовался бы, если бы эти браки укрепили его власть. А леди Палила этим убила бы двух зайцев, завоевав. признательность Ролстры за привлечение на его сторону все новых и новых союзников из числа жаждавших породниться принцев и лордов и одновременно сбыв с рук дочерей, совершенно бесполезных для использования в других целях.

Она подошла к своим собственным дочкам и обняла их, громко смеясь при мысли о том, что настанет время подыскивать им самых богатых и знатных женихов в стране. Но девочки были еще слишком малы; пока рано волноваться об их будущем. Сейчас ее заботил поиск мужей для законных дочерей Ролстры. Первой жертвой Палилы должен был стать принц Рохан. О Рохане ходили слухи, что он добросердечен — так, может, ему придется по нраву незлобивая Найдра? Кроме того, поговаривали, что принц не семи пядей во лбу: в таком случае ему подойдет глуповатая Ленала. Палила поклялась, что ни умная Янте, ни хитрая Пандсала не увидят Рохана как своих ушей: мысль о том, что кто-то из них сможет стать могущественнее ее, для фаворитки верховного принца была нестерпима.

— Ты только глянь на нее, — прошептала Пандсала Янте. — Вот сука!

Янте обворожительно улыбнулась.

— Ленала, дорогая, лошадь не может сидеть верхом на всаднике. Найдра, будь добра, объясни ей правила игры еще раз, ладно? А мы с Салой тем временем прогуляемся.

Две младших принцессы неспешным шагом шли по саду. Виноградные гроздья отбрасывали цветные тени на грубо отесанные каменные стены высотой в два человеческих роста, которыми был обнесен сад и весь замок Крэг. Таким образом, все они жили в замкнутом мире. Однако стена не мешала девушкам видеть хрустальный ручей, стекавший со скал, и слышать доносившееся снизу неумолчное журчание Фаолейна. Принцессам не было нужды оборачиваться, чтобы представить себе огромный остроконечный замок, вздымавшийся за их спинами. Поколения предков возвели здесь самую грозную крепость во всей стране. Лабиринт комнат, коридоров, прихожих и лестниц перемежался башнями и башенками, сооружавшимися там, где строители могли найти свободный клочок земли. Кончилось тем, что таких клочков не осталось вовсе, и крепость постепенно стала напоминать кучу серых и черных камней. Рассказывали, что много лет назад драконы проводили в этих холмах лето, если оно не совпадало с брачным сезоном, и летали по небу сотнями, так что их крылья закрывали солнце. И Янте, и Пандсала целыми днями завидовали умевшим летать драконам и тщетно мечтали как можно скорее упорхнуть отсюда.

Пандсала сорвала с куста розу и воткнула ее себе в волосы.

— Так когда же мы наконец что-нибудь сделаем с Палилой?

— Я кое-что придумала. — Темные глаза Янте радостно заблестели. — Ты обращала внимание на то, сколько в замке Крэг женщин и как много среди них беременных?

— Наверно, в этом виноват здешний воздух, — с гримасой отвращения ответила Пандсала. — Женщины размножаются, потому что высиживают одних дочерей.

— Отнюдь не все.

Пандсала нахмурилась, а затем уставилась на сестру. Янте засмеялась.

— Если у Палилы родится сын — едва ли, конечно, но все бывает на свете — я присмотрела здесь нескольких девушек с тем же сроком беременности, что и у нее.

— Почему бы не сделать с ней то же, что она сделала с бедной Сурией?

— Я думала и над этим, — призналась Янте. — Но слуги Палилы абсолютно преданы ей — одна Богиня знает, почему! Она спит либо с отцом, либо под охраной стоящих у дверей стражников, а еще две женщины ночуют на полу ее комнаты. Она никогда никуда не ездит, не покидает замка, не ходит с нами в баню и даже не ест того, что не приготовлено ее собственными слугами. Если ты сможешь придумать, как справиться с этим, я сниму перед тобой шляпу!

— Я всегда знала, что ее «нежный желудок» — это только отговорка…

— Она доверяет нам не больше, чем мы ей. Строит глазки и делает вид, что все мы здесь лучшие друзья. Я не знаю, кого она хочет одурачить, но только отец здесь ни при чем!

— Отцу наплевать на нас — за исключением тех случаев, когда нам удается его насмешить. Янте, я так устала смешить его! Скорее расскажи, что ты придумала.

— Избавиться от Палилы мы можем только одним способом — перещеголяв ее в лицемерии. Ты ведь знаешь, что она собирается продать нас самому знатному покупателю,

— Я бы с удовольствием вышла замуж за кого угодно, лишь бы вырваться из этого курятника! — Она махнула рукой в сторону лужайки, на которой резвились сводные сестры.

Янте медленно шла вдоль усаженной колючими кустами стены, пока не нашла розу ярко-фиолетового цвета. Она сорвала цветок и провела его нежными лепестками по щекам и губам.

— Нет ничего плохого в том, чтобы самой подобрать себе мужа. Но вспомни, кто в последнее время присылал к нам послов? Принц Виссарион. Что ж, жених хоть куда — для тех, кому по душе разврат. А потом был этот шепелявый идиот от принца Айита. Тебе хочется пополнить собой список его умерших жен? Скольких он похоронил — кажется, четырех?

— Пятерых. Не хуже отца, — злобно фыркнула Пандсала, но в ее темных глазах появился страх. — Прекрасно. Значит, вот что ты придумала: если Палила родит сына, попробовать найти способ подменить его девочкой?

— Если у отца появится наследник, нам достанется меньше, чем ничего.

— Я знаю. — Пандсала поддала носком туфельки комок влажной земли. — Янте, но мы ведь говорим о нашем брате.

— Тебя волнует, что принц вырастет сыном дворцового слуги? Сала, нам впору Задуматься о собственном будущем. Если богатство отца разделят на семнадцать частей, это будет очень скверно, но стоит появиться на свет мальчику, и мы не то что семнадцатой — сотой доли наследства не увидим! Конечно, тебе, мне, Найдре и этой идиотке Ленале достанется больше, чем прочим, поскольку мы принцессы. Но пять сотых, даже помноженных на пять, это тоже почти ничто. — Она смяла розу в ладони. — А если у Ролстры не будет сына, ему придется выбирать следующего верховного принца из наших сыновей.

Глаза Пандсалы на мгновение сузились, но она тут же спохватилась и постаралась взять себя в руки.

— Не только Палила может родить ему сына, найдутся и другие. Знаешь, Янте, наверно, лучше всего было бы кастрировать его!

Младшая сестра залилась смехом.

— Вот это да! А кто обзывал меня авантюристкой? Пандсала тоже расхохоталась.

— Не правда! Я только говорила, что у нас обеих практический склад ума…

Принцессы продолжали прогулку в обоюдном согласии, но никто из них больше ни словом не обмолвился ни о будущих сыновьях, ни о человеке, который должен был стать их отцом.

Верховный принц — который вовсе не был так равнодушен к своим дочерям, как они думали — сидел за письменным столом в своем кабинете, располагавшемся в высокой башне над садом. О том, что Ролстре сорок пять лет, можно было догадаться лишь по одному-двум седым волоскам в темной шевелюре, паре морщинок в уголках светло-зеленых глаз и новой дырочке в поясе. Он был удивительно хорош в юности и стал очень видным мужчиной; возраст только красил его. Но годы абсолютной власти наложили отпечаток на выражение его глаз: оно стало надменным, циничным и презрительным. Все эти чувства читались сейчас во взгляде, устремленном Ролстрой на его самого высокооплачиваемого, хотя и не самого доверенного слугу.

— Вот что… Значит, старый дракон умирает. Это верно, Криго?

— Да, ваше высочество. Он страшно изранен и теперь лежит в постели, с которой никогда не поднимется.

— Гм-м… — Ролстра постучал указательным пальцем по губам и обернулся к Криго. — Ты выглядишь усталым. Слишком много позволил себе? Или, наоборот, слишком мало?

Мужчина склонил светловолосую голову.

— Я… прошу прощения за свое состояние, ваше высочество.

— Пойди проспись. Вернешься, когда взойдет луна. Я хочу послать сообщение нашему агенту в Стронгхолде. Но ты должен поберечь себя, Криго, — добавил он, улыбнувшись одними губами. — Не у каждого принца есть ренегат-фарадим.

Это напоминание заставило ссутулиться худые плечи Криго. Несколько мгновений Ролстра изучающе смотрел на него, думая о том, что скоро придется искать себе другого перебежчика из стана «Гонцов Солнца». Криго начинал сдавать.

— Иди, — приказал принц, встал и подошел к окну. Дверь бесшумно закрылась, и Ролстра остался один. Он любовался дочерьми, видел сверкавшие на солнце каштановые волосы Палилы и гадал, какие мысли бродят сегодня в этих прелестных головках. Ролстра понимал, что принцессы достигли опасного возраста: они слишком взрослые, чтобы играть в куклы и забавляться играми, слишком взрослые, чтобы им можно было угодить шелками и драгоценностями — любимыми игрушками дурочек. Янте и Пандсале требовался глаз да глаз, потому что они были умнее прочих. Женщинам мозги только во вред…

Он подумал, есть ли мозги у этого юного князька. Сын старого дракона и племянник грозной леди Андраде; возможно, у него есть голова на плечах. Ролстра надеялся, что не ошибся. Это сделало бы жизнь верховного принца куда более интереcной.

Любопытно, знает ли Андраде о Криго или дранате. Так называлась неприметная травка, росшая только на высочайших вершинах Вереша. Будучи сваренной, высушенной, очищенной и стертой в порошок, она оказывала сильнейшее возбуждающее действие. Криго был рабом этого зелья, а поскольку Ролстра владел его запасами, «Гонец Солнца» стал рабом верховного принца. Ах, какая жалость, что этот полезный человек так быстро износился…

Глубоко вдыхая в себя влажный воздух речной долины, Ролстра думал о сухом зное Пустыни и улыбался. Одна из его дочерей скоро узнает, как выживают люди в этом аду. Может быть, множество дочерей — это не проклятие, а благословение Богини? Принц Зехава скоро умрет; поздним летом, после Избиения новорожденных дракончиков, все увидят, что новый принц не чета старому. А осенью на Риаллу Рохан сыграет свадьбу с одной из принцесс и не успеет оглянуться, как будет плясать под дудку ее отца…

Ролстра расправил сильные плечи и улыбнулся. Воспоминания о Риалле, устраивавшейся на берегу залива Брокуэл, были приятными. Именно там он провел медовый месяц с Палилой. Но он тут же напомнил себе, что беременность вскоре обезобразит его любовницу. Ролстра предпочитал стройных женщин. Однако если Палила родит ему сына… Он ударил себя по губам, боясь спугнуть удачу. В самом деле, после рождения семнадцати дочерей надеяться на чудо не приходилось.

Так кто же из них станет невестой Рохана? Найдра? Вполне возможно. Ленала? Едва ли. Пандсала или Янте? Тут было над чем подумать. Сверкающая умом и красотой Янте? А вдруг она слишком полюбит власть и забудет о том, кто сделал ее женой Рохана? Он пытался вспомнить лица и характеры других своих дочерей, но не мог: их было чересчур много. Но именно то, что они редко привлекали к себе внимание, заставляло принца доверять им больше, чем Янте. Женщины, требующие его внимания, всегда хотят чего-то большего: от них не отделаешься тряпками и красивыми бездедушками. Все эти мелочи ничто по сравнению с властью. Ни одна из его законных дочерей не согласится на меньшее.

Так какая же из них поймет его цели и с удовольствием сыграет в придуманную им игру? Кем из них лучше всего воспользоваться и кому можно всецело доверять? Сложный вопрос, думал он, глядя сверху на своих дочерей. Крошка Киле слишком мала, хотя умом мало уступает Янте и Пандсале. Правда, может случиться так, что кто-нибудь из остальных готовит ему сюрприз. Остаток лета придется посвятить тому, чтобы как следует приглядеться к ним.

Впрочем, кто бы это ни был, принц не станет скупиться. Солидное, хорошее приданое и пограничный замок Феруче впридачу. Какой смысл жадничать, если через десять лет все это вернется обратно, а заодно и сама Пустыня? Ее богатства, рудники, соль, лошади и шелка будут принадлежать ему. Он будет иметь все.

За исключением сына.

Несмотря на теплый день, Криго трясло даже под одеялом. Невыносимо болела голова, язык распух от жажды драната, тряслись впившиеся в одеяло пальцы… Впрочем, к физическим страданиям он привык и знал, что может выдержать многое. Убивало его сознание собственного предательства.

Пять лет назад он ехал на север, в Фессенден, посланный леди Андраде заменить фарадима, погибшего во время несчастного случая в горах. Криго, обрадованный оказанной ему честью, был в восторге от поездки. За всю свою жизнь он не видел ничего, кроме фермы в Крибе, на которой родился, и Крепости Богини. С помощью солнечного луча он посылал сообщения в Крепость, рассказывал о своих впечатлениях и несколько дней заставлял друзей безудержно завидовать себе. Но так продолжалось до тех пор, пока он не достиг владений верховного принца, в просторечии называвшихся Маркой, и не настало время переправляться через один из притоков Фаолейна. Даже короткое плавание по спокойной воде заставило его потерять сознание. Тут-то его и схватили люди Принца.

Криго даже не связали, потому что этого не требовалось.

Достаточно было просто плыть по реке. Теоретически он мог сбежать когда угодно, но тошнота, головокружение и страшные воспоминания о своей физической немощи сделали свое дело: Криго едва выдержал дорогу до замка Крэг. Когда он наконец пришел в себя, то обнаружил, что лежит в мягкой постели посреди роскошно убранной комнаты. Эти покои, за парчовыми шторами которых открывалась панорама величественных гор, стали его тюрьмой. Тюрьмой вдвойне, поскольку в cтовший на столе кувшин с вином был подмешан дранат…

Сначала он не догадывался об этом. Вино ему приносила сама леди Палила, но эта честь не казалась подозрительной юному «Гонцу Солнца», привыкшему к уважению и гостеприимству, которое ему оказывали повсюду. По ее словам, в Крепость Богини уже сообщили, что он жив и здоров, а посему ему не следует ни о чем беспокоиться. Она была так внимательна и так приветливо улыбалась, что Криго ничего не заподозрил.

Но стоило ему попробовать отравленного вина, как все изменилось. Плавание по реке было сущим пустяком по сравнению с муками от отсутствия драната, усугублявшимися затяжными дождями поздней осени и отсутствием не только солнечного света, но и света лун, прятавшихся за густыми облаками. Когда сознание Криго не было одурманено, его физические мучения становились совершенно нестерпимыми. Так продолжалось до тех пор, пока после какого-то праздника, затянувшегося до поздней ночи, к нему не пожаловал сам верховный принц. Его расшитый золотом плащ ярко сиял в пламени камина, и эти отблески ледяными мечами пронзали мозг Криго. Отведав предложенного Ролстрой вина, он с нарастающим ужасом услышал слова принца. Тот кратко, но доходчиво объяснил, что именно заставило Криго сразу почувствовать себя лучше.

После этой ночи он тысячу раз спрашивал себя, почему не предпочел смерть. Ответ был прост: он был молод, слишком любил жизнь, думал, что сможет отвыкнуть от наркотика, и собирался тайно известить обо всем леди Андраде. Но Криго давным-давно понял, что все это ложь. Дрожа под одеялом, он закрыл глаза, лишь бы не видеть прохладного серебряного кувшина на столе и не чувствовать своего позора. Ненавистного и страстно желаемого, проклятого и обожаемого зелья. Пока существует Ролстра, у него, Криго, будет дранат. И это было единственным правильным ответом.

Тысячу раз с той ночи он испускал луч света, используя свое искусство фарадима для того, чтобы связаться с многочисленными шпионами Ролстры, действовавшими при дворах других принцев и знатнейших лордов. Сегодня он вышел на регулярную связь с виночерпием Стронгхолда. Этот человек обладал хищным и жадным цветным спектром, от соприкосновения с которым Криго бросало в дрожь, но что делать? Ролстре была нужна информация. Ночью предстоял повторный сеанс — теперь уже при лунном свете. Надо будет передать виночерпию срочное послание верховного принца. Криго готов был громко зарыдать от боли в теле, жаждавшем новой порции драната. Леди Андраде была тесно связана со Стронгхолдом родственными и дружескими узами. Предать молодого принца означало обречь себя на двойное и даже тройное проклятие. Криго казался себе ничтожеством, но для Ролстры он значил очень много. Они совершенно по-разному определяли цену души предателя…

Криго с трудом поднялся, откинул со лба тонкие светлые волосы, тяжело вздохнул и припал к кувшину с отравленным вином.

Когда ренегат-фарадим явился в покои Ролстры, там была леди Палила. Она всегда нервничала в присутствии Криго, поскольку тот напоминал ей о старой колдунье, несколько лет назад рассказавшей Палиле о дранате. Она давно слышала о том, что в горах живет волшебница, знающая толк в чарах и заклинаниях. Отчаявшись родить сына и нуждаясь в яде, который можно было бы подлить в вино леди Сурии и остаться при этом вне подозрений, Палила тайно привезла старуху в замок Крэг. С сыном так ничего и не получилось, хотя Палила исправно выполняла все, что требовалось. Но зато Сурия умерла от зелья, которое старая карга называла драконьей кровью. Вот тогда-то Палила и узнала тайну драната. Она скорее согласилась бы не иметь сына, чем терпеть присутствие в замке мертвенно — бледного, изможденного «Гонца Солнца». Но Ролстра так трясся над этим официальным представителем леди Андраде, что нельзя было даже и мечтать расправиться с фарадимом. Палила предпочла не искушать судьбу. Она боялась того, что умели делать «Гонцы Солнца», и все пять лет пребывания Криго в замке Ролстры ее тревожило, что когда-нибудь фарадим взбунтуется. Кто знает, чего можно ждать от человека, выпестованного этой ведьмой Андраде? Но Палила была достаточно умна, чтобы тихо сидеть на диване и прятать свою тревогу. Ей предстояло стать свидетельницей того, что должно было случиться этой ночью. На этом настаивал Ролстра.

— Входи, Криго, — сказал верховный принц. — Садись. В круге лунного света cтояло кресло. Дрожащий фарадим, завернувшийся в толстый плащ несмотря на то, что комната еще хранила дневное тепло, опустился на место. Под воздействием наркотика его глаза слабо мерцали. Высоко в небе стояли три маленькие луны, отбрасывавшие множество неясных теней. В их свете и без того бледное лицо Криго казалось зеленоватым.

— Прежде чем передать послание, ты кое-что сделаешь для меня, Криго, — сказал Ролстра. Он вынул из кармана туники свечу, и фарадим вздрогнул. — Мне захотелось взглянуть на этого князька. Сотвори свое заклинание.

Принц искоса посмотрел на Палилу; она на секунду затаила дыхание, а потом быстро сказала:

— Простите меня, милорд, но я никогда не видела…

— Что ж, тем любопытнее будет посмотреть. — Он подал фарадиму свечу. — Зажги ее, — вполголоса приказал Ролстра. — Покажи мне этого князька, Криго. Я хочу знать, с каким дурачком мне доведется встретиться на Риалле.

Криго поднял обе руки, и в лунном свете блеснули шесть заслуженных им колец. Фитиль вспыхнул. Криго вяло поглядел на Ролстру; в глазах фарадима отражались язычки пламени. Палила едва не отпрянула, когда взгляд «Гонца Солнца» уперся в им же вызванный огонь.

Пламя взметнулось вверх, и в нем начало вырисовываться мужское лицо. Зачарованная Палила инстинктивно подалась вперед. Сначала возник неясный овал лица, увенчанного шапкой белокурых волос; затем появились подбородок, лоб и нос; потом изображение стало более четким, и только после этого обозначились линия рта и цвет глаз. Гордое лицо, хотя и совсем юное; неискушенное, незрелое и ничуть не страшное для такого искусного интригана, как Ролстра.

— Ну? — внезапно спросил верховный принц. — Какая из моих девочек подойдет ему. Палила? Меня очень интересует, что ты скажешь.

Она изумленно поглядела на Ролстру, отвлекшись от появившегося в пламени лица. Так вот почему сегодня вечером за обедом он разговаривал со старшими дочерьми, подумала она. Обычно Ролстра не обращал на них внимания, предпочитая возиться с младшими, забавлявшими отца своим щебетанием. Но сегодня вечером он устроил проверку своим законным дочерям, а теперь проверял ее самое. Мозг Палилы лихорадочно заработал, пытаясь выиграть время. Конечно, Ролстра уже решил, какую из дочерей выдать за Рохана, и она должна подтвердить его правоту. Холодные зеленые глаза несколько секунд насмешливо следили за Палилой.

— Янте… — наконец сказала она. Он нахмурился, и Палила поняла, что дала неверный ответ.

— Почему именно она?

— Она самая красивая из твоих законных дочерей и почти одних лет с этим мальчиком. Она чувственна, а юноша явный девственник; Это видно с первого взгляда. Если Янте окажется достаточно умна, то с помощью чувственности сможет управлять им. А Богиня знает, что девочка действительно умна. — Она умолкла и снова посмотрела в пламя.

— Почему я должен отдать ему одну из моих законных дочерей?

— Ты собираешься предложить человеку его богатства, рода и положения незаконную? — резко спросила она.

— Брак с любой из моих дочерей был бы для него великой честью, но я подозреваю, что ты права. В лице мальчишки слишком много гордости, а о его матери и говорить нечего. Продолжай.

— Кроме того, Янте умна. Она быстро поймет, за кого выгоднее держаться. Рискну предположить, что в данном случае ей выгодно держаться отнюдь не за мужа. — Она улыбнулась; новая мысль прибавила Палиле уверенности в себе. — Кроме того, она честолюбива.

— Что я буду иметь, если выдам ее за могущественного молодого принца?

— Надолго ли хватит его могущества? — возразила она. — Я знаю о нем только одно: он мечтатель. Какой смысл выдавать дочь за человека, который способен выпустить власть из рук? Янте удержит ее — и для него, и для тебя. Мериды все еще сидят в Кунаксе, на северной границе Пустыни. Неужели Янте позволит им отнять у нее хоть пядь земли?

— О да, своего она не упустит. Но я не вижу, каким образом сумею держать ее в руках.

— Она честолюбива, умна и в то же время расчетлива. По крайней мере, за те годы, что я ее знаю, она не совершила ни одной глупости. Конечно, ты не можешь доверять ей. Но зато заранее известно, чего от нее ждать. Можешь ты сказать то же самое о Найдре, которая не в состоянии связать двух слов, или Пандсале, которая никогда не говорит того, что думает — если думает вообще? А что касается Леналы, так нам обоим известно, что она просто не способна думать. Но Янте ты знаешь. А — Янте знает тебя. — Про себя же Палила мечтала поскорее избавиться от девчонки, из-за которой у нее земля горела под ногами…

Словно подслушав ее тайную мысль, Ролстра улыбнулся и сказал:

— Ты тоже своего не упустишь: спишь и видишь, как бы удалить ее из замка Крэг.

Палила улыбнулась принцу, мысленно проклиная его проницательность.

— Ее отъезд послужит на благо и твоей чести, и твоему могуществу.

— Что ж, возможно, это будет Янте, — задумчиво промолвил Ролстра.

Криго тихо произнес какое-то слово, и лицо юного принца исчезло из пламени. Ролстра грозно обернулся.

— Не забывайся, «Гонец Солнца»! Я не отпускал тебя. Ночь еще не закончилась.

— Я… Прошу прощения, ваше высочество, — пробормотал Криго, держа свечку обеими руками.

— Янте и в самом деле умная девушка, — сказал Ролстра Палиле. — Только не чересчур ли?

— Она будет править мужем, а ты будешь править ею. — Палила пожала плечами. — Мой повелитель, в Стронгхолде достаточно шпионов, чтобы ни на мгновение не упускать ее из виду. А все, что от нее требуется, это для страховки родить пару сыновей, которые будут приходиться тебе внуками.

Ролстра рассмеялся.

— Дай Богиня, чтобы эта мысль не пришла ей в голову и чтобы девчонка не догадалась об ожидающей ее чести до самой Риаллы в Визе! Дорогая, ты мне там понадобишься.

— Как прикажете, ваше высочество, — ответила она по этикету, но прибавила к этому улыбку, которая намекала на то, что дама ждет приказания отправиться в спальню. Впрочем, Палила улыбалась от души. Она с облегчением убедилась, что с честью вышла из трудного положения.

Ролстра снова рассмеялся и положил ладони на плечи Криго.

— Теперь можешь гасить Огонь и готовиться скользнуть по лунному лучу в Стронгхолд.

Но внезапно Криго вскрикнул от боли. Пламя свечи рванулось вверх, образовав извивающийся столб Огня с когтями, зубами и крыльями дракона. Палила взвизгнула: в пламени появлялись и исчезали лица Ролстры, Янте, Пандсалы, ее самой, принца Рохана, Зехавы и незнакомой девушки в облаке огненных волос. Дракон поднялся на дыбы, зарычал, и пламя охватило рукава рубашки Криго. Ренегат рухнул на пол, хватая воздух скрюченными пальцами, а в бесновавшемся огне по-прежнему метались видения…

Ролстра чертыхаясь сорвал с окна штору и накинул ее на фарадима. Дракон и Огонь исчезли. Верховный принц поднял бесчувственное тело Криго, подошел к двери и пинком открыл ее. Вышвырнув потерявшего сознание «Гонца Солнца» в прихожую, он гаркнул слугам:

— Уберите его отсюда! — Затем он с грохотом захлопнул дверь и вытер пот со лба.

Палила дрожала всем телом. Глаза ее были закрыты. Она никогда ничего не боялась — разве что потерять свою красоту, но столб огня почти парализовал ее. Палиле казалось, что вся комната охвачена пламенем, что огонь лижет шторы и деревянные панели, пожирает ее волосы, плоть и кости, и она поражалась, почему до сих пор жива. С жалобным криком женщина обхватила себя руками, чувствуя, как в ее чреве шевельнулся и забился испуганный младенец.

— Все в порядке, — сказал стоявший над ней Ролстра. — Палила, прекрати! Ты повредишь ребенку.

Она подняла взгляд и снизу вверх посмотрела на высокого и сильного принца. Пальцы Палилы впились в тунику Ролстры, и она застонала, когда тот подхватил ее на руки, чтобы отнести в постель.

— Палила, успокойся, — приказал он.

Она вцепилась ногтями ему в грудь, разорвала шелковую тунику, и секунду Ролстра изумленно смотрел на нее, а потом оглушительно захохотал. Ей казалось, что вокруг все еще бушует пламя, но на самом деле оно существовало только в ее воображении, жило в ее теле, пожирало его изнутри… Раздев женщину, Ролстра скрутил в жгут длинные волосы Палилы и обвил этим жгутом ее шею.

— Значит, страх пламени может заставить тебя сгореть, да? Напомни мне, чтобы я изменил способ смертной казни, — нежно промурлыкал он. — Надо будет кого-нибудь сжечь заживо и приказать тебе смотреть на эту картину. А я тем временем буду любоваться тобой. Только представь себе костер, на котором горит беззащитный мужчина или женщина. Какое знойное, какое жаркое пламя…

— бормотал он, закидывая Палиле голову и затягивая жгут на ее шее. Горячие, влажные губы принца жгли женщине рот, она со стоном пыталась втянуть в себя последний глоток воздуха, а Ролстра смеялся от удовольствия. — Думай о пламени. Палила…

Глава 4

Принц Зехава пришел в себя утром третьего дня. Опытному воину понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы догадаться, что раны его смертельны. Андраде, сменившая у его постели ненадолго задремавшую Милар, по выражению черных глаз принца поняла, что тот знает о приближающемся конце.

— М-да, — выдохнул он, насмешливо выгнув бровь. — Драконоборец сражен драконом. Что ж, Андраде, лучше так, чем от болезни или от вражеского меча…

— Ты прав, Зехава. Если будет больно, скажи мне. Я помогу.

— Нет, не больно. По крайней мере, мне. — Он снова закрыл глаза и кивнул.

— Хорошее питье. Снимает боль и в то же время не затуманивает разум. Спасибо, Андраде. Но я боюсь, что на Милар оно не подействует.

— Даже время бессильно залечить боль, которую чувствует женщина, теряющая такого мужа, как ты, Зехава.

Зехава удивленно посмотрел на свояченицу, и по его губам пробежала улыбка. Но сказал принц только одно:

— Хочу видеть сына. — Я пошлю за ним.

— Одного. Ты слышишь меня, Андраде? Одного. Рохан не заставил себя ждать. Темные круги залегли под его глазами, лицо осунулось. Андраде помедлила, следя за тем, как он садится и берет отца за руку, а затем оставила их наедине.

Рохан переплел пальцы с холодными пальцами Зехавы.

— Я здесь, отец.

Рука Зехавы сжалась.

— Есть вещи, о которых мы должны поговорить. Ты наконец выслушаешь меня?

— Я всегда слушал.

— А потом делал по-своему. Больше тебе меня слушать не придется, так что будь внимателен. — Зехава облизал губы и скорчил гримасу. — Нет, меня погубят не когти дракона. Я умру от жажды и голода. Дай попить.

Рохан взял кусок белого шелка, опустил его в воду и выжал на губы отца. Только это и было дозволено Зехаве; стоило что-нибудь проглотить, как у него начинало жечь внутренности. Андраде приказала, чтобы принцу не давали ничего, кроме ее настоек, которые снимали боль прежде, чем вызывали ее.

Зехава втянул в себя несколько капель, скривился и закрыл глаза.

— Никому не доверяй, Рохан. Особенно меридам. А пуще всего — верховному принцу. Мериды только и ждут удобного момента, чтобы напасть на тебя. Принц тоже.

— Знаю, — ответил Рохан. — Скорее всего, мериды попытаются прощупать меня следующей весной. Я подумал, что следовало бы сначала для вида подраться с ними, а потом заплатить выкуп. Я знаю, что это рискованно, — признался он, глядя в расширившиеся от негодования отцовские глаза. — Они купят на эти деньги оружие и припасы, а затем достаточно обнаглеют, чтобы броситься на нас всем скопом. Но только этого мне и надо. Чтобы разгромить нас, им не хватит сил — это я обещаю. Однако затем они затихнут надолго, если не навсегда. Боюсь только, что придется потратить слишком много денег, чтобы заставить их сделать то, чего я жду.

— Заплатить выкуп! Ничего себе! — Затем Зехава издал короткий смешок, больше похожий на кашель. — Попробовал бы я заикнуться об этом! Моя гордость никогда не позволила бы этого. Но я должен доверять тебе, правда, Рохан? Посмейся за меня, когда они побегут с поля битвы!

— Обязательно…

Зехава кивнул и сменил тему.

— Скоро тебе понадобится жена.

Рохан едва заметно усмехнулся.

— Я обещаю, что она будет хороша собой, так что внуки у тебя будут красивые.

Зехава благодарно улыбнулся в ответ. Белые зубы казались ослепительными на фоне черной бороды, в которой внезапно появились серебряные волоски.

— Хороша она будет или нет, обращайся с ней так же, как со своими драконами. Тщательно подготовься к встрече и смотри на невесту с уважением и восхищением. Усыпи ее подозрительность, польсти ее гордости, а тем временем вызнай ее слабые и сильные стороны. Но самое главное — поточнее выясни, кто ее хозяин.

Рохан вспомнил о лице в пламени и ничего не сказал.

— Обещания принца умирают вместе с ним, — продолжил Зехава, слегка заворочавшись в постели. — Скоро тебе придется объехать свои владения. К мелким лордам можешь послать вместо себя Чейна, к крупным поезжай сам. Они должны почувствовать твою руку, как чувствовали мою: Но не вздумай откупаться и от них!

— Нет. Не буду.

— Хотелось бы мне повидать твою жену, — с досадой вздохнул он. — Удостовериться, что она не чересчур красива. Собственная красота — сильное искушение. Она будет больше думать о себе, чем о тебе. Единственное исключение из этого правила — твоя мать.

— Да, отец.

— Твое настоящее богатство, Рохан, это твои дети. — Жгучие черные глаза скосились куда-то в угол комнаты. — По крайней мере, так было со мной.

От этих неслыханных слов у Рохана защипало глаза.

— Правда? — хрипло спросил он. — Я знаю, ты мечтал о другом сыне. Тебе больше подошел бы кто-нибудь вроде Чейна.

— Просто я лучше понимаю таких людей, — признался Зехава. — А ты так и остался для меня загадкой. От этого все мои страхи. Я оставляю тебе сильное государство, которое строили четыре поколения. Береги его, Рохан.

— У меня свои пути, отец. Но я обещаю удержать то, что принадлежит нам.

— Тебе, — резко поправил Зехава. — Я оставляю все тебе одному. Вплоть до последней песчинки. Помни это. Тебе придется выдержать множество битв, чтобы не отдать врагу ни пяди своей земли. И эти битвы мне тоже хотелось бы увидеть. — Он сделал паузу, поднял глаза и слегка улыбнулся. — Я ведь никогда не говорил тебе, какой день был самым счастливым в моей жизни, правда? День, когда мой сын, усердный школяр, залил кровью меридов свои доспехи простого конника…

— Я знаю, хоть ты и не сказал мне ни слова.

— Что ж, желаю тебе стать более искусным лжецом, чем я, — лукаво усмехнулся Зехава.

— Только не с теми, кого я люблю, — твердо возразил Рохан.

— Ты так думаешь?

Он крепче сжал руку отца.

— Да. Ведь именно это помешало нам узнать друг друга. И все же, несмотря ни на что, я очень люблю тебя.

Прежде чем старый принц заговорил снова, падавший на кровать солнечный зайчик успел заметно отползти в сторону.

— Жаль, что до сих пор мы не удосужились поговорить по душам.

— Зато мы говорим так сегодня, а это самое важное. — Рохан пытался заставить себя поверить в сказанное и забыть о том, как он приходил к отцу, но натыкался на непонимание…

— Если у тебя будут дочери — а я надеюсь на это — знай, что нет большей радости у мужчины, чем дочка… — Зехава закашлялся, и Рохан снова подал ему кусок мокрого шелка. Отец благодарно кивнул и продолжил:

— Балуй их так же бессовестно, как я баловал Тобин. Укрощать женщин — дело их мужей.

Рохан фыркнул.

— Как я понимаю, Чейну это не слишком удается! Зехава тихонько засмеялся.

— Посмотрим, как это удастся тебе! Не оскорбляй гордость жены, но дай ей понять, кто хозяин в постели. Ты когда-нибудь имел дело с женщиной?

Рохан вспыхнул, проклиная себя за стыдливость.

— Я не совсем невежда в таких делах…

— Замечательно уклончивый ответ. У тебя просто талант на них. Как бы я хотел увидеть девушку, которая сделает тебя мужчиной. Но важно, чтобы и ты сумел сделать ее женщиной. Твоей женщиной.

Рохан снова подумал о серьезном, сосредоточенном лице, обрамленном огненно — золотыми волосами, и снова ничего не сказал.

— Будь любящим сыном, но не позволяй матери вмешиваться в твои дела. — Твоя жена будет здесь принцессой. Она не должна попасть под каблук Милар.

— Я уверен, что мать все поймет.

— Пока она понимает только одно: что я умираю.

— Она очень любит тебя, — прошептал Рохан. — Хотел бы я, чтобы мне так же повезло с женой. Зехава тихо вздохнул.

— Отвези мой пепел в Ривенрок и вытряхни его в морду проклятому старому дракону, который убил меня.

— Я сделаю лучше, — пообещал Рохан. — Смешаю пепел вас обоих и позволю ветру разметать его по Пустыне. Черные глаза сверкнули.

— И ты смеешь утверждать, что не самый непокорный сын на свете? Ладно, будь по-твоему. Это мне по душе. Два старых дракона…

— Именно так, — с улыбкой подтвердил обрадованный Рохан. Слава Богине, Зехава не стал спрашивать, сможет ли сын убить дракона.

— Теперь дай мне немного поспать, а потом пришли мать. Ты будешь ей нужен, Рохан. У Тобин будет Чейн, у тебя — обязанности, а у Мил не останется ничего. — Его голова ушла в подушки. — Бедная Мил. Бедная моя любовь… — Зехава с минуту помолчал, а потом повторил:

— У тебя будут обязанности. Хорошо, что тебе придется справляться с ними в одиночку. Это жестоко, но необходимо. Крепись, сын, и держись достойно. Даже жена не сможет разделить с тобой бремя власти. Ищи себе такую женщину, которая сумеет понять это.

Рохан немного помолчал, а затем решился.

— Я уже нашел себе жену.

У Зехавы загорелись глаза, он попытался сесть, но тут же со стоном упал на подушки. Рохан не бросился к отцу на помощь, зная, что это только рассердило бы старого принца.

— Кто она? — властно спросил Зехава. — Как ее имя?

— Сьонед, — пробормотал Рохан.

— Мать знает?

— Никто не знает, кроме Андраде. Улыбка медленно сползла с губ Зехавы.

— Ах, Андраде? Ну-ну. Наша семейная ведьма… Не дай ей заманить себя в ловушку. Она хитра и заботится только о собственной выгоде.

— Знаю. Но за эти годы я у нее кое-чему научился. — Он улыбнулся отцу, глядя на него сверху вниз.

Зехава снова едва не рассмеялся, но приказал себе успокоиться: малейшее движение отзывалось в нем болью.

— Дьявол Бури! Ах, как бы я хотел посмотреть, что за принц из тебя получится! Оказывается, я совсем не знал тебя, Рохан. Обещай мне, что будешь разговаривать со своими сыновьями чаще, чем я с тобой.

Ответа не требовалось, поэтому Рохан просто кивнул. Затем он поклонился и прижался губами к руке отца в знак преданности и любви. Глаза жгло. Борясь с подступающими слезами, он сказал:

— Теперь отдохни. Немного погодя я пришлю к тебе мать. — С этими словами он покинул комнату.

Придя в свои покои, Рохан сбросил маску почтительного сына и остановился перед открытым окном, глядя на роскошные сады, любимое детище матери. Он сделал то, что обещал себе: успокоил тревогу отца и дал ему возможность умереть с миром. Зехава больше не боялся ни за сына, ни за свои земли. Это могло бы случиться намного раньше, если бы Рохан смог преодолеть свой страх.

В Стронгхолде стояла полная тишина. Ее осмелятся нарушить только тогда, когда Зехава умрет и отгорит погребальный костер. Рохану казалось, что он очутился в призрачном, безмолвном потустороннем мире, где не осталось ни одного живого существа. Единственной реальностью здесь было только одно: огонь. Догорающий огонь отцовской жизни; пламя, которое поглотит останки Зехавы; сигнальный костер на Пламенной башне, который будет погашен, а затем зажжен вновь; и увиденное им лицо в обрамлении сверкающих огненно-золотых волос. Ныне бесплотный дух в мире теней, Рохан мог позволить себе думать о пламени: оно не рассеивало тьму. Пламя могло сделать его принцем, мужем и, возможно, любовником. И все же оно было недостаточно сильным, чтобы пролить свет на его, Рохана, будущее.

Он слушал тишину и следил за тенями, которые отбрасывали росшие внизу деревья. Ему следовало думать о том времени, когда вспыхнувший на Пламенной башне огонь разнесет по Пустыне весть о новом принце. Следовало думать о прибытии невесты, о страданиях матери, о наследстве, которое оставит Зехава сестре и племянникам… О сотне мелочей, связанных с похоронами, и о миллионе более серьезных вещей, касавшихся того, как жить дальше. Но Рохан пребывал среди теней Стронгхолда, ожидая возвращения огня.

Древняя легенда гласила, что много-много лет назад, когда мир еще был совсем юным, Богиня научила первых «Гонцов Солнца» сплетать лучи света. Огонь, которому было лестно стать родоначальником нового искусства, заключил договор с братом Воздухом и сестрой Землей, что фарадимы смогут беспрепятственно творить свою магию. Но их непокорная сестра Вода отказалась присоединиться к согласию, поскольку была непримиримым врагом Огня; хотя она и не могла воспрепятствовать «Гонцам Солнца» мысленно скользить над собой, но зато успешно противилась попыткам перебраться через себя их физическим телам. Мирную Землю, постоянно занятую собственными делами, не слишком беспокоило то, что творилось над ней, однако капризный Воздух иногда слегка подыгрывал Воде и насылал яростный шторм, стоило беспечному фарадиму выйти под парусами в открытое море. Впрочем, и без всякой помощи извне Вода брала свое каждый раз, когда «Гонцу Солнца» приходилось в лодке переплывать реку.

Вот потому-то десять «Гонцов Солнца» из свиты невесты уныло смотрели на широкую гладь Фаолейна и глотали слезы. Камигвен натянула поводья и уставилась на бурно несущийся поток.

— Этого я не ожидала, — заявила она.

— Подумаешь, есть о чем говорить! Какая-то жалкая речушка! — засмеялся Оствель.

— Жалкая?

— Мы сделали крюк в тысячу мер, чтобы переправиться в самом узком месте,

— напомнил он. Сьонед вздохнула.

— Делать нечего. Иначе я прибуду в Стронгхолд позже назначенного срока.

Когда Оствель засмеялся еще раз, Ками чуть не заплакала.

— Ох, перестань! Ты не знаешь, что такое смотреть на эту реку и предвкушать смертельные муки!

— А ты не знаешь, что такое плыть под парусом в Кирст-Изель, когда солнце в зените, ветер дует в спину, паруса надуты, палуба покачивается под ногами и…

— Оствель, пожалуйста! — взмолилась Сьонед. Оствель подмигнул ей.

— Что ж, значит, ты едешь в самую подходящую для тебя страну, — поддразнил он, сунул поводья Ками и соскользнул с лошади. — На, подержи, пока я договорюсь с паромщиком о плате за перевоз!

Камигвен еще раз боязливо посмотрела на реку и пробормотала:

— Почему они до сих пор не построили мост?

— Это было бы слишком просто, — еще раз вздохнув, ответила Сьонед. — Оствель говорит, что сначала переправит нас, а потом вернется за вещами. Очень любезно с его стороны дать нам время оправиться.

— Неужели мне еще раз придется испытать этот ужас на обратном пути? — простонала Ками. — Уж лучше я навсегда останусь с тобой в Пустыне! Ты только погляди на этот хлипкий паром!

— Ну, на вид он не такой уж хлипкий, — возразила Сьонед. Девушка пыталась говорить уверенно, но на самом деле сильно трусила. Она спешилась, желая как можно дольше чувствовать под ногами надежную, твердую землю, и помогла Меату выcтроить гуськом ждавших переправы лошадей.

Когда Оствель вернулся с паромщиком, Ками спросила старика:

— Почему здесь нет моста?

— Моста, леди? Какой здесь может быть мост? — Он гордо указал на реку. — Каждую весну она раздувается, как стельная олениха, и вода доходит до стен моего дома! Мой дед однажды осенью построил здесь мост, который продержался до самой весны. А весной леди Река разгневалась и смыла его — с моим дедом впридачу.

— Ох… — пробормотала Ками, глядя на обманчиво гладкую поверхность воды.

— Ну, кажется, сейчас она не такая сердитая, — добавила девушка.

— Видите рябь на самой середине? — Старик ткнул пальцем в переливавшуюся на солнце пенную струю. — Течение там быстрее, чем самые чистокровные из лошадей, которых разводит лорд Радзина. Несколько лет назад я переправлял его светлость, и он сам сказал это!

Сьонед так и подмывало расспросить старика о лорде Чейнале, про которого она знала, что это зять принца, но девушка заставила себя прикусить язык: негоже будущей принцессе выслушивать сплетни…

— Ничего не бойтесь, леди, — жизнерадостно заявил паромщик. — Матушка назвала меня Эльдсконом, а поскольку все добрые люди дают своим детям имена, которые на старом языке что-то значат, мое имя как нельзя лучше подходит к моему ремеслу, поскольку означает оно «спокойный перевоз». И именно это я вам обещаю, — хвастливо закончил он.

— О Богиня, надеюсь, что так оно и будет… — прошептала Камигвен.

Паром был достаточно велик, чтобы вместить двенадцать стреноженных лошадей, которых привязали к ограждению; огромные древесные стволы были перевиты цепями толщиной в запястье. Но стоило Сьонед поставить ногу на ровную деревянную палубу, как у нее свело внутренности и защипало глаза. Это были первые симптомы обычной для фарадимов реакции на воду. Она с трудом проглотила слюну. А ведь все только начиналось: паром покачивался на мелководье, где не чувствовалось никакого течения. Напомнив себе о необходимости сохранять достоинство, девушка поклялась, что выдержит все с каменным лицом и ни за что не отдаст реке свой завтрак.

Трудно было сказать, кто смотрел на воду с большим трепетом — лошади или «Гонцы Солнца». Паром двинулся вперед вдоль двух огромных канатов, намертво закрепленных на противоположном берегу. Оствель не спускал глаз с лошадей, а Эльдскон — с тяжелых железных колец, сквозь которые были пропущены канаты. Для переправы использовалась мощь самой реки: с этой целью канаты были перекинуты под углом к течению. Тех, кто путешествовал с востока на запад, переправлял другой паром, устроенный точно так же. Благоразумная Сьонед тщательно изучила его устройство и пришла к выводу, что система надежна. Однако стоило волне ударить в борт парома, как девушка поняла, что доверила свою жизнь нескольким бревнам, расшатанному ограждению и паре неизвестно из чего сплетенных веревок. Это наблюдение не оказало благотворного действия на ее желудок.

Ками встала на колени, съежилась и обеими руками уцепилась за нижний брус ограждения; таким образом Сьонед осталась единственной из фарадимов, кто остался стоять на ногах. Лошади тревожно переминались и ржали, обращая морды к своим грумам, оставшимся на западном берегу, а паром тем временем плыл себе и плыл, потихоньку подбираясь к стремнине. Сьонед умудрялась справляться с коленями; но зато на самой середине реки не справилась со своим завтраком. Она вцепилась в поручни, перегнулась через ограждение, и ее вырвало. Самым постыдным и неэлегантным образом…

Немного погодя кто-то перенес Сьонед на твердую землю, и девушка едва пришла в себя. Она лежала на нагретой солнцем траве, слыша над собой чей-то насмешливый голос, обещавший, что скоро ей станет легче. Сьонед хотела сказать этому человеку, что он подлый лжец, но ей не хватило сил. Открыв глаза, она поняла, что совершила непростительную ошибку: солнечный свет ударил по голове, как меч. Она прохрипела невнятное ругательство и потеряла сознание.

Громкие крики заставили ее прийти в себя. Сьонед умудрилась сесть, обхватила голову обеими руками и испытала новый приступ морской болезни, тупо удивившись тому, что в ее желудке, оказывается, еще что-то осталось. Солнечный свет по-прежнему бил ей в глаза, но это было еще полбеды. Настоящая беда заключалаcь в том, что что-то случилось с ее зрением. Привязанные неподалеку лошади казались ей то очень большими, то очень маленькими, а затем исчезли в каком-то мареве, как будто их накрыли собой зимние туманы Крепости Богини. Невообразимо далекий берег реки вдруг так стремительно рванулся навстречу, что она инстинктивно выставила перед собой ладони. Сьонед испытывала смутное желание лечь на спину и не вставать несколько дней. Как ей удалось пережить случившееся? Она надеялась, что принц когда-нибудь оцедит ее подвиг.

Но кто-то все еще кричал, и несмотря на сильнейшее головокружение девушка заставила себя подняться на колени. Она прищурилась, пытаясь разглядеть паром. Вот он, посреди реки. Посреди другого, враждебного мира…

На нем должны были быть лошади, но они исчезли.

— Богиня милостивая… — выдохнула она. Ниже по течению барахтались испуганные животные, безуспешно пытавшиеся бороться с быстриной. Ее собственная буланая кобыла скрылась под водой и больше не выплыла. Сьонед безрассудно попробовала встать, потерпела неудачу и предприняла еще одну отчаянную попытку. Она сжала кулаки так, что ногти впились в мякоть, и на этот раз сумела подняться на ноги. Кое-как доковыляв до берега реки, девушка упала: прикосновение ледяной воды и острые камни, порезавшие колени и ладони, помогли ей прийти в себя. Она глотнула воды, закашлялась, подняла голову и посмотрела на реку.

Сьонед сразу поняла, что произошло. Один из двух канатов лопнул у самого противоположного берега, и паром оказался во власти реки. Он накренился, лошади всем весом навалились на ограждение, и дерево не выдержало. Второй канат был еще цел, и только поэтому паром не снесло ниже по течению. Все, кто был на борту, судорожно вцепились в трос, пытаясь вытянуть себя в безопасное место. Посмотрев на «мертвые якоря», Сьонед вскрикнула от ужаса. Канаты, навитые на четыре массивных тумбы, начинали лопаться.

Сьонед заставила себя встать и шатаясь побрела к тому месту, где вниз лицом лежал Мардим. Она перевернула юношу, похлопала по щекам, окликая его по имени, а затем схватила за лодыжки и потащила к реке. Затем девушка проделала то же с Меатом и Антоуном, и ледяная вода наконец сделала свое дело.

— Мардим! — крикнула Сьонед, и он поморщился от звука ее голоса. — Приведи в чувство остальных, слышишь? Антоун, Меат, вставайте и идите со мной. Скорее!

Она помогла молодым людям подняться и повела их к тумбам. Все трое ухватились за туго натянутый канат и потащили его на себя. Но сил трех человек было недостаточно, чтобы справиться с мощью реки, и Сьонед хорошо понимала всю безнадежность своей затеи. Боль пронзала плечи, девушка хрипела от натуги и слышала позади певучий голос Мардима, сыпавшего ругательствами. Несмотря на весь ужас положения, она чуть не рассмеялась: проклятия Мардима были такими же поэтичными, как и его песни.

Тем временем Эльдскон и Оствель, упираясь ногами в настил, тянули канат на себя… Рабочих рук прибавлялось. Сьонед оглянулась и увидела, что Камигвен ведет к ним двух лошадей. Когда канаты надежно прикрутили к седлам, Оствель одобрительно крикнул. С помощью лошадей паром стал мало-помалу приближаться. Чем меньше становилось расстояние до берега, тем легче было тянуть. Те, кто был на борту, тоже не жалели сил.

Наконец река выпустила паром из своих цепких объятий, и его удалось вытащить на мелководье. Дрожащие пассажиры выбрались на берег, и измученные фарадимы рухнули наземь, словно срубленные деревья. Сьонед не помнила ни того, как упала на песок, ни того, кто снова отнес ее на мягкую, теплую траву. Когда она опять пришла в себя, был уже разгар дня. Ее первые ощущения были удивительно приятными. Она лежала в тени, завернутая в одеяло, ощущая на губах вкус свежей моховики, сладкой и душистой. Девушка довольно вздохнула и повернула голову, готовясь заглянуть в следящие за ней улыбающиеся голубые глаза и увидеть шелковистые белокурые волосы…

— Ну что ж, Сьонед, — послышалось неподалеку. — Ты проснулась как раз вовремя, чтобы мы могли сказать тебе спасибо.

Девушку кольнуло острое разочарование. Это был не тот голос, который она надеялась услышать. Память вернулась; Сьонед открыла глаза, приподнялась на локтях и снизу вверх посмотрела на Оствеля. В следующую секунду заныли мускулы, и она опустилась на траву, закусив нижнюю губу. Принц не обрадуется, увидев перед собой калеку…

— Успокойся. Теперь все в порядке — или почти в порядке. — Оствель поднес к ее губам чашу. — Выпей воды. Это капля по сравнению с тем, что мне пришлось бы выпить, если бы вы с Камигвен соображали чуточку медленнее. Я у тебя в долгу, Сьонед.

Вода пахла моховикой, и девушка вновь испытала досаду.

— Что случилось? — пробормотала она.

— Ничего особенно ужасного, за исключением потери лошадей. Все двадцать человек успешно переправились на другой берег, но лошадей у нас осталось только двенадцать. Одно можно сказать: концы с концами не сходятся.

Сьонед села, слегка потянулась и сморщилась от боли.

— Значит, дальше поедут только двенадцать. Остальные могут остаться с нашим другом по имени «спокойный перевоз», — слабо улыбнулась она. — Может, теперь он серьезно подумает о мосте.

— Сомневаюсь, что сейчас он вообще может о чем-то думать. Кажется, старик помешался от страха при мысли о том, что бы с ним сделала Андраде, если бы он утопил нас. Эльдскон всерьез считает леди Крепости Богини всемогущей. — Оствель сел на корточки и пожал плечами. — Ладно, Богиня с ним. Сейчас нас волнует не он, а ты.

— Я?

— Сьонед, я не могу привезти тебя в Стронгхолд со свитой из одиннадцати человек. Тебе ведь предстоит стать принцессой!

— У этой принцессы нет свадебного платья, — напомнила она. — Все мои вещи были на утонувших лошадях. Оствель, что бы ни было, а надо ехать дальше. Андраде велела мне быть там через шесть дней.

— Ты прибудешь туда в виде, который не подобает невесте принца, — упрямо возразил Оствель. Его грубоватое, но доброе лицо осунулось от забот.

Она ласково улыбнулась.

— Я буду счастлива, если вообще доберусь туда. А как себя чувствует Ками?

— Все еще без сознания, бедняжка. Я удивляюсь, как она сумела подняться, не то что подумать о лошадях. Мы обязаны вам жизнью, «Гонцы Солнца».

— Вспомни об этом, когда в следующий раз будешь дразниться, что мы не умеем переплывать реки. — Сьонед провела руками по своим мокрым волосам. — Оствель, мы потеряли целый день. Посади Ками на коня. Если понадобится, привяжи ее к седлу, но надо ехать.

Оказавшись на лошади, Камигвен быстро оправилась, и предложенных Сьонед мер не понадобилось. Но весь остаток дня девушка оплакивала потерю платьев и всего остального приданого Сьонед. Никакие утешения на нее не действовали. Однако саму Сьонед это нисколько не заботило. По правде говоря, она даже испытала облегчение, когда поняла, что в Стронгхолде не придется заботиться о том, какой наряд подобрать к тому или иному случаю. Она пока не принцесса и не в состоянии поверить, что это когда-нибудь случится.

К тому времени, когда они остановились на ночлег, все были измучены. Мышцы, привычные к верховой езде, не были готовы к перетягиванию каната, и стоило двенадцати всадникам спешиться, как воздух огласился приглушенными стонами. Они провели ночь на ферме, принадлежавшей дяде Палевны со стороны матери, но фарадимы были уже не в состоянии воздать должное великолепной кухне жены хозяина и после ужина едва доплелись до сарая, где и повалились на одеяла, брошенные поверх свежего сена.

— Подумать только, — грустно вздохнул Оствель, но глаза его при этом смеялись, — что на обратном пути нам снова придется переправляться через Фаолейн!

Камигвен мрачно уставилась на него.

— Нет уж! Если понадобится, я попрошу Мардима сложить песню про мост и лучше пройду по этому воображаемому мосту, чем соглашусь снова плыть на пароме. — Она обвила руками своего Избранного и уткнулась лицом в его шею. — Я чуть не потеряла тебя на этой проклятой реке!

Сьонед следила за тем, как Оствель успокаивает ее, и улыбалась. Не было никакого сомнения: Богиня благословила эту пару. Ее улыбка увяла, когда девушка поняла, что во время их бракосочетания будет далеко-далеко и не сможет принять в нем участия.

А как же ее собственная свадьба? Она не могла даже поверить в нее, не то что представить. Поверить в существование жениха — это другое дело: она видела его в каждом отблеске света, в каждом солнечном луче. Но этот принц был незнакомцем. Какой он? Неужели его прекрасные сверкающие глаза действительно светились умом?

Все остальные давно уснули, Я она продолжала бодрствовать, глядя на звезды сквозь открытую по случаю теплой погоды дверь сеновала. Какой ясный, нежный свет; вот бы научиться использовать его… Это было бы настоящим подвигом: даже в безлунные ночи можно было бы двигаться куда надо, танцуя по этим бледным, жгучим лучам света. Но свет звезд был недоступен «Гонцам Солнца». Возможно, дар Богини просто не распространялся на эти крохотные, страшно далекие пятнышки света. Она освятила только Огонь солнца и лун, а что такое звезды? Они отбрасывают на луга и горы шелестящие тени, мечтательные и таинственные… Какие цвета скрываются в них? Сьонед, носившая на пальцах шесть колец, умела сплетать лучи солнца и лун. В звездном свете она пересчитала эти кольца: четыре золотых и два серебряных, гладких колечка, привезенные ею из дома, из совсем другого мира. Она еще помнила, что мир ее детства назывался Речным Потоком, помнила, как невестка подозрительно следила за ней и все время нашептывала что — то брату Давви. Когда Сьонед выросла, то начала испытывать к леди Висле нечто вроде благодарности, потому что если бы невестка не мечтала стать единственной хозяйкой имения, то ни за что не отправила бы девочку в Крепость Богини.

И эта девочка никогда не стала бы женой принца…

Зачем Андраде сделала это? Последней женщиной-фарадимом, вышедшей замуж за знатного вельможу, была бабушка Сьонед, которую, несмотря на то, что она не принадлежала к высокородным, выдали за принца Кирета. Их дочь вступила в брак с отцом Сьонед и Давви, но у нее не было и намека на дар Богини. Младшие сыновья и дочери благородных иногда становились «Гонцами Солнца», но чаще всего они не проходили обучения, несмотря на наличие таланта, потому что женились и выходили замуж прежде, чем успевали приехать в Крепость Богини. Никто никогда не слышал о том, чтобы принц или лорд носил кольца фарадимов. Сьонед не слишком интересовали междоусобицы принцев, однако она хорошо понимала, что принц — «Гонец Солнца» представлял бы собой серьезную угрозу для остальных. Но существовала большая вероятность, что один из ее детей действительно станет таким принцем Хотя сама принцесса Милар и не обладала даром, было известно, что этот талант может замереть на несколько поколений, прежде чем проявится снова.

Только теперь Сьонед поняла, что к чему: сын, которого она родит принцу, после него унаследует власть над Пустыней. Она прокляла свою глупость. Как же это не пришло ей в голову раньше? Она настолько погрузилась в мысли о принце, что совсем забыла о детях. Наконец она догадалась, чего хотела от нее Андраде: принца-фарадима, правящего Пустыней, использующего данную ему власть и дар Богини для… Для чего? Об этом она не догадывалась. Вернее, не хотела догадываться.

Глава 5

Принц Зехава умер на рассвете шестого дня, когда не осталось ни одного родственника, который не успел бы попрощаться с ним. Весь предыдущий день и ночь он то терял сознание, то приходил в себя; приближавшаяся смерть затуманивала его ум и делала невнятной речь. Но умер он, не чувствуя боли и не испытывая страха за будущее сына, который пришел к власти, едва Зехава испустил свой последний вздох. Не обращая внимания на традицию, которая запрещала ему находиться рядом с умирающим, Рохан оставался в спальне до самой смерти отца. Милар закрыла мужу глаза; Тобин нежно провела пальцами по его лбу, разглаживая горькие морщины. Рохан наклонился, поцеловал мертвого, затем круто повернулся и ушел из спальни.

Андраде немного подождала, а потом вышла вслед за ним. Рохан был там, где она и ожидала: в Пламенной башне. Он помогал слугам разводить костер — достаточно большой, чтобы донести до всех подданных Зехавы весть о том, что старый принц умер. Пламя должны были увидеть на дальних холмах и зажечь там свои костры. К вечеру в Пустыне не должно было остаться ни одного уголка, где бы не знали о случившемся.

Прежде чем Рохан подтвердил, что огонь достаточно ярок, по спине и груди Андраде потекли липкие струйки пота. Андраде и так была не в духе, а жара только разозлила ее. Хотя она никогда не была привязана к Зехаве, но высоко ценила его и знала, что со смертью старого принца мир станет беднее. Однако сейчас ей предстояло иметь дело с новым принцем. Теперь, после того, как случилось самое ужасное, тон ее, пожалуй, был чересчур резким.

— Ничего, не сделано, чтобы подготовиться к встрече Сьонед. Почему ты не желаешь оказывать невесте подобающих ей почестей? Я не могу допустить, чтобы эту девушку встречали здесь как обычную гостью, да к тому же не слишком желанную!

— Успокойся, Андраде, — устало сказал Рохан. — Ночь была длинная, а предстоящий день будет еще длиннее.

— Отвечай немедленно, мальчишка! Ее глаза встретил пламенный взгляд — бешеный, как у охотящегося дракона.

— Андраде, девушка едет ко мне, а не к тебе. Ее встретят — или не встретят — так, как прикажу я. — Рохан!

Но он уже проворно сбегал по ступеням, а тетка была не так молода, чтобы угнаться за ним. Андраде испустила несколько проклятий, которые шокировали бы даже тех, кто хорошо ее знал, а затем отправилась в свои покои и предприняла тщетную попытку уснуть.

Сигнальный огонь горел весь день, но в Стронгхолде, который, казалось, плавился от жары, Рохана не было. На рассвете он верхом выехал с внутреннего двора, промчался через вырубленный в скалах тоннель и поскакал в пустыню. В сопровождении Чейналя, командира телохранителей Маэты и десятка всадников он ехал в направлении ущелья Ривенрок.

Взошедшее солнце разогрело воздух. Легкий ветерок трепал одежду принца и гриву его коня. Светлые волосы Рохана вскоре потемнели, а туника из серого тонкого шелка промокла на груди и спине. Он убедил себя, что стоявшая в глазах соленая влага это не более чем пот, а внутреннюю опустошенность объяснил пустотой в желудке. Около сорока мер они проскакали в полном молчании. Раскаленный воздух заставил все местное зверье забиться в норы, где они еле слышно повизгивали, излагая друг другу свои жалобы. Даже птицы предпочли держаться отсюда подальше, хотя уж чего-чего, а птиц в Пустыне всегда хватало. Лишь иногда тишину нарушало шуршание пересыпавшегося песка да всхрапывание лошади, прочищавшей ноздри. Но никто из людей долго-долго не открывал рта.

Наконец Чейн, который слегка отстал от Рохана, чтобы дать юноше возможность побыть одному, снова приблизился к нему. Они ехали в голове отряда, и никто не мог их слышать даже в этой мертвой тишине. Рохан оглянулся.

— Что? — коротко спросил он.

— Ты никогда прежде не охотился на дракона. Сейчас спаривание закончилось, и он стал , еще опаснее.

— Я обещал отцу.

— Рохан, позволь мне…

— Нет. Этот дракон мой. Чейн отвел взгляд.

— Как пожелает мой принц, — подчеркнуто официально промолвил он.

— Нет! Чейн, пожалуйста… Не надо так! Этот вопль, вырвавшийся из самого сердца шурина, заставил Чейналя смягчиться.

— Ты ведь знаешь, в присутствии посторонних мне придется титуловать тебя. Но если хочешь, в своем кругу мы будем обращаться друг к другу как всегда.

Рохан благодарно кивнул.

— Да, Чейн. Мне очень понадобится твоя поддержка.

— Она всегда с тобой. И спрашивать нечего. — Чейн передернул взмокшими плечами. — Я нюхом чую, что мериды со дня на день устроят набег. К вечеру они увидят огни и поймут, что Зехава умер. Быть беде, Рохан.

— У меня есть несколько задумок, — ответил юный принц. — И не только для них.

— Ролстра? — догадался Чейн и по желвакам на скулах Рохана понял, что был прав. — Черт побери, но до самой Риаллы твое положение будет очень опасным!

— Ролстра расценит его как шаткое. Оставим его в этом приятном заблуждении. Ему по душе такие вещи. Он решит, что я приму помощь от кого угодно, даже от него. И помощь Ролстры выразится в том, что он предложит мне в жены одну из своих несомненно очаровательных дочерей.

— Но Тобин сказала, что Андраде…

— Не верь всему, что слышишь.

— Ты собираешься ослушаться леди Крепости Богини? — тихонько присвистнул Чейн.

— Если хочешь знать, я боюсь ее до смерти, — признался Рохан. — Когда мы с Тобин были маленькими, она реяла над нами, как драконша, и это чувство до сих пор живет во мне. Но я собираюсь жить собственным умом, а не делать то, что укажет тетка. Вот почему мне понадобится твоя поддержка во время Риаллы.

— Конечно, я сделаю все, что ты хочешь. Но сам-то ты знаешь, к чему стремишься?

— Да, — просто ответил Рохан. — Я собираюсь создать государство, мощь которого не будет зависеть от мощи моего меча. Отец говорил, что обещания принца умирают вместе с ним. Но не этого принца, Чейн! Когда я умру, мои сыновья унаследуют мир. Прочный мир, а не перемирие на несколько месяцев или даже лет, пока враги будут искать повод для нападения. — Он сделал паузу, чтобы дать Чейну возможность возразить, но, не услышав в ответ ни слова, заметил:

— Я вижу, эта мысль не вызывает у тебя восторга.

— Мысль прекрасная, — осторожно возразил Чейналь. — Но я сомневаюсь, что из этого что-нибудь получится.

Над ними высились скалы Ривенрока. Красноватые полоски на поверхности камня вполне могли быть струйками засохшей крови дракона или человека. Рохан натянул поводья и внимательно осмотрел вход в драконье ущелье, увенчанный остроконечным пиком.

— Он еще здесь. — Рохан указал пальцем на темные проплешины в чаще. — Видишь на холме заросли биттерсвита? Он объел их, чтобы восстановить силы, потому что так и не успел спариться. Биттерсвит отрастает за одну ночь, но сейчас он едва возвышается над землей.

— Не может быть, чтобы дракон за целых шесть дней не успел покрыть своих самок! — возразил Чейн.

— Отец тяжело ранил его. Разве ты не чувствуешь, что он еще там?

Чейн поглядел на вход в ущелье, прислушался, но не заметил никаких следов дракона, в чем и признался. Рохан только улыбнулся. В ту же секунду стены ущелья отразили оглушительный рев, от которого со скал дождем посыпались камни.

— Он здесь, — повторил Рохан и поскакал вперед. В полумере от входа в ущелье он спешился и вынул из ножен меч, знаком приказав Чейналю сделать то же самое.

— Маэта, — сказал он командиру стражников, — ты с воинами держись подальше. Я взял вас с собой, чтобы вы помогли доставить чудовище в замок, только и всего. Чейн, пойдем со мной.

— Ваше высочество… — начала было Маэта, сузив глаза — безошибочно узнаваемые черные глаза Зехавы, чьей родственницей, по разным слухам, она то ли была, то ли не была. Рохан устремил на нее долгий взгляд, и Маэта, покорно кивнув, отошла в сторону.

Рохан и Чейналь вскарабкались на узкий карниз, который опоясывал стену ущелья. В воздухе стоял острый запах дракона в поре половой охоты. Вдоль холмов тянулись пещеры, многие из которых служили убежищем самкам, уже отложившим яйца. Восемь пещер на противоположном конце ущелья были замурованы, и Рохан поразился тому, что драконам для размножения нужно скорчившись сидеть в тесной пещере, похожей на устье растопленной печи. Драконам, с их широкими изящными крыльями, длинными шеями, помогавшими издавать разносимый ветром громкий призывный клич, и смертельно опасными когтями, которые рвали плоть на куски. Сегодня Рохан видел в драконах убийц, а не тех парящих в небе прекрасных созданий, которые завораживали его с детства.

Он был уверен, что старый дракон по-прежнему здесь. Зехава жестоко изранил его и заставил надолго забыть о самках. Две пещеры у задней стены были еще открыты, и доносившееся из них шуршание камней выдавало присутствие драконш, нетерпеливо ждавших своего повелителя. Неоплодотворенная самка, обремененная яйцами, не могла подняться в воздух и быстро погибала; все дно ущелья было засыпано костями драконш, безуспешно пытавшихся взлететь. Рохан часто прятался здесь, собирая когти, зубы, остатки крыльев и берцовых костей, чтобы потом тщательно изучить их. Он хорошо знал строение скелетов, мышц и сухожилий этих редкостно красивых — по крайней мере, для него — животных. Но сейчас он собирался убить дракона и закончить дело, начатое отцом. Его собственное дело начнется позже.

Он быстро карабкался наверх. Подниматься по склону холма с обнаженным мечом в руке было неудобно, но Рохан не собирался вкладывать его в ножны: дракон мог напасть неожиданно. Одна-другая секунда промедления могла стоить жизни ему или Чейну. Камни сыпались у них из-под ног, но Рохан надеялся, что дракон примет этот шум за звук гальки, падающей из пещер, в которых беспокойно переминались самки.

Наконец они добрались до углубления в скале, которое Рохан приметил еще внизу. Отдышавшись, он велел Чейну получше спрятаться.

— Рохан, не сердись, но, по-моему, ты сошел с ума. Все это очень забавно, однако я чувствовал бы себя куда лучше, если бы понимал, что мы делаем.

— Посмотри на эту пещеру. Вход в нее замурован, драконши нет, и за яйцами никто не присматривает. Представь себя на месте самца, которому пришлось в этом году чертовски постараться, чтобы оплодотворить их, и который видит, что к венцу его труда подбираются два хилых, но злокозненных создания…

Чейн насмешливо фыркнул.

— Нет, ты определенно выжил из ума. Ладно, так чего ты хочешь от меня?

— Если я останусь жив, больше ничего. Если нет — беги отсюда так, словно за тобой черти гонятся. И передай матери, чтобы простила меня.

— Если бы она знала об этой затее, то убила бы тебя собственными руками и избавила дракона от всяких хлопот. — Чейн покачал головой и пошел к дальнему краю карниза, где громоздилась внушительная куча камней, представлявшая собой идеальное укрытие.

Рохан стер со лба пот и поглядел на противоположную стену, где насмешливо скалились два незамурованных входа в пещеры. В которой из них сейчас дракон? Или он на этой стороне? Инстинкт подсказывал: нет. Рохан не стал разбираться в том, откуда взялось это странное предчувствие, а спрятался за выступом скалы и стал ждать. Шириной площадка была в рост человека, а длиной — в два роста. У Рохана было достаточно места для маневра, у дракона нет. Во всяком случае, принц надеялся на это.

Когда дракон с трудом выбрался из пещеры напротив, судя по укоротившимся теням, было около полудня. Переполненный чувствами после утра, целиком и полностью посвященного одной из его дам, он широко зевнул и вытянул сначала одну заднюю лапу, а затем вторую. До Рохана донесся сдавленный смешок Чейна. В самом деле, было забавно следить за старым развратником, просыпающимся после любовных подвигов. Но Рохана разом покинуло веселье, как только он заметил множество дыр в шкуре дракона, из которых еще сочилась кровь. Когда огромные крылья раскрылись и дракон приготовился взлететь, принц обратил внимание, с каким трудом передвигается чудовище. На внутренней стороне одного из крыльев виднелся огромный сгусток засохшей крови; чуть меньшая рана зияла в боку. Рохан напрягся, вышел из укрытия на солнечный свет и бросил дерзкий вызов дракону, убившему его отца.

Позиция юного принца располагалась выше пещеры чудовища; кроме того, Рохан стоял спиной к солнцу, и дракону пришлось прищуриться, чтобы увидеть противника. В других обстоятельствах это тоже показалось бы принцу забавным: огромные злобные глаза сузились, разыскивая источник звука. Но Рохан в это время возносил хвалу Богине: дракон изрядно помашет своими израненными крыльями, прежде чем долетит до дальнего конца ущелья. И в самом деле, чудовищу, изнемогшему от ран и безудержного спаривания, пришлось приложить для этого гигантские усилия.

Бестия дважды неуверенно взмахнула крыльями, и принца охватила радость. Дракон зарычал от гнева и боли, а затем поднялся в воздух. Еще мгновение Рохан сомневался, сумеет ли чудовище взлететь. Но после трех мощных ударов крыльями дракон взмыл ввысь и бросился прямо на Рохана.

Принц подавил страх, воздел меч и покрепче уперся ногами в землю. Солнечный свет отражался от золотистой шкуры реявшего над ним дракона. Зверь раскрыл пасть, обнажив поломанные зубы, и Рохан почувствовал жар ударившего в лицо дыхания. Внезапно принцу представилось, что его голова вот-вот окажется в разинутой пасти чудовища. Рохан никогда раньше не оказывался в такой близости от дракона, и теперь ему больше всего хотелось забиться в ближайшую щель и подождать, пока грозная рептилия не улетит куда-нибудь подальше…

Вместо этого юноша отклонился в сторону и изо всех сил рубанул мечом сверху вниз. Драконьи челюсти лязгнули в волоске от туловища принца, едва не перекусив его пополам. Чудовище рухнуло на карниз и отчаянно взревело. Его крыло бессильно повисло вдоль туловища; из огромной раны хлынула кровь. Когда дракон попытался расправить крыло, над ущельем пронесся хруст ломающихся костей. Потеряв равновесие и способность летать, дракон вцепился задними лапами в край скалы, в то время как передние скребли воздух, пытаясь дотянуться до добычи и сомкнуться вокруг Рохана.

Глядя в покрасневшие от гнева глаза, Рохан ощутил, как в нем самом вскипела кровь. Это был враг. Весь во власти древней ярости, он ударил мечом по передней лапе и засмеялся, когда дракон зарычал. Одно его крыло неистово билось, второе висело плетью. Рохан полоснул клинком по длинной, выгнувшейся от боли шее. Когда принц поднял меч и нанес еще один удар, на этот раз колющий, из шеи ударил фонтан крови. Дракон мучительно взревел, закинул голову, а затем уронил ее вперед. Рохан сжал рукоять и нанес бестии последний удар, вонзив клинок в глаз дракона.

После этого удара руку принца пронзил жар. Меч, еще мгновение назад казавшийся таким легким, налился свинцовой тяжестью. Рохан пытался вытащить клинок из глазницы дракона, но тот застрял в надбровной кости. Рохан громко вскрикнул от усилия и внезапного жжения в плече. Дракон закинул голову в небо; меч все еще торчал из кровавой дыры, которая только что была глазом чудовища. Рептилия вцепилась когтями в скалы, но не сумела удержаться. Целое крыло билось вверх и вниз, инстинкт требовал подняться в воздух, хвост молотил стену ущелья. Дракон издал последний душераздирающий рев, соскользнул со скалы, и его огромная туша грянулась на острые камни.

Рохан посмотрел на свою руку. Коготь дракона разорвал кожу и мышцу. Рана была пустяковая, но он все же счел нужным тщательно обтереть ее, не зная, чья на ней кровь — его или дракона. А вдруг в россказнях о том, что кровь дракона ядовита, есть доля правды, вяло подумал принц.

И вдруг ему стало холодно. Солнечные лучи перестали обжигать кожу, воздух превратился в стоячую воду, сквозь толщу которой принц пробивался с болезненной медлительностью. Лютый ветер заморозил пот на его теле и превратил брызги крови в кусочки льда. Рохан бросил короткий взгляд на дно ущелья, где лежал убитый им дракон. Этого хватило, чтобы у него закружилась голова. Принц отпрянул от края пропасти, упал на колени, и его вырвало…

Ущелье и небо все еще вращались, когда Рохан ощутил, что кто-то брызжет ему в лицо холодной водой. Он досадливо потряс головой и застонал.

— Разжуй как следует, — велел голос Чейна, и Рохан ощутил во рту что-то горько-соленое, снова вызвавшее тошноту. Он судорожно проглотил отвратительное месиво и заставил себя сесть. — Теперь немного отдохни, — сказал Чейн. Маленькая облатка из трав и соли подействовала на желудок юноши как кубок крепкого вина, выпитый до завтрака Рука начинала болеть по-настоящему, и Рохан поморщился.

Чейн опустился на корточки.

— Я на минутку подумал, что придется уплыть на Дальние острова и никогда не возвращаться. Если бы я рассказал Тобин, что ты погиб, она бы сжила меня со света. Но ты убил его, Рохан — Богиня, как ты убил его! Это было потрясающе! Мы все видели. Твой первый дракон…

— Первый и последний. Больше ни за что, Чейн. Я не хочу этого. Никогда.

Чтобы подняться на ноги, ему понадобилась помощь зятя. Они неуверенно поплелись вниз, оскальзываясь на камнях. У Рохана подгибались колени. Когда друзья спустились на дно ущелья, Маэта держала их лошадей в поводу, и Чейну понадобилось несколько секунд, чтобы успокоить норовистого Аккаля, который до сих пор во время охоты на дракона никогда не оставался без всадника. Затем лорд присоединился к Рохану и остальным, ждавшим его у огромной туши.

Вытаскивая меч из глаза дракона, Рохан потратил остатки сил. Он сбросил с себя тунику и досуха вытер ею клинок, а потом велел Маэте забрать лишь когти и зубы дракона.

— За остальным мы пришлем кого-нибудь завтра.

— Да, милорд, — низко поклонилась Маэта. Она учила его стрелять из лука, ездить верхом, играла с ним и скрывала его выходки от родителей. А теперь кланялась…

Рохан вылил себе в глотку полбурдюка воды, мечтая о том, чтобы это было вино. Чейн помог ему смыть с лица и груди кровь и издал удивленное восклицание при виде длинной царапины, протянувшейся от плеча до самого локтя. Рана была промыта, перевязана остатками туники Рохана, и принц едва не вздрогнул от грубоватого, но умелого обращения зятя с его рукой.

И тут из ущелья донесся низкий вой: зловещий, пугающий. Принц резко обернулся и положил руку на меч. Остальные бросили работу и замерли. Рядом с ними никого не было. Звук тут же повторился, но на этот раз он был громче и гуще. Теперь в нем слышалась дюжина разных нот и такая лютая злоба, что у Рохана встали дыбом волосы.

— Они оплакивают его, — сказал Чейн, прерывая жуткий драконий вой. — Пора, кончать и ехать домой.

Пока они работали, вой то вздымался вверх, то опадал. Драконши скорбели по своему мертвому так же, как предстояло скорбеть Рохану и его семье завтра, когда поднесут факел к погребальному костру Зехавы. Наконец все зубы и когти оказались в больших бархатных подсумках и принялись тихонько пощелкивать, исполняя реквием по мертвому дракону. Этот звук сопровождал Рохана и его людей всю обратную дорогу. Он дрожал на обжигающем летнем солнце и безмолвно повторял свою клятву. Больше никогда.

Увидев вдали группу всадников, Сьонед натянула поводья и привстала в стременах. Цель у этих всадников была та же, что и у нее: расщелина в холмах Вере, где между скал лежала крепость Стронгхолд. Послеполуденное солнце осветило белокурые волосы, и девушка почувствовала, что от ее лица отхлынула кровь.

— Он? — пробормотал ехавший рядом Оствель. Она кивнула, не в состоянии вымолвить ни слова.

— О Богиня! — воскликнула Камигвен. — Сьонед, скорее умойся и причешись. Вот тебе гребешок!

— Оставь ее в покое, Ками. Пусть будет как есть, — возразил Оствель. — Какой мужчина потребует от женщины, проехавшей через Пустыню, чтобы она выглядела так, словно только что вышла из покоев замка?

Сьонед сказала себе, что в мире полно белокурых мужчин. Она уселась в седло и вцепилась в поводья, пытаясь справиться с бешено бьющимся сердцем. Торжественные серые траурные одеяния всадников подсказали ей, что кто-то умер, кто-то очень знатный. Но на принце вообще не было ни туники, ни рубашки. Его правая рука была обмотана куском шелка, и когда всадники приблизились, Сьонед увидела, что это наспех сделанная повязка, испачканная кровью.

— Надеюсь, нам не придется долго ждать. Здесь чертовски жарко, — заметил Оствель, явно приуменьшив. — Сплотитесь вокруг леди Сьонед.

Эти слова заставили девушку застыть от изумления, но они сделали свое дело. Все остальные стали за ней полукругом, словно они были почетным эскортом, а она сама — настоящей принцессой. Солнечный свет заливал песок, всадники приближались, и Сьонед вдруг пожалела, что не послушалась совета Ками. Она опустила взгляд на свой коричневый костюм для верховой езды, подумала о том, что не успела связать косу узлом на затылке и умыться. Что ж, значит, принцу суждено впервые увидеть ее такой уродиной, что хуже некуда, сокрушенно подумала девушка. Зато отныне она будет с каждым разом казаться ему все краше и краше…

Всадники остановились на вершине бархана, и светловолосый юноша выехал вперед. Рядом с ним держался кто-то более высокий и смуглый. Наконец-то Сьонед воочию увидела лицо того, кто являлся ей в Огне. И не только лицо. Он был среднего роста, но идеально пропорциональное тело делало его выше; плечи были гордо расправлены, несмотря на бросавшееся в глаза изнеможение. Хорошие плечи, сильные и широкие. Грудь у него была гладкая; под золотистой кожей, сверкавшей от пота и испачканной засохшей кровью, играли не затянутые жиром мускулы.

Он натянул поводья и учтиво кивнул.

— Добро пожаловать, миледи. Она склонила голову.

— Спасибо, милорд. — Голос ей подчинялся. Странно…

— Позвольте представить вам мужа моей сестры. Лорд Чейналь из крепости Радзин.

Она поглядела в неотразимые серые глаза, казавшиеся странными на смуглом лице.

— Милорд… — Сьонед удостоила его кивка, на сей раз немного менее формального, и призналась себе, что лорд Чейналь поразительно красив. Явный интерес, проявленный лордом к ее скромной персоне, смущал девушку не меньше, чем лукаво приподнявшийся уголок его рта.

— Это для меня большая честь, миледи, — сказал он и поклонился ей.

Сьонед вспомнила о правилах учтивости и указала на друзей, окружавших ее с обеих сторон.

— Позвольте представить вам моих товарищей. Оствель, второй сенешаль Крепости Богини, и «Гонец Солнца» Камигвен. Остальные присутствующие здесь тоже мои друзья.

— Вы все желанные гости в моих землях, — сказал принц, и Сьонед окаменела. В моих землях, а не в землях моего отца… Так вот по ком они носили траур. По старому принцу. А это значило, что она выходит замуж не за наследника престола, а за полноправного властителя… Он все еще говорил, и Сьонед попыталась вслушаться в его слова.

— К счастью, дело мое закончилось как раз вовремя, чтобы встретить вас и препроводить в Стронгхолд. Леди Андраде будет рада, что вы благополучно доехали.

— С нетерпением предвкушаю беседу с ней, — услышала Сьонед собственный голос.

Еще бы, красноречиво сказали глаза лорда Чейналя, и уголок его рта поднялся еще выше. Но лицо принца было совершенно спокойно, когда он спросил:

— Миледи, надеюсь, вы не откажете мне в краткой беседе с глазу на глаз?

Прежде чем Сьонед успела ответить, принц спрыгнул с лошади, и в этот момент девушка вспомнила, что по этикету он обязан вынуть ее из седла. Сильные пальцы обхватили ее талию, и Сьонед вспыхнула, надеясь лишь на то, что приобретенный по дороге загар скроет румянец, выступивший на ее щеках. Если это прикосновение сквозь несколько слоев одежды так повлияло на нее, что же будет, когда кожа прикоснется к коже? Сьонед шла, уставившись на носки своих ботинок и пытаясь восстановить самообладание; девушка рискнула поднять глаза лишь тогда, когда они с принцем удалились на приличное расстояние от остальных. Ее глаза оказались на одном уровне с его губами. Улыбка принца ей понравилась, и девушка опустила взгляд ниже — туда, где на шее быстро билась какая-то жилка. Тут до Сьонед дошло, что принц волнуется ничуть не меньше, и это помогло ей немного успокоиться.

— Похоже, дело у вас было опасное, — сказала она с поразившим ее самое самообладанием. — Я надеюсь, это не ваша кровь?

— Нет. Дракона. Он лишь чуть-чуть задел меня, — произнес принц с отсутствующим видом, глядя куда-то в сторону.

Сьонед решила, что не откроет рта, пока ее не спросят. Много следов оставили они на золотисто-белом песке, прежде чем принц остановился, повернулся к ней лицом и торопливо заговорил.

— Вы знаете, почему вы здесь, и я тоже. Андраде ждет, что мы поженимся.

— Андраде много чего ждет, — ответила Сьонед.

— Далее, — продолжил он, словно не слыша ее слов. — Она ждет, что мы поженимся быстро. Но это невозможно. Пока. — Принц поглядел ей в лицо. Его глаза были нестерпимо голубыми, с черной поволокой, окружавшей радужки. — Пожалуйста, верьте мне, когда я говорю, что женюсь только на вас и ни на ком другом. Я знал это с той минуты, когда Андраде показала мне в Огне ваше лицо. Но есть вещи, которые я должен сделать, прежде чем мы сможем пожениться. Кое — что из них может обидеть вас, и я заранее прошу за это прощения. Но мой отец умер, я занял престол, а правителю часто приходится делать то, что нужно, а не то, что хочется.

Сьонед была покорена силой и энергией, которой дышали эти необыкновенные слова. Она не могла оторвать от принца глаз.

— Я должен показать каждому, каким правителем собираюсь быть, — продолжил он. — Однажды, когда настанет время, я все вам объясню. Надеюсь, вы относитесь к тем женщинам, которые способны понять такие вещи. Если же нет, то придется научиться, — резко добавил он. — Я бы не стал делать этого, если бы оно не было необходимо для нашей совместной жизни. Я хочу жить в мире, а не ходить по лезвию меча. Вы понимаете?

Она не могла вымолвить ни слова, но на этот раз совсем по другой причине.

— Это начнется сразу же, как только мы прибудем в Стронгхолд. Дело в том, что я убил дракона, который убил моего отца. — И тут на его щеках заиграл легкий румянец. — Никто из них не думал, что я способен на это.

— Почему не думал? — Эти слова сорвались с языка раньше, чем Сьонед успела подумать; с другой стороны, они были вполне естественными. Разве можно было поверить, что этот человек не в состоянии исполнить то, на что решился?

Голубые глаза подозрительно прищурились, но затем на губах принца заиграла улыбка, и его лицо совершенно преобразилось.

— Спасибо, — поклонился он. — Теперь я могу смело сказать: вы не разочаровали меня. Сьонед, вы должны всегда говорить мне правду.

Когда принц назвал ее по имени, девушка оцепенела, но ни за что не созналась бы в этом. Поэтому она собрала всю свою гордость, сделала героическое усилие и улыбнулась в ответ.

— Согласна, если вы обещаете мне то же. — Слишком многое зависело от его ответа и способности выполнить обещанное…

— Да, миледи. Даю вам слово. — Он коснулся ее руки и испуганно отшатнулся. Словно от Огня, подумала она, прочитав это в его глазах.

— Скажите мне, как я должна вести себя, — попросила она. — Скоро нам придется вернуться к остальным, и у нас долго не будет возможности поговорить, если она вообще представится.

— Я вижу, вы знаете, что такое жизнь в замке, — заметил он. — Да, мы не сможем видеться, пока все не устроится — вернее, пока я все не устрою. Но я не смогу ни словом намекнуть на то, что собираюсь жениться на вас. Прошу прощения, но и встретить вас в Стронгхолде, как подобает встречать невесту, я тоже не смогу. Если бы это касалось только нас двоих, я бы сделал для вас все… — Принц сбился, и на его щеках вновь выступил румянец. — Но мы не просто мужчина и женщина и никогда не сможем стать ими. Вы уверены, что сумеете выдержать такую жизнь?

Она помедлила, а затем пожала плечами и решила сказать правду, как обещала.

— Когда мне было шестнадцать лет, я увидела в Огне ваше лицо. Тогда леди Андраде сказала, что при желании можно изменить увиденное. Но я никогда не хотела этого… И никогда не захочу.

Казалось, принц был охвачен дюжиной разноречивых чувств. Теперь уже он потерял дар речи. Девушка улыбнулась ему.

— Глупо, правда? — сказала она, снова едва заметно пожав плечами.

Он проглотил комок в горле, откашлялся и заставил себя ответить:

— Ничуть не глупее того, что случилось со мной, когда Андраде показала мне в пламени ваше лицо.

Чтобы не дать воли чувствам, она быстро задала вопрос:

— Так как же мне вести себя? Я должна дуться, стоически переносить все или действовать так, будто и не думала выходить за вас замуж?

— Вы бы не смогли долго играть эту роль, — сказал он с внезапной улыбкой, но тут же стал серьезным. — А вы действительно думали об этом? О том, чтобы выйти за меня?

Она инстинктивно вызвала Огонь, прикоснувшись к щеке принца. Словно молния пронизала обоих, и девушка тут же отдернула руку. Но кончики пальцев еще долго хранили ощущение его влажной от пота кожи и слабый укол пробивающейся бороды.

— Такого ответа достаточно? — прошептала она.

— Значит, и вы… — весь дрожа, пробормотал он. — Я не мог поверить в это, когда увидел вас. Не верил, что со мной может случиться то же, что случилось с моей сестрой и Чейном. Я всегда знал, что мне придется жениться, и лишь где-то в глубине души надеялся, что она будет хороша собой, но, увидев вас… — Он тяжело вздохнул и покачал головой. — Как я могу надеяться, что вы поймете то, чего не понимаю я сам?

— О, я понимаю, — печально кивнула она. — Очень неприятно, когда чувства заcтавлют тебя нести вздор, правда?

— Именно так, — снова улыбнулся он. — Именно потому, что я должен держать себя в руках, мне придется делать вид, будто я к вам равнодушен. — Принц прикоснулся к ее плечу, и они долго смотрели друг на друга, пока он не убрал руку. — Такое будет повторяться не часто. Во всяком случае, не на людях. Иначе я не смогу доиграть свою роль.

— Тогда, наверно, мне следует вести себя так, словно я ни в чем не уверена. Это подойдет?

— Да, — на сей раз решительно ответил он. — Верно. Действуйте так, словно сомневаетесь во мне — и как в мужчине, и как в принце. По крайней мере, это не нанесет ущерба вашей гордости, — добавил он с грустной усмешкой. — Мы все наверстаем, Сьонед, как только поженимся. Но до Риаллы в Визе этого не случится. Я все объясню вам, как только мы останемся наедине. А теперь пора возвращаться.

— Да, я чувствую, что за нами следят, — согласилась Сьонед. Когда они повернулись и пошли назад, девушка сказала:

— Я очень боялась ехать сюда. Теперь не боюсь.

— Я тоже боялся, что Огонь Андраде солгал. В последние дни мне было не слишком весело… Нет, теперь мне кажется, что так было всю жизнь. Но я благодарен Богине, что она послала мне «Гонца Солнца».

— Я думаю, лучше поблагодарить Андраде, — лукаво ответила Сьонед.

— Не смотри на меня так, а то у нас ничего не выйдет! Она поджала губы и сделала серьезное лицо.

— Так лучше?

— Немного. Но я все равно все вижу в твоих глазах. А ты в моих видишь?

Сьонед долго смотрела на него искоса и наконец сказала:

— Рохан… Если бы и не видела, то сделала бы все, что в моих силах, чтобы увидеть…

Она впервые произнесла его имя вслух, не наедине сама с собой. Принц отвел взгляд и пробормотал:

— Нам придется нелегко.

— Да…

— Я пришлю тебе весточку через моего оруженосца. Ему двенадцать лет, у него черные волосы и веснушки. Его зовут Вальвис. Он тебе понравится. — Рохан сделал паузу. — Сьонед…

— Да, милорд…

— Сегодняшний дракон — это ничто. Ты — все. Она не посмела ответить. Но когда Рохан поднял девушку в седло и Огонь пронзил ее снова, Сьонед еще раз заглянула ему в глаза и почувствовала, что все ее страхи исчезли. Она скакала в Стронгхолд между Оствелем и Камигвен, ошеломленная, счастливая и ничуть не огорченная отсутствием торжественной встречи, неопределенностью своего положения и трудностью роли, которую ей предстояло сыграть в спектакле, задуманном незнакомым и скупым на объяснения человеком. Очень опасным человеком — судя по тому, что он с ней делал…

Возвращаясь домой с зубами и когтями убитого дракона, принц не смотрел на нее — даже тогда, когда они оказались в огромном внутреннем дворе крепости. Рохан ни словом, ни жестом не показал, что его волнует ее присутствие. Но она знала. Знала. Они оба знали.

Глава 6

Чтобы окончательно прийти в себя, Сьонед нужно было немедленно принять холодную ванну и встретиться с леди Андраде. Однако на это ушел целый день.

Встреча, устроенная ей Роханом, заставила Сьонед притихнуть. Она стояла посреди внутреннего двора между Камигвен и Оствелем, который велел остальным участникам эскорта найти местных «Гонцов Солнца» и узнать у них, как быть дальше. Услышав этот приказ, Сьонед испытала легкое чувство досады; Рохану следовало сообщить каждому то, что ему нужно было знать. Все обязаны были доверять принцу так же, как доверяла она.

А люди, сопровождавшие Рохана, не просто доверяли хозяину: было видно, что они боготворят его. Предположим, любить его они привыкли с детства, но Сьонед догадывалаcь, что их неподдельное уважение он завоевал только сегодня, убив дракона. Об осторожности или соблюдении всех формальностей в его присутствии не могло быть и речи. Сьонед была безмерно рада этому. Двор, при котором принят чопорный этикет, а люди молчат из страха вызвать гнев хозяина, очень плохо характеризовал бы местного правителя.

— Ты имеешь представление о том, кто эти люди? — наконец прошептала Ками.

— Думаю, да, — ответила Сьонед. — Вот эта светловолосая леди, которая недавно плакала, должно быть, принцесса Милар.

— Поразительная наблюдательность! — съязвила Ками. — Каждому, у кого есть глаза, видно, что она копия Андраде — которая, кстати говоря, тоже выглядит не очень счастливой…

Сьонед сделала вид, что не слышала этой реплики.

— А эта черноволосая женщина — скорее всего жена лорда Чейналя.

— Интересно, кто еще, кроме жены, мог бы так отчитывать беднягу? — лукаво спросил Оствель, но за его легкомысленным тоном крылась та же тревога, которую испытывала Камигвен, и Сьонед сочла за благо помолчать.

Принцесса Тобин и в самом деле устроила мужу жестокий нагоняй. Она ничего не слышала об охоте и напустилась на Чейналя на глазах у всех. Слыша некоторые словечки, слетавшие с ее прелестных губ, слуги безуспешно пытались скрыть улыбки и подмигивали друг другу; казалось, они хорошо знали нрав Тобин, и когда ее гнев был направлен на кого-то другого, это доставляло им живейшее удовольствие. Пока жена отпускала ядовитые намеки на возможный срок его жизни и происхождение предков, лорд Чейналь невозмутимо снимал седло со своего бешеного жеребца и проверял, насколько сбились об острые камни его стальные подковы. Затем, когда долг перед конем был исполнен, он переключил все свое внимание на жену: взял в каждую руку по длинной косе, притянул к себе и зажал рот поцелуем.

Во двор выбежали два мальчика. Они ловко увертывались от лошадей, грумов и местной прислуги и требовали, чтобы им немедленно показали охотничьи трофеи. Серые глаза выдавали в них сыновей Чейналя, и Сьонед улыбнулась, когда лорд отпустил задохнувшуюся жену и крепко обнял близнецов.

Тем временем на Рохана накинулись мать и тетка: он терпеливо сносил и тревожные расспросы первой, и сердитый взгляд второй. Когда вся семья двинулась к лестнице, которая вела в замок, Оствель оглянулся по сторонам и пришел в полное замешательство.

— Сьонед… Тебя никто не встречает.

— Торжественной встречи не будет. Вернее, будет, но совсем не такая, как ты думал, — сказала она, следя взглядом за принцем.

Камигвен застыла на месте.

— Что? Да как он смеет?

— Пожалуйста, Ками! У него только что умер отец. Мы не можем рассчитывать…

— А я могу и рассчитываю! — вспылила она.

— Ками, не сейчас, — тихо сказала ей Сьонед. У подножия лестницы леди Андраде отделилась от остальных и подошла к Сьонед. Лицо ее было мрачным.

— Долго же вы ехали!

— Мы торопились изо всех сил, — ответила Сьонед. Смерив уничтожающим взглядом ее потрепанный дорожный костюм, Андраде сказала:

— Оно и видно. Поднимайся наверх. Раз уж больше никому нет до тебя дела, о вас позаботится Уриваль. Приведи себя в порядок. Я приду на закате. — Бросив эти слова, она повернулась и ушла.

— Почему она такая злая? — недовольно спросила Камигвен, когда они шли по двору. — Мы ни в чем не виноваты!

— Если кто и виноват, так это принц, — сказал Оствель. — Разве так встречают невесту?

— Я больше не желаю слышать об этом! — взорвалась Сьонед. — Не смейте говорить обо мне как о его невесте! Никакой помолвки не было! И слава Богине! Потому что я совсем не уверена, что хочу этого…

Она с раскаянием посмотрела на их потрясенные и огорченные лица. Друзья заботились только о ее счастье: они любили ее. Может быть, Рохан со временем позволит посвятить их в тайну затеянной им игры? И только тут к Сьонед начал возвращаться ее хваленый здравый смысл: она вспомнила, что для начала неплохо было бы посвятить в эту тайну ее самое…

Уриваль, главный сенешаль замка Богини, встретил их в знаменном зале. Пока все трое с открытыми ртами осматривались по сторонам, пораженные обилием ковров, прекрасной мебели и резного дерева, он окликнул Сьонед по имени и с сочувственной улыбкой двинулся навстречу.

— Конечно, ты имела право рассчитывать на более теплый прием, — сказал Уриваль, когда они обменялись приветствиями, — но что поделаешь? На рассвете скончался старый принц, и Рохан тут же сломя голову помчался мстить убийце отца… — Он пожал плечами. — Да, Сьонед, ты не могла выбрать худшего времени для приезда.

— Это не имеет значения. — Сьонед знала, что приехала в самое подходящее время. В суматохе никто не обратит на нее внимания, и она без помех сумеет познакомиться с этим местом и составить мнение о живущих здесь людях.

— Я уже распорядился приготовить вам покои, ванну и чистую одежду. Мы в трауре, — напомнил он. — Пришлось подбирать на глазок.

Камигвен вздохнула.

— Это значит, что я буду все время наступать себе на подол, а у Сьонед будут видны лодыжки. Если бы только мы не утопили в реке весь наш багаж!

— Интересная история. С удовольствием послушаю, — откликнулся Уриваль. — Но лучше сначала рассказать вам об этом замке, пока вы в нем не заблудились.

— Они поднимались по главной лестнице, устланной толстым голубым ковром и огражденной отшлифованными до блеска деревянными перилами. — Начну с того, что он огромен. Пять этажей над землей, подвал для хранения продуктов — самое холодное место в этом пекле — и Пламенная башня, такая высокая, что, говорят, в иные дни с нее видны Восточные Воды. Сейчас там горит костер, извещающий о смерти старого принца.

— Мы видели его по дороге сюда, — сказал Оствель. — Когда похороны?

— Завтра вечером. Я не знаю, пригласят ли вас.

— Уж конечно, Сьонед пойдет на них! — ощетинилась Камигвен.

— Только в качестве одного из фарадимов, и ни в каком другом, — твердо сказала Сьонед.

— Но ты же собираешься стать…

— Нет! — Она впервые в жизни повысила голос на подругу, и смуглые щеки Камигвен вспыхнули от неожиданности. — Я уже сказала тебе, что ни в чем не уверена. Может, стану, а может, и нет… — О Богиня, неужели одной короткой беседы с Роханом хватило, чтобы так разговаривать со старыми друзьями? Да что же он с ней делает? Она начинала понимать, что связалась с действительно опасным человеком.

Сьонед попыталась исправить положение улыбкой.

— Извини, Ками, я не хотела тебя обидеть. Просто все мы устали. Уриваль, расскажи нам о Стронгхолде что-нибудь еще, ладно?

У Уриваля было тонкое треугольное лицо, широкие брови и огромные прекрасные глаза необычного каре-золотистого цвета. Раньше Сьонед никогда не удавалось скрыть что-нибудь от этих глаз, и сейчас в них мелькнуло выражение, которое заставило ее занервничать. Но сенешаль предпочел прийти к ней на выручку и принялся рассказывать о покоях этого чудесного замка. Они поднялись на второй этаж, прошли по нескольким длинным коридорам и очутились в той части замка, которую Уриваль назвал «северным крылом». Вдоль всего крыла шла галерея с окнами от пола до потолка. Окна были открыты настежь, и залитый солнцем коридор заполняла смесь ароматов, доносившихся из разбитого внизу сада.

— Все это дело рук принцессы Милар, — объяснил Уриваль. — Когда-то тут не было ничего, кроме голых скал и песка. Она разбила здесь сады, проложила дорожки и даже провела сюда ручей. А с другой стороны замка, где живет семья принца, бьет настоящий фонтан.

Сьонед залюбовалась аккуратными клумбами и ухоженными деревьями, между которыми протекал ручей и вились усыпанные серебристым гравием дорожки. Сад напоминал гобелен. Там и сям были разбросаны каменные скамьи; через неширокий водный поток были перекинуты выгнутые бело-голубые мостики. Здесь, в Пустыне, вода была драгоценностью. Только сказочно богатый человек мог позволить себе блажь провести сюда ручей и разбить фонтан. Блажь? Там, где она выросла, к ручьям относились как к чему-то само собой разумеющемуся. Сьонед стало ясно, что она начинает думать как местная уроженка, и девушка вновь подивилась тому, какое влияние оказал на нее Рохан.

— Тут прекрасно, — вздохнула Камигвен. — Похоже на ладонь великана, в которой зажат крошечный садик… Но что же они делают, когда хотят видеть небо?

— Ты забываешь, что мы не в Крепости Богини, окутанной туманом всю зиму,

— возразил Уриваль. — Но если бы тебе довелось побывать на берегу Восточных Вод, где нет ничего, кроме неба и моря, а на все Долгие Пески приходится одна — единственная высокая скала, в этих холмах ты бы чувствовала себя как в раю! — Он откинул назад темные седеющие волосы и усмехнулся. — Поторопитесь, детки, иначе ванны нагреются.

— Нагреются? — ошеломленно спросил Оствель.

— Только круглый дурак будет принимать в таком пекле теплую ванну.

Оказавшись в отведенных ей покоях, Сьонед поспешила в ванную — небольшую, но удобную. Ванна была наполнена водой, однако Сьонед решила сначала ознакомиться с убранством комнаты. Пол был выложен зелено-голубой черепицей, повторявшей расцветку спальни. Большая железная ванна, выкрашенная белой краской, покоилась в резной деревянной раме. Раковина, полки, вешалки для полотенец, даже унитаз — все было таким же изысканным и элегантным, как розы в керамической вазе из Кирста, стоявшей рядом с ванной. Судя по всему, принцесса Милар заботилась о личных удобствах не меньше, чем об общественных.

Если такие покои выделяли гостям попроще, вроде нее, то на что же похожи остальные части замка? Сьонед разделась и погрузилась в прохладную воду, решив, что Уриваль должен был приказать выделить ей покои побольше. Но понежившись в ванне и смыв с себя дорожную грязь, она даже обрадовалась, что сенешаль совершил ошибку. Неужели она действительно будет хозяйкой этого огромного замка?

Она намочила голову и рассеянно следила за плывшими по воде прядями. Вдруг девушка вспомнила то, что она давно знала, а Рохан — нет… Корона! Огонь самой Сьонед стал золотым обручем на его лбу… А потом уже сам Рохан сделал королевой Сьонед, женившись на ней… Она вспомнила грязного, измученного юношу, которого встретила сегодня днем, его тихий голос, способность разжечь в ней чувства и таинственный план, к которому не раздумывая согласилась примкнуть. Он собирался использовать ее, внезапно подумала девушка. Не слишком ли легко он использует людей?

Здравый смысл, таившийся в нетронутой Огнем части сознания, подсказал ей жестокий ответ. Рохан был принцем! Она выходила замуж не за человека, а за власть, земли и честолюбие. Если вообще выходила…

Сьонед вылезла из ванны и вынула затычку, следя за медленно вытекавшей водой. Наверно, ее здесь очищают от грязи и используют вновь, одобрительно подумала она. Расчетливо, бережливо и в то же время чисто. Когда она была маленькой и жила у реки, они каждое лето специально на время уезжали в ближайшее имение, чтобы дать возможность провести в доме уборку. И еще она подумала о том, как много здесь нужно воды, чтобы не только мыться, но и содержать в чистоте такой гигантский замок.

Досуха вытершись, она вышла из ванной и надела уже приготовленную для нее одежду. Платье оказалось в самый раз, несмотря на подозрения Ками, и было намного красивее всего, что до сих пор приходилось носить Сьонед. Девушка причесалась, заплела косу и надела сверху тонкую вуаль из серебристо-серого шелка, для надежности приколов ее несколькими плоскими булавками. В одну из стен было вделано большое зеркало; рассмотрев свое отражение, Сьонед улыбнулась. Пусть Рохан видел ее уродиной, но она постарается, чтобы это больше никогда не повторилось.

Приближался закат, но никто не стучал к ней в дверь. От нечего делать Сьонед подумала, не осмотреть ли крепость в одиночку, но предпочла остаться у себя и насладиться предоставившимися удобствами. Поместье Речной Поток было довольно приятным местом, а в Крепости Богини встречались покои, которые можно было считать воплощением элегантности. Однако они и вполовину не были так велики и так красивы, как комната, в которой Сьонед находилась в данную минуту. Девушка начала с интересом разглядывать ее. На кровати, в которой свободно уместились бы четверо, красовалась гора пышных подушек в голубых и зеленых шелковых наволочках. Шторы были не из плотной шерсти, как в холодных Кунаксе и Гиладе, но из тонкого прозрачного шелка, расшитого мелкими белыми цветами, и висели они здесь совсем не для тепла, а чтобы не пропускать насекомых. Паркет устилали ковры, и Сьонед поняла, что больше никогда, проснувшись поутру, не встанет босыми ногами на холодный каменный пол. Та же черепица, что и в ванной, обрамляла зеркало, окна и дверной проем. Стены из тесаного камня были покрыты белой штукатуркой.

Тут открылась входная дверь, и Сьонед испуганно подскочила. Но это была не Андраде, а Камигвен. Она оглядела комнату и удовлетворенно кивнула.

— Так я и знала! Здесь роскошнее, чем у меня или Оствеля. Я была уверена, что Уриваль выделит тебе что-нибудь более соответствующее твоему новому положению.

Сьонед предпочла пропустить это замечание мимо ушей.

— Красиво, правда? А как у тебя?

— Почти так же, только комната не такая большая и мебели в ней поменьше. И ванная общая… Слушай, когда тебя представят принцессе Милар, будь добра, попроси у нее шелка на новые платья. Может, она что-нибудь про себя и подумает, но ничего не…

— Ками, я никого ни о чем просить не буду.

— Ты идиотка! Все равно скоро здесь все станет твоим, и не вздумай снова отрицать это! Я видела твои глаза… И его тоже!

— Ты ничего не видела.

— Думаешь, я слепая и глухая, да? О чем вы говорили, когда ушли?

— Я тоже не прочь это выяснить. — Голос леди Андраде, прозвучавший в дверях, заставил обеих девушек вздрогнуть. — Камигвен, надеюсь, ты простишь нас…

Всеми фибрами своего тела излучая недовольство, Ками вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. В темно-сером шелке Андраде выглядела величественно как никогда; ее яркие волосы прикрывала вуаль в тон. Садясь в стоявшее у окна голубое кресло, она холодно оглядела Сьонед.

— Ну, что ты теперь думаешь о лице в Огне?

— Я не уверена, что понимаю вас, миледи. — Сьонед взяла другое кресло и села, не спрашивая позволения у Андраде.

— Милое дитя, мы обе знаем, что ума у тебя хватает, а гордости даже больше, чем достаточно. Так что перейдем к делу и не будем хитрить друг с другом. Ты выйдешь за него?

— Я не знаю.

— Он молод, богат, довольно красив, умен. Кроме того, он принц. Чего тебе не хватает? Однажды ты сказала мне, что поняла, кто он такой, когда поглядела ему в глаза.

— Глаза красивые, — признала Сьонед. — Но мне кажется, что скрывают они гораздо больше, чем говорят.

— О чем, во имя Богини, вы беседовали друг с другом? — воскликнула Андраде.

Сьонед доставляло злорадное удовольствие дразнить могущественную леди Крепости Богини.

— Мы согласились подождать, — сказала она чистую правду.

— Как долго?

— Он что-то говорил о Риалле…

— Что?! В Визе у него не будет для этого времени. Ролстра, который следит за каждым принцем, Ролстра, готовый… — Она расхохоталась. — Сам Ролстра! С кем он вздумал тягаться, этот несчастный мальчишка, проклятый сын дракона?

Пораженная Сьонед застыла на месте. Мозг ее лихорадочно работал, пытаясь вспомнить все, что говорили о верховном принце. Жестокий, хитрый, коварный интриган — впрочем, Андраде и сама была не обделена этими качествами — Ролстра был ее старым врагом. Причину этой вражды никто толком не знал. Он управлял Маркой из замка Крэг, вмешивался в дела всех остальных принцев и обладал уймой дочерей…

Она втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Так вот что было на уме у Рохана!

— Верно. Вижу, ты все поняла, — сказала Андраде, правильно расценив ее мрачную усмешку. — Ты доверяешь ему?

После недолгой паузы Сьонед ответила, на сей раз ничуть не кривя душой:

— Не уверена. Я не знаю, выйду ли за него. И никто не знает, кроме него самого. Я буду доверять ему, если он докажет, что имеет на это право.

— Сделай все, чтобы он начал доверять тебе, Сьонед. Расскажи ему о себе всю правду, если потребуется, затем докажи, что ты достойна доверия, и завоюй его. Подозрительность хороша, когда нужно возбудить аппетит у любовника, но между мужем и женой она недопустима.

— Нам нужно поверить друг в друга, — пробормотала Сьонед. Она встала и бросила на Андраде умоляющий взгляд. — Скажите мне, что все кончится хорошо. Пожалуйста…

— Ох, Сьонед… — Андраде встала и обхватила ладонями лицо девушки. — Пусть разведенный тобою Огонь никогда не обожжет тебя. Пусть Воздух никогда не нашлет на тебя бурю. Пусть твоя тропа по Земле всегда будет ровной, и пусть Вода твоих слез всегда будет сладкой от радости. — Когда Сьонед услышала это древнее благословение, ее глаза увлажнились, и леди Крепости Богини стерла капли со щек девушки. — Только дай ему любить себя и люби его в ответ…

***

На обратном пути в Стронгхолд Рохан не ответил ни на один из вопросов Чейна, и тот остался несолоно хлебавши. Принц вообще не был расположен к беседе. Так что когда Тобин привела мужа в ванную и потребовала все рассказать ей, Чейну оставалось только пожать плечами.

— Если бы я что-нибудь знал, непременно поделился бы. Потрешь мне спину?

Когда он залез в воду, Тобин осталась в одной нижней рубашке и так рьяно принялась тереть его мочалкой, что Чейн вскрикнул.

— Ох, не строй из себя младенца! Ты грязный, как мальчишка, который целый день провел на конюшне, а воняешь еще хуже… Ну что ж, по крайней мере, я знаю, как ее зовут.

— Как?

— Сьонед. Она собирается выйти замуж за Рохана.

— Никогда бы этого не подумал, судя по выражению его лица.

— Он ни разу не посмотрел на нее во дворе, и торжественной встречи тоже не было. Чейн, он даже не представил ее матери! — Она намылила ему руку. — Расскажи лучше про дракона.

Краткий отчет Чейна то и дело прерывался восклицаниями. Закончился он следующими словами:

— Никому не говори, что потом его вырвало. Во-первых, это выглядит совсем не героически, а во-вторых, не годится для саги.

Она улыбнулась в ответ.

— Можешь быть уверен, в официальный отчет этот эпизод не войдет. Ох, Чейн, как был бы горд отец!

— Знаешь, Рохан сказал, что это последний дракон, которого он убил. Но даже если он и промолчал бы, я все равно догадался бы об этом.

— Я ожидала этого. Повернись, милый. Он послушался и обернулся к ней лицом.

— Ладно… А на обратном пути нам попалась эта девушка. Черт побери, она возникла прямо из песка, как мираж! Рохан увел ее, чтобы поговорить. Я не мог следить за ними, потому что эта глазастая смуглянка — Ками, кажется, — засыпала меня кучей вопросов. Мне больше понравился ее молодой человек. Хорошо сидит на лошади и такой властный, хотя вовсе не фарадим. — Когда жена начала тереть ему грудь — скорее лаская, чем моя, — Чейн закрыл глаза. — Ох, как хорошо… — пробормотал он.

— Выкладывай остальное, — приказала Тобин.

— Ну, кажется, они потеряли нескольких лошадей и весь свой багаж, когда переплывали Фаолейн. Я знаю эту переправу. Она опасна даже для людей, и могу себе представить, что пришлось пережить бедным «Гонцам Солнца». Девушка начала извиняться за их вид. Я думаю, она ожидала, что в Стронгхолде их встретят по — другому.

— Как и Андраде. Тетка ужасно злится из-за этого. Почему он не захотел встретить Сьонед?

— Сегодня я следил за тем, как он расправился с драконом… — задумчиво сказал Чейн. — Мы всегда знали, что он умен, но ты бы видела, что он с ним cделал! Он знал все слабости дракона и превратил их в свои преимущества. Мне кажется, что это так просто не кончится. Никто и представления не имеет, что выйдет из этого мальчика…

— Если я попрошу, он расскажет мне все, — решительно заявила Тобин.

— На твоем месте я бы не стал утверждать этого. Он больше не твой младший братишка.

— Рохан всегда будет моим младшим братишкой, и помоги ему Богиня, если он забудет об этом! — Она намылила мужу голову. — А что случилось потом?

Чейн зажмурился: по его лицу текла пена.

— На обратном пути никто и слова не вымолвил. Но можешь мне поверить, Рохан думал о чем угодно, только не о драконах.

— Гм-м… — Тобин вылила ему на голову ковш чистой воды. — Заканчивай один. Сам знаешь, что бывает, когда я начинаю мыть остальное.

Он посмотрел на жену через плечо и улыбнулся. — А что, получалось совсем неплохо!

***

Купание Рохана было менее веселым, но более продолжительным. Какое-то время рядом была мать. Пока она бестрепетно промывала и перевязывала рану, пришлось дважды пересказать ей подробности битвы с драконом. Затем Милар изложила сыну все, что она думает об этой идиотской и смертельно опасной затее, и вдруг заплакала.

Кончилось тем, что явилась Андраде, велела сестре идти к себе, а племяннику молча указала на дверь ванной. Рохан заартачился.

— Я мыла тебя в то утро, когда ты родился, — резко напомнила она, — Тогда ты двинул меня кулаком в глаз. Так что я могу позволить себе все и не посмотрю, принц ты или не принц. Можешь не глядеть на меня волком. Мне надо поговорить с тобой с глазу на глаз. — Андраде посмотрела на Вальвиса — юного оруженосца, который впустил ее в комнату. — Ступай, малыш. Я сама могу подать ему мыло и полотенце.

Вальвис нерешительно глянул на Рохана. Тот кивнул и добавил:

— Зайдешь позже. У меня есть для тебя дело.

Мальчик поклонился и быстро улизнул.

Рохан вошел в ванную, разделся, сгорая от смущения под пристальным взглядом тетки, и залез в прохладную воду. Как он и ожидал, Андраде сразу же принялась читать ему мораль.

— Я не знаю, какую игру ты затеял, но вовсе не в восторге от чужих интриг. Тем более когда интриговать начинает мой ближайший родственник и не говорит, что задумал.

— С чего ты взяла, что я что-то задумал?

— Святая простота! Рохан, ты умеешь строить из себя невинную овечку, но со мной этот номер не пройдет! Почему ты не удосужился устроить девушке встречу? Нет, не как будущей принцессе — об этом разговор особый… Но если бы не Уриваль, она до сих пор стояла бы во дворе!

— Я знал, что могу рассчитывать на него. — Рохан сосредоточенно тер грязную ногу.

— Ах, знал? А на Сьонед ты тоже рассчитываешь? Она почти ничего не сказала — я догадываюсь, по чьей указке, — но обмолвилась, что вы решили подождать до Риаллы. — Андраде фыркнула. — Интересно, надолго ли вас хватит, раз вы оба уже почувствовали Огонь!

— А ты когда-нибудь чувствовала его? — внезапно спросил юноша.

— Не твоего ума дело, паршивец! — огрызнулась она. Видя, что вылазка на вражескую территорию потерпела фиаско, Рохан решил вернуться к чрезвычайно интересовавшему его предмету.

— А что еще она говорила? — Нервы принца напряглись до предела. Если он не сможет доверять ей, все пропало…

— Что у тебя красивые глаза, — с досадой ответила Андраде.

Рохан спрятал улыбку.

— Ты никогда толком не рассказывала мне о ее семье.

— Вот уж не знала, что тебя интересует генеалогия. Я думала, это конек Мил. С отцовской стороны Сьонед из рода принца Сирского, младший сын которого унаследовал земли в Речном Потоке. Ее бабушка по матери была «Гонцом Солнца», пока в нее не влюбился принц Кирстский и не увез ее к себе на остров. Знатностью она тебе не уступает, можешь успокоиться.

— Раз уж ты выбрала ее для меня, в этом можно было не сомневаться, — изысканно учтиво ответил Рохан. — Так что ты там говорила о каких-то интригах?

— Грубая работа, — презрительно сказала она, и у Рохана вспыхнули щеки. — Знаешь, стоило мне услышать слово «Риалла», и я сразу все поняла. Представляю себе, как ты будешь хлопать глазами, гляди на Ролстру и пытаясь убедить его, что ты полный кретин!

Рохан засмеялся.

— Ну, не полный… Просто очень молодой и слегка глуповатый. — Он встал из ванны и обмотал бедра полотенцем.

— Сьонед кое-что говорила не только про глаза, но и про другие части твоего тела, — сладко пропела коварная Андраде.

Если тетка намеревалась вогнать его в краску, то справилась с этим блестяще. Принц затейливо выругался и уставился на нее.

— Прекрати смущать меня и рассказывай, о чем она говорила, — пробормотал он.

— О нет! — хихикнула она. — Узнавай сам! — Она накинула ему на голову полотенце и стала вытирать волосы. — Ладно, раз уж ты собрался перехитрить самого Ролстру, действуй. Я помогу — если только ты решишь, что мне можно доверять. Но ты должен обещать…

— Что? — спросил он, с опаской глядя на тетку из-под полотенца.

— Жениться на ней, Рохан. Вы оба очень дороги мне, — сказала она, отводя глаза куда-то в сторону. — Ты никогда не найдешь женщину, которая подходила бы тебе больше, чем Сьонед.

— А если не пообещаю? Андраде тихонько засмеялась.

— Твое тело уже сделало это. Стоит только упомянуть ее имя…

Рохан не знал, куда девать глаза. Он надеялся, что тетка ничего не заметила. Однако чувство юмора еще не окончательно покинуло принца, и он улыбнулся.

— Так что ты мне предлагаешь? Носить тунику подлиннее?

— Нет. В таких случаях больше подходит широкий плащ! — злорадно ответила Андраде.

***

Для свидания Рохан выбрал рощу у разбитого матерью грота, который летом служил убежищем от невыносимого зноя. Фруктовые деревья за неслыханную цену привезли сюда из Оссетии, Луговины и Сира, а затем пересадили в почву Пустыни и ухаживали за ними с такой любовью, что это не могло не дать результата. Через десять лет они разрослись в роскошную рощу у грота, где ручей, питавший водой весь Стронгхолд, впадал в маленький пруд. Рохан в детстве любил играть здесь и считал, что нет лучшего места, где можно было бы посидеть, помечтать и послушать журчание воды. Ему хотелось первым показать рощу Сьонед.

Вальвис все устроил. Оруженосец ворвался к нему сразу после ужина и задыхаясь выпалил:

— Милорд, ваша леди прибудет к вам в полночь!

Выражение мальчика заставило Рохана улыбнуться; Вальвис был отнюдь не дурак. Он был именно в том возрасте, когда роман между принцем и красивой леди возбуждает воображение, и тайные свидания под покровом ночи были как раз в его вкусе. Рохан хорошо знал, что значит быть посредником между влюбленными, потому что в тот год, когда Чейналь оставил Радзин и прибыл, чтобы принести Зехаве вассальную клятву, ему самому было одиннадцать. Хотя Рохан нещадно дразнил сестру, поручение устроить ее встречу с красивым молодым лордом заставило его затрястись от радости. Чейналь с первого взгляда не просто понравился ему, но привел в восхищение: несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, Чейн никогда не обращался с ним как с ребенком. Лорд убивал сразу двух зайцев, с улыбкой подумал Рохан: привлекал на свою сторону и будущего принца, и брата девушки, на которой надеялся жениться. И все же Рохан знал, что их дружба не была корыстной. За последние годы она только выросла: Чейн был одним из немногих людей, которым принц полностью доверял.

Очень многое зависело от того, сможет ли он доверять Сьонед. Очень многое зависело и от Ролстры, которого принц прекрасно знал и которому не доверял ни на грош. Весь план Рохана строился на том, сумеет ли он вызвать доверие двух людей — вернее, на том, сумеет ли он заставить двух совершенно разных людей поверить в две совершенно разных вещи.

Принц Зехава правил силой своего меча, демонстрируя ее победами над драконами и меридами. Верховный принц Ролстра правил силой ума, которую демонстрировал, унижая соседние государства и их властителей. Рохан же хотел построить свою власть и на том и на другом — с помощью унижения Ролстры на Риалле и последующей победы над меридами — и прибавить к ним свой собственный способ: прийти к верховной власти, опираясь на силу закона. Сьонед не принесла ему ни союзников, ни земель, но дала нечто намного более полезное: фарадимов. Представительница «Гонцов Солнца» в Пустыне, которую звали Антула, становилась стара, и Рохан собирался отправить ее в Крепость Богини, чтобы она могла прожить остаток дней вдали от вредного для нее климата Пустыни. Антула рассказала ему, как работает сеть фарадимов, и сообщила, что все они подчиняются не государям, при дворе которых живут, а своему начальству, обитающему в Крепости Богини. Они не участвовали в войнах и сражались только за собственную жизнь, избегали вступать в споры между двумя сторонами и категорически отказывались использовать свою силу для убийства. Однако когда фарадимов возглавила Андраде, их стремление к отречению от мира стало менее отчетливым, хотя сама новая леди Крепости Богини вела себя подчеркнуто беспристрастно. Видно, ждала, пока подрастет Рохан, чтобы женить его на «Гонце Солнца»…

Но Сьонед должна, быть предана ему, а не Андраде… Нет, надо перестать мучить себя сомнениями, сумеет ли он завоевать ее ум так же, как уже завоевал ее тело и, возможно, сердце! Рохан грустно рассмеялся, когда понял, что Огонь опалил их обоих. Но ему была нужна принцесса, а не просто жена.

Он давно подозревал, что Андраде намеренно сосватала его родителей. Милар использовала богатства Зехавы, чтобы украсить его дом и жизнь в нем, что чрезвычайно способствовало укреплению его престижа. Теперь Рохан видел, что именно это стало основой его собственной усиливавшейся с каждым днем власти. Он был благодарен матери за ее неустанные труды. Но юный принц нуждался в женщине, которая была бы способна на нечто большее, чем управлять замком, рожать детей и заказывать гобелены. Он нуждался в такой женщине, какую Чейну посчастливилось найти в Тобин: женщине, которой можно было бы доверять, которая трудилась бы с ним рука об руку, понимала бы и его устремления, и его самого. Принцесса — фарадим действительно могла сделать его могущественным. Да, конечно, план принадлежит Андраде, но кто будет смеяться последним?

Рохан понимал, что его собственные цели для большинства людей должны оставаться тайной. Ему придется разыгрывать нерешительность во время ежегодного принятия клятвы от своих вассалов, следующей весной проиграть войну меридам, заплатить им выкуп и внушить мысль о возможности полной победы. Нужно будет подождать две-три весны, заставить их днем и ночью мечтать отвоевать Стронгхолд, а уж потом он покажет себя настоящим сыном дракона…

А Риалла… Он невесело улыбнулся и провел рукой по гладкой серебристой древесной коре. Ролстра предложит ему одну из дочерей. Рохан сделает вид, что раздумывает. Верховный принц примется всячески умасливать его, но Рохан напомнит, что обещания умирают вместе с принцем, а договоры остаются. Он поведет с Ролстрой захватывающую игру: будет делать вид, что выбирает между принцессами, и потихоньку добьется от их отца подписи на одном пергаменте за другим. А потом женится на Сьонед.

Рохан хладнокровно рассчитал все последствия этой женитьбы — вернее, неженитьбы на дочери Ролстры. Принца Клуту, правителя Луговины, может хватить удар: его земли были традиционной ареной битвы между Маркой и Пустыней. Последняя война состоялась во времена правления деда Рохана, Загроя, силой заставившего предшественника Ролстры подписать Линский договор, согласно которому Пустыня обретала независимость «до тех пор, пока Долгие Пески изрыгают огонь». Если Ролстра как следует разозлится или сможет заручиться поддержкой достаточного количества союзников, чтобы «отомстить» за отвергнутую дочь, Клута вылезет вон из кожи, но не допустит повторного ведения военных действий на его территории, и тем самым сыграет на руку Рохану. Но Ролстра мог напасть на Пустыню и с другого плацдарма: со стороны Кунаксы. К нему присоединились бы тамошние жители и нашедшие у них приют мериды. Рохан с тоской вспоминал замок Феруче, стоявший на горном перевале и нависавший над пустыней. Он долго принадлежал меридам, но несколько лет назад Зехава пообещал крепость Ролстре в обмен на помощь. На заключительном этапе войны с меридами верховному принцу было выгодно присоединиться к Зехаве, поскольку замок Феруче охранял главный торговый путь на север, а защита караванов приносила его владельцу большие барыши.

Рохан видел Феруче, когда принимал участие в своей первой и пока единственной битве. Переодетый простым воином, он присоединился к рекрутам своих вассалов, в то время как родители считали, что он прохлаждается в Стронгхолде. Он довольно долго прожил бок о бок со своими новыми товарищами в лагере, разбитом под стенами крепости, пока не вошел в нее вместе с отцом и Чейном и не был вынужден раскрыть свое инкогнито. Феруче лежал среди розовато — золотистых вершин так же уютно, как кулон между грудей женщины. Климат здесь был прохладный, и замок мог бы стать чудесной летней резиденцией. Рохан решил, что сделает его свадебным подарком Сьонед. Если девушка успешно справится с отведенной ей ответственной ролью, она будет достойна столь щедрого дара.

Однако все расчеты тут же улетучились, едва Рохан увидел, что она идет навстречу. Вуаль, прикрывавшая ее от макушки до самых пят, в свете луны отливала темным серебром. Конечно, в костюме для верховой езды ее черты были видны лучше, но теперь, когда длинные ноги Сьонед прикрывала таинственная тень, у Рохана перехватило дыхание. Он приказал своему телу успокоиться и тихонько окликнул девушку по имени. Ничуть не испугавшись, она лукаво улыбнулась и обернулась к принцу.

— Я еще никогда не встречалась с мужчиной в полночь. Кажется, мне это нравится!

Рохан готов был расцеловать ее.

— Когда мы поженимся, то будем устраивать такие свидания каждую ночь. И неважно, что скажут люди, если узнают, что принц тайком встречается с собственной женой! — Он помолчал мгновение, а затем продолжил:

— После моего безобразного сегодняшнего поведения я не рассчитывал, что ты согласишься разговаривать со мной. Сьонед, ты думала об этом?

— Сначала мне нужно было узнать, чем оно вызвано, — ответила она, глядя в сторону.

Рохан кивнул, оценив ее осторожность, но в глубине души был разочарован тем, что девушка отказалась от своей слепой доверчивости. Впрочем, рассчитывать на это было бы глупо: Сьонед еще раз подтвердила, что умеет не только чувствовать, но и думать. Рохан указал девушке на скамью и, когда они уселись рядом, но не прикасаясь друг к другу, начал рассказ.

— Ты знаешь, что такое Риалла. Все съезжаются, чтобы заключить политические договоры и торговые сделки на три года вперед, уладить старые споры и все прочее. Кроме того, это грандиозная ярмарка и скачки. Их чаще всего выигрывает Чейн и возвращается оттуда с мешками денег, которые получает за проданных лошадей.

— Верховный принц тоже будет там. Вместе с дочерьми, — промурлыкала Сьонед.

— Только с теми, кто на выданье, — пряча улыбку, поправил Рохан. — В этом

— то все и дело. Когда они узнают, что мы равнодушны друг к другу, но в тебе говорит уязвленная гордость, пойдут слухи. Беседуя с дамами во время Риаллы, моя сестра добывает ценнейшие сведения. И ей не было равных, когда требовалось распространить информацию, нужную отцу или Чейну. Ты будешь как Тобин, — добавил он. — Мне нравится, как она обращается с мужем, — игриво ответила Сьонед.

Рохан мгновенно представил себе собственную спальню, обратившуюся в арену словесной битвы, в которых так часто приходилось участвовать Чейну, и отогнал от себя куда более соблазнительное видение впавшей в неистовство Сьонед, лежащей в его постели… Он испустил глубокий вздох, изобразил улыбку и сказал:

— Насколько я ее знаю, она захочет тебя кое-чему научить.

— О, я вовсе не имела в виду, что хочу подражать ей, — серьезно ответила Сьонед. — Я никогда не крикну на тебя на людях, Рохан…

— О миледи, не давай опрометчивых обещаний, — хитро улыбнувшись, возразил Рохан. — Ты меня совсем не знаешь.

— Но узнаю, если у нас будет возможность беседовать друг с другом. Я боялась, что ты окажешься слишком серьезным или слишком гордым и не захочешь говорить со мной о том, что у тебя на уме. А еще больше боялась, что с тобой и поговорить будет не о чем.

Он чуть было не взял ее за руку, но вовремя вспомнил, чем закончилась предыдущая попытка.

— И я боялся того же. Ты не можешь себе представить, как я рад, что ты не только прекрасна, но и умна.

— Ты еще не сказал мне, что задумал, — напомнила она.

— Ох… — Сьонед проглотила комплимент, не моргнув глазом. Она не только не стала кокетничать, но даже не улыбнулась. Такие женщины Рохану еще не встречались. — Ну… Я сам еще не во всем уверен. Ролстра рассчитывает увидеть наивного юного принца, и я собираюсь подыграть ему, а сам тем временем как следует изучу его дочерей.

— Это называется «закинуть крючок», — кивнула она. — Но я не знала, что в Пустыне умеют удить рыбу!

— Когда я приезжаю в Радзин, мы с Чейном плаваем под парусами. Я бы пригласил тебя с собой, если бы не знал, что у фарадимов сложные отношения с водой.

Она скорчила гримасу.

— Меня в жизни так не тошнило, как в тот день, когда мы переплывали через Фаолейн. А теперь надо будет пересечь его еще дважды — по дороге в Виз и обратно. Рохан, придется доказать, что ты достоин такой жертвы!

Подобного вызова не стерпел бы ни один мужчина. Прежде чем принц вспомнил об опасности, он обвил рукой талию Сьонед и привлек девушку к себе.

— Надеюсь, миледи не останется внакладе, — пробормотал он, но сохранил остатки осторожности и поцеловал Сьонед не в губы, а в висок.

Однако даже такое прикосновение было ошибкой. Ее тело было теплым, хрупким, податливым и светилось изнутри тем же Огнем, который опалял его самого. Девичьи руки сомкнулись вокруг него, девичьи пальцы ерошили его волосы, а когда ладонь Рохана сама собой скользнула к ее бедру, принц почувствовал, что Сьонед дрожит не меньше, чем он. Ее рука последовала тем же путем; девушка повернулась к нему лицом, закрыла глаза и призывно подставила губы…

Рохан задержал дыхание и вздрогнул всем телом: если он даст себе волю, это убьет его. Он быстро вскочил со скамьи, сжал кулаки и посмотрел на девушку сверху вниз. Сьонед издала негромкий вздох — удивленный и разочарованный одновременно.

— Сьонед, я никогда не испытывал ничего подобного, — хрипло сказал он. — И дело даже не в том, что мы рядом. Достаточно услышать твое имя.

— Значит, и ты тоже? — изумленно спросила она, а затем покачала головой.

— Рохан, как же это вышло? Ведь мы еще и дня не знакомы и совершенно не знаем друг друга! Я тоже никогда такого не чувствовала. Ни с одним мужчиной…

В этот миг он понял, что такое ревность. Ему хотелось узнать имя каждого, на кого она смотрела, каждого, кто смел к ней прикоснуться, но больше всего хотелось разыскать их всех и убить одного за другим. Да что это с ним? Ведь Сьонед ему еще не жена: он не только не лежал с ней в постели, но даже к губам ее не прикоснулся. И тут ему пришло в голову, что если девушка окажется такой же ревнивой, то во время спектакля с дочерьми Ролстры ему придется соблюдать крайнюю осторожность, иначе не миновать принцессам синяков. Он вспомнил о фамильных зеленых глазах и успокоился: ни одна из этих девушек и вполовину не так хороша, как его Сьонед.

— Мы с самого начала знали, что это будет нелегко, — грустно улыбнулся он. — Обещаю отныне держать глаза и руки при себе.

— Кажется, теперь ты даешь опрометчивые обещания, — поддразнила Сьонед.

— Да, но если я не подойду к тебе близко, люди подумают, что ты чем-то больна.

— У меня бывает крапивница от болотных яблок, — мрачно сказала Сьонед, но смеющиеся глаза решительно не вязались с ее тоном. — Я могу съесть немного и сделать так, чтобы меня всю обсыпало пятнами и волдырями. Может, тогда тебе будет легче?

— Пятнами еще куда ни шло, но волдырями — это уже чересчур! — Они посмеялись, и Рохан воскликнул:

— У меня такое чувство, будто мы женаты целую вечность!

— И все равно ты не знаешь меня, Рохан, — напомнила она. — Может быть, ты сочтешь меня…

— Ведьмой, — закончил он. — Я было так и решил, когда увидел тебя в Огне. Но я ведь и сам немного владею магией. Пойдем со мной, я тебе что-то покажу.

Она последовала за ним в грот с каменистыми стенами. Искоса поглядев на принца, Сьонед осторожно сказала:

— Знаешь, у тебя должен быть дар, пусть небольшой. Ведь твоя мать — сестра Андраде.

— И что из того? — небрежно спросил он.

— Ничего…

Рохан нахмурился, но постарался не показать виду. Выходит, они оба знали о желании Андраде, чтобы их дети родились фарадимами. Так почему же Сьонед до сих пор не рассказала ему об этом? Не доверяет? Он хотел подробнее рассказать девушке о своих планах и сделать это прямо сейчас, но понял, что тоже не может полностью доверять ей. Пока не может.

— Ролстра будет приставать ко мне со всякими договорами и соглашениями, и я собираюсь подписать их с ним еще до того, как зайдет речь о его дочерях. Но я клянусь тебе, Сьонед, что когда спектакль закончится, я перед всеми объявлю тебя своей невестой. — Он остановился и сказал:

— Вот то, что я хотел тебе показать, не дожидаясь, когда это сделает кто-нибудь другой.

Высоко над их головами виднелось длинное бледное зеркало невесть как попавшего сюда тихого пруда, окруженного деревьями. Цветущие мхи и папоротники покрывали шероховатую скалу, лунный свет серебрил поверхность воды. Вот он, источник жизни, драгоценная влага с севера! Эту впадину в скалах питал подземный ручей, защищенный от действия солнца. Рохан посмотрел в глаза Сьонед и внезапно понял, что чувствовали его предки, когда первыми обнаружили в Пустыне холодную, пресную воду.

Но когда девушка заговорила, речь пошла вовсе не о лежавшем перед ними чуде.

— Тебя беспокоит, что я фарадим? — тихо спросила она.

— Нет, — честно ответил он. — Почему это должно меня беспокоить?

— Знаешь, это заставит твой народ задуматься. Фарадимская ведьма вышла замуж за их принца, стала хозяйкой всего этого богатства и помогает тебе править Пустыней…

— Ты победишь их так же быстро, как победила меня, — спокойно ответил Рохан.

Сьонед поглядела на него, а затем обернулась к воде и подняла руки. Сверкнув кольцами, девушка принялась сплетать лунные лучи в пучок, подвешенный над водой. Он видел лица их обоих и полыхающий пламенем волосок цвета червонного золота, который превратился в два обруча, ставшие их коронами. Через миг видение погасло, и Сьонед снова посмотрела принцу в глаза.

— Я должна была кое-что доказать себе. По дороге сюда мне не подчинилось заклинание Огня, и я боялась снова испытать неудачу. Но теперь, Рохан, я ничего не боюсь. Наверно, прошло еще слишком мало времени, чтобы доверять тебе. Это подсказывает мне мозг, а я должна слушаться его. Но в главном я тебе верю уже сейчас. — Она слегка пожала плечами. — Наверно, мне не следовало говорить это, а тем более делать, но…

Ее поцелуй в губы был таким же быстрым и таким же пугающим, как вспышка молнии в небе над Пустыней. Но когда Рохан пришел в себя, девушка уже исчезла.

Глава 7

Новость о смерти принца Зехавы достигла замка Крэг с первым лучом утреннего солнца. Связь с виночерпием Стронгхолда отняла у измученного фарадима последние силы, и он рухнул на кровать с большой чашей вина, приправленной дранатом. Услышав весть, Ролстра зычно захохотал, отметил ее обильным завтраком, а потом на весь день заперся со своими советниками. Палиле было велено подготовить вечерний ритуал и проследить, чтобы все дочери надели серые траурные одежды по случаю кончины их знатного «кузена». Палила сочла это блажью; кроме того, серый цвет был ей не к лицу. Однако она быстро успокоилась. Во-первых, этикет есть этикет, а во-вторых, траур скроет ее беременность…

Как только зажглись первые вечерние звезды, Ролстра ввел процессию в часовню замка Крэг. Комната представляла собой широкий полукруг. В центре плоской стены гигантским мыльным пузырем выдавалась из скалы глыба фиронского хрусталя. Днем часовня казалась залитой морем света: солнечные лучи отражались от золотых пластин и украшений. Кресла из белого дерева, обтянутые белым же шелком, стояли на толстом снежно-белом ковре, полностью поглощавшем звук шагов. Огромные витражи отбрасывали радугу на стены и паркетный пол. Но по вечерам часовню заливал холодный, бледный свет трех лун, и помещение заполняли серебристые тени, превращавшие лица в мертвенные маски с мрачными провалами на месте глаз и рта. Язычки пламени, метавшиеся над белыми свечами, которые несли скорбящие, делали картину еще более зловещей.

Участники процессии входили в часовню строго по старшинству и занимали свои места. Палила с опущенной головой и сложенными руками сидела в переднем ряду, окруженная дочерьми. Позади нее находились послы, советники, официальные лица и местная аристократия рангом помельче. До чего же вся эта публика не любит меня, с еле заметной улыбкой подумала Палила. Каждый из них рано или поздно являлся к фаворитке, надеясь через нее повлиять на принца. Палила брала все, что ей приносили, но ничего не обещала: едва ли они рискнут жаловаться верховному принцу на то, что их взятки пропали даром. Ролстра только посмеивался, когда Палила показывала ему новую драгоценность или платье, подаренные в надежде, что она шепнет в нужный момент словечко своему любовнику. Принц даже поощрял ее принимать взятки, поскольку это удовлетворяло ее жадность и сберегало государственную казну. Кроме того, по размеру дара можно было судить о том, насколько дававший нуждался в милости Ролстры. Эти подарки ничуть не влияли на его решения, однако иногда принц делал вид, что это не так: надо же было поддерживать коммерцию…

Но они ненавидели Палилу по другой причине. Она, аристократка, унизила достоинство знати, хотя положение фаворитки верховного принца было достаточно почетным. Она предала их тем, что палец о палец не ударяла ради своих, предпочитая вместо этого содействовать усилению власти Ролстры. Еще хуже было то, что она не родила сына. Но самое ужасное преступление Палилы заключалось в том, что она мешала Ролстре искать другую женщину, которая могла бы принести ему наследника мужского пола. У каждого из них была своя кандидатура на ее место, и все же Палила пока не утратила влияния на Ролстру. Мысль о том, что она может стать законной женой принца, приводила их в ужас.

Аристократы, советники и послы с удовольствием приняли бы участие и в поисках возможной невесты для юного принца Рохана. Все знали о нем только одно: нрава молодой человек тихого и скромного. Во время последней Риаллы он держался так незаметно, что мало кто запомнил его в лицо. Палила кожей чувствовала, как они рассматривают дочерей Ролстры и гадают, какая из них привлечет внимание принца на ближайшей Риалле.

Сами дочери думали о том же. Палила была убеждена, что по крайней мере Янте знает о намерениях отца, потому что девушка проявляла все признаки нетерпения. Но Пандсала тоже не теряла времени зря: все последние дни она пыталась блистать за столом, время от времени вставляя замечания, которые должны были показать Ролстре, как она умна и предана отцу. Гевина и Русалка, старшие из незаконных дочерей, чуть ли не вслух тосковали о том, что в последнее время у них не добавилось ни платьев, ни драгоценностей. Пусть помучаются, благодушно решила Палила. Пусть как следует поревнуют. А вельможи пусть заключают пари на то, кто достанется в жены юному принцу. Она одна знает, что на уме у Ролстры, но не скажет об этом никому на свете.

После минуты молчания, которой почтили память усопшего, Ролстра поднялся и вышел на середину. Пламя свеч бросало на его лицо причудливые отсветы. Принц прекрасно владел голосом — что во время публичных выступлений, что в постели — и умел пользоваться всем богатством интонаций для достижения нужного эффекта. Ролстра произнес небольшую речь о том, в какое горе повергла всех присутствующих весть о безвременной кончине великого и доблестного принца Зехавы, и вознес молитву Богине с просьбой принять дух «кузена» в ее любящие объятия. Как он и рассчитывал, никто не упустил ни слова из сказанного. Все они прибыли сюда вовсе не за тем, чтобы соблюсти приличия, но чтобы насладиться иронией Ролстры и прикинуть, какие приятные перспективы им сулит эта весть. Мало кто из собравшихся в часовне не задумывался над тем, как бы лучше воспользоваться несчастьем Рохана.

Когда Ролстра умолк. Палила внимательно посмотрела на него. Волосы принца серебрил лунный свет, глаза казались бесцветными, тонкий язычок пламени зажатой в руке свечи бросал желтоватый отсвет на его крутые скулы и сардонический рот. Их взгляды встретились, и Палила слегка улыбнулась. Какое счастье, что они умеют понимать друг друга без слов! Конечно, пока не удалось родить сына, положение ее не столь надежно, но она не утратит его, потому что умеет понимать своего повелителя, а иногда и предвосхищать его мысли.

Один за другим, в порядке возрастания старшинства, собравшиеся вставали и покидали часовню, оставляя огарки свечей на полках с обеих сторон стрельчатого портала. Палила имела привилегию уйти последней перед верховным принцем и оставить свою свечу рядом с тем местом, которое было предназначено для свечи Ролстры. Право на эту честь имела только жена принца, но Палила пользовалась в замке Крэг многими привилегиями законной супруги и ревностно отстаивала их. Настанет день, когда они будут принадлежать ей по праву.

Палила устала; затейливые серебряные шпильки, прикреплявшие вуаль к волосам, вызывали у нее головную боль. Но когда все ушли, чтобы принять участие в обильном ужине, устроенном в большом зале, женщина не присоединилась к ним. Однако и спать она тоже не собиралась. Вернувшись в часовню. Палила осторожно прошла через залитую лунным светом комнату и остановилась у выпуклого края кристалла. Вскоре сюда должен был подойти Криго, чтобы по лунному лучу соединиться со Стронгхолдом. Он часто оказывал ей такие маленькие услуги без ведома Ролстры, но ведь именно у Палилы хранился запас драната, которым пользовался принц…

Раздался тихий скрип открывающейся двери, и Палила обернулась. С ее уст готово было сорваться имя «Гонца Солнца», но в часовню вошел совсем не Криго, а Пандсала.

Палила постаралась скрыть испуг, надеясь, что у Криго хватит ума сначала прислушаться, а уж потом открыть дверь. Она сладко улыбнулась и спросила:

— Что тебе здесь понадобилось?

— Я могла бы спросить то же самое у тебя. — Даже в полумраке было видно, что Пандсала слегка улыбается. Палила занервничала. Принцесса с величавой грацией прошла по белому ковру, словно невеста на собственной свадьбе.

— Уж конечно, нас обеих привела сюда вовсе не скорбь по старому принцу. Я понятия не имею, что тебе здесь понадобилось, но это неважно. Самое главное, что мы одни. Редкое стечение обстоятельств, не правда ли?

— Да. Но какую тайну ты хочешь мне поведать, Пандсала? — 0на лихорадочно искала выход, подозрительно осматривая платье девушки. Что там? Кинжал? Пузырек с ядом? Кто бы мог подумать, что эта девчонка способна на убийство? Конечно, сын, которого Палила носила под сердцем, представлял угрозу для всех дочерей. Возможно, Пандсалу подослали, чтобы устранить эту угрозу. А свалить вину можно будет на кого угодно: в замке Крэг хватало иностранцев, да и местных врагов у Палилы было полно. Списку подозреваемых не будет конца…

— Может, присядешь? — предложила Палила, памятуя о том, что стоящий враг опаснее сидящего.

— Перестань разыгрывать хозяйку замка. Палила, — отрезала девушка. — — Принцесса здесь я, а не ты, какое бы положение при отце ты ни занимала. Ты нравишься мне не больше, чем я тебе, но мы можем быть полезны друг другу.

— Каким образом, моя дорогая? — умудрилась произнести Палила, но насмешливый тон дался ей нелегко. От испуга начиналась одышка.

Ведя длинными пальцами по спинкам кресел, Пандсала подходила все ближе, и с лица ее не сходила бледная улыбка.

— Давай начнем с того, чем ты можешь быть полезна мне, — предложила она.

— Как ты хорошо знаешь, я не дурочка. У меня есть уши и мозги. Уши слышали кое — что интересное, а мозги подсказали, что из этого можно извлечь немалую выгоду.

Палила сообразила, что к чему, и слегка расслабилась.

— Принцу Рохану нужна жена, и ты хочешь, чтобы выбрали тебя?

— Сделай так, чтобы отец видел только меня, — потребовала принцесса. — Ты это можешь.

— С чего ты взяла? — беспечно спросила Палила, хотя уж чего-чего, а беспечности у нее и в помине не было. — Янте была бы куда лучшим выбором.

— Отец уверен, что сможет справиться с ней? Для Янте существует только Янте.

— В то время как ты прекрасная, любящая, покорная дочь, — фыркнула Палила.

— Полегче, полегче! — угрожающе пробормотала Пандсала. Ее улыбка исчезла, а глаза превратились в черные щелочки. — Предупреждаю: отныне изволь разговаривать со мной более почтительно.

— С какой стати? — Палила окончательно пришла в себя. Сцена начала доставлять ей удовольствие.

— С такой, что я могу спасти тебе жизнь. Женщина рассмеялась, но внезапно в ней поднялся страх. Неужели Пандсала действительно хочет убить ее? Она прокляла себя за то, что все эти годы считала самой опасной Янте.

— Ты веришь, что родишь моему отцу наследника, — продолжала Пандсала. — Может быть, может быть… А если нет? Рассказать, что будет дальше? Тебя сменит новая любовница, моложе и красивее. Женщина, которая родит ему сына. У тебя уже было четыре попытки. Палила. Это последняя, и ты знаешь, что я права.

Палила перестала притворяться и упала в кресло, знаком показав Пандсале, что та может продолжать. Принцесса села напротив и снова улыбнулась.

— Если родится сын, беспокоиться не о чем. Отец женится на тебе, и ты будешь в безопасности. Но если ты родишь еще одну девочку, тебе конец, верно?

Палила ухитрилась ответить ей улыбкой.

— Нет, моя дорогая. Дело в том, что он… как бы это выразиться… неравнодушен к моей постели.

— Но откуда ты знаешь, что та новая, молодая, красивая, будет хуже? А вдруг она избавится от тебя так же, как ты избавилась от Сурии?

Палила задохнулась, поняла, что выдала себя, и выругалась. Принцесса засмеялась и торжествующе раскинула руки.

— Даже Янте не знает того, что знаю я. Мне было только пятнадцать лет, но я прекрасно помню, как однажды утром ты стояла в саду и расплачивалась со служанкой, которая помогла тебе. На твое счастье, отец так разгневался, что казнил ее без суда и следствия.

— Ролстра никогда не поверил бы в эту наглую ложь!

— Возможно. Но если ты родишь еще одну девочку, он воспользуется любым предлогом, чтобы избавиться от тебя. Когда дело касается только его, он вовсе не бессердечен. Он только отошлет тебя. Но когда я стану рассказывать ему про леди Сурию, то добавлю к этому имя человека, который подлил яд в бокал леди Караян.

— Отец Бурь! — вскричала Палила. — Ах ты, сука! — Наказанием за убийство была смертная казнь — и тут она с ужасом вспомнила слова Ролстры о замене плахи костром…

— Слава Богине, наконец-то ты перестала притворяться, — заметила принцесса. — Значит, сумеем договориться. Я хочу выйти замуж за принца Рохана. Меня тошнит от жизни в детской, я желаю богатого и сильного мужа. Мне говорили, что он очень недурен собой. Значит, мы с ним будем хорошей парой. А сейчас, когда тебе известно, что я многое знаю, выгоднее будет избавиться от меня, правда? И чем дальше ты меня отправишь, тем лучше. Пустыня для этого вполне годится.

Палила собралась с силами.

— А ты не боишься той же судьбы, которая постигла их? — прошипела она.

— Не боюсь. Они не знали того, что знаю я. Твоя жизнь действительно в моих руках. Ну? Что ты скажешь? Согласна на сделку?

Палила заставила себя подняться и подошла к длинному столу, на котором стояли тускло мерцавшие в лунном свете серебряные подсвечники. Между ними лежала золотая пластинка с затейливой резьбой. Женщина подняла ее и посмотрела на свое отражение, испещренное крошечными полосками. Таким ее лицо будет в старости, когда и красота, и власть исчезнут, и только сын будет заботиться о ней. У нее обязательно будет сын. Ролстра сделает ее своей женой. Она должна выполнить все, чего потребует Пандсала.

— Я постараюсь, чтобы ты стала невестой принца Рохана, — сказала она без всякого выражения, все еще глядя на себя в плоскую золотую пластинку. — Я сделаю, что могу, чтобы помешать Янте. Но обещать не стану. Ты знаешь своего отца.

— Используй свое влияние, каким бы ничтожным оно ни было. Это все, чего я прошу. Со своей стороны обещаю, что ничего не скажу отцу. И Янте тоже. Я знала, что ты подумаешь об этом, — с намеком добавила она, и Палила тотчас же люто возненавидела ее. — Знаешь, она пыталась убить тебя.

— И не однажды, — ответила Палила, откладывая пластинку и оборачиваясь. — Слуги верны мне.

— Я рассчитываю на это. Но сохранят ли они свою верность, если им начнут выжигать глаза каленым железом? Огонь! Палила подавила дрожь.

— Слуги знают, что в случае измены их ждет нечто гораздо худшее.

— Отлично. Тогда слушай меня. Палила. Янте задумала хитрость, и ты должна знать об этом. Постараемся повести дело так, чтобы оно обернулось к нашей выгоде. — Внезапно Пандсала рассмеялась; этот звук заставил женщину вздрогнуть. — Так или иначе. Палила, а сын у тебя будет!

Криго действительно задержался у входа в часовню — не из осторожности, но потому что у него всегда сжималось сердце от красоты деревянной двери. От каменной арки до самого пола сверху вниз шли пластины одинакового размера, изображавшие соответственно Воду в виде морских волн с барашками, оправленными в серебро; Воздух, покрывавший рябью золотое хлебное поле; величественную Землю изображали снежные вершины Вереша, а Огонь символизировало пылающее солнце, глубоко врезанное в дерево и обильно позолоченное. И хотя душа фарадима изнывала от красоты, он сжался всем телом, зная, что недостоин этого священного места.

Впрочем, Криго тут же горько посмеялся над собой. Конечно, Богиня давно покинула эту часовню, возмущенная человеком, который велел ее выстроить. Впрочем, и с ним самим, Криго, Богиня не пожелала бы иметь ничего общего. Разве что немного скорбела бы о его душе. Нет, нет, какая там скорбь? Только жалость к ничтожному, загубившему себя человеку… Рот его искривился; фарадим хотел было толкнуть дверь, но внезапно услышал донесшийся из часовни негромкий смех. Нет, это не голос леди Палилы, хотя тон похож: такой же издевательский. Этот смех был низким и грудным. Криго приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы заглянуть в полутемную комнату.

***

В первом ряду кресел, отделенные друг от друга проходом, сидели две женщины. Палилу можно было узнать по серебряным шпилькам, которыми была приколота вуаль, однако имени второй женщины, более высокой, Криго назвать не мог. Но вот она повернулась, и «Гонец Солнца» увидел профиль верховного принца, его гордый нос и лоб. У Криго перехватило дыхание. Принцесса Пандсала ненавидела любовницу отца так же, как и остальные дочери. Зачем ей понадобились тайные переговоры с Палилой?

Он не хотел этого знать. И без того хватало тайн, суливших ему смерть в ту же минуту, как только Ролстра перестанет верить в силу драната. Но искушение было слишком велико. За дранат он обязан благодарить Палилу: если удастся подслушать что-нибудь действительно важное, он сумеет отомстить напоследок… Криго открыл дверь чуть пошире и прислушался.

Пандсала наклонилась вперед и заговорила тихо и серьезно.

— Подменить… их четверо… по крайней мере, у одной должен быть мальчик…

Криго услышал только несколько слов, смысла которых не понял. Но Палила внезапно выпрямилась, охваченная восторгом и страхом одновременно.

— Но это же риск! — задохнулась она. — Просто безумие!

— Тише! — прошипела принцесса. — Хочешь, чтобы об этом узнал весь замок?

— Ее голос вновь снизился до шепота, и Криго навострил уши. — Янте отлично придумала… может сработать… но глупость моей умной сестрицы… спасет твою шкуру… отец наконец получит сына… поверят ли твои слуги?

Криго закусил нижнюю губу. Слова принцессы заставили его потерять самообладание. Фарадим неслышно закрыл дверь, выскользнул в коридор и, едва дыша, бросился к себе. Успокоился он только тогда, когда крепко заперся и cхватил кувшин с отравленным вином.

Держа в руке чашу, Криго откинулся на спинку мягкого кресла и принялся жадно пить, чтобы как можно скорее ощутить действие драната, усугубленное крепостью вина. Ждать пришлось недолго: сильнейшая головная боль заставила его заскрежетать зубами. Впрочем, это ощущение быстро исчезло, сменившись легким туманом в голове, на смену которому пришло тепло, побежавшее по рукам и ногам. Около года, пока он привыкал к наркотику, это чувство сопровождалось непреодолимой тягой к женщине, но уже давно его единственной любовницей был дранат… Криго ждал, когда же зелье подействует по-настоящему: сегодня ночью это было особенно необходимо. Наконец он дождался своего — все его чувства обострились до болезненной четкости. Криго оставил на утро почти половину кувшина, чтобы чуть позже снова впасть в блаженное беспамятство.

Открыв глаза, он уставился в украшенный резьбой потолок и задумался над увиденным и услышанным в часовне. Смысл того, что Пандсала предлагала Палиле, был ясен и омерзителен, но что принцесса надеялась получить взамен?

Ответ был так прост, что Криго расхохотался, сам не зная, чего в этом смехе больше: искреннего веселья или страха. С тех пор, как дочери принца поняли, что одной из них предстоит стать невестой Рохана, они жили в постоянном трепете. Ах, с каким наслаждением он бы поехал на Риаллу и всему свету рассказал бы о здешних бесчестных замыслах, а особенно об игре, затеянной Янте и Пандсалой! У Криго было так мало развлечений… Леди Андраде по достоинству оценила бы эту весть, подумал он, мечтая набраться смелости, чтобы сообщить об услышанной с помощью лунного света. До чего приятно будет наблюдать за Палилой! Неужели они с Пандсалой думают, что Ролстра действительно прислушается к словам фаворитки? Не подлежит никакому сомнению: в обмен на план, предложенный Пандсалой, любовница принца должна поддержать кандидатуру принцессы при выборах невесты для Рохана. Но какова Янте… Вот это интриганка! За такие шутки можно и головы лишиться. Однако самым пугающим во всей этой истории было то, что юный принц женится на девушке из выводка Ролстры. Криго хорошо знал дочерей верховного принца. От змеи рождается только змея.

Фарадим снова и снова вертел в руках пустую чашу, размышляя над тем, стоит или не стоит рассказать Ролстре об услышанном. Хитрая улыбка играла на его губах. Выбор был трудным. То ли сразу отомстить Палиле, то ли посмаковать тайну и дождаться, когда произойдет подмена? Заманчиво было и то и другое.

Криго поднялся, поставил чашу на стол и, нетвердо держась на ногах, подошел к открытому окну, в которое вливался лунный свет. Скалы напротив замка Крэг казались огромными и холодными, далеко внизу текла невидимая отсюда река. Но с севера доносился отдаленный гром: там Фаолейн срывался со скалы, образовывая пенные водовороты, а затем успокаивался, чтобы плавно пронести свои воды мимо крепости. Криго закрыл глаза, прислушался и вздрогнул. Он никогда не мог избавиться от этого звука и мечтал об абсолютной тишине, которую находил только в навеянном дранатом сне.

Наверно, в Пустыне сейчас все молча следят за погребальным костром Зехавы. И леди Андраде тоже там, окруженная фарадимами. Старый принц выбрал подходящее время: многие окажут ему последние почести. Кто именно, он узнает завтра утром из сообщений стронгхолдских шпионов, которые будут цинично следить за похоронами. Криго почувствовал прикосновение к лицу холодного, что-что дремотно бормочущего лунного света, ощутил ложный подъем сил, вызванный наркотиком, и решил, что должен все увидеть собственными глазами. Хотелось присоединиться к своим, снова стать их частью. Он знал, что это невозможно, но не мог сопротивляться искушению последить за их работой. Чистый, бледный лунный свет разливался над землей…

Он поднял лицо к трем поднявшимся в небо сияющим кругам, сплел тонкий луч в ткань неслыханной красы и стал раскатывать ее, как ковер, на юго-восток. Радостное возбуждение охватило фарадима, устремившегося к пескам Стронгхолда. В этом чувстве было столько свободы и столько полета, что Криго машинально повел плечами, как будто за ними развевались драконьи крылья… На земле горело пятнышко света величиной с булавочную головку. Он устремился к нему и увидел стоящие рядом фигуры в сером. Криго хотелось окликнуть их, почувствовать яркие цвета их разума, но он сдержался. Сгорая от стыда, предатель наблюдал за теми, кто пришел отдать последний долг мертвому принцу и Огнем «Гонцов Солнца» помочь духу Зехавы оседлать ветер Пустыни…

Когда поднялись луны, Тобин держала сыновей за руки. Яни и Мааркен устали до изнеможения, потому что вместе с отцом и Маэтой ездили в Ривенрок, чтобы помочь доставить оттуда труп дракона. Лица мальчиков прикрывали серые капюшоны. Несмотря на утомление, они вели себя так, как подобало юным лордам. Только ладони у них были влажные, и оба беспокойно переминались с ноги на ногу, пока процессия ждала, когда Рохан начнет ритуал.

Вместе с родными и двумя с лишним сотнями других людей они молча шли за Роханом три меры, пока не достигли Передника Богини — нагромождения огромных камней, которые в лунном свете казались странными и пугающими. Легенда гласила, что эти камни упали с неба, когда Богиня воздвигала горы, и тысячи лет пролежали забытыми. Воображение у Мааркена и Яни было развито сильнее, чем у большинства пятилетних детей, и Тобин знала, что двойняшкам мерещится, будто за каждым камнем скрываются чудовища. Ей хотелось прошептать сыновьям что-нибудь успокаивающее, но ритуал предписывал полное молчание.

Одинокий Рохан стоял в стороне, держа в руке факел. В этом свете его волосы казались расплавленным золотом, но глаза скрывались в тени. Сегодняшний день разительно изменил его, и Тобин — пожалуй, впервые в жизни

— увидела в брате черты отца; Пустыня наложила отпечаток на своего принца. Тот же отпечаток был и на Зехаве. Несмотря на все старания Милар облагородить Стронгхолд, ветер и песок проникли в плоть и кровь отца. Дракон, убивший старого принца, раскинулся на двух огромных обломках скал. В песке осталась глубокая, длинная рана — то был след огромного тела, которое тащили сюда волоком. Рядом на плоском камне, служившем ложем пятнадцати поколениям принцев, лежал Зехава. Серебристый плащ прикрывал его от шеи до самых пят. Факелы освещали заострившийся профиль и черную бороду, столь отличавшиеся от тщательно подстриженных волос и чисто выбритых щек его сына. И все же они были одной крови. Отец, сын и дракон. Порождения Пустыни.

Наконец Рохан обернулся к принцессе Милар, которая двинулась к похоронному камню походкой старухи. На ее щеках сверкали следы слез; она долго стояла рядом с мужем, разглаживая его волосы и позволяя Воде скорби падать на его лицо. Затем подошла Андраде и высыпала на застывшую грудь Зехавы горсть песка. Это была Земля, из которой сотворили его тело. Антула, много лет служившая фарадимом мертвому принцу, с трудом подошла к погребальному ложу и широко раскинула руки. Старая женщина призвала Воздух в знак прощания легко прикоснуться к покойнику, и полы ее плаща тут же взметнулись. Затем она склонила голову, отдавая мертвому последнюю дань, и вместе с Андраде вернулась на свое место, где бок о бок стояли остальные «Гонцы Солнца», облаченные в плащи и капюшоны.

Наконец к отцу подошел Рохан, несший Огонь. Он высоко поднял факел в онемевшей от раны правой руке. Свет озарил тело Зехавы, огромную тушу лежавшего рядом дракона, камни и окружавший их песок. Рохан прикоснулся факелом к четырем углам плаща. Ткань занялась и вспыхнула, положив начало пламени, которое должно было освободить дух Зехавы от четырех стихий, сотворивших его физическое тело.

А после Рохан сделал нечто неслыханное. Он подошел к дракону, снял с пояса маленький бурдюк и вылил его содержимое на крыло твари. Потом он набрал горсть песку, высыпал его на воду и поднял целый вихрь, размахивая факелом над головой дракона. Затем он поднес пламя к туше чудовища и сделал шаг назад, вызывающе расправив плечи.

Тобин оцепенела. Она знала, что брат собирался сжечь дракона, но удостоить какую-то тварь тех же почестей, что и Зехаву? Немыслимо… Однако когда она поглядела на лицо брата, то все поняла. Врагов, сраженных в битве, следовало хоронить достойно. Того же заслуживал и дракон.

Испарина выступила у нее на лбу. Пламя становилось выше и жарче, подхлестываемое безмолвными усилиями стоявших рядом фарадимов. Горы ароматических трав и благовоний устилали оба тела, но они не могли заглушить запах горящей плоти. Женщина обвела взглядом обитателей Стронгхолда, которые, не стыдясь слез, оплакивали своего принца. Несколько иностранцев, коим случилось быть в крепости, стояли маленькими группками. На лицах их застыло приличествующее ритуалу торжественное выражение. Тобин возмущало их присутствие, но они должны были стать свидетелями погребения и того, что руководил им Рохан. Несомненно, он потряс их почестями, оказанными дракону… Что ж, зато теперь все будут знать, что поступки нового принца непредсказуемы.

Когда первая часть похорон закончилась, посторонние подошли к Рохану, поклонились и отбыли обратно в Стронгхолд. Слуги и воины отправились следом; они тоже хорошо узнали нового принца. Дальнейшее было предназначено только для членов семьи и фарадимов. Тобин пыталась узнать Сьонед в группе безымянных «Гонцов Солнца», облаченных в серое, и наконец заметила кончики выбивавшихся из — под вуали и струившихся по спине огненно-золотых волос. Тобин хотелось побольше узнать о девушке, с цветами которой она на миг соприкоснулась, но возможности поговорить не было. Что думала Сьонед о Рохане, о Стронгхолде, о Пустыне… и о возможности стать принцессой?

Рохан принял дань сочувствия у последнего оруженосца, а затем подошел к Антуле, притронулся к ее руке и кивнул Тобин и двойняшкам. Хромая сильнее, чем обычно, старуха-фарадим приблизилась, протянула руки Мааркену и Яни и повела их прощаться с дедом. Затем все трое обернулись, поклонились Рохану и пошли в сторону замка. Тобин была благодарна брату за доброту — Антула была слишком стара, чтобы бодрствовать всю ночь, а мальчики были слишком малы. Она молча пожала ему руку и встала рядом, не сводя глаз с пламени.

Казалось, в огне возникли эпизоды их детства, и на прикрытом вуалью лице Тобин появилась улыбка. Отец был добр с ними, нежно любил и безмерно баловал даже тогда, когда не слишком понимал их. Часы шли, а она все глядела в огонь и видела в нем прошлое: Зехава играет с ними в дракона; учит, как выживать в Пустыне; берет с собой в объезд владений — Радзина, Тиглата, замка Туат, Скайбоула, Ремагева, долины Фаолейна и дюжины других, более мелких замков, где они с Роханом учатся тому, что значит быть правителем Пустыни. Воспоминания освещали ее сердце, и Тобин чувствовала, что мало-помалу ей становится легче…

Спасибо тебе за мою жизнь, отец. Ты ведь никогда не любил похороны, правда? Но это погребение напоминает мне обо всем, полученном от тебя вместе с жизнью. Я люблю тебя так же, как Воду, которую пью, и Воздух, которым дышу, как щедрую Землю, которая кормит меня, и как Огонь, который соединяет меня с Чейном. Ты дал мне все это. Спасибо за жизнь.

Когда три безмолвных луны в серебряных плащах достигли зенита и залили землю чистым, ясным светом, фарадимы встали в полукруг и подошли к погребальному камню так близко, как позволял Огонь. Дым и пепел взмывали ввысь, окрашивая все окружающее в серые и черные тона. Двадцать пять человек? в одеждах цвета грифеля взялись за руки. В центре полукруга стояла леди Андраде. В любое другое время это место заняла бы Антула. Тобин была рада, что старую женщину избавили от необходимости напрягать последние силы: слава Богине, и без Антулы хватало народу, чтобы широко разнести скорбную весть. Она почувствовала прилив энергии и слегка пошатнулась. Стоявший рядом Чейналь обнял ее за талию. Тобин отдавала себе отчет, что Чейн и Рохан обменялись тревожными взглядами, но не обратила на это никакого внимания. По соседству пряталась некая сила, и она чувствовала ее каждым своим нервом.

Фарадимы сплетали лунный свет в свиток тонкого шелка и расстилали его по всему континенту — от Восточных Вод до острова Кирст-Изель — сообщая каждому из своих сотоварищей, что старый принц умер. У Тобин зарябило в глазах от разноцветных вспышек, ни одна из которых не была похожа на другую, но послушно вплеталась в сложного узора ковер, росший сразу во всех направлениях. И она сама была частью этого ковра, вместе с ним скользила над освещенными лунным светом лугами и горами, лесами, озерами и глубокими ущельями, оставляя позади снежные вершины и широкие хлебные нивы… Она была среброкрылой птицей, распростершей крылья над всей землей и ронявшей на нее перья. А в сотне крепостей и замков эти перья подбирали фарадимы. Она была самой собой и в то же время всеми «Гонцами Солнца», стоявшими вместе и устремившими взгляды в языки пламени.

Это зрелище было прекрасным и не правдоподобным, как сон. Она летела с ними и вместе с тем внутри них, этих подрагивавших и плясавших вокруг лучей. Никогда не учившаяся и не умевшая управлять своим даром, но всецело подчинившаяся искусству Андраде, Тобин ощущала себя частью раскинувшегося над землей гобелена из лунных лучей; была вольной птицей; драконом, парящим в ночном небе… Восхищенная, очарованная, она потерялась в образах и цветах, в танце света и тени…

— Тобин!

Она почувствовала смутное недовольство: кто посмел нарушить традицию и прервать молчание? Снова прозвучало ее имя, и что-то больно рвануло Тобин изнутри. Силой возвращенная к действительности, она поняла, что стоит в Пустыне рядом с погребальным костром отца, руки Чейна обнимают ее, а глаза с ужасом смотрят в лицо. Жгучая боль пронзила ее мозг, и женщина застонала, пытаясь дотянуться до той части своей души, которая все еще неслась на крыльях света. Но она была одинока, прикована к земле и горестно вскрикнула, тоскуя по потерянной ею неслыханной, невероятной красоте. И где-то далеко-далеко раздался ответный крик, такой же отчаянный, как и ее собственный; то был голос неизвестного фарадима, понявшего ее муки как никто другой. На смену ярким лучам пришла темнота, и Тобин захотелось заплакать.

— Сьонед! — позвал другой голос, и она слегка удивилась: брат в первый раз произнес имя этой девушки. Тобин раскачивалась, как колокол на ветру; кости стучали друг о друга; каждый удар сердца сопровождался колющей болью в голове. — Сьонед! — снова позвал Рохан.

Но вместо девушки откликнулась Андраде.

— Уриваль, поддерживай ее дыхание! Сьонед, помоги мне!

Цвета усилились, красные, голубые и зеленые иглы глубоко вонзились в ее плоть и кости. Некоторые кололи ее словно шипы, но другие мягко входили в тело, и Тобин поняла, что эти лучи — ее собственные.

Внезапно она ощутила, что лежит навзничь, прижатая к мужской груди, и что чьи-то ладони нажимают ей на ребра, помогая дышать. Это Уриваль, ничуть не удивившись, подумала она. Кто-то стоял на коленях слева и держал ее за руки; не открывая глаз, Тобин догадалась, что это Сьонед. Так же легко она поняла, что справа от нее Андраде. Она откинулась на спину, несказанно усталая и счастливая, что осталась жива.

— Тобин… — прошептал Чейн, и только тут она открыла глаза. Он стоял на коленях рядом со Сьонед, отсветы пламени играли на его лице и плечах. Тобин высвободилась из объятий Уриваля, подняла руку, прикоснулась к щеке мужа и слабо улыбнулась.

— Лежи спокойно! — резко приказала Андраде. — Я не, буду повторять дважды, так что слушай внимательно. Тобин, сегодня ты чуть не потерялась в тени, и если бы Сьонед и я не знали твоих цветов, ты бы умерла. Отныне никогда не смей следовать за «Гонцами Солнца»!

Милар тихо ахнула.

— Ах, вот что… Но как она смогла?

— Разве не ясно? — пожала плечами Андраде. — Мил, у нее есть дар.

— От меня… — Принцесса отвернулась.

— Но это же чудесно! — запротестовала Тобин. — Тут нечего стыдиться!

— Конечно, нечего, — подтвердила Андраде, укоризненно глядя на сестру. — Если бы это было так, ты бы не смогла примкнуть к нам.

— Ее высочество тут ни при чем, миледи, — прошептала Сьонед, опустив голову. — Я одна во всем виновата. Простите меня. Понимаете, все вышло из-за того, что я уже прикасалась к ней. Я… я недостойна носить кольца…

Андраде села на корточки и нахмурилась. Но атмосферу разрядил Уриваль. Он укоризненно покачал головой и сказал:

— Ай-яй-яй! Я тебя этому не учил…

— Значит, она была недостаточно внимательна, — холодно сказал Рохан.

Сьонед вспыхнула. И хотя все удивленно уставились на юношу, никто не дерзнул возразить ему. Потому что сегодня ночью он не был им братом, сыном или другом: перед ними стоял принц.

На сей раз всеобщее молчание нарушила Андраде.

— Чейн, отведи ее в крепость. Пусть отдохнет. Ей понадобится время, чтобы излечиться.

— Но все будет в порядке, — сказал Чейналь таким тоном, словно ничуть в этом не сомневался.

Тобин заставила себя сесть, борясь с внезапным головокружением.

— Перестаньте говорить обо мне так, словно меня здесь нет! Я чувствую себя совершенно нормально.

— Посмотрим, — сказала Андраде. — Чейн, уложи ее в постель. — Она поднялась, взяла Милар за руку и вернулась к костру.

Тобин покорно дала Уривалю поднять себя и передать Чейну. Тот позволил жене сделать несколько неуверенных шагов, а потом подхватил и нес целых три меры, свирепо рыча в ответ на протесты. Тобин оглянулась и увидела, что брат стоит один и сурово смотрит на понурившуюся Сьонед.

Принцесса уснула лишь тогда, когда Чейн положил ее в постель и заставил выпить чашу вина. После долгого поста и тревожной ночи вино сразило ее, как удар кулаком в челюсть. Проснувшись поутру, Тобин увидела, что Чейн лежит рядом и не сводит с нее глаз. Он неистово прижал жену к себе, оцарапав ее небритой щетиной.

— Сучка безмозглая, ты чуть не убила меня, — проворчал он.

Тобин прильнула к мужу, правильно расценив эти слова, как проявление нежной любви, поцеловала его в шею и отстранилась.

— Теперь все в порядке. Ты что, не спал всю ночь? Чейн опустил ее на подушки так бережно, словно жена была сделана из фиронского хрусталя.

— Знаешь, вчера ты перестала дышать. Я боялся, что это может повториться.

Она закусила губу, но все же решилась.

— Прости меня, любимый…

— Ладно, чего там… А теперь поворачивайся на бок и спи.

— Не могу. Мне нужно поговорить со Сьонед раньше, чем это сделает, Рохан и особенно Андраде. Знаешь, на самом деле это совсем не ее вина.

— Я в таких делах ничего не понимаю, — нахмурился он.

— Чейн, — нетерпеливо вздохнула Тобин, — разве она похожа на беспечную, неосторожную девчонку? Будь так, Андраде никогда не выбрала бы ее для Рохана. Я знаю, что со мной случилось сегодня ночью, и хочу объяснить ей, только и всего. Нам обеим нужно это знать.

— Тут спорить не приходится.

Она помедлила, а затем дернула Чейна за рукав.

— Слушай, а для тебя это имеет значение? То, что я превратилась в…

— Для меня имеет значение только одно: что ты по-прежнему жива и здорова. К тому же, это вовсе не значит, что ты фарадимская ведьма… Я пошлю слугу поискать девушку. — Он поднялся и пошел к двери, но вдруг обернулся. — Но если что-нибудь подобное повторится…

— Не повторится, — заверила Тобин, предусмотрительно умолчав о том, что Сьонед будет учить ее пользоваться своим даром.

Сьонед явилась через несколько минут, как будто ждала этого приглашения… или боялась его. Она была в том же сером платье, что и накануне, хотя и без вуали; к ее коленям пристали песчинки, под глазами залегли темные круги. Тобин догадалась, что девушка не только не спала ни минуты, но даже не ложилась. Сьонед низко поклонилась, после приглашения села на стоявший у кровати стул, но так и не подняла глаз.

— Вам не в чем винить себя, — начала Тобин. — Если я правильно понимаю, что произошло, это был просто несчастный случай.

— Я и сам хотел бы что-нибудь понять, — пробормотал Чейн.

Сьонед смотрела на свои стиснутые руки.

— Милорд, несколько дней назад на закате леди Андраде связалась со мной в Крепости Богини. Принцесса Тобин помогла ей сделать это, и я узнала ее цвета.

— Но моя жена не фарадим, — возразил Чейн. Тобин пожала плечами.

— Ты помнишь, как однажды мы попытались выйти в море под парусом? Стоило ступить на палубу, и меня тут же начало тошнить.

— Просто ты была беременна, а мы этого еще не знали, — упрямо возразил он.

— Нет, любимый, — ласково сказала Тобин. — Причина была совсем не в этом.

Чейналь внимательно посмотрел на жену, а потом на повесившую нос Сьонед.

— Ладно, — наконец сказал он. — Расскажите мне, что случилось.

— Я недостойна носить кольца, — пробормотала Сьонед. — Принц был прав.

— Не правда, никакой вашей вины здесь нет! Мой братец — настоящий болван, но уж Андраде-то могла бы догадаться, что я просто попалась! — вскричала Тобин.

— Даже Андраде не знает всего, — возразил Чейн.

— Но она всегда знала, что у меня есть дар. — Мгновение Тобин смотрела ему в глаза, а затем снова обернулась к Сьонед. — Это было неописуемо. Я никогда в жизни не видела и не ощущала ничего прекраснее!

— Вы увидели то, что мы делаем, и захотели принять в нем участие, ваше высочество. Но вы никогда не учились этому. Поскольку мы уже входили в контакт, я знала ваши цвета, а вы знали мои. Милорд, это очень трудно объяснить, — продолжила она, наконец подняв глаза на Чейна. — Представьте себе, что это окно из фиронского хрусталя, сквозь который проходит солнечный и лунный свет. Каждому человеку присущ собственный набор цветов, и фарадимы могут к ним прикасаться. Я знаю, что это звучит нелепо, — так же, как прикоснуться к запаху, — но фарадимы очень рано начинают чувствовать собственные цвета, запоминают их сочетание, и это позволяет им возвращаться в исходную точку…

— Поскольку вы с Андраде знали цвета Тобин, то сумели вернуть ее. Иначе бы мы потеряли ее навсегда.

— Этого не должно было случиться, милорд. Простите меня. — Девушка снова переплела пальцы и положила руки на колени. — Простите… — повторила она.

— Это было прекрасно, — с тоской сказала Тобин. — Море света, само собой сплетавшееся в шпалеру, расшитую драгоценными камнями…

— Но свет отбрасывает тени, — тихо добавила Сьонед. — Все мы наполовину состоим из тени… Чейн покачал головой.

— Не очень-то я это понимаю, но… — Он встретился взглядом с Тобин, и та глазами указала ему на дверь. — Я больше не хочу слышать ваши извинения, миледи, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Что было, то прошло. А сейчас пойду — ка я проведаю мальчиков. — Он наклонился, поцеловал Тобин и ушел.

Тобин уселась поудобнее и расправила плечи, пытаясь заставить Сьонед поднять глаза.

— Очень догадливый у меня муж, правда? — спросила она, чтобы разрядить напряжение.

Наконец «Гонец Солнца» подняла глаза, и в уголке ее рта затеплилась слабая улыбка. Тобин бросила пытливый взгляд на лицо девушки и увидела в нем страстность и упрямство, ум и гордость. Да, кажется, Рохан нашел себе не только ровню, но и супругу, почему-то подумала она.

— Мне нужно кое-что узнать о фарадимах. Сьонед, вы будете меня учить?

— Если прикажет леди Андраде, я смогу…

— Думаю, что прикажет. Она не упускает ничего и никого, кто мог бы ей пригодиться. Кому, как не мне, знать собственную тетку? Но я хотела подробнее расспросить вас о том, что случилось ночью. Я чувствовала чей-то зов снаружи. Зов кого-то, кто не был частью вашей группы.

«Гонец Солнца» нахмурилась.

— Зов снаружи?

Тобин на мгновение задумалась.

— Когда меня вырвали из сплетения света, это было ужасно, — медленно сказала она. — Казалось, он тоже ощущал это. В его голосе звучало отчаяние.

— В его?

— Не знаю почему, но я почти уверена, что это был мужчина.

Сьонед поднялась и подошла к окну с видом на разбитый в саду фонтан.

— Ваш дар более силен, чем думает леди Андраде. Определить пол человека по его спектру не так легко. Какие цвета вы ощущали?

— В основном сапфировый… и что-то похожее на черный бриллиант — если такие бывают. А почему вы спрашиваете?

— Вы видите спектр в оттенках драгоценных камней, — пояснила Сьонед, оборачиваясь лицом к принцессе. — Это очень древний способ определения фарадимов. Цветовые спектры постоянны, но сочетание теней в них иногда меняется. Уриваль считает, что замена светлых теней на темные — вроде черного бриллианта, о котором вы говорили — свидетельствует об изменении личности фарадима. Иногда это отражает его настроение.

— Вы не знаете, кем мог быть этот человек?

— Нет, ваше высочество. Но если хотите, я спрошу об этом Уриваля.

— Возможно, это было вызвано огорчением из-за разрыва связи со мной. Однако опыт был бесценный. Мне бы хотелось как-нибудь повторить его, когда вы немного подучите меня… А сейчас, пока не вернулся Чейн, поболтаем, как женщина с женщиной. Что вы думаете о моем брате?

Неожиданный вопрос вызвал на щеках Сьонед румянец.

— Вы знаете цвета моих мыслей, ваше высочество, — сказала она с неслыханным самообладанием. — Вы должны были бы знать и это.

— Боюсь, что вы больше знаете обо мне, чем я о вас. В вашем спектре есть сапфир, изумруд и что-то еще, но я имела в виду не это. Что вы думаете о Рохане?

По спине Сьонед пробежал холодок, и зеленые глаза девушки вновь устремились к открытому окну. Но прежде чем Тобин, напрасно обвинявшая Чейна в недогадливости, придумала, как заставить Сьонед расслабиться и выудить из нее хоть что-нибудь, дверь распахнулась настежь и в спальню влетели сыновья. Она подтащила их к себе, обняла и опрокинула на кровать. Тем временем Сьонед неслышно выскользнула из комнаты.

Глава 8

Леди Андраде задержалась в Стронгхолде намного дольше того дня, который наметила для отъезда в Крепость Богини. Для этого были причины — как личные, так и политические. Этого требовал долг по отношению к осиротевшей сестре, и Андраде тратила много сил, чтобы не дать ей впасть в отчаяние. Ей хотелось придать своим присутствием побольше весу встрече Рохана с вассалами, прибывшими на Избиение дракончиков, и полюбоваться на то, как он справится со своими буйными подданными. Она позволила себе невнятно намекнуть на то, что собирается в этом году почтить Риаллу своим присутствием, а дальше все покатилось само собой, и в конце концов об этом было объявлено официально. Она была уверена, что сия новость безмерно взбесит Ролстру, а других принцев заставит призадуматься. Но намерение не возвращаться домой, пока Рохан и Сьонед окончательно не поженятся, было вызвано сочетанием как личных, так и политических целей. Она стремилась к этому несколько лет и должна была непременно добиться своего. Однако упорное молчание Сьонед и ее затворничество сильно тревожили леди Крепости Богини.

Рохан был слишком занят, чтобы переживать из-за Сьонед. Оно и к лучшему, потому что Сьонед переживала за них обоих. Катастрофа, едва не случившаяся во время похорон, потрясла ее. Девушка разочаровалась в себе как в фарадиме, но чтобы стать полезной Рохану, ей нужно было восстановить веру в собственные силы. Поэтому она попросила у него позволения позаниматься в маленькой, но хорошо подобранной библиотеке Стронгхолда. Большинство книг было приобретено самим принцем, и широта его интересов удивила Сьонед. История, география, земледелие, геология, металлургия, ботаника, животноводство — по каждому из этих направлений имелось не меньше трех, а чаще по десять-двенадцать томов. Кроме того, там были книги и по многим другим направлениям. Сьонед потратила кучу времени, ходя от шкафа к шкафу и пытаясь понять направление мыслей принца. Но удостоверившись, что второго столь образованного принца не было в истории, она охладела к книгам и в дальнейшем использовала библиотеку как свой кабинет. Изо дня в день она садилась с Уривалем за принадлежавший Рохану длинный деревянный письменный стол и без устали расспрашивала старого «Гонца Солнца», заново проходя все то, чему он учил ее в Крепости Богини. Потому что он был не только главным сенешалем Андраде, но и известным учителем и не зря носил свои девять колец. Понимая, что к чему, он заново прошел со Сьонед основы, отточил ее технику и обучил таким тонкостям, до которых обычно не допускали тех, кто не имел по крайней мере семи колец.

Она призывала Огонь, зажигая свечу за свечой, пока не начинала пылать вся комната, а потом одним мысленным приказом разом гасила их; заставляла врывавшиеся в окно солнечные лучи окрашиваться в ее собственные цвета; призывала Воздух, чтобы охладить комнату, накалившуюся за долгий жаркий день… Она заново прошла весь курс начального обучения, занимавший несколько лет и дававший право на получение третьего кольца — знака подмастерья. Но следующая ступень, связанная с заклинанием Огня, вызвала неожиданные трудности. Единственное видение, которое она могла вызвать в пламени свечи, было лицом Рохана. Уриваль никак не отреагировал на ее странный выбор — вернее, отсутствие такового — и быстро перешел к следующей ступени.

Она долетела по солнечному лучу до своей родины. Речного Потока, и преспокойно вернулась назад. В ту же ночь она сплела тонкий лунный луч в тропу, которая вела до самой Крепости Богини, а когда возвратилась, то увидела, что Уриваль смотрит на нее и кисло улыбается.

— Не понимаю, из-за чего ты переживаешь, — проворчал он. — Сколько раз прикажешь повторять, что ты не имеешь никакого отношения к случившемуся с принцессой Тобин? Все знают это, кроме тебя.

— Я должна быть уверена в себе, — упрямо ответила она. — Должна точно знать, что я делаю.

Уриваль откинулся на спинку стула, и пламя единственной свечи озарило его твердое лицо и огромные, прекрасные глаза.

— Ну, если ты так страдаешь по кольцам «Гонцов Солнца», то почему не осталась в Крепости Богини? Ты, Сьонед, была ненасытной с первого дня, когда пришла к нам. Но зачем это тебе сейчас?

— Если я решу выйти за Рохана, то не принесу ему ни земель, ни золота — того, ради чего женятся принцы. Его вассалы будут вне себя. Я должна буду доказать, что стою их доверия и преданности. А если случится так, что я не стану его женой, то должна буду знать, как использовать мое искусство при другом дворе. — Она пожала плечами. — Уриваль, я больше не имею отношения к Крепости Богини.

— Значит, ты стремишься получить седьмое кольцо, а за ним и восьмое?

— Да. Ты будешь учить меня?

Он положил руки на стол и распрямил пальцы. Кроме среднего пальца на левой руке, все они были унизаны золотыми или серебряными кольцами, большинство которых украшали крошечные самоцветы.

— Ты взялась за опасную вещь. Скажи, почему. Только не морочь мне голову россказнями о том, что не уверена в свадьбе. Ты можешь одурачить Ками, Оствеля, возможно, даже Андраде, но только не меня.

Прежде чем ответить, она надолго задумалась.

— Понимаешь, когда я приехала в Крепость Богини, то сразу перестала себя чувствовать чудачкой, придурковатой, чужой, какой меня считали дома. Жена брата не давала мне проходу, а вслед за ней и слуги. Уриваль, я не осуждаю невестку. По ее понятиям, я действительно была странной. И поэтому я попала именно туда, куда должна была попасть. Туда, где могла учиться. Однажды я поняла, кем могу стать, если как следует постараюсь, и мысль не узнать что-то пугала меня больше, чем самые трудные уроки.

— Значит, ты добиваешься колец только для себя?

— Не совсем. И для себя, и для Рохана. Я не могу махнуть рукой на то, что не принесла ему ни земель, ни богатства. Я должна защищать его и всю Пустыню. Если Рохан женится на мне, я буду в долгу перед его народом.

Уриваль несколько мгновений помолчал, а потом тихо сказал:

— Я больше никогда не буду учить тебя. Она вскочила с кресла и вскричала:

— Но почему? Разве я в чем-то провинилась?

— Потому что мотивы твоего стремления к кольцам ложны. Ты подумала о том, что фарадим всегда будет казаться людям чужим, даже если и станет принцессой? Считаешь, что несколько лишних колец дадут тебе право не обращать внимания на тех, кто — вроде жены твоего брата — будет считать тебя странной и даже опасной? Мир в стране зависит от соотношения сил между правителями. Фарадимы ткут паутину власти и следят за тем, чтобы она не порвалась.

— Не фарадимы, а Андраде! — яростно возразила она. — Так ведь Андраде и велела мне покинуть Крепость Богини и выйти замуж за Рохана!

— Да, Андраде, — спокойно согласился он. — Но у нее для этого много причин, и они не всегда совпадают с твоими.

— Тогда чего она хочет? Объясни мне! Он поднялся на ноги. В глазах Уриваля сквозила жалость, но голос был холоден как лед.

— Не приказывай мне, «Гонец Солнца». Ты еще не владетельная принцесса.

Она смотрела ему вслед, оцепенев от злости. Чего они хотят от нее? Рохан велит играть роль, которая заставляет ее страдать, а потом издевается, обзывая недоучкой; она чуть не умерла от стыда, ибо это означало неверие в то единственное, что она могла ему дать, став его женой. Андраде настаивает на этом браке, а сама даже не объясняет, почему. Уриваль отказывается ее учить, потому что не верит, что она может воспользоваться этими знаниями с добрыми намерениями. И никто из них не верит, что она действительно может быть им полезна…

Сьонед бросилась за Уривалем, постучала в дверь его комнаты и потребовала впустить ее. Уриваль стоял у окна и глядел на нее с глубоким состраданием. Весь гнев тут же улетучился, и девушка прошептала его имя, испытав острое унижение, когда голос ее дрогнул от невыплаканных слез.

— Ах, Сьонед… — пробормотал он и раскрыл ей свои объятия. Она опустилась на пол и, вся дрожа, уткнулась лицом в его колени. Уриваль гладил ее по голове, но ничего не говорил, пока она не успокоилась и не подняла лицо. — Теперь ты понимаешь? Понимаешь, как тебе будет трудно?

— Я… я понимаю… С одной стороны — Андраде и традиции фарадимов. А с другой — Рохан, мое будущее и мое сердце. Но если она не хочет, чтобы я использовала свой дар на его благо, то почему велела мне приехать сюда и стать его женой? Я ничего не понимаю, Уриваль! Помоги мне!

— Наверно, она считала, что ты сумеешь применить свой дар на благо всех, а не только Рохана. Это была ошибка.

— Но они оба используют меня! Я не ярмо, в которое нужно впрячь быка и жеребца и заставить их пахать!

— Догадываюсь, кому ты отводишь роль быка, — сказал он, и Сьонед не смогла скрыть улыбку. — Ну вот, так-то лучше. Правда, я предпочел бы сравнить нашу дорогую леди с меньшим из этих милых животных. А тебя, Сьонед, не с ярмом, а с уздечкой, за которую тянут двух упрямых зверей, чтобы приучить их друг к другу. Дитя, они смогут использовать тебя только если ты сама позволишь им это. Выбор за тобой.

— За мной? Я родилась с талантом фарадима, но увиденное в Огне не оставляет мне выбора. — Она вздохнула и покачала головой. — Прости, что я накричала на тебя.

— Ничего. А теперь иди спать. Завтра вечером начнем урок. Я научу тебя всему, что нужно. Она насторожилась.

— Но… ты сказал…

— Да. Я заставил тебя как следует призадуматься, правда?

Сьонед поднялась на ноги.

— Сам ты хитрое, упрямое животное, Уриваль! И как только мы все тебя терпим?

— Должно быть, с благословения Богини, — улыбнулся он. — А теперь иди, принцесса.

***

Уриваль был первым человеком, который произнес этот титул, и Сьонед безмолвно воззрилась на своего учителя. Он подмигнул и развел руками.

— Ничего не поделаешь. Ни на что другое ты не годишься!

В дни перед Избиением драконов мало кто в Стронгхолде видел Сьонед или Уриваля. Рохан знал, что это нехорошо, но испытывал облегчение при мысли о том, что девушка чем-то занята. По правде говоря, у него было слишком много дел, чтобы переживать из-за нее. Однако каждый раз, ложась в постель, он мечтал, что Сьонед рядом, а когда на лицо Рохана падал первый рассветный луч, полусонный принц принимал это прикосновение за ласку теплых девичьих губ. Их случайные встречи действовали на него как удар молнии: приходилось напоминать себе, что он не имеет права окликнуть ее, улыбнуться, прикоснуться, поцеловать, намекнуть на то, что они принадлежат друг другу. Нельзя было даже лишний раз посмотреть на нее. Принц гордился своим самообладанием, но знал, что стоит задержать на девушке взгляд, как все будет написано у него на лице. Он злился на себя за то, что затеял эту игру, а на Сьонед за то, что она согласилась участвовать в ней. Но хуже всего было то, что эта игра ничуть не тяготила ее. Казалось, девушка совершенно равнодушна к нему, в то время как он сходил по ней с ума. Это было настоящим безумием… и в то же время прекрасным уроком терпения.

Начали съезжаться вассалы. Вместо того, чтобы составлять проекты будущих соглашений, Рохан тратил время на искусные маневры, пытаясь заставить их понять необходимость изменений. Конечно, он встречался с ними и раньше, но тогда был всего лишь придатком отца; ему вежливо кланялись, но ни разу не говорили о деле. Теперь у него были все права, но и вся ответственность тоже ложилась на его плечи. Во времена Зехавы он так и не сумел разобраться в том, чего эти люди добивались от отца. У каждого поместья и крепости были свои трудности, у каждого лорда свои требования. Рохан был рад, когда на этих встречах присутствовала Тобин. Положение хозяйки Радзина требовало, чтобы она разбиралась в отношениях мужа с его вассалами. Но Чейну было проще: будучи полководцем Зехавы, он бок о бок сражался со своими людьми и знал их как облупленных. Андраде же никогда не появлялась, но даже ее отсутствие шло на пользу делу: при одной мысли о том, что она рядом, вассалов бросало в дрожь. Рохан только улыбался и разводил руками, не зная, как это ей удается.

Он добросовестно выслушивал все требования и просьбы, с которыми к нему обращались. На ближайшей Риалле ему предстояло выражать их интересы, и от его успеха или неуспеха зависело, как эти люди проживут предстоящие три года. В перечень просьб включалось все — от леса для строительства дома до бокалов из фиронского хрусталя. Один лорд требовал привезти ему два десятка короткошерстных овец из Гилада для улучшения собственной отары; другой просил достать ему серебряное ожерелье с агатами — камнем обольщения, — чтобы успокоить ревнивую жену. Рохан выслушивал всех не моргнув глазом, и не только потому, что так всегда делал отец; это было хорошей репетицией перед Риаллой, на которой он собирался прикинуться если и не полным дурачком, то изрядным простофилей. Кое-кто должен был считать, что он не способен понять, о чем идет речь; другим нужно было внушить мысль, что он подражает отцу, а сам думает лишь о том, как бы отказаться от принятых на себя обязательств: большинство же должно было прийти к выводу, что его бесстрастие — это маска, за которой кроется безудержный страх. Именно этого и добивался Рохан… пока.

Оставаясь наедине с Тобин и Чейном, он позволял себе посмеяться над тем, какие пустяки вассалы считали подчас вопросом жизни и смерти. Конечно, смешного в этом было мало, но в Визе Рохана ждали такие долгие, такие мучительные переговоры, что было бы глупо тратить силы на то, чтобы препираться со своими вассалами.

— В подобных случаях отец всегда делал вид, что думает, и заставлял их как следует поволноваться, — напомнила Тобин однажды вечером, когда они допоздна засиделись за холодным вином и сыром. — Потом они сильно сбавляли тон, начинался торг со взаимными уступками, и в конце концов все приходили к согласию.

— Но Зехава был очень бережлив, — улыбнувшись, добавил Чейн. — Если каждому из двух соседей требовался для кобыл племенной жеребец, он предоставлял им до хрипоты спорить, кому достанется конь, а кому пустое стойло…

— Так больше не будет, — сказал Рохан им обоим. — Они не верят, что в этом году им вообще что-нибудь достанется, поэтому и требуют всего, что взбредет в голову. Принцип старый: проси как можно больше — получишь то, что действительно нужно. Конечно, если другие принцы по доброте душевной пожалеют несчастного дурачка… — Он состроил гримасу. — Но тех податей, которые они платят, не хватит и на треть того, что им требуется. Выходит, я должен буду оплатить разницу из собственного кармана. — Он сделал глоток вина, а затем прыснул со смеху. — Представьте себе, лорду Байсалю взбрело в голову выстроить замок из сиренита! Да того, что он платит, не хватит и на подвал такого замка!

— Говорят, принц Сирский доводится Сьонед родней. Может, подсобит по — родственному? — ехидно осведомился Чейн, но Рохан сделал вид, то не расслышал.

— Единственное, что мне сейчас остается, это слушать, но не принимать никаких решений до самого отъезда. Только таким образом можно будет добиться от них того, что мне нужно.

— Но если с ними не заключить договор, они сильно забеспокоятся, — предупредила Тобин.

— Они уже беспокоятся. Считают меня простачком, которого любой может обвести вокруг пальца. Но когда они поймут, что я намерен покончить с этим балаганом, устраиваемым раз в три года, это придется им не по вкусу. — Когда Чейн и Тобин недоуменно уставились на Рохана, он коротко хохотнул. — Задумайтесь на минутку! Я заключу со всеми твердое соглашение — они обязуются каждый год поставлять мне определенное количество того, что у них есть, и больше не будут пытаться что-то выманить у своего принца. Они скажут мне, что им нужно, и если я мудро решу, что это справедливо, они получат то, что заслужили. Черт побери, торговаться с ними ниже моего достоинства, и я не собираюсь с этим мириться!

Он осушил чашу и протянул ее Тобин, но она даже не заметила этого, потому что во все глаза смотрела на мужа. Рохан улыбнулся.

— А, я вижу, мой главный вассал занервничал! — поддразнил он.

— Проклятие, ты прав, — согласился Чейн. — Слушай, ты в своем уме? Сейчас, когда им требуется что-то особенное, вроде камня для строительства замка, они должны будут заплатить больше!

— А ты следил за тем, как они выполняют обещанное? Отец дал бы им все, без чего они будто бы не могут обойтись, а потом их рудники принесли бы меньше ожидаемого, на урожай напала бы какая-нибудь болезнь или стряслась бы еще какая — нибудь беда, помешавшая им заплатить. Отец никогда не заботился об этом, потому что строил сильное государство и его волновали более важные вещи. Но моя задача — не только удержать завоеванное, но и добиться процветания. Чейн, я предлагаю очень простую вещь — каждый будет ежегодно поставлять мне определенное количество своих товаров, а если он этого не сделает, мои сенешали выяснят, почему это произошло. Но взамен я буду давать им больше того, что давал отец, и так будет всегда.

— А если не сможешь сдержать обещание? — спросила Тобин.

— Тогда заплачу разницу из собственного кармана. Я хочу, чтобы каждый точно знал, что он должен. Как во время торговой сделки: столько-то коз, столько-то ковров или бочонков вина…

— А если они не смогут выполнить свои обязательства? — осторожно продолжила она.

— Тогда это количество будет перенесено на следующий год. — Он повертел в руках пустую чашу. — Меня интересует только одно: твердая поставка того, что нужно Стронгхолду. Тобин, помнишь, как нам приходилось самим приканчивать запасы всякой дряни, когда вассал расплачивался с нами за какую-нибудь покупку, а отец не мог продать излишки во время Риаллы?

У Тобин вытянулось лицо.

— Я помню, как однажды мы все лето питались красникой, которой с нами расплатился лорд Байсаль. И чего мы только с ней не делали… С тех пор я больше смотреть на нее не могу!

— Именно этого я и стараюсь избежать. Я определяю, что следует поставлять в Стронгхолд каждый год, и договариваюсь с вассалами о поставках. А со своей стороны обязуюсь обеспечить их тем, что могу достать только я: шерстью, продуктами питания, камнем для стройки, товарами из владений других принцев. Я получу то, что мне нужно, и они тоже.

— Знаешь, тогда они здорово разбогатеют, — предупредил Чейн.

— Можешь не цитировать отца: «богатый вассал — угроза для лорда». Отец был не прав. Богатый вассал предан своему лорду, потому что нуждается в защите, а за защиту отвечаю я. Вот почему он будет присылать мне еду, вино… и лошадей, — улыбаясь, добавил он.

— Заметь, прекраснейших лошадей! — парировал Чейн и тоже рассмеялся.

— О, конечно! — согласился Рохан. — Прошу прощения, лорд Радзинский! Теперь ты видишь, что от моего способа выигрывают все? У каждого будет то, что ему нужно, но они привыкнут думать, что всем этим они обязаны мне. Я буду единственным, кто сможет представлять их интересы в Визе, и единственным, кто сможет защитить их земли.

— А если придется воевать, соглашение останется в силе?

— Чейн, тогда я заплачу за все, что взял. И в этом разница между мной и отцом. Он обеспечивал безопасность границ и имел право требовать все, что для этого необходимо. Но я хочу обеспечить людям совсем другую безопасность и не могу действовать теми же методами, что и отец.

— Так ты называешь Зехаву вором? — сурово спросил Чейн, но в его серых глазах плясали смешливые искорки.

— Прекраснейшим из воров, — надменно ответил принц.

— Рохан! — Кулак Тобин опустился на предплечье брата, и тот взвыл. — Прекрати сейчас же! Рука у тебя давно зажила — если это вообще та рука. Как ты смеешь обвинять отца в том, что он обирал своих вассалов?

— Ну, обирал. Естественно, с добрыми намерениями, но как назвать по — другому, когда что-то берут и при этом не платят?

— Ты сам сказал, что за это он обеспечивал им безопасность.

— Но они прекрасно понимали, что становятся беднее. У них отбирали деньги, еду и лошадей. Она хмуро посмотрела на Рохана.

— Просто ты не любишь торговаться, и в этом все дело. Я думаю, ты хочешь чересчур многого и сильно торопишься при этом. Но я хотела поговорить с тобой о другом. Как быть со Сьонед?

Чейн тихонько присвистнул, откинулся на спинку кресла и поднял руки вверх в знак полной капитуляции:

— Я не имею к этому никакого отношения! Каким-то чудом Рохану удалось не покраснеть и ответить спокойно.

— Со временем я найду ей какое-нибудь применение.

— Не смей! — предупредила она. — Ты пол-лета избегаешь и ее, и разговоров на эту тему. Я так больше не могу! Бедную девушку никто не видел с самого приезда. Она ни с кем не говорит и выглядит ужасно печальной. Сьонед — чудесная девушка и не заслужила, чтобы с ней так обращались!

— Ну, если она такая чудесная, то мне с ней делать нечего, — резко ответил Рохан. — Я не нуждаюсь в жертвах, Тобин. Мне нужна жена и принцесса одновременно. Я хочу того, что есть у вас с Чейном. Разве можно видеть вас много лет и желать для себя чего-то другого? Но если мы не сможем доверять друг другу так же, как вы, мне придется поискать себе кого-нибудь другого. Кроме того, она и сама еще ничего не решила.

— А ты хоть раз поговорил с ней? О Богиня, Рохан, откуда ты знаешь, о чем она думает и что чувствует?

— Тобин, — тихо сказал Чейн, — перестань…

— Да она боится выходить в зал из страха, что ты опять обидишь ее! Рохан, у нее есть гордость…

— И у меня тоже! — взорвался он. — Я не собираюсь бегать за какой-то дурочкой, которая сама не знает, что ей нужно! — Он отставил чашу и поднялся. — Уже поздно, а завтра у меня уйма дел.

— Мы еще не кончили разговор! — разозлилась сестра.

— Оставь его, — на сей раз более решительно сказал Чейн.

Тобин гневно посмотрела на них обоих.

— Тогда пошел вон! Если ты не хочешь ничего рассказывать, так нечего сюда ходить и издеваться!

— Я не дразнил тебя все лето, — невинно напомнил Рохан и повернулся к ней спиной. — Чейн! Подержи свою жену, пока она меня не убила.

— Подержать? Да я сам ей помогу!

Рохан с хохотом бросился бежать из их покоев. Но к себе он тоже не пошел, а быстро сбежал по лестнице черного хода в сад и по усыпанной гравием дорожке зашагал к пруду. После смерти отца фонтан отключили: Милар было тяжело видеть из окна игрушку, которую она устроила для того, чтобы доставить мужу удовольствие. Рохан наклонился, набрал в горсть воды, ополоснул лицо, сел на скамью и принялся ждать Сьонед.

Со дня их последней встречи прошло немало времени. Вальвис неизменно возвращался с ответом, что леди либо слишком устала, либо очень занята, либо не может выйти так, чтобы этого никто не заметил. Отказ всегда сопровождался учтивыми извинениями, но Рохан был сыт ими по горло. В тот день он снова послал к ней Вальвиса. Жара стояла такая, что все падали замертво и забивались по комнатам в надежде как-нибудь дожить до вечера. Послание было кратким и грозным: его высочество принц Рохан требует, чтобы леди Сьонед прибыла в полночь к пруду. Рохан бы немало удивился, если бы она дерзнула отказаться и на этот раз. И она не дерзнула. А он весь день сгорал от нетерпения, не в силах дождаться минуты, когда останется с ней наедине.

Он огляделся по сторонам и понял, что лето кончается: трава, которая долго сражалась за существование, засохла и пожелтела, на деревьях созревали фрукты. С каждым днем приближалось Избиение, и у Рохана не было ни единого шанса избежать его. Разыгрывать нерешительность было бесполезно. Он не имел представления о том, как быть, когда наступит этот день. Однажды Рохану довелось принять в этом участие, и его затошнило от вида убитых маленьких драконов, недавно вылупившихся из яиц и выползших из пещер на солнечный свет. Но от принца ожидали, что он не только освятит своим присутствием эту бойню, но и примет в ней самое активное участие. Так всегда делали и его отец, и его дед.

Он поднял лицо к усыпанному звездами небу, гадая, скоро ли драконши оставят свой пост у замурованных пещер Ривенрока. Пока они стояли на часах, никто не мог войти в ущелье, сломать стену и достать драконьи яйца. Но обычно за несколько дней до того, как из яиц начинали вылупляться крошечные существа, самки исчезали, и тут для врагов драконов наступал настоящий праздник. Рохан вскочил и начал беспокойно расхаживать взад и вперед, не в силах придумать, как избежать новой резни.

— Вы требовали, чтобы я прибыла? — гневно прошептали в темноте, и Рохан вздрогнул. Сьонед выросла как из-под земли и шагнула навстречу. Она дрожала от ярости. — Никто не сказал мне, что я причислена к вашим слугам, милорд принц!

С детства привыкший к женскому гневу, он отнесся к словам Сьонед совершенно спокойно. Они даже позабавили его.

— Я много раз просил тебя прийти, но это оказалось бесполезно. Вот я и подумал, что приказ выманит тебя из убежища — хотя бы для того, чтобы накричать на меня.

— Как вы смеете мне приказывать, как будто я ваша собственность! Если вы еще раз обратитесь ко мне таким образом, я буду знать, что ни одна женщина на свете не захочет иметь с вами ничего общего. Так что потрудитесь оставить меня в покое!

Похоже, она действительно презирала его. Во вспышках гнева матери и сестры никогда не было ничего подобного. Очевидно, гнев гневу не чета, подумал он. Да, он сделал ошибку, судя о Сьонед по другим женщинам. Больше это не повторится, но гордость принца требовала поставить девчонку на место, что он незамедлительно и сделал.

— Когда я хочу видеть вас, миледи, вы обязаны прийти независимо от того, в какой форме поступил вызов…

— Да, но зато я не хочу видеть вас!

— Тогда зачем же вы пришли? Вопреки всем представлениям Рохана о разгневанных женщинах, она не накричала на него, не ударила по лицу и не убежала со всех ног. Вместо этого девушка на секунду потеряла дар речи, а затем тихонько хихикнула.

— Тут ты меня поймал, — грустно призналась она. — Уж конечно не затем, чтобы излить свой гнев…

Рохан смутился, а когда она вздохнула и пожала плечами, пришел в полное замешательство.

— Мне нужно было увидеть тебя, Рохан. Временами мы сталкивались в коридоре, но ты всегда так занят, что до тебя не дотянуться. Я отказывалась только потому, что не хотела мешать. У тебя и вассалы, и подготовка к Риалле, и все остальное…

И тут он понял, что Огонь может быть таким же уютным, как пламя камина, растопленного в холодный зимний вечер.

— Сьонед, ты никогда не была и не будешь мне обузой. Ты моя единственная надежда на будущее. — Он осторожно обвил руками ее талию, и девушка прильнула к нему. Принц улыбнулся и потерся щекой о ее волосы.

— Спасибо. Я почти простила тебя за то, что ты обозвал меня недоучкой. Но если уж мы заговорили об этом, то знай, что я как следует позанималась с Уривалем. Оказывается, мне так многому надо научиться, а времени до Риаллы совсем мало…

Рохана охватила досада: Сьонед и дела не было до его нежных чувств. Сегодня он не желал обсуждать хитроумные планы и предстоящие трудности. Хотелось высказать все, что он напридумывал, лежа без сна в своей одинокой постели.

— А еще я наблюдала за тем, как в Стронгхолде ведут хозяйство, — продолжала она. — Не уверена, что из меня получится настоящая принцесса. Ками всегда говорила: приучить меня к порядку сложнее, чем обуздать зимнюю бурю. Поэтому я заставила и ее дать мне несколько уроков, но лишний раз убедилась, что это бесполезно.

— Ками? Ах да, смуглянка с огромными глазами… Она отстранилась и состроила гримасу.

— Большое спасибо, но в уроках по такому предмету, как ревность, я не нуждаюсь!

Он улыбнулся, поняв, что все-таки нашел путь к ее сердцу — правда, весьма своеобразный.

— По-моему, все эти занятия тебе абсолютно ни к чему.

— Если ты будешь слишком долго смотреть на всех этих принцесс, то сам увидишь, как я в этом разбираюсь. — Девушка сурово сдвинула брови, но глаза ее продолжали смеяться.

— Сьонед, даже если бы я не встретил тебя, все равно ни за какие блага мира не согласился бы жениться на дочери Ролстры. Я хочу дожить до глубокой старости, а как только кто-нибудь из них родил бы мне сына, я должен был бы считать каждый свой вдох, потому что любой из них мог стать последним.

У нее расширились глаза.

— Но… О Богиня, я не подумала об этом! Рохан, они могут устроить покушение! Ты не должен туда ездить!

Рохан рассмеялся: искреннее беспокойство, прозвучавшее в словах девушки, обрадовало его.

— Никто не собирается на меня покушаться, так что можно смело ехать куда угодно. Кроме того, рядом всегда будет фарадимская ведьма и в случае опасности защитит меня!

— Перестань издеваться! — взвилась она. — Как только они поймут, что я твоя Избранная, нам обоим будет угрожать опасность!

— Не ищи тень там, где ее нет. Лучше подумай о том, как у них отвиснут челюсти, когда в последний день Риаллы ты придешь на пир под руку со мной, увешанная изумрудами. Все женщины захотят убить тебя за то, что ты так прекрасна, а все мужчины будут мечтать кастрировать меня, и…

Она фыркнула — не то от смеха, не то от досады.

— Ладно, так и быть. Если это доставит тебе удовольствие, я надену что — нибудь с вырезом отсюда досюда и даже на спине и попытаюсь не вывалиться из него. Но ты подумал о том, что наживешь себе кучу врагов? Когда эти принцессы вступят в брак, они вспомнят про оскорбление и настроят своих мужей против тебя.

— К тому времени мои позиции настолько укрепятся, что им выгоднее будет примкнуть ко мне, чем поддаваться влиянию их жен.

— А как насчет влияния твоей собственной жены? Он улыбнулся.

— До сих пор сомневаешься? Или поверишь мне только тогда, когда будешь стоять рядом, вся в изумрудах и умопомрачительном платье?

— У тебя на все готов ответ, да? Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Буду ли я частью твоей жизни за пределами спальни? — прямо спросила она.

— Я заставлю тебя трудиться, как последнюю рабыню, — улыбаясь, пообещал он. — В Стронгхолде управятся и без тебя, так что не трать время на эту ерунду. Мне нужна твоя помощь, чтобы управлять государством. Отец позволял вещам идти своим чередом, а мы с тобой будем влиять на них.

Сьонед задумчиво кивнула.

— Кажется, ты не кривишь душой. Знаешь, я просмотрела твои книги. Видела заметки, которые ты делал на полях. — Внезапно она прыснула со смеху. — И ругательства в адрес учителей тоже!

— Тогда я был совсем мальчишкой… — начал он;

— Но для столь нежного возраста у тебя был весьма обширный словарный запас, — вставила она. — Впрочем, неологизмов там тоже хватало!

— Если попробуешь процитировать, я тебе…

— Что, угрозы?

Его объятия стали крепче.

— Принцы никогда не угрожают. Они только… обещают.

— Ах, так… — Она солидно кивнула. — Не надо, мой принц. Я ужасно испугалась.

Рохан махнул рукой и рассмеялся.

— То-то же! — Он помолчал, а потом заговорил снова, на сей раз серьезно.

— Ты поедешь со мной на Избиение? Конечно, тайно, но зато мы сможем побыть наедине. Я хочу показать тебе Ривенрок.

— Где ты убил своего единственного, первого и последнего дракона? Да, с удовольствием.

— Думаю, ты сможешь мне помочь, — сказал он и повесил голову. — Сьонед, это чудовищная бойня! Я избавлю тебя от отвратительного зрелища, но хочу, чтобы ты увидела пещеры. У меня всегда было странное предчувствие, что драконы куда важнее, чем принято думать. Не знаю, почему…

— Я видела драконов в полете. Они летели через Речной Поток на север, в горы Вереш, но слишком высоко, чтобы можно было их слышать.

— На этот раз мы вдвоем послушаем их песни. Я… — Он внезапно умолк и оглянулся. — Кто-то идет!

В темноте выросла туманная фигура, и они отпрянули друг от друга. Рохан облегченно вздохнул, когда тень оказалась Вальвисом. Каждая черточка подвижного лица мальчика выражала смущение. Он подошел к ним и низко поклонился.

— Милорд, леди мать просила вас прийти к ней, — пробормотал мальчик. — Извините…

— Все в порядке, Вальвис. Спасибо за предупреждение. Я иду.

Оруженосец кивнул и растворился в ночи. Сьонед тронула Рохана за руку и шепнула:

— Увидимся на Избиении… — Она легко прикоснулась губами к его губам и заторопилась прочь. Рохан двинулся в другую сторону. Тело звенело от радости, от предвкушения остаться с ней наедине кружилась голова. Охваченный грезами, он налетел прямо на сестру.

— Ага… — нежно пропела Тобин. — А я-то думала, что ты до смерти устал и пошел спать!

Рохан остолбенел. Неужели она все видела и слышала?

— Но… я… Тобин, меня ждет мать. — Он хотел было пройти мимо, но сестра схватила его за руку.

— Ничего подобного. Я сама сказала это Вальвису.

— А что было потом?

— Пошла за ним следом, — пожала она плечами. — Рохан, я говорила, что хочу задать тебе несколько вопросов и получить ответ. Почему ты оказался здесь наедине со Сьонед? — Он хмуро посмотрел на Тобин сверху вниз. Пальцы на его предплечье крепко сжались, и Рохан сразу вспомнил, что она намного сильнее, чем кажется. — Говори! Она любит тебя, неужели ты этого не видишь? И что ты собираешься с ней сделать? Использовать ее?

— А почему ты думаешь, что она не использует меня?

— Не лги мне. Ты в этом не силен. Если бы она хотела соблазнить тебя и заставить жениться, то сделала бы это давным-давно. Андраде тщательно обучает своих фарадимов!

У Рохана перехватило дыхание.

— Что? — беззвучно прошептал он. Тобин отпрянула от него и тихо ахнула.

— Ты не знал?

— Рассказывай. Сейчас же. — Он схватил сестру за обе руки и крепко сжал.

Тобин уставилась на него широко раскрытыми глазами. О Богиня, что она наделала?

— Когда я выходила замуж за Чейна, она дразнила меня, говорила, что я не знаю, как доставить мужчине удовольствие, и предлагала прислать одну из своих фарадимок, чтобы та показала мне, чему их учат в Крепости Богини… — Она, запинаясь, объяснила брату, что перед получением первого кольца все «Гонцы Солнца» проводят ночь с неизвестным любовником или любовницей, чтобы на следующий День явиться в рощу, перестав быть детьми. — Девушка не сможет увидеть то, что покажет ей Женское Дерево, если сама к тому времени не станет женщиной, — закончила Тобин. — Рохан, я думала, что ты знал это…

— Так… Значит, наша дорогая тетушка содержит публичный дом. И через скольких мужчин нужно пройти, чтобы завершить учебу, милая сестрица? — Сколько их прикасалось к Сьонед, ощущало вкус ее губ, прижимало к себе ее тело, раскрывало его тайны и…

— Не будь дураком! Это бывает только однажды, в единственную ночь…

— Однажды? И ты думаешь, что я поверю?

— Ты злишься только потому, что сам никогда… — Она осеклась и отпрянула, на этот раз испугавшись по-настоящему,

— Как мало ты обо мне знаешь, Тобин, — неожиданно спокойно сказал он. Однажды у него была девушка. Это случилось после победы над меридами, когда он был вдребезги пьян. Она была лучницей из крошечной крепости на побережье и не знала, кто он такой. На следующий день Рохан проснулся от страшной головной боли и понял, что должен немедленно бежать, пока его не опознали. Но хуже всего было то, что он совершенно ничего не помнил. Так что считать Рохана абсолютным невеждой не приходилось, но опыта явно не хватало, и это выводило его из себя.

— Рохан…

— О чем еще забыла упомянуть Андраде? Она действительно верит, что для моей постели сойдет попорченный товар?

— Рохан! Как ты можешь говорить такое о Сьонед? Он не услышал ее слов и шагнул прочь, удивляясь, как может дышать грудь, пронзенная когтями дракона. Значит, он неопытный? Подавив в себе желание рвать и метать, он страстно поклялся, что исправит этот недостаток. И чем скорее, тем лучше.

Глава 9

Рохан не мог выбрать худшего времени для исполнения задуманного. За каждым его шагом следили семья, слуги и вассалы, так что к нему в покои и мышь бы не проскочила незамеченной, не то что девушка. Правда, закусившего удила Рохана не остановило бы ничто — пусть хоть все они выстроились бы в знаменном зале, наблюдая за тем, как он выбирает себе любовницу — но тут он столкнулся с непредвиденными трудностями. Ни одна женщина в Стронгхолде — за исключением одной — не вызывала у него влечения.

Хорошенькие были либо слишком молоды, либо замужем, либо помолвлены — в общем, совершенно недоступны. Как-никак, он был порядочным человеком. В роли бесчестного соблазнителя он выглядел бы нелепо. Поняв, что на красавиц рассчитывать нечего, Рохан попытался заинтересоваться дурнушками. Однако от такой связи пострадала бы его гордость. Почему он, правитель богатой и сильной страны, должен иметь дело с какой-то длинноносой толстозадой девицей, от которой разит луком? Нет, этот вариант не вызывал в нем никакого энтузиазма. Тогда он снова обратил взгляд на хорошеньких, но и они потеряли в его глазах всякую привлекательность, когда Рохан попытался сравнить их со Сьонед.

И тогда Рохан обратил свой гнев на нее. Ничего удивительного в этом не было: какой юноша смог бы поступить по-другому? Его мужской гордости был нанесен сильный удар, и даже чувство юмора не помогло принцу сохранить равновесие. Рохан проклинал свое высокое положение и свою репутацию, которые завели его в этот тупик. У принца никогда не было намерения плодить бастардов, и он давным-давно решил, что ни за что не станет осложнять внебрачными отпрысками щекотливый вопрос престолонаследия. Донельзя разборчивый, он никогда не выделял кого-то из обитавших в Стронгхолде девушек, к немалому огорчению последних. Поступать так сейчас, когда каждый знал, что на Риаллу ему предстоит выбрать себе невесту, значило бы сделаться всеобщим посмешищем. Именно поэтому его приводила в такое неистовство мысль о необходимости хранить целомудрие до первой брачной ночи, во время которой Сьонед — несомненно, куда более опытная, чем он — сразу поймет, что перед ней зеленый новичок.

Настроение принца отнюдь не улучшилось, когда в один прекрасный день на исходе лета, хмуро глядя на гору пергаментов, требовавших немедленного рассмотрения, он ощутил какое-то странное чувство и понял — сам не зная, почему, — что драконши отправились в полет. Принц выглянул из окна своего кабинета — библиотеку по-прежнему занимали Уриваль и Сьонед, которой он в последнее время чурался как огня, — и увидел несущиеся по небу темные тени. Душа Рохана рванулась следом, воздух наполнил легкие, словно принц собирался окликнуть их… Но в следующее мгновение он понял, что означает этот полет.

Вечером вассалы устроили в знаменном зале пир горой. Рохан, следивший за ними с возвышения, быстро напился и разбросал по столу еду. Это Избиение должно стать последним, поклялся он. Что толку быть принцем, если ты не имеешь права никому ничего запретить? Он слышал, как вассалы бьются об заклад, кто из них убьет больше новорожденных дракончиков, и чувствовал, что заболевает. Неужели до них не доходило, что Богиня, создав столь прекрасные существа, тем самым дала им право на свободный полет?

Настало чудесное прохладное утро. Рохан хмуро посмотрел на небо и неохотно занял свое место во главе отряда охотников. Их взгляды вонзались ему в спину, как ножи. Вассалы и так чувствовали себя скованно, а его явное неодобрение предcтощего занятия не добавляло им непринужденности. Принца раздражало, что он только подтверждает их сомнения и что не может придумать, как поломать варварскую традицию раз в три года проводить облаву на только что вылупившихся, беззащитных дракончиков. Пронзительно голубое небо и ослепительно сверкающий песок находились в вопиющем противоречии с черной меланхолией, в которую впал принц, и которая только усугубилась, когда Рохан понял, что его скверное настроение передалось лошади. Жеребец нервничал, норовил встать на дыбы, и от Рохана потребовалось все его искусство, чтобы успокоить коня.

Яни и Мааркену была предоставлена честь скакать между отцом и дядей во главе отряда. Мальчишки без умолку болтали, возбужденные предстоящим зрелищем, прыгали в седлах и довели своих пони до отчаяния. Яни не давал житья Рохану, спрашивая, сколько когтей и зубов они наберут в песке, а Мааркен в сотый раз за утро жаловался на строгий приказ отца не сметь соваться в ущелье вслед за остальными охотниками. Чейн относился к упрекам сыновей с благодушием давно привычного к этому человека, но под конец и он не выдержал.

— Если вы не слушаете своего отца, то послушайтесь хотя бы принца, — прикрикнул Чейн. — Забыли, что он сказал вам вчера вечером?

Поняв, что от него требуется повторить приказ, Рохан сказал:

— Мне ведь не нужно напоминать вам, что это опасно, правда? Если вы оба не перестанете мучить лошадей и немедленно не прикусите языки, я пожалею, что позволил вам ехать вместе со всеми.

Эта неожиданная суровость со стороны снисходительного и обожаемого дядюшки заставила обоих мальчишек надуться и замолчать. Наконец Мааркен сердито посмотрел на Рохана и проворчал:

— Раньше ты был куда веселее…

Раньше и жизнь была веселее, кисло признался Рохан самому себе. Он думал, что знает, какие проблемы приходится решать правителю. Но возникло множество других, к которым он был не готов и понятия не имел, как справиться с ними. Остро сказывался недостаток опыта. Тьфу, опять это проклятое слово, с отвращением подумал он и повернулся в седле, когда один из вассалов крикнул, указывая на летящую драконшу. Рохан не стал поднимать глаз, поскольку в это время увидел Сьонед. Почувствовав, что на скулах проступили желваки, он отвернулся и стал смотреть вперед. Но стройная фигурка в коричневом костюме для верховой езды, собранные узлом на затылке огненно-рыжие волосы, точеные скулы и высокий лоб так и стояли у него перед глазами. Девушка ожидала, что им удастся побыть наедине, а он всеми силами избегал ее…

Охотники застыли на месте, глядя на зеленовато-бронзовую драконшу, парившую в восходящем потоке воздуха и лениво взмахивавшую крыльями со сверкающей черной изнанкой. Чейн искоса посмотрел на небо и пробормотал:

— Ах, какая красотка, правда? Такой цвет попадался мне не больше двух-трех раз за всю жизнь.

— Она нападет на нас? — спросил Яни, умирая от страха и желания подраться.

— Нет, мы ей безразличны, — ответил Рохан. Дракон ударил мощными крыльями и сменил направление. — Вон, видишь? Она летит к Верешу. Давай, пора ехать дальше. К полудню надо быть в Ривенроке.

Но он по-прежнему не имел представления о том, что будет делать, когда окажется на месте. Ясно ему было только одно: убивать драконов он больше не будет. Не пристало лишать жизни только что вылупившихся малышей, впервые выбравшихся на солнечный свет, с едва просохшими крыльями и разъезжающимися лапами. Рохан посмотрел на Чейна поверх двух мальчишеских голов. Похоже, зять тоже не испытывал особого восторга от этого неравного поединка. Однако в необходимости искоренения драконов Чейн тоже не сомневался. Рохан еще раз спросил себя, почему он хочет спасти от уничтожения этих созданий, наносивших вред посевам и стадам, и снова ответил себе: потому что они прекрасны, свободны и являются частью Пустыни. Более убедительного ответа он найти не мог. А существовал ли он, более убедительный ответ, спросил он себя. Что-то внутри кричало криком, протестуя против избиения. Вассалы сегодня изрядно повеселятся и будут хвастаться своими подвигами еще три года. Рохану не оставалось ничего другого, кроме как с горечью следить за этими «смельчаками» со стороны, не присоединяясь к ним.

Отряд остановился у входа в ущелье, под самым остроконечным пиком. Были открыты бурдюки с вином и водой, из седельных сумок достали еду, телохранительницы неохотно спешились и волей-неволей превратились в оруженосцев, прислуживавших за столом. Рохан не проглотил ни крошки. Его мутило от этой праздничной атмосферы. Когда вся компания подкрепилась, Маэта в сопровождении двух других всадниц пробралась в ущелье и вернулась к Рохану с докладом.

— Драконш действительно нет, милорд, — сказала она. — Три пещеры размурованы, юные драконы летают, но я насчитала по крайней мере двенадцать тех, кто вот-вот разобьется. — Она покосилась на вассалов, которые столпились рядом, не желая пропустить ни слова. — Знатная добыча для вас, милорды.

Лицо Рохана приняло каменное выражение, и он без слов, одним жестом приказал Маэте помочь Чейну расположить охотников. Раз уж так получилось, он станет свидетелем этого отвратительного зрелища, но будь он проклят, если примет в нем участие.

Охотники поскакали в ущелье, смеясь, пошучивая и испуская боевые кличи. Вскоре им пришлось слезть и пешком пробираться по скользким, узким тропам, в то время как Маэта с отрядом телохранительниц маялась на солнцепеке, держа в поводу их лошадей. Ни один из вассалов не рискнул разрушить остатки стен, прикрывавших вход в пещеры: за ними могло скрываться множество юных драконов. Маленькие и нетвердо держащиеся на ногах, они тем не менее умели изрыгать пламя. Это пламя сушило и укрепляло их крылья, но легко справлялось с кожаной курткой и прожигало человеческую плоть до самых костей. Вся хитрость заключалась в том, чтобы выждать, пока драконы сами проломят стену, а затем, когда они, шатаясь, вылезут на солнечный свет, убить их.

Рохан закрыл глаза. Богиня, зачем я допускаю это? Они нападают на скот, а мы за это убиваем их. А как же тогда быть с волками, хищными птицами, морскими чудовищами? Разве драконы не часть нашего мира? Чем мне доказать это? Как остановить бойню?

— Кажется, мы остались одни, милорд, — тихо прозвучало рядом.

Он вздрогнул. Жеребец уловил это движение и заплясал на месте. Рохан натянул поводья и успокоил коня, похлопав его по шее.

— Рохан, в чем дело? — недоуменно спросила Сьонед.

— Ненавижу, — прошептал он, глядя на стены ущелья и борясь с искушением поднять глаза. — Всегда ненавидел. Но не могу положить этому конец.

— Если бы ты был другим человеком, я могла бы напомнить, что ты их принц и можешь приказать им все, что пожелаешь.

— Ты хочешь сказать, что я слишком труслив, чтобы воспользоваться своей властью?

— Нет. Ничего подобного у меня и в мыслях не было, и ты знаешь это. Рохан, пожалуйста, посмотри на меня…

Он подчинился, потому что больше не мог сопротивляться. В ее глазах не было ничего, кроме нежности и сочувствия. Да, это была любовь: Рохан ощущал, что исходящие от Сьонед сила и свет окутывают его, словно ткань, сплетенная «Гонцом Солнца».

— Что-то не так? — прошептала она.

— Все не так. — Рохан вонзил каблуки в бока коня и рысью поскакал в Ривенрок, не в силах вынести взгляд Сьонед. Услышав за собой топот конских копыт, он натянул поводья. Но это была не Сьонед, а Андраде.

— Что ты ей сказал? — требовательно спросила она.

— Оставь меня в покое…

— Не будь ребенком. Я знаю, как ты ненавидишь Избиение, но изливать свой гнев на Сьонед глупо. Это не поможет. быть принцем вовсе не так сладко, как принято думать, верно?

— Верно. — Он мог прекратить бойню одним-единственным словом. Никто не дерзнул бы ослушаться. Он был их принцем. Но именно эта возможность приказать все, что душе угодно, пугала Рохана. Откуда она взялась? — По какому праву? — внезапно вырвалось у него. — Кто я такой? Почему вся эта власть принадлежит именно мне, а не кому-нибудь другому? По праву рождения? Случайно? Не говори мне этого. Оба мы знаем, что ничего случайного здесь не было.

— Ничего ты не знаешь, — спокойно ответила она. — Думаешь, это целиком и полностью дело моих рук? Ошибаешься. Конечно, я могла бы уговорить Милар выйти за Зехаву, но все дело в том, что никого и уговаривать не понадобилось.

Сверху донеслись первые пронзительные вопли: только что вылупившиеся дракончики выбрались из пещеры и попали под удары мечей. Жаркий ветер разнес по ущелью запах свежей крови.

— Отец подобрал мне жениха, — продолжала Андраде. — Я отказалась. Тогда очередь дошла до Милар. В ней тоже была искра Богини, но сестра никогда ей не пользовалась. Она передала свой дар Тобин, а ты… Я надеялась, что эту способность унаследуют твои дети, особенно если они родятся от Сьонед. Если ты думаешь, что существует некий более сложный план, то ошибаешься. Его нет. Мой отец и я хотели одного и того же: чтобы наш род властвовал.

Нет, такой план был, и Рохан знал это, но сейчас его больше волновало другое.

— По крайней мере, ты послала моему отцу девушку, а не фарадимскую шлюху,

— с горечью бросил он.

Андраде набрала в грудь побольше воздуху и с шумом выдохнула.

— Ох, какой же ты еще дурачок… — грустно промолвила она. — Фарадимов учат доставлять любимому радость. Я хотела, чтобы вы были счастливы друг с другом… Она проникла в твою плоть и кровь, Рохан. Между вами вспыхнул Огонь. Греться ли у него или позволить ему опалить твою душу, решай сам.

Принц снова пришпорил коня, но на сей раз Андраде не последовала за ним. День продолжался, а вместе с ним продолжалась и резня. Время от времени над ущельем проносилась маленькая злобная тень, и Рохан радовался, что по крайней мере нескольким драконам удалось уцелеть. Затем надолго наступала тишина: охотники ждали, когда рухнет очередная стена, но стоило пещере открыться, как в воздухе снова разносились неистовые предсмертные вопли. Сверху спустился один из старших вассалов Рохана, Абидиас из замка Туат: ему было слишком жарко. Он подошел к своему коню и перекинул через седло тушу дракона с бессильно повисшими крыльями. Ростом дракончик был с четырехлетнего ребенка.

— Уж этот-то больше не сможет напасть на моих овец! — Он любовно похлопал по маленькому красноватому тельцу с черными подкрылками. — Его кожей я обтяну свое любимое кресло, а зубы и когти прикреплю к боевому знамени!

Рохана передернуло от отвращения к этому зрелищу, к самому себе и собственной чувствительности. Каждый предсмертный крик вонзался в его сердце, как меч. Но он был бессилен помешать этому.

— Рохан!

Принц разъяренно обернулся, узнав голос Сьонед. Сколько времени она наблюдает за ним? И как смеет вмешиваться? Но ужас, написанный на ее лице, заставил Рохана забыть свой гнев. Она указывала на стену ущелья — туда, где высоко над ними виднелась маленькая пещера с крошечным карнизом. Нависшая над ней скала отбрасывала густую тень, и Рохан не мог разглядеть, цела ли прикрывавшая вход стена, но зато он прекрасно видел две застывшие на карнизе коротенькие фигурки. Яни и Мааркен забрались наверх и стояли там, глядя на Ривенрок.

Рохан спрыгнул с жеребца и крикнул мальчикам, чтобы они немедленно спускались, но разносившееся по всему ущелью эхо драконьих и человеческих воплей заглушало его голос. Он начал карабкаться по сыпавшимся из-под ног камням, слыша, что Сьонед следует за ним. Принц поднял голову и громко ахнул: тень разорвала вспышка пламени! За спиной раздавалось хриплое дыхание Сьонед. Они изо всех сил заторопились наверх, и в этот миг послышался испуганный крик мальчиков. Рохан велел им спрятаться, но карниз был слишком узок и короток. И ни одного обломка скалы, за которым можно было бы укрыться… Если с близнецами что-нибудь случится, Тобин убьет его. И правильно сделает.

Рохан карабкался к карнизу, помогая себе руками и ногами. Подтягиваясь, он видел, что Яни, дрожавший с головы до ног, отошел от входа в пещеру как можно дальше, сел на корточки и, рискуя свалиться в пропасть, прижался лицом к скале. Мааркен застыл на краю каменистого уступа, глядя на выбравшегося из пещеры дракончика — такого же маленького и такого же испуганного. Рохан знал, что не успеет выхватить меч и убить дракона. Глаза крошечного создания вспыхнули, легкие наполнились воздухом, челюсти раскрылись, обнажив белоснежные зубы, острые, как иголки… Сейчас он дохнет огнем и убьет Мааркена.

— Мааркен! — крикнула Сьонед из-за спины Рохана. — Пригнись! — В следующий миг над камнями вспыхнуло тонкое, широкое полотнище Огня «Гонцов Солнца» и разделило дракона и мальчиков, не коснувшись никого из них.

Дракончик отпрянул, закинул голову и испуганно вскрикнул. Вместе с криком из его пасти вырвался столб пламени и ушел в небо, никому не причинив вреда. Рохан уцепился за какой-то камень и наконец вскарабкался на карниз. Не обращая внимания на дрожащие колени, он осторожно обошел Огонь Сьонед, вынул меч и плашмя шлепнул дракончика по заду. Тот взвыл от боли, расправил крылья и шарахнулся в сторону. Слишком напуганный, чтобы сражаться с вооруженным мечом принцем, дракон дохнул пламенем куда попало, отчаянно забил крылышками и улетел.

Огонь исчез, и Рохан, обернувшись через плечо, убедился, что Сьонед тоже забралась на карниз. И девушку, и Мааркена сотрясал озноб. Рохан поднял племянника и прижал к себе.

— С тобой все в порядке? Нигде не жжет? Мааркен, отвечай!

Ребенок дрожал так, что Рохан испугался, выдержат ли такую нагрузку слабые детские косточки. Наконец мальчик обвил руками шею дяди и, заикаясь, выдавил:

— В-в-в… порядке…

Краем глаза Рохан увидел, что Сьонед стиснула в объятиях трясущегося Яни. Крепко прижав к себе Мааркена, он сказал:

— Напугал меня до полусмерти! Ты хоть понял, что чуть не погиб?

— Мы только хотели посмотреть на драконов! Прости меня, — захныкал Мааркен. — Мама сошла бы с ума!

— И не только она.

— Ты убил дракона?

— Нет. Он улетел.

— Хорошо. Я рад. — Мальчик отвернулся и начал кулаками вытирать слезы. — Он еще маленький. Он не знал, что мы не обидам его.

Рохан кивнул.

— Ну что, на ногах стоять сможешь? — Он опустил Мааркена наземь. — Слушай, давай уберемся отсюда, пока братья и сестры этого дракона не заявились, чтобы посмотреть, что тут за возня. — Он поглядел на Сьонед и Яни. — Как там, все нормально?

— Да, — отозвалась Сьонед, помогая мальчику встать на ноги. Он обеими руками держался за ее запястье; слезы его успели высохнуть. — Похоже, отделался парой синяков. Но все могло закончиться гораздо хуже, правда? — Изогнув бровь, она по очереди посмотрела на мальчишек, и Рохан скрыл улыбку, когда оба сконфуженно отвернулись.

— Пусть это будет вам уроком, — сказал Рохан. — Пошли, пора спускаться.

Спускаться по осыпи оказалось куда легче, чем подняться, но к тому времени, когда они достигли дна ущелья, Чейналь был уже там. Он сгреб сыновей в охапку, стиснул так, что чуть не задушил, обозвал неисправимыми маленькими убийцами, пригрозил привязать их к лошадям и разорвать на части, а затем снова прижал к груда, закрыл глаза и безмолвно зашевелил губами, вознося благодарственную молитву.

Рохан мгновение следил за ним, а затем обернулся к Сьонед. Она шагнула к тропе, и принц едва успел схватить ее за руку.

— Ты куда?

— Ты забыл наверху меч. Я хотела сходить за ним. Он положил руку на пустые ножны.

— Будь я проклят… Я даже не заметил. Я сам схожу, Сьонед. Ты ведь не причислена к моим слугам, — с еле заметной улыбкой добавил он.

В ее глазах снова заиграли веселые искорки.

— Ты обещал побыть со мной наедине, но я не знала, что для этого понадобится столько усилий! Рохан фыркнул.

— Ладно, но только я пойду первым. Там еще может появиться пара дракончиков.

Он полез наверх. Усталые мышцы протестующе ныли. Добравшись до края карниза, Рохан осторожно выставил голову, прислушался, но не обнаружил никаких следов драконов. Тогда он подтянулся, влез на карниз и обернулся, чтобы помочь Сьонед. Однако девушка уже стояла рядом, отряхивая пыль с ладоней и оглядываясь по сторонам.

— Просто чудо, что никто из нас не сорвался, — заключила она и покачала головой. — Тебе нужен свет?

Не дожидаясь ответа, она сотворила заклинание, и у входа в пещеру вспыхнуло пламя. Мысль о том, что девушка правильно поняла причину, по которой ему захотелось подняться наверх, заставила Рохана улыбнуться. Может быть, она и сама обожает открытия. Он заглянул в темноту, но за исключением остатков скорлупы не увидел никаких следов драконов.

— Неужели здесь был только один? — спросила она. — А что же случилось с остальными яйцами?

— Сейчас покажу. Пошли. — Крохотный огонек освещал их путь, и вскоре они остановились в центре пещеры. Шероховатые стены смыкались высоко вверху. — Здесь было около двенадцати яиц. Но только один из вылупившихся оказался достаточно силен, чтобы выжить.

— Но… Ох! — Она с трудом проглотила слюну, увидев обмякшие крылья и пятна засохшей крови. — Ты хочешь сказать, что тот, которого мы видели, выжил, потому что…

— Именно. Правда, странно, что из всего выводка уцелел лишь один. Похоже, он абсолютно безжалостен. — Рохан пожал плечами и ткнул остатки скорлупы носком сапога. — Знаешь, они не так уж отличаются от нас, — задумчиво сказал он. — Просто нам нужно вырасти, чтобы начать убивать себе подобных. А если ты хорошенько подумаешь, то поймешь, что мы тоже пожираем друг друга.

— Нет уж, спасибо. И думать не желаю… Может быть, прибавить света?

— Пожалуйста.

Пламя стало ярче, и они увидели зазубренные стены и высокий потолок. Пещера была достаточно велика, чтобы вместить драконшу и ее самца. Рохан провел пальцами по камню.

— Когда-то, много веков назад, здесь протекала река. Она проточила мягкий камень. А драконы просто расширили пещеру. Видишь отметины от их когтей? — Он указал на глубокие царапины, бороздившие стены. — Обломками скал они замуровывают вход.

— А потом новорожденные проламывают стену. Вылупившимся первыми достается большая часть работы, они устают и становятся легкой добычей тех, кто родился позже.,

— Блестяще. Мы-таки сделаем из тебя настоящего дракона Пустыни! — Он наклонился, набрал пригоршню песка и просеял его сквозь пальцы. То, что осталось на ладони, ярко сияло в свете Огня «Гонца Солнца».

— Красиво, правда? — пробормотала Сьонед.

— Дай мне свой бурдюк, — отрывисто сказал Рохан. Девушка подчинилась, и он вынул затычку зубами. Вылив несколько капель на ладонь, принц потер песок пальцами. В его руке остались сверкающие зерна. Рохан что-то пробурчал себе под нос, вылил воду из своего бурдюка и принялся сыпать песок в его узкую горловину.

— Что ты делаешь? — спросила удивленная Сьонед. — Разве не ясно?

— Рохан, неужели в Стронгхолде не хватает песка?

—  — Глянь-ка сюда, Сьонед. И посмотри на скорлупу. Она подняла палец вверх, и Огонь стал ярче. Этот свет заставил пещеру заискриться. Сьонед подобрала первый попавшийся кусок скорлупы и осмотрела его.

— Вот следы когтей рвавшегося наружу дракона, — медленно сказала она. — А с этой стороны все гладко, как будто ее… расплавили.

— Да. Новорожденным драконам нужно высушить крылья и заставить их затвердеть. Чтобы сделать это, они изрыгают огонь. Кроме того, они плюют пламенем друг в друга. Жареное драконье мясо — их первая еда. Сьонед задохнулась.

— Продолжай…

— К зиме они теряют эту способность. Но погляди, что случается, когда они дышат огнем на собственную скорлупу. — Он тщательно заткнул бурдюк и принялся ворошить пальцами блестящий песок.

— Рохан… — прошептала она. — Это не может быть золотом…

Он положил на ладонь полный песка бурдюк и прикинул его вес.

— Когда приедем домой, для верности я проделаю кое-какие опыты. Но ты понимаешь, что будет, если я окажусь прав?

— Ты не сможешь позволить убивать драконов… О Богиня, но ведь никому нельзя и заикнуться об этом, иначе через несколько дне!? сюда ринутся армии всех принцев на свете!

— Я что, похож на дурака? — Он поднялся на ноги и улыбнулся.

Сьонед засмеялась.

— Нет, ты похож на человека, у которого сбылось самое заветное желание. Никогда не думала, что ты такой жадный!

— О, еще какой! — Рохан рассмеялся в ответ, возбужденный своим открытием и теми возможностями, которое оно сулило. — А мое заветное желание сбылось еще в начале лета. Вот оно, стоит передо мной, грязное и потное!

— Ты что, пытаешься обольстить меня? — лукаво спросила она.

И тут все его возбуждение как рукой сняло.

— Ты ведь все знаешь об обольщении, правда? Кем он был, Сьонед? Она заморгала.

— Что?

— Кем он был? — требовательно спросил Рохан. — Мужчина, который учил тебя…

— Я не знаю. И никогда не стремилась узнать. Какая разница?

— Он что, лежал с тобой в плаще и маске? Не сказал ни слова, чтобы ты не узнала его голос? Думала, мысль о том, что ты была с другим, придется мне по душе?

Зеленые глаза Сьонед загорелись гневом, и вызванный ею Огонь заметался из стороны в сторону.

— Ты считаешь, что мне есть чего стыдиться? Это случилось давным-давно и не имеет к нам никакого отношения!

— И сколько их было, Сьонед? Она задохнулась от негодования.

— Как ты смеешь! У тебя нет права спрашивать меня об этом, даже если бы все мужчины Крепости Богини прошли через мою постель! Разве я когда-нибудь спрашивала о твоих женщинах?

Он так испугался, что даже забыл разозлиться.

— О чем ты говоришь?

— Думаешь, меня не интересует, сколько женщин Стронгхолда побывало в твоей постели? — прошипела она. — У девственников не бывает ни таких рук, ни таких губ! Это произошло всего один раз, ночью, в полной темноте, было частью подготовки фарадима и случилось еще до того, как я увидела твое лицо в Огне! — Тут Сьонед широко раскрыла глаза и шагнула к нему вплотную. — Так вот почему ты тянешь со свадьбой? Хочешь убедиться, что я не объявлю тебя отцом чужого ребенка? Как ты посмел спросить, сколько их было? А сколько было у тебя? Но обещаю тебе, милорд принц: теперь, когда ты стал моим, у тебя не будет других женщин! Может, я и не имею права спрашивать тебя о прошлом, но твое будущее принадлежит мне!

Она вылетела из пещеры, унеся с собой Огонь, и потерявший дар речи Рохан оказался в полной темноте. Он простоял так несколько минут. Здравый смысл подсказывал принцу, что он свалял дурака. Но какой-то более мудрый внутренний голос довольно хихикал. Когда Рохан осторожно выбрался наружу, его все еще разбирал смех. Он Поднял с земли нарочно оставленный здесь меч, вложил его в ножны и помедлил на краю карниза, следя за поспешным бегством Сьонед. Мало — помалу смех утих, но всю долгую обратную дорогу до Стронгхолда с лица Рохана не сходила улыбка.

Сьонед захлопнула дверь перед носом испуганной Камигвен и снова бросилась на зелено-голубое покрывало. Она не хотела объяснять, почему отклонила приглашение на вечерний пир, и не желала, чтобы ее уговаривали изменить решение. Молотя кулаками ни в чем не виноватую подушку, она дала выход гневу и прокляла всех мужчин на свете, а Рохана в особенности. Глупые, надутые индюки, толстокожие, ревнивые собственники…

Стук в дверь прервал это увлекательное занятие.

— Отстань! — крикнула она и снова принялась вымещать свою злость на подушках.

Дверь открылась, и тихий голос, совсем не похожий на голос Ками, спросил:

— Милая, может быть, я смогу чем-нибудь помочь? Сьонед покраснела как рак, вскочила и поклонилась принцессе Милар. Она только раз говорила с матерью Рохана, обменявшись с ней парой ничего не значащих слов на приеме, устроенном в честь недавно прибывших фарадимов, и теперь понятия не имела, чем объяснить этот необычный визит, для которого не было никакой причины, кроме разве что совета Андраде… Она потеряла дар речи, когда принцесса улыбнулась и уселась в кресло.

— Я рада, что мы наконец-то сможем поговорить, — сказала Милар с обезоруживающей улыбкой. — Долго выбирала подходящий момент, но все мы были так заняты… — Она указала на соседнее кресло. — Пожалуйста. Если, конечно, вы не предпочитаете, чтобы я пришла в другой раз.

Сьонед села, не в силах вымолвить ни слова.

— Теперь хоть поговорить есть где. Знаете, когда я приехала сюда, чтобы выйти замуж за отца Рохана, мне было примерно столько же лет, сколько и вам. Если бы вы знали, какой это был невозможный человек! Честно говоря, почти такой же невозможный, как его сын. Пустыня — странное место, а ее правители так же непредсказуемы, как здешний климат. К моему приезду Стронгхолд был в ужасающем состоянии — здесь не было и намека на удобства. Можете себе представить, в знаменном зале был один-единственный стол, за которым обедал Зехава, а все остальные ели стоя! Но я изменила все это, и Зехаву в том числе…

Она продолжала распространяться в том же духе; тем временем Сьонед ломала голову, что бы это значило. Однако мало-помалу беззаботная болтовня заставила девушку расслабиться. Милар была такой же хитрой, как и Андраде, но на свой лад. Наконец Сьонед улыбнулась.

Принцесса сразу же заметила это и на полуслове прервала фразу о садах.

— Ну вот, так-то лучше. Теперь верите, что вам здесь некого бояться, а особенно меня? И вечернего пира тоже не надо бояться.

— Это не страх, ваше высочество, ответила Сьонед. — Просто глупость.

— Тогда вы с моим сыном два сапога пара, — поджав губы, заявила Милар. — Все мы временами делаем глупости, разве не так? Кажется, моя сестра до сих пор считает, что я стала принцессой только благодаря своей… простоватости. Не стоит переживать из-за маленьких недоразумений между вами и Роханом. У меня с его отцом их было море! О Богиня, как мы только не обзывали друг друга! Знаете, вам придется спуститься к нам. Мы хотим при всех поблагодарить вас за спасение Яни и Мааркена. Не беспокойтесь о наряде — я уже позаботилась об этом. Вы придете и просто повеселитесь, хорошо? Пожалуйста, скажите, что вы согласны!

Голубые глаза смотрели на нее с такой безыскусной мольбой, что отказаться было невозможно. Если бы Рохан хоть раз посмотрел на нее так, она бы не устояла. Впрочем, она уже не устояла, нравится это ей или нет, с досадой призналась себе Сьонед. А сейчас ей это вовсе не нравилось. Она медленно кивнула, и донельзя обрадованная принцесса Милар захлопала в ладоши.

— О, чудесно! Я сейчас же пришлю платье и служанку, которая причешет вас. Думаю, наряд придется вам по душе, — закончила она со счастливой улыбкой и встала, шелестя серыми юбками и благоухая ароматом розы. — Я хорошо знаю вкусы своего сына!

— Ваше высочество, я очень благодарна вам за хлопоты, но должна сказать, что между вашим сыном и мной…

— Ох, моя милая! — засмеялась принцесса Милар. — Вы не можете сказать мне ничего такого, чего бы я уже не знала! А хлопот никаких вы мне не доставили. Подобрать подходящее платье — разве это хлопоты? Когда вы вернетесь из Виза, нарядов у вас будет полный шкаф. Знаете, у женщин нашего круга есть свои обязанности. Ваша подруга Камигвен неплохо в этом разбирается. Кстати, Сьонед, она мне очень нравится… Но я говорила об обязанностях — надеюсь, вы не сочтете их слишком утомительными. Их стоит выполнять.

Даже тогда, когда возникают сложности в отношениях с мужьями.

Сьонед посмотрела на закрывшуюся за принцессой дверь и ошеломленно подумала, остался ли в Стронгхолде хоть один человек, который верит в то, что Рохан не женится на ней. Ничего себе «тайна»! Так они никогда не смогут воплотить в жизнь его план…

Когда через несколько минут пришла служанка, она поклонилась Сьонед так низко, что той сразу стало понятно: в ней действительно видят будущую принцессу.

— Добрый вечер, миледи. Сейчас я положу на кровать ваше платье и мы займемcя ванной, а потом примемся за прическу. Ее высочество говорит, что не стоит беспокоиться, если вы немного опоздаете, потому что вечер устраивается в вашу честь. Если вы готовы, миледи, то можно начать.

Сьонед начала подозревать, что тут не обошлось без Андраде и Камигвен. Наверно, они надеялись, что Рохан при виде почестей, оказываемых Сьонед как его официальной невесте, сменит гнев на милость и публично признает ее таковой. Похоже, они недооценивали его упрямство.

У самой Сьонед было две — нет, три цели, которых она собиралась добиться в ближайшем будущем. Она хотела выйти замуж за Рохана. Она хотела, чтобы его планы увенчались успехом, ибо знала, что их будущая совместная жизнь зависит от того, удастся ли ему в Риалле подписать договор с верховным принцем; следовательно, интрига была необходима. Однако это не мешало ей возмущаться вмешательством Андраде в ее судьбу. Кроме того, стычка с Роханом так разозлила девушку, что в ней вновь зашевелились старые подозрения…

Служанка оказалась ужасной трещоткой, и Сьонед извлекла для себя еще один урок: ничто так не отвлекает от неприятных мыслей, как пустая болтовня.

— Где же он? — Милар скомкала салфетку, лежавшую на тарелке, и еще раз обвела взглядом весь длинный знаменный зал.

— Если бы я знала, то нашла бы его и притащила сюда за нос — бросила Андраде. Она устала после долгой скачки по жаре и умирала с голоду. Но вассалы и гости не имели права притронуться к еде и питью, пока их принц не решит украсить пир своим присутствием. Он был не так глуп, чтобы прятаться, хотя — судя по выражению глаз Сьонед на обратном пути из Ривенрока — это было бы самым мудрым решением. Надо было дать остыть ее гневу. Андраде оставалось только догадываться, что они сказали друг другу.

Она заерзала в кресле, куда была подложена подушка, немного смягчавшая боль от долгого пребывания в седле. Собравшиеся начинали нервничать и не сводили глаз с парадной двери. Андраде мысленно пересчитала присутствовавших в зале вассалов, узнавая каждого по развевавшемуся над его головой боевому знамени. Знамена были прикреплены над факелами, которые висели достаточно высоко, чтобы давать свет, но не нагревать и без того жаркое помещение. Двухстворчатая дверь в дальнем конце зала и окна были распахнуты настежь, и по комнате гулял ветерок, немного охлаждавший разгоряченных гостей. Но складки знамен лишь слегка колыхались, а пламя факелов горело достаточно ровно и не чадило. Андраде облизала пересохшие губы и убрала с шеи завиток волос, проклиная запаздывавшего племянника.

Когда в зале появился принц, она еле успела поднять глаза. С непринужденностью и величием абсолютного монарха Рохан шел по длинному проходу между столами, одетый в черное с серебром, и его светлые волосы блестели полированным золотом. Андраде с трудом подавила смешок, совершенно неприличный для дамы ее возраста и положения. Представление было выдержано в лучших традициях Зехавы, сына дракона, и она простила племяннику все его грехи. Мелкие неудобства не стоили того удовольствия, которое испытала Андраде, глядя на потрясенные лица вассалов.

На нем была облегающая рубашка с отложным воротником, заправленная в удобные черные штаны. Воротник, манжеты и отвороты высоких черных сапог украшала серебряная вышивка. На пальцах сияли два кольца — одно с топазом, другое с изумрудом. В мочке уха красовалась серебряная серьга с покачивавшимся туда-сюда огромным ониксом. Зрелище было эффектное, и предназначалось оно не только для того, чтобы произвести впечатление на вассалов…

Рохан задержался, чтобы поклониться матери. Стоявший на возвышении стол был разделен на две части; во главе одной сидела Милар, вторую должен был возглавлять Рохан. Он занял место рядом с Андраде, Вальвис выступил вперед, наполнил его кубок, и пир наконец начался. Андраде оглядела племянника сверху донизу и промурлыкала:

— Думаешь, это поможет?

Тобин откровенно залюбовалась братом.

— Слушай, да ты у нас просто красавец!

— Спасибо, — непринужденно ответил Рохан. — Тобин, ты меня удивляешь! Почему у тебя не красные руки? Разве ты не отшлепала своих бандитов?

— Чейн взял это на себя. Теперь они два дня не смогут сидеть. Но где Сьонед? Я хочу поблагодарить ее.

— А разве ее еще нет? — спросил он, небрежно обводя взглядом знаменный зал.

— Она придет, — откликнулась Милар. — Только не смущай ее больше, Рохан. Знаешь, на самом деле она очень застенчива. Ох, какой ты красивый и нарядный, мой дорогой! Значит, недаром я портила глаза, сидя за шитьем!

— Лучше бы ты поручила это своим служанкам, — добродушно проворчал он.

— Не говори глупостей. Пока Андраде донимает меня своими нравоучениями, я занимаюсь делом. А мои служанки заняты. Они обдумывают, как переделать покои принца к его возвращению с Риаллы.

— Ты говоришь таким тоном, словно сама не едешь с нами, — удивился Чейн.

— У меня и здесь хватает дел. — Она грациозно опустила пальцы в чашу с ароматной водой, поданную пажом. — Рохану захочется привезти невесту в достойные ее покои. Ах, да, я вспомнила… Яри, поднимись наверх и поищи ее.

Паж убежал. На мгновение беседа прервалась: каждый старался сделать вид, будто не замечает, как вспыхнул Рохан. Андраде поманила пальцем Вальвиса.

— Освободи-ка за нашим столом место для леди Сьонед и не слишком церемонься, если кого-то придется выставить.

Мальчик поклонился; обычно он относился к Андраде с опаской, но на сей раз дерзко улыбнулся.

— Миледи, мой хозяин приказал это раньше.

Андраде подмигнула ему.

— Ценю твое усердие. — Она обернулась к племяннику. — Слушай, а ведь она убьет тебя…

— Прежде чем спасать Яни и Мааркена, ей надо было подумать о последствиях. — Его глаза светились лихорадочным блеском. — Принц обязан публично выразить ей благодарность, иначе он не будет принцем.

— Я повторяю: она убьет тебя.

— Из этого яйца еще никто не вылупился. Лучше скажи, как тебе понравился мой дебют в роли принца. — Он поднял кубок и принял картинную позу.

Андраде засмеялась.

— Очень впечатляюще! Особенно драгоценности. Шучу, шучу… Они тебе ни к чему, Рохан. Твое главное украшение — это глаза и волосы. В зале нет женщины, которая не любовалась бы тобой. Но я подозреваю, что та женщина, ради которой ты так вырядился, еще не пришла.

— Дражайшая тетушка, а это яйцо еще не снесли, и нечего ожидать, что из него вот-вот вылетит дракон. Она приподняла бровь.

— Ба, как пышно мы стали выражаться, милорд принц! Готовишься к разговору с Ролстрой… или со Сьонед?

— Конечно, с первым. Лучше говорить цветистыми фразами, чем прямо выложить все, что я о нем думаю.

— Ты что, целыми днями думаешь только об этом?

— Не днями, а годами. — Рохан скорчил гримасу, схватил кубок и хотел поднести его к губам, но рука принца замерла на полпути. Андраде проследила за направлением его взгляда. В зале настала мертвая тишина. Чейн восхищенно присвистнул. Действительно, было чем полюбоваться: по вымощенному каменными плитами проходу шла Сьонед.

Одетая очень скромно, без украшений, с косой, в которую были вплетены золотые ленточки, она не уступала величием ни одной принцессе. На ней было темно-зеленое шелковое платье, напоминавшее цветом болотную ягоду моховику. Она не смотрела ни вправо, ни влево и немного скованно шла по центральному проходу, на глазах у всех. На выручку к ней заторопился Вальвис, но Рохан властно взял его за руку. Андраде одобрительно кивнула; Сьонед должна была привыкнуть к чужим взглядам, ибо положение жены Рохана обязывало ее быть на людях.

Когда «Гонец Солнца» приблизился и поклонился принцу, Рохан поднялся. Даже преклонив колени, Сьонед продолжала упрямо смотреть в пол. Тем временем Рохан прошел между столами и остановился на возвышении прямо перед ней.

— Секунду, миледи, — сказал принц, когда девушка выпрямилась, и эхо его голоса разнеслось по всему огромному залу. Вспыхнувшая Сьонед тревожно смотрела на него; глаза ее напоминали мечущихся в испуге птиц. А Рохан продолжал:

— Мы желаем торжественно выразить вам благодарность за подвиг, совершенный сегодня во время охоты. От лица нашей сестры и ее лорда, от лица нашей леди матери и особенно от нас лично мы благодарим вас. Вы спасли жизнь двух юных лордов, которые являются нашими наследниками — до тех пор, пока у нас не появится свой собственный.

Андраде, наслаждавшаяся этим зрелищем, откинулась на спинку кресла. Она в полной мере оценила и слова Рохана, и неистовый блеск в зеленых глазах Сьонед. Дерзкий мальчишка посмел использовать царственное «мы», чтобы намекнуть на их общих детей!

Рохан протянул руку, и Сьонед беспомощно вложила в его ладонь свою тонкую кисть. Секунду спустя на ней красовалось кольцо с изумрудом. Андраде чуть не ахнула. Он надел кольцо на средний палец левой руки, предназначенный лишь для десятого кольца фарадимов и ни для чего другого!

— Мы желаем, чтобы вы носили это кольцо в память о том, что мы в долгу перед вами, — сказал он. Затем Рохан потянул девушку за руку, помогая подняться на помост, и поручил ее заботам Вальвиса. Оруженосец провел Сьонед к ожидавшему ее месту. Тем временем Рохан поднял свой кубок. — За леди Сьонед! — провозгласил он.

Весь зал дружно подхватил тост и выпил за ее здоровье. Но вид у Сьонед был такой, что пить за ее здоровье следовало до самого утра. Один тост здесь ничего не решал. Андраде прикрылась кубком и украдкой улыбнулась. Интересно, какую казнь Сьонед придумает Рохану, чтобы отомстить за сегодняшнее?

Он подождал, пока в зале не воцарилась тишина, а затем заговорил снова.

— Милорды, я внимательно выслушал все ваши просьбы и пожелания, направленные на благо земель, которыми вы владеете от моего имени. Ваши желания многочисленны и разнообразны. Поскольку мне еще никогда не доводилось вести переговоры во время Риаллы, я бы не хотел брать на себя обязательства, которые не смогу выполнить. Поэтому прошу не позднее чем за три дня до отъезда в Виз выбрать среди вас троих лордов, которые будут сопровождать меня и в случае нужды дадут мне совет.

Андраде подняла брови. Конечно, как обычно, на Риаллу поедет Чейн, но меньшим лордам сопровождать принца было не принято. Опять этот мальчишка придумал что-то новенькое!

— Мой отец принц Зехава однажды сказал, что обещания принца умирают вместе с ним. Я не хочу, чтобы это случилось со мной. Я не знаю, какие обещания он давал вам прежде, но зато твердо знаю одно: он прежде всего заботился о счастье и богатстве своих подданных. Если мы хотим сохранить Пустыню сильной и процветающей, то должны трудиться рука об руку. Но мне представляется, что… — Он сделал паузу и набрал в легкие побольше воздуха. Андраде поняла, что это не просто ораторский прием, и прищурилась в ожидании чего-то неслыханного. — Вы и ваши роды служили мне и моему роду долго и честно. Однако за исключением лорда Радзинского, который получил свою крепость в качестве свадебного подарка, никто из вас не владеет землями и поместьями, которыми он управляет. Поэтому я предлагаю вам следующее. Осенью, сразу после моего возвращения с Риаллы, я объеду свои владения, осмотрю их, позволю вам показать мне все их достоинства и недостатки, и тем, кого сочту достойным этой чести, дам те же привилегии, которыми до сих пор пользовался только лорд Чейналь.

Тут начался форменный ад.

— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь! — рявкнул Рохану Чейн, пытаясь перекричать поднявшийся в зале шум.

— Милый, — тревожно сказала Милар, — ты думаешь, это мудро? Конечно, Зехава нарушил все правила, подарив Чейну Радзин, и это послужило нам на благо, но…

— Да ты с ума сошел! — воскликнула Тобин. И только одна Андраде поняла суть его замысла. Во-первых, вассалы будут лезть вон из кожи, чтобы к моменту приезда Рохана выглядеть как можно лучше; с чем бы принц ни вернулся с Риаллы, они согласятся на все, лишь бы стать настоящими владельцами своих земель. Во — вторых, в этих поездках Рохана будет сопровождать Сьонед, что позволит каждому лорду лучше узнать ее. В-третьих и последних, если Андраде не ошибалась — а это бывало очень редко, — на следующую весну намечалась война с меридами. Люди, которые не щадили жизни, сражаясь за своего принца, будут сражаться еще беззаветнее, чтобы защитить земли, дарованные им согласно письменному указу, а не устному обещанию, которое, как известно, умирает вместе с принцем…

Она прикоснулась к руке Рохана, и принц обернулся.

— Заставь их заплатить, — посоветовала она.

— За это они будут ежегодно поставлять в Стронгхолд все, что нужно для его содержания. Начиная с сегодняшнего дня, — объяснил он.

Андраде одобрительно кивнула.

— Ты даешь им то, чем они владеют и так, а они платят тебе за свои привилегии. Очень расчетливо, Рохан. Рохан сел и жадно припал к кубку.

— Выполнение обязанностей принца вызывает сильную жажду, — назидательно произнес он.

К тому времени, когда взошли луны, вино лилось рекой, а в знаменном зале стоял такой шум, какого в Стронгхолде вовеки не слыхивали. Андраде была счастлива: Рохан доставил ей удовольствие, которого она не испытывала много лет. Если этот мальчишка сумел устроить такое представление в Стронгхолде, оставалось только догадываться, что он натворит на Риалле. Она не могла дождаться отъезда в Виз.

Однако ночь сюрпризов еще не кончилась. Андраде поглядывала на Сьонед, замечая, что та почти ничего не ест и не пьет. Тело ее было напряжено, руки сложены на коленях, губы плотно сжаты, а на фоне огненных волос лицо ее казалось высеченным из куска льда. Когда убрали пустые тарелки и поставили на столы дымящиеся кувшины с подогретым вином, Андраде заметила, что Сьонед перестала разглядывать свои руки и пристально вгляделась в дальний конец зала. Андраде с любопытством посмотрела туда же. Лунный свет врывался в огромные прямоугольные окна, холодный серебряный свет, смешивавшийся с теплым, золотистым сиянием факелов.

Но внимание Сьонед привлек вовсе не свет… Она медленно поднялась, скользнула в боковой проход и стала неслышно пробираться между внешней стеной и спинами пирующих. Андраде вычислила ее курс и похолодела, наконец увидев то, что уже давно заметила Сьонед.

Рядом с дверью, в квадрате лунного света стоял виночерпий, о котором Андраде предупреждала Милар. Глаза его были стеклянными, лицо пустым, тело застыло на месте. Именно так выглядели те, чьими глазами и ушами пользовались скрывавшиеся вдали «Гонцы Солнца».

Теперь Сьонед стояла у второго окна; на ее хрупкое тело падали причудливые тени. Андраде поднялась на ноги, заранее зная, что не успеет ее остановить. Впрочем, она и не собиралась делать этого. Трезвый расчет подсказывал, что лучшей возможности доказать свою полезность Рохану в качестве принцессы Сьонед представиться не могло.

Стоило людям обратить внимание на Сьонед, как они тут же умолкали. По залу катилась волна безмолвия. Девушка подняла обе руки; изумруд на ее пальце полыхнул зеленым, остальные кольца странно замерцали. Когда между ее ладонями загорелся свет, Андраде ахнула вместе со всеми остальными. Но только она и другие фарадимы знали, что этому искусству Сьонед никто не учил. В неосвещенном пространстве перед открытой дверью вспыхнул Огонь фарадима, и из него соткалась человеческая фигура. Изображение заколебалось, выровнялось и стало узнаваемым. При виде Ролстры Андраде сжала кулаки. Кто-то вскрикнул.

— Кто ты? — Сьонед яростно глядела на виночерпия, но разговаривала не с ним, а с вселившимся в него неизвестным фарадимом. — Что еще ты подсмотрел и передал своему хозяину, верховному принцу? Говори, что ты замышляешь против моего господина, или я последую за тобой до самого замка Крэг и заставлю потеряться в собственной тени!

Изображение верховного принца двигалось. Его губы произносили неслышные слова, руки сжимали чьи-то невидимые плечи. Голова виночерпия болталась из стороны в сторону, в такт движениям Ролстры, который тряс далекого фарадима.

— Говори!

Лицо виночерпия исказил ужас.

— Клянусь моей душой…

— У тебя ее нет! Ты собирался убить его? Отвечай мне!

— Нет! Нет, клянусь тебе…

— Слушай меня, Ролстра! Передай ему мои слова, предатель! Скажи ему, что я найду и убью его, если он посмеет причинить вред моему господину!

Андраде схватила Рохана за руку и помешала ему броситься к Сьонед. Он бешено вырвался.

— Нет! — прошипела она. — Не мешай ей! У Сьонед безумно горели глаза: она доказала, что достойна своих колец и даже большего, сумев запутать другого фарадима в сетях света и пригрозить ему бесконечной тенью. Но это продолжалось слишком долго; Андраде почувствовала, что заклинание слабеет, волны лунного света начинают колебаться, и поняла, что сил Сьонед надолго не хватит. С искусством, доступным только леди или лорду Крепости Богини, Андраде быстро собрала пучки света и принялась перебирать и сортировать их. Это занятие напоминало распускание шелковой вуали, сотканной из тысяч разноцветных нитей, каждая из которых была раскрашена серебром… и Огнем. Затем Андраде заново сплела эти нити в неповторимый узор, который был узором Сьонед. И все же девушка продолжала бороться, чудовищными усилиями поддерживая связь между собой и неведомым фарадимом из замка Крэг. Чтобы подчинить себе волю Сьонед, Андраде пришлось потратить почти все свои силы.

Наконец виночерпий повернул лицо, и Андраде даже с противоположного конца зала увидела того, кто смотрел его глазами. Изо рта изменника вырвался безнадежный, отчаянный вопль:

— Миледи… простите меня!

Эта душераздирающая мольба заставила ее отпрянуть и попытаться определить спектр неведомого «Гонца Солнца». Но в тот же миг тело виночерпия выгнулось дугой и сползло на пол, словно призрачные пальцы Ролстры впились в горло невидимого предателя. В мозгу Андраде что-то напряглось, а затем со звоном рассыпалось. Она застонала и обхватила руками раскалывавшуюся голову. Изображение Ролстры окуталось разноцветным туманом и растаяло. Все было кончено.

— Почему вы остановили меня? — прозвенел яростный, обвиняющий голос Сьонед. Затем в глазах девушки погас изумрудный блеск, она зашаталась и неловко осела на пол.

Когда Рохан бросился к Сьонед и поднял ее на руки, Андраде услышала чей-то взволнованный голос, звавший ее по имени.

— Андраде! Андри, посмотри на меня, пожалуйста! Глаза еще болели, но она повернулась к сестре, понимая, что даже Мил ощутила на себе силу Сьонед. Она вцепилась в руку двойняшки.

— Мил… уведи меня отсюда. Никто не должен видеть мою слабость.

— Уриваль! — крикнула Милар. Каким-то чудом Андраде сумела подняться и с помощью Уриваля выйти из зала. Однако за дверью ее оставили силы. Уриваль отбросил церемонии, подхватил Андраде на руки и отнес наверх, в ее покои. Краешком сознания леди Крепости ощутила, что ее кладут на постель и подсовывают под голову подушку…

Прошло много времени, прежде чем она открыла глаза. Уриваль сидел рядом и ждал. Поймав на себе гневный взгляд Андраде, он спросил:

— Ну что, какова моя ученица? Ладно, все ясно. Я знал, что ты догадаешься.

— И много она знает? — Андраде поморщилась, но заставила себя сесть.

— Не все. Пока. Догадываюсь, что ты имеешь в виду не ее успехи на поприще фарадима.

Она что-то сердито проворчала и снова опустилась на подушку.

— Ты научил ее слишком многому. — Когда Уриваль в ответ только пожал плечами, она разозлилась. — Она всегда ходила у тебя в любимицах. Ты помогал ей, учил, присматривал за ней…

— А разве ты вела себя по-другому?

— Я бы никогда не послала тебя к ней. Будь моя воля, женщиной бы ее сделал кто-нибудь другой.

— То же самое можно сказать и про ту ночь, когда ты сделала меня мужчиной. Она догадывается, что ты используешь ее, так же как я догадывался, что ты используешь меня… Я бы не затеял эту игру, если бы знал, что Сьонед окажется такой властной. Ты слышала, как она командовала?

— Когда она станет принцессой, то потеряет свою силу. Главным для нее станет Рохан, а не интересы фарадимов. Уриваль, это не то, чего я хотела!

— Мы всегда знали, что идем на риск. Но сознайся, никто из нас не подозревал в ней такую мощь.

— Ты слишком многому научил ее, — снова проворчала она. — Ты слишком заботишься о ней.

— А ты слишком заботишься о власти! — Уриваль поднялся, налил бокал вина, а затем продолжил, на сей раз более спокойно:

— Она очнется, как и Тобин. Я приставил Камигвен ухаживать за ней и Сьонед, а Оствеля послал успокоить Рохана и Чейна. Милар приказала слугам позаботиться о них.

Андраде снова попыталась сесть, на сей раз более успешно, и пригубила переданный ей Уривалем бокал.

— Как ты догадался, что в ту ночь у тебя была я?

— От кого-то Богиня скрывает правду, а кому-то раскрывает, — ответил он, слегка пожимая плечами. — Лучше скажи, что ты собираешься делать со Сьонед.

— Дать ей седьмое кольцо, конечно. Жаль, что я не захватила с собой шкатулку с драгоценностями, но надеюсь, по такому случаю Мил выделит мне что-нибудь из своих запасов.

— Сегодня Сьонед уже получила седьмое кольцо — словно аванс за демонстрацию своего искусства, — напомнил Уриваль.

— Чертов Рохан… — Она допила вино.

— Я имею в виду не столько Ролстру, сколько вассалов Рохана. Ты бы видела их лица!

— Ты хочешь сказать, что они испугались, как бы Сьонед не обратила свою силу против них? Будь они все прокляты! — Андраде швырнула пустой бокал через всю комнату.

Тот ударился о туалетный столик, а затем покатился по полу.

— Ляг и успокойся, — приказал Уриваль. — Будь у тебя побольше сил, ты бы проломила стену.

— Ты понял, что сделал Ролстра? — прошипела она. — Обычные шпионы его уже не устраивают. Он завербовал «Гонца Солнца».

— Но против его воли, Андраде. Это был крик души.

— Какая разница? Предатель есть предатель, кем бы он ни был. — Она долго смотрела на Уриваля. — Может, и хорошо, что ты так многому научил Сьонед. Пожалуй, ей это пригодится.

ЧАСТЬ 2. РИАЛЛА

Глава 10

Рохан решил путешествовать с меньшей пышностью, чем его отец. Многолюдные церемонии, которые нравились Зехаве, оставляли юного принца равнодушным. Посему свита и обоз, сопровождавшие его в Виз, были вполовину меньше обычного, и устроиться на ночлег не представляло особого труда. Скорость передвижения увеличилась ненамного, но зато принц мог окинуть взглядом весь караван.

Сухой кустарник холмов Вере сменился зеленью долины Фаолейна, и путешественники перешли границу Луговины. Привыкшие к вечным пескам, они замедлили ход, наслаждаясь зрелищем раскидистых деревьев, сочных трав и тучных нив. И люди здесь были совсем другие — сытые, розовые, без морщин от вечного солнца… Никто не скакал впереди Рохана с извещением, что их высочество вскоре проедет по этой недостойной земле, и не требовал убрать с дороги скот. Рохан даже радовался мелким задержкам: это позволяло ему поговорить с пастухами и крестьянами, которые чаще всего и представления не имели, что скромный молодой человек был хозяином всех этих лошадей и повозок. Его угощали парным молоком, свежеиспеченным хлебом, спелыми персиками, показывали застенчиво улыбавшихся детей, а восхищенные взгляды краснеющих девушек немало способствовали тому, что Рохан постепенно начинал обретать уверенность в себе.

В конце первого дня путешествия караван разделился на три части: впереди ехал Рохан с семьей и личными слугами, за ним — «Гонцы Солнца», а следом поспешали повозки со слугами и охраной. В мирной Луговине охрана была ни к чему. И если Рохан или Тобин кивали кому-нибудь из воинов, это было всего лишь знаком приветствия, который вечерами ставился на кон при игре в кости.

Оказалось, что простая езда верхом по спокойной стране могла быть огромным удовольствием. Особенно после того напряжения, которое он испытывал в Стронгхолде и которое поджидало его в Визе. Никто не обращался к принцу с чем — нибудь более серьезным, чем выбор места для ночлега. Обычно рядом с ним ехал кто-нибудь из близких. Рохану особенно нравилось, когда его сопровождала Тобин, улизнувшая от мужа. В волосах у нее всегда были цветы, которые Чейн собирал каждое утро. Рохан же совал каждый найденный стебелек за перевязь меча. Оставив близнецов на попечении обожавшей их бабушки, лорд и леди Радзин снова почувствовали себя юными любовниками. Рохан только улыбался и мечтал о том, что они со Сьонед когда-нибудь будут вести себя так же.

Сьонед ехала верхом вместе с другими фарадимами из Крепости Богини, и принц редко видел ее. Рохан убедился, что его вассалы знают, кто она такая, но демонстрировать им их отношения было опасно, а о том, чтобы уединиться со Сьонед, не приходилось и мечтать. Конечно, на Риалле никто из его людей сплетничать не станет, но мало ли что… Поэтому Рохан предпочитал наблюдать за Сьонед издали. Сердце у него обливалось кровью: глаза девушки — были бесстрастны, она ехала ссутулившись и не обращала внимания на окружавшие их красоты…

Иногда его сопровождали вассалы. Рохан был доволен сделанным выбором. О лучшем не приходилось и мечтать. Фарид из Скайбоула — мужчина средних лет, обладавший мрачноватым юмором, — был избран за его способность получать выгоду из своего скудного имения, в котором не было ничего, кроме скал и источника воды. Расположенный в северных отрогах холмов Вере, Скайбоул стоял на склоне древнего озера, напоминавшего чашу небосвода. Башня была построена из глыб слоистого серого камня, которые приносили с берега вручную. Крошечные поля, разбитые на террасах, давали урожай, достаточный лишь для того, чтобы прокормить маленькое стадо овец. Однако лорд Фарид умудрялся что-то выжимать из своего нищего поместья и даже редко обращался за помощью к принцу Пустыни — разве что в случае необычно долгой зимы просил прислать вина и немного еды.

Рохан был в Скайбоуле ребенком и до сих пор помнил, что такое обилие воды в одном месте несказанно удивило его. Удивление перешло в ужас, когда Зехава поднял сына и бросил в озеро. Через несколько мгновений отец прыгнул следом, не желая дать наследнику утонуть прежде, чем тот научится плавать. Лорд Фарид попенял Зехаве за то, что тот напугал Рохана, и несколько дней брал мальчика с собой, обучая его искусству держаться на воде. Вскоре Рохан преодолел свою боязнь и даже не хотел уезжать из Скайбоула. Он навсегда запомнил, что Фарид заступился за него.

Второй вассал — Эльтанин Тиглатский — владел северным городом, в прошлом принадлежавшим меридам. Этот молодой человек только несколько лет назад наследовал отцу, был холост и страстно рвался на Риаллу, мечтая подыскать себе жену. Он нравился принцу еще и тем, что однажды во время беседы застенчиво заметил, что может понять чувства Рохана, которому довелось в юном возрасте занять столь высокое положение.

Зато третий вассал, лорд Байсаль из долины Фаолейна, был принцу чужд. Правда, Рохан надеялся, что и он Скажется полезным. Новая башня была единственной заботой Байсаля, и он готов был драться за привилегии других, лишь бы не бросаться в глаза со своим требованием сиренита. Молодой принц удивлялся странной логике людей, направивших с ним Байсаля, но благодарил Богиню за то, что они не выбрали Абидиаса из крепости Туат.

Путешествие было прекрасно организовано — особенно если учесть, что сопровождало принца около ста человек. Суетливый сенешаль принцессы Милар остался в Стронгхолде, чтобы помочь переделать покои Рохана, и принц несказанно радовался этому. Он ожидал, что руководство возьмет на себя Уриваль, главный сенешаль Андраде, но все заботы пали на Оствеля и Камигвен. У девушки с лихвой хватало твердости и организаторских способностей, а ее Избранный оказался очень тактичным человеком с богатым чувством юмора. Эта пара прекрасно справлялась и с разбивкой лагеря, и с провиантом. Еда была великолепной и всегда подавалась вовремя. Сенешаль матери сошел бы с ума, останься эти двое в Стронгхолде: у него не было ни крупицы таланта Камигвен. А Сьонед спала и видела, чтобы друзья как можно дольше не покидали ее.

В полдень четвертого дня Рохан приказал Вальвису съездить к фарадимам и прислать ему Оствеля. Молодой человек был приветлив, но не подобострастен и разговаривал с Роханом не как низкорожденный с принцем, а как рыцарь с лордом. Эту разницу Рохан начинал ценить все больше и больше. Власть постепенно отдаляла его от людей, знакомых с детства.

— Спасибо тебе за то, что ты умудряешься поддерживать порядок в этом зверинце, — начал Рохан.

— Благодарю, милорд, но это не так уж трудно. Особенно с помощью Ками.

— Пожалуйста, передай ей мою благодарность. Вы скоро поженитесь?

— Видите ли, милорд, она родом из очень хорошей фиронской семьи. Это заметно по цвету ее кожи и по глазам.

— Да уж, глаза… — пробормотал Рохан, и Оствель улыбнулся этой молчаливой похвале.

— Знаете, милорд, когда я впервые увидел их… — Он пожал плечами и лукаво подмигнул. — А ведь нам обоим было по пятнадцать лет! Конечно, ее родители не столь знатны, как предки Сьонед, но все же более благородного происхождения, чем моя семья. Я давно сказал Ками, что пока не стану главным сенешалем, мне нечего предложить ей.

— Едва ли это имеет для нее значение… Но иногда гордость толкает нас на странные поступки, правда? — с грустной улыбкой добавил принц.

— Да, — вздохнул Оствель. — И все же я чувствую, что скоро сдамся. Моя Ками очень убедительна, особенно по ночам.

Упоминание об их интимных отношениях заставило Рохана прищуриться. Чейн и Тобин никогда не делали секрета из своей близости, но они были женаты, а не помолвлены…

— Я не прошел той же школы, что и фарадимы, — продолжал Оствель. — Поэтому большая удача, что она выбрала меня. «Гонцы Солнца» знают, кто есть кто, когда дело касается таких вещей…

— Да, мне говорили об этом, — пробормотал Рохан.

— Вожделение она могла испытывать с дюжиной других мужчин, но настоящую любовь познала только со мной, — со скромной гордостью сказал Оствель. — Меня ожидает вовсе не робкая, испуганная девушка, — засмеялся он. — Ее доводы просто убийственны!

Рохан рассмеялся.

— Похоже, это не такая страшная смерть!

— Женская красота — страшная сила, милорд. Иногда она приводит к серьезным трудностям.

— Из всех трудностей, которые предстоят мне во время Риаллы, эти будут самыми интересными, хотя и не самыми сложными, — заметил Рохан.

Улыбка Оствеля тут же исчезла.

— Именно так, милорд, — без всякого выражения сказал он. — Прошу прощения, но мне надо взглянуть на обоз. Кажется, у одной из повозок соскочило колесо. — Он поклонился и развернул лошадь.

Рохан пожалел, что этот человек, который со временем мог стать ему хорошим другом, вдруг перешел на официальный тон. Что ж, назвался груздем…

На восьмой день пути они достигли Фаолейна. К великой радости фарадимов, через реку был перекинут мост. Не обращая внимания на поддразнивания своих менее чувствительных товарищей и стараясь не вспоминать про злополучный паром, они направили лошадей на деревянный настил. В этот день Рохан рано объявил привал, и Оствель в первый раз за все время путешествия решил разбить шатры. Ковры и мебель остались в обозе: достаточно было провести генеральную репетицию перед Риаллой.

Лагерь занимал громадную территорию. Шатер Рохана был самым большим. Сшитый из голубого, серебристого и золотистого шелка, он был сделан по заказу Зехавы специально для Риаллы. В пустыне, где цвет шатров должен был сливаться с цветом песка, он был бесполезен. Осматривая шатер изнутри, Рохан восхитился. Отец предусмотрел все, как снаружи — в части, открытой взглядам публики, так и внутри. Рохан и Оствель объехали лагерь, пытаясь понять, как расположить шатры в Визе, и готовы были впасть в уныние, когда прибыла Камигвен и решила все проблемы, начертив план на земле.

Рохану не хотелось расставаться с этой парой, и он принялся расспрашивать о лошадях, о провианте, с любопытством рассматривая молодых людей. Ками была проворна, решительна и обо всем имела собственное мнение. Она была в своей стихии, и Рохан не сомневался, что, если понадобится, она сможет организовать Сьонед побег. Оствель был под стать ей во всем, что касалось лошадей и охраны. Рохан едва не сказал им, что после Риаллы… Трудно было поверить: через каких — то полторы-две недели все будет кончено, и Сьонед станет его женой.

Когда молодые люди ушли, принц принялся бродить между шатрами, думая о будущем. О, если бы все было уже позади и они со Сьонед возвращались в Стронгхолд, понимая и веря друг другу! Хитроумные планы, еще недавно такие волнующие, теперь только раздражали его. Он со злости пнул столб шатра, делая вид, что проверяет его прочность. Но ему никогда не удавалось обмануть самого себя.

— Ну, племянник… — Голос Андраде напугал его. — Скоро начнется твой маленький спектакль. Жду с нетерпением.

В сумерках ее лицо казалось усталым и морщинистым, а волосы — тусклыми и пыльными.

— Надеюсь, сегодня в шатре ты как следует выспишься, — участливо сказал он.

— Я не смогу спать спокойно, пока вы со Сьонед… — Она внезапно умолкла.

— Нет, надо подождать, пока ты не завершишь свою интригу.

— Неужели это когда-нибудь закончится?

— Для тебя — может быть, но не для верховного принца. Я ждала тебя. Думала, ты захочешь расспросить меня о Ролстре. Будем исходить из того, что благодаря шпионам он знает о тебе все. — Казалось, какая-то мысль преследует Андраде, но она взяла себя в руки и холодно добавила:

— Впрочем, возможно, он знает только то, что входило в твои планы.

Рохан взял тетку под руку, и они пошли по лагерю.

— Больше всего меня интересуют его дочери.

— Еще бы… В замке Крэг их держат взаперти, поэтому могу себе представить, как они рвутся на свободу. Их семнадцать, но тебе придется выбирать только между четырьмя законными, так что остальных можно не принимать в расчет.

— Я хочу посмотреть на всех. Чем больше, тем лучше.

— Словно дракон в стаде, — улыбнулась она. — Я начинаю видеть в тебе отцовские черты. Милый мальчик с каждым днем становится все более безжалостным. Так как у этих девушек вряд ли есть сердца, ты не разобьешь их, а только ранишь гордость. Правда, это еще опаснее.

— Твоя гордость тоже ранена, — осторожно, напомнил он. — Удалось что — нибудь узнать о фарадиме, который работает на Ролстру?

— Пока нет, но я это сделаю, — зловеще пообещала она. — Верховный ответит за все. Я подожду, пока ты закончишь свою игру, а потом сама займусь им.

— Он использовал твоего «Гонца Солнца», чтобы шпионить за мной, и в долгу перед нами обоими. Но расскажи мне о дочерях принца…

Андраде говорила долго, а Рохан внимательно слушал. Найдра была хорошенькой, безмятежной и уступчивой, Ленала глупой как пробка, так что о ней и говорить нечего. А вот с Янте и Пандсалой нужно было держать ухо востро.

— Янте — самая красивая из них и, кажется, самая умная, поскольку уже давно мечтает выйти за тебя. Я не удивлюсь, если как-нибудь ночью она попытается проникнуть к тебе в шатер. Что касается Пандсалы, то судя по тому, что мне рассказывали, она мало чем уступает сестре, а кое в чем и превосходит ее.

— Кто рассказывал? — спросил принц, заранее зная, что ответа не будет.

— Не имеет значения. Береги чувства Сьонед. Мы с Тобин сделаем все, чтобы защитить ее от их злобы. Ты уже решил, когда и где завершишь свою комедию?

— Посмотрим, как станут развиваться события, — уклончиво ответил он. — О, кажется, съестным запахло!

— Когда-нибудь тебе все-таки придется ответить прямо… Да, пахнет едой. Я ужасно проголодалась. Сегодня вечером ко мне придут Чейн и Тобин. Ты сделаешь мне большое одолжение, если присоединишься к семейному обеду. Поговорим о чем — нибудь интересном. У меня больше нет сил смотреть на этих воркующих голубков.

Рохан покинул шатер тетки поздно вечером, когда весь лагерь уже спал. Принц пытался восстановить чувство свободы, не оставлявшее его во время путешествия, но все было тщетно. Разговор за обедом шел только о предстоящей Риалле. Завтра они достигнут Виза, а на следующий день принцы начнут переговоры. Рохан медленно подошел к своему шатру и немного постоял, задумчиво глядя на позолоченные шесты, украшенные стилизованными головами драконов. Оствель приказал охране сегодня ночью не отходить от шатра принца. Хорошая репетиция перед Риаллой… Один из стражей остановился, чтобы приветствовать Рохана.

— Идете отдыхать, милорд?

— Нет. Пока нет.

— Хорошо, милорд. — Он, отдал честь и продолжил обход.

На последней Риалле за Роханом никто не следил, потому что все взгляды были направлены на его отца. Больше принц не сможет пойти куда хочется: он станет центром всеобщего внимания, люди будут следить за каждым его шагом, анализировать каждое слово, комментировать каждый жест… Чувствуя себя подавленным, Рохан внезапно повернулся и пошел к реке.

Принц стоял на берегу, глядя в черную воду. Луны еще не взошли, и свет звезд пробивался сквозь клочковатые облака. Деревья отбрасывали темные тени, достигавшие противоположного берега, ветерок шептал в листве, откликаясь на тихий шелест воды. Приближалась осень. Рохан поежился и потер руки, чтобы согреться. Он не привык к местам, где много воды, буйных хлебов и тучных стад. Ему был более сродни прожигающий до костей зной Пустыни, яростный зимний ветер с Долгих Песков, способный сорвать плоть с костей и бесследно похоронить скелет. Даже драконы выбирают климат помягче… Рохан резко повернулся боком к ветру и сжался в комок.

Это спасло ему жизнь. В пальце от ребер принца пролетел нож, со свистом рассекая воздух. Рохан инстинктивно пригнулся, выхватил кинжал и вперился в темноту. Второй нож едва не задел голову Рохана, и он проклял свои золотистые волосы, светившиеся даже в безлунную ночь. Ближайшее укрытие было в двадцати шагах вверх до склону. Единственное, что ему оставалось, это превратиться в тень.

Пропищала какая-то птица, яростно .завозились потревоженные маленькие зверьки. Рохан замер… Когда ночные звуки затихли и перестали нарушать равномерный шум воды, он смахнул со лба холодный пот и медленно поднялся на ноги.

Если у убийцы хватило смелости остаться в засаде, принца, представлявшего собой идеальную мишень, ждала неминуемая смерть… Нет, все спокойно. Он подождал минуту, а затем принялся обследовать берег реки. Из грязи торчала тонкая рукоятка метательного ножа, пролетевшего мимо в тот миг, когда Рохан пригнулся. Он выдернул клинок и затаив дыхание провел пальцем по прекрасному гладкому лезвию. 0но оказалось сделанным не из стали, а из стекла.

Принц спрятал нож и кинжал за голенище и вернулся в шатер. Вальвис дремал в углу около лампы. Рохан поднес нож к свету и без удивления увидел характерную зазубрину на лезвии, мешавшую выдернуть его из тела жертвы. Рукоятка была оплетена тонкими ремешками коричневой кожи, клинок отливал зеленоватым блеском. Жестко усмехнувшись, Рохан спрятал нож в мешок, подальше от глаз оруженосца, слуг и стражей.

Предупреждение меридов, подумал он, завертываясь в одеяло. На древнем языке слово «мерида» и означало «нежный нож». Нежный — потому что острое стеклянное лезвие было оружием быстрым и смертоносным. Мериды представляли собой гильдию убийц, умелых и молчаливых. Смерть Рохана как нельзя лучше устроила бы их, но, потерпев неудачу, они намеренно оставили нож на месте преступления, напоминая ему: мы рядом, мы готовы… Мериды пытались заставить его занервничать и начать ошибаться. Рохан улыбнулся и вытянулся под одеялом. Новое препятствие только возбудило его и добавило решимости выйти победителем из предстоящей схватки ума и нервов. Если мериды хотели испугать принца, то это им не удалось.

Остановив лошадь на вершине холма, Сьонед с интересом рассматривала огромный лагерь. Другие принцы прибыли раньше и успели установить свои шатры. Сьонед описывала их Ками и Оствелю, приехавшим осмотреть территорию до того, как прибудет караван Рохана.

— Желтые купола за лесом — это принц Саумер Изельский. Он пытается держаться как можно дальше от принца Волога. На одном острове им тесно, да и на Риалле тоже. Оранжевые шатры — принца Даррикена. Этот любитель солнца будет загорать подальше от деревьев.

— Кто рассказал тебе об этом? — спросила Ками. — Уриваль?

— Принцесса Милар. Пошли дальше… Красные — это принц Виссарион из Криба, те дурацкие розовые принадлежат Селдину Гиладскому, а зеленые — Чейлу из Оссетии. Это просто. Ками, ты помнишь, как нас удивила зеленая форма, когда мы впервые приехали в Крепость Богини?

Она без труда различала цвета и их владельцев. Как хорошо, что Милар успела посвятить ее в эти тонкости! Алый, черный, бирюзовый ее родного Сира… Она знала их все. Однако фиолетовых шатров верховного принца не было и в помине. Не услышав имени Ролстры, Оствель с любопытством поглядел на нее.

— Верховный собирается устроить торжественный выход?

— Обязательно устроит, — подтвердила Сьонед. — Завтра утром он причалит к берегу Фаолейна и организует пышное зрелище. Правда, похоже на карнавал, где ни один цвет не сочетается с другим?

— Как и люди, — заметила Камигвен. — Особенно принцессы. Нет, Сьонед, я не могу успокоиться! Ты позволила служанкам Милар сшить себе только два платья. Два, когда тебе понадобится в пять раз больше! — Девушка повернулась в седле. У нее горели глаза. — Мы старые подруги. Ты же знаешь, как я желаю тебе счастья. Почему ты ничего не делаешь, чтобы сохранить его?

— Если он как следует налюбуется на принцесс и все же выберет меня, я буду знать, что он действительно хочет этого.

— К черту принцесс! — взорвалась Камигвен.

— Почти все остальные уже собрались, — перебил Оствель. — Мы должны подыскать подходящее место для ночлега. Потом договоришь, Ками, пора за работу.

— Что же я могу поделать, если ей все равно?

Она хмуро последовала за Оствелем. Сьонед, покусывая губы, принялась рассматривать разноцветный лагерь.

К вечеру весь караван Пустыни был размещен в голубых шатрах. Выполнив обзанноcти по отношению к Камигвен, Сьонед ускользнула из лагеря. Официальное открытие Риаллы состоится только завтра, после прибытия верховного принца, и с этой минуты Сьонед придется стать глазами, ушами и языком Рохана. Она должна будет делать вид, что равнодушна к нему, будет вести себя скромно и сдержанно — как на людях, так и наедине с принцем — и подавлять желание содрать кожу с дочерей Ролстры и разорвать ее на мелкие кусочки…

Но больше всего ее волновал фарадим-перебежчик. Андраде расспрашивала ее во время пути, но Сьонед мало что могла добавить. Она была уверена, что в ту ночь, когда Тобин попала в ловушку, без помощи «Гонца Солнца» не обошлось. Жаль, что она не знала, как найти и опознать предателя. Сердце Сьонед замирало от жалости при воспоминании о страстной мольбе изменника простить его.

С заходом солнца повсюду зажгли огромные цветные фонари. Стража не останавливала Сьонед, видя ее кольца, и девушка наблюдала за тенями ничего не подозревавших людей. В одном из алых шатров мужчина заключил женщину в объятия, затем прозвучал смех, и свет погас. В бирюзовом шатре один мужчина сердился на другого и размахивал руками. Второй сгибался все ниже и ниже, пока не упал на колени и не склонил голову. Что-то она увидит позже? Особенно хотелось заглянуть в голубой шатер Рохана.

Она вернулась в свой лагерь и села на табуретку у шатра, который делила с тремя другими женщинами-фарадимами. Перед ней стояла жаровня с пылающими углями. Их свет заставил вспыхнуть зеленым огнем изумруд на ее пальце. Сьонед вытянула руки и стала пристально рассматривать свои кольца. Теперь их было восемь, но только семь колец были заслужены ею на поприще «Гонца Солнца». Она до сих пор не знала, почему согласилась играть роль простого фарадима. Вернее, знала, но боялась об этом думать. Разве было что-нибудь такое, чего бы она не сделала для Рохана? Уриваль прав: надо быть осторожной. И все же она использует свой дар, чтобы помочь Рохану, каковы бы ни были его истинные намерения. Ее власть над солнечным и лунным светом — ничто по сравнению с той властью, которую имеет над ней юный принц.

А если он заставит ее играть ту же роль, которую играл при Ролстре несчастный перебежчик? Пусть… Человек ненавидит рабство, но свое добровольное рабство Сьонед благословляла. Она вновь поглядела на изумруд. Как рассказывала Тобин, этот камень принадлежал их семье с незапамятных времен и обладал собственной магической силой. Зеленый, под цвет ее глаз, подумала девушка, ругая Рохана за то, что тот опять выставил ее на всеобщее обозрение.

Затем внимание Сьонед привлекли золотые кольца, и мысли ее тут же обратились к тайне замурованной пещеры. Если Рохан прав, то это открытие в корне изменит всю жизнь Пустыни. С таким богатством он сможет покупать для себя и своих людей все, что пожелает, даже целые страны вместе с их принцами. И принцессами, добавила она с гримасой отвращения. Каждый имеет свою цену.

Сьонед всю жизнь думала, что к ней это не относится, думала, ничто на свете не заставит ее изменить своему дару, как поступал кое-кто из фарадимов. Но жизнь оказалась сильнее. Щеки девушки вспыхнули, и она повернулась к огню. Знание того, что ради Рохана она готова на все, пугало Сьонед. Конечно, принц никогда не попросит ее ни о чем дурном, утешала она себя, но тем горше было сознавать, что ради него она предала бы что угодно и кого угодно…

— Сьонед… — Влажная трава заглушила звук его шагов. Пока Рохан садился рядом, девушка убрала руки от жаровни, но не отвела глаз от изумруда. — Уже поздно. Почему ты не спишь? Устала? Путешествие было долгим. Думаю, Камигвен и для тебя нашла работу.

— Мне не хочется спать.

— Мне тоже. Завтра прибудет Ролстра. Я волнуюсь.

— Уверена, ты знаешь, что собираешься делать. Ее взгляд был устремлен на прекрасные загорелые руки, которые принц пытался согреть у жаровни.

— Более или менее. Но все может измениться, когда я встречусь с ним лицом к лицу, как принц с принцем. А вдруг он видит меня насквозь?

— Если те, кто любит и знает тебя, не верят собственным глазам, то что сможет понять посторонний?

— О, я дурачил свою семью годами, — беспечно откликнулся Рохан, и Сьонед поняла, что он не услышал горечи, прозвучавшей в ее вопросе.

— Сьонед, что сбудет, если у меня ничего не получится? Мне нужен договор, иначе я не смогу начать строить новую жизнь.

— Если ты действительно хочешь этого, то найдешь путь к успеху.

Ответ был банальным до пошлости, и девушка почувствовала отвращение к себе.

— Сьонед, пожалуйста, посмотри на меня. Сама того не желая, она покорно подняла глаза. Во взгляде принца горел Огонь, лицо казалось высеченным из золота.

— Мне нужно, чтобы и ты хотела того же. Раньше это было нужно только мне и моему народу. А теперь оно стало нужным и тебе. Цена человека не ниже цены страны.

Сначала она сомневалась, но вдруг решилась.

— Нам было трудно, а будет еще труднее. Пройдет немало времени, прежде чем все изменится к лучшему. Помнишь, что ты мне говорил во время Избиения? Я могу притвориться кем угодно, но не стану изменять прошлое, даже если бы и могла. Ты должен доверять мне.

Принц смотрел на девушку так долго, что ее бросило в дрожь.

— Скажи мне одну вещь, — наконец промолвил он.

— Какую? — осторожно спросила она.

— Что ты меня любишь. Сьонед с трудом отвела взгляд от его невыносимо притягательных глаз. Язык прилип к гортани.

— Да, я все знаю. Но мне нужно услышать это от тебя, Сьонед. Я и сам должен многое сказать тебе. Возможно, ближайшие дни обойдутся дороже, чем мы думаем, но я верю, что в конце концов все окупится. А потом мы поедем домой и будем любить друг друга; Наша любовь еще не начиналась. Придется немного подождать, пока мы не окажемся у себя. Но настоящая жизнь начнется лишь тогда, когда я смогу навечно убрать меч в ножны. Лишь тогда мы сможем…

— Ваше высочество… — Кто-то окликнул Рохана, и принц умолк. Он встал и провел ладонью по волосам Сьонед.

— Да, лорд Эльтанин. Простите, я совсем забыл, что мы должны были поговорить. Пройдем в мой шатер. Полагаю, там будет удобнее. — Жаровня бросила прощальный отсвет на его лицо.

Сьонед вошла к себе, бросилась на ложе, но заснуть так и не смогла.

На рассвете она встала и принялась надевать костюм для верховой езды, стараясь не разбудить других фарадимов. Но стоило ей надеть сапоги, как лагерь огласился шумом, как перед кавалерийской атакой. Звон мечей, грохот подошв и копыт, громкие, короткие приказы… Сьонед отдернула полог, изумленная небывалой суматохой.

— Что случилось? — вскочила растрепанная Камигвен. — Почему они так носятся и галдят?

Другие «Гонцы Солнца», не успев толком проснуться, принялись гадать, в чем дело. Никто ничего не понимал, но тут к шатру примчался Оствель и еще на бегу выкрикнул:

— Все одевайтесь! Побыстрее!

— Что, стряслась какая-то беда? — спросила ошарашенная Ками.

— Как посмотреть, — загадочно ответил Оствель и побежал назад, оставив их в еще большем недоумении.

Ками оделась и последовала за Сьонед. Толпа воинов во главе с Оствелем направлялась к реке. Девушки услышали, как он приказал стражникам построиться.

— Застегни тунику, ты, баба! Равняйсь! Смотреть веселее, даже если кто и не успел проснуться!

Когда шеренга с грехом пополам выровнялась, Оствель оглянулся, заметил фарадимов и иронически приветствовал их:

— Доброе утро, леди. Вы как раз вовремя, чтобы присоединиться к остальным смертным. Прибывает верховный принц.

— И из-за этого вся кутерьма? — удивилась Ками, глядя на царившую вокруг суматоху.

— Что бы ни было, а воины Пустыни никому не должны показаться шайкой отребья, увешанного оружием, — сурово ответил он, отдал приказ, и отряд зашагал к реке. Фарадимы последовали за ним, довольные тем, что смогут пробраться через толпу.

Выше по реке показались фиолетовые паруса, едва надутые слабым утренним ветерком. Считалось, что Ролстра прибудет позднее, но Сьонед подозревала, что он нарочно приплыл на рассвете. Как видно, любимым занятием принцев было выводить людей из равновесия. Барка обогнула небольшую излучину и медленно направилась к пристани. Огромная, выкрашенная в белый, золотистый и фиолетовый цвета, она легко могла принять на борт сотню человек. — Ты только взгляни на нее! — прошептала Камигвен.

Человек, стоявший рядом, фыркнул.

— Гляньте-ка ни фигуру на носу! У кого драконы, у кого морские страшилища, а его высочество меняет фигуры так же часто, как и любовниц. Говорят, у этой последней, которая с ним, преогромный живот!

Хотя Сьонед интересовала не столько любовница Ролстры, сколько его дочери, она внимательно посмотрела на великолепную резьбу. Если мастеру удалось добиться «портретного сходства, то любовница верховного принца была настоящей красавицей. Барка развернулась боком, и оказалось, что верхняя палуба заполнена людьми. Прошло еще несколько минут, и Сьонед стала различать лица. Большинство их принадлежало женщинам. А вот и дама, похожая на носовую фигуру! Да, она действительно на последнем месяце беременности… Рядом с ней стояли другие молодые женщины — изящные, элегантные, с высокими прическами, усыпанными драгоценностями, в белых платьях с фиолетовой отделкой. Четверо были темноволосы, пятая блондинка, а шестая — с волосами цвета тусклой меди. Все они были прекрасны.

Сам Ролстра производил еще более величественное впечатление, чем его корабль. Высокий, в белом плаще и фиолетовой тунике, он стоял на верхней палубе и приветственно помахивал толпе. Но Сьонед, не спускавшая с принца глаз, видела, что его взгляд разыскивает кого-то в толпе. И она знала, кого.

— А вот и Сам, — промолвил сосед. — Чтоб мне сожрать потроха моего хозяина, если Его сука не готова ощениться еще одной девчонкой! Принцессы — настоящие красотки, не хуже чистопородных кобыл лорда Чейналя, и так же бьют копытами, стремясь покинуть стойло ради лучшего у принца Рохана. Простите меня, леди, но я прямо говорю то, что думаю. Семнадцать дочерей, это же надо! Затащить к себе в постель стольких женщин и не сделать с ними ни одного мальчика… Нет, есть справедливость в дарах Богини! Я рад, что мой хозяин счастливо женат. Я бы не хотел, чтобы одна из принцевых сучонок стала моей хозяйкой, и это чистейшая правда. Простите меня за подобные выражения в присутствии нежно воспитанных леди-фарадимов! Пойдемте со мной, если хотите увидеть весь спектакль. Я буду сопровождать вас и покажу вам своего хозяина и всех остальных, пришедших приветствовать Самого!

— Очень любезно с твоей стороны, — с ослепительной улыбкой ответила Камигвен. — Тем более, что наш сопровождающий куда-то пропал. Веди нас!

— Заступничество «Гонца Солнца» приносит благословение Богини, — ответил тот, обнажая в улыбке щербатые зубы. — Но, по правде говоря, мне больше нравится быть в компании хорошеньких женщин!

Он прокладывал им путь, расталкивал других и в ответ на все протесты рычал только одно слово: «Фарадимы!» Сьонед прятала улыбку, потому что прекрасно понимала: предоставляя им защиту и удобное место для наблюдения, он получал возможность самому пробраться поближе. Девушки оказались у самой пристани, и Сьонед принялась разыскивать Рохана в толпе высокорожденных. На небольшом причале негде было упасть яблоку. Леди Андраде стояла рядом с Тобин и Чейном. Но светловолосой головы Рохана поблизости не было…

Верховный принц Ролстра и его любовница спустились с верхней палубы, его дочери последовали за ними. Барка плавно причалила к пристани, раздался звук фанфар, и восемь молодых людей в одежде, украшенной красными и желтыми цветами лорда города Виза, ответили трубачам барабанным боем. Сопровождавший девушек прорвался в передний ряд, и Сьонед еще раз оглядела деревянный настил. Нет, Рохан исчез. Богиня, какое легкомыслие! Негоже опаздывать на встречу верховного принца, но еще хуже совсем пропустить ее. Не было никаких причин так оскорблять Ролстру…

Стоило принцу шагнуть на причал, как все высокорожденные опустились на одно колено. Все, кроме Андраде, которая только наклонила голову. Ролстра изящно повелел всем встать. Одни лица были почтительными, другие — сдержанными. Яркие серые глаза лорда Чейналя не выражали никаких чувств, а принцесса Тобин напоминала изваяние изо льда, облаченное в бело-красные цвета ее мужа. Ролстра приветливо улыбнулся всем собравшимся, а затем обернулся к Андраде.

Когда принц представил леди Крепости Богини свою любовницу, та улыбнулась с такой ядовитой сладостью, что это видели даже в самых дальних рядах. Сьонед и Камигвен прыснули.

— Я дорого дала бы, чтобы услышать их слова, — прошептала Сьонед, и сопровождавший их мужчина усмехнулся.

Вдруг у ступеней пристани возникла какая-то суматоха, и все взгляды немедленно обратились туда.

— Дорогу! Дайте дорогу! — надрывался какой-то человек. — Пропустите его высочество принца Рохана!

Сьонед зажала рот рукой, чтобы не захохотать во все горло. Нет, она не боялась, что ее услышат в гуле недоуменных и возмущенных голосов. Появление Рохана граничило с дерзостью. Он взбежал на причал, перепрыгивая сразу через две ступеньки, поправил манжеты рубашки и быстро пригладил волосы, как будто не успел причесаться. Эффект был потрясающий, и Сьонед возликовала. Рохан опоздал специально, чтобы не преклонять колено перед верховным принцем…

Придя к тому же выводу, Андраде не могла скрыть удовольствия. Сьонед перевела взгляд на Тобин: та стояла с порозовевшими щеками и плотно сжатыми губами, но в глазах ее светилась радость. Чейналь благоразумно спрятал усмешку, прикрыв рот рукой и делая вид, что закашлялся. Смешливые искры прыгали в его серебристых глазах, когда Рохан коротко поклонился Ролстре, что было обычным знаком вежливости между принцами.

Запыхавшись, юноша произнес:

— Простите меня, кузен! Как назло, именно сегодня я проспал. Верите ли, совершенно ничего не слышал! Тетушка, почему вы не разбудили меня? — обратился он к Андраде, глядя на нее широко открытыми глазами обиженного маленького мальчика. — Что подумает обо мне верховный принц Ролстра?

— Ничего не подумает, — ласково возразил Ролстра. — Усталый молодой организм требует сна…

Рохан подарил ему самую очаровательную из своих улыбок.

— Мой отец всегда говорил, что вы великодушны к чужим ошибкам, и я рад, что вы простили мне мою…

При виде женщины, стоявшей позади Ролстры, у юноши так округлились глаза, что Андраде чуть не задохнулась. Слезы навернулись у нее на веки от едва сдерживаемого смеха.

— Вы хорошо себя чувствуете, тетушка? — заботливо спросил Рохан без всякой задней мысли.

Андраде беспомощно кивнула, и молодой человек опять обратился к Ролстре.

— Я знаю, что пристально смотреть на дам невежливо, но… — Он пожал плечами, вздохнул и снова широко раскрыл глаза.

— Это я поступил невежливо, не представив тебе своих дочерей. Подойдите сюда, — приказал Ролстра, обернувшись через плечо.

Они были представлены — Найдра, Ленала, Пандсала и Янте как принцессы, Гевина и Русалка как леди. Рохан наклонился над шестью нежными ручками и приложился губами к шести запястьям, украшенным браслетами. Найдра откровенно любовалась красотой и молодостью Рохана; Ленала была жеманна; Пандсала покраснела. Янте прямо посмотрела ему в глаза и долго не отводила взгляда. Гевина хихикнула и пожаловалась, что ей щекотно, а семнадцатилетняя Русалка быстро отдернула руку.

— Мои дочери, — со значением сказал Ролстра, когда процедура закончилась.

— Это те, кто уже достаточно велик, чтобы путешествовать со мной.

— А дома еще больше! — восхищенно воскликнул Рохан. — Как вам повезло, кузен, жить в таком цветнике! Мой отец всегда говорил, что его дочь — это величайшее сокровище, а у вас их целых семнадцать. О-о, а вы знаете мою сестру, принцессу Тобин, и ее мужа, Чейналя Радзинского?

Они были представлены. Андраде пообещала себе, что даст волю смеху, когда останется одна.

— Но вы должны быть осторожны, — продолжал Рохан, обращаясь к верховному принцу с глубочайшей заботливостью молодого человека, разговаривающего с почтенным старцем. — Мне не следует держать вас на солнцепеке. Кузен, я с нетерпением буду ждать разговора и с вами, и с вашими очаровательными дочерьми.

В ожидании, пока разобьют и обставят их шатры, верховный принц и его свита вернулись на барку. Другие принцы и лорды отправились к себе; фарс торжественной встречи закончился. Рохан сорвал банк, хотя мало кто догадывался, что игра уже началась. Спускаясь по ступенькам, Андраде заметила бледное, напряженное лицо в обрамлении рыже-золотистых волос, и у нее пропало всякое удовольствие от устроенного племянником спектакля. Потому что Сьонед не спускала с Рохана глаз, и эти глаза были ее сердцем.

Глава 11

Над ним нависало фиолетовое небо, ледяной дождь иголками впивался в тело. Он застонал, прикрыв лицо руками, на которых застыли кристаллы льда, и глубоко вдохнул влажный воздух. Тут же заболели легкие, а когда он выдохнул, боль стала еще сильнее. Итак, это наконец свершилось, отметила часть его сознания: он принял слишком большую дозу драната и умер. В этой мысли было определенное умиротворение, хотя смерть казалась более мучительной, чем жизнь. Возможно, это было правильно.

Он сквозь пальцы посмотрел на небо, состоявшее из сегментов, которые под углом сходились над головой. Но это было вовсе не небо, а фиолетовый шатер Ролстры. Не было и ледяных иголок — просто недостаток драната довел его до галлюцинаций.

Криго сел и сжал голову руками. На столе около его кровати стоял кувшин с вином. Выпив из прохладного сосуда вино, смешанное с наркотиком, он откинулся на подушки и вздрогнул от облегчения.

Криго ничего не помнил о путешествии, но единственное место, где он мог находиться, было Визом. Шатер, голоса снаружи, запах травы и реки — все это только подтверждало его догадку. Но он должен был помнить путешествие из замка Крэг вниз по Фаолейну. Разве что отсутствие наркотика, которого его специально лишили, заставило фарадима надолго потерять сознание. Отсутствие наркотика или близость смерти в ту ночь, когда он сплел лунную тропинку в Стронгхолд.

Ночь в Стронгхолде… Ему не хотелось об этом думать.

Особенно когда он вспоминал цвета фарадима, яркие и, без сомнения, принадлежавшие женщине: огненно-золотые, чтобы сжечь его, голубые как река, чтобы утопить, зеленые как лето, чтобы подчинить его своей воле, и черные — цвета яростной защиты и неотвратимого наказания. Заставляя себя восстановить эту сцену, он увидел глазами виночерпия собрание вассалов в Стронгхолде. Он делал подобное и прежде, используя глаза и уши этого человека, чтобы наблюдать за всем и рассказывать Ролстре. Но его наконец поймали. Он задохнулся, когда вновь увидел это лицо: гордые черты, слишком сильные, чтобы быть прекрасными, яростные зеленые глаза, рыже-золотистые волосы. Но память о захвате его сознания ужаснула Криго больше, чем облик этой девушки. Как мастерски она сплела лунный свет в западню и держала его в ней, пока он не воззвал к леди Андраде и не потерял сознание…

Он помедлил, чтобы успокоить биение сердца, и погрузился в наркотическое опьянение. Теперь Криго знал цвета девушки, а она, возможно, знала его. Но кто она? Виночерпий в начале пира был на кухне, поэтому Криго не видел, когда и почему она появилась за главным столом. Остальные фарадимы сидели в другом конце знаменного зала. Почему ее выделили?

— Вставай, хватит…

Звук голоса Ролстры заставил его сесть. В центре ковра стоял верховный принц, облаченный в фиолетовую тунику, величественный, властный и злой. Криго, заикаясь, произнес:

— Мой г-господин!

— Ты валялся без памяти два дня, потом очнулся, но от тебя так и не удалось добиться толку. А потом ты опять потерял сознание. Говори, что случилось той ночью!

— Я не знаю. — Он подтянул к груди худые коленки и обхватил их руками. — Я помню, что вы отдали мне приказ. Там была девушка…

— Какая девушка? Как она выглядела?

— Зеленые глаза, рыжие волосы. Из фарадимов. — Он нахмурился и постарался вновь восстановить картину. — Семь колец. Нет, шесть и изумруд, но не от Андраде. Мы… они… не носят много драгоценностей. Она была могущественна, мой господин, она поймала меня.

— Ее имя?

Криго покачал головой.

— Я не знаю.

— Не так уж много лет прошло с тех пор, как ты уехал из Крепости Богини. К тому моменту она должна была ходить в учениках. Думай, черт тебя побери! Как ее зовут?

И вдруг без всякого принуждения в его мозгу всплыл образ рыжеволосой девушки из Крепости Богини и его самого — тогда молодого «Гонца Солнца». Он помнил ее!

— Сьонед… — прошептал он.

— Сьонед, — повторил Ролстра. — Если бы убрать ее от Андраде…

— Леди здесь? — выдохнул Криго.

— Не твое дело.

Верховный принц подошел и заглянул в полупустой кувшин.

— Пей, Криго, — сказал он с холодной улыбкой. «Гонец Солнца» схватился за кувшин, как только Ролстра вышел из шатра. Андраде здесь! Но охвативший его ужас вдруг сменился радостью. Он мог уничтожить верховного принца, сообщив, что фарадим, которого давным-давно считали мертвым, жив. Эта мысль заставила Криго тихо рассмеяться. Он ухватился за нее, как наконец дождавшийся свидания любовник, но тут же снова задрожал от страха. Дранат! Ролстра никогда не привез бы его сюда, если бы боялся предательства. Криго не имел над ним власти, он был жалок и слаб. Как всегда, игру вел только верховный принц.

Утром Тобин поцеловала мужа так крепко, что он, не открывая глаз, попытался снова затащить ее в постель. Она засмеялась и стала отбиваться. Чейн поднял ресницы, и у него изумленно расширились глаза. Она была полностью одета, волосы собраны в пучок, на поясе пухлый кожаный кошелек… Чейн застонал.

— О Богиня! Ты опять разоришь меня…

— Зато прекрасно проведу время! — поддразнила она. — Успокойся, и встань, пожалуйста. Ты пропустишь восход солнца. Сам прекрасно знаешь — то, что я потрачу на ярмарке, ты выиграешь, когда придешь первым на скачках. Аккаль никому не позволит обогнать себя!

— Ты тратишь так много, что у меня просто не остается другого выхода, — засмеялся муж.

— Как ты меня хорошо знаешь! Но тут не все наше. Кое-что дала мать, да и Рохан не поскупился. Он сказал, что я могу тратить деньги как хочу, но попросил кое-что купить для Сьонед.

— Она идет с тобой?

— Конечно. — Тобин снова поцеловала его. — Опять угадал. Это означает, что я становлюсь предсказуемой. Тебе скоро станет скучно со мной, милый.

Выходя из шатра, Тобин бросила ему одежду. Теплый солнечный свет и аромат незнакомых запахов заставили ее чихнуть. Принцесса пошла к шатру, в котором ее ждали Сьонед и Камигвен. С ними был молодой фарадим, представленный ей как Меат.

— Если ваше высочество согласны, то я буду сегодня сопровождать вас, — сказал он с поклоном, не менее элегантным, чем у Чейна.

— Очень мило с вашей стороны, — ответила Тобин. — Вы будете нести покупки. Меат вздохнул.

— Именно это и имела в виду Ками, ваше высочество…

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы обращались ко мне по имени, называли на «ты» и забыли о титулах, — сказала Тобин, когда они направились в путь.

— Спасибо, — застенчиво сказала Камигвен. — Друзья называют меня Ками… Клянусь Богиней, если Сьонед не пообещает купить себе что-нибудь, я расскажу, как ее дразнили в детстве!

— Не смей! — со смехом запротестовала Сьонед. — Учти, я о тебе знаю не меньше. И перестань волноваться: я собираюсь потратить все до последней монеты. Я никогда не была на ярмарке. Неужели все, о чем нам говорили, случится, ва… Тобин? — с улыбкой поправилась она.

— И даже больше, — пообещала принцесса.

Они присоединились к веренице людей, ожидавших очереди, чтобы пройти по мосту на ярмарку. У пристани покачивалась на воде барка верховного принца. Как ни странно, фиолетовые паруса не были спущены. Тобин отвела взгляд, чтобы какие — нибудь политические соображения не испортили первый день Риаллы.

— Пожалуйста, девочки, присмотрите что-нибудь для моих сыновей. У нас в Радзине тоже хватает товаров, но я хочу подыскать для них что-нибудь особенное.

Меат принялся плечом прокладывать им дорогу сквозь толпу в передний ряд, но Тобин объяснила, что сегодня все равны и не имеет смысла тратить время на глупые прения о достоинстве и престиже. Такие формальности уместны в других местах, а на ярмарке все равны. Когда они пересекали мост, мрачная Камигвен не смотрела ни вправо, ни влево. Заметив это, Тобин улыбнулась.

— С тебя достаточно одного вида воды, верно?

— Не могу смотреть без содрогания, как волны ударяются о скалы.

— А как ты, Сьонед?

— Вы никогда не заставите ее признаться, — хихикнул Меат.

— Я привыкла к этому, когда жила дома!, — объяснила девушка. — Имение моего отца называлось Речной Поток, поэтому я все детство провела у воды.

У Тобин поползли вверх брови. Речной Поток был имением семьи принцев Сира: таким образом, кровь Сьонед была намного благороднее, чем думала леди Радзинская. Для нее это не имело особого значения, но в глазах вассалов невеста благородного происхождения была намного предпочтительнее безродной фарадимки. Она напомнила себе, что не мешало бы широко распространить важную новость, и удивилась, почему Рохан и Андраде до сих пор не сделали этого.

Меат оказался превосходной вьючной лошадью. На ярмарку везли товары отовсюду, и у Тобин разбегались глаза. Камигвен тоже внесла свою лепту. Иголки, нитки для вышивания, свечи, посуда, фиронский хрусталь, ларцы, оловянные коробочки для специй… Обе женщины без устали покупали все подряд и передавали упакованные покупки Меату. Вначале он рассовывал их по карманам, но вскоре там уже не было места, и фарадим достал мешок. Тот быстро заполнился, и пришлось купить другой. В конце концов Тобин приказала купцам отправлять покупки прямо в шатры принца Рохана, и в глазах Меата вспыхнула горячая благодарность.

Сьонед перебирала товары, но ничего не покупала. Правда, в полдень она угостила всех вкуснейшей едой: свежим хлебом, фруктами, сыром — и вручила каждому по маленькой бутылочке вина из моховики. Они присели поесть под навесом у реки, смеясь над рассуждениями Меата, поддерживается ли свод деревянными балками или покоится на цветущих виноградных лозах.

Сьонед открыла вино, сказав:

— Такое вино делают в нашей части Сира. Я не пробовала его с тех пор, как была девочкой. — Она сделала хороший глоток, прикрыла глаза и счастливо рассмеялась:

— Замечательно!

— Тогда поскорее откройте мою бутылку, — сказал Меат. — У меня в глотке сухо, как в Пустыне!

Они засиделись под навесом, наслаждаясь прохладным ветерком с реки, напоенным запахом росших над их головами красных и голубых цветов. Мимо то и дело проходили знатные посетители, и Тобин, отвечая на приветствия, объясняла своим попутчикам, кто есть кто. Сьонед многое узнала о людях, с которыми ей придется общаться в качестве хозяйки замка Стронгхолд. А три было мало — разве что самые знатные, те, кто был в фаворе у своих принцев, или молодые, искавшие себе невест — как лорд Эльтанин из Пустыни. Тобин спросила Сьонед, почему здесь нет ее брата, крупнейшего из вассалов принца Сирского.

Девушка высокомерно улыбнулась. — Давви покидает Речной Поток только раз в год, чтобы заплатить подати принцу Халдору в Верхнем Кирате. Я думаю, его жена боится, что в их отсутствие все растащат по зернышку. Она довольно прижимиста.

— Прижимиста! — фыркнула Ками. — Скажи лучше, что скупее леди Вислы нет никого на континенте! Она пожалела приданого, и поэтому тебя отправили в Крепость Богини. И с тех пор от нее не поступало ни одного приглашения посетить родной дом, — объяснила она Тобин.

— Я слышала, что Речной Поток — прекрасное имение, — сказала принцесса, думая про себя: слава Богине, что Сьонед не имеет связей с Сиром. Тем беззаветнее она отдастся делам Пустыни и Стронгхолда… Тобин встала и расправила юбки. — Мне все-таки надо найти что-нибудь для мальчиков. И Сьонед ничего не купила, кроме завтрака.

Камигвен тронула за плечо лежавшего ничком Меата.

— Просыпайся, нам надо идти.

— Гм-м… — Он очнулся от дремоты. — О, простите. Ведите меня, леди. У старой лошади еще остались силы, но вечером ее нужно будет хорошо накормить и напоить.

— А заодно и причесать. Попробуй убедить в этом Хилдрет, — поддразнила Сьонед, и Меат попытался скрыть краску, в которую его вогнало упоминание о хорошенькой фарадимке.

Вернувшись на ярмарку, Камигвен вскрикнула от удовольствия при виде лютен и сразу купила одну, украшенную инкрустацией из копыт лося. Тобин подошла к другому прилавку, восхищаясь многоцветием шелковых лент, но ее отвлек взволнованный возглас Сьонед, донесшийся из лавки с игрушками. Она присмотрела пару вырезанных из дерева всадников, один из которых был одет в красную тунику и белый плащ, а другой — в противоположное сочетание цветов.

— Седла настоящие кожаные, — сказала ей Сьонед. — Посмотри, подпруга застегивается, мечи вытаскиваются из ножен, а головы и руки двигаются! Это ли не чудо?

Каждый всадник был высотой в две ладони, качество работы — лучше не бывает. Тобин знала, что близнецы придут в восторг;

— И к тому же цвета Чейна! Спасибо, что нашла их, Сьонед! — Взглянув на зардевшегося от похвалы игрушечных дел мастера, она спросила:

— Сколько ты хочешь за них?

Пока они торговались, Сьонед облюбовала другую игрушку. Тобин краешком глаза наблюдала, как девушка восхищалась прекрасной глиняной куклой, одетой по последней моде. Большие голубые глаза смотрели с хорошенького личика, обрамленного короной волос из прекрасных шелковых нитей, заплетенных в золотистые косы.

— Жаль, что у меня нет знакомых, у которых была бы маленькая дочка, — грустно сказала Сьонед.

— Ты и сама могла бы… — как можно мягче ответила Тобин.

— Разумная цена, миледи, — сказал игрушечных дел мастер, предчувствуя еще одну покупку. — Удовольствие для любого ребенка. У меня есть для нее запасное платье. Видите? — Он вытащил из коробки розовое шелковое платье, украшенное кусочками хрусталя. — Посмотрите, как оно подходит к ее ожерелью,

— сказал он. — Какой же маленькой леди не понравится такая кукла? Если сейчас у вас нет девочки, то когда-нибудь будет. Вы только представьте себе дочку, играющую этой замечательной куклой.

Улыбка тронула уголки губ Сьонед. Но не успела девушка ответить, как кто

— то толкнул ее сзади, и кукла упала. Слава Богине, она осталась цела. Сьонед ахнула и обернулась, сердито нахмурив брови.

— Ах, как неловко! — воскликнул резкий голос. Но ледяное выражение лица Тобин сделало свое дело: тон невежи сразу стал масляным и медоточивым. — Прости меня, кузина! Кто-то толкнул нас.

— Ничего страшного, — ответила Тобин, глядя в большие карие глаза Пандсалы. — Мои кузины, — после паузы, прозвучавшей, как оскорбление, представила она попутчикам Пандсалу и Янте. Она познакомилась с ними вчера на пристани и невзлюбила с первого взгляда. Представить кого-нибудь из них женой Рохана было немыслимо.

— Как мудро ты поступила, что взяла в помощь служанку, — сказала Янте, бросив быстрый взгляд на Сьонед. — Мы с Салой думали только пройтись, но увидели столько замечательных вещей, что нагрузились, как вьючные лошади.

Тобин выпустила шипы, но голос ее остался таким же медовым.

— Я знаю, что в замке Крэг вы жили очень уединенно, — ответила она Янте,

— но все же вам следовало узнать кольца фарадима. Позвольте представить вам леди Сьонед.

— О, простите, — сказала Янте. — Я не разглядела ваши пальцы за одеждой куклы.

Это была наглая ложь, поскольку изумруд сиял так, что его невозможно было не заметить. Девушка приветливо улыбнулась, но в глазах ее загорелся опасный блеск. А Тобин между тем продолжала:

— Мы как раз выбирали подарки детям. Может быть, вы что-нибудь посоветуете нам? У вас ведь столько маленьких сестер. Несомненно, вы привыкли играть их игрушками… с целью развлечь детей, разумеется.

Удар был нанесен метко, но Янте быстро предприняла контрвыпад.

— Сьонед? — повторила она. — О, разумеется! «Гонец Солнца», подобранный леди Андраде в качестве невесты для принца Рохана. Вся Риалла только об этом и говорит.

Пандсала подтолкнула сестру.

— Янте, ты смущаешь ее.

— Ничуть, — холодно ответила Сьонед. — Некоторые связывают нас, однако… Принцесса Тобин обожает своего брата, но, похоже, у нас разные вкусы. — Она замолчала, изящно пожав плечиком, что можно было понимать как угодно.

Тобин восхитилась ее инстинктом самосохранения, но все-таки решила прийти на помощь.

— Да, мужчины такие недалекие! Учить их мудрости приходится женщинам, и ты, Сьонед, могла бы сделать это лучше, чем кто-нибудь другой. Но нехорошо сплетничать о пристрастиях собственного брата, — добавила она, давая понять, что могла бы сказать очень многое.

— Похоже, принц Рохан — главная достопримечательность Риаллы, — с притворной застенчивостью сказала Янте. — Надеюсь, что вы найдете игрушки, которые вам понравятся. Пойдем, Сала.

Пара направилась дальше и исчезла в толпе. Тобин сосчитала до десяти, чтобы перевести дух, и шепотом произнесла ругательство, которое могло бы вогнать в краску ее мужа, если бы принцесса научилась ему не от него… Улыбка Сьонед застыла, густые ресницы нависли над гневно расширившимися глазами.

— Обе они сучки, — сказала Тобин. — Мы им отплатим, не сомневайся.

— Он не сможет жениться на одной из них и долго прожить после рождения сына. Но… О Богиня! Тобин, они так прекрасны…

Камигвен подошла, с триумфом неся лютню, и Сьонед принялась лихорадочно восхищаться инструментом. Тобин, поклявшаяся не позволить принцевым сучкам испортить Сьонед праздник, быстро придумала план. Она заплатила за двух всадников, приказав завернуть их и отправить в шатер Рохана.

— Заверни также и куклу, — велела она мастеру. — Сьонед, Ками, сейчас мы идем к ювелирам, а затем…

— Нет, спасибо, — пробормотала Сьонед, ставя куклу на прилавок. — Я уверена, что какая-нибудь маленькая девочка очень ее полюбит. Я постарше, и игрушки у меня другие… Ками, кажется, ты купила то, о чем мечтала.

Планы Тобин развеялись как полуденный ветерок, когда они с Камигвен двинулись за Сьонед. Меат молча шел следом. Они миновали палатки, наполненные коврами, изделиями из меди, покрывалами, седлами, пергаментами… В каждом шаге Сьонед чувствовалась целеустремленность. Она остановилась только один раз, купила голубую свечку, а затем продолжила путь, не обращая внимания ни на выставленную мебель, ни на изделия из кожи, ни на цветное стекло. Наконец она подошла к лавке продавца шелка, осмотрела его товар, а затем властно указала на рулон, едва видневшийся в конце палатки.

— Я хочу взглянуть на этот, — сказала она купцу. Он смерил девушку взглядом, обескураженный ее простой одеждой. Тобин, стоявшая позади Сьонед, подала ему знак, подняв палец и кивнув. Купец пожал плечами и достал шелк.

Тяжелый, плотный, он был кремового цвета и казался еще плотнее от серебряных цветов и лепестков, разбросанных по полю. При солнечном свете шелк казался ослепительным; при свете лампы он будет ярким, словно сотканным из звезд…

— Да, — подтвердила Сьонед. — Я его беру. Но платье должно быть готово к пиру Последнего Дня.

— Это невозможно… — пробормотал мужчина.

— Все возможно. Я пришлю кого-нибудь с фасоном, и только Богиня поможет тебе, если ты в точности не последуешь ему.

Она молча протянула руку, и Камигвен положила в нее кошелек. Сьонед отсчитала золотые монеты, взвесив их в руке.

— Остальное получишь, когда закончишь платье. Надеюсь, за эту плату стежки будут такими мелкими, что их нельзя будет увидеть.

— Да, миледи, — вздохнул купец, когда она пересыпала монеты в его жадную ладонь.

— Я тоже так думаю.

Она направилась к следующей палатке, где купила белое льняное белье — настолько же простое, насколько роскошным был шелк. Его завернули и передали Меату, который принял сверток с философским смирением и сунул его в мешок. Следующая остановка была у шатра с искрящимся фиронским хрусталем. Тамошняя уроженка, Ками торговалась с большим знанием дела, и Сьонед ушла с парой искусно гравированных кубков. У другого купца были куплены туфельки в тон платью, а когда Сьонед раздобыла бутылку отличного сирского вина, было решено, что на сегодня достаточно. Когда они возвращались по мосту, Меат притворялся, будто хромает под тяжестью поклажи.

— Нет, решено: после сегодняшнего дня подаюсь в отшельники! Подальше от женщин и еще дальше от купцов! Но должен признаться, леди, сегодня вы доставили мне громадное удовольствие. Тем, что тратили не мои деньги.

Он пошел относить покупки в шатер Тобин, а женщины направились к реке и уединились под деревом. Камигвен демонстративно села спиной к воде, держа в руках лютню.

— Ты не забыла, что Оствель не знает нот? — спросила Сьонед.

— Зато у него прекрасный голос, и он сам однажды сказал, что всегда мечтал научиться играть. Это будет ему свадебным подарком. — Ками подмигнула. — Оствель еще не знает об этом, но церемония Последнего Дня без нас не обойдется!

— Я рада, — тепло сказала Тобин. — Мы с Чейном выпьем за вас обоих. Как и за Рохана со Сьонед. И черт бы побрал этих мокрохвостых сучонок!

Фарадимы обменялись улыбками, и Камигвен сказала:

— У Сьонед есть большое преимущество перед принцессами. Они девственницы.

— До кончиков ногтей, — подтвердила Сьонед.

— Всю жизнь просидевшие взаперти в замке Крэг, — присоединилась Тобин. — Драгоценные цветочки, у которых даже брата нет, чтобы показать им разницу между девочкой и мальчиком…

— А если бы даже они и знали разницу, то не имели бы представления, что с этим знанием делать, — с лукавой улыбкой заключила Камигвен.

— Мой отец всегда говорил, что можно отличить женщину от девушки по движениям бедер, — задумчиво заметила Тобин. — Могу поклясться, что уже на следующее утро он знал, когда Чейн и я… — Она покраснела и умолкла.

— Я полагаю, это случилось до свадьбы? — не моргнув глазом, поинтересовалась Сьонед.

— Незадолго, — призналась Тобин. — Но какое имеет значение, когда ты совратишь моего брата, если все равно выйдешь за него замуж? Ох, Сьонед, это такое облегчение!

— Я всегда знала, что ты просто притворяешься, будто не хочешь выходить за Рохана! — засмеялась Камигвен и игриво подтолкнула Сьонед.

— Ничего ты не знала! Во всяком случае, не была уверена. Не разочаровывай меня, скажи, что я умею врать, а то как же я смогу одурачить остальных?

— Можешь не волноваться, меня ты почти обманула, — успокоила ее Ками. Затем она обратилась к принцессе и пояснила:

— Нет, здесь речь идет не просто об обольщении. Существуют сложные заклинания, которым никто не собирался нас обучать, пока у нас не будет по крайней мере восьми колец, и Андраде понятия не имеет о том, что мы их уже знаем. — Она вздохнула. — Я никогда не пробовала их на Оствеле, а жаль! Это было бы так забавно…

— В этом нет никакой опасности, Тобин. Просто немного Огня, сплетенного здесь и там — вот для чего нужна свеча… и ничего ты не сделаешь с человеком против его желания. Вино, и то сильнее действует… — И Сьонед подмигнула Камигвен.

— Скажи мне, чем я могу помочь? — спросила Тобин.

— Кто еще спит в его шатре?

— Оруженосец Вальвис.

— О, он не помешает. Этот, во всяком случае, на моей стороне. Если ты сможешь устроить так, что стража будет смотреть в другую сторону, я сделаю все остальное.

— Решено! — Принцесса оглянулась, чтобы увериться, что их никто не подcлушивает, а затем наклонилась поближе и сказала:

— Богиня тебе в помощь и мое благословение впридачу, но я не прочь кое-чему научиться.

Камигвен засмеялась.

— А как же ты объяснишь лорду Чейналю, где этому научилась?

— Он не осмелится спросить, — промурлыкала Тобин.

После обеда в узком кругу с принцем Клутой Луговинным и лордом Джервисом Визским, местными хозяевами, Ролстра вернулся на барку и некоторое время провел с любовницей и дочерьми. Первый день Риаллы всегда был скучным, так как никакие важные дела не делались, а весь народ толпился на ярмарке. Ролстра остановился в шатре, куда к нему приходили принцы, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Единственным преимуществом этого скучного времяпрепровождения было то, что иногда кто-нибудь намекал на важное дело, давая Ролстре пищу для размышлений. Но его шпионы работали не покладая рук, а посему ничего нового для себя он сегодня не услышал.

Однако когда в женском окружении он сел за стол, на котором стояли вино и сладости, то долгожданные новости появились, и верховный принц подумал, что сегодняшний день прошел не зря. Как было приказано, Пандсала и Янте сходили на ярмарку и Вернулись на барку со свежими впечатлениями от знакомства с леди Сьонед.

— Тощая, — фыркнула Янте, когда Палила спросила о внешности девушки. — Кожа да кости… Веснушчатая и загорелая, как головешка. Еще бы, все лето провести в Пустыне!

— Да нет, по-моему, вполне хорошенькая, — не согласилась Пандсала. — И никаких веснушек.

— Тогда, значит, пятна от грязи. Найдра оторвалась от вышивания.

— Чего еще ожидать от «Гонца Солнца»?

— Это правда, что она собирается замуж за Рохана? — задала вопрос Палила, когда Ролстра подал ей знак.

— Моя служанка разговаривала с их грумом, — отозвалась Гевина. — Они там совсем запутались. Эта девушка прибыла по приказу леди Андраде, чтобы стать невестой Рохана, но он, кажется, вовсе не горит желанием на ней жениться. Более того, она и сама не в восторге от этой затеи!

Ленала прочистила горло.

— А ведь он очень интересный молодой человек… Ролстра терпеливо посмотрел на нее.

— Как ты все замечаешь, моя дорогая…

— Гевина права, — вставила Пандсала. — Девчонка сама сегодня сказала, что еще ничего не решила. Вот дура!

— Он очень красив, — сказала Ленала, осмелевшая от поддержки отца.

Янте поднялась и сунула подушку за спину Палилы, лежавшей на бархатном диване.

— Так легче? — заботливо спросила она.

Палила застыла на месте. Ролстра обожал наблюдать за распрями своих любовниц; отношения его дочерей с Палилой были почти так же забавны. Аладра была первой действительно хорошей женщиной, которая привлекла его после смерти жены, но Ролстра слишком хорошо знал себя и понимал, что вскоре она ему наскучит. Аладра умерла… Что ж, оно и к лучшему. По крайней мере, он сохранил об этой девочке самые лучшие воспоминания. Если бы ей удалось установить в замке мир и покой, Ролстра зачах бы со скуки.

— Кажется, принцесса Тобин на ее стороне, — сказала Янте, пересев поближе к окну. — Сьонед подчеркнула это.

— Она также сказала, что Рохан не в ее вкусе, — добавила Пандсала. — Я думаю, это важнее. Не похоже, чтобы, она легко подчинилась приказу Андраде, если сама думает по-другому. По-моему, она упряма как осел.

— Она начинает мне нравиться, — медленно произнес Ролстра, следя за реакцией женщин. На губах Янте застыла презрительная улыбка, глаза Палилы сузились, а другие хором запротестовали, уверяя, что упрямая женщина непременно глупа как пробка. Принц поднял руку, призывая к молчанию. — Это не относится к вам, мои дорогие. Вы действительно преданы мне. Ее упрямство сильно облегчит нам жизнь, поскольку принц Рохан сравнит ее с вами и поймет, что иметь дело с покорной женой намного приятнее.

Палила вяло махнула рукой, и Ролстра заметил, какими толстыми и пухлыми стали ее пальцы.

— Самолюбие Рохана уязвлено равнодушием этой гордячки, — сказала она девушкам, — и ваш искренний интерес к принцу придется ему по душе. Вы должны помнить, что женщине следует быть мягкой, мои дорогие. Мужчины не любят вздорных. А Рохан очень молод. Ему хочется, чтобы его обожали, восхищались им. Все это польстит его самолюбию.

— Мне нравится, как он выглядит, — наконец додумалась Ленала.

— Мы уже все поняли, мое сокровище, — ответил ей Ролстра.

Дочери сошли на берег и разбрелись по своим шатрам, а Ролстра задержался в каюте Палилы. Вид ее вызывал у него отвращение, но чутья она не потеряла.

— Ну, и что ты об этом думаешь? — спросил он, приподняв бровь.

— Пандсала явно хочет его. Янте делает вид, что ей все равно, но переигрывает. Я бы сделала ставку на Салу.

— А ума у нее хватит?

— Она не дурочка, мой повелитель. А Янте слишком показывает свой ум… Рохан чересчур молод, чтобы по достоинству оценить умную женщину.

Ее огромное тело пряталось под покрывалом, пальцы были без колец, поскольку она не могла надеть их, а браслеты впились в запястья. Она игриво улыбалась принцу. Лицо Палилы было по-прежнему прекрасно, и Ролстру позабавила мысль о том, каким Добразом он мог бы насладиться ею даже в этом положении. Но тут он подумал о стройной загорелой девушке с рыжими волосами, которую еще не видел. Ничего, скоро увидит…

— Ты останешься со мной, мой повелитель? — спросила Палила.

— К сожалению, у меня есть дела, а то я остался бы на всю ночь, — улыбаясь, солгал принц. Он подошел к дверям, но вдруг обернулся. — Почему Пандсала?

— А почему нет?

— Раньше ты горой стояла за Янте.

— Я изменила мнение, увидев Рохана. Он не так умен и не так горд, как мне казалось.

— Возможно, ты и права. Спокойной ночи.

Глава 12

Рохан устал играть наивного принца уже на следующий день. Его раздражала эта роль, а то, что он сам придумал и поставил ее, только усугубляло раздражение. Замысел, который в начале лета казался таким многообещающим, потребовал куда больших усилий, чем он предполагал. И дело было не только во внезапном вмешательстве Сьонед. Он обдумывал этот план с детства, когда был мальчиком, привыкшим держаться незаметно (что при властном отце было легче легкого), но прислушивавшимся ко всему и учившимся у каждого встречного. После стольких лет притворства одурачить верховного принца было совсем несложно.

Но одно дело придумать что-то, а другое — воплотить его в жизнь. До момента воплощения прошло слишком много времени. Когда он отомстил дракону, убившему отца, то понял, что наделен не только изворотливым умом, но и кое — каким умением, проснувшимся в минуту смертельной опасности. Встреча со Сьонед раскрыла ему глаза на другое: существование Огня, связавшего их и готового спалить его душу. Погребальный костер, встреча с вассалами и пир в знаменном зале заставили его почувствовать вкус власти, а путешествие в Виз наделило неведомым раньше ощущением свободы. Родители больше не опекали его, он сам принимал решения, правил огромной страной… И после этого разыгрывать из себя идиота?

Рохан притворялся, что во всем слушается своих вассалов. Ничего дурного в этом не было, потому что плохих советов они не давали, но ему постоянно приходилось сдерживать себя, чтобы продолжать казаться тем, маску которого он так упорно носил. Другие принцы считали его бычком на веревочке, и слава Богине… Но постоянное напряжение изматывало его силы.

Ролстра все время демонстрировал ему своих дочерей, и это выбивало Рохана из колеи. Когда началась утренняя встреча в шатре Ролстры, на ней присутствовали Ленала и Найдра. Они подавали ему вино и смущали пристальными взглядами. Другие принцы подмигивали и подталкивали друг друга. Когда во время перерыва появились с прохладительными напитками Янте и Гевина, ухмылок и подталкиваний локтями стало еще больше. Рохан покраснел до ушей и успокоился только тогда, когда понял, что это ему на пользу. Классический дурачок не мог вести себя по-другому. Он потихоньку начинал отличать сестер друг от друга. Если ни в чем не повинные женщины Стронгхолда по сравнению со Сьонед казались наделенными одними недостатками, то что можно было сказать об этих весьма далеких от совершенства созданиях? У Гевины была привычка постоянно хихикать, Русалка вела себя так, словно Рохан был существом какой-то другой породы, и удивлялась тому, что он ест, пьет и почесывает нос, как обычные люди. Он благодарил Богиню за Сьонед с ее искренним смехом и неприятием притворства в отношениях мужчины и женщины.

Найдра была очень хорошенькой — на взгляд того, кому был по душе такой тип женщин. Но вкусы Рохана были совсем другими: он привык к золотистым волосам матери и смуглой, яркой красоте сестры, поэтому Найдра казалась ему серенькой мышкой. Принцу был неприятен ее алчный взгляд и привычка оценивающе смотреть на его лоно. Нескрываемая чувственность Сьонед избаловала Рохана, и скрытность Найдры казалась ему отвратительной.

Ленала откровенно пялилась на него. Возможно, в других условиях он счел бы эти взгляды волнующими, если бы в них сквозила хотя бы искорка ума. То ли дело Сьонед… Жаль того, кто женится на этой пустоголовой принцессе.

Что же касалось двух других, то они действительно были прекрасны. Подкрашенные, грациозные, они вели себя как женщины, а не как девушки. Пандсала держалась слегка холодно, и Рохан чувствовал, что это делается с целью заинтриговать его. В противоположность сестре, томный взгляд Янте был достаточно красноречив. Рохан был вынужден честно признаться себе, что если бы не Сьонед, он мог бы заинтересоваться Пандсалой и не сумел бы противостоять призыву Янте. Оказалось, быть молодым, здоровым и красивым принцем очень приятно…

Однако он быстро раскаялся, когда после окончания официальных переговоров остался наедине с Ролстрой.

— Мои девочки не сводят с тебя глаз, — пожал плечами верховный принц. — Я слишком долго держал их в замке Крэг, лишив возможности видеться с молодыми людьми. Знаешь, мне совсем не хотелось расставаться с ними.

Неужели он думал, что Рохан женится на всех них разом? Юный принц изобразил смущение, невнятно пробормотав, что все они очень хорошие девушки.

— Кузен, ты не поможешь мне в одном небольшом деле? Я никогда не мог понять, какая из них самая хорошенькая. Отцу разобраться в этом трудно. Я оценю твое мнение: ведь твоя мать первая красавица континента, а сестра одна из самых обворожительных женщин, которых я когда-либо видел.

Рохан отбил первый выпад, заявив, что задача слишком трудна, и перевел разговор на дороговизну кунакской шерсти и прижимистость принца Даррикена. Он привык краснеть в присутствии верховного принца, и юноше уже не составляло труда притворяться, будто мысль о дочерях Ролстры волнует его так, что он судорожно ищет спасения в решении практических, скучных, будничных проблем. А верховный принц тем временем подписывал документ за документом…

В тот день ему удалось заключить договор о замке Феруче (тот по-прежнему принадлежал Ролстре, но все земли ниже его закреплялись за Роханом), пакт о взаимной помощи на случай, если мериды начнут войну и перекроют торговые пути, и соглашение (казавшееся Ролстре блажью, но очень важное для Рохана) о том, что Марка проведет перепись драконов, когда они в следующем году полетят на север, в горы Вереш.

— Я слышал о твоем первом драконе, — сказал Ролстра. — Прекрасная работа! А сжечь его вместе с отцом и развеять их пепел над Пустыней… Не сомневаюсь, Зехаве это пришлось бы по душе.

— Должен признаться, я здорово испугался, когда увидел, что дракон летит прямо на меня, — покачал головой Рохан.

— Только дурак не боится опасности. Но лишь смелые люди делают то, что нужно, пересиливая страх.

С этим Рохан был полностью согласен. Ему не нравились мерзкие проверки его смелости, которые предпринимали Пандсала и Янте, стремясь остаться с ним наедине. Однако было приятно сознавать, что его желали — пусть только из-за богатства и власти. Забавно… Может, разок пойти им навстречу и посмотреть, что из этого выйдет? Он сразу отверг эту мысль. Нельзя поступать так с принцессами. Тем более, если ты влюблен в другую, а она «Гонец Солнца». Быть честным тяжелее, но безопаснее.

Во второй вечер давал обед принц Клута Луговинный. Помимо принцев, здесь собрались и крупнейшие атри. К счастью, разговор шел не о политике, торговле или обороне, а о завтрашних скачках, и Рохан был вне себя от радости.

— …а река огненно-золотистых волос, спадающих на плечи? Потрясающе!

Принц Айит Фиронский, похоронивший пять жен, причмокнул губами и усмехнулся лорду Бетоку, сидевшему как раз напротив Рохана:

— Ты, лорд, человек молодой и холостой, но могу сказать по собственному опыту, что у рыжих огонь не только снаружи, но и внутри!

— Она «Гонец Солнца», — засопел Беток, и у Рохана не осталось надежд на то, что речь идет о какой-нибудь другой леди. Лорд Холмов Каты выбрал на подносе спелую сливу, высосал сок и срезал шкурку ножом. — Подумать только, что эта фарадимская шлюха жила недалеко от моей крепости! — Он впился в мякоть, а шкурку бросил на траву. — Вчера я попросил ее наколдовать мне немного Огня — вечер был холодноват, — так она ответила, что я сам могу это сделать, ударив сталью о кремень, а если я ослабел, то у меня для этого есть целая армия слуг!

Айит усмехнулся, и в свете фонарей блеснули его темные глаза.

— Значит, ты пытался обольстить ее? Ошибка, мой друг. Если попробуешь еще раз, будешь иметь дело с Андраде, а она трясется над своими воспитанницами, как драконша над яйцами!

— Думаю, вас и Андраде не удержит…

— Похоть одно, а осмотрительность совсем другое. Даже Ролстра не осмеливается сердить Андраде. Иногда я верю в то, что она ведьма.

— Вы только заметили? — саркастически спросил Беток. — Они все такие, а рыжие — вдвойне.

— Ну и что? Порядочные женщины ужасно скучны… Взять хотя бы мою третью жену. Она была такой тихой и такой пресной, что даже умерла во сне!

Рохан поразился: неужели его считали таким дураком, что не стеснялись называть в его присутствии имя тетки? Но Сьонед, кажется, вызывала всеобщее восхищение. Он сразу ощутил гордость и ревность. Впрочем, будь она ему просто знакомой, второго чувства бы не возникло.

Принц Ллейн Дорвальский, сидевший от Рохана справа, поймал его взгляд и спросил:

— Слушай, убедить лорда Чейналя не участвовать в завтрашних скачках тебе, конечно, не удастся, но, может, поговоришь, чтобы он хотя бы половину заездов оставил другим? А то ведь никакого состязания не получится…

Рохан засмеялся. Он любил этого старика. По обычаю, сыновья принцев и лордов в детстве воспитывались у друзей или родственников. Вот и сын Ллейна, Чадрик, был оруженосцем в Стронгхолде. Правда, сам Рохан тогда был еще совсем маленьким.

— Да уж, если запретить Чейну участвовать в скачках, все трофеи достанутся тебе! Но ведь он не согласится. Для него самое большое удовольствие в жизни — это напугать сестру, выслушать ее уговоры ни в коем случае не повредить свое драгоценное тело, а потом посмеяться над бедной женщиной.

Голубые глаза Ллейна, выцветшие от старости, но радостные, как у ребенка, засветились от удовольствия.

— Сомневаюсь, Рохан. Твоя сестра никогда ничего не боялась, а даже ее брань — настоящая музыка для мужского уха!

Рохан протянул руку и коснулся плеча Чейна.

— Ты слышал? Он считает взбучки Тобин музыкой!

— Военной. Трубами и барабанами, — согласился Чейн. — Она улыбается тебе, Ллейн, потому что ты нянчил ее, когда она была ребенком, и пичкал, сладостями, чтобы немного откормить! Флиртуй, флиртуй, пока я не добрался до тебя! Но только тес… Никаких сплетен!

— Раз уж тебе так страшен ее гнев, может, снимешься со скачек? — с коварной улыбкой спросил Ллейн.

— Нет уж, дудки! Мой Аккаль в прекрасной форме, и он победит, если только кто-нибудь не откопал нечто особенное на четырех ногах!

— Эх, будь я на тридцать лет моложе… — улыбнулся Ллейн.

— А какая разница? — спросил Рохан. — Ты и сейчас можешь перепить любого за этим столом.

— Какие удовольствия у стариков? Только попить, поесть и полюбоваться на хорошеньких девочек вроде Тобин… Нет, если бы я был моложе, то мы еще посмотрели бы, кому достанутся денежки!

— А разве ты не слыхал? — спросил Чейн. — В этом году призом будут драгоценности. Жаль, что я услышал об этом только после того, как жена оставила на ярмарке половину моего состояния. Ладно, я думаю, эти скачки принесут мне немало рубинов, а ни один камень не идет Тобин больше, чем хороший рубин!

Рохан обернулся к верховному принцу, который сидел чуть наискосок от него. Очевидно, Ролстра слышал их разговор, потому что он улыбнулся, когда Рохан сказал:

— Интересное изменение традиции. Ювелирам придется хорошенько поработать, чтобы осчастливить победителей!

— Так и задумано, — откликнулся верховный принц. — Ремесленники жалуются, что дамы перестали носить драгоценности, а это подрывает торговлю. Я рассчитываю на оживление спроса… а принцесса Тобин будет одной из тех, кто покажет пример. Как всегда, — добавил он с легким поклоном в сторону Чейна.

— Но надо признаться, это не моя идея. Все придумала Янте.

— Она умная девушка, — сказал Рохан, ничуть не кривя душой.

Как только солнце село, облака цвета лаванды стали индиговыми, небо потемнело, словно его заслонили крылья дракона, и обед подошел к концу. Рохан с Чейном поблагодарили хозяев и вышли на улицу. Свежий ночной ветерок заставил принца глубоко вздохнуть.

— Ах, как чудесно! Давай немного пройдемся, а то завтра Аккаль откажется тебя нести.

— Давай. Может, заодно и протрезвеем. Я выпил сегодня столько, что смогу держать на плаву эту чертову ролстрову барку…

Чейналь обнял Рохана за плечи, и они пошли по берегу реки, на глади которой серебром отражался лунный свет.

— Вот бы немного этой воды нам в Пустыню, — вздохнул Рохан.

— Тогда это была бы не Пустыня, — резонно заметил Чейн.

— Ты всегда такой умный, когда пьян?

— А ты всегда такой глупый, когда дело касается женщин?

— Что?

Чейн опустился на траву, вытянул ноги, оперся на локти и поднял глаза на шурина.

— Эта твоя Сьонед… Я слышал, что говорил сегодня старый распутник Айит. Твое лицо сразу застыло, как Снежная Бухта зимой.

— Снежная Бухта? Откуда ты знаешь? Ты никогда не бывал так далеко на севере…

— Не заговаривай мне зубы! — свирепо зарычал Чейн. — Будь осторожнее, Рохан. Тебя выдают глаза. Я все понял, потому что знаю тебя как облупленного. Но если это заметит и Ролстра — считай, что твой план провалился.

— И что же это за план? Чейн фыркнул.

— Присядь. У меня заболела шея. Рохан опустился рядом и Принялся с корнем выдергивать траву, а Чейн продолжал:

— Не порть пейзаж. Я наблюдал за тобой, когда ты с глупой улыбкой обхаживал принцесс, и видел, как ты смотришь на Ролстру, когда он подписывает очередное соглашение. Ты держишь у него перед носом женитьбу как приманку, не так ли? Не знаю, как я раньше не догадался, — мрачно добавил он. — Ты гораздо хитрее, чем я думал.

— Какой комплимент… — злобно бросил Рохан.

— Конечно, комплимент, если даже у меня это заняло столько времени… Сегодня днем лорд Нарат спросил меня, способен ли ты управлять государством. Конечно, он употребил другие слова, но смысл был именно таков. А лорд Резе прямо сказал, что на совете атри ты выглядел дурак дураком. Конечно, на них наплевать, но с принцессами я бы на твоем месте вел себя осторожнее.

— Чем они могут повредить мне? — засмеялся Рохан.

— Выйти замуж за кого-нибудь почти такого же могущественного и превратить твою жизнь в ад.

— Единственный, кто может сравниться со мной могуществом, это Ролстра… и то ненадолго.

— Ничего себе! Ну ладно, об этом позже. А пока что эти девицы могут серьезно приняться за Сьонед.

— Они не осмелятся.

— Да ну? Тобин говорила, что она, Сьонед и Камигвен встретились с Янте и второй такой же хорошенькой… как ее там… ах да, Пандсала. Так вот, они встретились, и те сразу же стали вставлять Сьонед шпильки. А ведь они считают ее всего лишь отвергнутой невестой! Что же будет, когда ты представишь ее как свою жену?

— А кто говорит, что я собираюсь это сделать?

— Черт возьми, прекрати! Для меня твоя скрытность — как нож острый!

— Если ты хочешь предупредить, что я должен бояться за Сьонед, то можешь не волноваться. Я уже принял меры. За ней наблюдают., Я не так глуп.

— Кто будет подозревать в злых умыслах женщину, а тем более принцессу? Рохан, дочери Ролстры сходят по тебе с ума. Конечно, не из-за твоих прекрасных глаз, а чтобы вырваться из замка Крэг и получить власть. Тем более что ты не слепой, не горбатый и не побитый оспой. Впрочем, и похоти тут тоже хватает. Но как только ты поставишь их в дурацкое положение… они возьмутся за Сьонед. Она — твое слабое место.

— Но есть же и другие лорды и принцы, у которых богатства и власти не меньше. Почему именно я?

Чейн покачал головой.

— Неужели не понимаешь?.. Я должен извиниться за то, что все эти годы думал о тебе как о хорошем, но слишком заучившемся маленьком мальчике. После смерти Зехавы ты стал совсем другим. Ты безжалостен, как Андраде, и более опасен, чем твой отец. Его армии были на поле битвы, а твоих не видит никто.. Твои воины — мысли, твои планы — отряды, идущие в бой. Этого от тебя не ждут. Ты строишь из себя простачка, но после убийства дракона в тебе появилось то, что скрыть невозможно. Сила… и что-то очень личное. А женщины чувствуют это безошибочно. Это и делает тебя лакомым куском для тех из них, кто любит власть.

Рохан изумленно посмотрел на зятя. Он никогда не слышал от Чейна таких речей и не знал, как на них реагировать.

— Ты ведь не думаешь, что Ролстра пытался приставить их к какому-нибудь делу, правда? — продолжал Чейналь. — Зехава не давал скучать Тобин, он всегда придумывал ей работу, чтобы, дочь могла применить свои силы. Тобин стала человеком раньше, чем вышла за меня замуж. И Сьонед такая же. Она понимает, на что способна, и знает себе цену. Но эти принцессы… Ты их единственный шанс стать кем-то. Что они видели, семнадцать дочерей верховного принца? В Крэге они варились в собственном соку, ожидая дня, когда выйдут замуж за человека, который допустит их к власти. И когда они обнаружат, что их обвели вокруг пальца…

Рохан сжал пучок сырой травы.

— Ты прав, Чейн. Я не мастер разбираться в женских хитростях.

— Ты знал только мать, Тобин, Маэту и еще нескольких замечательных женщин. Но пойми одно: все портится, когда ему мешают жить. Через несколько лет я не буду бояться за тебя. Но сейчас ты пришел к власти. Принцессы видят это. Они стремятся к ней.

— Я должен был прислушаться к Сьонед, — пробормотал принц. — Она говорила мне то же самое.

— Я думал, ты и парой слов не перекинулся с бедной девушкой!

— Помнишь, как я устраивал вам встречи с Тобин? Теперь тем же занимается Вальвис. Я обучил его.

— Развращаешь маленьких? Тебе должно быть стыдно.

— Да? А кто меня научил всем этим фокусам?

— Я научил тебя далеко не всему. Мои люди знают больше. Они наблюдают за ней.

— Так же, как и за мной, — догадался Рохан. Чейн усмехнулся и поднялся на ноги.

— Не следовало тебе говорить.

Он сделал Рохану жест и повернулся к реке. Принц внимательно вгляделся в деревья и через минуту заметил в деревьях чью-то высокую фигуру.

— Сегодня дежурит ее друг, «Гонец Солнца», — деловито сообщил Чейн.

Рохан от злости потерял дар речи.

— Ах ты хитрый, скрытный, лживый… — задохнулся он. — Зачем ты это сделал?

Чейн засмеялся и хлопнул его по плечу.

— Да просто потому, что все мы любим тебя! Рохан выдавил из себя улыбку и направился к берегу, не отрывая глаз от притаившейся у дерева тени. Как только ветки раздвинулись и сквозь них проник лунный свет, принц узнал человека, который был гораздо крупнее его.

— Меат! — окликнул он, и тень тут же исчезла. Рохан усмехнулся. — Я видел тебя, так что можешь выходить.

Фарадим выбрался из укрытия, поклонился, а затем выпрямился во весь рост.

— Прошу прощения, милорд. Леди Андраде…

— Все понятно, — перебил его Рохан. Он слишком хорошо знал, что станет говорить ему «Гонец Солнца», и не желал выслушивать удобную ложь. — Ценю твою заботу, но мне хотелось бы кое о чем спросить тебя, Меат. По-моему, моя тетя кое-что упустила.

— Да, милорд?

— Ты знаешь слухи о Сьонед? Дочерям Ролстры не нравится, что она здесь.

— Я видел их, когда был на ярмарке с ней и принцессой Тобин, — спокойно ответил Меат.

— Тогда вопросов больше нет. — Рохан улыбнулся. Сьонед будут охранять не только его люди, не только телохранители Чейна, но и ее друзья, а она так ничего и не заметит. Он расквитается со Сьонед за попытку охранять его; сквозь такой заслон и мышь не проскочит. — Спасибо, Меат. А сейчас нам пора. Нужно отдохнуть перед завтрашними скачками. Думаю, ты поставишь на лошадей лорда Че…

Внезапно Меат сильно толкнул его, и принц упал в траву. Чейн неистово выругался. Подняв глаза, Рохан увидел, что Меат бежит к реке.

— Что за черт? — воскликнул зять, помогая Рохану подняться на ноги. — Ты в порядке?

— Да. — Принц отряхнул одежду. — Но что случилось? Меат вскоре вернулся, таща на плече чье-то извивающееся тело.

— Простите, милорд, — сказал он Рохану, бросая поклажу наземь. — Надеюсь, вы не ранены?

— Нет. Кто это?

Меат осветил пленника, и Рохан приглушенно вскрикнул. Чейн взял человека за подбородок и повернул его лицо из стороны в сторону, словно не веря своим глазам. Но черные волосы и ритуальный шрам на подбородке, означавший принадлежность к роду князей меридов, были безошибочно узнаваемы даже в темноте.

— Я смотрю, вас это ничуть не удивляет, милорд, — заметил фарадим.

Рохан поднял глаза, пораженный его проницательностью, и только теперь заметил большое пятно, расплывавшееся на левой руке Меата.

— Я не знал, что леди Андраде разрешает «Гонцам Солнца» разгуливать в своей одежде по всяким небезопасным местам, — спокойно сказал он, хотя был охвачен яростью. Одно дело, когда ранят кого-то из его охранников, и совсем другое, когда вред причинен фарадиму…

— Ничего страшного, милорд. Просто царапина. — Меат протянул нож, лезвие которого мерцало в неверном свете. — Я большой, и со мной не так легко справиться, — добавил он.

Рохан прочистил горло.

— Пойдем ко мне в шатер. Мой слуга осмотрит тебя, и если нет ничего серьезного… Мне не хотелось бы, чтобы об этом узнала Андраде. — Он повернулся к Чейну. — И ни слова Тобин или кому-то еще, пожалуйста. Меат прав… Если я чем-то и удивлен, так это тем, что перед нами один из князей меридов.

— О чем ты говоришь? — спросил Чейн.

— Пойдем, я тебе кое-что покажу. Оставьте его здесь, — сказал он, указывая на пленника. — Держать его под стражей — слишком много хлопот. Я хочу, чтобы он остался жив и сообщил своим, что его затея не удалась.

Трое мужчин направились к шатру Рохана. Вальвис сразу вскочил и сбросил дремоту. Его глаза широко раскрылись, когда Меат поднял рубашку и показал свою рану. Оруженосец тут же внимательно рассмотрел Рохана, пытаясь убедиться, не пострадал ли хозяин. Пока мальчик промывал рану. и перевязывал ее, как учила принцесса Милар, Рохан достал из сумки другой нож и молча протянул его Чейну.

— Когда? — только и спросил тот.

— По пути в Виз. Было два, но один, должно быть, упал в реку, а этот я подобрал на берегу. Мериды, — без всякой необходимости добавил он.

— Теперь понимаю, — проворчал Чейн. — Почему ты никому не сказал об этом?

— Рохан только пожал плечами. — Иногда ты невозможно глуп…

— А чего ты ждал? Я не хотел волновать Андраде и Тобин… да и тебя тоже.

— Ладно, это я понимаю, но почему ты отпустил мерида?

Первым ответил Меат, на руке которого красовалась свежая повязка.

— Милорд, вас хорошо охраняют, и вы сами это знаете. Думаю, ваше решение совершенно правильно.

Вальвис повернулся к Рохану и обиженно произнес:

— Почему вы ничего не сказали, милорд?

— Не обращай внимания, Вальвис, — сказал Чейналь. — Он делает все, что хочет, и плевать ему на других… Ладно, Рохан, думаю, ты убедился, что за тобой следит множество глаз. Но ты догадываешься, что могут означать эти покушения?

— Догадываюсь.

— Опять молчишь? — досадливо вздохнул Чейн. Рохан улыбнулся.

— Меат, если ты согласен на минутку расстаться со своим трофеем, дай его мне.

Фарадим протянул нож, и Рохан прикоснулся к рукоятке.

— Мериды хотят показать, что они всегда рядом, — пояснил он. — Нож принадлежит члену княжеского рода — взгляни на эти драгоценности. Но почему он не из стекла?

Меат чуть запнулся.

— Хороший вопрос, милорд… Правда, это только слухи и никто ничего толком не знает, но существует поверье, будто «Гонец Солнца», пронзенный сталью, теряет свои способности…

Чейн нахмурился.

— Я понимаю, почему это только слухи. Мало желающих рисковать.

Меат пожал плечами и слегка поморщился от боли. Рохан указал на полог шатра.

— Возвращайся к себе и отдыхай. Благодарю, Меат. Ты спас мне жизнь.

— Они не очень-то рвались покончить с вами, милорд. И сегодня, и в прошлый раз. Если бы этого действительно хотели, вы были бы уже мертвы.

Фарадим поклонился и вышел.

— Ты знаешь, он прав, — задумчиво произнес Чейн. — Три ножа — три предупреждения. Догадываешься, о чем?

— Полагаю, они хотят заставить меня нервничать и делать ошибки. Интересно, в чьих шатрах они ночуют?

— В шатрах верховного принца Ролстры, — пробормотал Вальвис, убирая свои медицинские принадлежности.

— Доказательств нет, — ответил ему Рохан.

— Только очевидность, — добавил Чейн, поигрывая стеклянным ножом. — Видно, они раздумывают, на руку ли им твоя смерть.

— Пятилетний ребенок на троне Пустыни. О, со способным наставником и принцессой-регентом до совершеннолетия, но все же ребенок… — Рохан сел и уставился на носки сапог. — Чейн, я только сейчас понял… Мааркен и Яни… Они мои наследники, и поэтому им тоже угрожает опасность. Спасибо Богине, что они в Стронгхблде…

— Мне это тоже не приходило в голову, — медленно произнес Чейн. — Но твой собственный сын станет целью меридов сразу после рождения.

— Я знаю.

— А Сьонед?

Рохан не ответил. Чейн отдал Вальвису нож и молча удалился. Оруженосец провел пальцем по лезвию, его юное лицо потемнело от беспокойства. Наконец он произнес:

— Милорд, они действительно не пытались убить вас?

— С каких это пор я должен отвечать тебе, Вальвис? Сейчас же перестань хмуриться! За мной наблюдает множество людей. А завтра я весь день проведу на скачках. В такой толпе со мной ничего не случится.

— В окружении принцесс? Именно этого я больше всего и боюсь, милорд! Рохан засмеялся.

— Лучшая защита от них — это моя сестра! Которая также позаботится и о Сьонед, мысленно добавил он. И тут Рохану пришла в голову странная мысль. А вдруг Андраде решила предложить ему в жены Сьонед, чтобы обезопасить его не только от Ролстры, но и от меридов?

Глава 13

Деревья между лагерем и скаковым полем были посажены еще несколько поколений назад — не столько для того, чтобы дать лошадям мир и покой, сколько чтобы защитить шатры от пыли и вони. Конюшни и выгон были сооружены тоже очень давно, а поле до последней травинки вытоптали конские копыта. Риалла за Риаллой… Овальная стартовая площадка была достаточно велика, чтобы свободно разместить между многоцветными перилами двадцать лошадей. За каждой тройкой с маленькой деревянной вышки следил судья. Впрочем, то, что находилось вне поля его зрения, обычно оставалось безнаказанным.

Трибуны были обращены на юг. В этом году места, предназначенные для знати, были защищены навесом из зеленого шелка, который стоил принцу Клуте половины его годового дохода и стоил бы еще больше, если бы принц Ллейн не сделал ему крупную скидку, ибо Старику самому не хотелось жариться на солнце. Простой люд разместился по бокам поля, покупая еду и напитки в разбитых неподалеку многочисленных палатках. День скачек был единственным днем Риаллы, когда купцам разрешалось проносить свой товар через реку. И благородные, и простолюдины делали ставки, только суммы были разными.

Рохан всегда любил скачки. Тут ему не нужно было прикусывать язык и притворяться несведущим. Будучи сыном своего отца, он обязан был разбираться в лошадях. Поэтому на конюшне, куда принц пришел, чтобы проведать Чейна, ему было очень уютно.

Чейн закончил осмотр Аккаля и вскочил в седло.

— Я похож на радугу, — пожаловался он, подергав себя за красный шелковый рукав. Белые лосины и сапоги завершали его костюм; талию охватывала голубая перевязь, означавшая ранг лорда.

— Тобин считает, что ты выглядишь чудесно, так что не прибедняйся. Наблюдай лучше за большим серым жеребцом лорда Резе. Это единственный стоящий соперник.

— Хочешь поставить на него? — улыбнулся Чейн и потрепал Аккаля по шее. — Увидишь, что мы сделаем с этим серым…

Рохана заставил обернуться звук фанфар, возвещавший о начале первого заезда.

— Это сигнал. Поле ровное, но на второй трети есть небольшой подъем…

— Спасибо. Иди к Тобин, держи ее за руку и напомни, что я никогда в жизни не падал с лошади.

— Два года назад Блесандин сбросил тебя.

— Тогда в эту тварь вселился сам Дьявол Бури, да и я был пьян в стельку…

Рохан засмеялся, наблюдая за тем, как Чейн направил Аккаля к линии старта. У него еще оставалось немного времени, чтобы проведать собственных лошадей. Чейналь участвовал в скачках из-за богатых призов, а Рохан — для собственного удовольствия. Он созвал грумов и начал давать им последние указания, как вдруг увидел неподалеку тоскливо маявшегося Оствеля. Рохан жестом подозвал его.

— У тебя все на лице написано, — с улыбкой сказал он.

— Я знаю, — мрачно ответил молодой человек. — Милорд, я не хотел просить вас, но…

— Видишь ту кобылу в яблоках? Ее имя Элизель, и она с таким норовом, что проcто беда, поэтому будь осторожен. Поскачешь под моими цветами в четвертом заезде.

Глаза Оствеля засияли: казалось, он готов был встать на колени в знак благодарности. Однако, к большому облегчению Рохана, разум взял верх над эмоциями.

— Спасибо, милорд! Она просто красавица. Обещаю, я выиграю заезд!

— Уж постарайся, — шутя пригрозил Рохан. Он отдал другие распоряжения и отправился к трибунам для принцев. Приятно, когда ты можешь доставить людям удовольствие, как сейчас Оствелю. Он поискал глазами светловолосую голову Андраде, а затем поднялся туда, где она сидела с Камигвен.

— Доброе утро, леди, — сказал он, усаживаясь рядом с теткой. — А где Тобин?

— Со Сьонед и очаровательными дочерьми верховного принца, — ответила Андраде.

— Р-о-о… — Рохан не хотел, чтобы ему напоминали о существовании принцесс и о том яде, которым они обильно уснащали свои обращения к Сьонед.

— Скажи мне, тетушка, а Тобин нравится эта компания?

— Ничто не ускользнет от нее, милорд, — ответила Камигвен, смеясь одними глазами. — У нее богатый опыт.

— Согласен. И она щедро делилась им со мной. Вот только уроки были очень болезненные. И так продолжалось до тех пор, пока я ее не перерос.

— Говорят, у тебя до сих пор остался шрам от ее укуса? — улыбаясь, спросила Андраде.

— И останется там до конца моих дней. Но не выдавай мою тайну, Камигвен. Вальвис думает, что я получил его в битве, и распространяет слухи о моей храбрости.

— Зная вашу сестру, я думаю, что оруженосец не ошибся, — рассмеялась она.

Андраде указала на линию старта.

— Вот Чейн. Ему бы лучше выиграть заезд, потому что я побилась об заклад с Ллейном и поставила сотню мер вина против половины меры его лучшего шелка.

— Можешь начинать придумывать фасоны, — сказал Рохан.

Джервис, лорд города Виза, поручил дать сигнал к началу скачек своему старшему сыну Лиеллу. Мальчику было лет Шестнадцать, но он стоял, высокий и гордый, подняв в воздух яркий желтый флаг. Лошади выстроились на старте, и даже в многоцветье шелков было легко выделить красно-белые цвета Чейна — особенно когда флаг опустился и черный как смоль Аккаль рванулся вперед.

Первый заезд, в три меры длиной, был пробой конских сердец, легких и ног. Ближе к вечеру тем же лошадям и всадникам предстояло пройти эту дистанцию еще раз, позволяя будущим покупателям сравнить достоинства разных конюшен. Аккаля обошел серый жеребец лорда Резе, и толпа ахнула. Чейн всегда был фаворитом — благодаря как личному обаянию, так и привычке побеждать. Зрители затаили дыхание, когда Аккаль ликвидировал разрыв. Более двух третей меры лошади шли голова в голову. Вдруг рука в темно-зеленых цветах Оссетии поднялась раз, другой, и хлыст с силой опустился на круп серого жеребца. Руки Чейналя не отрывались от поводьев, но шаг Аккаля удлинился, и всем показалось, что конь поплыл по воздуху. Когда желтый флаг наконец опустился, ликующий крик прокатился по полю:. почти все ставили на Чейна, и он победил.

— Ну, — довольно сказала Андраде, — некоторое время мой шелк был под угрозой!

— Если леди позволят, я хотел бы взглянуть на серого и прикинуть, сумеет ли он взять сегодня реванш.

Рохан встретил Чейна на пути в конюшню, где Аккаля должны были выводить и дать отдохнуть перед финальными скачками. Лорд Радзинский спрыгнул с коня и позволил себе несколько очень сильных выражений в адрес соперника.

— Ты знаешь, что сделал этот сукин сын? — гневно спросил он. — Ударил Аккаля хлыстом — как раз на последней трети дистанции, где никто его не видел! Я никогда даже не пришпориваю Аккаля, а у него хватило наглости!..

Он потрепал обиженного жеребца по шее.

— Я этого не видел, — признался Рохан. — Но зато только что глянул на хваленого серого. Чейн, ты возьмешь его в последнем заезде голыми руками.

— И брать не стану. — Глаза Чейна сверкнули. — Он просто задохнется в пыли, которую поднимет Аккаль!

Подошел грум, и Чейн передал ему поводья вороного жеребца, объясняя, как обращаться с лошадью. Казалось, это до слез обидело мальчика. Когда они шли мимо конюшен, раздался звук фанфар, возвещавших второй заезд, и Чейн натянуто .улыбнулся при виде кобылы-фаворита, гарцевавшей к линии старта.

— Неплохая лошадка у Резе в этом заезде, — сказал он. — Я думаю, что ему надо привыкать к поражениям. А кто это сидит на Элизели? Не Оствель?

— Я заявил его в четвертый заезд. Ему захотелось произвести впечатление на Камигвен, — подмигнул Рохан. — Ничего удивительного, он влюблен…

— Ну что ж, для полноты картины осталось только тебе принять участие в скачках.

— А знаешь, это мысль…

— Не будь идиотом! Принцы не участвуют в скачках.

— Нет? — Рохан подозвал одного из своих грумов. — Как сегодня чувствует себя Пашта?

— Готов, милорд. Какой заезд вас интересует? — улыбнулся тот.

— Залив Брокуэл, изумруды, — ответил Рохан, ожидая вспышки гнева зятя. И он не ошибся.

— Ты сумасшедший!

— Я сейчас же приведу его, милорд, — сказал грум. — Можно сказать, что я в восхищении от вашего намерения?

— Нельзя, — резко сказал Чейналь, а затем повернулся к шурину. — Если очень хочется произвести впечатление на девушку, придумай какой-нибудь другой способ, но не рискуй жизнью! Нет на свете такой женщины, которую бы в первую брачную ночь обрадовали сломанные ноги жениха или кое-что похуже!

— В первую брачную ночь у меня все будет в полном порядке, — ответил Рохан.

— Чудесно! — саркастически бросил Чейналь. — Будь уверен, я расскажу об этом всем и каждому, пока ты будешь галопом мчаться до Брокуэла и обратно, целую меру скрытый облаком пыли от глаз охраны и зрителей… Рохан, ты что, забыл, о чем мы вчера говорили?

— Я участвую, и давай не будем спорить, — отрезал Рохан, повернулся и… оказался лицом к лицу с принцессой Янте. Холодная и прекрасная, в платье цвета лаванды, украшенном серебром, она пришла к конюшням совсем не для того, чтобы восхищаться лошадьми, и оба они знали это.

— Превосходная победа, лорд Чейналь, — любезно сказала она. — Вашей жене очень пойдут рубины.

— Я слышал, что это ваша идея, — сказал Рохан.

— Простите меня, — прервал Чейн. — Я вижу, что грум подает мне знаки.

Рохан оглянулся, не увидел ничего подобного и бросил убийственный взгляд на зятя. Тот усмехнулся и оставил их наедине.

— Вам нравится Риалла, кузен? — спросила Янте.

— Гораздо больше, чем в прошлый раз, когда я был всего лишь наследным принцем, — прямо ответил Рохан и пов„л принцессу к трибунам.

Она покраснела.

— Должно быть, вы прежде сильно скучали…

— Уверен, вы, незамужняя принцесса, тоже не раз испытывали это чувство.

— Я вижу только послов, — сказала Янте, разглядывая свои руки, — и нет ни одного человека, который хотел бы встретиться со мной сам по себе. — Принцесса была меньше Сьонед, а потому всегда смотрела на него снизу вверх. Взгляд ее опушенных густыми ресницами глаз казался молящим и покорным. — Чувствуешь себя так, будто выставлен на ярмарке…

— Я вас понимаю, — согласился он. — Можно мне проводить вас к сестрам? В этом заезде участвует моя лошадь, и я хотел бы немного посмотреть на скачки.

Сьонед увидела принца в первый раз за день. Он сопровождал Янте, и кончики пальцев принцессы элегантно касались его запястья. Рохан сразу понял, что поступил и умно, и глупо. Плюс заключался в том, что он появился на людях с одной из дочерей Ролстры, соперничающих за знаки его внимания. А минус… Нельзя было позволять себе смотреть на Сьонед. Может, она и проигрывала принцессам в величии и элегантности, но была единственной женщиной, которую он желал, и скрыть это было неимоверно трудно.

— А вот наконец и ты! — весело сказала Тобин, когда он сел рядом. — С Чейном все в порядке? Наверно, целуется со своим Аккалем? Теперь понятно, кого он больше любит! Но мне без него тоже неплохо. Как хорошо сидеть с кузинами и не жариться на солнцепеке! Очень мило со стороны принца Ллейна позаботиться о наших удобствах!

Этот разговор мог длиться без конца. Рохан был благодарен сестре, согласившейся ради его пользы сыграть роль светской болтушки. Сьонед была напряжена, как струна, выражение ее лица было каменным. На ней было красно — коричневое льняное платье и никаких украшений, кроме колец «Гонцов Солнца» и перстня с изумрудом. Поняв, что вид кольца заставляет его улыбаться, Рохан быстро перевел взгляд на Пандсалу.

Принцесса прямо встретила его взгляд и, в отличие от сестры, не покраснела. Он сказал какую-то пустую фразу о погоде, она ответила вежливым кивком. Рохан спросил, нравятся ли ей состязания; Пандсала снова кивнула и принялась разглядывать скаковое поле. Принц почувствовал раздражение. Он заслуживал большего и почти решился добиться ее внимания, когда понял, что именно этого от него и ждут. Мысль о том, что его чуть было не провели, и развеселила, и разозлила Рохана. Пандсала, изображающая безразличие, и Янте, разыгрывающая горячую заинтересованность, работали в паре! Он подумал, предвидела ли такой поворот событий Андраде. Не поэтому ли она и прислала ему Сьонед, чтобы в корне задушить влечение, которое он мог почувствовать к принцессам? Второй раз за день он подошел к краю пропасти, свалиться в которую мог бы, даже будучи женатым. Но мысль о Сьонед удержала его.

Кобыла Рохана пришла второй. Во время перерыва и следующего заезда он делил внимание между сестрой и двумя принцессами, но Сьонед как будто не замечал. Казалось, она тоже не видит его.

— У меня большие надежды на четвертый заезд, — сказал принц, обращаясь к Янте. — Мою лошадь зовут Элизель, что на одном из древних языков означает «облачные ступни». Иначе говоря, воздушные копыта.

— Она красавица, — охотно согласилась Янте. — Вы интересуетесь древними языками, кузен?

— Следуя моде. Особенно когда подбираю клички лошадям! — фатовски расхохотался он. Сьонед выгнула бровь.

— Милорд, в Крепости Богини учат, что древние слова имеют огромную силу и к ним нельзя относиться легкомысленно.

— Как забавно… — пробормотала Пандсала.

— А кто это на Элизели? — быстро спросила Тобин.

— Оствель, — без всякого выражения произнесла Сьонед. — Поражаюсь, милорд, что вы не пожалели для человека из Крепости Богини одну из своих лучших лошадей.

— Он заслужил куда большую награду, чем участие в скачках на моей лошади.

Его собственной наградой стало ледяное молчание. Тобин хихикнула и указала куда-то вправо,

— Поглядите-ка на Камигвен! Вот она, рядом с Андраде… Сама не знает, гордиться ей или падать в обморок…

Оствель оказался прекрасным наездником и, имея под седлом такую лошадь как Элизель, легко выиграл заезд. Рохан гордо усмехнулся.

— Камигвен понравятся халцедоны, — заметила Тобин.

— Ах, так вот что получит победитель? — догадалась Пандсала и повернулась к Рохану. — Неужели вы действительно отдадите приз всаднику?

— Ему нужен свадебный подарок.

Черт, все-таки удивительно приятно быть принцем! Он одним махом доставил удовольствие и Оствелю, и Ками… Впрочем, не выиграй Оствель, Ками все равно не осталась бы внакладе.

— Как вы щедры! — улыбнулась Янте. — И какая удача, что халцедоны — любимый камень его дамы! Но говорят, что фарадимы не носят дорогих украшений…

— Прекрасная женщина заслуживает драгоценной оправы, — мягко заметила Тобин. — Однако мужчина должен обладать немалым вкусом, чтобы выбрать свадебное ожерелье к лицу невесте!

— Нет двух похожих женщин, — весело согласился Рохан. Сьонед встретила эту банальную фразу ледяным взглядом. — Например, к пылким глазам Пандсалы ничто не подойдет лучше бриллиантов. А Янте приличествуют темные гранаты, хотя они едва ли смогут соперничать с цветом ее губ!

— Что же, по-вашему, подошло бы леди Сьонед? — спросила Янте.

— Конечно, изумруды, — вмешалась Пандсала, не дав Рохану раскрыть рта. — У вас необыкновенные глаза, — обратилась она к «Гонцу Солнца».

Сьонед вежливо кивнула, поблагодарив за комплимент.

— Я была бы довольна и простыми-речными камушками, если бы получила их в дар от того, кого люблю.

— Мужчина, который полюбит вас по-настоящему, подарит вам изумруды, — утешил ее Рохан. — Я показал ему пример, вручив вам это кольцо.

— Так это ваш подарок? — Пандсала была в шоке и не скрывала этого. Рохан едва не расхохотался.

— Да, — подтвердила Тобин. — Только это не подарок, а награда. Леди Сьонед спасла моих сыновей во время Избиения.

— Не я, ваше высочество, — запротестовала Сьонед. — Это принц Рохан прогнал дракона.

— Дракона? — воскликнула Янте. — Кузен, вы должны рассказать об этом. И как можно подробнее!

— В другой раз, — сказал он, вставая. — Прошу прощения, леди, мне надо поговорить с принцем Ллейном. Мы сделали ставки на следующий заезд, и мне хочется полюбоваться, какое у него будет лицо после проигрыша.

Он любезно улыбнулся окружающим и с облегчением покинул поле этой «шелковой» битвы.

Пятый заезд закончился победой всадника с цветами Ллейна, и старик чуть не прослезился от радости. Затем был объявлен перерыв, чтобы зрители могли перекусить и расплатиться друг с другом. Рохан отклонил приглашение Ллейна присоединиться к трапезе и направился к полю; там устанавливали препятствия. Два забора, два барьера и две «каменные стенки», сделанные из дерева. Принц измерил препятствия взглядом и кивнул. Пашта возьмет их без всякого труда.

Шестой и седьмой заезды он наблюдал, стоя у перил и прикидывая, сколько шагов надо сделать перед очередным прыжком. Никто не обращал внимания на скромно одетого молодого человека, который подбадривал лошадей лорда Чейналя. Шестой заезд выиграла лошадь принца Халдора Сирского, а седьмой — жеребец лорда Радзина. Когда объявляли победителя, Рохан почувствовал, что кто-то теребит его за рукав.

— Пора, милорд, — сказал грум. — Одевайтесь. Мальчик протянул принцу рубашку небесно-голубого шелка, и Рохан сбросил тунику. Увидев, что он надевает костюм со знаками принца, все вокруг дружно ахнули. Кто-то хлопнул его по плечу, и зычный голос произнес:

— Я ставлю на вас, милорд!

— И останешься в немалом выигрыше, — усмехнулся Рохан. — Быть верноподданным выгодно!

По пути к конюшням грум рассказал много полезного. Вплоть до подъема на морские скалы маршрут не представлял особых сложностей. В скалах же многие сойдут с дистанции, а еще больше народу упадет, когда дорога пойдет под уклон. Тренировка Пашты в Пустыне должна была сослужить ему хорошую службу. Что касалось других участников, то серьезных соперников среди них не было, если не считать лошади принца Халдора Сирского. Этот жеребец был боевым скакуном и мог лягнуть или вонзить зубы во всякого, кто стоял на его пути.

— На обратном пути я бы придержал Пашту в двух мерах от финиша, милорд, — закончил грум. — Пусть подойдет к препятствиям отдохнувшим. Вы же знаете, конь душу отдаст за вас… так что дайте ему возможность доказать это.

— Я понял.

Он вошел в конюшню и приблизился к жеребцу, который был в хорошей форме и прекрасно понимал, что будет участвовать в скачках. Он потерся носом о плечо Рохана, и принц засмеялся.

— Никаких речных камешков для нашей Сьонед, верно, дружище? — прошептал он, почесывая белую звездочку на лбу коня. — Мы победим!

Огромные темные глаза Пашты лениво закрылись, словно подмигнули. Рохан снова засмеялся, прыгнул в седло и взял поводья.

— Мне пришлось подложить груз, милорд, — предупредил грум. — По правилам, вcе лошади должны нести одинаковый вес, а у вас его недостаточно. Так что помните: сегодня Паште придется тяжелее, чем обычно.

Жарко припекало солнце. Голубой шелк прилип к спине Рохана, и принц повел плечом, когда струйка пота покатилась между лопатками. Раздался звук фанфар, он знаком показал, что готов, и велел себе успокоиться. Рохан никогда не принимал участия в традиционных скачках во время Риаллы. Впрочем, ни один принц до сих пор не дерзал на такое… Он подвел Пашту к линии старта, и приз стал казаться ему чем-то второстепенным. Сейчас главное заключалось в том, чтобы не сделать какую-нибудь глупость и не показать себя полным дураком. Он только раз взглянул на трибуны, но не заметил рыжей головы Сьонед. Может, и к лучшему…

Зато ей ничто не мешало видеть Рохана. Едва не разоблачив себя, она с ужасом поглядела на Тобин. Что делает этот сумасшедший?

— Янте, посмотри! — воскликнула Пандсала. — Это Рохан!

— Я не знала, что он будет участвовать в скачках, — удивилась Янте.

— Я тоже, — пробормотала Сьонед. — Какое легкомыслие!

Барьер был убран, и тридцать лошадей замерло на старте. Взволнованные зрители дружно ахнули, когда опустился желтый флаг и гонка началась. У Сьонед перехватило дыхание: кони, словно выпущенные из лука стрелы, летели к выходу со скакового поля, толкаясь в борьбе за лучшее место. Проход был очень узок, но каким-то чудом обошлось без падений. Сидевшие на трибунах, как по команде, вытянули шеи, глядя вслед всадникам.

Сьонед слышала, как вокруг выкрикивали ставки, но думала в этот момент лишь о том, хватит ли ей смелости скользнуть по солнечному лучу вслед за Роханом. Ей было безразлично, выиграет ли Рохан; лишь бы он не сломал себе шею… О Богиня, какое безрассудство!

— А разве ты не будешь ставить на победу принца Рохана? — раздался медовый голосок Янте.

— У меня нет ничего ценного, — начала Сьонед, протянув руки, чтобы показать свою бедность, и вдруг ее взгляд упал на изумруд… — Что вы поставите против изумруда, ваше высочество?

— Ты ставишь против принца? Сьонед улыбнулась так, словно безрассудство Рохана захватило и ее.

— О нет! Как в наезднике я в нем не сомневаюсь… Я хочу поставить на другое.

— Да? На что же? — Темные глаза были настороже, похваленные Роханом губы презрительно улыбались.

— Мой-изумруд против чего угодно, что принц не достанется ни вам, ни вашей сестре!

— Как ты смеешь! — прошипела Янте.

Сьонед засмеялась.

— Ваше высочество, не говорите мне, что вы сомневаетесь в своих женских достоинствах!

— Я сомневаюсь в твоих манерах, «Гонец Солнца»! Но я не проиграю, так как на всем континенте нет никого, кто был бы более достоин Рохана! И тебе следует знать об этом, как никому другому. Значит, ты все-таки хочешь его?

— Я еще не решила, — легко соврала Сьонед. — Но если вы не уверены…

— Уверена! — отрезала принцесса. — Твой изумруд против всего серебра, которое на мне!

— Идет, — кивнула Сьонед, придирчиво осмотрев ожерелье, серьги, браслеты и пояс и тем еще больше унизив принцессу. Янте покраснела от ярости и повернулась к Сьонед спиной.

Девушка взглянула на изумруд, ни на секунду не веря, что расстанется с ним: этот перстень был ей слишком дорог. Она прикусила губу и быстро осмотрелась. Никто не обращал на нее внимания. Сьонед приняла решение, встала и направилась к краю трибун, где солнечный свет не был загорожен зеленым шелковым тентом.

Она почувствовала сладкое тепло на коже, проникающее в кости и кровь, сцепила пальцы, и кольца тут же нагрелись. Изумруд не стал исключением, и Сьонед сразу вспомнила лунную ночь в знаменном зале Стронгхолда и слова Тобин о том, что изумруд обладает собственной магической силой. Она обратила лицо в ту сторону, куда ускакал Рохан, и вскоре увидела его, припавшего к шее Пашты. Вcадники приближались к лесу. Ее дыхание участилось; она задрожала, когда при въезде в лес ветки хлестнули принца по спине и лицу. Впереди открылась скользкая тропа в скалах, и у Сьонед упало сердце.

Рохан изогнулся всем телом, когда острая ветка задела его плечо. Вокруг раздались тревожные крики; у принца вспотели ладони. Он обогнул упавшее дерево, благодаря Богиню за то, что годы, прожитые в Пустыне, обострили реакцию Пашты. Когда лес кончился, всадники поскакали вверх по степному склону, заканчивавшемуся зеленым столбом, который надо было обогнуть. За ним начинался обрыв. Позади кто-то вскрикнул, послышался хруст ломающихся костей. Но у Рохана не было времени оглядываться: столб был уже совсем рядом, а лошадь с наездником, носившим цвета лорда Резе, почти не оставила ему места для маневра. Пашта угрожающе прижал уши, другая лошадь слегка поскользнулась, и Рохан воспользовался этим, чтобы направить коня вперед. Он резко свернул и секундой позже услышал страшный крик, за которым последовал громкий всплеск далеко внизу. Рохан вздрогнул — такая же судьба могла ждать его с Паштой. Теперь он желал только одного: уцелеть в этой сумасшедшей скачке.

Рохан насчитал перед собой девятнадцать лошадей. Слишком много. Видимо, Пашта придерживался того же мнения; жеребец никому не позволял бежать впереди себя. Он с дикой яростью рванулся вперед. Рохан прижался щекой к шее коня. Ветки в клочья рвали его рубашку. Вдруг откуда ни возьмись справа возникла караковая лошадь и врезалась в них. Рохан чуть было не вылетел из седла. Наездник носил розовые и красные цвета лорда Тибаяна из Нижнего Пирма, но у зло усмехавшегося всадника были карие глаза, темные волосы и ритуальный шрам на подбородке. Мерид! Узнав его, Рохан выругался, и враг довольно рассмеялся…

В лесу Сьонед потеряла принца из виду, но как только лошади вырвались на поляну, она оцепенела: караковый жеребец врезался в Пашту! На сей раз Рохан был готов к атаке. Он ударил врага кулаком, и тот покачнулся в седле. Сьонед затаила дыхание, когда в руке человека появился хлыст. Он опустился на исцарапанную ветками спину Рохана, и светловолосая голова принца дернулась от боли. Сцепленные пальцы Сьонед онемели. Огонь распространился по всему ее телу и перескочил на витой жгут солнечного света. Губы девушки задвигались: Сьонед сконцентрировалась, чтобы применить способ, которому ее недавно научил Уриваль.

Спина Рохана горела от боли. Он повернулся как раз в тот момент, когда мерид поднял руку, в которой сверкал стеклянный нож. Сидя на спине несущейся лошади, попасть ножом в движущуюся мишень… Неужели это возможно? Пришлось поверить, когда нож просвистел в пальце над его плечом.

Пашта ринулся вперед, нисколько не смущаясь видом лезвия, упавшего на камни. Рохан, все члены которого болели от напряжения, дал жеребцу волю. Подальше, подальше от нового смертоносного ножа! Пашта же думал о своем; впереди неслись еще четыре лошади. Они приближались к скаковому полю. Лидер галопом шел на первое препятствие. Рохан вспомнил предупреждение грума и слегка придержал Пашту. Конь мгновенно ответил на движение его рук и коленей и птицей перелетел барьер, в отличие от лошади, бежавшей впереди. Теряя ритм, гнедой жеребец споткнулся, и хлыст не помог ему восстановить скорость. Обходя беспечного всадника, Рохан увидел кровавые полосы на боках гнедого.

Теперь он осмелился оглянуться. Мерид быстро настигал их. Рохан отвел глаза и направил Пашту на следующее препятствие. Как только передние копыта жеребца коснулись земли, Рохан почувствовал, что у него закружилась голова, и на секунду потерял ориентацию. Горло и ноздри были забиты пылью. О Богиня, хоть глоток воздуха! И все же он не мог не бросить взгляда назад.

Рохан ничего не увидел… но тонкие губы мерида внезапно раздвинулись, послышался дикий вой, тело откинулось назад, словно стремясь уклониться от страшного видения, темные глаза расширились от ужаса, и караковый жеребец с размаху врезался в барьер.

Между двумя «каменными стенками» Рохан обошел еще одного всадника в цветах принца Сира. Жеребец попытался укусить Рохана, Пашта прижал уши, и принцу пришлось применить все свое умение, чтобы не дать лошадям вступить в бой. Конь подчинился приказу, отвернулся и побежал дальше.

Впереди оставалась только одна лошадь, которая легко преодолела несложное пятое препятствие. Измерив взглядом разделявшее их расстояние, Рохан прошептал Паште на ухо:

— Все в порядке, даже если мы и не догоним его. А изумруды я могу и сам купить!

Но жеребец из конюшен Чейна видел перед собой только одну лошадь и только один барьер. После того, как последнее препятствие было пройдено, Рохан отпустил поводья и Пашта полетел стрелой. Вон он, финиш! Желтый флаг резко опустился… Чужая лошадь оказалась позади на целый корпус.

Сьонед расслабила пальцы и потерла их. Заклинание оказалось и более трудным, и более легким, чем она думала. Уриваль хорошо обучил ее, но необходимость поддерживать пугающий Огонь в образе дракона в течение нескольких секунд, да еще сделать так, чтобы он был виден только одному человеку, отняла у Сьонед последние силы. Она почувствовала бешеную радость, когда враг рухнул в пыль, а мгновением позже вместе со всей толпой вскрикнула при виде бьющейся на земле ни в чем не повинной лошади.

— Нет, нет, я не хотела… — прошептала она, потрясенная тем, что сделала. — О нет, пожалуйста!

Правда, через секунду караковый жеребец встал на ноги, но распростертый на земле наездник так и не пошевелился.

Она услышала крик Тобин и заставила себя обернуться. Три принцессы спешили по ступенькам. Сьонед подождала, пока успокоится дыхание, а затем последовала за ними, держась на приличном расстоянии.

К тому времени, когда Сьонед присоединилась к ним, все трое были на конюшне. Рохан медленно подъехал, спешился и повел жеребца, на ходу поглаживая его, похлопывая по шее и что-то нежно бормоча. Подошел грум, обнял сначала принца, а потом лошадь и повел ее на конюшню для долгого и столь необходимого отдыха. Рохана слегка пошатывало, и он с благодарностью принял большую чашу вина из рук другого грума. Когда Сьонед увидела разорванную рубашку и кровавые царапины на спине, лице и руках, ее волнение сменилось гордостью. Ссадины оказались намного серьезнее, чем она думала. Ей хотелось подойти к Рохану, отругать за глупость, а потом крепко обнять и отругать снова. Но все это было строжайше запрещено, и ей оставалось только ревниво следить за Тобин, которая взяла инициативу в свои руки.

— Дрянь паршивая, всю одежду превратил в клочья, исцарапался, словно в когтях у дракона побывал, да еще и хромает впридачу! — завопила сестра. — Снимай эти лохмотья и сейчас же иди мыться! Если ты этого не сделаешь, раны загноятся!

— Да, Тобин, — кротко ответил Рохан. — Только не обнимай меня больше, а то задушишь. — Казалось, он только сейчас заметил других женщин. — Не стоило так волноваться, — устало улыбнулся принц. — Ведь это всего лишь скачки…

Нежные пальцы Янте прикоснулись к его рукаву.

— Вы очень рисковали, кузен, — сказала принцесса. — Лошади позади вас повезло меньше.

Выражение лица Рохана стало непроницаемым, а Сьонед отвернулась.

— По пути сюда мы слышали, что наездник мертв. Свернул себе шею, — вмешалась Пандсала. — Лошадь выживет, хотя больше никогда не сможет участвовать в скачках. А почему это случилось, никто не знает. Пытаются разобраться.

Сьонед смотрела куда угодно, только не на Рохана. Из-за него она убила человека. Более того, она сделала это, используя свой дар фарадима, что находилось под абсолютным запретом. Нет более страшного преступления для «Гонца Солнца». Что она скажет Андраде? Что не хотела убивать? Однако, взглянув на Рохана, она с горечью поняла, что ради него не остановилась бы и перед прямым убийством. Он был ее призом.

— Это мерид, — негромко сказал принц.

— Что? — побелела Тобин.

— Он пытался выбить меня из седла… О, прекрати, Тобин, со мной все в порядке, — раздраженно сказал он, уклоняясь от объятий сестры. — Жаль, что он мертв. Я хотел поговорить с ним.

Сьонед заметила предупреждающий взгляд, которым обменялись брат и сестра, и приняла рассеянный вид. Затем самым резким тоном, какой могла изобразить, она сказала:

— Это могло вам очень дорого обойтись, ваше высочество!

— И ни слова, чтобы поздравить меня с победой, леди Сьонед?

Ей хотелось задушить его. Тобин пришла к девушке на выручку, сказав Рохану:

— Иди окунись. От тебя разит конюшней!

— Дорогая сестра, ты мое единственное утешение, — улыбнулся Рохан.

— Если так, постарайся в благодарность утешить мой нос. Чейн! — крикнула она подоспевшему мужу. — Возьми Рохана и брось его в реку!

— Времени нет, — ответил Чейн, стискивая принца в объятиях и поднимая его в воздух. Лицо Рохана искривилось от боли. Опустив шурина наземь, Чейн продолжил:

— Прекрасная езда, дьявол! Мне нужно готовиться к последнему заезду, так что все расскажешь за обедом!

Он наклонился, поцеловал жену и ушел.

— Наверно, нам следует вернуться на трибуны и посмотреть на лорда Чейналя, — холодно сказала Сьонед.

— Вы до сих пор не поздравили меня, — произнес Рохан со сладчайшей улыбкой и нехорошим блеском в глазах. — Может быть, вы ставили на моего соперника?

— О, пари продолжается, милорд, — Ответила она с такой же сладкой улыбкой и посмотрела на Янте. — Только мы ставили на совсем другой заезд.

Чейн выиграл, оставив лошадь лорда Резе, как и обещал, задыхаться в пыли. После этого вся знать отправилась в свои шатры, чтобы отдохнуть перед вечерним пиром. Простолюдины вернулись на ярмарку, а слуги приступили к своим обязанностям. Сьонед тоже могла бы пойти на пир — особенно после того, как Тобин назвала ее своей подругой, — но сомневалась, что сможет и в дальнейшем вынести общество принцесс, если они будут в компании с Роханом. Поэтому она пошла к реке, села под дерево и попыталась не думать о принце и о том, что она для него сделала.

Он был горд собой, красный от триумфа, внимания и сознания того, что избежал смертельной опасности. Флиртовал с этой невыносимой парой, пыжился перед ними и как-то по-особому улыбался, пытаясь произвести впечатление. Со Сьонед же разговаривал насмешливо и пытался разозлить. Ну и черт с ним…

От шатров принца Ролстры донеслись одобрительные восклицания, и ее лицо приобрело кислое выражение. Началось вручение призов. У Тобин будут рубины, у Ками — халцедоны… Пусть он подавится своими изумрудами!

— Мои поздравления, принц! — пробормотала она и прилегла на влажную траву, наблюдая за облаками, которые серебрил свет всходивших лун. Сьонед знала, в чем ее беда или, вернее, один из грехов. Она была ревнива. Болезненно, глупо ревнива к драгоценностям, шелкам и красоте двух принцесс, ревнива к тому, что они могли флиртовать с Роханом, а она нет, ревнива к его комплиментам и вниманию. — Но ты мой, ты, голубоглазый сын дракона, — прошептала она. — И с помощью Богини я добьюсь этого!

Но неужели этот человек был нужен ей даже после того, что случилось сегодня? Она долго спорила сама с собой. Да, возможно, она спасла жизнь принцу, колдовством вызвав образ дракона, чтобы напугать мерида. Но это же колдовство убило человека. Вопреки всем своим намерениям, она нарушила важнейший обет фарадимов. Именно об этом и предупреждал ее Уриваль. Она пользуется своей силой только для блага Рохана и не заботится ни о ком другом. Чувства предали ее и привели к убийству. Чем она оправдается? Можно ли соединить в одном лице фарадима и принцессу? Как могут они требовать от нее верности? Долг перед Крепостью Богини, долг перед Роханом, долг перед Пустыней… а как же ее долг перед самой собой? Дойдет ли когда-нибудь очередь до него? Едва ли…

Она могла выйти замуж за Рохана и предать забвению свои способности, стать только принцессой и отказаться от попыток использовать свой дар для его блага. Но сила, которой она обладала, была частью того, почему Рохан желал ее и почему Андраде выбрала ее ему в жены. От нее ждали, что она будет и фарадимом, и принцессой. Если она перестанет быть фарадимом, то какой пример покажет своим детям, которые скорее всего унаследуют ее дар? Они будут иметь власть не только от Рохана, но и от фарадимов. «Гонец Солнца» должен быть предан только Крепости Богини, а не какому-нибудь государству. От нее хотели, чтобы она разорвала на части не только себя, но и своих детей и разделила эти части между Андраде, и Роханом. Надо было выбирать, и выбор был мучительно труден…

Нет. Это ложь. Она закрыла лицо руками и повернулась на живот, так как не могла вынести прикосновения к щекам мягкого, холодного лунного света. Она уже cделала выбор. Сегодня. Она использовала свою силу, чтобы убить.

И ведь это была не первая смерть. Девушка вспомнила стронгхолдского виночерпия, который умер после поимки с поличным. Она сделала выбор еще тогда и даже не осознала этого.

Но зная то, что знает сейчас, она могла бы отказаться выйти замуж за Рохана. Она осталась бы «Гонцом Солнца», не стала бы принцессой и отвергла бы все попытки выставить ее из Крепости Богини. Она могла бы смириться с мыслью, что Рохан женится на другой.

Никогда.

Она лежала долго, глубоко вдыхая влажный, острый запах травы. Ночная прохлада заставила ее вздрогнуть. Никакого выбора не было, и она знала об этом. Она сама загнала себя в западню, и виной тому ее любовь, гордость и чувство долга.

Она выйдет за Рохана, будет и «Гонцом Солнца», и принцессой. Если другие ждали от нее этого, то как же она могла требовать от себя меньшего?

Сьонед села, поправила растрепавшиеся волосы и задумчиво посмотрела на реку. Затем она поднялась, вышла на песчаный берег, при лунном свете набрала горсть мелких речных камушков и с мрачной улыбкой принялась перебирать их. Надо смотреть правде в глаза. Ее купили, заплатив ей Роханом. Как ни странно, эта мысль заставила ее успокоиться. Время настало. Теперь будет платить Рохан!

Сьонед положила камушки в карман, и ее охватило волнение. Она лелеяла свои чувства, смаковала воспоминания о гладкой золотистой коже, о солнечных волосах, стройном, крепко прижавшемся к ней теле, теплой плоти и приоткрывшихся губах… Сегодня вечером она одержит победу не менее славную, чем его победа на скачках, а принцессы пусть лопнут от злости! Мысль о мщении заставила девушку громко рассмеяться. Рохан был ее, она заплатила за него!

Внезапно чутье предупредило Сьонед, что она не одна. Не успела она обернуться, как раздался глубокий, звучный голос.

— Ваш смех прекрасен так же, как и ваше имя, леди Сьонед. А ваше лицо прекраснее и того, и другого…

— Ваше высочество! — промолвила она, преклонив колени перед верховным принцем. Мысли понеслись вихрем.

— Я не хотел испугать вас, — продолжил он. — Я только что вернулся с барки, от леди Палилы. Ей спится там лучше, чем в шатре.

— Так пир уже закончился, ваше высочество?

— Только что. Он начался рано и, слава Богине, не затянулся за полночь. Завтра много дел. Но спать не хотелось, и я решил пройти к реке. Она прекрасна, не правда ли? Особенно при лунном свете.

Но река тут была ни при чем, и оба они знали это. Речь шла о ней, Сьонед. Она ощущала его мужественность, ее чувственное тело отвечало притягательной силе Ролстры.

— Да, очень красиво, ваше высочество, — пробормотала она, проклиная свою застенчивость.

— Не окажете ли честь разделить со мной лунный свет? Так изысканно у нас в Марке приглашают девушек на вечернюю прогулку.

Никто никогда не отказывал принцу Ролстре. Тем более не следовало это делать той, которая собиралась стать женой его главного соперника. Она могла воспользоваться этой прогулкой, чтобы узнать что-то важное для Рохана… а если повезет, то и выведать у Ролстры тайну работавшего на него «Гонца Солнца». Она улыбнулась, восстановила присутствие духа и кивнула.

— Вам понравились сегодняшние скачки? — спросил Ролстра, когда они медленно двинулись вдоль берега. — Я видел вас в ложе с моими дочерьми и принцессой Тобин.

— Это было волнующее зрелище. Лорд Чейналь хорошо выступил, не правда ли? Мне сказали, что он всегда побеждает. — Она помедлила, пока принц не убрал ветку с ее пути. — Наверно, принцессе Тобин понравились рубины?

— Конечно. Для прекрасной женщины естественно носить вещи, которые подчеркивают ее красоту. Поэтому я удивлен тем, что вы одеты так просто, хотя и очаровательно, и тем, что на вас нет драгоценностей. Вам подобает ходить в шелках и изумрудах, миледи.

Он улыбнулся.

Подождите, еще увидите, хотелось сказать ей.

— Наверно, я недостойна всего этого. А возможно, леди Андраде успешно вытравила из нас, фарадимов, всякое тщеславие и суетность…

— Я уверен, что есть на свете мужчина, который только и ждет возможности дать вам то, чего вы заслуживаете.

На секунду она ударилась в панику, ибо решила, что Ролстра раскусил игру, которую вел с ним Рохан. Но когда она сквозь ресницы испуганно посмотрела на верховного принца, то поняла, что он имел в виду совсем другого мужчину. Эта мысль заставила ее замереть на месте.

— Но… но я слишком мелкая сошка, ваше высочество. Я мало что могу дать мужчине.

— Одной вашей красоты было бы вполне достаточно, а ведь вы еще и «Гонец Солнца». Вы не знаете себе цены, моя дорогая.

— А какова моя цена в глазах верховного принца? — кокетливо спросила она.

— Я полагаю, вы знаете ответ, моя дорогая. Это был опасный человек. Ценность сего великого открытия возрастала с каждой минутой.

— Уже очень поздно… — тревожно начала она.

— Не намного позже, чем было несколько мгновений назад, пока еще не было сказано главное.

Ролстра прикоснулся к ее плечу.

Глаза у него были светло-зелеными, совсем не такими, как у нее, и очень жадными. Он алчно смотрел на ее лицо и фигуру. Сьонед была поражена. Его любовницей была самая красивая женщина, какую она когда-либо видела. Никто не смог бы ему отказать, стоило только попросить. Сьонед была не только смущена, но и немало озадачена.

— Я вижу, что расстроил вас, — промолвил Ролстра и убрал руку с ее плеча. После этого обжигающего прикосновения ее телу стало холодно. — В последние дни я часто наблюдал за вами, а вы ни разу не взглянули на меня. Увы, пока я для вас чужой человек, но надеюсь, что эта беда поправима.

Его голос звучал низко, ласкающе, очаровывающе, и то, как ее тело реагировало на эти бархатные интонации, испугало девушку.

— Я терпелив, Сьонед. Терпелив и могуществен. Я согласен подождать, пока вы не убедитесь, что вашему маленькому принцу еще далеко до настоящего мужчины.

— Что вы мне предлагаете? — прошептала Сьонед, прекрасно зная, что он имеет в виду.

— Все, что хотите. В ответ я тоже ожидаю многого… но лишь того, что вы сами согласились бы дать мне.

— Например?

— Вы прекрасны и желанны, Сьонед. Я думаю, вы понимаете, как лестно должно быть женщине внимание верховного принца. Вам будут оказывать почести, которых не оказывали никому на свете, а отдавать друг другу мы станем только то, что будет приятно нам обоим.

— Обоим? Вы возьмете все, что пожелаете, в том числе мою честь.

Да, теперь девушка знала, что ему нужно, и это привело ее в ужас.

— Дочь говорила мне, что вы гордячка, но я думаю, мы найдем с вами общий язык.

Ролстра подошел вплотную; кончики его пальцев скользнули по ее плечам, шее и подбородку.

Дрожь охватила ее тело, рожденная страхом и желанием, и Сьонед подумала, не чувствовал ли Рохан то же рядом с Янте… Принять предложение этого человека означало смерть, хотя в его прикосновении было неодолимое очарование. Обладали ли тем же искусством его дочери? Она отодвинулась и покачала головой.

— Я слишком дорожу своей честью, ваше высочество, и не продам ее даже такому мужчине, как вы.

— Если вы хотели заинтриговать меня, то не могли найти лучшего способа. Но если вы собираетесь отказать мне… Подумайте еще немного, Сьонед.

Ролстра окинул ее взглядом, а потом обнял за плечи и поцеловал. Прежде чем Сьонед успела отстраниться и запротестовать, он разомкнул объятия, сделал шаг назад, который разделил их, низко поклонился, как кланялись только супругам верховных принцев, и направился к своему шатру.

Сьонед оцепенела. Ужас боролся в ней с гордостью. Великий принц хотел ее… Женщина до мозга костей, она не могла остаться равнодушной к его силе, к волнующему мужскому зову. Но она была также и «Гонцом Солнца». Как тот, которого заставили стать предателем. Ролстра желал получить еще одного фарадима!

А разве Рохан не хотел того же?

Она обхватила себя руками, стараясь справиться с дрожью. Рохан любит ее. Она повторяла это еще и еще. Но все было бесполезно. Принц Пустыни использует ее способности так же, как и Ролстра, только в кармане у него лежит благословение Андраде, устроившей этот брак. Она вытащила из кармана речные камушки и сжала их с такой силой, что хрустнули кости. Кто она такая, чтобы судить, какой принц с большим толком использует ее? Сьонед горько рассмеялась. Выбора не было. И она ненавидела за это их всех.

Когда Рохан скользнул под одеяло, голова у него кружилась от вина и от победы. Куда пропал Вальвис? Этот мальчишка стал много о себе понимать… О черт, как болят спина и плечи! Надо найти такое положение, чтобы поменьше саднило… Но вино постепенно взяло свое, и когда Рохан начал засыпать, ему явилась Сьонед.

Принц успел подумать, что, видимо, научился у нее колдовству, потому что Сьонед казалась живой, он держал ее в объятиях, а ее мягкие губы прикасались к его лбу, нежные пальцы гладили щеку… Рохан улыбнулся и потянулся к ней, ощутил ладонями ее гладкие плечи. Она села на кровать и стала жадно изучать его тело. Когда Сьонед сдернула с него одеяло и прикоснулась рукой к его вздымающейся плоти, Рохан громко вскрикнул.

— Тсс… — прошептала она, приложив пальцы к его губам. Принц поцеловал их, желая, чтобы свеча стояла поближе к кровати и он мог видеть ее лицо. Мягкий свет, доносившийся с другого конца шатра, смешивался с проникавшим сквозь голубую ткань светом сторожевого фонаря, озаряя ее темные как ночь волосы. Она продолжала ласкать Рохана, и его охватили новые, неизведанные прежде чувства.

— Прекрати, — наконец сказал он. — Теперь моя очередь…

Он удивился, услышав ее хриплый стон. Его руки скользнули по ее рукам, плечам, груди, прикрытой теплым от жара ее тела шелком, обхватили ее за талию и прижали к себе.

И тут Рохан замер.

Стройная, но не такая, какой он ее помнил. Гибкая, плечи и руки мягкие. Однако он знал: тело у Сьонед сильное, мускулистое и совсем не мягкое… От нее пахло дорогими духами, а не чистым и диким ароматом степи.

Это была не Сьонед!

Внезапная вспышка огня в жаровне, стоявшей у входа в шатер, сделала тени более резкими. Женщина тревожно обернулась, но он успел узнать ее профиль. Вспышка ярости сорвала его с постели и бросила на пол. Рохан лежал, ловя ртом воздух.

— Янте…

Замелькали тени охранников, и кто-то из них завопил:

— Пожар!

— Спрячь меня! — прошептала она. — Если кто-нибудь найдет меня здесь…

— Убирайся! Мне наплевать, что с тобой будет! Рохан поднялся с пола, схватил одеяло и прикрыл свою наготу. Его тошнило.

— Я отвлеку их, но ты должна бежать. Давай!

— Рохан, пожалуйста…

В свете, проникавшем через стенку шатра, его лицо казалось голубоватым.

— Хочешь, чтобы тебя нашли здесь?

— Да!

Он схватил ее за локоть и принялся трясти.

— Думала заставить меня жениться на тебе? Стала бы кричать, что я тебя обесчестил? Ты дура! Убирайся!

— Ты хотел меня! — бросила она.

— Замолчи!

Он подтолкнул Янте к выходу и отодвинул полог. Охранники пытались погасить огонь, видимо, возникший из-за того, что угли упали в траву.

— Если будешь здесь к тому времени, когда я вернусь, пеняй на себя. Всем расскажу, какая ты шлюха! Подожди, пока я отвлеку их внимание, а потом беги.

Рохан отбросил полог и вышел наружу, поддерживая одеяло на талии и чувствуя себя круглым дураком. Он приказал охранникам сбегать к реке и принести воды; те подчинились. Лишь он один заметил выбравшуюся из шатра Янте. Полусонные жители Пустыни выглядывали из других шатров, и Рохан, как мог, успокаивал их. Пожар был потушен, опасности миновала.

Когда все утихло, он вернулся к жаровне. На зеленой траве не было и следа огня. Он внимательно осмотрел место, залитое водой, пытаясь найти обугленную траву, Все было тщетно. Никакого пожара не было… в обычном понимании этого слова.

Рохан осмотрелся, увидел вдали стройную фигурку в темном платье и хотел направиться к ней, но в этот момент прибежал один из охранников и принялся просить прощения:

— Милорд, я не знаю, как это могло случиться! Пламя вспыхнуло прямо в жаровне!

— Ничего страшного. Все в порядке.

Тем временем тень исчезла, и он вернулся в шатер. Сразу же у входа Рохан остановился — его босые ноги прикоснулись к чему-то холодному. На ковре лежали какие-то маленькие предметы. Он нагнулся, поднял их и нежно улыбнулся. Когда она успела? Когда Янте ушла, а он разговаривал со стражниками? Возможно.

— Значит, ты тоже следишь за мной? — прошептал он. — Смогу ли я так же хорошо защищать тебя, любовь моя?

Он еще немного подержал камушки в руках, а затем положил их в шкатулку для драгоценностей, где уже лежали выигранные сегодня изумруды.

Глава 14

Вопреки всем прогнозам, следующее утро началось проливным дождем, который продержал всех в шатрах до полудня. Большинство высокородных проснулось от первого удара грома, услышало шум дождя, поежилось и опять уснуло. Слуги сделали то же самое — за исключением бедолаг, в обязанности которых входило разведение костров. Деваться им было некуда: вс„ равно рано или поздно от них потребовали бы кипяток для водных процедур…

Слугам леди Палилы повезло больше. Им не нужно было разводить огонь под дождем, а посему леди и ее ранней гостье был предложен полный горячий завтрак, приготовленный на борту барки. Если они и были удивлены тем, что трапезу с их госпожой пришла разделить принцесса Пандсала, то говорили об этом только шепотом и только друг другу на ухо.

— Итак, прошлой ночью Янте решила податься в шлюхи, — сказала чрезвычайно довольная Палила. В глазах ее гостьи светилось лишь скромное удовлетворение.

— Насколько я поняла, наш златовласый герой не из тех мужчин, которые в состоянии оценить сей славный подвиг.

— Знала бы ты, в каком виде она вернулась в шатер! Волосы всклокочены, ноги в грязи! — Пандсала рассмеялась. — Она сидит там до сих пор. Притворяется, что ходила на прогулку, простудилась и не может ни с кем видеться. Представляю, как ей тошно от лекарств Найдры!

— И от умных бесед Леналы. Замечательно, что ты решила сегодня составить мне компанию. Сала, признаюсь, все эти годы я была к тебе несправедлива. Нам давно следовало подружиться.

— Обеим нам есть что терять и за что бороться. Вдобавок мы ненавидим Янте. Все это делает нас естественными союзниками.

— Ну, теперь ей крышка! Даже если об этом не узнает Ролстра, наш гордый принц Рохан никогда не женится на ней. По-моему, дорогая, победа осталась за тобой.

— Не совсем… — Пандсала крутила в руках золотую ложечку, украшенную аметистом. — Меня настораживает эта девчонка-фарадимка. Он почти не разговаривает с ней, а она очень холодна с ним. Но ее вовсю поддерживают Тобин и Андраде. Если они как следует возьмутся за Рохана, принц может не выдержать. Кажется, он слишком мягкосердечен.

— Не думаю, что Рохан настолько глуп, — промурлыкала Палила. — Кроме того, Андраде с Тобин недооценивают тебя, дорогая. Они и не догадываются о твоей цели. А девчонка-фарадим — без роду, без племени, что бы там ни говорили о ее cвязях с принцами Сирским и Кирстским. Ей нечего предложить ему, не то что тебе.

— Тем не менее, я предпочла бы, чтобы она не путалась под ногами.

Она вновь наполнила чашки и передала одну Палиле.

— И все же напрасно ты приехала сюда, напрасно пустилась в такой дальний путь накануне родов. Не хотелось бы, чтобы ты разрешилась от бремени раньше срока, да еще в месте, где мы не сможем управлять событиями.

— По-твоему, я выжила из ума? Ты забыла, что все наши курочки здесь, с нами? Я часами убеждала твоего отца, что мне позарез необходима их забота и компания. Жаль только, что одна из них забеременела в другое время.

— Тебе рожать еще дней через тридцать, — сказала Пандсала, критически оглядывая ее тело. — Хотя должна сказать, ты настолько раздобрела, как будто перехаживаешь.

При этих словах Палилу передернуло.

— Богиня не позволит, чтобы я переносила ребенка!

— Даже сына? — цепко поинтересовалась Пандсала. — Я нашла все снадобья, которые нам необходимы. Это было нетрудно. Здесь достаточно купцов, поэтому я купила одно здесь, другое там и никому не бросилась в глаза. Глоток-другой вина со снадобьем, и у них начнутся схватки почти одновременно. Мы подумали обо всем.

— Единственное, что может нам помешать, это только если все четверо родят дочерей. — Палила нахмурилась и принялась рассматривать свои ногти. — Для полной безопасности надо было взять с собой тех двоих.

— Невозможно. Даже отец счел бы это подозрительным, хотя он смотрит на беременных как на существа неодушевленные.

Палила не оценила юмора принцессы. Все и так знали, что Ролстра терпеть не может женщин в положении.

— Я сказала ему, что мне нужна их компания… Все бы ничего, если бы не скука смертная! Будь моя воля, я с наслаждением вырезала бы им языки сейчас, а не потом. Слушать их — настоящая пытка. Но мне необходимо находиться в их обществе несколько часов ежедневно, чтобы сохранять видимость. Серьезные разговоры я могу вести только с тобой.

— Еще бы! Кто лучше меня расскажет о том, что происходит на Риалле? Жаль, что ты почти не можешь бывать там.

Это тоже была больная тема, и Палила перестала скрывать раздражение. Ролстра разрешил ей присутствовать лишь на наиболее важных мероприятиях вроде вчерашнего пира или церемонии Последнего Дня, да и то чувствовал себя явно не в своей тарелке. На прошлых Риаллах она постоянно была рядом с ним. Ею восхищались, за ней ухаживали, ей завидовали. Но прошлым вечером было слишком много женщин, которые осмеливались кокетничать с Рол-строй даже в присутствии Палилы. Ах, как противно быть огромной, толстой и ленивой! Ничего, сын вознаградит ее за все…

— И все же у меня из головы не идет эта Сьонед, — сказала Пандсала, возвращаясь к теме. — На вид в ней нет ничего особенного, однако…

— Это ты уже говорила, — нетерпеливо прервала ее Палила. — И я тебе ответила: Сала, не волнуйся из-за нее. Сейчас, когда Янте погубила ее собственная глупость, тебе нечего беспокоиться. На пиру Последнего Дня я увижу тебя стоящей рядом с принцем Роханом в качестве его невесты.

Должно быть, эта картина вдохновила принцессу, потому что Пандсала радостно засмеялась.

— Я говорила тебе, что он вчера сказал о моих глазах? Ожерелье невесты будет из бриллиантов!

— Замечательно… — сказала Палила. Несмотря на все усилия, голос ее прозвучал кисло. — А сейчас, когда твое новое положение практически решено, мы должны кое-что обсудить. Я заставлю отца дать тебе в качестве свадебного подарка замок Феруче, и тогда со временем в наших руках окажется большая часть торговых путей. Наши сыновья будут очень богатыми людьми.

— Очень богатыми принцами, — мягко поправила Пандсала. — И к тому же лучшими друзьями.

Палила улыбнулась самой сладчайшей из своих улыбок.

— Естественно, моя дорогая! Но сейчас мы должны подумать над тем, что ты наденешь на церемонию Последнего Дня…

Эти две страшные и чрезвычайно опасные женщины, волей судьбы ставшие союзницами, провели остаток утра, обсуждая свадебный наряд Пандсалы.

Сьонед повезло куда меньше. Вместо сухой каюты на борту барки Ролстры — удобства которой «Гонцу Солнца» оценить было не дано — ей пришлось сидеть внутри протекающего шатра. Как только она, Камигвен и Хилдрет затыкали одну щель, тут же находилась другая. Постель была мокрой, а запах влажного ковра

— просто непереносимом. Но деваться было некуда, и когда Ками предложила сыграть в шахматы, Сьонед с радостью согласилась. Однако мысли ее были заняты чем угодно, только не игрой. Она не могла не думать о том, что увидела прошлой ночью. Рад ли был Рохан приходу Янте? Успел ли Огонь вовремя прервать их любовную игру? Неожиданный ответ тела Сьонед на ухаживания Ролстры стал ей горьким уроком. Неужели Рохан тоже мог испытать нечто подобное?

Проиграв Ками на пятнадцатом ходу, Сьонед поднялась, взяла плащ и опустила капюшон.

— Пойду прогуляюсь.

— Ты простудишься! — всполошилась Камигвен.

— Этот плащ мне одолжила Тобин. Погляди сюда. — Она раскрыла полы и показала меховую подстежку. — Я не замерзну.

Когда Ками запротестовала, Сьонед воскликнула:

— Я должна выйти отсюда!

Она отбросила мокрый полог и шагнула наружу. Плащ, сшитый для невысокой Тобин, был ей по колено. Конечно, это выглядело смешно, но кто сейчас заметит, что под богатым плащом скрывается простой костюм для верховой езды? Стражники прятались под навесом; навстречу друг другу по каким-то неотложным делам бежали двое слуг. Сьонед направилась к реке, пересекла мост и пришла на ярмарку. На дожде мокли пустые палатки; их яркие навесы увлажнились, дерево потемнело от сырости. Купцы увезли товар на склады за холмом, сидели там и на чем свет стоит кляли погоду, лишившую их заработка. Пустынная и тихая, ярмарка напоминала поле битвы. Не хватало только трупов и чернокрылых стервятников. Сьонед вздрогнула от неприятного предчувствия и направилась к небольшому леску у холма, где можно было укрыться от ливня. Будьте вы прокляты, дырявые шатры Рохана! И сам Рохан впридачу…

Мокрые папоротники хлестали Сьонед по ногам, а она не замечала этого. Ее не слишком тревожило то, что случилось ночью: теперь девушка понимала, что каждый может испытать минутное желание. Если она почувствовала его с отцом Янте, то чего требовать от Рохана? Нет, все было гораздо хуже. Она с горькой улыбкой посмотрела на свои кольца.

Что бы сказала Андраде, знай она про убийство мерида? Ее колдовство должно было только напугать, но привело к гибели человека. Однако страшнее всего было то, что она не чувствовала ни капли раскаяния. Этот мерзавец пытался убить Рохана и заслужил свою участь!

Сьонед пыталась поверить, будто винит в этом Рохана, но правда состояла в том, что ей следовало ненавидеть за случившееся только самое себя. И виночерпию она не желала смерти, но это оказалось неизбежным, поскольку его сознание разорвалось между двумя боровшимися за него «Гонцами Солнца», одним из которых была она сама. Часть ответственности за его гибель падала на Сьонед, однако и этого человека ей было ничуть не жаль. Она убила во имя Рохана, уже двоих, а ведь сама даже не была принцессой! Что же будет, когда у нее появится официальное оправдание? Рохан приобрел над ней неимоверную власть, но она сама вручила ему эту власть вместе со своим сердцем и умом.

Она может быть только его принцессой… Но отказаться от фарадимства означало потерять половину самой себя. Значит, остается только одно: найти равновесие между долгом «Гонца Солнца» и долгом принцессы. Если бы это было невозможно, Андраде не решилась бы предложить ее в жены Рохану. Ни один принц, ни одна принцесса никогда не были фарадимами: такое сочетание могло взорвать мир.

Девушка плотнее закуталась в плащ и закрыла глаза. Почему Андраде так уверена, что Сьонед сумеет справиться с искушением употребить свой дар в интересах мужа и своего народа? Сьонед никого не собиралась убивать, но это не может служить ей оправданием. Защищая Рохана, она нарушила один из важнейших обетов фарадимов. И тут она ахнула. А что, если именно на это и рассчитывала Андраде?

Открытие потрясло ее. Да, леди Крепости Богини была коварна, деятельна, властолюбива и самонадеянна. Едва ли она могла предположить, что Сьонед осмелится нарушить запреты фарадимов на использование силы. Нет, ей не хватило бы жестокости, чтобы свалить всю ответственность на свою ученицу!

Хотя… С чего она это взяла? Может быть, именно в этом и состоял расчет Андраде — заставить Сьонед нарушить закон из любви к своему принцу. Ни приказать ей, ни даже намекнуть на то, чего она ждет от Сьонед, леди не могла.

Да, теперь во всем появлялся смысл. Андраде молчала, но Сьонед догадалась, в чем состоит ее просьба! Задача ее заключается не столько в том, чтобы родить сына-фарадима, сколько в том, чтобы поломать старые законы и установить новые, по которым будет жить ее сын.

А Рохан… Что он попросит у нее? Можно ли доверять его мудрости? Можно ли надеяться, что он не будет раз за разом пытаться с ее помощью прошибить лбом стену, если потерпит неудачу? Тяжелый меховой плащ не спас от дрожи, сотрясшей ее тело при мысли о том, что выбора нет. Рохан. Она сделает для него все, что должна. И как фарадим, и как принцесса.

Нет, не напрасно она пришла сюда. Сидя под деревом, Сьонед нашла ответ на еще один занимавший ее вопрос. Весть о том, что Андраде собирается женить Рохана на одной из своих «Гонцов Солнца», привела бы принцев в ярость. И если это еще не произошло, то только благодаря хитроумному плану Рохана насчет дочерей Ролстры… Она вытерла мокрое лицо и злорадно усмехнулась. Ох, и шуму будет! А когда у них с Роханом появятся дети, принцы упадут в обморок…

Сьонед мечтала и ведать не ведала о том, что за ней наблюдают. Притаившийся за деревом Вальвис был почти невидим. Мальчик с головы до пят закутался в плащ, но это не мешало ему дрожать от холода. Меата же не замечал ни оруженосец, ни Сьонед. Он следил за ней с тех пор, как Хилдрет сообщила, что Сьонед ушла. Проклятие, если ей приспичило посидеть одной и подумать, почему бы не выбрать для этого теплый, сухой шатер? Почему надо непременно бродить по окраинам ярмарки? Пробормотав ругательство, он еще ближе приник к дереву.

А Рохан тем временем вывалил на головы ничего не подозревавших принцев самую заветную из своих идей. Несмотря на дождь, встреча продолжалась. Рохан допустил серьезную, даже непростительную ошибку, вызванную усталостью. После ухода Янте он не спал всю ночь и чуть было не отправился на поиски Сьонед, чтобы еще раз испытать чувства, которые пробудила в нем темнокудрая принцесса. Мысль об этом была ему отвратительна; тем не менее он так и не сомкнул глаз, потому что пытался разгадать, какой расчет скрывался за безрассудным поступком Янте… К усталости прибавился нудный дождь, действовавший ему на нервы. Но он был слишком честен, чтобы искать себе оправдание. Слушая споры, разгоревшиеся после его выступления, принц готов был вырвать себе язык.

Начал он неплохо, невинно заявив, что хотел бы знать границы своего государства. Действительно, какими землями и народами он правит? Целесообразность этого была ясна даже такому недалекому принцу, как Саумер Изельский. А нападение мерида послужило основанием поднять тему спорных территорий. Рохан делал вид, будто хочет выяснить свои права, но на самом деле его интересовало, на владение какими землями имеет право претендовать исконный враг жителей Пустыни. Однако принцы ни о чем не догадались. Их формальное подтверждение того, что все земли Пустыни принадлежат Пустыне, дало Рохану моральное право на будущее вторжение. Теперь ни один принц не осмелится оказать помощь меридам, поскольку, согласно сегодняшнему договору, Рохан лишь защищает свои собственные земли.

Впрочем, были у юного принца и более отдаленные планы. Он пытался создать прецедент. Сначала нужно было проложить границу между Пустыней и другими государствами, а уж затем заставить других принцев последовать его примеру. Но к нему сразу полезли с вопросами, которые он хотел оставить до следующей Риаллы. Проблема была чересчур острой. Он не учел, насколько сложными были взаимоотношения Саумера Изельского и Волога Кирстского, давнее перемирие между которыми так и не кончилось настоящим миром, в результате чего границы пересматривались каждый год, иногда явочным порядком. Когда Рохан заявил о границах его собственных земель, оба набросились на него как драконы, обнаружившие беззащитного лосенка.

— У кого из присутствующих имеются друг к другу территориальные притязания? — вмешался в дискуссию Ролстра, и в шатре тут же начался гвалт. Притязания были у каждого. До прапрапращуров. Именно из-за этого возникали все войны на континенте. И только тут Рохан понял, какого свалял дурака. Новая война готова была разгореться прямо сейчас. Но винить в этом он должен был только себя.

Рохан посмотрел на великого принца, удивляясь, что тот не пытается навести в шатре порядок, и многое понял. Ролстре только и нужно было, чтобы все они вцепились друг другу в горло! Насмотревшись на Саумера с Вологом, в спор вступили принцы Фирона и Фессендена. Лицо Ролстры было серьезным, но глаза смеялись. Раздоры принцев не только были ему на руку, но и доставляли живейшее удовольствие. Основой его личного могущества был старый принцип «разделяй и властвуй». Рохан откинулся на стуле, кусая губы. Раньше он не понимал, как Ролстре удается заставлять принцев делать то, что ему хочется. Теперь все встало на свои места. Ролстра искусно стравливал принцев между собой, дожидался момента, когда соперники готовы были растерзать друг друга, и предлагал компромисс. В результате обе стороны чувствовали себя в долгу перед ним. Вот такой он «миротворец»…

Рохан принялся разглядывать свои руки, лишь бы не дать Ролстре увидеть полыхавшее в его глазах отвращение. Его целью был мир. Пустыня была обязана процветанием взаимной заботе, дружбе и пониманию. Чтобы выжить, его вассалам приходилось трудиться день и ночь; у них не оставалось времени на пустые споры. Но в богатых землях все шло по-другому. Фрукты и цветы в Марке, Оссетии или Кирст-Изеле росли сами собой, у тамошних лордов и принцев оставалось время для других вещей, и в течение многих лет Ролстра старался, чтобы их энергия уходила на бесполезные распри. Все силы, все знания, все богатства тратились впустую. Рохан чувствовал такую лютую злобу, словно поймал кого-то из своих сограждан за просверливанием дырок в цистернах с драгоценной водой…

Власть была искусством создавать гармонию, а закон — тонким и подвижным искусством устанавливать такую власть. Больше всего на свете Рохан желал мира, который бы управлялся законами, понятными всем… но Ролстра сделает все, что в его силах, чтобы помешать этому. Юный принц понял это раз и навсегда. Более того, он решил загадку, над которой бился прошлой ночью. Янте толкнуло к нему стремление получить власть. Единственное, чему она научилась в замке Крэг. Перед глазами у нее был пример отца, пример подлости, предательства и желания добиться своего любой ценой.

Внезапно Рохан вспомнил о Сьонед, и у него заныло сердце. Он и не подозревал, что сам играет в те же игры! Он стравливал Сьонед с принцессами так же, как Ролстра стравливал принцев, а сам сидел в сторонке и наслаждался этим зрелищем. Это тешило его мозг, но он совсем забыл про собственное сердце. Нет, так нельзя! Ему нужна Сьонед — прямая, честная, свободная… А сам он — хвастливый мальчишка, игравший в опасную игру и причинивший боль не только ей, но и себе самому…

Рохан заметил, что за ним наблюдает принц Ллейн. Выцветшие голубые глаза подмигнули ему, и старик встал.

— Милорды… — сказал он, затем покашлял и повторил громче:

— Милорды! — Тут все затихли. — Я поздравляю принца Рохана, подавшего всем нам прекрасную мысль. Однако мне кажется, что без карт и документов мы только понапрасну потратим время.

— Ты знаешь, как решить все наши проблемы, кузен? — любезно спросил Ролстра.

— Полагаю, да. Мы должны обратиться за помощью к леди Андраде.

— За чем? — спросил Саумер, уместив в эти два, слова целое море подозрений.

— Не для руководства, конечно, — успокоил его Ллейн. — До начала следующей Риаллы ей придется собрать все документы, подтверждающие права на те или иные земли, составить карты и обозначить на них границы между государствами. А в течение этих трех лет я предлагаю сохранять существующие границы и искать компромиссы, приемлемые для обеих сторон.

— Поддерживаю, — сказал принц Ролстра. — Твои слова, кузен, мудры, как вcегда. Вдохновленный ими, я хочу предложить кое-что новенькое. До тех пор, пока не будет подписано соглашение о границах, станем считать законными те границы, в которых Мы живем сейчас. По истечении трех лет они могут быть пересмотрены, если в том возникнет необходимость. Далее я предлагаю, чтобы любой принц, который нападет на другого, был наказан всеми остальными.

Саумер нахмурился.

— Дай подумать, Ролстра. Если, скажем, Халдор вторгнется на несколько миль во владения Чейла, то…

— То я приду туда со всей своей армией. Скоро, как только возможно, чтобы защитить права Чейла. И остальные принцы — Луговинный, Крибский и даже ты, принц Рохан, тоже придете на защиту Чейла. Это сделает ведение войны невыгодным, и мы перестанем тратить силы на бесполезное дело.

— Это мне нравится, — заявил Айит Фиронский.

— Мне тоже, — сказал Саумер, глядя на улыбавшегося Волога.

— Можно мне сказать? — услышал Рохан собственный голос.

— Пожалуйста, кузен, — вежливо ответил Ролстра.

— Я думаю, что главным арбитром в серьезных спорах должен стать принц Ллейн. Это не те вопросы, которые придется решать леди Андраде. Ллейн живет на острове и не имеет никакой выгоды от распрь, которые происходят на континенте.

— Ты согласен взяться за это, кузен? Старик поклонился верховному принцу.

— Почту за честь.

Наконец-то победил здравый смысл, с облегчением подумал Рохан. Но не тут

— то было.

— Впрочем, я надеюсь, что мы сумеем разрешить все наши споры сами, не беспокоя принца Ллейна, — добавил Ролстра. Намек был тут же понят всеми присутствующими, даже Саумером. — А сейчас, милорды, мы заслужили отдых. Принц Виссарион угощает нас в своем шатре. Встречаемся в полдень.

Рохан вырвался из душного фиолетового шатра и накинул на голову капюшон. Утро было немного лучше, чем он ожидал, однако принц торопился. Ему было над чем подумать, а для этого требовалось одиночество. Искать одиночества в его лагере не приходилось. В Стронгхолде он нашел бы себе убежище, но где спрятаться принцу во время Риаллы?

Он пошел к реке, надеясь, что в такой дождь никто не попытается снова напасть на него, и вдруг увидел на другом берегу прятавшегося за деревом Меата. Рохан доверял своим стражам, но его постоянно беспокоила мысль о собственной безопасности. Ему захотелось перехитрить фарадима, поиграть с ним в кошки — мышки, но здравый смысл и чувство долга взяли верх над этим мальчишеским желанием. Он будет Дураком, если куда-то сунется без охраны. Мериды могут повстречать его на каждом шагу.

Наконец Рохан нашел прекрасное место для уединения: под мостом. Чувствуя себя немного глупо, он скользнул туда. Пусть фарадим думает что угодно. Он завернулся в плащ и стал похож на дракона, сложившего крылья. Деревянные ступеньки протекали, и принц принялся отыскивать самое сухое место. Наконец-то он скрылся от любопытных глаз!

Кажется, утро прошло совсем не так плохо… Однако предложение Ролстры о взаимной защите встревожило его. Рохан попытался поставить себя на место верховного принца, что было совсем нелегко для его миролюбивого ума… Сцены, которые разыгрались в воображении, потрясли его. Любое нападение — независимо от того, кто его предпринял — заставит других принцев снарядить карательную экспедицию. Вопросы станут задавать гораздо позже… если их будет кому задавать. Раздоры между принцами существовали всю жизнь, и с заключением договора они не исчезнут. К тому же воевали между собой не столько принцы, сколько атри, и далеко не всегда по приказу сверху. Принцы, как правило, избегали серьезных конфликтов. Отец Рохана часто использовал подобную тактику, хотя ему нравилась война и он всегда стремился в бой. Однако у Рохана не было никакой охоты вести такую жизнь.

Зато он хорошо знал, как воюют наемники на чужой территории. Верховный принц Ролстра получал право вступать на территорию атакованного принца и наносить ему любой ущерб, ссылаясь на чрезвычайные обстоятельства. К тому времени, когда дело утрясется, люди давно забудут о том, из-за чего все началось.

Хотя как знать… Возможно, каждый теперь дважды подумает, прежде чем начнет войну. Местные конфликты это одно, а крупные войны никогда никому не приносили выгоды. Рохан пожал плечами, прекрасно зная, что ему не остается ничего иного, как надеяться на лучшее.

Выходит, не зря он завел разговор о границах. И не — зря подписывал каждый документ, направленный на пользу Стронгхолду. Сегодняшний договор определял, что законно, а что нет, не только по отношению к меридам, но и к Марке, Луговине, Сиру и Кунаксе. Может, придется отдать кому-то пару деревень, но и взамен он тоже получит кое-что. Не грех поступиться малым ради большего. Конечно, пострадавшим вассалам придется заткнуть рот, но благодаря отцу у него было достаточно денег, чтобы возместить им ущерб.

Да, но какое яйцо дракона он расколол сегодня, с улыбкой подумал Рохан. Принцы сойдут с ума, выискивая старые договоры и карты, сделанные древними фарадимами. А пока будут искать, они, сами не сознавая того, придут к мысли о значимости закона. Если чуть-чуть повезет и если он исподволь приложит к этому руку, может быть, удастся убедить их в том, что закон хорош не только по отношению к границам…

Кто-то шел по мосту. Шаги звучали у него над головой. Может быть, возвращается Меат? Не похоже: шаги слишком легки, чтобы принадлежать громоздкому «Гонцу Солнца». Как только человек спустился на берег, Рохана разобрало любопытство. Он выглянул в щель и с радостью узнал девушку, закутанную в слишком короткий для нее плащ.

— Сьонед!

— Кто там? — испуганно оглянулась она.

— Не бойся, это я, Рохан. Я под ступеньками. Иди сюда. Здесь сухо.

Сьонед свернула под мост и нагнулась, чтобы пролезть внутрь. Ее высокие сапоги для верховой езды были забрызганы грязью.

— Что ты здесь делаешь?

— А ты? Проходи.

Рохан протянул руку, но Сьонед не приняла ее.

— Почему ты ходишь по дождю, а не сидишь в сухом шатре? — спросил он, когда девушка устроилась рядом.

— Сказал бы лучше, «в твоем чертовом протекающем шатре»! — огрызнулась она. — А ты почему не на встрече?

— Мне там скучно. — Рохан придвинулся к Сьонед и заметил, что она дрожит. Не обращая внимания на грязь, он принялся растирать ей руки и плечи.

— Ты же насквозь промокла! Женщина, сколько времени ты пробыла на улице? Подожди, дай мне согреть тебя!

Рохан попытался прижать ее к себе и поделиться открытиями, сделанными сегодня утром, но Сьонед сердито оттолкнула его.

— Не обращайтесь со мной так, словно я ваша собственность! — злобно фыркнула она. — Вы еще не владеете мной, милорд!

Озадаченный Рохан умолк. Через несколько минут его терпеливость была вознаграждена.

— Я видела, как Янте выходила из твоего шатра! И разговариваю с тобой только потому, что выглядела она не слишком счастливой!

Рохан был рад, что она сидит к нему спиной и не может видеть его довольную улыбку.

— Я не дал ей повода для счастья. Это ведь ты наколдовала Огонь, правда?

— А если и так? — с вызовом спросила Сьонед. — Она приходила, чтобы совратить или убить тебя, а я не могла позволить ей ни того, ни другого!

— Я догадываюсь, что бы ты предпочла, если бы пришлось выбирать…

Сьонед обернулась и пристально посмотрела на него. Ресницы девушки были мокрыми от дождя, и Рохан изнывал от желания поцеловать их.

— Как бы я хотела ненавидеть тебя… — прошептала она. Догадавшись, что чувства девушки не имеют ничего общего с ненавистью, Рохан крепко обнял ее. И правильно сделал. Они сидели в грязи, в сырости, в тесноте, в холоде и целовались, целовались, целовались… Ничто не могло помешать им, и Рохан был счастлив, как никогда в жизни.

Можно было сидеть так день и ночь, но постепенно до принца дошло, что над ними больше не каплет, а голубовато-серый сумрак в их убежище разогнали cолнечные лучи. Он разомкнул объятия, Сьонед прижала руки к его груди и положила голову к нему на плечо.

— Так много нужно сказать тебе, а времени для этого все нет и нет… Рохан, я с радостью встречалась бы с тобой вот так, если бы мы были уже женаты, но сейчас мне не до смеха.

— Подожди совсем чуть-чуть. В Стронгхолде мы наверстаем упущенное, — пообещал он.

— Тогда седлаем коней и едем домой! — Сьонед засмеялась и отодвинулась. — Да, я знаю, осталось немного. Только помни, что на людях я говорю одно, а думаю совсем другое!

— И про речные камушки тоже? — поддразнил он. — Вчера я нашел их у себя на пороге. Очень трогательно! Девушка покраснела и подтолкнула его.

— Уходи скорее, пока тебя не начали искать. И не забудь переодеться. Ты весь в грязи.

— Ничего, это даже романтично. — Рохан украл у нее еще один поцелуй. — А вы, миледи, постарайтесь просохнуть и закутайтесь потеплее.

— Я уже высохла. В твоих объятиях, — прошептала девушка, обвивая его руками.

— Остановись, Сьонед. Я запрещаю тебе совращать меня!

— Очень нужно! — рассмеялась она. — Ладно, я пошла. Не слишком приятно чихать на собственной свадьбе! Одно утешение — изумруды будут мне очень к лицу!

— Жадная ведьма! — укорил он. — Надо было бы в наказание заказать тебе ожерелье из речных камней. — О нет, ты этого не сделаешь! — с комическим ужасом прошептала она и крепко прижалась к его губам.

Когда Сьонед отпустила его, Рохан произнес единственно возможную в такой ситуации фразу:

— Я люблю тебя!

Зеленые глаза тут же наполнились слезами.

— Ты никогда не говорил этого…

— Не правда, говорил.

— Нет. Это в первый раз.

— Но ты ведь знала, Сьонед. Должна была знать.

— Рохан, знать одно, а слышать совсем другое. Это сильно облегчает жизнь.

— А что ее делает тяжелой, любовь моя? Принцессы? Плюнь на них. Они не стоят твоего внимания.

— А твоего стоят? — притворно обиженно спросила она и покачала головой. — Нет. Они тут ни при чем.

— Тогда что же?

Она подняла руку, на которой поблескивал изумруд.

— Долго ли мне придется носить эти кольца?

— Не понимаю… Сьонед тяжело вздохнула.

— Я не знаю, кем мне предстоит стать. «Гонцом Солнца»? Принцессой? Или и тем и другим одновременно? Я попала в ловушку.

Только теперь он понял, о чем идет речь.

— Сьонед, никто не сможет использовать тебя, если ты сама этого не захочешь. Ни я, ни Андраде, ни кто-либо другой. А я и пытаться не буду. Я слишком люблю тебя, чтобы заставлять страдать. Не бойся, любимая, я не поймаю тебя в ловушку.

— Ты уже сделал это. И очень давно. — Она заглушила его протестующий возглас еще одним поцелуем. — Лучше сдержи свое другое обещание. Всегда будь честен со мной. Пожалуйста…

Они выбрались из-под моста, дрожа от разогнавшего облака ледяного ветра, и расстались. Сьонед отправилась к своим подругам-фарадимам, а Рохан — к соратникам-принцам, Никто из них не заметил своих телохранителей, одним из которых был Меат, а другим — лучший фехтовальщик на мечах из стражников Рохана. В свою очередь, телохранители не заметили третью тень — невысокую фигурку в фиолетовом плаще. Она пряталась за деревом, и ненависть полыхала в ее темных глазах.

Ровно через сутки Андраде стояла посреди шатра, в котором проходила встреча принцев, и ставила печати Крепости Богини на дюжину документов. Все принцы с любопытством следили за тем, как Уриваль кладет на каждый пергамент белые ленточки, а она прикладывает к ним горячий воск и прижимает печать с изображением огромной крепости. Множество писцов трудилось весь день, чтобы снять с пергаментов нужное количество копий. На многих из них Андраде заметила подпись племянника. Поразительно, сколько он успел сделать. Нет, сын не уступал отцу! Он отдал мало, а приобрел много. Похоже, другие принцы начинали подозревать, что за простодушной улыбкой и невинными голубыми глазами прячутся хитрый ум и огромное честолюбие, но каждому хотелось заключить договор с будущим зятем Ролстры. Верховный принц заставил их поверить в это; сам же Рохан ни разу не заикнулся о предстоящем браке. На ближайшие три года принцы оказались связаны по рукам и ногам.

Поставив печать на последнем документе, она кивнула Ролстре, и тот обратился к собравшимся принцам.

— Кузены, я благодарю вас за мирную и плодотворную Риаллу. Через три года мы сможем пожать плоды этой работы и встретимся снова, когда наше содружество станет еще более крепким и могущественным.

Принцы поклонились и дружно вышли. Из открытого полога потянуло холодным ветром, и Андраде плотнее запахнула плащ. Уриваль убрал ленточки, воск и печать в ящик и сложил оставшиеся копии в сундучок, который должны были отвезти в Крепость Богини. Ловкие, точные движения сенешаля успокоили странно взбудораженную Андраде, и она уже собралась уходить, когда сзади послышался голос Ролстры.

— Андраде, ты можешь уделить мне несколько минут?

— Конечно… Уриваль, список документов должен быть готов завтра к утру. Возьми в помощь Камигвен, у нее хороший почерк.

— Только если ее удастся оторвать от Оствеля, — с лукавой улыбкой ответил Уриваль.

Он взял оба ящика, поклонился и оставил леди наедине с верховным принцем.

— Прошу садиться, — пригласил он и Андраде опустилась в кресло. Ролстра сел напротив.

— Ты знаешь о надеждах, которые я возлагаю на брак твоего племянника с одной из моих дочерей?

— Только слепой не видит этого, — ответила она. — Обычно ты делаешь такие вещи куда тоньше.

— Меня очень интересует твое мнение. Я так и не сумел выяснить, что думает об этом сам Рохан. Во время Риаллы он был слишком занят и не отвечал даже на прямо поставленный вопрос.

— Я думаю, что тебе удалось произвести на него нужное впечатление, — ничуть не кривя душой, заверила Андраде.

— Но я слышал, что ты уже подыскала ему невесту… Андраде кивнула.

— Верно. Однако Сьонед так же упряма, как и мой племянник.

— Андраде, у меня есть предложение. Леди Сьонед вовсе не рвется за него замуж. Рохан выиграет куда больше, женившись на одной из моих дочерей. Все мы знаем, насколько полезны родственные связи. Особенно со мной…

Он выдержал многозначительную паузу, а потом продолжил:

— Как тебе известно, в замке Крэг уже несколько лет нет своего «Гонца Солнца».

— Ты сам в этом виноват. Йохада хорошо знал свое дело, но ты отверг его услуги.

— Я жалею об этом. Конечно, у меня есть другие источники информации, но сейчас я понял, что без фарадима действительно не обойтись.

— Ты хочешь, чтобы я послала к тебе Сьонед? — Пальцы Андраде отбивали на поверхности стола какой-то сложный ритм. — Этого не будет, Ролстра.

— Даже если она сама попросит об этом? Андраде расхохоталась.

— Попросит о чести стать шлюхой верховного принца? Ролстра, не валяй дурака! Очнись и посмотри на себя — ты обрюзг и одряхлел. Где тот красивый молодой человек, который приезжал в имение моего отца в поисках жены?

Ролстра едва заметно улыбнулся.

— Слава Богине, я не выбрал ни тебя, ни твою безмозглую красавицу сестру.

— Стареешь, стареешь, Ролстра. Вот и память начинает подводить… Милар почувствовала к тебе отвращение с первого взгляда, а я уже тогда знала, какая судьба тебя ждет.

— Сьонед будет в замке Крэг…

— Никого у тебя не будет! — Андраде перестала смеяться и наклонилась к Ролстре. — Неужели ты всерьез думал, что я доверю девушку человеку, который уже погубил одного фарадима? О да, мне все известно, и ты хорошо знаешь об этом! Я позволяю тебе объясниться.

Ролстра вскочил и грозно навис над ней.

— Позволяешь?. Да как ты смеешь обвинять меня в том, что я…

— Жалею, что не бросила тебе обвинение в присутствии других принцев.

— Так почему же ты этого не сделала? — презрительно бросил он. — Я знаю, ты слишком горда, чтобы публично признаться в собственном бессилии! Ты можешь вертеть только своим племянником…

— Опять пальцем в небо! С чего ты взял, что я могу им вертеть? Тебе предстоит еще многое узнать об этом молодом человеке, Ролстра.

— Я предупреждаю тебя, Андраде… Она поднялась и завернулась в плащ.

— Именно это лицо, лицо. человека, развращенного властью, я увидела в Огне, когда мне исполнилось шестнадцать лет. Живи как хочешь, Ролстра, но это я тебя предупреждаю: отныне держись подальше от моих фарадимов!

Она вылетела из шатра, дрожа от гнева. О Богиня, как она ненавидела этого человека, как хотела уничтожить его! Однако доказательств его вины у нее действительно не было: предателя-фарадима так и не удалось найти… Андраде сама поразилась силе своего желания видеть Ролстру совершенно сломленным. Но это случится только тогда, когда Рохан и Сьонед окажутся в полной безопасности.

Верховный принц, не обращая внимания на слуг, поднялся на борт своей барки. Его окликнула Палила, но у принца не было на нее времени. Ах, эта опостылевшая Палила, которая никогда не родит ему сына…

Он вошел в каюту, запер дверь — на случай, если Палила вздумает поднять с дивана свое распухшее тело — и погрузился в мечты о гибкой, грациозной Сьонед, ее бездонных зеленых глазах… и кольцах фарадима.

Ролстра открыл потайное отделение, вытащил маленький бархатный мешочек и взвесил его на ладони. Сколько отсюда уйдет на Криго? Этот человек бесполезен. Он не получит больше того, что уже есть у него в шатре.

А Сьонед этого хватит надолго. Хватит и еще останется.

Глава 15

Рохан покинул шатер верховного принца в хорошем настроении. Он достаточно знал Андраде, чтобы понять, что означал легкий изгиб бровей тетки, читавшей соглашения, под которыми стояла его подпись. Совсем неплохо для идиота, сказал он себе. Интересно, догадается ли Андраде, что кроется за невинными с виду договорами с Клутой и Вологом?

Ни одна корова не выживала в Пустыне больше одного сезона, зато в Луговине их скопился избыток. Рохан заключил с Клутой сделку, предложив несколько чистокровных скакунов Чейна и немалую сумму деньгами в обмен на шкуры животных, забитых с целью уменьшения поголовья. Это был его первый шаг на длинном пути; договор с Вологом стал вторым. От принца Кирстского, кузена Сьонед, он получал двух мастеров по изготовлению пергамента, обязуясь взамен увеличить поставки стекла для тамошних ремесленников. Официальным поводом для заключения этих сделок было желание Рохана позаботиться об образовании племянников и подарить им копии книг из собственной библиотеки принца. Именно этим и объяснялось участие в сделке лорда Чейналя.

Однако подлинная причина заключалась в другом: принц мечтал основать школу. Самому Рохану было легче: отец с удовольствием тратил деньги, чтобы снабдить книгами жадного к учению отпрыска. Но далеко не каждый из молодых высокородных имел такую возможность, не говоря о простолюдинах. Одним из заветных желаний Рохана было стремление дать возможность получить образование всем способным юношам и девушкам, позволить им развить свой ум, проявить таланты. На весь континент существовали всего две школы, готовившие ремесленников: хрустальных дел мастеров в Фироне и ткачей в Кунаксе. Большинство людей занималось торговлей, невзирая на их природные наклонности. Рохан знал, что его план с радостью поддержит Сьонед, которая и сама стремилась к знаниям. Он с нетерпением ждал возвращения в Стронгхолд, и не только по всем понятной причине.

Рохан положил пергамента на стол и сладко потянулся. За пологом, отделявшим его личные покои от гостевых, послышались шаги.

— Вальвис! — позвал принц и тихо присвистнул при виде вошедшего оруженосца.

— О Богиня, что это с тобой?

Веснушчатые щеки Вальвиса вспыхнули, оттеняя огромный синяк под глазом.

— Ничего, милорд, — пробормотал он.

— Дай-ка взглянуть…

Рохан повернул лицо мальчика к затянутому сеткой окну.

— Если это «ничего», хотел бы я знать, как выглядит «что-то». — Он поднял правую руку оруженосца и осмотрел ее. — Судя по костяшкам, ты с кем-то подрался.

— Да, милорд, — хмуро ответил мальчик.

— Можешь сказать, в чем дело?

— Вопрос чести.

— Твоей или моей?

— Обоих.

Детски округлое лицо Вальвиса потемнело, подбородок упрямо выдвинулся вперед.

— Один из пажей Даррикена сказал, что… он сказал, что вы…

— Ну-ну, — подбодрил Рохан, зная, что не имеет права рассмеяться.

— Мне не хочется повторять такие вещи, милорд.

— Все-таки повтори.

Мальчик вздохнул и снова покраснел.

— Он сказал, что вам будет трудно иметь сына от любой женщины, так как — простите меня, милорд — вы глупы настолько, что даже не сможете найти ночной горшок…

— Понимаю.

Лицо Рохана оставалось бесстрастным, но сдерживался он из последних сил.

— Я отплатил ему за оскорбление, милорд!

— Вижу.

Вальвис дотронулся до синяка и вздрогнул.

— Это пустяк. Вот недавно действительно было на что посмотреть, — признался он.

— Угу.

Рохан отвернулся и принялся укладывать пергаменты в сундучок. Немного успокоившись, он поднял голову и спросил:

— Ты сможешь сходить к нашему ювелиру на ярмарку?

— Что, готовы изумруды для миледи?

— Именно это тебе и предстоит выяснить. Если готовы, принеси их сюда. А если нет…

— То я выясню, почему!

— Только вежливо, пожалуйста, — с улыбкой предупредил Рохан. — Мы дали бедняге не так уж много времени. А теперь иди. — Когда оруженосец повернулся спиной, принц окликнул его:

— Вальвис…

Мальчик оглянулся.

— Да, милорд?

— Готов биться об заклад, что пажу Даррикена досталось намного сильнее.

Вальвис гордо усмехнулся.

— Он не сможет жевать еще несколько дней… и прямо ходить тоже!

Рохан не выдержал и расхохотался. Но как только Вальвис вышел, принц горестно вздохнул. Ах, если бы ему снова было одиннадцать лет, когда все вопросы решаются парой зуботычин! С каким наслаждением он двинул бы Ролстру в челюсть! Предпочтительно прямым правой… Верховный до последнего ставил палки в колеса его сделкам с Вологом и Клутой, и было очень трудно сдержаться, когда науськанные Ролстрой принцы начинали спорить из-за каждой запятой.

Его внимание привлекло какое-то движение за окном. Посмотрев наружу, Рохан увидел Камигвен, управлявшую расстановкой длинных столов.

Тут он с запозданием припомнил, что вечером дает обед другим принцам, после которого будут танцы. Делу время, потехе час. А завтра — церемония Поcледнего Дня…

— Камигвен! Можно на минутку оторвать тебя? Она обернулась, пытаясь сквозь сетку рассмотреть, кто ее зовет.

— Конечно, милорд!

Войдя в шатер, Ками принялась с любопытством рассматривать обстановку его личных покоев.

— Все идет прекрасно, милорд, — сообщила она. — Дождя больше не ожидается, так что гости не промокнут. Повара трудятся в поте лица. Мясо и лед готовы, вино охлаждается в реке, а я позабочусь, чтобы к началу обеда был готов горячий хлеб.

— Ты просто чудо, — улыбнулся он. — Что здесь, что во время поездки в Виз. Не хочешь пойти ко мне на службу? Камигвен нахмурилась.

— Я могу переписать все рецепты…

— Я имею в виду другое, и ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь, — проворчал принц. — Может, присядешь?

Ками присела на табуретку, сложила руки на коленях, и Рохан застыл, любуясь ее необыкновенными темными глазами, такими прозрачными и чистыми, что сквозь них просвечивала душа. На секунду он позавидовал Оствелю, которому эти глаза будут сиять каждое утро, а потом улыбнулся. Скоро на него будут смотреть другие необыкновенные глаза — зеленые, как летняя листва…

— Ты успела пожить в Стронгхолде, — начал он, — и знаешь, что там все не так просто. Мне нужен человек, который не будет выводить меня из себя, как делает нынешний сенешаль. Вообще-то он человек моей матери. Кроме того, мне нужен тот, кто будет следить за охраной и выполнять дела, которые мой отец предпочитал делать сам, но мне это неинтересно. Может быть, вы с Оствелем подумаете и возьмете на себя эти обязанности? Я знаю, ты могла бы добиться большего и стать послом при дворе какого-нибудь принца. А Оствель стремится получить пост первого сенешаля Крепости Богини. Но мне бы хотелось, чтобы вы оба подумали над моим предложением.

Ее смуглые щеки покрылись румянцем.

— Вы очень добры, милорд…

— Нет, просто я забочусь о собственной выгоде. Вы оба нужны мне. Я почту за честь, если Стронгхолд станет вам родным домом.

Не успела Камигвен открыть рот, как в шатер ворвался Вальвис. Мальчик поскользнулся на ковре, чуть не выронил из рук бархатный мешочек и воскликнул:

— Милорд, они готовы! Взгляните…

Он вытряхнул содержимое мешочка на стол. Восемь изумрудов величиной с ноготь большого пальца Рохана были замечательно оправлены в серебро: камни охватывал сплетенный фарадимом лунный свет. Из двух изумрудов большего размера были изготовлены такие же серьги, и все это великолепие завершалось экзотической серебряной заколкой для волос, украшенной мелкими бриллиантами. Рохан не заказывал ни серег, ни заколки, и бриллиантов тоже не давал: видно, на ювелира нашло вдохновение.

— Леди Сьонед будет ярче, чем свет звезды, — гордо сказал Вальвис.

— О да… — пробормотал Рохан. Он с усилием оторвал глаза от украшений и ссыпал их в мешочек. — А сейчас спрячь их, Вальвис. И спасибо тебе.

— Так вы действительно женитесь на ней? — воскликнула Камигвен.

— Я был уверен, что ты знаешь… — поразился принц. Ками вскочила и обняла его.

— Конечно, мы с Оствелем останемся в Стронгхолде! Мы думали, что вы не хотите ее!

— Кто вам сказал такую чушь? — пробормотал он.

— Вы сами, милорд, — усмехнулся Вальвис.

Камигвен отступила и подбоченилась. Глаза ее смеялись.

— Вы опасный человек, милорд!

— Меня называли по-разному, но такое я слышу впервые. Между прочим, я приглашаю вас в Стронгхолд при одном условии. — Рохан старался не расхохотаться, но ни голос, ни мышцы лица уже не, подчинялись ему. — Знаешь ли, я придерживаюсь строгих правил и не разрешу вам с Оствелем переступить порог замка, пока вы не поженитесь. Что ты на это скажешь?

Она опустилась в глубоком реверансе, трясясь от хохота.

— Клянусь, вы настоящий сын дракона!

— В действительности мы со Сьонед только следуем вашему примеру, так что завтра отпразднуем две помолвки и начнем готовиться к двойной свадьбе. Согласна?

— Согласна, милорд!

Рохан подошел и неожиданно поцеловал ее.

— Счастливчик он, твой Оствель! — сказал он, заставив девушку покраснеть.

— Счастливица ваша Сьонед! — в тон ответила она, и оба рассмеялись.

Палила сидела в своей каюте и ужасно скучала. Только что служанка закончила втирать в ее тело масло, которое позволяло избежать последствий беременности, но даже это удовольствие наскучило Палиле. Ей хотелось выйти отсюда, быть среди людей, наслаждаться восхищенными взглядами мужчин и ревнивыми взглядами женщин. Богиня, как ей надоела беременность!

Приход Ролстры в ее каюту был настолько неожиданным, что она застыла на месте. Палила была рада, что на ней свободный пеньюар, а волосы уложены так, как ему нравилось. Но Ролстра, кажется, и не заметил этого. Любой мужчина гордился бы этой цветущей женщиной, но верховный принц видел стольких беременных, что мог бы посостязаться с любым врачом.

— Криго совсем плох, — без всякого вступления сказал Ролстра.

— Он принял слишком много или слишком мало?

— Скорее первое. Видимо, ему тяжело далось путешествие по реке.

Он расхаживал по каюте, беспокойно прикасаясь к столам, стульям, латунным подставкам, тяжелым шторам, прикрывавшим окна…

— Я забыл, сколько драната надо класть на кувшин вина. Прошло много времени с тех пор, как мы взяли этого… бесполезного дурака, — раздраженно буркнул он.

Все инстинкты Палилы пробудились при этих словах, но она умудрилась сохранить безмятежность.

— Кажется, полпригоршни на большой кувшин. Но почему бы не спросить его? Все эти годы он сам готовил питье. Верховный принц пожал плечами.

— Разве ты не слышала меня? Он принял слишком много. Сидит в своем шатре и ничего не соображает. Даже не смог сказать мне, где хранит дранат. Мы должны ограничить его, Палила. А где твой запас?

— В третьем ящике шкафа.

Палила наблюдала, как принц вытащил из деревянного ящика шелковое прозрачное белье… вид которого раньше неизменно возбуждал его. Но сейчас Ролстра не обратил на эти тряпки никакого внимания.

— Что мне сказать, если он захочет больше?

— Не захочет. Я позабочусь, чтобы он не надоедал тебе, моя дорогая. — Он задумчиво провел пальцем по инкрустированному ящику и улыбнулся ей. — Ничто на свете не должно волновать тебя, чтобы не повредить нашему сыну.

Она радостно вскрикнула.

— Ты впервые сказал, что у нас будет мальчик!

— Надеюсь на это, — поправил он. — Двадцать пять лет надеюсь. Но все-таки на следующей Риалле я представлю толпе маленького верховного принца.

— И пусть он написает на Андраде! — подхватила Палила.

— Нет, у моего сына не должно быть таких варварских манер, но идея мне нравится! — Он подошел к Палиле и провел рукой по ее щеке. — Отдохни как следует, моя дорогая. Я хочу, чтобы на церемонии Последнего Дня ты выглядела как можно лучше.

— Как прикажешь, мой повелитель, — улыбнулась она.

— Хотелось бы мне, чтобы дочери были так же ласковы и внимательны, как ты, дорогая… Да, кстати: напомни, чтобы я рассказал тебе об их интригах против этой маленькой фарадимской ведьмы.

Его глаза заблестели от смеха… и чего-то большего. Он улыбнулся и вышел.

Палила откинулась на подушки и принялась теребить бахрому покрывала. Она еще раз припомнила весь разговор, и инстинкт безошибочно подсказал: это конец. Приговор подписан. Ее ждет удаление, а Криго — смерть.

Она не смогла бы прожить с Ролстрой четырнадцать лет, если бы не понимала его без слов. Каждый раз, когда глаза принца начинали блуждать, она принимала решение, уверенная, что его очередная связь была краткой и несерьезной. Каждый раз после ее разрешения от бремени из замка Крэг исчезало несколько девушек. Она следила за исполнением всех его желаний. Даже тогда, когда не могла исполнить их сама.

Но сейчас все было по-другому. Палила чувствовала это каждым нервом. Она вспомнила описание девушки-фарадима, сделанное принцессами, и, раздираемая ревностью, присовокупила к ним слова Ролстры о бесполезности Криго. Ему одновременно понадобились и новая женщина, и новый фарадим. Сьонед сочетала в себе оба этих качества.

В панике она соскочила с дивана. Когда Палила наконец нашла на нижней полке маленький пакетик, всегда хранившийся вместе с драгоценностями, у нее разболелась спина. Этот пакетик был очень старым. Жившая в горах ведьма дала ей его одним из первых. Поднявшись на ноги, Палила охнула и вернулась на диван, чуть дыша от этого небольшого усилия. Сейчас к ней приведут Криго, и он получит сильнейшую дозу; барку будет трепать ураган, а фарадиму покажется, что он на твердой земле. Ему понадобится вся сила драната, ибо сегодня он сделает для нее то, чего не делал все эти пять зим. Он будет искать цвета другого фарадима при лунном свете.

Андраде сидела в удобном кресле перед тарелкой с едой. На губах леди играла довольная улыбка. Ее дурачок-племянник умудрился превзойти самого себя. Фонари бросали золотистый отблеск на порозовевшие от вина лица, легкий ветерок с реки ворошил цветы в огромных вазах, стоявших по периметру танцевальной площадки, музыканты играли на лютнях мелодии, которые она помнила с детства.

Андраде обвела взглядом своих соседей. Несколько молодых высокородных и избранных ими дам, которые завтра утром будут и у нее; несколько женатых пар, по горло сытых этой романтикой; Камигвен и Оствель, не сводящие друг с друга глаз; Чейн и Тобин, ведущие себя как жених с невестой. Они стояли у шатра, кормили друг друга ягодами в вине и смеялись, как дети… Андраде вздохнула. Вряд ли она сможет вести сегодня умные беседы. Слава Богине, что она никогда не теряла головы из-за мужчины! И тем не менее, наблюдая за каким-то молодым лордом, прогуливавшимся под руку с будущей женой, она подумала о том, что, должно быть, много потеряла.

К ней неловкой походкой спешил Уриваль, несший в одной руке вазу с фруктами и вино, а в другой кубок. Он уселся у ее ног, счастливо улыбнулся и провозгласил:

— Прекрасный вечер!

— Все становится прекрасным после хорошей дозы спиртного. Сколько ты уже выпил? — спросила она, кивком указывая на кубок.

— Миледи, — сказал он с деланной обидой, — я давно потерял счет… Вот Рохан — тот, кажется, сильно перебрал.

— А остальные разве нет? А, пусть… Так приятно видеть людей счастливыми. Пусть Богиня благословит их.

Ее взгляд инстинктивно остановился на Ролстре. Принц сидел под деревом с несколькими из своих дочерей.

— Не волнуйся, — успокоил ее Уриваль. — Он ничего не делал сегодня вечером, только улыбался и ел. Даже не обращал внимания на дурачества Рохана.

— Ничего, пусть малыш подурачится. Сьонед не позволит ему зайти слишком далеко. — Андраде довольно засмеялась. — Посмотри, он опять подошел к ней. Она нахмурилась, отвернулась… и ушла!

— Хорошо, что хоть один из них трезв. Слушай, а ведь и мы были когда-то так же молоды!

— Это было так давно, что я уж и не помню, друг мой. Уриваль засмеялся.

— Значит, надо выпить еще! Вино пробуждает такие воспоминания, о которых кое-кто предпочел бы забыть!

Безутешный Рохан, лишившийся предмета своих желаний, направился к сестре и без лишних слов выхватил у нее из рук кубок с вином.

— Меня мучит жажда! — объяснил он.

— Рохан! Отдай! И перестань приставать к Сьонед. Ты должен изображать дурачка, который еще не сделал выбора, а не пьяного либо от любви, либо от вина, либо от того и другого вместе!

Он улыбнулся и поднял кубок над головой, чтобы Тобин не могла его достать.

— Ни Пандсалы, ни Янте здесь еще нет, а они самые серьезные претенденты на мою владетельную руку и владетельное все остальное. Кроме того, за весь вечер я не сказал Сьонед и десяти слов. — Он хлопнул себя по лбу. — Богиня, я же могу с ней потанцевать.

— Ты не осмелишься!

— Пожалуй, ты права, — вздохнул он. — Если я дотронусь до нее, одним танцем не кончится.

Чейн, который с улыбкой слушал этот разговор, отнял у Рохана кубок.

— Все простительно пьяному принцу!

— Пьяному от счастья, — согласился Рохан.

Тобин засмеялась.

— Рохан, ты прелесть!

— Да, я такой. И ты тоже, — милостиво добавил он. — А вот и Пандсала! Пришла наконец. Пойду полюбезничаю с ней и убежду… убегу… убедю их всех!

Он танцевал с Пандсалой и другими дочерьми Ролстры. Он вывел свою сестру в круг и насмешил так, что она сбилась с такта. Он танцевал с дочерьми и женами других принцев и лордов, показывая им то, что они хотели видеть — молодого человека, взволнованного своим первым большим приемом и слегка перебравшего собственного вина. Если даже кто-нибудь и догадывался об истинной причине его веселья, то мог оставаться при своих догадках до следующего вечера, которого Рохан не чаял дождаться.

Музыка и вино не кончались до поздней ночи. Поднялись полные, яркие луны, и Рохан приказал погасить большинство фонарей, чтобы серебряные тени могли нежно играть на чудесных шелках и прекрасных лицах. Принц был уже настолько пьян, что почти решился пригласить на танец Сьонед, но когда оглянулся по сторонам, то не увидел ее рыжеволосой головы. Он мрачно вздохнул. Должно быть, Сьонед опять приревновала его, наблюдая, как он танцует со всеми, кроме нее. И тут ему пришла в голову одна мысль. Наверно, девушка ушла к себе в шатер.

Он повернулся, чтобы уйти… и увидел Янте, желавшую потанцевать с ним. Принцесса была прекрасна. Темно-фиолетовое платье с серебряными блестками, сиявшими в лунном свете, делало ее неотразимой. Она положила руки ему на плечи, он обнял ее за талию, и они медленно закружились в такт музыке.

— Не странно ли, что они перестали играть народные танцы? — спросила она.

— Сколько ты им заплатила? Она откинула голову и засмеялась.

— Достаточно! А ты совсем не такой глупец, каким притворяешься. Я заметила это несколько дней назад.

— Ты льстишь мне, кузина. Я и притворяться-то не умею. Мозгов не хватит.

— Ты лжешь мне, кузен. — Тело Янте теснее прижалось к нему, и принцесса крепко обхватила его плечи. — Разве не лучше лгать вместе со мной, чем мне?

— Насколько я помню, мы уже решили этот вопрос.

— О нет!

Ее пальцы скользили по его шее, глаза восхищались им.

— Я нужна тебе, Рохан. В твоих глазах не меньше страсти, чем в моих. Я помогу тебе справиться с моим отцом. Никто не знает его так, как я…

— Ты умная девушка.

— Я рада, что ты наконец это заметил.

Их глаза встретились, ярко-голубые и темно-карие.

— Ты хочешь меня, — выдохнула она. — Ты хотел меня той ночью, хочешь и сейчас.

— Я хотел женщину, а ты оказалась в это время у моей постели, — грубо сказал он. — Неужели ты думала, что твой отец поблагодарил бы меня, если бы я обесчестил его дочь?

— Неужели ты думаешь, что ему действительно есть до нас дело?

— Тогда глупец он, а не я. Я бы не спускал с вас глаз. С вами, принцессами, одна морока.

— Да, — нежно сказала она. — О да…

На этом кончился и танец, и разговор. Он поклонился и отошел, ища бокал вина, чтобы остудить ту часть тела, к которой прикасались ее пальцы. Тот же Огонь исходил от него к Сьонед, но там все было по-другому. Совсем, совсем по — другому. Интересно, почему…

Взяв себя в руки, он вернулся, но к тому времени Янте уже ушла. И Пандсала тоже. И их отец.

Сьонед никуда не уходила. Стоя в тени шатра, она наблюдала за тем, как Рохан танцевал с любой женщиной, которая попадалась ему на глаза. Это было забавно, пока не появилась Янте. Когда она тесно прижалась к принцу, в Сьонед вспыхнула лютая злоба. Этот мужчина принадлежал ей, и он доказал это. Переговоры закончены, настало время дать понять этим шлюхам, кто будет принцессой Пустыни.

Она тихонько засмеялась, когда танец кончился и Рохан тут же направился к ближайшему кубку с вином. Видно, сильно возжаждал… Но ее внимание было приковано к прекрасной Янте, которая несколько минут не отводила от Рохана своих блестящих темных глаз. Вдруг их взгляды встретились, и ненависть вспыхнула на гордом лице принцессы. Сьонед мило улыбнулась, а Янте подобрала свои длинные юбки и исчезла в ночи. Сьонед быстро осушила свой бокал, поставила его на стол и пошла следом.

— Ваше высочество! — насмешливо окликнула она, и Янте резко обернулась.

Они находились за территорией лагеря Рохана, и только луны освещали узкую тропинку.

— Я вижу, сегодня вы не надели свое серебро. Неужели оно лежит у меня в шатре в знак того, что вы потерпели полное поражение?

Брови Янте надменно изогнулись.

— Разве похоже, что я побеждена тобой? Побежденной женщине нечего делать в объятиях Рохана, «Гонец Солнца»!

— Странные речи для того, кто вчера так недолго пробыл в этих объятиях…

Сьонед знала, что допустила ошибку. Никто не смел унижать женщину, тем более такую опасную, как принцесса Янте. Но она не могла удержаться, чтобы не отплатить врагу за свои унижения.

Не сказав ни слова, Янте пошла прочь. Она кипела от ярости. Сьонед шла следом, не переставая осыпать ее насмешками. Наконец принцесса обернулась.

— Оставь меня!

— Но я думала, что мы идем в твой шатер за выигрышем, — невинно ответила Сьонед.

— Ты ничего не выиграла!

— А ты даже не знаешь, во что мы играли!

— Если ты думаешь, что выбор был за тобой, то сильно ошибаешься! — хитро и высокомерно улыбнулась Янте. Но Сьонед не придала значения этому предупреждению и только рассмеялась в ответ.

— Прекрасно известно! Выбор был за Роханом.

— Но не сегодня ночью! — С этими словами принцесса выхватила из-за пояса тонкий серебряный стилет, рукоятка которого поблескивала алыми рубинами.

Сьонед была удовлетворена. Она подняла руку, и лезвие засветилось. Огонь «Гонца Солнца» лениво лизал нож, продвигаясь к пальцам Янте. Однако принцесса оказалась далеко не трусихой и отбросила стилет только тогда, когда язычки пламени готовы были лизнуть ее руки.

— Ты, фарадимская сука! — бросила Янте. — Он все равно будет моим, а когда я стану принцессой, то прослежу, чтобы ни один двор не принял тебя! Ты до конца своих дней останешься за стенами Крепости Богини!

— Так вот чего ты боишься больше всего на свете, да? Остаться за стенами замка Крэг? — Она насмешливо поклонилась принцессе. — Прежде чем начинать играть, нужно изучить правила, ваше высочество. Спокойной ночи!

Сьонед оставила Янте дрожащей от ярости и приплясывая направилась к реке. Взволнованная поединком, она шла и мечтала о том времени, когда станет сразу и принцессой, и «Гонцом Солнца». Самый волнующий момент настанет завтра вечером, когда она появится рядом с Роханом как его Избранная. Подумав о гневе и унижении Янте, она громко рассмеялась.

— Я надеялся найти вас одну, миледи, — раздалось у нее за спиной.

Палила сидела на кончике дивана, уставившись на распростертое у ее ног тело Криго.

— Черт побери, вставай! — прошипела она. — Ты влил в себя достаточно!

— Миледи, он очень плохо выглядит… — прошептала стоявшая рядом служанка.

— Без тебя вижу, дура! Дай ему еще!

Еще один кубок вина с дранатом, большая часть которого пролилась на ковер, заставил Криго застонать. Палила сделала нетерпеливый жест, и служанка помогла «Гонцу Солнца» сесть. Его туманные глаза начали проясняться.

— Ударь его, — приказала Палила. Один удар, другой… Рука Криго поднялась, чтобы схватить женщину за запястье.

— Хватит! — хрипло сказал он. — Отойди от меня!

— Уходи, — велела Палила, и служанка выскользнула за дверь. — Ты можешь думать, или тебе нужно еще? Он провел рукой по слипшимся волосам.

— Я спал…

— Неважно. Я повторю. Ролстра положил глаз на новую любовницу и нового «Гонца Солнца»… и это одна и та же женщина!

— Сьонед? — выдохнул он.

— Ни ты, ни я не можем позволить, чтобы он поймал ее в западню, как тебя, используя дранат.

— Почему ты сама не предупредишь ее? О-о, конечно. Она едва ли поверит тебе. Кроме того, у тебя ведь, кажется, союз с Пандсалой.

Она замерла.

— Как ты…

— Какое это имеет значение? Скажем так, ты не хочешь, чтобы девушку освободили слишком быстро. После того как она будет принадлежать Р6лстре, Рохан не захочет ее, и у Пандсалы не останется соперниц. Так, Палила?

— Ты слишком проницателен. Особенно если учесть, в каком состоянии тебя сюда принесли.

Поразительная вещь дранат. Найдется ли человек, который будет способен противиться ему? Он схватился за стул и шатаясь поднялся на ноги.

— Дело в том, что нас обоих готовы сместить, и только ты можешь помешать этому.

Криго упал на стул и прикрыл глаза.

— О Богиня! Какую дозу ты дала мне?

— Ты предпочел бы умереть, не так ли? — ощерилась она.

— Слишком добра, как всегда. Итак, ты хочешь, чтобы я предупредил ее.

— Но, как ты сам сказал, не слишком быстро. Криго засмеялся.

— Бедная Палила! Почему я должен помогать тебе? Твое поражение будет моим реваншем.

— Ты настолько одурманен, что не беспокоишься о себе?

— Твоя отрава, милая леди, которую ты давала и давала мне…

Он опять засмеялся, и этот смех перешел в надсадный, судорожный кашель.

— Если у Ролстры будет она, то ты ему будешь не нужен… И он не позволит тебе жить! Ты что, действительно хочешь умереть?

Криго пожал плечами.

— Не вижу особой разницы. — Он глубоко вздохнул и покачал головой. — Мне нужен лунный свет, — резко закончил «Гонец Солнца».

Она чуть не застонала от облегчения и указала на плотно зашторенные окна.

— Все там.

— Я не дойду. Помоги мне. — Когда лицо Палилы перекосилось от отвращения, он прорычал:

— Если хочешь этого, то должна помочь! Шлюха, ты дала мне столько, что хватило бы на десятерых фарадимов! Черт тебя побери. Палила, помоги мне!

Навалившись на нее всей тяжестью, Криго спустился по ступенькам. Палила отдернула плотные шторы, и «Гонец Солнца» прислонился к стене, едва переводя дух. Лунный свет упал на его пепельные щеки, седые волосы и глубоко ввалившиеся серые глаза.

— Делай что-нибудь! — приказала Палила.

— Замолчи, — сказал он, тяжело дыша. — Ты дала мне слишком много. Я чувствую это. Я не знаю, как скоро умру, но чувствую, что умираю.

— Но ты не можешь! Не раньше, чем…

— Не раньше, чем я помогу тебе? О Богиня, Палила, неужели ты думаешь, что я делаю это для тебя? — Он еле слышно рассмеялся. — А знаешь, в этом есть своя прелесть… в знании, что скоро умрешь… Свобода…

Палила отпрянула от него. Он едва заметил это. В последний раз он применит свои знания и силу, в последний раз соткет холодный лунный свет, как учила его много лет назад сама леди Андраде. Тогда он был молод и стоил своих честно заработанных колец. Криго позволил ярким цветам войти в мысли, довольный, что темнота, так долго окружавшая его, наконец исчезла, что приближающаяся смерть отполировала его потускневшие способности и заставила их стать такими, какими они были только в далекой молодости. Как прекрасно, подумал он, ловко перебирая пальцами холодные серебряные лучи лунного света и вплетаясь в них. В последний раз он покажет себя истинным фарадимом, настоящим «Гонцом Солнца», умеющим оседлать свет…

Сладкая сила охватила Криго. Нити послушно соединялись по его команде, пока не стали жгутом. Его собственные цвета проникли в жгут — бледные, размытые, поскольку он забыл тот единственный спектр, который был его собственным. Однако это его больше не волновало. Тень грозит ужасной смертью, но Криго умрет верхом на луче! Он вплелся в холодный лунный свет и скользнул в него, теряя себя. В последний раз… но какая сладкая, какая долгожданная свобода, какой великий, вечный покой…

Кольца Андраде блеснули, когда она подняла руку, чтобы смахнуть со лба какое-то надоедливое насекомое. Однако ее пальцы не встретили ничего, кроме пряди выбившихся волос. Она еще быстрее пошла к своему шатру, потряхивая головой, чтобы прийти в себя. Надо же, дала себе волю… Но сладкое сирское, которое подавали на пиру у Рохана, было действительно прекрасно… Что-то снова коснулось ее лба, она снова досадливо отмахнулась и вдруг остановилась как вкопанная. Рядом застыл ошеломленный Уриваль. Глубокий, душераздирающий крик пронзил ночное небо.

Драконы. Андраде подняла глаза вверх и увидела громадные распростертые крылья, закрывшие полнеба с его звездами и лунами.

— Крик дракона перед рассветом… — прошептала она, уставившись на зловещие очертания стаи, ведомой единственным самцом, который вновь издал оглушительный рев.

— Не говори мне, что ты веришь в эту легенду, — дрогнувшим голосом сказал Уриваль.

— Крик дракона перед рассветом, — резко повторила Андраде. — Смерть перед рассветом. Неужели ты ничего не чувствуешь?

Она вздрогнула и поднесла руки ко рту. В глаза ей бросились собственные кольца. Цвет их изменился, бледные осколки стекла разрывали сердце. Она вскрикнула и схватила Уриваля за руку. Он позвал ее по имени, но у Андраде уже не было ни воли, ни голоса, чтобы ответить. Ее лицо обратилось к лунам, холодному белому свету, затененному крыльями дракона, безжалостными и прекрасными. Она почувствовала прикосновение «Гонца Солнца», ухватилась за исчезающие цвета и услышала его голос, слабый и взволнованный. Она знала этого человека, помнила этого элегантного высокого светловолосого юношу, которого учила много лет назад… но он ускользнул от нее, ускользнул на лунном луче несмотря на то, что она пыталась удержать его. Он ушел навсегда, но напоследок успел сказать то, что она должна была знать.

— Сьонед! — вскрикнула она. — О Богиня, нет, нет, нет, нет!!!

Уриваль схватил ее за запястья и бегом повлек к шатру. Под навесом голубого шелка лунный свет потерял над ней власть. Сенешаль положил Андраде на кровать и присел рядом, растирая ей руки.

— Говори! — приказал он.

— Найди Сьонед! Скажи Рохану, что Ролстра схватил ее, что он…

— Откуда ты знаешь?

Опять в ночи раздался крик дракона, и Андраде отшатнулась, как будто к ее лицу прикоснулись атласные черные крылья.

— Крик дракона перед рассветом… Уриваль, он мертв. «Гонец Солнца» мертв… умер, сказав мне… не дай умереть Сьонед той же смертью…

Глава 16

Рубашка лежала на ковре. Рохан беспомощно смотрел на пол, гадая, хватит ли сил ее поднять. Нет, не стоит; слишком кружится голова… Хорошо, что Сьонед не оказалось в ее шатре. Сегодня ночью от него было бы мало проку. Во время свадебного пира придется отказаться от всего, что крепче воды…

Зевать и потягиваться тоже не следовало: после каждой такой попытки приходилось сидеть смирно и ждать, пока шатер встанет на место. Губы онемели, нос тоже. Интересно, знает ли Вальвис, как следует лечить утреннее похмелье? Кстати, где его оруженосец? Шла единственная ночь, когда Рохану действительно требовалось, чтобы его уложили в постель, а мальчишка куда-то исчез. Принц вздохнул, жалея самого себя, попытался снять сапоги и свалился на кровать…

Крик дракона потряс Рохана так, словно он слышал его впервые. Что делает дракон над Визом в такое время года? Крик прозвучал снова, и принц попытался сесть, но безуспешно. Стояла мертвая тишина, в которой слышалось его прерывистое дыхание и бешеные удары сердца, не имевшие никакого отношения к лишней паре кубков выпитого сегодня вина. Третий резкий крик был разящим, как удар меча по черепу. Дрожа всем телом, Рохан обхватил голову руками. Дракон в ночи, далеко от обычного маршрута, парящий на высоте, с которой еле видна освещенная лунным светом земля?

— Господи, туда нельзя! Принц уже почивает!

— Прочь с дороги!

Он узнал голос Уриваля и попытался сесть, но в этот миг фарадам ворвался в шатер.

— Что…

— Послушай меня, — резко сказал «Гонец Солнца». — Ролстра схватил Сьонед.

Хмель моментально исчез, словно сметенный яростным ураганом Долгих Песков. Рохан вскочил и бросился в ночь за Уривалем, но остановился, увидев на земле тени кружащих в небе драконов. Уриваль потряс его за плечо.

— Думай! Как бы ты ни хотел убить его, сейчас это невозможно! Рохан, думай!

Снова протрубил самец дракона, и принц окаменел, сжавшись от этого зловещего крика. Уриваль тряс его, впиваясь пальцами в плечи.

— Убери руки, — наконец рявкнул Рохан.

— Слушай! Андраде почуяла в лунном свете призыв предателя-фарадима. Он умер, предупредив ее. Впрочем, возможно, это ловушка.

Неужели и Уриваль не верит, что он, Рохан, сможет разгадать ход мыслей Ролстры?

— Черт возьми, у меня еще есть голова на плечах! Дай мне пройти!

Сенешаль пристально посмотрел на него и опустил руки.

— Хорошо. Я иду с тобой.

— Не стой на моем пути!

Рохан не побежал: сердце билось слишком быстро, бушевавшая в груди ярость не давала дышать. Уриваль прав, он не может позволить себе убить верховного принца. Пока. Но если Ролстра хоть пальцем прикоснулся к Сьонед, то… Он отбросил эту картину. Нельзя отвлекаться, нужно думать!

Статус «Гонца Солнца» высокого ранга и блеск драгоценных колец помогли Уривалю пройти мимо охраны, которая не узнала принца в сопровождавшем фарадима полуобнаженном молодом человеке. Им кланялись и не окликали до тех пор, пока оба не вошли на территорию спящего лагеря Ролстры.

— Подними фонарь и посмотри на него, — прорычал Уриваль часовому. — Ты что, не узнал его высочество?

— В-ваше высочество! Что привело вас сюда в такой поздний час? Мне не говорили, что ждут посетителей.

— Личное дело принцев, — бросил Уриваль. — Дай нам пройти.

Рохан ускорил шаг; ходьба помогла ему прийти в себя. Он расправил плечи, но лицо по-прежнему бороздили глубокие морщины. Приблизившись к шатру Ролстры, принц услышал яростный голос Вальвиса. Оруженосец хрипел, словно кто-то держал мальчика за горло:

— Вы не посмеете прикоснуться к миледи!

Внутри горела лампа, и сквозь шелк виднелись две тени. Одна из них принадлежала Ролстре. Верховный принц навис над мальчиком, привязанным к стулу. Рохан услышал биение собственного сердца и высокомерный приказ Уриваля стражникам, пытавшимся защитить покой своего господина. Тут раздался тихий голос Сьонед:

— Отпусти ребенка… Ролстра засмеялся.

Думай, приказал себе Рохан. От этого зависит их жизнь. Думай, черт побери!

— Что было в вине? — спросила Сьонед.

— Кое-что, чтобы укротить тебя. Но это не испортит нам удовольствия, дорогая.

— Оставьте ее! — крикнул Вальвис.

— Кричи сколько хочешь, малыш. Тебе никто не поможет, тут только мои люди… а они глухи и немы.

Рохан оглянулся. Уриваль стоял с фонарем, окруженный четырьмя стражниками. Численный перевес за ними: может, люди Ролстры глухие и немые, но не слепые, чтобы не видеть девяти сияющих колец…

—  — Что ты хочешь от меня, Ролстра? — спросила Сьонед. — Мое тело, мой дар «Гонца Солнца» или и то и другое?

— Если вы прикоснетесь к ней, то умрете, — пообещал оруженосец. — Запрещено наносить вред фарадиму. Кроме того, она под защитой моего господина!

Рохан внезапно понял, что эти двое отвлекают на себя внимание Ролстры и пытаются выиграть время. Невзирая на дурман, подсыпанный в вино Сьонед, невзирая на беспомощность оруженосца, каждый из них подыгрывал другому так умело, словно они занимались этим всю жизнь. Рохан поблагодарил Богиню за то, что есть еще на земле люди, умеющие думать, и последовал их примеру. Необходимо было понять, в какой части шатра находится Сьонед. Лампа стояла в центре — должно быть, на столе; тени Ролстры и Вальвиса падали в одну сторону; значит, она по другую… Хорошо. Это даст ему простор для маневра.

— Андраде это совсем не понравится, — пробормотала Сьонед. — Ты уже похитил у нее одного фарадима и использовал его в своих целях. Не думаю, что она придет в восторг от повторения.

— Миледи, — откликнулся Вальвис, — едва ли что-нибудь достанется на долю леди Андраде. Мой господин прикончит его!

— Хватит! — приказал Ролстра.

Увидев, что верховный принц повернулся спиной ко входу, Рохан откинул полог и бесшумно проскользнул внутрь.

Сьонед навзничь лежала на большой кровати, прижав колени к подбородку. Лампа освещала ее изможденное лицо; в глазах было что-то странное и напряженное, как будто она не могла сфокусировать взгляд. И все же девушка увидела его. Длинные ресницы опустились, и Сьонед устало откинулась на подушки.

— Эта поза слишком неудобна, чтобы овладеть женщиной, верховный принц, — тихо сказал Рохан. Ролстра резко обернулся.

— Как ты осмелился прийти в мой лагерь, ты, несчастный юный глупец?

— Не вздумай звать стражу, — посоветовал Рохан. — Разве тебе нужны лишние свидетели? Выдержит ли их преданность допрос у леди Андраде?

— Прячешься за юбки тетушки? — съязвил Ролстра. Рохан улыбнулся.

— Освободи мальчика. Сейчас же. — Ролстра пожал плечами. Рохан сделал еще один шаг к своему оруженосцу, но Ролстра молниеносно схватил Вальвиса за волосы и приставил к его горлу нож.

— Свидетели? — ласково спросил верховный. — А кто сказал, что они будут?

— Подумай еще раз, и как следует, Ролстра, — сказал Рохан, довольный тем, что его голос звучит ровно. — Если бы у тебя хватило мозгов, ты давно поднял бы шум и обвинил меня, леди или оруженосца в покушении на твою жизнь. Тогда ты мог бы убить нас своим собственным ножом, к стыду Андраде и всей моей семьи. Только это спасло бы твое лицо, да и то ненадолго.

Он сделал еще один шаг.

— Ты угадал мои мысли, князек. Не ожидал от тебя такой прыти. Ну, кто из вас хочет быть первым? Может быть, этот болтливый ребенок?

— До чего же ты глуп, — с отвращением сказал Рохан, продвигаясь дальше. — Ты думаешь не головой, а тем, что у тебя между ног. Какой смысл каждому из нас убивать тебя? Хочешь обвинить мальчика? На нем останутся следы от веревок. Что касается леди, то «Гонцы Солнца» никого не убивают, им это строго-настрого запрещено. А зачем твоя смерть мне? Меня видели с твоими дочерьми. Какой смысл убивать будущего тестя? Кто поверит, что у меня хватит ума править Маркой даже с помощью одной из твоих дочерей? Нет, Ролстра, — улыбаясь, сказал он, — я убью тебя, но сделаю это только после свадьбы.

Он уже достиг центра ковра и стоял у стола, обуреваемый яростью. Если бы только удалось достать нож до того, как Ролстра перережет Вальвису горло. Голова мальчика была оттянута назад, но взгляд его выражал горячую веру в своего господина и полнейшую преданность ему. Это причиняло боль.

— Мои дочери обойдутся и без тебя, — ответил Ролстра. — Думаю, что ты будешь первым, князек. Мне надоел твой голос.

— Опять двойка, — покачал головой Рохан, разговаривая с верховным принцем, как учитель с нерадивым учеником. — Я думал, что ты сначала женишь меня на одной из своих очаровательных дочерей, подождешь, пока у нас родится сын, а уж потом убьешь меня. Какой же смысл делать это сейчас?

— Ролстра! — Внимание верховного принца на секунду отвлек скрип деревянной кровати. — Дай им уйти, и я сделаю все, что ты хочешь…

Рохан был благодарен девушке — она сделала свое дело. Как только Ролстра поглядел на Сьонед, Рохан выхватил нож из правого сапога. В свете лампы клинок сверкнул так же зловеще, как и внезапная улыбка на лице старшего из принцев.

— Хорошо! — одобрил он, выходя из-за стула Вальвиса и не сводя глаз с Рохана. — Так даже интереснее. Все-таки ты глупее, чем воображаешь, князек! Поднять нож на верховного принца-это измена, и я буду совершенно прав, если вынесу тебе смертный приговор и сам приведу его в исполнение.

— Попробуй, — мило улыбнулся Рохан. — Твоим союзникам меридам это не удалось, но ты ведь и не хотел моей смерти, правда? О да, я давно догадался, что за ними стоял ты. Ты стремился напугать меня, чтобы я бросился к тебе в объятия, желая найти защиту. Не надо было тебе удерживать их. Что было бы проще и понятнее, чем моя смерть от рук меридов? А теперь поздно!

С этими словами он слегка попятился, пытаясь взвесить шансы противника. Верховный принц был выше ростом, тяжелее и обладал правом на первый ход; преимуществами Рохана были молодость, быстрота, ловкость и умение драться на ножах. Хотя он был неплохим фехтовальщиком на мечах, но давно понял, что искусство владеть ножом более ценно, и осваивал его с детства. Поэтому когда Ролстра стремительно бросился на него, принц только улыбнулся и отступил.

— Вернемся к теме. Интересно, если бы я отказался от твоих милых дочерей, получил бы стеклянный нож в спину на обратном пути в Стронгхолд? Пустыней стали бы править мериды, но только до того момента, пока ты со своей армией не прибыл бы туда согласно нашему договору о дружбе и взаимопомощи, да? — Он снова легко увернулся от клинка Ролстры. — Неужели нет предела твоей глупости? Мои вассалы никогда не подчинятся тебе. Теперь их земля принадлежит только им, разве ты не слышал об этом? — Еще один выпад, еще один уклон. — Такой вассал будет сражаться за своего принца, но уничтожит любого, кто ступит на его землю.

— Мы будем драться или болтать? — зарычал Ролстра и метнулся вперед. Только этого и надо было Рохану. Заставь противника торопиться, учили его Зехава и Маэта. Он усмехнулся и лишь теперь ответил выпадом на выпад.

Оказывается, вес, рост и инерция все же были немалым преимуществом. Рохан удивился, что верховного принца не остановил нож, вонзившийся тому в плечо. Еще раз юноша удивился, когда обжегшая ребра острая боль заставила его согнуться пополам. Сьонед вскрикнула, как будто тоже ощутила ее. Сапог Ролстры ударил юношу по руке, нож отлетел, Рохан застонал от боли в запястье и опустился на колено.

Ролстра отступил и засмеялся.

— Как желаешь умереть? — сочувственно спросил он. — Если быстро, то ударю в сердце. Если медленно, перережу горло и буду любоваться, как жизнь покидает тебя.

Рохан выхватил из левого сапога второй нож: он привык не полагаться на случай. Ролстра удивленно присвистнул и тут же атаковал его, как и надеялся Рохан. Не вставая с колена, юноша быстро отклонился, поднял нож вверх и взмахнул им, стараясь попасть в правую руку верховного принца. Заминка, неловкий поворот, удивленный вскрик, и Ролстра вновь оказался лицом к лицу с готовым к схватке улыбающимся противником.

— Насчет тебя у меня есть свои планы, поэтому я не придам значения этой пустяковой ссоре… официально, — сказал Рохан. — Ни хочу испортить Риаллу похоронами.

Ролстра перебросил нож из правой руки в левую.

— Я уже давно приговорил тебя, князек. Какое имеет значение, умрешь ли ты сейчас от моей руки или потом от ножа мерида?

Они вновь закружились в схватке. Наконец Рохан сделал быстрое движение в сторону правой руки Ролстры и еще раз полоснул по окровавленному запястью. Верховный принц вскрикнул и остановился. Этого мгновения Рохану хватило, чтобы скрутить Ролстре дважды раненную руку.

— Брось нож, — спокойно сказал юноша, — Брось, или я сломаю тебе запястье.

Он нажал посильнее, показывая, что ничуть не шутит, и приставил кончик ножа к горлу Ролстры.

Глаза верховного принца сверкнули, его нож потянулся к руке Рохана и уколол ее.

— Ты не осмелишься убить меня, — заявил он.

— Раз ты так в этом уверен, попробуй ударить меня. Блестящий клинок Ролстры плашмя упал на ковер. Рохан отпустил врага и поднял нож,

— Если не хочешь ненужных вопросов, сделай хорошую перевязку и надень одежду с длинными рукавами, — посоветовал он, скрывая острое разочарование, что Ролстра не дал повода убить его. Рохан взглянул на вход в шатер, возле которого стоял удовлетворенно улыбающийся Уриваль. — Развяжи мальчика, — сказал он фарадиму, а сам направился к Сьонед. — Ты можешь встать? — нежно спросил Рохан и поднял ее руки, до того прятавшиеся в складках юбки. При виде веревки он тяжело задышал и рассек ее одним движением ножа. Другая веревка связывала щиколотки; он разрезал ее тоже. Затем принц сунул оба ножа за пояс и на мгновение притронулся к бледной щеке девушки. — Все хорошо, Сьонед.

Она кивнула.

— Я знаю.

Придерживая девушку за талию, он помог ей подняться. Затем они вместе обернулись к Ролстре, который нянчил окровавленную руку.

— Я возьму твой нож на память, — сказал Рохан. — Можешь взамен взять мой, когда найдешь его. Как напоминание о том, что я мог убить тебя.

Ролстра улыбнулся.

— Может, тебе спасибо сказать?

— Не мешало бы… Вальвис, с тобой все в порядке?

— Да, милорд. — Оруженосец подошел к нему, гордо распрямив плечи. Увидев синяки на запястьях и шее мальчика, Рохан почувствовал новый прилив гнева.

— Простите, что я не сумел защитить миледи.

— Я знаю, ты сделал все, что мог.

— Убирайтесь из моего шатра! — зарычал Ролстра.

— Замолчи, — сказал ему Рохан. — И слушай меня очень внимательно, верховный принц. Официально ничего не случилось. В первую очередь я принц, и только во вторую мужчина, впрочем, последнее понятие тебе незнакомо… Но клянусь тебе: как принц я могу не обратить внимания на то, чего никогда не забуду как мужчина.

Ролстра не очень убедительно засмеялся.

— Князек, тебе еще очень далеко до мужчины! Рохан продолжал, как будто его не перебивали:

— Если в течение трех последующих лет, закрепленных нашими договорами, ты нарушишь хоть один пункт или хоть один твой человек ступит незваным на мою землю, я узнаю об этом… и можешь гадать, какие действия предприму в ответ. Даже если ты не так подумаешь обо мне, я буду знать. А что касается меридов, то я разберусь с ними сам. Но если ты дашь им стрелу, меч или кусочек хлеба, об этом узнаю не только я, но и все принцы. В этом ты можешь быть уверен. И вот тогда попробуй удержать трон и передать его сыну, которого у тебя никогда не будет.

— Большие слова для маленького князька! — Можешь им верить. Но есть и еще одно. — Рохан крепко прижал к себе Сьонед. — Если ты еще раз прикоснешься к моей жене, я убью тебя как собаку!

Он досыта налюбовался изумлением и яростью, которые словно буря пронеслись по лицу Ролстры, а затем нежно вывел Сьонед на чистый ночной воздух.

Уриваль и Вальвис последовали за ними. Стражники, державшиеся до этого в стороне по приказу «Гонца Солнца» высокого ранга, бросились в шатер Ролстры, и через несколько мгновений раздались крики, требующие воды, бинтов и личного врача верховного принца. Услышав приказ Ролстры оставить его в покое, Сьонед споткнулась. Рохан сделал движение, чтобы поддержать ее, но девушка покачала головой. Они оставили позади лагерь Ролстры и не промолвили ни слова, пока не добрались до первых голубых шатров Рохана.

Тут Вальвис перестал сдерживаться и разразился потоком слов:

— Простите меня, милорд! Я следил и следовал за миледи, но они набросились на меня так неожиданно…

— Тебе не в чем винить себя, Вальвис, — сказал Рохан. — Ты молодец, что так долго отвлекал его внимание. Я горжусь тем, что ты не плакал. Это бы не принесло ничего хорошего. Скорее всего, тебя только быстрее убили бы. А я не мог бы жить без тебя. — Заметив, что Сьонед опять начала спотыкаться, он продолжил:

— Уриваль, скажи, пожалуйста, Андраде, что с нами все в порядке. Сьонед останется со мной. Вальвис, если кто-нибудь будет спрашивать меня, говори что хочешь, но ко мне никого не пускай. Только пусть знают, что я в шатре.

— Да, милорд, — дружно ответили оба.

— Рохан… — прошептала Сьонед. — Я хочу уйти отсюда. Сейчас же.

Испуганный принц повел ее к реке. Сьонед тяжело дышала и висла у него на руке. Он хотел остановиться, однако Сьонед все дальше и дальше шла по мягкому песку, стремясь найти место, где можно было бы укрыться от всего мира. Рохан знал, что за ними наблюдают, но не оборачивался, спиной чувствуя взгляд фарадима и зная, что тот будет иметь дело со всяким, кто устремится за ними.

Наконец Сьонед указала ему на дерево. Тонкие гибкие ветви поднимались над их головами, а затем опускались к воде, образуя густой темный навес. Здесь они были защищены даже от дружеских глаз, скрыты серебристо-зелеными листьями, что-то лепетавшими под дуновением тихого ночного ветерка.

— Ужасно болит голова, — пожаловалась Сьонед. Рохан прижал ее к себе.

— Прости, любимая, что я не сумел уберечь тебя.

— Это не твоя вина. Я должна была знать. — Она пошевелилась в его объятиях. — Ролстра… уже говорил со мной. Раньше.

— Почему ты не рассказала мне?

— Ты бы рассердился. И мог сказать что-нибудь такое, что нарушило бы твои планы.

— К черту планы!

— Видишь? Ты уже рассердился. — Она потерлась щекой о его обнаженное плечо. — Тебе не холодно?

— Нет.

— Я все удивляюсь, как он сумел подсыпать наркотик мне в вино. И какой именно. Я видела, как ты танцевал с Янте, и когда она ушла, последовала за ней. Думаешь, она специально, это сделала, чтобы ее отец мог застать меня одну?

— Не надо говорить об этом, любимая, — промолвил Рохан, чувствуя, что она дрожит.

— Я должна понять, что случилось, — упрямо сказала она и потерла пальцами виски, вытягивая одеревеневшую шею. — Богиня, какая страшная головная боль! У него было два бокала с вином; один из них он дал мне. Как я могла быть такой дурой? Ну, а потом я сделала еще большую глупость, когда согласилась пойти в его шатер. Наверно, я уже не понимала, что происходит. Там он дал мне еще вина. — Она помедлила. — Жаль, что ты не убил его.

— Мне и самому жаль.

— Но все-таки хорошо, что ты этого не сделал. Я должна была спрятать веревки, чтобы ты не увидел… я знала, что ты страшно разозлишься. — Она тихо засмеялась. — О любимый, ты видел его лицо, когда назвал меня своей женой?

— Тс-с… Отдохни. Ты в безопасности. Здесь нас никто не найдет. Ты со мной, и я больше никогда с тобой не расстанусь.

— Как противно быть связанной! Я могла наколдовать только вспышку Огня. Я пыталась несколько раз, и наконец пламя полыхнуло так, что я сама испугалась. А потом он схватил Вальвиса, и я больше не осмелилась… Что же было в вине? — настойчиво спросила она.

— Успокойся. Не думай об этом.

Он погладил ее по растрепанным волосам.

— Угу… — Сьонед прижалась к нему, пальцы девушки пробежали по его груди. — Ты такой теплый, Рохан. Весь золото и шелк, и такой сильный… как ты прекрасен, любимый мой…

— Ты пьяна, — покраснев, сказал он.

— Немного, — подтвердила Сьонед, — Но головная боль проходит. Я начинаю чудесно себя чувствовать. Как обычно. — Она опять засмеялась. — Знаешь, за меня еще никогда не сражались мужчины…

— К черту мужчин, — пробормотал Рохан, когда ее губы тихонько прижались к впадинке у ключицы.

— Ты уверен в себе, не так ли, мой принц?

— Сьонед…

Невозможно было думать, когда нежные девичьи поцелуи касались его плеча. Боль от синяков и слегка задетого ножом бока, казалось, прошла вместе с ее головной болью. И по той же причине.

— О, мне гораздо лучше, — промолвила Сьонед. Ее руки скользили по телу Рохана, пальцы порхали по его спине. — И тебе тоже…

— Сьонед.., — повторил принц и почувствовал, что его охватила дрожь. Новая боль — тугая, вязкая, тянущая — возникла в паху, и когда Рохан прижал девушку к себе, то удивился, как он мог спутать ее тело с другим. Теперь его кровь воспламенял совсем другой огонь. — Я… мне надо кое-что сказать тебе…

— Только то, что ты любишь меня, остальное неважно. — Ее руки спустились ниже. Нащупав ножи за поясом, Сьонед тихо рассмеялась. — Я слышала о пункте брачного контракта Тобин. Может, и мне потребовать того же?

— Если ты немедленно не перестанешь…

— Милый, ты ведь не хочешь, чтобы я перестала.

— Нет, — согласился Рохан и улыбнулся, когда она заставила его опуститься на мягкий мох.

— Придется посадить такое же дерево в Стронгхолде, чтобы оно всегда напоминало нам эту ночь.

— Неужели ты думаешь, что я когда-нибудь забуду о том, чем мы сейчас занимаемся? — слегка задыхаясь, спросил Рохан. — Глупый принц…

Он слегка отодвинулся, желая увидеть — ее лицо. Оно было таинственно и прекрасно: на губах играла загадочная улыбка, в необыкновенных зеленых глазах горел зыбкий, призрачный свет. Сердце заныло у него в груди.

— Сьонед, — с трудом вымолвил он, — это у меня впервые.

— Ты милый лжец, моя любовь, — сказала она, прилегла на мох и протянула к нему руки. — У меня тоже. Остальное не в счет.

— Не в счет, — согласился он, прижимая ее к груди и зная, что это правда.

Глава 17

Палила не могла очнуться от кошмара.

Ее распухшее тело покачивалось на белом шелке, напоминавшем снежный океан. Над ней слышался птичий хор, и какие-то яркие создания с испуганными глазами прикасались к ней холодными руками, заставляя дрожать от озноба. Нестерпимая боль пронизывала ее внутренности. Она вскрикнула, пробиваясь сквозь ледяное шелковое море в поисках твердой почвы, солнечной земли, на которой можно было бы согреться и отдохнуть…

Но отдыха не было. Несмотря на муку, корчившую ее тело. Палила все вспомнила и вскрикнула, вновь увидев безжизненные глаза Криго, глядевшие на нее с бледного, как лунный свет, лица.

— Вы, идиотки, дайте мне пройти! — раздался новый голос, сухой и решительный. — Не стойте здесь, как скот! Приготовьте все нужное! Убирайтесь и не возвращайтесь, пока не найдете леди Андраде!

— Нет! — крикнула Палила, пытаясь сесть. Но Янте уже была рядом; ее темные, широко открытые глаза алчно смотрели на Палилу и наслаждались болью, отражавшейся на лице женщины.

— Не двигайся. Да, это я. Прекрати вести себя так, словно эти роды у тебя первые. Ложись и расслабься, не то будет хуже.

Палила увернулась от рук, которые погладили ее по голове. Ее время рожать еще не пришло, это невозможно… Где ее удобные знакомые комнаты в замке Крэг, где личный врач, где менестрели, наигрывавшие в это время нежные мелодии? У нее не должно быть ребенка, ее срок еще не подошел, он настанет только через месяц! Но когда следующие схватки чуть не сбросили ее с шелковой простыни, Палила опять вспомнила бледное, мертвое лицо Криго и ужасный крик дракона.

Ее поддерживали руки Янте, прохладные и удивительно умелые. С хитрой, приятной улыбочкой на губах принцесса протерла Палиле лицо и дала ей глоток воды. Когда боль отступила, измученная Палила с ненавистью посмотрела на дочь Ролстры.

— Почему ты не хочешь, чтобы сюда пришла Андраде? — нежно промурлыкала Янте. — Палила, что случилось сегодня ночью? Мы нашли Криго мертвым, а ты без сознания лежала на полу. Врач отца сейчас занят — зашивает ему рану, которую тот получил, когда якобы упал. Конечно, никто ему не верит. Почему Криго мертв, а отец ранен. Палила?

Любовница верховного принца отшатнулась от этих властных рук.

— Умная Янте, — прошептала она, — неужели не можешь догадаться?

— Конечно, если хочешь, можешь молчать. До прихода Андраде. А уж ей ты расскажешь все. О, не волнуйся, тело Криго спрятано. Но если ты не скажешь мне, как и почему он умер, я подброшу труп в ее шатер. — Все еще улыбаясь, она положила руку на живот Палилы. — Остальные ушли, так что можешь говорить спокойно. А Андраде я что-нибудь совру. Все равно в ближайшее время ты сможешь только кричать. Никто не удивится паре лишних стонов..

— Хорошо… Я скажу тебе… — Она дернулась от прикосновения холодных пальцев принцессы. — Ролстра пожелал девушку-фарадима.

— Я это знаю, — нетерпеливо сказала Янте. — Увести ее от остальных оказалось не так трудно, как думал отец.

— Ты помогала ему?

— Конечно. Я не люблю тебя. Палила. Никогда не любила. Но Сьонед мне нравится еще меньше, а мысль о том, что она будет любовницей отца и «Гонцом Солнца» одновременно, откровенно говоря, совсем меня не прельщает… Да, он пришел ко мне и попросил помощи. — Она пожала плечами. — Знаешь ли, он доверяет мне. Настолько, насколько может доверять кому бы то ни было. Но ты все испортила, заставив Криго предупредить девушку, не так ли?

— Нет… да… я не знаю! Я хотела, чтобы он это сделал, он согласился, но я не знаю, что он сделал и что случилось после того, как он… он… — Палила зажмурилась, чтобы избавиться от страшной картины, но мертвое лицо следовало за ней повсюду.

Голос Янте вернул ее назад.

— Поэтому вместо новой любовницы и нового фарадима у отца будет только шрам или два, которые станут напоминать о ночном деле. Я понимаю. И эта шлюха так и не получила то, чего заслуживала. Черт возьми! Я должна быть очень зла на тебя. Палила. — Она помедлила, чтобы та все поняла, а потом спросила:

— Достаточно ли одной дозы драната, чтобы привыкнуть?

— Большая доза может даже убить… О Богиня! — застонала Палила, стиснув зубы. — Откуда ты знаешь название?

— Я знаю больше, чем ты думаешь. Надеюсь, что доза была огромной… и что она сдохнет от нее! Но подумай как следует. Палила. Я не собираюсь мстить, выдав тебя отцу. Не плачу ли я добром за зло? Через несколько часов ты подаришь Ролстре его первого сына. — Она усмехнулась. — Не имеет значения, если даже этот сын не будет его собственным!

Палила нашла в себе силы, чтобы попытаться ударить принцессу по лицу. Но Янте засмеялась, поймала ее скрюченные пальцы и нежно шлепнула по руке.

— Попробуй догадаться, откуда я знаю, — предложила она. — Это отвлечет тебя от боли.

— Янте… не выдавай меня! Я сделаю все — назови… не губи меня!

— О, ты сделаешь все, что я попрошу, поверь мне. Есть одна мысль… А сейчас мне надо сходить вниз, чтобы увидеть Пандсалу. Благодаря нам еще три женщины в таком же состоянии. Можешь ты быть уверена, что я подменю твою девочку мальчиком? Или не подменю твоего мальчика на еще одну бесполезную девочку?

Палила зарычала от ярости и ужаса, и у нее снова начались схватки. Янте рассмеялась и покинула каюту, помедлив в узком коридоре, чтобы насладиться криками роженицы. Она представила себе, что это кричит Сьонед, корчащаяся в яростном требовании драната. Если доза, которую дал ей Ролстра, и не смертельна, то достаточно разрушительна. Может быть, это и к лучшему, если она останется жить, но окажется в зависимости от наркотика. Нет, Сьонед слишком горда, она не согласится на рабство и не перенесет этого стыда. Значит, она не сможет выйти за Рохана. И Пандсала тоже, Янте спустилась в каюту под ватерлинией и задумчиво огляделась. Помещение было обшарпанное, без окон, душное, с единственной свечкой, торчавшей в исцарапанном подсвечнике на стене. Тусклый свет освещал три потных, перекошенных от боли лица. Схватки наступили слишком скоро. Четвертой здесь была Пандсала — напряженная, нервничающая от ожидания. Как только Янте вошла в каюту, она поднялась со стула.

— Я же велела тебе держать их связанными, — сказала Янте, указывая на трех женщин, лежавших на соломенных матрасах.

— Как они могут убежать? — возразила Пандсала. — Мы и так были безжалостны к ним. Зачем столько жестокости? Младшая сестра пожала плечами.

— Мне говорили, что блондинка уже родила троих сыновей. Наблюдай за ней повнимательнее.

Светловолосая женщина приподнялась на локте; в ее темных глазах светилась ненависть.

— Вы убьете нас. Думаете, я не знала этого?

— Возможно, мы только вырвем вам языки, — улыбнулась Янте. — Писать умеете? Думаю, что нет. И не научитесь. — Она повернулась к сестре. — Служанки Палилы сделают для нее все, что смогут. Но когда придет Андраде, одна из нас должна быть там.

— Кто послал за ней? Она не должна видеть эти роды!

— И не увидит. Это я послала за ней, потому что она будет самым непогрешимым свидетелем тому, что случится. Ей поверят. Не волнуйся, я отвлеку ее. Ты не забыла, что надо принести покрывала?

— Они уже здесь.

Пандсала указала на три больших свертка с бархатными Темно-фиолетовыми покрывалами, богато расшитыми золотыми нитками.

— Они точно такие же, как и то, что приготовлено для палилиного ублюдка. Ты обо всем подумала, Янте.

Младшая из сестер улыбнулась, когда светловолосая женщина застонала и схватилась за живот.

— О да. Обо всем… и даже больше.

***

Андраде пришла в себя от потрясения, вызванного смертью «Гонца Солнца». Когда вернулся Уриваль, она сидела в кресле. Бесстрастно выслушав его доклад, она приказала кому-то найти Антоуна, который сегодня ночью был обязан следить за Сьонед, а затем велела позвать Камигвен. Все это она проделала с абсолютным спокойствием. В ожидании прихода девушки Андраде подробно расспрашивала Уриваля обо всем, что говорил Ролстра, а затем умолкла и глубоко задумалась.

Камигвен пришла с Оствелем. Андраде подняла бровь при виде их измятой, как видно, надетой впопыхах одежды, а затем коротко описала им события, разыгравшиеся после окончания пира у Рохана.

— Я не знаю, помните ли вы Криго. Он был старше вас на несколько лет. Очень хороший, порядочный, честный человек. Что сделал с ним Ролстра, пока неясно, но завтра с первыми лучами утреннего солнца я хочу, чтобы все фарадимы были предупреждены. Я верю, что мы останемся спокойны и сохраним дело в тайне для окружающих, однако фарадимы обязаны знать об этом.

Камигвен и ее Избранный обменялись встревоженными взглядами.

— Насколько опасен этот наркотик? Мы знаем его название?

— Ролстра не упомянул его, — ответил Уриваль.

— Так упомянет, — мрачно заверила Андраде.

— Не сомневаюсь, — откликнулся сенешаль. — Он сказал что-то вроде того, что может с его помощью управлять психикой фарадимов. Кажется, Сьонед не смогла после этого применить все свои способности, — добавил он. — И это заставляет меня удивляться, как Криго мог в течение стольких лет делать то, что от него требовал Ролстра.

— Но насколько чувствительны фарадимы к этому наркотику? — спросил Оствель, Андраде пожала плечами.

— Как только я получу информацию от Ролстры и Сьонед расскажет о своих ощущениях, мы будем спасены…

Она подняла глаза, услышав, как кто-то возле шатра назвал ее имя. Очевидно, нашли пропавшего Антоуна… Но вместо этого в шатер вошел тяжело дышавший человек, судя по фиолетовым цветам, принадлежавший к обслуге верховного принца. Он опустился на одно колено.

— Миледи, вы должны сейчас же идти.

Андраде выпрямилась в кресле, готовая наслать грубияну волдыри на уши.

— Пусть собственный врач Ролстры зашивает его!.. — начала она, но человек покачал головой.

— Это не верховный принц, миледи. Меня послали служанки Палилы и просили немедленно привести вас.

— Палилы? Зачем это? — Она нахмурилась, а затем обменялась быстрыми взглядами с Уривалем. — О Богиня! У нее схватки, не так ли?

— Да, миледи, именно так. Мне сказали, что они начались раньше срока. Ее служанки в панике, потому что врача верховного принца нет.

Поскольку Уриваль рассказал о ранах Ролстры, Андраде могла в это поверить. Она поднялась.

— Хорошо. Я иду, — На протесты остальных она ответила:

— Не будьте смешными. Мне ничто не грозит, а Палила нуждается в помощи. Уриваль, останься здесь и спроси Антоуна, когда его приведут… если приведут, на что я очень надеюсь. Ками, ты и Оствель встретитесь с другими «Гонцами Солнца» и расскажете им о том, что было сказано здесь сегодня. Завтра утром они помогут вам. И никаких споров!

Она повернулась к человеку Ролстры.

— Эй ты, как твое имя?

— Герниус, миледи.

— Итак, Герниус, я предоставляю тебе честь нести мою сумку с медикаментами и доставить меня на барку верховного принца. Пойдем.

Стоило Андраде вступить на борт, как ее желудок возмутился. Стиснув зубы от подступившей тошноты и жуткой головной боли, она призвала на помощь все свое достоинство и последовала за служанкой в роскошную каюту Палилы. Андраде сразу же увидела, что до конца еще далеко. Отдавая приказания скопившимся вокруг беспомощным женщинам, она с отвращением обнаружила, что все они, так же, как и их госпожа, были рады отдаться под чье-то руководство. Андраде провела быстрое обследование и сказала, что следует сделать, чтобы облегчить страдания Палилы. Она видела достаточно родов, чтобы понять, что появления ребенка придется подождать, но говорить об этом Палиле не стала. Та кричала так, что могла разбудить Бога Штормов.

— Ох, перестань, — по-доброму сказала она, присев на кровать рядом с бьющейся в конвульсиях женщиной. — Не надо так дергаться. Все твои силы уходят на крик. — Ногти Палилы впились в руку Андраде, и та с философским смирением прибавила эту боль к той, которая молотом била в голове. — А сейчас успокойся. Все идет хорошо.

— Миледи… — раздалось у Андраде за спиной. Она оглянулась и, к своему большому удивлению, увидела принцессу Янте.

— Еще трое ожидают вас внизу, — сказала девушка.

— Какие трое? — непонимающе спросила Андраде.

— Роженицы.

— О Богиня! — воскликнула Андраде. — Почему вы ничего не сказали?

— Я говорю, — ответила Янте и выдавила из себя натужную улыбку. — Кроме того, они просто служанки.

— Они женщины, такие же, как ты и я! Палила застонала.

— Не оставляй меня!

Непритворный ужас, стоявший в ее глазах, не был похож на естественный страх женщины перед родами. Ее взгляд был прикован к принцессе, и Андраде поняла, что взаимная ненависть, царившая в замке Крэг, была гораздо сильнее, чем она думала.

— Я вернусь как только смогу, — ответила она Палиле. — С тобой посидит Янте.

— Нет! — вскрикнула роженица.

Но Янте села в кресло рядом с кроватью и успокаивающе погладила руку Палилы… прилагая все усилия, чтобы сделать вид, будто жалеет ее, мрачно заметила Андраде. Она постаралась отбросить это впечатление и вышла из каюты.

Спускаясь по темному трапу то и дело покачивавшейся барки, Андраде ругалась про себя на чем свет стоит. Пришлось вцепиться в веревочные перила, постараться дышать ровно и сделать все возможное, чтобы ее не стошнило. Идя на звук болезненных стонов, она вошла в душную маленькую комнату, где за тремя женщинами наблюдала… принцесса Пандсала. Еще одна неожиданность. Одна из трех уже счастливо разродилась и ревниво прижимала ребенка к груди. Другая слишком мучилась, чтобы обращать внимание на что-то другое. А третья, светловолосая женщина с горящими темными глазами, смотрела на принцессу с молчаливой ненавистью и придерживала свой вздрагивающий живот, словно хотела удержать ребенка в себе, где ему не будет грозить никакая опасность.

Андраде опустилась на колени рядом с новой матерью, борясь с головокружением и возобновившейся тошнотой от запаха крови и пота,

— Только не говори мне, что ты приняла этого ребенка, — сказала она Пандсале.

— Янте помогла. И это случилось очень быстро.

— Маленькое чудо, — прошипела светловолосая. Пандсала бросила на нее яростный взгляд.

— У нее уже был ребенок… и у тебя тоже. Прекрасные сыновья, не так ли? Они остались в замке Крэг…

Женщина отвернулась. Андраде, озадаченная этой двойной игрой, подумала, а не пропустила ли она что-нибудь. У нее слишком болела голова, чтобы связно мыслить. Новоиспеченная мать чувствовала себя хорошо, несмотря на неопытных помощниц. Ее новорожденная девочка была розовенькой, здоровой, с нужным количеством рук, ног и пальчиков на них. У Андраде никогда не было собственных детей, но материнским чувством Богиня ее не обделила. Это чувство выражалось в любви к малышам и с особой силой проявлялось тогда, когда не были затронуты ее личные и политические интересы. Она тепло поздравила новую маму и повернулась к женщине, лежавшей рядом.

— Почему Богиня дает им так много дочерей? — внезапно спросила Пандсала.

— Похоже, в замке Крэг их действительно многовато. Возможно, влияние воздуха… — Андраде помогла роженице лечь поудобнее и прошептала:

— Успокойся, дорогая, сейчас будет лучше. Чуть-чуть потерпи, я обещаю.

Один родился, три на очереди, сказала себе Андраде. Было что-то странное в том, что четыре женщины рожали в одну и ту же ночь и в одно и то же время, но чем это можно было объяснить, как не случайным совпадением? Какое имеет значение, что три служанки зачали своих детей в ту же ночь, что и любовница Ролстры? Андраде потерла болевший лоб и попыталась привести мысли в порядок. Большинство «Гонцов Солнца» на воде теряло не только обед, но и способность думать. Но только не этот «Гонец Солнца», поклялась она.

— Говорят, мальчиков рожают дольше, чем девочек, — продолжала принцесса.

— Это правда?

— Впервые слышу. Подойди сюда, Пандсала, и оботри ее. У нес еще продлятся схватки. Я пришлю кого-нибудь тебе в помощь.

— Пришлите Яите, — быстро сказала Пандсала. — Все другие только действуют на нервы.

— Как хочешь. Хотя непонятно, почему принцессы должны помогать служанкам при родах… Девушка пожала плечами.

— Вы сами видели, что от них мало проку. К тому же у нас есть обязанности по отношению к своим людям. Кто-то должен помочь им, пока не освободится врач отца…

Ей вспомнилось сделанное Уривалем яркое описание поединка на ножах. Должно быть, Ролстра теперь будет вдвое опаснее… раненые животные всегда ведут себя именно так… Андраде наслаждалась мысленной картиной того, как в тело верховного принца вошел нож Рохана. Жаль, что не в сердце… Впрочем, Андраде сомневалась, что у Ролстры оно было.

Наконец она повернулась к блондинке, тщательно ее осмотрела и удовлетворенно кивнула.

— Все просто замечательно, моя дорогая. Присматривай за своей подругой, если сможешь. Успокой ее. Говорят, у тебя уже есть опыт.

— Пожалуйста, Богиня, пусть у меня будет девочка, — прошептала светловолосая.

Озадаченная такой страстной мольбой, Андраде ответила:

— Успокойся. Какая разница, девочка или мальчик?

Скоро ты будешь держать в руках прекрасного ребенка.

— Миледи, пожалуйста, не оставляйте меня с ней одну! — вцепилась женщина в ее руку.

— У нее есть заботы поважнее! — резко сказала Пандсала.

— Все будет хорошо, — успокоила Андраде, с радостью покинула эту странную каюту и поднялась на палубу, надеясь, что ночной воздух охладит и прояснит ее голову. Моряки, как всегда, нервничавшие, когда у женщин случались роды, стояли группкой и обсуждали сию великую тайну. Андраде устало улыбнулась при мысли о Рохане, который когда-нибудь так же будет ждать рождения собственного ребенка. Чейну придется напоить его до бесчувствия, чтобы он поменьше переживал из-за своей Сьонед…

Холодная ночная сырость начала проникать в легкие, усиливая боль, которая терзала желудок и голову. Ну, Ролстра заплатит ей за все, пообещала себе Андраде. Тут небольшая волна качнула барку, Андраде Споткнулась и сбилась с ритма, к которому, казалось, уже привыкла. Она испуганно зажала рот и почувствовала, что ее поддержала чья-то сильная рука.

— Нечего стыдиться, миледи, — произнес чей-то грубоватый добродушный голос. — С фарадимами по-другому не бывает.

Через минуту попытки сохранить достоинство оказались тщетными. Моряк Герниус умело придержал голову Андраде над перилами, когда леди проиграла борьбу с рекой. Она старалась не упасть в обморок, но стоило Герниусу вытереть ей рот и дать глотнуть из своей фляжки, как звезды перестали кружиться.

— Успокойтесь, миледи, — сказал моряк. — Сейчас станет легче. Я плавал с фарадимами и могу вам сказать только одно: самое лучшее — это сдаться сразу же.

Андраде коротко кивнула и с полным отсутствием высокомерия поблагодарила Герниуса за заботу, чем вызвала у него улыбку. Возвращаясь наверх, леди ожидала, что голова у нее вот-вот расколется, как яйцо дракона. У двери столпились женщины, которые должны были быть внутри и помогать при родах. Злость придала Андраде новые силы… и отдалась болью в голове.

— Почему вы здесь? — требовательно спросила она.

— Она приказала нам выйти, миледи! Всем, кроме принцессы.

— Черт бы тебя побрал, Янте! — выругалась Андраде себе под нос. Одна принцесса помогает служанкам, другая — любовнице отца, которую они все ненавидят. Она поймет, в чем тут дело, даже если на это уйдет вся ночь…

— Дайте мне пройти. Кто-нибудь, сходите за верховным принцем. Вы, двое, спуститесь вниз и…

Тонкий писк внутри каюты прервал ее. Это был безошибочно узнаваемый писк новорожденного. Женщины охнули и устремились вперед, оттеснив Андраде от дверей.

— Заперто! — крикнула одна из них.

— Янте! Открой дверь! — приказала Андраде, удивившись силе своего голоса. Но она знала, что у принцессы, должно быть, заняты руки, а потому сцепила зубы и приказала себе ждать. Служанки нервничали, и одна из них предложила позвать матросов и попросить взломать дверь. Андраде уже собралась отдать этот приказ, когда дверь широко распахнулась.

В проеме стояла Янте, держа в руках фиолетовый сверток и мило улыбаясь. Андраде устремила на нее пытливый взгляд, а затем прошла к кровати.

— Все в порядке? — спросила она Палилу.

— Гм-м? — На нее обратился затуманенный взгляд. — О да… Да! У меня сын!

— Она начала смеяться. — Сын, Андраде! Сын!

— Благослови его Богиня, — механически ответила Андраде, хотя мысли ее кружились, когда она пыталась представить себе последствия этого рождения, шедшие в целой дюжине различных направлений. Она позвала служанок, чтобы помочь Палиле лечь поудобнее и одеть ее к приходу верховного принца. Ролстра-триумфатор, наблюдая за поднявшейся кутерьмой, злобно подумала Андраде. Итак, у него наконец родился сын. Проклятие…

Она повернулась, ища взглядом Янте. Но принцесса исчезла… и с ней ребенок.

***

Янте посмотрела на хнычущий сверток и засмеялась от волнения. Его пол не имел никакого значения. Девочка… мальчик… все равно она победила. Дело случая; она заранее просчитала все варианты.

Она помедлила в коридоре, прислушалась и снова рассмеялась, когда раздался звон корабельного колокола, возвещавший о рождении ребенка. Это был заранее условленный сигнал. Сейчас Пандсала поднимется наверх. Если не будет мальчика, то она принесет девочку. Жаль, что Ролстра еще не пришел… но Андраде даже лучше. Она услышала требовательный крик другого новорожденного; он быстро успокоился, и у Янте перехватило дыхание. Скоро начнется ее собственная игра-игра, правила которой она придумала сама!

— Янте, — окликнула ее Андраде, и принцесса спрятала ликование. Все было рассчитано по секундам. — Что ты здесь делаешь? Ребенок простудится.

— О нет, покрывало очень толстое. — Она оглянулась и изобразила улыбку. — Я подумала, что весь этот шум испугает бедного малыша. Такой прекрасный ребенок… Мне бы очень хотелось иметь своего собственного.

Выражение лица Андраде ясно показывало, что она сильно сомневается в наличии у Янте материнского чувства.

— Дай-ка мне взглянуть на него, — сказала она, отвернув покрывало с личика ребенка. — Замечательный малыш. Ты посмотри, какие у него волосы!

Они разговаривали достаточно громко, но звон колокола и шум, доносившийся из каюты Палилы, приглушали их голоса. Тем временем ничего не подозревавшая Пандсала поднялась по трапу в коридор и крикнула:

— Янте, я принесла еще одного ребенка, но… — Тут она похолодела и выдохнула:

— Леди Андраде!

Янте знала, что ее лицо выражает полнейшее удивление: она долго репетировала эту мину перед зеркалом.

— Пандсала! Почему ты взяла ребенка у матери? Пандсала повернулась к ней и смертельно побледнела. Она слегка привалилась к стене, руки судорожно сжимали фиолетовый сверток. Янте помедлила минуту, наслаждаясь потрясением сестры, а затем повернулась к Андраде.

— Да, — спокойно повторила леди Крепости Богини. — Зачем ты принесла сюда ребенка?

Пандсала все еще пристально смотрела на Янте. Ужас перекосил ее лицо, когда она поняла, что обманута. Ее губы беззвучно двигались. Раздался еще один удар колокола, возвещая о прибытии верховного принца, и тут же послышался веселый голос Ролстры:

— Богиня! Можно ли поверить? У меня сын! Янте взглянула на Андраде.

— Кто ему сказал это? — тревожно прошептала она. Андраде сильно сжала ее руку, и в лунном свете блеснули все десять колец.

— Это девочка? Дочь?

— Очень славная маленькая девочка, — ответила Янте с хорошо отработанным непониманием. — Отец к ним уже привык…

Фигура Ролстры заполнила собой весь узкий проход.

— Андраде? Что привело тебя сюда? Не затем ли ты здесь, чтобы поздравить меня с рождением сына?

— Поскольку твой врач был занят, мне пришлось помочь твоей леди. Но я думаю, что коридор не лучшее место для поздравлений с новорожденным.

Холодным взглядом она приказала Пандсале и Янте войти в каюту. Ролстра двинулся следом, чувствуя, что здесь что-то не так. Андраде велела служанкам взять ребенка из рук Пандсалы и покинуть комнату. Затем она закрыла дверь и посмотрела на присутствующих с ледяной улыбкой.

—  — А сейчас, — сказала она, — я хочу знать правду.

— О чем ты говоришь? — вскричал Ролстра. — Я хочу видеть моего сына!

Он перевел взгляд с одной принцессы на другую, а затем посмотрел на закрытую дверь. Второго ребенка унесла служанка. Глаза принца медленно потемнели.

— Я не поверю, что была двойня, — добавил он угасшим голосом.

— У тебя нет сына, — сказала ему Андраде, и Янте услышала в ее голосе мрачное удовлетворение. — Интересно, кто из твоих дочерей объяснит происшедшее.

Верховный принц повернулся и пронзил Палилу взглядом.

— Что ты знаешь об этом? — грозно спросил он.

— Ничего… — выдохнула Палила, зарывшись в подушки, которые были не белее ее щек. Ролстра повернулся к дочерям.

— Чьего ребенка только что унесли?

— Отец… пожалуйста! — воскликнула Пандсала, а Янте решила, что настал самый подходящий момент, чтобы показать отцу его восемнадцатую дочь.

— Жаль, конечно, что еще одна девочка, но зато какая хорошенькая!

Ролстра не обратил на ее слова никакого внимания.

— Андраде, доберись до правды. Если я еще открою рот, то прикажу их всех казнить.

Принц отошел к окну, отдернул штору и сцепил руки за спиной. Его трясло.

Янте села, держа в руках ребенка.

— Я не понимаю, миледи. Вы видели меня с одним ребенком, а потом пришла Пандсала с другим. Я не знаю, что происходит!

— Будем выяснять? — достаточно спокойно спросила Андраде. Янте испытала мгновение животного ужаса, когда пронзительные голубые глаза принялись изучать ее лицо, но заставила себя расслабиться. Даже если Андраде узнает о заговоре, никаких доказательств у нее не будет.

— Эти чудовища! — вдруг закричала Палила. — Они украли моего сына!

— Сначала ты ничего не знаешь, а потом вдруг выясняется, что тебе все прекрасно известно, — сказала Андраде. — Как интересно. Палила, объясни нам эту маленькую комедию.

— Я… — Она бросила мученический взгляд на Янте. — Это была ее идея! Она хотела заменить мальчика девочкой…

— Что? — воскликнула Янте, широко открыв глаза.

— Замолчи! — резко бросила Андраде. — Теперь продолжай ты, Пандсала. С самого начала.

Довольная Янте слушала, как история бессвязно вырывается из уст ее сестры. Ледяное выражение лица Андраде постепенно сменялось глубоким шоком. Палила лежала на подушках как мертвая. Ролстра повернулся и посмотрел на Пандсалу так, будто у той отросли когти и хвост. Янте сидела, качая ребенка.

— Если я правильно понимаю тебя, — с трудом вымолвила Андраде, когда Пандсала разрыдалась, — все происходило следующим образом: Янте предложила заменить мальчика девочкой, если у Палилы будет сын. Для этого вы привезли сюда бедных женщин и искусственно вызвали у них роды, когда у Палилы начались схватки. Я не сомневаюсь, Пандсала, что специальные травы мы найдем в твоих вещах, а не у Янте.

Но затем ты заключила сделку с любовницей своего отца. В обмен на ее содействие браку с тобой принца Рохана ты должна была заменить девочку мальчиком, если Палила произведет на свет еще одну дочь. Так как единственная женщина, которая родила к тому времени, произвела на свет девочку, тебе не оставалось ничего другого, как взять ее наверх, в случае, если родится сын, от которого надо будет отделаться. От Палилы для тебя тогда не будет никакой пользы, поэтому ты решила обратиться к первоначальному плану Янте. Так?

Пандсала кивнула, слезы лились по ее щекам.

— Отец… прости меня… я только хотела дать тебе сына, которого ты так хотел…

— Ролстра! — резко окликнула Андраде, когда принц шагнул к дочери и поднял руку для удара. Рукав приподнялся, Янте увидела белую повязку и подумала, не эта ли сука Сьонед ранила его, защищая свою несуществующую честь. Губы принцессы растянулись в улыбке, и она предпочла нагнуться к ребенку.

— Теперь надо выслушать тебя, Янте, — сказала Андраде.

Девушка подняла глаза.

— Что я могу сказать? Я в жизни не слышала ничего глупее! Как можно было считать, что эти женщины родят детей нужного пола для той замены, которую собиралась сделать Пандсала? Откровенно говоря, я запуталась. Что я должна была сделать согласно этому плану: дать отцу сына или избавиться от мальчика?

— Продолжай, — ледяным тоном бросила Андраде.

Янте пожала плечами.

— Каким чудовищем надо быть, чтобы отдать верховного принца… и своего родного брата… чтобы он воспитывался собственными слугами! Я не настолько низка, отец, и не настолько глупа. Ты действительно думаешь, что я способна на такой ужасный заговор? И тем более такой… невыполнимый?

— Нет, — очень мягко сказал Ролстра. Его зеленые глаза блестели. — Если бы это был мальчик, ты бы сделала так, чтобы его убили. Я тебя знаю, Янте.

— Отец!

И тут она ужаснулась.

— Прекратите, вы оба! — с отвращением приказала им Андраде. — Все вы тут змеи, каждый из вас. Что ты собираешься с ними делать, Ролстра?

— Сейчас меня больше интересует, что вы собирались сделать с женщинами внизу. — Он продолжал пристально смотреть на Янте. — Что бы ты сделала с ними, моя дорогая?

— Ничего, потому что я не имею отношения к этому, — отчеканила она.

— А если бы имела? — настаивал он.

— Отец… ты серьезно думаешь, что я могла бы убить их?

— Думаю, да. Если бы сочла, что это необходимо. Ты всегда была умна, Янте. — Затем он повернулся к Пандсале и спросил:

— Ты знаешь, что измена карается смертной казнью?

Его взгляд нацелился на Палилу, которая издала беззвучный крик.

— Отец… нет! — Пандсала, дрожа всем телом, упала на колени.

— Измена, — мягко повторил он. Андраде встала между ними.

— Ролстра, — тихо произнесла она, — не делай этого.

— Это тебя не касается, фарадим.

— Не убивай ее. Отдай ее мне.

— Что? Зачем?

— За тобой долг. «Гонец Солнца», которого ты испортил, умер сегодня ночью.

— Криго мертв? — Ролстра был потрясен.

— Это был несчастный случай, — лихорадочно произнесла Палила, наклонившись вперед и вытянув перед собой руки, дрожавшие, как листья на ветру. — Он принял слишком много, и я…

— Замолчи! — закричал Ролстра, и она отпрянула.

— Я возьму Пандсалу как выкуп, — сказала Андраде, и Янте возликовала. — И новорожденного ребенка тоже. Тебе не нужна еще одна дочь. Отдай их мне.

— Ходячий мертвец в Крепости Богини, — проговорил он. Жестокий юмор играл в глазах, Ролстры, и Пандсала вскрикнула. — Очень хорошо. Они твои.

— Отец… нет!

— А как будет с Палилой? — спросила Андраде.

— Ты ведь не будешь отрицать, что она заслуживает смерти за убийство твоего фарадима? Я уверен, что твоя драгоценная Сьонед все рассказала о действии драната, не так ли? Жаль, что я не убил ее сегодня ночью. Верховный принц и леди Крепости Богини спорили друг с другом, а Янте ошарашенно наблюдала за ними. Что же в действительности случилось сегодня со Сьонед?

— Не вмешивайся, Андраде. Я предупреждаю тебя. — Он помедлил. — Янте…

Она встала. Неужели победа? Кажется, да. И все же принцесса волновалась.

— Покажи ее мне.

Янте подошла и протянула ему ребенка. Ролстра на мгновение задержал взгляд на лице младенца, а затем отвернул покрывало, чтобы удостовериться, что перед ним действительно девочка.

— Чиана, — сказал он. — Назови ее так, Андраде, чтобы она всегда помнила обстоятельства своего появления на свет.

Янте подавила приступ дрожи. На старом наречии это слово означало «измена». Андраде взяла у нее ребенка и взглянула на плачущую Пандсалу.

— Вставай. Первое, чему ты научишься, это то, что «Гонец Солнца» ни перед кем не стоит на коленях. Даже перед верховным принцем,

— Говори только про своих фарадимов. Мои преспокойно стоят, — ввернул Ролстра, и Андраде бросила на него яростный взгляд.

Янте взглянула в глаза Пандсалы, остекленевшие от бесконечного ужаса, неспособные понять, что случилось. Вдруг она узнала Янте, вскочила и схватила сестру за горло.

Ролстра растащил дочерей. Пандсала упала на ковер, а Янте покрутила головой и еле перевела дух. Верховный принц распахнул дверь каюты и крикнул страже, чтобы Пандсалу отвели в шатер Андраде, если понадобится, связанную и с кляпом во рту. Услышав в коридоре ее крик, полный тоски и ненависти, Янте вздрогнула.

Затем наступила тишина. Палила была слишком напугана; она просто лежала в постели, охваченная ужасом. Андраде прижала ребенка к себе и пристально посмотрела на Ролстру.

— Где Криго? — спросила она.

— Если хочешь, я прикажу доставить его тело к тебе в шатер.

— Хочу, — резко сказала она.

Их взаимная ненависть заставила Янте отшатнуться. Это была застарелая ярость, более сильная, чем что-либо виденное ею раньше. Эта ненависть имела давние и прочные корни; возможно, сейчас она впервые выплеснулась наружу.

— Я уничтожу его, — внезапно произнес Ролстра. — Эта женитьба выйдет ему боком.

— Много лет назад ты сам хотел жениться на «Гонце Солнца».

— Так вот что тебя надоумило? Ты учитывала мой гнев, когда строила свои планы?

— Твой гнев меня не интересует. А я ничего не планировала. Богиня…

— Обычно делает то, что ей подсказываешь ты. Можешь искать какие угодно оправдания. Но если ты веришь, что его сыновья последуют за ним, то ошибаешься.

— И это я слышу от человека, который до сих пор верит, что у него будет собственный сын? — Она злобно рассмеялась. — Найди себе другую любовницу, Ролстра! Возьми еще дюжину женщин, ожидающих ребенка! У тебя никогда не будет собственного сына!

— Убирайся! — взревел он.

Смех Андраде казался эхом, еще долго звучавшим в каюте после того, как она захлопнула за собой дверь. Янте упала в кресло и закрыла глаза. Она победила. Если Ролстра поверил ей… и даже если не поверил… она победила. Он не приговорил ее вместе с Пандсалой.

— Ролстра… о нет, мой повелитель, пожалуйста… ради наших детей…

Янте резко подняла голову. Палила вжималась в белые подушки; ее огромные глаза не отрываясь глядели на свечку, которую взял со стола верховный принц.

— Я помню про костер Палила, — сказал он почти нежно, и женщина заплакала. — Ты слышала крик дракона сегодня ночью?

Янте встала. Она никогда раньше не слышала у отца такого голоса… и ей захотелось уйти. Сейчас же. Он почувствовал ее движение и не оборачиваясь приказал:

— Останься.

Янте замерла, еле дыша. Ролстра подошел вплотную к кровати Палилы. Пламя свечи жадно вспыхнуло в воздухе.

— Янте, ты знаешь, где находится замок Феруче? — спросил он.

— Да, отец.

— Он на границе между Маркой и Пустыней, — не слушая продолжал принц. — Я долго думал, кого бы туда послать. Это должен быть кто-то, кому я мог бы доверять. — Он поглядел на дочь через плечо. — Ты все еще хочешь этого князька? — Да, — честно ответила она.

— Удача покинула тебя вместе с этой ночью, — с мрачным юмором сказал он.

— Феруче может быть твоим, а вот Рохан — нет. Это означает, что «Гонец Солнца» победила.

— «Гонец Солнца»… — прошептала Янте. И тут она поняла причину ненависти, которая заполняла пространство между отцом и Андраде. Ярость, раненая гордость и желание отомстить охватили ее, создавая ненависть, которую она обнимала, как любовника. Всю жизнь она была пустой, желая быть наполненной этим сладким, обжигающим чувством, которое росло внутри вместе с жаждой крови и мести. Наконец она поняла, что такое власть… и ни муж-принц, ни ее отец или какой-нибудь другой мужчина здесь ни при чем… власть, которая сильнее дара «Гонца Солнца». Вот то чувство, которое сделало отца самым могущественным из принцев. Он знал, лучше всех знал, как ненавидеть.

— Я вижу, что ты понимаешь меня, — сказал он. — Возвращайся в лагерь, Янте, и жди меня. Когда я закончу свои дела, нам надо будет многое обсудить.

Закрывая дверь, она заметила пламя свечи рядом с искаженным лицом Палилы. А когда Янте сошла с корабля, то услышала первый из множества, великого множества криков.

***

Сквозь серебристо-зеленые листья пробивались лучи восходящего солнца, бархатные и нежные, словно первая роса. Чувствительная к цвету, как все фарадимы, Сьонед лежала на боку и пыталась вспомнить, видела ли она раньше что-нибудь прекраснее. И тут она улыбнулась своей ошибке: разве цвет ласкал ей душу? Нет, то было отражение света на лице спящего принца.

Сначала он смущался, дрожал и был не уверен в себе. Так продолжалось до тех пор, пока тугие застежки ее юбки не заставили его тихонько выругаться. Но когда она рассмеялась, Рохан тут же присоединился к ней, и они принялись хохотать, как дети. Застежки ее одежды и его шнурованные сапоги, казались таким забавным препятствием…

Сьонед пригладила его солнечные шелковые волосы, торчавшие мальчишескими вихрами. Старое видение оказалось верным. Именно она сделала его принцем и мужчиной. Какое-то время они обольщали друг друга. Рожденный драконом, чей мужественный образ остался у него в памяти, принц стремился к невозможному, но как человек не был уверен в своей способности достичь идеала. Ее объятия помогли Рохану объединить два этих начала. Принц и человек превратились в одно существо, которое стало ее любовником.

От его ласк начинала дышать кожа, шепот пронизывал душу солнечным светом, поцелуи наполняли мозг буйством красок поразительной силы и чистоты: бриллиант, сапфир, топаз… Все ее чувства пробудились при мысли о том, что кровь «Гонца Солнца», смешавшись с его кровью, сделает их сына принцем-фарадимом.

— Только бы у него были твои глаза, любимый, — прошептала она, проведя кончиком пальца по шелковым загнутым ресницам, и засмеялась, когда его веки медленно открылись, слишком тяжелые, чтобы подняться.

— О-о-ох, — с трудом прошептал он. — Что ты со мной сделала?

Сьонед погладила его по щеке, на которой уже проступила светлая щетина. — Хочешь, чтобы я проделала это еще раз?

— Как-нибудь потом, когда я приду в себя, чтобы как следует насладиться… — сонно ответил он, затем обнял Сьонед и положил голову ей на плечо. — Черт возьми, я забыл расплести тебе косы. Мне хотелось посмотреть на твои распущенные волосы.

— Оставь что-нибудь для брачного ложа, — засмеялась она.

— Но я хотел. Чейн однажды рассказал мне о…

— Рохан!

— … о чем-то, что я всегда хотел попробовать, — закончил он.

— Пусть это будет сюрпризом. Он потерся щекой о ее волосы.

— Гм-м, как от тебя хорошо пахнет…

— Это не я пахну, а моховика. Наверно, мы раздавили ее столько, что она превратилась в вино. — Сьонед повернулась на живот и вынула у него из-под головы свою юбку, которая служила им подушкой. — Видишь? — Она указала пальцем на мох, в котором прятались крупные зеленые ягоды.

Рохан застонал и повернулся.

— Неужели мы раздавили все до последней ягодки? Я умираю с голоду! — Он разгреб мох и сорвал несколько круглых ягод. — Вот. Подставляй губы.

— Как, опять?

Глаза Рохана широко раскрылись, но в следующий миг оба снова расхохотались. Они лежали рядом и кормили друг друга моховикой, пока солнечные лучи не согрели листву. Наконец Сьонед сказала:

— Хватит, а то нас будет тошнить. Надо потихоньку проскользнуть в лагерь, пока никто не хватился.

— Клянусь тебе, это было в последний раз! Мне надоело прятаться и тайком пробираться к себе в шатер, чтобы, не дай Богиня, никто не засмеялся. Нет, хватит, надоело… — Рохан сел и отвел ветку в сторону. — Что-то очень яркий сегодня рассвет. Давай посмотрим.

Она придвинулась ближе, положила подбородок на его плечо и прижалась к мускулистой спине. От света резало глаза, снова заболела голова, но девушка молчала, не желая портить мирное утро. Она вгляделась в источник света и нахмурилась.

— Рохан, разве восток там?

— Чувствуешь запах? — тревожно сказал он.

— Пожар! — выдохнула Сьонед.

— Скорее, одеваемся!

Они побежали к реке, держась за руки; солнце сияло за спиной, с каждым дуновением ветра запах становился сильнее.

— Это мост? — спросила Сьонед.

— Нет.

Юноша и девушка выглянули из-за деревьев. Впереди тихо покачивалась барка Ролстры. Ее фиолетовые паруса казались крыльями огненного дракона.

Глава 18

Весь следующий день, последний день Риаллы, лагеря облетали самые невероятные слухи, по пути обраставшие леденящими душу подробностями. Ролстра убил всех своих дочерей. Они убили его. Леди Андраде подожгла барку принца и убила их всех. Ролстра свергнут какими-то неизвестными, возможно, меридами. Принц Рохан погиб не то в огне, не то в шатре Ролстры. Он призвал свои армии, чтобы взять приступом замок Крэг. Он женится на принцессе Пандсале… нет, принцессе Янте… нет, на обеих, а других возьмет в наложницы. Леди Андраде уехала в Крепость Богини, забрав с собой принцессу Пандсалу… принцессу Янте… Наверняка все знали только одно: обгоревшая, до сих пор тлеющая барка великого принца лежала на дне Фаолейна, а ее несчастный экипаж заливал горе в ближайшей к пристани таверне. И еще один интересный факт, имевший непосредственное отношение к данному делу: лорд Чейналь поднял цены на лошадей, которые позарез потребуются обитателям замка Крэг, чтобы добраться до дому и перевезти остатки их имущества.

Принц Клута Луговинный и лорд Джервис Визский вежливо игнорировали слухи. Они приказали, чтобы закрытие Риаллы проходило как обычно, и утром вершина холма, с которой открывался вид на лагеря, была готова к проведению церемонии. Возбужденно перешептывавшиеся высокородные собрались в ожидании процессии невест. Когда прибыла леди Андраде, пронесся вздох всеобщего облегчения.

Самые любопытные взгляды были обращены на дочерей Ролстры, появившихся без отца, но одетых так богато, словно они сами были невестами. Отсутствие Пандсалы позволило сделать вывод, что она стала Избранной принца Рохана; угрюмое лицо Янте, казалось, подтверждало это. Но когда свадебная процессия подошла к усыпанному цветами склону холма, Пандсалы среди невест не оказалось.

Одним из первых, кто сделал шаг вперед, чтобы присоединиться к своей Избранной, был лорд Эльтанин Тиглатский, казалось, до глубины души пораженный своим успехом у средней дочери лорда Джервиса — невысокой, нежной девушки с каштановыми волосами и звучным именем Анталия, которое на древнем наречии означало «весенняя чаша»; вплетенные в волосы полевые цветы и браслеты на запястьях делали ее воплощением юной красоты. Представленная отцом своему новоиспеченному мужу, она смотрела на Эльтанина сияющими глазами. Рохан, как сеньор молодого человека, в свою очередь с элегантной цветистостью представил его невесте. Андраде призвала Богиню благословить эту пару, а Тобин, глядя на брата, была уверена, что он вот-вот пустится в пляс от удовольствия. Союз между его вассалом и могущественным атри из Виза должен был значительно укрепить его связи с Луговиной: земли Клуты служили буфером между Пустыней и Маркой, а Джервис считался первым вассалом Клуты. Однако радость Рохана вызывалась отнюдь не одними государственными соображениями. Конечно, молодой человек, только что в бою отвоевавший свою леди, желал всем окружавшим его не меньшего счастья. Тобин слышала от Камигвен, что прошлой ночью Сьонед не возвращалась в свой шатер, и гадала, почему Рохан до сих пор не объявил о своем ликовании всему миру.

Младшие сыновья нашли невест, наследницы нашли мужей, а паломничество отцов и сеньоров, подводивших молодых женщин и мужчин к благословению Андраде, все продолжалось и продолжалось. Легкий восточный ветерок унес курившийся над пожарищем дымок в сторону залива Брокуэл, и день засиял последней красотой уходящего лета. Вершина холма была самым подходящим местом для бракосочетания и начала семейной жизни. Тобин с улыбкой посмотрела на мужа, припомнив их собственную свадьбу на скалах у крепости Радзин.

Последними к Андраде подошли Камигвен и Оствель.

— Кто жаждет жениться на «Гонце Солнца», фарадиме, оседлавшем лунный свет? — торжественно спросила она. И тут по ковру из цветов торжественно прошли Оствель и Уриваль, выступавший в роли его сеньора и поручителя.

— Я, миледи, — гордо сказал молодой человек. — Я ее Избранный, а она моя.

— Тогда пусть она подойдет к тебе, — улыбаясь, ответила Андраде.

Тут вышла вперед смущенная Камигвен, смуглая, большеглазая, в наряде, разительно отличавшемся от ее обычной одежды: об этом позаботилась Тобин. На ней было платье цвета старой бронзы, расшитое золотыми цветами по подолу. Маленький кошелек на поясе изрядно оттопыривался свадебным ожерельем, приготовленным для Оствеля. Рядом с ней шла Сьонед в своем обычном красновато-коричневом платье; изумруд вспыхивал на ее руке, касавшейся кисти подруги. В толпе зашушукались, и не только потому, что публичное бракосочетание фарадима было большой редкостью: многие говорили о том, что невесту сопровождает Избранная принца Рохана. Украдкой посмотрев на брата, стоявшего с Эльтанином и Анталией, Тобин удивилась — на лбу у Рохана залегла тревожная морщинка. Она перевела взгляд на Сьонед и сразу поняла причину его беспокойства. По сравнению с цветущей Камигвен Сьонед казалась почти бестелесной. Яркие волосы словно вобрали в себя краску ее щек и губ. Из того немногого, что рассказал Уриваль, Тобин знала о наркотике, подлитом в вино девушки. Она поглядела на дочерей Ролстры и прокляла верховного принца.

Андраде соединила руки молодых людей, и Сьонед с Уривалем отступили в сторону. Слова, которые связывали «Гонца Солнца» с ее Избранным, были необычны, ибо здесь речь шла не только о брачных обетах. Тобин услышала эхо слов, которые Андраде произнесла бы, сочетая браком Рохана и Сьонед, и увидела, что зеленые глаза девушки оживились, хотя выглядела она по-прежнему безучастной.

Оствель достал из кармана туники ожерелье из халцедонов и застегнул его на стройной шее Ками. Камни полыхнули темно-красным огнем. Даже сапфиры Эльтанина, заставившие порывисто вздохнуть юную Анталию, не были столь прекрасны. Гордая Ками встала на цыпочки и надела на шею Оствеля тонкую золотую цепочку, на которой висел большой черный коралл-камень из Гилада, с родины Оствеля, бывший символом солнца и ее статуса фарадима.

— Как солнце и луны окружают мир вод, — нараспев произнесла Андраде, — как воды окружают земли, как земли окружают тело мира, так же и вы окружайте и поддерживайте друг друга. Будьте светом для глаз друг друга и живительной влагой для душ друг друга. Дайте богатство земли друг другу. Ухватите ветер, чтобы он уносил от вас все сомнения, всю боль, весь страх. Будьте всем в вашей любви.

Она повернулась к Оствелю, подняла левую руку ладонью вниз, и ярким солнечным светом вспыхнули фарадимские кольца.

— Тебе отдается «Гонец Солнца», одна из тех, кто призывает Огонь и сплетает свет. Помоги ей сохранить ее пути праведными, не омраченными тенью и свободными от зла. Ты будешь родоначальником новых фарадимов, и я считаю тебя достойным этого, Оствель Гиладский!

Он наклонил голову и ответил:

— Леди, вы оказываете мне честь своим доверием, а фарадим оказывает честь своей любовью.

Андраде слегка улыбнулась и кивнула. А Камигвен она сказала так:

— Ты, «Гонец Солнца», знаешь свое дело и помнишь свои обеты: служить, говорить правду и вместе с братьями и сестрами свивать свет вокруг мира; праведно использовать свои знания и никогда не убивать. Все это запечатлено в твоем сердце. Тебе я отдаю этого мужчину; чтобы лелеять его Огнем твоих призывов и ограждать силой наших путей. Полагайся на его сердце и слушай его душу. — Она взяла их соединенные руки и сжала между ладонями. — Богиня, благослови их жизни.

Оствель и Ками повернулись лицом друг к другу, улыбнулись, и губы их слились в поцелуе.

Тобин вздохнула, шмыгнула носом… и почувствовала, что стоящий рядом Чейн задыхается от беззвучного смеха.

— Прекрати, — прошептала она. — Это было прекрасно…

— Для принцессы с головой прирожденного политика ты чересчур сентиментальна.

— Да ну? А кто из нас никогда не забывает надевать на эту церемонию собственное свадебное ожерелье?

Пойманный с поличным, муж пожал плечами, но загар не смог скрыть вспыхнувшего на его щеках жаркого румянца, когда Тобин указала на подаренную ею много лет назад красивую серебряную цепь, каждое звено которой было украшено крошечным бриллиантом, отчего казалось, что сильную шею Чейна окружают звезды.

— Сам ты сентиментальный! — с удовольствием заключила она.

Андраде решила, что пора вмешаться.

— Оствель, отпусти девушку, а то она задохнется! В толпе раздался смех. Зазвучала музыка, друзья и родные поспешили к своим новобрачным, чтобы поздравить их и пожелать счастья. Тобин и Чейн подошли к Эльтанину и Анталии, казалось, соревновавшимся друг с другом в том, кто сильнее покраснеет, а затем отправились искать Рохана.

— Все вокруг удивляются, почему он со Сьонед не возглавил процессию, — сказал Чейн и вдруг усмехнулся. — И как это у Янте хватило сил прийти сюда?

— Не знаю и знать не желаю. Где мой несчастный брат? И что случилось со Сьонед?

— Надо найти Андраде. — Чейн оглядел толпу сузившимися глазами и перестал улыбаться. — Только она сможет объяснить случившееся.

— Почему только она? Надо будет выслушать всех. Вдруг позади толпы Тобин разглядела светлую и рыжую головы. Сьонед передвигалась как старуха, а Рохан бережно поддерживал ее. Когда Тобин окликнула брата, он обернулся. Страх изгнал из его глаз всю радость.

— Это все тот чертов наркотик, — сказал он. — Мне следовало прикончить его.

Чейналь обнял Сьонед за плечи.

— Похоже, выдалась тяжелая ночь? — непринужденно спросил он.

— Пожалуй… Ох, какая головная боль! Она приходит и уходит, как туманы в Крепости Богини…

— Что он дал тебе? — спросила Тобин, когда все стали спускаться с холма.

— Я не знаю. Сначала мне было хорошо, потом ужасно… А затем, — Сьонед попыталась улыбнуться Рохану, — просто чудесно…

— Бьюсь об заклад, что так оно и было, — юмористически хмыкнул Чейн.

— Замолчи… — пробормотал Рохан, покраснев до ушей. Однако вид у него был настолько самодовольный, что это вызвало у Тобин смех.

— Умираю от желания услышать всю историю, — пожаловался Чейн.

— Тобин, разве ты ничего ему не рассказала? — спросил Рохан.

— Времени не было…

Дальше они шли молча и не проронили ни слова до самого шатра Рохана. Двое мужчин почти внесли Сьонед внутрь и опустили на кровать, куда сообразительный Вальвис уже положил подушки.

— Пойду поищу леди Андраде, — сказал оруженосец и тут же исчез.

Рохан присел на кровать, взял руку Сьонед и принялся поглаживать девушку по голове. Яростный гнев боролся в нем с жалостью, глаза сверкали. Тобин обменялась взглядом с Чейном, они придвинули к кровати табуретки и сели рядом.

— Вы с Ролстрой больше не соперники, а смертельные враги, — озабоченно сказала Тобин.

— Я должен был убить его, — повторил Рохан.

— Успокойся. Поговорим об этом позже, — нетерпеливо фыркнул Чейн. — Хочу услышать все с самого начала.

Рохан принялся рассказывать обо всем без утайки. Сьонед слушала молча и вмешалась лишь тогда, когда юноша сказал, что они пошли к реке.

— Я думаю, лорд Чейналь простит тебя, если ты опустишь подробности того, что случилось потом…

Рохан опять покраснел, а Тобин поглядела на мужа и усмехнулась.

— Сегодня утром, — продолжил Рохан, умоляюще глядя на шурина и взглядом убеждая его удержаться от шуток, — мы проснулись и увидели, что барка Ролстры объята пламенем. Эту часть истории я хотел бы услышать от Андраде. Если кто что и знает, так только она.

— Так ты ничего не слышал? — удивленно спросил Чейн, и весь его юмор тут же куда-то исчез.

— Сплетни меня не интересуют.

— Меня тоже, — сказала Андраде, неожиданно вошедшая в шатер. Она бросила быстрый взгляд на Сьонед и нахмурилась. — Дранат?

— Если эта отрава называется так, то да, — ответила «Гонец Солнца».

Андраде сделала повелительный жест, и Чейналь тут же принес ей стул. Она села, сложила руки на коленях и объявила:

— Сегодйя ночью любовница верховного принца родила ребенка. И хотя это снова была дочь, но Ролстра сжег Палилу в постели совсем по другой причине.

— О Богиня! — выдохнула Сьонед. — Рохан, я начинаю жалеть, что ты не убил его! Андраде кивнула.

— Я тоже. Но лучше поговорим о другом. Какие симптомы дает этот наркотик?

— Жуткая головная боль. Она то приходит, то уходит.

— Был ли в вине какой-нибудь странный привкус?

— Это было гиладское, и мне трудно судить. Я плохо знаю его природный вкус.

— Черт возьми… — пробормотала Андраде. — — Ты сможешь прийти сегодня вечером?

— Конечно, смогу! — Сьонед попыталась сесть, но Рохан снова бережно уложил девушку на подушки.

— Ты не совсем здорова, так что даже и не думай об…

— Я приду, — упрямо повторила она, — Только попробуй остановить меня!

— Сьонед… — принялся уговаривать он.

— Не валяй дурака, Рохан! — потеряла терпение Андраде. — Она должна быть там.

Тобин пришла к выводу, что следует вмешаться, и предпочла переменить тему,

— Тетя, почему сегодня утром меня не пустили к тебе в шатер?

Леди обуяло мрачное веселье.

— У меня гость, который не ценит гостеприимства. Принцесса Пандсала.

Наставшая вслед за этим гробовая тишина не принесла Андраде особого удовольствия. Она кратко пересказала случившееся, и хотя голос ее звучал сухо и деловито, в глазах. стояли ужас и отвращение. Закончив рассказ, она пристально осмотрела всех присутствовавших, уделив особое внимание племяннику.

— Кажется, Янте мы недооценили. Не знаю, чему предпочел поверить Ролстра, но Пандсала говорит правду. Весь этот мерзкий план придумала Янте. Она сидела там, холодная, как облако, и на лице ее не было ни следа раскаяния. Я уверена, что она и не чувствует за собой никакой вины, поскольку получила то, к чему стремилась… хотя бы частично.

— Но не Рохана, — мстительно, улыбнулась Сьонед.

— Что ж, у нее есть и другие способы приобрести власть. Нам придется не спускать с Янте глаз несколько лет. Говорят, Ролстра отдал ей замок Феруче…

— Нет! — яростно воскликнул Рохан. — Феруче должен быть моим! Я не отдам этой суке и меры своей земли!

— Здесь ты бессилен, — резко сказала Андраде. — Поставь командовать ближайшим к нему гарнизоном того, кому ты полностью доверяешь. Это единственное, что тебе остается.

— Изволь не вмешиваться в мои стратегические планы, — столь же резко ответил он.

Сьонед положила на его руку свою нежную кисть.

— А что случилось с остальными, миледи? Моряки, слуги и те несчастные женщины… Они спаслись?

— Моряки-да. Слуги-большей частью. А что касается женщин и их детей, этого я не знаю. Все утро я пыталась обнаружить их след, но… — Как принято поступать в непонятных случаях, Андраде пожала плечами, однако в глазах ее стояла холодная ярость. — Верховному принцу и его дворне предстоит долгий, тяжелый обратный путь в замок Крэг. Думаю, ты будешь в большом выигрыше, Чейн. Я слышала, ты поднял цены на лошадей?

— Это случилось еще до того, как я узнал о пожаре! — яростно запротестовал Чейналь. — Черт побери, пусть этот ирод идет домой пешком! Как может человек сжечь женщину, которая родила ему детей?

— Дочерей, — мягко поправила его Тобин. — В этом вся разница, Чейн.

— Нет, — возразила им обоим Андраде. — Палила умерла, потому что была виновна в измене.

— Так же, как и Янте, — указал Рохан. — Ролстра самонадеян, но не глуп. Он должен был догадаться, кто главный заговорщик. Пандсала достаточно умна, чтобы рассчитать несколько вариантов, но составить такой план под силу только Янте. Ролстра оценил это и в награду отдал ей Феруче. — Принц с силой сжал руку Сьонед. — Ролстра сделал это сознательно. Он дал ей возможность действовать против нас. Вернее, против тебя, любимая.

— Тогда тем более нужно появиться на вечерней церемонии, как мы с тобой и собирались. Это будет ей еще одной пощечиной, — ответила Сьонед и заставила себя улыбнуться. — Я не боюсь ее, Рохан. И ты тоже.

— Верно, — поддержала Тобин> стоически выдержав яростный взгляд брата. — Несмотря ни на что, она должна появиться сегодня вечером здоровой и улыбающейся. По всем лагерям прошел слух об этом… как ты сказала, тетя?..

— Дранате. Замолчи, Рохан. Они обе правы.

— Чем здесь можно помочь? — вмешался в разговор Чейн.

Андраде еще раз внимательно посмотрела на Сьонед.

— Ты ужасно выглядишь. Тобин, вам с Ками придется как следует повозиться с ее лицом и прической.

— Для начала ей необходимо как следует отдохнуть, — решила Тобин.

— Чейн, Рохан, марш отсюда!

— Я никуда не уйду, — заупрямился Рохан.

— Послушай меня, любимый, — проговорила Сьонед. — Я не смогу отдохнуть, если ты будешь сидеть здесь, злой и мстительный, как дракон.

Чейн взял Рохана за воротник и поднял на ноги.

— Пойдем. Тебя тоже не мешает принарядить. Вальвис принесет нам твою одежду и все остальное. Дай девушке как следует выспаться. Богиня знает, что ты всю ночь не позволил ей сомкнуть глаз!

Рохан еще поупирался, но в конце концов дал зятю увести себя. Сьонед встретила взгляд Тобин и прошептала:

— Он был так счастлив… И вот чем все обернулось… — Ты скоро вылечишься, — сказала ей Андраде.

—  — И станешь самой счастливой в мире, — подхватила Тобин. — Закрой глаза, Сьонед. Мы с Камигвен обо всем позаботимся.

На закате дня Сьонед посмотрела в зеркало и увидела там незнакомку. Глаза ее были подведены темно-зеленым карандашом, а золотая пудра на щеках оттеняла необычный цвет радужек. Тобин и Ками подкрасили бальзамом ее щеки и губы. Короче говоря, понадобились все ухищрения косметики, чтобы придать девушке ее обычный здоровый вид. Они сделали Сьонед прическу из множества мелких косичек, которые были уложены вокруг головы и спускались на шею, напоминая сплетенный огонь. Сьонед казалось, что она никогда не была так прекрасна.

— Где Вальвис с драгоценностями? — проворчала Камигвен, пока Тобин помогала Сьонед надеть платье.

— Ты что думаешь, мой балбес братец уже кончил наряжаться? Да он и думать забыл об изумрудах!

Сьонед закончила шнуровать юбку и с удивлением посмотрела на себя. Платье оказалось именно таким, о каком она мечтала в палатке торговца шелками.

— Так должна выглядеть принцесса?

— Прекрасно… — промолвила стоявшая сзади Ками.

— Я тоже так думаю, — мягко сказал Рохан. Сьонед обернулась. Принц стоял перед ней, одетый в строгий черный мундир наподобие того, который он носил в Стронгхолде, и черную шелковую тунику без рукавов с разрезом спереди от талии до колена, перехваченную серебряным поясом. Они со Сьонед пристально смотрели друг на друга, пока не вмешалась Тобин, которая со смехом сказала:

— Сейчас же верните глаза на место!

— Неужели под всем этим действительно моя Сьонед? — с комическим ужасом спросил Рохан.

— Тебе нужны доказательства? — Сьонед подняла руку с изумрудным перстнем.

— На, смотри!

— Ну нет, пожалуй, перстнем тебе не отделаться! — рассмеялась Ками.

Сьонед покосилась на нее, а затем подошла к Рохану и поцеловала его в губы. Между ними тут же полыхнул Огонь. Девушка не осмеливалась обнять его, да и Рохан старался держаться подальше. Теперь они знали тела друг друга, и близость сводила их с ума. Когда Сьонед отошла от него, обоих била дрожь.

— Да, это ты, все в порядке, — пробормотал он, закрыв глаза. Затем Рохан встряхнулся и полез в карман. — Тобин, надень на нее… это. У меня трясутся руки.

Через несколько мгновений Сьонед посмотрела на себя в зеркало и ахнула. Ее озарял зеленый свет. Не было видно ничего, кроме изумрудов, в которых пульсировала собственная жизнь. Позади выросла черная тень, увенчанная копной золотых волос, положила девушке руки на плечи и встретилась с ней глазами.

— Только одной вещи не хватает, — сказала Тобин, выходя вперед и протягивая брату два серебряных обруча, представлявших собой застегивавшиеся сзади диадемы. Рохан удивленно моргнул, а затем улыбнулся и поцеловал сестру в щеку.

— Не одной вещи, а двух, — сказал он и загадочно добавил:

— Вторая будет позже.

Сьонед мечтательно улыбнулась.

— Только не уходить без нас! — предупредила Тобин. — Сейчас мы с Чейном тоже будем готовы. Кстати, где он?

— Уже оделся и ждет тебя, — задумчиво сказал Рохан, вертя в руках обручи.

— Сьонед, все в порядке? Правда?

— Правда, — ответила она.

— Тогда давай сегодня ляжем спать пораньше, хорошо? Сьонед подмигнула в зеркало, и он улыбнулся.

— Вот теперь я вижу, что это ты!

Осторожно, чтобы не испортить прическу, Рохан водрузил на ее голову обруч, охвативший лоб над бровями, затем застенчиво улыбнулся и вручил ей вторую диадему. Сьонед закусила губу: вот же оно, ее видение! Девушка надела на принца знак его верховной власти и прикрыла золотыми волосами так, чтобы обруч был виден только спереди. Это была важная церемония. Принцесса по всей форме, она молча смотрела в глаза своего принца, и взгляд этот был долгим, спокойным и безмятежным. Все сбылось…

***

Андраде оставила Уриваля с Пандсалой и девочкой, зная, что первая не убежит, а у второй будет кормилица. Уриваль пришел в настоящий ужас, и хоть Андраде было жаль оставлять его наедине с безумной принцессой, новорожденным младенцем и девицей, выбранной не за мозги, а за бюст, но делать было нечего. Никто другой не смог бы держать Пандсалу в узде. Принцесса дважды пыталась убежать и добралась до самого края лагеря Рохана, прежде чем фарадим поймал ее. Обычные стражники боялись прикоснуться к дочери самого верховного принца, но сенешаль не был так щепетилен. Андраде надеялась, что за этот вечер Уриваль сумеет научить ее уму-разуму. Эта девушка не так порочна, как ее сестра, подумала Андраде. Вот Янте — та настоящая змея; странно, как она умудрилась не отравиться собственным ядом…

Выйдя из шатра, Андраде принюхалась. В воздухе аппетитно пахло жареным мясом и свежим хлебом; у реки готовилось угощение для двух других пиров. На одном соберутся высокородные рангом пониже, на другом — слуги. Кроме людей лорда Визского, конечно, потому что те будут прислуживать на пиру, который Джервис устраивает для принцев на вершине того самого холма, где утром проходила свадебная церемония. Пир Последнего Дня! К тому времени, когда Андраде добралась до подножия холма, она умирала от жажды. Увы, увы! Пришлось ограничиться чашкой фруктового сока: она все еще не могла забыть обильные возлияния да пиру у Рохана, мучения на барке и мертвого Криго… Она хорошо помнила его — гордого, честолюбивого, желавшего занять важный пост, способного «Гонца Солнца», погубленного принцем Ролстрой и его дранатом.

— Приветствую, миледи, — — раздался рядом знакомый голос. Она обернулась и увидела Ллейна. — Андраде, не окажешь ли старику честь посидеть с ним рядом? — по-свойски обратился к ней принц Дорвальский. — Я кое-что слышал, и мне бы хотелось узнать правду из первых рук, если можно так выразиться. В каком-то смысле мы теперь все повязаны одной веревочкой — что континент, что острова…

— Ох, Ллейн, не завидую я твоему заданию разбираться с пограничными конфликтами…

Очевидно, его гримаса должна была изображать улыбку. Казалось, неяркий вечерний свет разгладил морщины старого принца.

— Слава Богине, я живу на острове, и он целиком мой.

— Да, Кирст-Изель — не чета твоему Дорвалю, — согласилась она. — Хочешь, я пороюсь в своих архивах? Если найду что-нибудь любопытное, то передам все твоему «Гонцу Солнца».

— Благодарю. Я и так по уши загрузил бедняжку Эоли. То она мне места для рыбалки ищет, то колонии устриц, то о шторме предупреждает…

— Ее главное занятие — следить за тем, что происходит на свете, и своевременно предупреждать о неприятностях, — сухо возразила Андраде. — Похоже, ты недоволен ею, Ллейн. Может, прислать тебе другого фарадима? Меат подойдет? Он молодой, сильный, может быку хребет сломать…

— Был бы очень благодарен. Конечно, ему будет нелегко доплыть до нас, но я, так и быть, выделю ему отдельную каюту и отдельное ведро, — ехидно ухмыльнулся Ллейн.

— Ты слишком добр! — Андраде оглянулась. Вокруг быстро темнело. Придворный «Гонец Солнца» Клуты зажег факелы, двумя рядами поднимавшиеся к громадному шатру на вершине холма. — Похоже, вы, принцы, собираетесь хвастаться здесь до обеда. Я займу тебе местечко.

Клута и Джервис с каждой последующей Риаллой отмечали пир Последнего Дня все более пышно и лезли вон из кожи, пытаясь удивить гостей чем-то новеньким. Андраде, как леди Крепости Богини, имела льготы по сравнению с остальными и вошла в шатер первой, чтобы выбрать лучшее место за лучшим столом. Потом остальным с помпой сообщат о том, где сегодня сидит леди Андраде. Эти церемонии не слишком нравились ей и портили все удовольствие от сегодняшнего вечера.

Организовать пир на пятьдесят важных персон всегда было непростым делом, поскольку все эти люди были пресыщены и избалованы роскошью. Поэтому от Риаллы они всегда требовали чего-то необыкновенного, и им было трудно угодить даже объединенными усилиями Клуты и лорда Визского. А если учесть, что пиров было целых три и для каждого из них требовалось целое море еды и питья, не считая целой армии поваров, было легко представить себе, во что обходилась Риалла даже такому богатому государству, как Луговина. Впрочем, Клута был щедр, гостеприимен, и его пир Последнего Дня всегда становился шедевром кулинарного искусства.

Андраде давно привыкла к демонстрации местной роскоши и считала, что ее уже ничем не удивишь. Однако когда она вошла в зеленый шатер, то не смогла сдержать восхищения.

Дюжина круглых столов была искусно расставлена вокруг темно-зеленого ковра, настолько толстого, что он как две капли воды напоминал весеннюю лужайку. В каждом углу шатра со скал стекали хрустальные водопады, устроенные не только для того, чтобы радовать глаз, но и охлаждать воздух, когда будут зажжены факелы. Периметр шатра представлял собой грот из папоротников, цветов и деревьев в больших серебряных вазонах; зелень спускалась даже с решетки под куполом и добавляла интерьеру еще больше великолепия. У гостей должна была сложиться иллюзия, что они попали в сказочный лес.

Но настоящим чудом были огромные скульптуры, установленные вокруг шатра. Каждая из них представляла собой миниатюрную копию замка или крепости, служившей местопребыванием того или иного принца: Стронгхолд Рохана, замок Крэг Ролстры, Саммер-Ривер Виссариона, Грэйперл Ллейна и все остальные. Андраде польстило, что здесь не обошлось и без Крепости Богини. Все было сделано из сахара и окрашено в разные цвета радуги красителями, полученными из трав и цветов: мастера-кондитеры воспроизвели даже голубовато-серые волны вокруг владений Андраде, прекрасный золотой песок Стронгхолда, обширные, сверкающие всеми оттенками зеленого сады Волога в Новой Ритии… Должно быть, кондитерам немало помог фарадим Клуты, так как только «Гонец Солнца» мог дать детальное описание каждого замка…

Андраде выбрала себе место, с которого было лучше всего видно всех остальных. Жены, сыновья и дочери принцев, решившиеся ради Риаллы на порой опасное путешествие, входили и сначала ахали от восторга, а затем уже кланялись ей. Тобин и Чейн вошли последними: одна из них присутствовала на этом пиру как родственница Рохана, а другой — в связи со значимостью собственной персоны. Андраде улыбнулась, когда они церемонно поклонились ей. Любой на месте Чейна создал бы свое независимое государство, но только не он. Рохану крупно повезло с зятем.

Вскоре за столами остались места только для самих принцев, и после паузы прозвучали три сигнала фанфар. Появлению каждого принца предшествовал короткий аккорд, главный сенешаль Клуты объявлял, что его высочество принц имярек удостоил чести посетить грешную землю Луговины, и призывал всех поприветствовать важную персону. Церемония, которая всегда казалась Андраде чересчур помпезной, сегодня тронула ее, поскольку всем им предстояло впервые чествовать Рохана. Бедняжке Сьонед, видимо, сегодня не до того, чтобы любоваться местным великолепием, а то бы она тоже от души порадовалась этому зрелищу…

Какой бы ветер ни нес твою душу, Зехава, взгляни на своего сына и гордись им. Он стоит тех тревог и забот, которые нам доставил. А вот и сам сын дракона… О Богиня! Он привел с собой Сьонед!

Нарушить протокол можно было в связи со многими событиями. Рохан мог притвориться по молодости и неопытности не знающим, что принц должен входить один; мог от радости просто забыть обо всем; мог желать всем показать своего фарадима. Однако Андраде знала, что это значит: он хотел дать понять всем и каждому, что жена будет делить с ним не только постель, но власть и бразды правления.

Главный сенешаль был в ужасе. Звук фанфар затих в напряженной тишине, прежде чем он набрал в грудь столько воздуха, что чуть не порвались шнурки на тунике.

— Высокородный принц Рохан Пустынный и… и… его Избранная жена леди Сьонед!

При виде вызванного им всеобщего шока в глазах Рохана заиграли веселые искры. Его черное с серебром одеяние подчеркивало белое платье и изумруды Сьонед. Они подошли поклониться Андраде, и у той захватило дух при виде их обручей, знаков власти принца и принцессы. Рохан провел свою даму к столу, где уже сидели его сестра и зять, и только тогда начались аплодисменты, которыми его обязаны были приветствовать, как и других принцев. Но на одних лицах была написана осторожность, а на других — возмущение. Андраде обшаривала взглядом стол за столом и заставляла возмущенных опускать глаза. Не должно быть никаких неприятностей. Никто не имеет права протестовать против бракосочетания принца и «Гонца Солнца».

Появление Ролстры сразу после Рохана и Сьонед тоже вызвало шок, но совсем иного рода. Лицо верховного принца было каменным. Он был недоволен тем, что «князек» опередил его и присвоил себе все лавры. Ллейн, который пришел как раз перед Роханом и Сьонед, посмотрел на Андраде и усмехнулся.

— Ох и хитрец твой Рохан! Не стыдно за мальчика. Ролстра еще и за стол не успел сесть, а уже потерял аппетит!

— Видел бы его сейчас Зехава, вот бы старик посмеялся! Если, конечно, раньше не лопнул бы от гордости!

Даже Тобин и Чейн в ярко-красном и белом с рубинами и бриллиантами, что делало их очень подходящей парой не только в одежде, но и во всем остальном, не были столь величественны и элегантны, как Рохан и Сьонед. Девушке потребовались все силы, чтобы сдержаться и не расхохотаться в лицо Ролстре, когда он проходил мимо их стола.

Прежде чем начать разносить первое блюдо, каждому из слегка удивленных гостей принесли «маленькую» порцию — на пробу. Ллейн откинулся в кресле и указал на тарелку.

— Клута сказал мне, что это легкая закуска, — покачал головой старик.

— Меня бросает в дрожь при мысли о том, что он считает основным блюдом, — ответила Андраде. — Слушай, а ты помнишь тех чудовищных раков, которыми как-то угощал меня в Дорвале?

— Мои раки вовсе не чудовищные, а вполне нормальные, честные создания. Просто вы привыкли к этим дохлым сикилявкам из Снежной Бухты, — возмущенно ответил он, одновременно подзывая слугу, чтобы наложить себе на тарелку побольше этих самых «сикилявок». Андраде расхохоталась.

Во время первого перерыва в центре шатра собрались музыканты, чтобы своей игрой способствовать пищеварению. Андраде была удивлена и растрогана, когда к ним подошел Мардим и спел балладу под аккомпанемент струнных и флейт. Он оказал честь каждому принцу, спев народную песню его страны. Андраде много раз слышала своего фарадима, не уставала поражаться его дивному голосу, и с удовольствием послушала бы еще, но решила поглядеть, как чувствует себя Сьонед.

Конечно, девушка выглядела великолепно, однако в ее искусно подведенных глазах застыла боль, а румяна не могли скрыть бледных щек и губ. Слава Богине, что это был последний вечер… Андраде догадалась, что Рохан думает о том же. Глаза его были спокойными, но стоило ему посмотреть на Сьонед, как в них загоралась тревога, а улыбка становилась напряженной.

— Необыкновенная пара, — заметил Ллейн. — Девушка затмевает звезды.

Андраде отпила из бокала глоток ледяной воды и посмотрела на принца поверх ободка.

— Ты собираешься начать дознание, не так ли?

— Скорее опрос, — уклончиво ответил он. — Я слышал много странного о пожаре на корабле Ролстры.

— Это верно.

— Жаль, что он потерял свою красавицу-любовницу и ее ребенка.

— Любовница превратилась в золу, — жестко ответила Андраде, — а ребенок жив.

— А… — только и сказал принц.

Андраде знала, что он делает это нарочно, пытаясь вывести ее из себя и заставить говорить. Она улыбнулась и сделала еще один глоток воды.

Но Ллейн был старше ее и интересовался делами континента только для развлечения. Он мог ждать сколько угодно. Наконец Андраде сдалась и заговорила, предварительно подарив старику еще одну улыбку.

— Ну хорошо. Я взяла ребенка… и Пандсалу тоже. Я вижу, что ты ничуть не удивлен.

— В моем возрасте мало что может удивить. Ролстра сам сказал мне, что его дочь хочет стать фарадимом, поэтому весть о Пандсале для меня не сюрприз. Мне любопытно другое. Как ты думаешь, сможет она научиться вашим путям?

— Я еще не проверяла ее.

Пение и аплодисменты заглушали их голоса. Впрочем, кому был интересен разговор двух выживших из ума стариков?

— Морская болезнь — это только внешний признак. Да и не все фарадимы ее испытывают.

— Я думал, что фарадимом может стать только человек с чистыми помыслами.

— На этот счет у меня есть своя теория, — промолвила она. — Скорее всего, это результат вырождения. Мы склонны жениться или выходить замуж за себе подобных.

— Неужели так было всегда? Я имею в виду морскую болезнь.

— У некоторых это было изначально. Но широко распространилось только после того, как мы покинули твой остров. — У старика широко открылись глаза, и Андраде фыркнула. — Ага, попался? Так ты не знал этого, старый сплетник? — поддразнила она.

— Ты меня заинтриговала, — пробормотал он. — Продолжай…

— Тебе знакомы развалины на дальнем от Грэйперла конце острова? Когда-то там стояла крепость еще более величественная, чем та, которой правлю я. Ее стены простояли тысячу лет, пока фарадимы сами не разрушили их.

Ллейн задумчиво кивнул.

— Когда я был мальчишкой, мы с отцом вели там раскопки. Прекрасное место… У меня до сих пор сохранилось несколько монет и кусочков черепицы. Я их сохранил для коллекции. Почему они ушли?

— Похоже, они решили выйти в мир… или вернуться в него после долгого изгнания. Впрочем, я ни в чем не уверена. Записи неполны. Они окружили себя мистическими ритуалами, а затем по какой-то неясной причине отказались от этого пути.

— А что известно о круге деревьев на утесе около развалин? Он тоже принадлежал им?

— Несомненно. Хотя я не знала о его существовании… Ллейн усмехнулся.

— Один-один. Оказывается, есть вещи, которые я знаю, а ты нет. Можешь не тратить время, этим займутся Меат и Эоли. А сейчас мне хотелось бы побольше узнать о древних фарадимах.

— Кто знает, почему они решили покинуть твой остров шелка, жемчуга и золота? Однако в записях того времени ничего не говорится о морской болезни. Именно поэтому я и считаю, что тошнота-явление недавнее… Но это не главное. Хуже всего то, что я до сих пор не понимаю, как передается наш дар. Мы с Уривалем пытались искать разгадку в генеалогии, но оказалось, что это не связано ни с мужской, ни с женской линией. Фарадимы могли не появляться в роду в течение нескольких поколений, а потом возникали неизвестно откуда. Именно так было в семье Сьонед. Ты знаешь, что ее отец из рода принцев Сирских, но по матери эта девушка родня Вологу Кирстскому… Ллейн выпрямился в кресле.

— «Гонец Солнца», похищенная принцем… как же его звали?

— Синар. Да, это ее бабушка. Думаю, Волог уже принялся подсчитывать родство. Когда он будет иметь дело с Роханом, это пойдет ему на пользу.

— Не удивлюсь. Но у твоей Сьонед, или, вернее сказать, Сьонед Рохана, впервые со времен бабки обнаружилась такая способность?

Андраде кивнула.

— Правда, иногда это случается и в тех семьях, где до этого никогда не бывало фарадимов.

— Тебе хочется, чтобы все было разложено по полочкам, — заметил Ллейн, — а жизнь не часто делает нам такие подарки.

— Не часто. Но можно заставить ее расщедриться.

— Как это получилось с Роханом и Сьонед?

Пение закончилось, и слуги принесли к их столу огромный торт — необыкновенное сооружение изо льда, фруктов и крема, выполненное в виде величественной крепости на вершине холма. Ллейн и Андраде одобрительно кивнули, и торт потащили к следующему столику.

— Что ты придумала для них, Андраде? — продолжил старый принц. — Основать линию принцев-фарадимов? Другим это не понравится.

— Я поступаю так, как велит мне Богиня, — холодно ответила она.

— Я никогда не верил в наитие, — лукаво прищурился Ллейн. — Нужно работать, ставить эксперименты и подтверждать полученные результаты. Только из этого рождается настоящее знание. Выходит, Рохан и Сьонед — твой эксперимент?

— Слишком много хочешь знать, Ллейн.

— Как и ты. — Он налил себе еще вина. — Я слишком стар, чтобы без причины совать нос в чужие дела. Но мой трон перейдет Чадрику, а от Чадрика — к его сыновьям… и все потому, что в стародавние времена фарадимы покинули Дорваль и больше никогда туда не вернутся.

— Теперь уже ты хочешь, чтобы все было разложено по полочкам? Почему ты думаешь, что мы не вернемся в наши прошлые места?

— Именно потому, что они прошлые. А еще, прости за откровенность, потому что я никогда не позволю этого. — Он бросил на Андраде задумчивый взгляд. — Именно этим мне и нравится Рохан. Он хочет многое изменить к лучшему и не оглядывается назад. Но его планы могут не совпасть с твоими, Андраде.

— Я вовсе не рвусь, чтобы о моих планах узнал каждый встречный и поперечный, — буркнула она.

— Но ведь знание знанию рознь, правда, Андраде? Вы, «Гонцы Солнца», когда-то отказались от монополии на знание и использования его в эгоистических целях и рассеялись по всему континенту, чтобы посвятить себя служению разным государствам. А поскольку единственным способом избежать повторения истории было налаживание обмена информацией, вы посвятили себя связи. Теперь я понимаю, почему для вас имеет такое значение потомство от этого брака. Ты решила привить к царственному дереву веточку фарадимов? Это опасно для других принцев, Андраде.

Она давно знала, что не сможет смутить его взглядом, как большинство других людей. Именно это качество и придавало суждениям Ллейна особую ценность.

— Милорд, неужели с возрастом вы стали философом? — саркастически спросила она.

— Да, это одно из немногих преимуществ старости… — Он пожевал губами и вдруг решился. — Знаешь, есть еще один слух, который я хотел бы прояснить. Говорят, что Ролстра воспользовался одним из вас. Не буду спрашивать, как это ему удалось. Но я вижу, что ты испугана. Это означает, что вы, «Гонцы Солнца», уязвимы.

— Тебе легко говорить о чужой уязвимости, сидя на своем неприступном острове!

— Не будем ссориться, Андраде. Ты прекрасно знаешь, что неуязвимых нет. Именно поэтому я и ищу перемен. Хоть я и стар, но умом достаточно молод, чтобы поддержать новое, если оно ведет к лучшему. Это качество опасное, а для принца просто непростительное. — Он улыбнулся. — Можешь не беспокоиться, я поддержу Рохана. И не только потому, что он мне нравится. Просто я согласен с ним.

— Тогда о чем мы спорим?

— О значении уязвимости. Именно она спасает нас от стремления к тирании. Мы с тобой знаем, что у «Гонцов Солнца» есть слабые места. Другие принцы этого пока не знают. И то и другое — ваш плюс. Зная о собственной уязвимости, вы не станете пытаться прыгнуть выше головы, ибо это кончится тем, что ваша слабость будет обнаружена и фарадимы лишатся всех выгод своего нынешнего положения. Подумай над тем, что случилось с Ролстрой. Он не подозревал об уязвимости собственных планов в отношении Рохана, и эти планы рухнули благодаря одной-единственной рыжеволосой девушке. Тогда он попытался действовать силой, но потерпел фиаско… и стал очень опасен. А теперь возьми себя. Ты не знала, что твои люди уязвимы к тому, что сделал Ролстра с вашим фарадимом… и тоже потерпела поражение.

— Так ты считаешь меня тираном?

— Есть за тобой такой грех, — спокойно подтвердил он. — Ладно, потерпи еще минутку, а потом станем сплетничать о соседях… Видишь, я рисую окружность? Вы, «Гонцы Солнца», вначале изолированные и слабые, начинаете карабкаться вверх, пока не достигаете высочайшей точки. Но ведь есть и другая половина окружности: падение с вершины власти…

— Мне не нужна власть, — возразила Андраде.

— Тебе лично, может быть, и не нужна. Но ты стремишься к установлению власти «Гонцов Солнца». Пойми меня правильно: я рад тому, что вы есть на свете, рад, что вы щедро дарите миру свое искусство и умение. Но не пытайтесь заменить собой мир, Андраде.

— Который остальные принцы превратили в полный кавардак…

— Думаешь, вы сделаете из него что-то лучшее? Некоторое время Андраде размышляла над этим, сосредоточенно глядя на лежавший перед ней кусок торта, увенчанный сахарным шпилем с развевающимся флагом.

— Не знаю, — наконец честно призналась она. — Но попытаюсь узнать.

***

Только ненависть помогла Ролстре выдержать пир Последнего Дня. Он занимался тем, что составлял список людей, которых хотел уничтожить. Возглавляла его Андраде; за ней шла фарадимская ведьма в изумрудах и белом с серебром платье, сидевшая рядом с Роханом; далее следовали князек и его сестра с омерзительным мужем. Он выполет всю эту семейку-с корнем, ветками и листьями. И поможет ему Янте, получившая самый важный урок в жизни: урок ненависти. Теперь он обучит ее тому, что такое власть, как возбуждать жажду править в других людях, как с помощью полуправды-полулжи сеять взаимные подозрения и недоверие. Он много лет правил принцами с помощью этих безотказных методов. Янте будет способной ученицей, поскольку она больше всех остальных дочерей похожа на него. Но именно поэтому он никогда полностью не будет доверять ей…

При первой же возможности он покинул дурацкий шелковый грот Клуты. Никто не ждал, что он придет. При его появлении все дружно подняли брови, поскольку знали о постигшей его «трагедии». По пути Ролстра утешился воспоминаниями о криках Палилы, когда огонь охватил сначала полог кровати, а затем ее прекрасные волосы. Они вспыхнули, как сухая трава в прерии. Ролстра очень жалел, что пришлось так быстро уйти: дым слишком быстро заполнил каюту и не дал ему возможности полюбоваться тем, как начнет поджариваться ее тело…

Отпустив слуг, принц приказал стражникам, чтобы единственного посетителя, которого он ждал, пропустили без всяких вопросов. Затем он опустился в шелковое кресло, подложил под голову подушку, закрыл глаза и увидел Сьонед. Прошлой ночью она была у него в руках. Ни одна женщина до этого не отказывала ему. Рыжая ведьма еще пожалеет об этом. Она будет жить долго, очень долго, а он будет придумывать для нее новые, все более изощренные пытки — конечно, после того как использует ее самыми немыслимыми способами…

С местью можно было не торопиться. Этой главной особенности лютой ненависти Янте еще придется научиться. Рохан будет ждать нападения на свои земли, и с каждым прошедшим сезоном, с каждым мирным годом нервы князька будут сдавать. Даже Рохан с его умом не сможет догадаться, откуда придет месть Ролстры.

Стоявшая в цветном хрустале свеча почти догорела, когда он услышал чьи-то спокойные шаги. Ролстра поднял голову и принял позу принца, раздающего свои милости. Он подозревал, что вызванный им человек откажется участвовать в сделке и начнет набивать себе цену. Но вместо того, кого он ждал, в шатер вошел Рохан.

Какое-то время они пристально и оценивающе смотрели друг на друга, словно были не принцами, а кровными врагами, встретившимися на узкой тропе. Ролстра заметил, что молодой человек сменил свой роскошный наряд и украшения на простой черный мундир и черные сапоги. Ему не хотелось вспоминать о мускулистом теле и цепкой хватке Рохана. Воспитанный в Пустыне, этот человек воспринимал роскошь как нечто само собой разумеющееся, однако не позволял себе разнеживаться. Верховный принц понял, что уже не думает о Рохане как о мальчишке. За три дня Риаллы щенок превратился во взрослого, сильного, уверенного в себе матерого пса…

— Расскажи мне о дранате, — наконец сказал Рохан.

— Она до сих пор чувствует его действие, не так ли? — пожал плечами Ролстра. — Если до сих пор не умерла — значит, будет жить.

— Рассказывай.

— Он растет только в Вереше. Противоядия от него не существует — ты ведь это хотел знать? Она будет страдать, пока кровь не очистится от яда:

— Ролстра улыбнулся. — У меня есть запас. Он лежит во втором ящике стола. Я не дал ей столько, чтобы привыкнуть с одной дозы, но она может попробовать дранат еще раз.

— Как он действует?

— Ты что, не слушал меня? К нему привыкают — хуже, чем к вину. Ибо достаточно большая доза приводит к тому, что прекращение приема убивает человека.

— Именно с помощью драната ты и управлял пленным фарадимом?

— Конечно.

Не спуская глаз с Ролстры, Рохан подошел к столу, открыл его, запустил руку в ящик, вынул оттуда пакетик и опустил его в карман туники.

— Я возьму его.

— В горах Вереша его много, но только я знаю, где находится это место и как надо очищать дранат. Этим знанием я обязан бедной Палиле.

Голубые глаза посмотрели на него с холодным презрением.

— Мясник.

— Она заслуживала смерти. Так же, как и ты. Разница в том, что тебя я убью не так быстро. А теперь, когда ты получил то, за чем пришел, убирайся.

— Да, я пришел за этим, — медленно сказал Рохан. — Но еще и за тем, чтобы посмотреть на тебя. В последний раз.

— Как ты думаешь, кто из нас не доживет до следующей Риаллы? — фыркнул Ролстра.

— Я не должен убивать тебя, Ролстра. Это будет слишком милосердно. Придется сделать больше — сломать тебя. — Его красивые губы сложились в неприятную усмешку. — И я это сделаю.

— Попробуй, — предложил Ролстра.

— Даю слово. — Рохан отвесил ему насмешливый короткий поклон и исчез.

Ролстра сложил руки на груди, откинулся на спинку кресла и стал ждать. Через некоторое время послышались шаги второго гостя — на этот раз званого. Ролстра кликнул охранника, тот вошел и вытянулся во весь рост.

— Сейчас же приведи сюда мою дочь Янте.

— Да, ваше высочество.

За пологом стоял худощавый, сильный мужчина с ритуальным шрамом на подбородке, выдававшим его принадлежность к знатным семействам меридов. Он хмуро поглядел на Ролстру.

— Женщина? Какой нам прок от нее? Верховный принц улыбнулся.

— Белиав, мой дорогой отпрыск пресекшейся династии, ты все поймешь, когда узнаешь мою дочь.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Обратный путь в замок Крэг был долгим, трудным и кружным, так как любой враг верховного принца мог беспрепятственно напасть на него: Отказавшись от сильных и быстрых скакунов из Радзйна, Ролстра был вынужден довольствоваться более слабыми животными. Поскольку у принца не было своих повозок, пришлось ждать, пока Клута не достанет ему телеги, достаточно крепкие, чтобы выдержать горные перевалы. Отсрочка привела к тому, что первые осенние ливни застали Ролстру в горах, по которым было опасно ездить даже в разгар лета. Дорогу то и дело преграждали осыпи со скал, все промокли насквозь, и путешествие, которое в хорошую погоду занимало двенадцать дней, продлилось тридцать с лишним. Когда измученный караван наконец достиг замка Крэг, Ролстра закрылся в своих покоях с Белиавом и принцессой Янте и появился только через несколько дней в настроении чуть менее дурном, чем обычно.

Обратный путь в Стронгхолд был совершенно другим. Леди Андраде провожала Рохана до самого холма на границе Луговины с Пустыней. На вершине этого холма, под которым журчал блестевший в лучах солнца Фаолейн, в окружении родных и друзей леди Крепости Богини отпраздновала свадьбу своего племянника и рыжеволосой колдуньи. Затем она вместе со своими фарадимами вернулась в огромную крепость на западном побережье Оссетии, в то время как принц и новоиспеченная принцесса продолжили путешествие в свой замок. Затем Рохан уединился со Сьонед и показался очень нескоро, вполне довольный собой и всем миром.

Весной Янте отправилась в замок Феруче. Не было сомнений, впрочем, никто не удосужился добывать доказательства, что именно она спровоцировала последовавшее вскоре нападение меридов на крепость Тиглат. Молодой лорд Эльтанин, гордый своей красавицей женой, ожидавшей наследника, отбил атаку с помощью воинов Рохана и денег тестя. Увидев перед собой отборный отряд в триста всадников и понимая, что Джервис Визский не пожалеет средств, чтобы обеспечить дочери безопасность, мериды отступили и укрылись в своих северных владениях. Впрочем, они продолжали кипеть яростью и время от времени совершали набеги на земли Рохана, ожидая момента, когда в их поддержку выступят Ролстра и Янте.

Рохан и Сьонед были рады, когда нежная Анталия Эльтанина благополучно разрешилась крепким мальчиком. Этот год оказался щедрым: через несколько дней после радостной вести из Тиглата родила двух мальчиков-близнецов Тобин, а в начале лета Камигвен подарила сына пораженному Оствелю. И только у принца с принцессой не оказалось прибавления в семействе.

В следующем году Стронгхолда достиг слух, что Янте родила сына и носит другого. Гарнизон, стоявший ниже Феруче, эти слухи подтвердил, а так как через спальню Янте прошла целая вереница молодых и красивых благородных молодых людей, невозможно было установить, кто из них является подлинным отцом этих детей. Рохан мрачно высказался, что ничего другого от любимой дочери Ролстры ожидать и не приходилось. Все гадали, назначит ли верховный принц одного из сыновей Янте своим наследником. Ни одна из других дочерей Ролстры замуж не вышла, и было похоже, что так и не выйдет.

Часто с лучом солнца приходили вести из Крепости Богини. В них говорилось, что Чиана растет, а Пандсала постепенно свыкается со своей судьбой, хотя по-прежнему мрачна. Однажды Андраде сообщила поразительную новость: у принцессы обнаружился дар фарадима. Оставалось предположить, что эта способность передалась ей от матери — давно умершей Лалланте. Ролстра, конечно, был тут ни при чем. Талант «Гонца Солнца» был присущ ему так же, как способность произвести на свет сына.

И наконец настал год новой Риаллы, год дракона. Принцы укладывали в сундуки древние договоры и карты земель, которыми они владели или хотели владеть; Клута и Джервис отвергли несколько планов проведения пира Последнего Дня, стремясь превзойти достижение прошлой Риаллы; Рохан и Сьонед ожидали появления в небе драконов и лелеяли тайную надежду, что после этого она понесет ребенка, в котором им прежде было отказано. Мериды были спокойны, о Янте Феручской никаких вестей не поступало, верховный принц хранил молчание, сидя в своем замке Крэг.

Драконы прилетели и принесли с собой чуму. Смерть пронеслась по всему континенту, от Долгих Песков до Темных Вод, и с тех пор год 701-й стали называть годом Великого Мора.

А драконы умирали сотнями.

ЧАСТЬ 3. МЕСТЬ

Глава 19

«Его Высочеству Принцу Рохану, Властителю Всей Пустыни и Правителю Долгих Песков, мои верноподданные приветствия, а также его супруге, леди Сьонед Имею честь сообщить Вам, Ваше Высочество, что обследование и подсчет, которые было приказано провести шесть лет назад, во время восшествия на престол Вашего Высочества, в настоящее время завершены. Подробные данные излагаются в соответствующем отчете, посылаемом для изучения Вашему Высочеству, но то, что представлено на этих страницах, является кратким обзором, тайно подготовленным мной лично после долгого обсуждения с лордом Фаридом из Скайбоула Драконы в опасности. Естественная убыль в связи с болезнями, старостью, несчастными случаями и борьбой самцов при спаривании позволяла сохранять их численность на приемлемом уровне, даже принимая во внимание уничтожение новорожденных драконов во время Избиения Гибель самцов во время брачных боев наносила более существенный урон, однако драконы выживали.

Но три года назад пришла чума, результаты которой обернулись для драконов катастрофой.

В 698-м году, году восшествия на престол Вашего Высочества, насчитывалось 309 драконов, вылетавших из пещер Пустыни и направлявшихся к различным местам зимовья, эта цифра была определена по результатам сообщений людей, обязанностью коих был подсчет драконов в других государствах. Всего насчитывалось 6 взрослых драконов, 80 взрослых драконов и 223 неполовозрелых, включая тех, которые впервые поднялись на крыло. В год, предшествовавший Великому Мору, в полете над Верешем было замечено 234 дракона. Но этой весной источники, заслуживающие доверия, называют цифру в 37 драконов, из коих 5 взрослых самцов и 32 взрослые самки. Места пребывания остальных драконов неизвестны.

Возможность исчезновения драконов очевидна. Ваше Высочество может приказать запретить охоту на взрослых самцов, а также не проводить в этом году Избиение. Двум или трем самцам, которые выживут во время брачных боев, должно быть дозволено спариваться с самками, а каждому выползающему из пещеры дракону должно быть позволено летать. В противном случае дети Вашего Высочества, да вырастут они сильными и здоровыми, никогда не узнают, что такое дракон.

Подсчет драконов в данной местности прилагается. Это единственная копия. Предварительно собранные материалы сожжены в присутствии лорда Фарида. Его Светлость и я являемся единственными, кто располагает знанием о грядущем бедствии.

К сказанному следует добавить соображение, которому у меня нет настоящего подтверждения. Это только чувство, но оно сильное. Я считаю, что в связи с потерями от чумы, понесенными в ущелье Ривенрок три года назад, в этом году драконы не вернутся туда и будут искать другие места, с которыми не связаны столь ужасные воспоминания. Драконы избегают вершин, где одному из них случилось разбиться насмерть; подобные легенды широко распространены в горных селениях. Если эти существа так умны и так чувствительны, как я полагаю, они и в последующие годы не прилетят в ущелье, где так много их сородичей умерло от чумы. Повторяю, это только ощущение, однако думаю, что очень скоро оно подтвердится фактами. Но если они не будут спариваться в Ривенроке, то найдут какое-нибудь другое место — возможно, вдалеке от тщательной опеки Вашего Высочества. Могу ли я смиренно предложить, чтобы Ваше Высочество издало указ, запрещающий убивать драконов как в этом году, так и в обозримом будущем? Другого выхода нет. Иначе драконов в Пустыне не останется вообще.

Лорд Фарид и я с уважением представляем наше заключение на рассмотрение Вашего Высочества и верим, что Ваша мудрость позволит Вам найти решение и драконы опять заполнят небо Пустыни.

С уважением и пожеланием здоровья и счастья Вашим Высочествам, Фейлин из Скайбоула».

***

Рохан откинулся в кресле и глубоко вздохнул. Взгляд принца оторвался от лежавших на столе пергаментов и поднялся к высоким, широко открытым окнам его личного кабинета. В свете весеннего солнца Стронгхолд казался спокойным и безмятежным, камни крепости румянил розовато-золотистый свет заходящего солнца. Из садов доносился аромат цветов, свежей травы и даже водопада, ставшего более многоводным благодаря множеству сбегавших с дальних гор ручьев. Ежегодное обновление являвшейся его взору красоты было единственным оправданием усилий, которые принц предпринимал, чтобы создать новый мир. Эти усилия были столь велики, что за шесть лет он всего лишь несколько месяцев смог по-настоящему насладиться домашней обстановкой.

Тревожное послание от неведомого Фейлина, судя по письму, очень толкового человека — пришло вместе с кучей других пергаментов, на которые Рохан глядел с нескрываемой тоской. В этом году должна была состояться Риалла — первая после той, на которой он изображал глуповатого принца. Правда, уже давно никто не считал его глупцом. Вассалы прислали ему свои заявки с просто неприличной быстротой. Конечно, он не мог отложить рассмотрение их просьб до конца лета, как и сообщения из Скайбоула; однако, видит Богиня, Рохану очень хотелось этого: Хоть ненадолго. Грустная улыбка коснулась лица Рохана, когда он подумал о том, что отдыхающий принц-это вовсе не принц. Даже в относительно спокойные годы существовал миллион вещей, которые нужно было предусмотреть, решить и выполнить. А что уж там говорить о таких тяжелых временах, как год Великого Мора…

Столько народу умерло. Столько потеряно. В первую весну своего правления он разгромил меридов под Тиглатом и всем доказал свою силу, но с молчаливой, воровски подкрадывавшейся болезнью бороться было нельзя. Ни власть принца, ни его армии ничего не могли поделать с врагом, который завоевывал тело, забирал дыхание, за ним сознание, смысл и наконец самое жизнь…

Три года назад болезнь пришла на континент одновременно с прилетом драконов, и вначале во всем обвинили этих огромных тварей. Пока по государствам распространялись чума и паника, к Рохану не раз поступали требования истребить драконов раз и навсегда. Но драконы стали умирать сами.

В тот день, когда был найден первый зловонный труп крылатой твари без единой раны на теле, Рохан был слишком несчастен, чтобы переживать из-за драконов. Его мать была в Стронгхолде одной из первых заболевших и стала первой, кто умер от чумы. Болезнь начиналась с легких, а затем начинала сжигать тело и мучительно болевшие кости. Лихорадка усиливалась несмотря на все применявшиеся средства, затем начинался понос, забытье, а потом наступала смерть. Мучения принцессы Милар продолжались двенадцать страшных дней; другие держались дольше, но все равно из каждых десяти в Стронгхолде заболело четверо и столько же умерло.

Вести из других стран были столь же страшными. Часто фарадимы использовали последние силы, чтобы передать с солнечным лучом скорбное сообщение. Принцы Селдин, Даррикен и Виссарион; лорды Даар, Кутейн, Далинор, Беток и Резе; их жены, сыновья, дочери и бесчисленные слуги — все были мертвы. Сама Андраде прислала печальное известие — в Крепости Богини умерли десятки людей, в том числе обладатель золотого голоса Мардим. Не было ни одной крепости, поместья или дома, которые бы не пострадали, кроме разве что меридов, забившихся в свои пустоши, и островов Дорваль и Кирст-Изель. Принц Ллейн запретил всем кораблям приставать к его гаваням, а Волог и Саумер мудро последовали его примеру. В последнем случае можно было сказать: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Лишенным подвоза продуктов, двум старым врагам пришлось объединить усилия, чтобы не дать умереть с голоду своим подданным.

А затем случилось чудо. В середине лета с солнечным лучом пришло сообщение, что найдено лекарство от чумы. Настой мало кому известной неприметной травки, который подмешивали к другим лекарствам, уменьшал лихорадку и останавливал понос, что давало людям возможность выжить…

Пальцы Рохана впились в ручки кресла, и ему пришлось приказать себе успокоиться. Память о том времени все еще вызывала у него припадки яростного гнева. Этой травой оказался дранат! Ролстра, знавший места, где растет эта отрава, управлял и ее распределением. Конечно, не явно, поскольку все разгневанные принцы тут же устремились бы к его границам, не обращая внимания на то, верховный он принц или не верховный. Он небольшими партиями продавал траву через своих купцов и нажил на этом неслыханные барыши.

Взгляд Рохана обратился к висевшей на дальней стене карте. Горькая улыбка тронула уголки его рта. Нарочитая медлительность в снабжении лекарством позволила верховному принцу избавиться от нескольких противников и ослабить целые государства. Карта была бросающим в дрожь напоминанием о том, как много правителей умерло и какими уязвимыми стали их земли. Рохан точно знал, что Ролстра намеренно придержал поступление травы в Гилад, и тот потерял не только своего могущественного атри лорда Даара, но и самого принца. В городах Эйнар и Виз, в Снежной Бухте, Кадаре и Холмах Каты смерть настигла лордов, которые не симпатизировали верховному принцу.

Чума сделала Ролстре щедрый подарок. Теперь единственное, что от него требовалось, это задержать отправку драната и дождаться сообщения о том, что человек, которому он желал смерти, умер. Верховный принц не только нажил огромные деньги: он добился того, что владения его противников обезлюдели и пришли в упадок. Рохану доставляло маленькое удовольствие, что эта хитрая тактика не подействовала на Пустыню; но случилось это только благодаря благословению Богини.

Рохан опустошил свой сундук, и Чейн послал всадников на самых быстрых лошадях в порт Радзин, чтобы отправить дранат умирающим друзьям. Было слишком поздно спасать Милар, Камигвен и сына Чейна Яни, но все же удалось помочь многим другим…

А затем начали умирать драконы. Денег, чтобы покупать для них дранат, не было, да и кто в таких условиях стал бы думать про каких-то драконов?

Лорд Фарид из Скайбоула прислал сообщение, что на его холмах видели здоровых драконов, и Рохан отправился туда. Он и Фарид были одержимы идеей смешивать дранат с большим количеством биттерсвита, основной пищи драконов. Это была их единственная надежда. Но ожидания не оправдались: для того, чтобы спасти хотя бы нескольких драконов, нужны были горы травы. Рохан оказался перед тяжелым выбором: то ли отнять у своих вассалов последние крохи, то ли идти на сделку с Ролстрой…

Раздался тихий стук в дверь, и принц обернулся.

— Да, — сказал он и через миг увидел сердитое лицо Вальвиса. — Знаю, знаю, — промолвил принц, прежде чем его бывший оруженосец, а ныне рыцарь успел открыть рот, — я пропустил трапезу в полдень, опаздываю к обеду, и миледи собирается поджарить меня на своем собственном Огне. — Он улыбнулся, заставил себя подняться и собрал листки с докладом Фейлина.

— Жарить вас — значит попусту тратить силы, милорд, — сурово ответил Вальвис. — Вы слишком худой, чтобы представить интерес даже для издыхающего с голоду дракона.

Рохан пожал плечами, спрятал доклад в сундук и запер замок. Повесив ключ на шею, он сладко потянулся и подошел к окну. Вальвис присоединился к нему. Веснушки семнадцатилетнего юноши могли соперничать цветом только с его гордостью — короткой рыжей бородкой. Возведенный прошлой зимой из оруженосцев в рыцари, он попросил разрешения остаться в Стронгхолде и служить принцу в любом качестве по выбору последнего. Рохан с радостью согласился. Теперь Вальвис учился у Оствеля искусству сенешаля, а обязанности оруженосца передали племяннику Сьонед Тилалю. Лорд Давай был несказанно счастлив, что сестра неожиданно вышла замуж за могущественного принца и связала их родственными узами, а его жена несколько раз набивалась на приглашение в Стронгхолд. Сьонед сопротивлялась этому приглашению как могла, поскольку знала, что леди Висла наверняка станет что-нибудь клянчить у Рохана, а тот из любви к Сьонед не сможет отказать ее невестке. Наконец Сьонед нашла самое мудрое решение: она возьмет в дом своего младшего племянника. Воспитание мальчика благородного происхождения предусматривало его полное отделение от семьи и исполнение обязанностей оруженосца при друге, родственнике или знакомом отца до тех пор, пока мальчик не вырастет и не будет произведен в рыцари. Таким образом, Сьонед была свободна от дальнейших поползновений родни. Невестка чуть не упала в обморок от радости, что ее младший сын будет воспитываться в доме принца, и хвасталась этим перед всеми обитателями Речного Потока.

В саду послышались крики, и Рохан увидел, что по дорожке бежит Тилаль, приподняв полы длинного плаща. За ним с деревянным мечом в руке гнался пятилетний сынишка Оствеля Риян. Когда малыш вонзил меч в «дракона», Тилаль весьма натурально упал. Оба мальчика оглушительно расхохотались и принялись кататься по траве.

Рохан улыбнулся, но у него заныло сердце при воспоминании о двух других пятилетках, которым тоже нравилась эта игра. Прошлым летом Мааркен стал оруженосцем принца Ллейна, но уехал в Дорваль один: Яни умер от чумы…

— Тилаль становится славным парнишкой, — заметил Вальвис. — Только подумать, каким чудовищем он был, когда приехал сюда… Мне и в голову не приходило, что кровный родич миледи может быть таким отвратительным!

Вальвис потратил немало времени и немало колотушек, чтобы отучить Тилаля кичиться своим лордством перед другими оруженосцами. Зато теперь он хорошо знал свои обязанности и больше не хвастался родством со Сьонед. Правда, родство это скрыть было невозможно, поскольку у них обоих были одинаковые зеленые глаза и светлая кожа. Однако Тилалю достались в наследство от матери темные волосы, Такое сочетание было очень необычным, и в десять лет мальчишка считал себя писаным красавцем. За два года, прошедшие с тех пор, Вальвис успешно излечил его и от этой болезни.

— Ему пошла на пользу разлука с матерью, — продолжал юный рыцарь. — А правда, что она в этом году поедет на Риаллу?

— Чтобы взглянуть на свое сокровище? Доходили до меня такие слухи.

— У миледи испортится настроение…

Рохан спрятал невольную улыбку. Все шесть лет с языка Вальвиса не сходило имя Сьонед, и было нетрудно понять, почему. Рохан мог оценить это чувство. Он ведь и сам полюбил ее с первого взгляда. Юный рыцарь был уверен, что никто ничего не замечает. А Сьонед в отношениях с ним была само совершенство. Она частенько играла с Вальвисом, как с младшим братишкой, но на людях обращалась с ним как со взрослым, а не маленьким мальчиком. Когда Рохан начинал подтрунивать над ней, Сьонед откровенно отвечала, что воспитывает из Вальвиса мужчину, который когда-нибудь полюбит по-настоящему и станет кому-то хорошим мужем. Если бы она посмеялась над его чувствами или попыталась изменить их, Вальвис мог бы возненавидеть всех женщин. А так… Юный поклонник обожал ее и был счастлив служить леди своего принца всем, чем мог.

— Как только Вальвис встретит хорошенькую девушку своего возраста, он и думать забудет о своем обожании, — как-то сказала она Рохану. — Правда, мне будет очень не хватать моего рыцаря. Но… на что спорим, что жена его будет рыженькой, а первую дочку он назовет моим именем? Рохан был достаточно мудр, чтобы не спорить.

Тем временем хохочущие Тилаль и Риян поднялись с травы. Почувствовав, что за ними наблюдают, мальчики помахали Рохану и Вальвису. Риян, такой же темноволосый и большеглазый, как и его мать, запрыгал на месте и закричал:

— Принц! Давай играть в драконов!

— Как, опять? Я же только недавно был твоим драконом, и ты убил меня десять раз подряд! Даже дракону нужно немного отдохнуть. Кроме того, похоже, ты нашел себе другого, который играет куда лучше меня!

— Принц! — потребовал ребенок, уверенный, что ему не откажут. — Спускайся и играй в драконов!

Вальвис уже набрал в грудь воздуха, чтобы сделать Рияну выговор, но Рохан положил руку ему на плечо.

— Я предпочел бы играть в драконов, чем читать все эти бумаги, — задумчиво произнес он.

— Вы еще не обедали, милорд. И миледи не скажет мне спасибо, если вас замучают до полусмерти эти два маленьких тайфуна!

— Вальвис, — с досадой сказал принц, — что ты и твоя миледи носитесь со мной, как драконша с яйцом? Я что, калека или больной? Или ты решил, что я старею? По-твоему, двадцать семь лет-это преклонный возраст, в котором остается только храпеть и пускать слюни? — Он сердито фыркнул, выглянул в окно и крикнул мальчикам:

— Сегодня я играю в принца! Мы будем не убивать драконов, а спасать их!

Тут внизу раздался другой голос, и Рохан усмехнулся при виде спешившего со всех ног Оствеля.

— Риян! Тилаль! Вы прекрасно знаете, что нельзя шуметь и беспокоить нашего принца! — Он прикрыл глаза рукой, прищурился и посмотрел на окно. — Простите, милорд. За этими сорванцами приходится смотреть в оба, а чуть отвернулся — их и след простыл… — Оствель положил руку на плечо пытавшегося улизнуть Тилаля.

— Все в порядке, — сказал Рохан, не обращая внимания на родительские строгости. — Приятно смотреть, как они веселятся.

— Сегодня больше никаких драконов! — приказал Оствель и взял сына за руку. — Пойдем, Тилаль. Я уверен, что ты сгораешь от желания вывести травяные пятна с моего плаща.

— Но сегодня я должен прислуживать за столом, — возразил мальчик, с надеждой поглядывая на Рохана.

— Значит, плащ подождет, — согласился Оствель. Рохан отвернулся от окна, продолжая улыбаться, но за этой улыбкой крылась тоска по собственным детям. Это его сыновья должны были бегать в саду, смеяться и играть в драконов. Его сыновья… Он вспомнил о бумагах и быстро принял решение.

— Вальвис, сегодня вечером я не собираюсь играть в принца. Мне нужны ванна, обед и моя жена… именно в такой последовательности.

— Вот как? — усмехнулся молодой человек. — Вы отдаете миледи только третье место?

— Ну, если она предпочтет иметь дело с грязным, голодным и злым мужем…

Вальвис спустился вниз, отдал приказания, и вся система ведения домашнего хозяйства, созданная еще Камигвен, пришла в движение. Пока Рохан нежился в ванне, готовился ужин на двоих, который следовало подать в покои его высочества. Подобно большинству людей, у которых есть слуги, Рохан понятия не имел о том, как это делается. Принц знал только одно: его приказы исполнялись быстро, спокойно и без суматохи… совсем не так, как при старом сенешале. Оказавшись в ванной комнате, Рохан снова вернулся к воспоминаниям. Злополучный дранат дал ему возможность увидеть ту, кого он больше не чаял встретить: принцессу Янте. Ролстра не устоял перед ценой, которую Рохан предложил за наркотик, и отправил в Феруче караван из Вереша. Рохан и Фарид встретили его на полпути между Феруче и Скайбоулом и обменяли мешки с золотом на мешки с дранатом. Янте, сидевшая верхом на прекрасной белой кобыле, еще более красивая, чем прежде, нисколько не скрывала своей беременности и даже гордилась ею. У нее до сих пор не было законного мужа, но Рохан ничуть не сомневался, что отцом ребенка был поразительно красивый молодой человек, гарцевавший рядом с принцессой. Конечно, его чары могли вызвать вожделение даже у женщины куда более целомудренной, чем Янте. Рохан не обменялся с ней ни словом и только однажды встретил ее взгляд. То, что принц увидел в ее глазах, заставило его вздрогнуть.

Как он сумел заплатить за дранат, спасший жизнь не только всем им, но и многим драконам? Как умудрился добыть лекарство, которое не только бесплатно раздавал своим подданным, но и посылал за рубеж? Рохан нежился в прохладной воде и покачивал головой, вспоминая свое удивление, когда Фарид небрежно показал ему золото.

В течение пятнадцати лет атри плавил скорлупу драконьих яиц, которую собирал в давно заброшенных пещерах на холмах. Он делал это тайно, по приказу Зехавы; люди, преданные ему до последнего дыхания, производили золото, с помощью которого Зехава смог упрочить свою власть в Пустыне. Все поражались тому, как может процветать Скайбоул, в котором не было ни земли, ни пастбищ, и вот наконец Рохан узнал причину поразительного равнодушия Фарида к видам на урожай. Драконье золото! Зехава запретил атри рассказывать Рохану о его существовании, поскольку хотел, чтобы сын стал сильным сам, а не опирался на чужое богатство с первых дней своего прихода к власти.

— Но почему? — разгневался Рохан, когда Фарид все рассказал ему. — Несколько лет назад я сам нашел золото в пещере дракона, но до сих пор у меня не было времени заняться этим. Зачем же было скрывать?

Фарид пожал плечами.

— Помнишь, как он бросил тебя в озеро, когда ты был маленьким?

— А сейчас ты снова вытаскиваешь меня — в точности, как тогда!

— Мне ведено было все рассказать только после того, как ты встанешь на ноги. Отец не хотел, чтобы тебе все слишком легко доставалось.

— Легко? — повторил пораженный Рохан. — С мерилами, Ролстрой, драконами и этими чертовыми принцессами… Это называется легко?

Фарид засмеялся, и через минуту юмор победил в Рохане злость. Правда, это чувство проснулось в принце при мысли о том, какую шутку он сыграет с Ролстрой, так как вместо того, чтобы разориться самому, обобрать своих вассалов или вступить с верховным принцем в гнусное соглашение, он получал возможность вскоре пополнить сундуки, дочиста выпотрошенные из-за безумной цены, назначенной Ролстрой за дранат. Но в этом смехе присутствовала и горечь, ибо Зехава, даже зная о ценности драконов, продолжал убивать их. Рохан подозревал, что его отец считал свою репутацию воина более важной, чем выживание драконов; видимо, отец рассчитывал, что Рохан, придя к власти, найдет способ сохранить их численность, а значит, и выход золота.

Зехава был человеком умным и безжалостным, но он не учел одного: чумы… Рохан опять покачал головой и вышел из ванной. Он позволил ветру просушить его волосы, надел тонкую шелковую мантию и прошел в спальню. Как всегда, эта светлая комната, созданная матерью для него и Сьонед, успокоила Рохана. От его родителей не осталось здесь ничего, если не считать огромной кровати, в которой были зачаты, произведены на свет и испустили последний вздох многие поколения принцев. Богатые яркие краски времен Зехавы уступили место глубоким зеленым и голубым, которые шли огненным волосам Сьонед и золотистой шевелюре Рохана. Шкафы, столы и стулья из тяжелого темного дерева сменились мебелью более легкой, более элегантной. Рохан удивился тому, как быстро эта комната стала его убежищем: при жизни родителей она не казалась ему уютной. Здесь он и Сьонед любили друг друга ночами напролет, делились секретами, планами и мечтами о будущем. И здесь же они вместе рыдали, когда теряли своих детей.

В первый раз это случилось зимой после их свадьбы, во второй — на следующую осень. Сьонед носила каждого ребенка довольно долго, пока это не становилось заметно… Она была беременна и в то лето, когда пришла чума, но на этот раз ребенка погубил дранат. Огромная доза, необходимая, чтобы спасти ей жизнь, привела к тому, что Сьонед лишилась дара фарадима и чуть не привыкла к наркотику. Это количество зелья вызывало страшные галлюцинации, которых Рохан не мог забыть со времен своей недолгой болезни. Они со Сьонед выжили, но ребенок нет, и с тех пор прошло три года, а беременность все не наступала.

Рохан сел за накрытый шелковой скатертью стол, сервированный серебром и кубками из фиронского хрусталя — теми самыми, которые Сьонед купила. шесть лет назад во время Риаллы. Ту ночь им испортила Янте. При воспоминании о принцессе Рохан насупил брови. У нее было трое прекрасных сыновей от разных любовников, и она сумела защитить их и свой замок, сбрасывая на скалы любого, у кого появлялись признаки болезни. Положа руку на сердце, Рохан не мог винить ее за это. Он знал, что сделал бы то же самое, если бы был шанс спасти мать, Камигвен или Яни, избавить Сьонед от страданий или сохранить их ребенка. Он собственным мечом казнил семерых прятавших дранат, чтобы сбыть его по бешеным ценам. Однако закон оправдывал его, в то время как Янте совершала умышленное убийство. И тем не менее он не осуждал ее. Он понимал.

Маленький ураган ворвался в открытую дверь и забыл закрыть ее. Рохан прижал к груди маленькое тельце и тоскливо вздохнул.

— Папа велел, чтобы я извинился, — объяснил мальчик. — Извини!

— Извиню, если ты не задушишь меня! — Рохан засмеялся и посадил Рияна на одно колено. Прекрасные глаза Камигвен смотрели на него с шаловливого детского личика, и когда в дверях появился Оствель, Рохан скрыл свою боль еще одной улыбкой.

— Не брани его. Он только пришел извиниться.

— Он должен был сделать это, но позже. А сейчас он прервал ваш обед. — Впрочем, Оствель тут же усмехнулся и поднял руки вверх, показывая, что капитулирует. — Сьонед велела начинать без нее.

— Я так и сделал. — Рохан разжал руки. — Но раз настал час моего обеда — значит, юному сэру пора спать. Считай это приказом твоего принца.

Ребенок вздохнул.

— С тобой куда интереснее играть в дракона, — пожаловался он.

— Я уже слышал такие речи от одного маленького мальчика. Тогда это не помогло, не поможет и сейчас. Быстро в постель.

Он опустил мальчика на пол, и Риян пошел к отцу. Когда маленькие пальчики исчезли в руке Оствеля, Рохану пришлось отвернуться.

— Милорд…

Принц встретил взгляд друга еще одной принужденной улыбкой. Оствеля это нисколько не обмануло, но о сострадании к принцу говорили только его глаза. Вслух же он сказал следующее:

— Сьонед что-то говорила про незаметный приход в темноте…

На сей раз губ Рохана коснулась неподдельная улыбка.

— Так и сказала?

— Это такая игра? — нетерпеливо спросил Риян. — А мне можно в нее поиграть?

Оствель подмигнул Рохану.

— Непременно поиграешь, когда подрастешь! Пожелай принцу спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — послушно повторил Риян. — Не забудь про драконов!

— Не забуду. Спи спокойно.

Когда дверь закрылась, Рохан накинулся на еду с аппетитом, который одобрил бы сам Вальвис. Они со Сьонед вели постоянную борьбу со стремлением Рохана работать очень много, а есть очень мало. Когда он все съел, то лениво откинулся в кресле, держа в руках кубок с вином. Подчиняясь шутливому обещанию, данному им Сьонед, он часто встречался с ней в саду под покровом темноты. Домочадцы усмехались, притворяясь, что ничего не замечают, и строго следовали правилу: куда бы ни исчезли принц с принцессой, беспокоить их нельзя, даже если на Пустыню двинется армия Ролстры. Именно такая изысканная глупость была нужна Рохану сегодня ночью. Когда стемнело, он вынул из шкафа бутылку вина и два кубка.

Босой, одетый только в тонкую шелковую мантию, он спустился по потайной лестнице и через пустынный сад двинулся к гроту. Сьонед, шептало ему волнение, разлившееся по всему телу; Сьонед, повторял прохладный ветерок; Сьонед, музыкой звучало в ушах… Рохан стоял перед водопадом, закрыв глаза, и ощутил присутствие жены еще до того, как ее руки обвили его талию, тело прижалось к спине, а губы — к затылку.

Однако первые слова жены чуть не испортили ему все удовольствие.

— Ты закрылся с бумагами на весь день. У нас неприятности, да?

— Ничего такого, что не могло бы подождать. Она отпустила мужа, и тот повернулся к ней лицом.

— Скажи мне, Рохан.

Он уныло поднял бутылку и кубки.

— Я думал, мы собирались…

— О, конечно, — заверила она и подкрепила обещание поцелуем. — Но я не видела тебя весь день. Поговори со мной, милый.

Они уселись на мягкий мох. Голова Сьонед покоилась на его плече; бутылка вина стояла в стороне, ожидая своей очереди. В ее объятиях он находил радость, в ее любви черпал силу. И все же больше всего Рохан ценил в ней разум. У остальных принцев были просто жены; Сьонед же была ему больше чем женой. Рохан нашел в ней настоящую принцессу, стоившую той диадемы, которую он когда-то надел на ее голову.

Он рассказал Сьонед о драконах и прижал к себе, пытаясь по непроизвольным движениям тела определить ее мысли. Она умела управлять лицом не хуже Андраде, но их обеих выдавало постукивание пальцев по столу или чему угодно. Стоило прикоснуться к руке жены, как он почувствовал, что Сьонед напряжена.

— Нужно отменить встречу вассалов, — сказала Сьонед, едва он умолк. — Тогда и требовать Избиения будет некому.

— Я тоже подумал об этом. Фейлин прав, в этом году драконы в Ривенрок не прилетят, так что развлечения не будет, но встречу вассалов провести все же придется. Это первая Риалла за шесть лет. Всем нам есть о чем поговорить, а с теми, кто унаследовал свои поместья в результате Великого Мора, побеседовать просто необходимо.

— Ты собираешься рассказать им о драконьем золоте? Видишь ли, они уже удивлялись, откуда взялись деньги на дранат. Когда Фарид был здесь в прошлом году, он рассказывал, что его люди знают, откуда берется золото…

— Но они даже мне ни словом не обмолвились об этом в течение двадцати лет, — напомнил Рохан.

— Это естественно. Однако те, кто ни разу не бывал в пещерах, могут принять их за копи и никак не свяжут с драконами. Может быть, так и сказать вассалам?

— Меня заботят не столько вассалы, сколько Ролстра. — Упоминание о верховном принце заставило Сьонед сжаться, и Рохан бережно погладил ее по спине. — В Скайбоул были отправлены опытные наблюдатели из числа купцов, путешественников и охотников. Они вернулись, ничего не узнав. Фарид — опытный старый лжец, будь благословенно его имя. Но у Ролстры было три года, чтобы догадаться, откуда я взял столько золота. И он ни за что не поверит, что я хотел спасти драконов лишь из сентиментальности.

— Пусть верит во что хочет! Пока никто не найдет доказательств, какое это имеет значение? У твоего отца была правильная мысль. Пусть люди думают, что богатство объясняется успешными войнами и знатной добычей.

— Откуда она возьмется? Когда мы отбросили меридов на север, у них не было гроша за душой. А сколько денег ушло на то, чтобы закопать подохших во время чумы животных?

— Мы были бережливы, — возразила она. — Расточительность нам не свойственна. Мы могли бы сказать, что нашу казну пополнило восстановление торговли.

— Или что я знаменитый скряга! — Рохан рассмеялся. — Нет, любовь моя. Вся беда в том, что торговля-то как раз и не восстановлена. Слишком мало времени прошло, чтобы разбогатеть на ней. На нынешней Риалле этот вопрос станет главным. Слишком многие принцы и атри умерли, на их места сели молодые, власть сменилась почти повсюду, и похоже на то, что большинство их стоит на стороне Ролстры. Единственное, что могло бы изменить расстановку сил, это драконье золото.

— Чтобы купить их? — с кислой миной спросила она. — Как они могли перебежать на сторону Ролстры, если ты да вал им дранат?

— Я мог бы сказать, что они помнят смерти лучше, чем спасенные жизни, и это было бы верно. Мог бы сказать, что они с подозрением относятся к тому, откуда у меня взялся этот запас, и тоже был бы прав. Но настоящая причина…

— В том, что методы Ролстры более понятны молодым лордам. Они признают только такой тип власти. Нам придется переучивать их.

— Мы это сделаем. Но подкупать их я не собираюсь.

— Ладно, об этом можно будет подумать позже. Сейчас нужно найти причину запрета убийства самцов драконов, иначе вассалы не поймут этого.

— Знаю, — вздохнул он. — Благодаря моему отцу у людей сложилось превратное представление о том, в чем заключается мужественность.

У Сьонед затряслись плечи, и Рохан проклял себя за неосторожность.

— В этом есть и моя вина… — прошептала она.

— Сьонед, я родился, когда отцу было сорок лет. У нас еще много времени.

Она высвободилась из объятий мужа и посмотрела ему в глаза.

— Я ни разу не сумела выносить ребенка, а не беременела с самого Великого Мора. Я не смогу дать тебе сына, Рохан, и мы оба знаем это.

— Перестань. Мы оба молодые и сильные.

— Тебе нужен наследник. Он тяжело вздохнул.

— Я верю, что все будет в порядке, но если дойдет до этого, моим наследником станет Мааркен. Перестань терзать себя, Сьонед…

— Как я могу? Рохан, я изучила закон о престолонаследии. В нем ничего не сказано о том, что наследник должен быть непременно сыном твоей законной жены… Достаточно и того, чтобы ты официально признавал его своим сыном.

— Сьонед! — Он грубо схватил ее за плечи. — О чем ты говоришь?

— Я не отказываюсь быть твоей женой и принцессой. Но тебе нужен наследник.

Рохан пристально посмотрел на жену.

— Значит, ты готова послать ко мне в постель какую-нибудь девушку, а потом следить за тем, как она носит моего ребенка? Неужели ты способна на это, Сьонед?

— С меня достаточно твоей души и твоего ума…

— И моего тела. Всегда. Только ты. Скажи мне, что ты никогда не пойдешь на это!

— Пойду… — прошептала она сквозь слезы.

— А что будет после того, как родится ребенок? Ты отошлешь его мать прочь? Или оставишь здесь и будешь наблюдать за тем, как мать моего сына берет над тобой верх? Ты подумала об этом, глупышка? Хочешь сделать из меня второго Ролстру?

— Подумала. Рохан, я не смогла бы отдать тебя…

— Вот нехорошо. Мне этого достаточно. Однажды мы подарим друг другу сына. Сьонед, я не хочу ребенка от другой женщины. Я не смог бы смотреть на сына, у которого не было бы твоего лица и твоих глаз;. — Он заглянул в эти прекрасные, сомневающиеся зеленые глаза и тут же утонул в них. — Неужели ты не понимаешь, что все остальное не имеет значения? Мне достаточно тебя. Ты дороже всего, что у меня есть. Ты моя жизнь.

Решив доказать это единственно возможным способом, он опустил Сьонед на мох и овладел ею под журчание близкого водопада. Она немного поплакала. Слезы были сладкими от любви к Рохану и горькими от мысли о том, что она не может родить ему ребенка. Потом принц прижал ее к груди; рыжие волосы Сьонед окутывали их обоих, словно покрывало. Когда жена наконец успокоилась, Рохан приподнялся на локте и посмотрел на нее. Годы жизни в Пустыне покрыли ее кожу золотистым загаром, а волосы слегка выгорели. Все это делало ее глаза еще выразительнее, чем прежде. Каждая черта ее царственного лица дышала гордостью, уверенностью в его любви и в себе самой как принцессе. В девушках Сьонед была очень хорошенькой, но зрелость превратила ее в одну из самых прекрасных женщин, которых он когда-либо видел. Рохан провел пальцем по изящному изгибу ее плеча и нежно улыбнулся.

— Женщина, кто сказал тебе, что я могу лечь в постель с кем-нибудь другим? Мне трудно угодить. Я люблю только рыжих, длинноногих и зеленоглазых…

— Ну и дурачок, — с осуждением сказала она.

— Я знаю, — согласился он, довольный тем, что на лице Сьонед вновь появилась улыбка. — Ты помнишь то лето? Я много раз пытался затащить в постель одну девушку… — Сьонед насмешливо фыркнула. — Перестань смеяться!

— буркнул Рохан. — Никогда не забуду твоих издевательств! Неужели ты могла бы еще раз подвергнуть меня такому унижению?

— Могла бы. Ты стал слишком зазнаваться, милорд принц-дракон!

— Сьонед, перестань щекотать меня! Сьонед!

Наконец они успокоились, и у Рохана отлегло от души. Они открыли бутылку вина и осушили фиронские кубки, слушая шум водопада и любуясь звездами. И все же принц продолжал ощущать смутное беспокойство. Законность сына волновала его меньше, чем способность управлять страной. В самом деле, законный сын принца мог оказаться полным тупицей, а незаконный — обладать всеми талантами, необходимыми государю… Но Рохан не допускал и мысли о другой женщине, тем более о том, чтобы произвести с ней сына…

Нет, решено: его наследником будет Мааркен. А если Чейн и Тобин решат, что их первенцу лучше править Радзином, то на этот случай остаются двое младших племянников — Сорин и Андри. Что бы ни случилось, но после Рохана Пустыней будет править принц из дома Зехавы.

Гораздо позже, когда они со Сьонед уже поднялись наверх, Рохан понял, что смирился с неизбежным. Скорее всего, у него никогда не будет собственного сына…

Глава 20

Принцесса Янте сорвала с пергамента печать отца, поглядела на дату, нахмурилась, но тут же вспомнила о безвременно почившей Палиле, боявшейся морщин, и постаралась разгладить лицо. Однако подавить досаду оказалось не так легко: письмо шло из замка Крэг целых десять дней! То зимние снега, то весенние разливы рек, то летняя жара, то осенний дождь, не говоря о горных обвалах, бандитах или простом невезении… Как бы ни торопились курьеры, они никогда не могли угодить ей. Вето, наложенное Андраде на замки Крэг и Феруче, было большим неудобством. Но Янте напомнила себе, что послания, которыми обменивались отец и дочь, все равно нельзя было доверить никакому «Гонцу Солнца» — даже отравленному дранатом, вроде Криго.

Как обычно, Ролстра не тратил времени на семейные новости. Ни он, ни Янте не беспокоились о ее сестрах. Кроме того, у нее были шпионы в замке Крэг, а у него хватало соглядатаев в Феруче, и скрыть что-либо было почти невозможно. Это было частью забавной циничной игры, в которую они играли, притворяясь, что доверяют друг другу. Обращение «дражайшая дочь», которым начиналось письмо, было из той же оперы.

«Мор обернулся для нас множеством выгод; наиболее значительные из них — возможность прибрать к моим рукам Эйнар, а к твоим — Тиглат. Оставшемуся в живых сыну Кутейна Эйнарского всего десять зим, а вдова Кутейна — полное ничтожество, неспособное руководить даже своими служанками. Всплыли кое-какие документы, недвусмысленно говорящие о том, что когда-то эти земли принадлежали Марке. Пиманталь Фессенденский, также претендующий на эту территорию, будет вне себя. Мои притязания поддержит Саумер Изельскш, ты будешь рада у знать, что недавно мы заключили с ним секретное соглашение, предусматривающее передачу Эйнара под власть верховного принца. Можешь сообщить об этом его послу при твоем дворе. И послу Волога тоже; Принц Кирста сам решит, кого ему выгоднее поддерживать — меня или Фессенденского. Когда заставила чума, он научился находить общий язык даже с Саумером. Пусть совершенствуется.

Теперь о Тиглате. Ты, конечно, хорошо знаешь, что Эльтанин потерял свою светловолосую жену при родах, а первого сына — во время Мора. Второй мальчик растет, но сообщают, что сам Эльтанин сильно сдал после постигших его потерь и медленного выздоровления от болезни. Остальные также ослаблены, но об этом в следующий раз.

Наши союзники мериды сообщают, что они дожидаются отъезда Рохана на Риаллу, чтобы в это время устроить набег на Тиглат. ЭТОГО НЕ ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ. Мы обязаны твердо следовать нашему изначальному плану. И я предупреждаю тебя, дражайшая дочь, что потворство своим слабостям в это время может оказаться роковым».

Губы принцессы искривила саркастическая усмешка. Не было необходимости напоминать о ее многочисленных любовниках. До нее никто не дотрагивался с начала зимы, и Янте сделала так, чтобы все в доме знали, что она спит одна. В Феруче было достаточно приезжих, которые засвидетельствуют, что именно в это время она соблюдала целомудрие, а их мнение немало значило в той крупной игре, которую они с отцом собирались начать со дня на день…

«При ближайшей возможности поговори со своим щенком меридом. Не позволяй их горячей крови разрушить наши планы, связанные с Роханом и его фарадимской ведьмой. Скажи им в самых сильных выражениях, что если они не послушаются, то окажутся в тесных камерах подвала замка Крэг и будут тосковать там по своим землям.

Относительно твоих неясных намеков на будущее твоих сыновей. Если они похожи на нас с тобой, а я подозреваю, что это так-то разговор о том, кем они станут, когда вырастут, не приведет ни к чему хорошему. В настоящее время Русалка и Киле воюют за лорда Лиелла Визского, которому нужна невеста. Это не менее забавно, чем твоя старая война с сестрами из-за Рохана. Дочери соперничают друг с другом из-за мужчин, а сыновья сражаются за крепости и власть. Давай посмотрим, какими они станут, а уж потом будем что-нибудь обещать им.

Во всяком случае, Янте, если нам улыбнется удача, кто-то из них со временем станет править Пустыней. А остальные могут подождать и взять то, что им захочется».

Она уныло вздохнула. Янте не понравился этот ответ, хотя она и не ждала, что отец с радостью откликнется на ее предложения. Было бы неплохо иметь письменную дарственную на замок и земли, но Ролстра был во многом прав: это кончится тем, что сыновья перегрызутся, за лакомый кусок. Янте хотелось, чтобы они держались заодно так долго, как только позволят их честолюбивые натуры. В отношении передавшихся им по наследству инстинктов у нее не было никаких иллюзий. Четырехлетний Руваль и Маррон, которому едва исполнилось три, уже вовсю соперничали друг с другом, а годовалый Сегев с большим интересом наблюдал за их борьбой.

Их отцы были благородного происхождения, принадлежали к лучшим семействам Марки и отличались выдающейся красотой. Янте опять вздохнула при мысли о своих любовниках. Где горящие глаза и прекрасное тело Челана, необыкновенная изобретательность в постели Эвайса, эротические игры Атиля? Бедный Атиль… Ему было мало одежды, драгоценностей — прекрасных лошадей, которыми удовлетворялись другие; он жаждал жениться на любимой дочери верховного принца. Золотые волосы Атиля напоминали ей о Рохане, и было ужасно трудно приказать убить юношу, когда его требования стали переходить все границы. По крайней мере, у Челана и Эвайса хватало здравого смысла отправиться куда сказано. Янте забавляла мысль, что если бы она оставалась в замке Крэг, то с удовольствием воспользовалась бы возможностью выйти замуж за любого из них. Годы абсолютного правления научили принцессу, что замужество не для нее.

Однако воспоминания о любовниках растревожили ее, и Янте прокляла план, требовавший от нее продолжительного воздержания. Шпионы в замке Крэг сообщали ей, что отец все эти годы волочился за любой юбкой, но детей у него больше не было… даже дочерей. Янте засмеялась: в донесениях намекалось на то, что Ролстра стал импотентом. Что ж, поделом старому развратнику…

Письмо отца заканчивалось предупреждением, что теперь переписку следует надолго прекратить. Янте ничуть не жалела об этом. Она сожгла пергамент и отправилась в свои покои, довольная, что не придется ломать голову над ответом. В отношениях с отцом приходилось сдерживать свой норов, а за шесть лет она отвыкла от этого. Требования железной дисциплины раздражали ее.

В комнате для рукоделия прилежно трудились служанки. Огромный гобелен, наволочки для подушек и балдахин над кроватью были почти готовы. Янте с возрастающим волнением следила за их работой. Гобелен изображал различные стадии ритуала спаривания драконов. Впечатляющие сцены были вышиты нитками ярких, контрастных цветов, выбранных самой принцессой. Одна полоса изображала борющихся на песке самцов с красными и оранжевыми когтями; из разинутых пастей и ран на боках капала кровь. Следующая полоса была не менее зловещей: десять беременных самок собралось вокруг скалы, на которой непристойно мужественный самец исполнял ритуальный танец.

На третьей полосе были вышиты самец и самка во время полового акта: оскаленные зубы, вывалившиеся языки, зримо корчащиеся тела; золотистый песок, вихрем кружащийся в жаркой темноте пещеры… В этом возбуждении было страшное очарование, заставившее Янте улыбнуться.

Последняя полоса была близка к завершению: оставалось лишь заполнить стежками намеченный контур. Здесь были изображены юные драконы, только что вылупившиеся из яиц и сражающиеся друг с другом. Белая скорлупа контрастировала с голубым, темно-алым, бронзовым и медным цветом их шкур. Сильный молодой дракон вонзил когти в брата и готовился пожрать его. А в тени стоял еще один брат, только что вылупившийся из яйца и с горящими красными глазами наблюдавший за схваткой в ожидании своего часа.

Наволочки также украшали изображения сражающихся, спаривающихся, вылупляющихся и пожирающих друг друга драконов. Янте хотелось, чтобы на них были вышиты зубастые малыши, плюющиеся огнем, но она отказалась от этого замысла в пользу другого гобелена. На балдахине были изображены сцены безудержного спаривания; стоило задернуть его края, и кровать превращалась в маленькую пещеру, где царила эротическая жестокость.

Янте одобрительно улыбнулась и вышла из комнаты. Думая о любовнике, для которого все это и предназначалось, она поднялась на зубчатую стену. Сухой легкий ветерок ерошил ее волосы и играл подолом платья. Внизу проходила граница, за которой расположился гарнизон Рохана. Он занимал укрепления, выдолбленные в скалах. Трижды за последние годы Янте приглашала к себе его начальника, прося помощи в борьбе с меридами, напавшими на торговый караван. Она сама тщательно планировала эти нападения, когда было нужно довести до сведения Рохана, что у нее родился очередной сын. Янте рассмеялась и прислонилась к розовой каменной стене, вспоминая удовольствие, которое она испытывала, хвастаясь сыновьями — сыновьями, которых никогда не даст ему эта фарадимская сука… Следующий вызов начальнику гарнизона был отправлен всего лишь пятнадцать дней назад, но на этот раз нападение было организовано совсем по другому поводу. Когда капитан прибыл, Янте, как обычно, пригласила его отобедать. Разговор зашел о драконах. В горах неподалеку от замка были древние пещеры, которые крылатые бестии могли облюбовать в этом году для спаривания. Рохана интересовало все, что касалось драконов; вероятно, ему уже сообщили об этих пещерах. Однако на тот случай, если принц не прибудет, чтобы обследовать их самолично, у Янте имелись другие планы. Суровая школа, пройденная в замке Крэг, научила ее тому, что в запасе всегда должен быть по крайней мере еще один вариант.

Услышав требовательный зов старшего сына, она обернулась и увидела, что няня ведет к ней всех троих мальчиков. Она по очереди поцеловала сыновей, села на принесенный няней складной стул и посадила младшего к себе на колени. Сыновья были сильными, здоровыми, длинноногими и красивыми, как их отцы, умными и сообразительными, как она сама. Рувалъ и Марров, как обычно, толкаясь и перебивая друг друга, болтали о том, что они делали днем, кто из них дальше бросил мяч и быстрее пробежал от стены до стены. Она родила троих, в то время как «Гонец Солнца» не смогла выносить хотя бы одного… Янте прекрасно знала о неудачах Сьонед и радовалась, что эти трудности носили естественный характер и ей не пришлось прикладывать к этому руку…

Интересно, что сделала Пустыня с этой женщиной за шесть лет? Наверняка она теперь тощая и увядшая, — презрительно сказала себе Янте, а кожа у нее морщинистая и грубая. Едва ли проклятая фарадимка станет особенно следить за собой. То ли дело Янте! Материнство способствовало расцвету ее красоты, превратило стройную девушку в женщину с восхитительно пышными формами. Правда, принцесса тщательно следила за тем, чтобы талия оставалась тонкой, оберегала кожу и волосы от жаркого солнца и ветра и использовала уловки Палилы, позволявшие беременностям никак не отразиться на ее теле. Для затеянной игры потребуются все ее прелести, а Янте знала, что теперь была безупречно красива.

Маррон забрался ей на колени, чуть не столкнув Сегева. Тот пронзительно закричал, обхватил ее одной рукой и стал отталкивать Маррона второй. Янте прижала обоих к груди, наслаждаясь своим триумфом. Когда они вырастут, то будут править Пустыней. А ведь есть еще и Марка… Женщины правят миром через принадлежащих им мужчин. Играя со своими сыновьями, Янте громко смеялась. Земли и крепости могут числиться за ними, но принадлежать будут ей, и только ей!

***

Тобин обхватила себя руками и взглянула на мужа. Утренний свет сиял на его темных волосах, в которых появились легкие серебряные нити. Чейн был одет в кожаный костюм для верховой езды, плотно облегавший мускулистые бедра; рубашка с отложным воротничком открывала сильную грудь, загорелую от долгого пребывания на воздухе. Он стоял перед ней насупившись, крепко упершись каблуками в песчаный берег.

— Ты опять хмуришься, — укорила она.

— А ты опять бродишь неизвестно где.

— Я всегда здесь, любимый.

— Телом — да… — Он сел рядом, уперся локтями в колени и устремил взгляд на Восточные Воды. — Интересно, где в это время бродит твоя душа? — Чейн пожал плечами. — По крайней мере, теперь ты всегда возвращаешься. Я все думаю о той ночи во время похорон Зехавы, когда мы чуть было не потеряли тебя.

Тобин посмотрела на свои руки. На среднем пальце правой руки красовалось первое кольцо «Гонца Солнца», присланное ей Андраде два года назад. В колечко был вделан необработанный янтарь. Талисман от опасности, напомнила она себе и вздохнула. Да, защита ей сейчас не помешала бы…

Они с Чейналем рано выехали из замка: надо было опробовать двух недавно объезженных кобылок. Перед ними раскинулся берег моря, позади высились крепостные стены. Волны накатывались на песок и оставляли на нем клочья белой пены. В мере к северу раскинулась гавань, где разгружалось множество разномастных кораблей. Паруса были свернуты, и высоко вздымавшиеся голые мачты напоминали осенний лес. Хорошо, что в порт вернулись суда. Это означало, что после трех страшных лет начинает возобновляться торговля. Радзин был единственной безопасной якорной стоянкой на всем побережье, и предки Чейна разбогатели на торговле задолго до того, как занялись разведением лучших на континенте лошадей.

Они привязали кобыл к лежавшему неподалеку бревну, но как только Тобин вынула прихваченные из дому слоеные пирожки с мясом и фруктами, случилось то, к чему за последние годы она успела привыкнуть: нежный шепот коснулся ее сознания, а вместе с ним пришло ощущение цветов Сьонед. И снова Тобин охватило странное и чудесное чувство причастности к тайне, которой обучила ее невестка. И каждый раз, когда они общались подобным образом, ясные цвета Сьонед приводили ее в восторг. Правда, временами тени сгущались — это означало, что жена брата чем-то обеспокоена или несчастна — но сам спектр всегда был ярок и сиял красотой ее духа. Тобин очень дорожила этим прикосновением.

Она подняла взгляд на Чейна, и другая улыбка коснулась ее губ. Его спектр состоял из рубина, изумруда и сапфира — глубоких, сильных цветов, прекрасно сочетавшихся с ее янтарем, аметистом и бриллиантом. Сьонед была потрясена тем, что Тобин видит спектры исключительно в цветах драгоценных камней. Так воспринимали мир только древние фарадимы, считавшие, что драгоценные камни олицетворяют собой силу и определенные качества духа. Тобин было приятно, что первое кольцо, присланное Андраде, было именно с янтарем. И тут мысль о защите от опасности заставила ее вернуться на землю.

— Рохан собирается искать драконов у Скайбоула, а то и дальше на севере, до самого Феруче, — сказала она, Чейн уставился на нее.

— Ты шутишь! Я же говорил этому идиоту, чтобы он не подходил к Феруче ближе, чем на пятьдесят мер!

— Разве он когда-нибудь слушал, что ему говорят? — задала риторический вопрос Тобин. Она сунула пальцы в песок, почувствовав прохладу и сковавшую руки тяжесть. — Но Сьонед волнует другое.

— Ах, вот как? Нетрудно догадаться, что именно. — Чейн покачал головой. — До нее дошли слухи. Есть несколько вассалов, которые хотят, чтобы Рохан отказался от нее ради другой жены или, по крайней мере, взял любовницу, которая даст ему наследника.

— А она так глупа, что слушает это. Чейн, она никогда не откажется от него, а он никогда не отпустит ее.

— Все знают, какая она жена. Но ведь тебе известно, кого Рохан считает своим наследником, не так ли? А это значит, что мне нельзя и рта раскрыть. Если я буду защищать Сьонед, они решат, будто я хочу, чтобы следующим принцем стал Мааркен. Но пусть меня заберут черти, если я заикнусь о новой жене или любовнице!

— Наверно, можно что-то придумать. Я не уверена, что Мааркен выдержит это бремя. Он стал таким хрупким с тех пор, как умер Яни. — Она до сих пор помнила, как Мааркен ходил по Радзину в поисках брата и вскакивал по ночам, зовя его…

Чейн что-то чертил на песке.

— Ему не нужна корона Пустыни. Он такой же, как я, Тобин. Мы умеем управлять Радзином, но становимся в тупик, когда речь идет о делах всего государства.

— Я не совсем согласна с тобой, но в чем-то ты прав. Вы оба были бы несчастны, живя вдали от моря. Мааркен долго привыкал ко двору Ллейна, хотя очень любит старого принца. Меат передал мне с солнечным лучом, что стоило выделить Мааркену комнату с окнами на залив, как ему сразу стало легче.

— А куда еще мы могли отправить его? Более безопасного места нет на всем континенте. Нравится нам это или нет, но он наследник Рохана.

— Никто не осмелится покуситься на жизнь Мааркена!

— До тех пор, пока он под охраной Ллейна. А будь он здесь, что бы остановило Ролстру или меридов? Нежные чувства по отношению ко мне? Ты знаешь, они их не испытывают. Грэйперл — единственное подходящее место для Мааркена, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы защитить себя. — Он слегка улыбнулся. — Даже если он плохо чувствует себя при путешествии по воде. Разве можно было этого ожидать?

— Андраде считает, что можно было. И он занимается с Меатом и Эоли. — Ее руки стиснули горсть песка. — Проклятый Ролстра!

— А Рохан хочет приблизиться к границам владений Янте… — Чейн покачал головой. — Любимая, сколько раз я говорил тебе, что твой брат глупец?

— Я знаю его лучше, чем ты. Он настолько глуп, что вцепится в глотку каждому, кто хоть слово скажет против Сьонед. Ты уверен, что мы ничего не можем сделать, чтобы успокоить вассалов? Они вот-вот скажут об этом ей прямо в лицо.

— Пусть только попробуют, — мрачно заявил он. — Остается рассчитывать на здравый смысл Рохана и на то, что он сумеет удержать Сьонед от неразумных поступков. — Чейн прищурился, посмотрел на полыхавшее в рассветных лучах море и порывисто вскочил. — Вижу паруса и бирюзовый флаг. Наконец-то приплыл корабль из Сира!

— От принца Ястри? Чего он хочет? И почему прислал корабль?

— Ему нужны лошади, что же еще? А корабль означает, что они нужны ему срочно. Я только мелкий атри, любимая, торгую тем, в чем разбираюсь, и оставляю хитрую политику другим. — Он помог жене подняться на ноги. — Как только мы закончим торговаться о цене лошадей, я тут же отправлю посла Ястри к тебе. Ты слышишь в словах людей такое, чего я не слышу никогда.

— Мелкий атри, — иронически повторила она. — Полководец Пустыни, вскормленный десятью поколениями пиратов, и прожженный конский барышник…

— Самая подходящая пара для такого исчадия драконов, как ты, верно?

***

Сьонед стояла у окна, любуясь песком и небом. Она никогда не видела так много красок, как здесь, в Пустыне. Когда она выходила замуж за Рохана, то не ожидала такой щедрости и не мечтала, что ее дар фарадима найдет здесь оттенки, которых не попадалось нигде в мире. Дом в Речном Потоке помнился ей в голубых и зеленых тонах, полным цветов и ярко раскрашенных птиц. Закаты в Крепости Богини потрясали каждого, кто их видел. Она бродила по солнечным полям и тенистому лесу, впитывая в себя щедрые краски природы. Но прожив в Пустыне уже шесть лет, наблюдая за сменой времен года, она все еще была под впечатлением редкостных цветов этой суровой земли. Каждый рассвет в Долгих Песках вносил легкие изменения в сочетание голубого, красного и желтого; иногда полоски облаков на предрассветном небе были похожи на несомые ветром снопы пшеницы, окрашенные в тысячи разных цветов. Яркое солнце в полдень являло ей слабые серебряные и бледно-золотые тона песка, красноватую темноту, укрывшуюся за скалами, и белизну такой чистоты, которая слепила глаза. Вечер — особенно весной и осенью — создавал розовый свет и странные зеленоватые тени, переходившие у дюн в ярко-красные и с наступлением ночи охватывавшие Стронгхолд таинственной теплотой. А звезды… она всегда думала о них как о маленьких точках, сияющих на небе, но только в Пустыне почувствовала их краски: алые, голубые, ярко-оранжевые, заставляющие вспыхивать ее чувства. Больше всего она любила цвета этих звезд.

Большинство людей считало Пустыню безжизненной. Если не считать крошечных оазисов, тут не было ни деревьев, ни травы, ни цветов. Здесь не пели птицы, не было кишевших рыбой рек, возделанной земли, фруктов, спеющих среди листвы. Это место не было похоже ни на одно из тех, в которых она жила прежде. Но жизнь здесь была, и Сьонед чувствовала ее своим даром фарадима. Жизнь Пустыни заключалась в переливах миллионов красок.

Кто-то вошел в комнату; она повернулась и улыбнулась при виде живых красок, обладателем которых был ее племянник Тилаль. Сьонед подошла к мальчику и надела шапку на его темные кудри.

— Это завершит твой наряд. Пойди поглядись в зеркало.

У Тилаля широко открылись глаза. — О! Ты внесла в цвета Речного Потока цвета милорда!

— Однажды на твоей тунике рыцаря будет такое же сочетание: голубой и серебряный цвета Рохана и твои собственные — черный и зеленый. Конечно, если это понравится твоему отцу.

— Мама упадет в обморок, — лукаво усмехнувшись, ответил Тилаль.

Сьонед безуспешно пыталась справиться с улыбкой. Чтобы скрыть недостаток уважения к своей невестке, она отвернулась к окну и поглядела во двор. Лошади были оседланы, воины наполняли бурдюки, а Оствель ходил между ними и сверял наличие вещей со списком. Вид его напомнил Сьонед о другом. Она повернулась к мальчику.

— Оствель передал тебе кошелек, который прислала мать? Я не сомневаюсь, что ты найдешь, на что их потратить, но помни: кое-что надо оставить для Риаллы.

— Я взял только половину. Надеюсь, этого хватит, чтобы купить новые струны для лютни Оствеля.

Сьонед округляла брови. Оствель долго не прикасался к лютне, и вовсе не потому, что струны на ней были старыми, горестно подумала она. Было невозможно уговорить его сыграть. Камигвен больше не могла слышать его…

— Я обещал ему научить играть Рияна, — гордо закончил Тилаль.

— Какой ты умный! Жаль, что я сама не додумалась до этого, — Она взяла из стоявшей на комоде шкатулки несколько монет и одну за другой стала бросать в мальчика, со смехом ловившего их на лету. — Это на струны, а свои деньги трать на себя!

— Спасибо, миледи! Теперь я точно куплю то, что хочу!

— А что это?

— Секрет!

— Даже от меня? — с видом заговорщика подмигнула она.

Тилаль заколебался.

— Ну… да. Ладно?

— Конечно. Но только помни, что у Рияна игрушек больше чем достаточно.

Сьонед рассмеялась при виде раскрывшихся от изумления зеленых глаз оруженосца. Значит, она угадала верно. Это было нетрудно: избалованный ребенок, приехавший в Стронгхолд, сильно изменился, и изменился к лучшему.

— Деньги прислала твоя мама, поэтому ты можешь потратить их только на себя, — напомнила она. — Подарки — вещь очень полезная…

— Спасибо, тетя Сьонед, — промолвил он, кладя монеты в карман. Кто-то во дворе громко позвал его. Мальчик выглянул в окно, увидел Вальвиса и прокричал:

— Иду! — Затем он вернулся к зеркалу и еще раз полюбовался на себя.

— Ну просто красавчик! — поддразнила его Сьонед. — Через несколько лет ты будешь тратить все свои деньги, чтобы произвести впечатление на дам! — Смущенный Тилаль бросился к двери, поскользнулся и непременно упал бы, если бы Сьонед не схватила его за плащ. — Не позволяй милорду в такую жару ездить слишком далеко или слишком быстро, понял? И присмотри, чтобы он хорошо ел, ладно? Ты ведь знаешь, какой он.

— Да, — произнес стоявший в дверях Рохан. — Мы все знаем, какой он. Тилаль позаботится, чтобы я по возвращении не пролез в дверь и не дай Богиня не сломал себе мизинчик… Женщина, тебя волнуют всякие пустяки! — Он шутливо надвинул шапку на уши Тилаля. — Пусть это будет тебе уроком! Выбирай жену лет на десять младше себя. Уж она-то будет уверена, что ты сможешь сам о себе позаботиться.

Мальчик поправил шапку, хитро посмотрел на Рохана и ухмыльнулся.

— Я никогда не видел, чтобы вы, милорд, чему-нибудь учили миледи! Рохан фыркнул.

— Беги вниз и скажи Оствелю, что я скоро буду.

Тилаль церемонно поклонился им обоим и покинул комнату, не забыв закрыть за собой и внутреннюю, и внешнюю дверь. Оставшись наедине с мужем, Сьонед вдруг обнаружила, что не находит слов и не может взглянуть ему в глаза. Она скользнула взглядом по серебряной вышивке на золотистой шелковой мантии и подумала, что завтра Рохан будет весь сиять — начиная со светлых волос и кончая начищенными сапогами. Под мантией без рукавов, длиной по колено, виднелись голубые брюки и белая рубашка, на шее висел топаз в серебряной оправе.

— Я знаю, что ты хочешь поехать со мной, — спокойно сказал он. — Но если слухи верны и мериды готовятся к новому нападению на Тиглат, то я хотел бы, чтобы по крайней мере ты была в безопасности.

Сьонед кивнула. А что еще оставалось, если идея принадлежала ей? Посещение каждой крепости избавит их от традиционной встречи вассалов перед Риаллой. Сьонед предстояло отправиться в южные владения, а Рохану — в северные. Это позволило бы решить множество проблем. Каждый атри будет горд принять у себя одного из сеньоров. Это даст возможность наладить и укрепить личные связи, подчеркнет статус Сьонед в качестве властительной принцессы, а также помешает вассалам собраться в Стронгхолде и начать обычную склоку. Кроме того, Рохан и Сьонед смогут лично увидеть каждое поместье и не будут зависеть от других источников информации об урожае и поголовье скота. В этом году они соберут вассалов после возвращения из Виза, когда Рохан сможет показать им то, что он сумел вырвать у других принцев.

— Мне будет не хватать тебя, — сказал принц, проводя пальцем по ее косе.

— Ты будешь заботиться о себе, обещаешь? — умоляюще спросила она.

— Вальвис и Тилаль не дадут мне вздохнуть. Наверняка ты дала каждому из них список длиной в меру! — Он взял в ладони ее лицо. — Улыбнись мне, любимая… Когда ты не улыбаешься, весь мир кажется темным. — Она потерлась щекой о его руку и закрыла глаза. — Иногда я жалею, что у меня нет дара «Гонца Солнца», как у Тобин. Тогда мы могли бы разговаривать и во время разлуки. — Он обнял ее и стал тихонько покачиваться взад и вперед. — Ты тоже будь осторожна, миледи.

— Оствель говорит, что если ты еще раз напомнишь ему о необходимости беречь меня, он вырвет себе волосы.

— Неужели я такой зануда?

— В тысячу раз хуже. — Она отодвинулась и улыбнулась. — Не забудь передать малышу Эльтанина подарок. И всем остальным тоже!

— Хадаан придет в ярость, когда увидит, что я не привез тебя в Ремагев и что он не сможет пофлиртовать с тобой.

— Твой родич — хитрый старый черт, который флиртует с одним глазом лучше, чем большинство с двумя! Можешь передать ему вот это… — Она крепко поцеловала мужа в губы.

Когда Сьонед откинула голову, Рохан еще нашел в себе силы пошутить:

— Это? Непременно передам. Но только не целиком.

— Ладно, этот поцелуй можешь опустить…

Наконец его выпустили из объятий; тяжело дыша, Рохан подумал, что лучше всего будет опустить поцелуй целиком:, если уж он, молодой, едва выжил после него, то старичка точно вынесут вперед ногами…

Когда они шли по коридору, принц держал жену за талию.

— Спустишься со мной вниз?

— Конечно, нет. Там будет туча пыли, от которой я не прочихаюсь несколько дней. Лучше я буду по-настоящему несчастной женой, стоять на крепостной стене и махать тебе шарфом.

Рохан скривился.

— Люди меня засмеют! — Он помедлил еще немного. — Скоро Тиглат посетит один из странствующих фарадимов Андраде. Если будут какие-нибудь новости, отправь их ему.

— Хорошо… — Сьонед погладила его по голове и улыбнулась. — Пусть Богиня будет с тобой и поможет тебе вернуться домой невредимым, любимый…

Почтительно поцеловав ей обе руки, он поспешил вниз, а немного позже ехал по тоннелю во главе отряда из семнадцати всадников. Сразу за ним скакал Тилаль, уперев в правое стремя древко гордо развевавшегося стяга Рохана. Вальвис ехал следом, как рыцарь и начальник почетного эскорта. Выехав из тоннеля на яркий дневной свет, Рохан поморгал глазами и повернулся в седле. Он чуть не расхохотался, действительно увидев на стене стройную фигурку, размахивавшую куском Шелка величиной с кавалерийский штандарт. Принц отдал приказ остановиться, и Вальвис, правильно поняв, что означает его зажмуренный глаз, приказал всадникам построить полукруг, приветствуя свою принцессу.

Рохан увидел улыбки даже на лицах самых суровых из воинов. Его люди любили Сьонед почти так же, как он сам. Они гордились ее красотой и статусом «Гонца Солнца», одобряли ее заботу о нем, видели, что он по-настоящему счастлив с ней, и были счастливы сами. Она лечила их раны и болезни, помогала их женам при родах и создала школу для их детей. Из своих денег она делала свадебные подарки их дочерям и сыновьям. А полная беспомощность в том, что касалось домашнего хозяйства, была ее маленькой и вполне простительной слабостью, которая вызывала шутки, смех и только добавляла любви к ней. Рохан знал, что если бы он окончательно потерял разум и попытался завести любовницу, его собственные люди быстро вправили бы ему мозги.

Но рано или поздно вассалы начнут намекать на ее бездетность. Он продолжал терзать себя. Неспособность Сьонед иметь ребенка становилась серьезной проблемой. Атри почитали и уважали ее, поскольку Сьонед подписывала половину писем из Стронгхолда. Авторитет ее был прочным и незыблемым. Она тщательно изучила все законы и обычаи Пустыни, решения ее были мудры и справедливы; в отсутствие Рохана она единолично решала все вопросы. Но вассалам нужна была уверенность в завтрашнем дне, а они считали, что обеспечить ее может только наследник мужского пола. Рохан пожал плечами, охваченный тревогой, которая граничила со злостью. Похоже на то, что вассалы смотрели на женщину как на существо второго сорта, годное только на то, чтобы рожать сыновей, и не принимали во внимание все, чего она достигла и как много дала им…

Что ж, зато по крайней мере несколько дней он может не думать об этом. Первым делом он отправится в Ремагев — последнюю из крепостей, которые когда-то опоясывали Долгие Пески и доходили до моря. С годами от них пришлось отказаться, так как земля, на которой они стояли, стала непригодной даже для того, чтобы пасти на ней ко всему привычных овец и коз. Ремагев оставался единственной крепостью, не лежавшей в руинах, и имел славную историю: именно отсюда прапрадед Рохана начал новое завоевание Пустыни и оттеснил меридов к северу. В настоящее время Ремагев принадлежал его дальнему родственнику, лорду Хадаану. Бездетный и последний в своей ветви правящего рода, некоторое время назад он попросил Рохана найти подходящего атри, чтобы передать тому власть над Ремагевом; одной из причин, по которой Оствель уступил свое обычное место Вальвису, было желание Рохана обратить внимание Хадаана на этого, молодого человека.

После Ремагева они посетят Скайбоул, затем несколько мелких имений, расположенных в холмах, и наконец прибудут в Тиглат. Ходили упорные слухи о том, что мериды собираются перевалить горы и еще раз атаковать крепость. Неужели они никогда не научатся уму-разуму, кисло думал Рохан. Прошлой зимой Сьонед обнаружила в Стронгхолде шпиона-путника, страстно мечтавшего получить ночлег. Потом его поймали во время попытки проникнуть в личный кабинет Рохана. Она была готова отправить этого человека его сообщникам разрезанным на мелкие кусочки. Несмотря на всю свою нежность, она могла быть безжалостной, когда приходилось защищать свои владения, а особенно самого Рохана. Он приказал, чтобы шпиону дали лошадь, но не дали воды, и отправил его в Пустыню, передав несколько язвительных предупреждений его хозяевам меридам.

Нет, никогда они не успокоятся, печально подумал Рохан. Война была пустой тратой жизней, имущества и времени, но у него не было выбора. Мериды поклялись взять Стронгхолд и вырезать всю семью принца. Поэтому он должен продолжать бороться, продолжать теснить их и держать там, где они не сумеют нанести серьезного вреда. Рохан проклинал себя за то, что не мог придумать ничего иного, но казалось, что по крайней мере еще несколько лет ему придется провести под угрозой меча, чтобы его сыновья могли жить в мире.

Опять сыновья. Запретная тема. Он подозвал Вальвиса и недоуменно поднял брови, когда молодой человек поклонился ему, сидя в седле.

— Осваиваю хорошие манеры прямо на ходу, — объяснил юноша. — Лорд Хадаан очень строго следит за соблюдением этикета.

— Только тогда, когда хочет повеселиться или вставляет второй глаз. Отец часто рассказывал мне, что Хадаан хранит в кармане глаз, который он потерял в схватке с драконом, и когда ему хочется напугать людей, вынимает его и вставляет на место. Я часто смотрел на него до головной боли, пытаясь понять, какой из двух его глаз настоящий. Но мне бы хотелось, чтобы ты, Вальвис, на этот раз смотрел в оба и как следует изучил Ремагев. Я собираюсь кое-что изменить там. Если как следует постараться, это принесет свои плоды. Хадаан — больше воин, чем атри, и довел свое поместье до полного обнищания. По крайней мере, так было в прошлый раз. Мне бы не хотелось, чтобы и эта крепость оказалась заброшенной.

— Я еще не очень опытен, хотя Оствель многому научил меня. Однако, милорд, я постараюсь как можно лучше осмотреть это место, и скажу вам, что я о нем думаю.

Рохан перевел разговор на другое, довольный своим замыслом. Вальвис уедет из Ремагева, взволнованный планами его обновления, и не догадается о том, кто будет руководить этой работой, пока Хадаан не примет окончательного решения. Если все пойдет как надо, то Сьонед сможет начать поиски невесты для юноши… Неужели девушка действительно окажется рыжеволосой? Рохан сделает Вальвиса атри крепости Ремагев, а Хадаан сможет доживать свой век, не беспокоясь о делах, которыми он все равно не занимался, и передавая Вальвису свое знание прошлого Пустыни. А у Рохана появится еще одна вернувшаяся к жизни крепость, преданный вассал и удовлетворение от того, что он вознаградил безземельного юношу за долгую и верную службу.

Да, подумал он с улыбкой, иногда очень приятно быть принцем…

***

После отъезда Рохана все силы были брошены на подготовку поездки Сьонед на юг. Она и Оствель сначала отправятся в Радзин и проведут там несколько дней, прежде чем последует посещение ряда поместий вдоль побережья до долины Фаолейна. Брат Сьонед, лорд Давви, пересечет реку и нанесет ей частный визит, как по семейным делам, так и по политическим соображениям. Принцем после умершего Халдора стал его сын Ястри, родственник лорда из Речного Потока. А у Рохана было несколько идей по расширению маленькой гавани в устье реки и превращению ее в совместное владение, которое могло бы стать весьма прибыльным. Оттуда Сьонед направится на север и посетит житницу Пустыни — богатые земли, граничащие с Сиром и Луговиной; там она дождется Рохана, и они вместе поедут на Риаллу.

Сьонед гадала, как будут развиваться события. Несмотря на желание, чтобы Рохан всегда был рядом, ей хотелось самой наладить отношения с теми, кого она искренне считала вассалами мужа в такой же степени, как и ее собственными. Она не спала ночами, изучая сведения о семье того или иного лорда и его имении, выбирала подарки для их жен и детей, обсуждала свои планы с Оствелем. Но в полночь, предшествовавшую отъезду, лунный свет позвал ее в сад.

Она стояла перед фонтаном принцессы Милар, наблюдая, как вода превращается в серебряные брызги. Не было ни ветерка, капли падали в круг, выложенный голубой и белой черепицей, которую привезли из Кирста. Сьонед села на край бассейна, опустила пальцы в воду, и ее кольца засияли.

Что она дала Стронгхолду? Милар превратила грозную крепость в чудо удобства и красоты. Все здесь было плодом ее трудов. А что оставит после себя она, Сьонед?

Она знала себе цену как женщине и правительнице: шесть лет, прожитых в Пустыне, не прошли бесследно. Она научилась ставить проблемы и решать их. Кроме одной: ребенка. Но если от любой женщины ожидают, что она принесет мужу сыновей, то тем более ожидают этого от принцессы.

У Тобин были сыновья. Один из них продолжит род Зехавы, если Сьонед не сможет иметь детей. У Янте тоже были сыновья, с горечью напомнила она себе. Целых трое, хотя у ее отца не было ни одного. Сьонед казалось, что у нее с Ролстрой было что-то общее. Но Рохан никогда не будет таким, как верховный принц: он не сможет родить сына от другой женщины. Она печально покачала головой. Прежде чем уезжать из Крепости Богини, надо было сходить к Материнскому Дереву… Но если бы она это сделала и увидела свои пустые руки, то никогда не поехала бы в Пустыню. Девушка, которой она была тогда, не знала, что принцесса годится не только на то, чтобы рожать наследников мужского пола…

Но кем бы она ни была для Рохана, одно она знала твердо: ей не быть матерью его детей. Сьонед провела пальцами по воде и пересчитала свои кольца: это для вызывания Огня, это для колдовства с лунным светом, третье означало, что она мастер-фарадам… Она отдала бы их все за возможность иметь сына — все, кроме большого изумруда на левой руке. Этот камень был символом надежды и возрождения, весенним камнем плодородия. Ее губы дрогнули: камень насмехался над ней.

И вдруг изумруд ярко вспыхнул, обдав ее снопом света. Капли фонтана стали искорками и окружили кончики ее пальцев. И в этом зеленом-золотом серебряном свете она увидела себя с ребенком на руках!

Новорожденный мальчик, прижатый к ее обнаженной груди, с обрамляющими личико шелковыми золотистыми волосами Рохана. Огонь добавил зелени его голубым глазам, когда крошечный кулачок ребенка прикоснулся к ее распущенным волосам. Сьонед увидела, что она крепче прижимает к себе мальчика и собирается кормить его грудью. У нее захватило дух от изумления. Ребенок, сын… А затем она увидела свое собственное лицо и испугалась при виде яростных, гневных зеленых глаз. Над бровью у нее был шрам, а обнаженное плечо было обожжено ее же собственным Огнем…

Видение исчезло, фонтан вновь стал просто водой. Вдруг невесть откуда взявшийся ветер подул ей в лицо. Она вздрогнула, вынула руки из воды, с отсутствующим видом вытерла их о юбку, а потом закрыла глаза и восстановила в памяти водяной круг и свое видение. Сын, ревниво прижатый к груди; Огонь «Гонца Солнца», опаливший ее лицо и тело… Внезапная дрожь охватила ее, но Сьонед так и не захотела узнать, чем была вызвана эта дрожь — радостью или страхом.

Глава 21

Пять дней спустя, поднимаясь по крутой тропе к Скайбоулу, Рохан все еще посмеивался, вспоминая, как провожал его лорд Хадаан.

— Позаботься о том, чтобы этот мальчик не переломал себе ноги и не свернул шею, — сварливо приказал старик. — Если малыш захочет связаться с этой рухлядью, они ему сильно понадобятся.

Больше об этом не было сказано ни слова, но ворчливого предупреждения и сильного хлопка по плечу хватило, чтобы понять, что Хадаан одобрил выбранного Роханом нового атри Ремагева. Это было приятно, хотя у принца потом весь день болела ключица, испытавшая на себе весь пыл прощального приветствия родича.

Достигнув края древнего кратера, Рохан придержал поводья и залюбовался огромным голубым озером. Крепость Скайбоул, нависшая над берегом, напоминала злобного серого дракона, сложившего крылья под странным углом и вонзившего когти в каменистую почву. Озеро огибала дорога, достаточно широкая для трех лошадей в ряд; на противоположном берегу виднелась узкая тропа, круто поднимавшаяся вверх и исчезавшая за скалой. Она вела к пещерам драконов.

— Как красиво! — воскликнул Тилаль, остановившись рядом. — Сколько воды!

— Ты начинаешь мыслить как прирожденный житель Пустыни. Возможно, до нашего отъезда драконы пару раз прилетят сюда на водопой.

— Правда, милорд? Я никогда не видел дракона вблизи. Только в небе, когда они пролетали над Речным Потоком. Драконы действительно такие огромные, как о них говорят?

— Куда больше.

Внимание Рохана привлекла маленькая группка всадников, выехавших из крепости, и принц прищурился, вглядываясь в их лица. Лорда Фарида можно было легко узнать по просторной белой мантии и окладистой бороде, но другие четверо были Рохану не знакомы. Он тронул пятками крутые бока Пашты и поскакал вперед.

— Милорд принц! — приветствовал его Фарид. — Если вы ищете драконов, то мы только что получили ценное сообщение. Они в скалах!

— Тогда поехали! — Рохан кивком подозвал к себе Вальвиса и сказал ему:

— Возьми остальных и присмотри за лошадьми. Тилаль, хочешь поехать со мной?

— Неужели можно, милорд? — Мальчик тут же прыгнул в седло, и его лошадь злобно фыркнула. — Я не буду мешать, честное слово! — сказал он Вальвису, искоса поглядывая на юношу. Тот улыбнулся и протянул руку, чтобы принять стяг принца.

Рохан и Фарид, ехавшие по тропе впереди остальных, обменялись новостями. Через некоторое время старик подозвал кого-то из сопровождавших, чтобы представить его Рохану. Позабыв о хороших манерах, принц изумленно раскрыл глаза. Фейлин, подсчитывавший драконов и подписавший отчет, оказался прелестной молоденькой девушкой…

Фейлин сразу поняла причину удивления Рохана, и улыбка осветила ее сильно загорелое лицо.

— Для меня большая честь наконец познакомиться с вами, милорд, — промолвила она. — И еще большая честь — вместе гоняться за драконами!

— Это честь и для меня, — ответил Рохан, с трудом приходя в себя. — Простите за мой чересчур пристальный взгляд, но я очень удивился, когда увидел перед собой столь юное существо. Прочитав ваш превосходный отчет, я был убежден, что его составил солидный, убеленный сединами ученый муж!

— А этому ученому прошлой осенью исполнилось девятнадцать лет, — весело закончила она. — Возраст, конечно, не слишком почтенный, но зато сей «муж» обладает острым зрением, умеет считать и понимает, что он считает.

— Это я понял, — улыбнулся Рохан, обрадованный ее непринужденностью. — И как давно вы наблюдаете за этими милыми крошками?

— С тех пор, как себя помню. В местах, где мы жили, неподалеку от границы с Кунаксой, их пещеры были так близко, что мы ощущали на себе ветер от взмахов их крыльев и делали ножи из их зубов. — Фейлин вынула из-за пояса нож и протянула его принцу рукояткой вперед.

Этот нож мало напоминал мирную часть столового прибора: его острие больше походило на кончик шила и могло проткнуть человека насквозь.

— И сильно он сопротивлялся, когда вы вырывали у него зуб? — спросил Рохан, возвращая девушке оружие. Фейлин прыснула и вложила клинок в ножны.

— Нет, милорд! Я никогда не подходила к их пещерам, пока они не улетали на юг. Приближаться к нескольким рядам зубов, которые в два раза больше этого? Упаси Богиня, это не для меня!

Они достигли узкой тропы, вившейся по склону кратера; дальше волей-неволей пришлось ехать гуськом. Рохан огорчился, что пришлось прервать беседу с этой сероглазой девушкой, которая считала его драконов и, возможно, знала о них не меньше его самого. Пришлось пообещать себе продолжить разговор по возвращении в крепость.

Они медленно продвигались по узкому карнизу. Направляя Пашту за серой в яблоках лошадью Фарида, Рохан представил себе, как тяжело перевозить по такой тропе драконье золото, смещающее центр тяжести всадника и коня. Правда, лучшая дорога тут же привлекла бы к себе внимание… Затем они по осыпи спустились в ущелье, где ветер высек из скал скульптуры — прекрасные и зловещие одновременно. Неуклюжие крепости с грациозными шпилями, отвратительные создания со множеством конечностей, гротескные фигуры, казалось, балансировали на лезвии меча. Скалы отбрасывали причудливые тени самых необычных оттенков граната, янтаря и оникса, фантастически переплетавшиеся друг с другом. Это место называлось Двором Бога Бурь, и яркое воображение Рохана населяло ущелье сонмами грозных чудовищ, притаившихся среди теней. Он бывал здесь и солнечным утром, и на таинственном закате, и ночью, при лунном свете, когда тени становятся неясными, а то и утраиваются в зависимости от положения лун на небе.

Полных пять мер обрывистых троп через Двор всадники хранили молчание. Затем Фарид повел их в противоположном от пещер направлении. Он обернулся через плечо и объяснил Рохану, что расположенная неподалеку долина является идеальным местом для танцев драконов; кроме того, там даже сейчас рос биттерсвит — любимое лакомство старых самцов. Рохан хорошо знал это место, так как именно здесь они с Фаридом пытались подмешивать к биттерсвиту дранат, чтобы спасти драконов от чумы..

Он оглянулся на Тилаля. Глаза мальчика округлились от любопытства. Жаль, что он был младшим сыном и не мог унаследовать Речной Поток: образование и опыт, которые Тилаль приобрел в Пустыне, сделали бы его прекрасным атри. Возможно, когда он достигнет возраста Вальвиса и будет произведен в рыцари, Рохану удастся подыскать для него место, где мальчик сумеет применить свои таланты…

После крутого склона они поднялись на вершину, чтобы взглянуть на песчаную долину. Самки драконов отдыхали, нежась на песке. Бледно-бронзовые, темно-алые, серебристо-серые бока пропитывались лучами полуденного солнца; тут и там медленно раскрывались крылья, чтобы собрать как можно больше жара; огромные головы с оскаленными пастями грозно поворачивались, когда соседка подбиралась слишком близко. Эти огромные создания были одними из самых прекрасных творений природы, какие когда-либо видел Рохан. Но их было так мало.:. Он быстро пересчитал крылатых тварей и обнаружил, что из тридцати двух взрослых самок, о которых сообщала Фейлин, на песке лежало только девятнадцать. Жестом подозвав девушку к себе, он спросил:..

— А где же остальные?

Она пожала плечами и поправила растрепавшиеся темно-рыжие волосы.

— Не знаю, милорд… Они могли улететь в поисках пещер. К Скайбоулу драконши больше не приближаются. Лорд Фарид дней двадцать назад приказал расчистить тамошние пещеры, надеясь, что драконы используют их в этом году, но я уверена, что они почувствовали присутствие людей. Драконы умнее, чем принято думать. Фарид подъехал ближе и добавил:

— Меня больше волнуют самцы. Возможно, они улетели с другими дамами, но куда?

— В Северном Вере чересчур холодно, — задумчиво проговорила Фейлин. — Слишком долго придется высиживать яйца. Внизу, на юге, достаточно жарко, но пещеры остались только в Ривенроке, остальные разрушены. Я проследила в прошлом году, милорд, — объяснила она, увидев, что Рохан вскинул бровь. — Единственные подходящие пещеры остались только возле замка Феруче. Достаточно жаркие, просторные, и биттерсвита там вдоволь, чтобы приводить в готовность старых самцов, — усмехнулась она. — Надеюсь, вы знаете про его возбуждающие свойства…

Рохан подавился от хохота.

— Это верно? Если так, придется завернуть немного с собой и отправить в подарок Ролстре!

На лице Фарида не дрогнул ни один мускул, но в глазах заплясали насмешливые искорки.

— Говорят, он уже и дочерей плодить перестал… Тилалья не сводивший глаз с драконов, тихонько воскликнул:

— Милорд! Кажется, они нас увидели!

Внимание Рохана тут же переключилось на долину, где несколько самок подняли головы и пристально уставились на вершину горы.

— Давайте лучше уйдем отсюда. Не станем мешать леди почивать. Но мне бы хотелось взглянуть на старых самцов. Фарид, как ты думаешь, они могут быть в скалах? До заката еще далеко, и стемнеет нескоро…

Они предпочли не привлекать к себе внимания, перевалили через вершину и перестали тревожить самок. Здесь путь был полегче, потому что всадники следовали по руслу пересохшей реки. Затем узкая тропа снова полезла вверх. Они услышали драконов задолго до того как достигли очередной вершины, с которой открывался вид на усыпанное галькой ущелье. На дальних скалах виднелись три огромных дракона, с корнем выдергивавших ростки биттерсвита. Временами то один, то другой начинал рычать на остальных, и от эха этого звука в горах срывались лавины. У Тилаля отвисла челюсть.

— Милорд, это правда, что вы убили одного из них? — прошептал он.

— Да, — коротко ответил Рохан, не любивший вспоминать об этом. — Давай подойдем ближе, Фарид. — Бросив лукавый взгляд на Фейлин, он добавил:

— Я принимаю ваши извинения за то, что вы не можете присоединиться к нам…

— Спасибо, милорд, — торопливо прошептала она, глядя широко открытыми глазами на трех гигантских самцов.

На вершине рос какой-то колючий кустарник. Его сухие ветви едва зеленели; несколько птиц сидело на них, готовясь куда-то лететь. Тени стали темнее, приближался закат, но Рохан не думал о времени. Ему хотелось видеть живые, сильные, здоровые, гордые создания, а не гниющие в песке трупы.

Еще дюжина драконов, взмахивая могучими крыльями, пролетела к северу. А вот и недостающие самки… Они не обращали никакого внимания на пронзительные крики призывавших их самцов. Медные, черные и зелено-коричневые драконши летели, гордые собственной силой, и Рохан внезапно громко рассмеялся, радуясь их свободе. Он поддался настроению и пустил лошадь галопом. Фарид что-то крикнул ему вслед, но принц пропустил это предостережение мимо ушей. Все быстрее и быстрее мчался Пашта по скалистой тропинке вдоль холмов, и золотая мантия Рохана развевалась, словно крылья. Он тоже был драконом в свободном полете.

Тропа пошла под уклон, а затем опять круто взмыла ввысь. Драконы все еще летели у Рохана над головой. Скоро они обгонят его и исчезнут в горах неподалеку от Феруче… и проклятой Янте, которая могла из пустого каприза отправить своего нового любовника сражаться с драконами. Ветер свистел вокруг, развевая роскошную гриву Пашты, которая хлестала принца по глазам, лицу и полуобнаженной груди. Когда конь птицей перемахнул через огромный обломок скалы, принц на мгновение ощутил напряжение собственных мускулов, и ему почудилось, что пройдет еще секунда и за спиной расправятся величественные крылья…

Почувствовав резкую боль в правом плече, Рохан подумал, что его ударил камень, вырвавшийся из-под копыт Пашты. Но там что-то застряло. Он попытался нащупать рану левой рукой, держа поводья в слегка онемевшей правой, и пальцы его наткнулись на рукоять ножа.

Из редких сухих кустов у него над головой выбежали шесть человек. Кое-кто из них был с луками, остальные-с мечами. Притормозив на скользких камнях, жеребец воинственно заржал, как диктовали ему кровь и выучка, а затем встал на дыбы и выбросил вперед копыта с шипастыми подковами. Рохан выхватил меч, взял его в левую руку, а окончательно онемевшей правой достал из сапога нож. Люди подбежали к нему; один из них схватил коня под уздцы, но последовал мощный рывок зубами, и нападавший лишился не только рукава, но и изрядной части собственной плоти. Однако жеребец потерял равновесие. Пока Рохан рубил протянутые руки и колол врагов в грудь, Пашта осел на задние ноги, и принц свалился наземь.

Из глаз посыпались искры, когда чья-то рука ухватилась за торчавший в плече нож и стала всаживать его еще глубже. Он попытался откатиться в сторону, но человек продолжал держать за рукоять и успел повернуть нож в ране. Повинуясь инстинкту, принц ударил нападавшего локтем в живот, моментально освободился и вырвал из плеча клинок. Боль заставила его зашататься.

До Рохана донесся голос Фарида, окликавшего его по имени, послышался неистовый крик Тилаля. Он побежал, громко веля им не приближаться. Принц ничего не видел, ничего не чувствовал, кроме невыносимой боли в плече и сильного удара в бедро. Он нащупал это место, выдернул стрелу, и новый приступ боли заставил проясниться его сознание. Скорее почувствовав, чем увидев какое-то движение за спиной, он повернулся и метнул нож, обагренный его кровью. Но глаза все же подвели Рохана. Они устремились на стрелу, желая убедиться, что на него напали мериды. Это было непростительной ошибкой. Принц на секунду отвлекся и тут же пропустил тяжелый удар по голове, который заставил его рухнуть в грязь. Последнее, что он увидел перед тем, как потерять сознание, были не коричневые и зеленые цвета меридов, а фиолетовые с золотой каймой. Цвета Ролстры… и Янте.

***

Фейлин наблюдала за тенями, которые заполняли долину подобно надвигающемуся приливу: цвета индиго и темно-коричневые, странные зеленовато-черные… Сидевшие на скалах самцы, казалось, слились с камнем. Она покачала головой, спрашивая себя, почему мужчины всегда так беспечны и неосторожны. Конечно, драконы были чудом, но на безопасном расстоянии. Принц Рохан, лорд Фарид и юный оруженосец давно должны были вернуться из своей дурацкой погони, и она сказала об этом стоявшему рядом мужчине.

Дарфир пожал плечами, продолжая напряженно вглядываться в ущелье с невидимыми теперь драконами.

— Его светлость знает дорогу домой.

Хотя слова его звучали буднично, руки беспокойно перебирали поводья, а глаза не отрывались от тропы. Фейлин закусила губу.

— Мы дождемся их, — сказала она и тоже стала всматриваться в быстро надвигавшиеся сумерки.

Вскоре Дарфир тихонько выругался и указал на скалы. На темном небе мелькнула огромная крылатая тень. Кровь Фейлин заледенела, когда девушка услышала знакомый с детства охотничий клич.

— О Богиня, — црошептал Дарфир. — Неужели он за нами?

— Нет, — произнес другой мужчина. — Смотри сам.

Дракон опустился в ущелье и исчез в темноте. Раздалось слабое ржание и тут же прекратилось. Через несколько минут самец снова поднялся в небо, летя к своему насесту и неся в когтях огромный, тяжело обвисший труп. Даже на таком далеком расстоянии было прекрасно видно, что это лошадь мальчика-оруженосца.

— О нет… — выдохнула Фейлин и ударила пятками в бока кон?. Остальные последовали за ней. Сердце рыжеволосой девушки билось так же неровно, как неровно ударяли о землю копыта их лошадей.

Вдруг она натянула поводья. Навстречу неторопливо трусила направлявшаяся домой серая в яблоках лошадь лорда Фарида. Дарфир поскакал вперед и схватил ее за уздечку. С первого взгляда они заметили следы крови на шкуре и поводьях — там, где их касались руки Фарида.

— Этот конь знает дорогу домой, а тот, которого схватил дракон, не знал,

— мрачно сказал Дарфир. — Конь принца сейчас может быть где угодно.

— Они не упали с лошадей… — прошептала Фейлин. Самый старый из мужчин, Лойс, проворчал себе в бороду:

— Тот, кто заставил их потерять коней, ходил на двух ногах и направил против них сталь.

— Или стекло, — добавила Фейлин. — И медлить где-нибудь поблизости он не станет. Лойс, ты сможешь найти их следы?

Старик кивнул и поспешно спустился с лошади, чтобы изучить тропу.

— Приведи коня. Он может нам понадобиться. Фейлин взглянула на Дарфира.

— Как ты думаешь, что случилось?

— Неужели мериды смогли спуститься так далеко на юг, а мы даже не узнали об этом?

— Они бы не посмели. — Однако протест девушки прозвучал не слишком уверенно.

Лойс отошел от них подальше и вскоре крикнул, что нашел следы. Пройдя немного вверх, они обнаружили то место, откуда лошадь оруженосца свернула и бешеным галопом поскакала прямо в ущелье. Они молча поехали дальше. Свет постепенно тускнел, и каждая тень казалась полной угрозы. Наконец Фейлин остановилась, увидев на земле темные очертания. Она вскрикнула и спрыгнула с седла.

Фарид лежал в луже собственной крови, сжимая в руке меч с обагренным клинком. В его боку зияла страшная рана. Смерть ничуть не смягчила его. Казалось, лорд вот-вот сядет и снова обрушит на врагов свою ярость. Фейлин опустилась рядом, нежно погладила его по лицу, закрыла невидящие глаза и склонила голову.

— Взгляните-ка сюда, — крикнул Лойс, и она подняла глаза, полные слез. Старик стоял в нескольких шагах от нее и указывал на землю.

— Везде кровь. Наш лорд и его высочество хорошо постояли за себя. Тела тащили волоком… Видите борозды от каблуков в грязи? Когда все кончилось, трое из нападавших не смогли встать!

— Или двое и принц Рохан… — еле слышно сказала вздрогнувшая Фейлин.

— Разве он носил шпоры? Тут следы от трех пар шпор.

— Не знаю. Не могу вспомнить.

— Обученный своим отцом и ездящий на лошади лорда Чейналя? Шпоры никогда не касались такого коня… или любого другого, на котором ездил принц Рохан.

Она провела кулаком по глазам и приказала:

— Дарфир, клади нашего лорда на его лошадь. Мы отвезем его домой.

— Успеется. Надо пройти по следу до самого конца, — буркнул Лойс.

— Но уже почти стемнело, — возразил Дарфир. Лойс выругался, сплюнул, а затем куда-то отправился. Фейлин догнала его.

— А вдруг мы найдем их? Нас четверо против неизвестного числа противников, которые будут держать меч у горла принца. И что будет с мальчиком?

— Мало, конечно, чтобы выдержать бой. Ты всегда все взвешиваешь до последней крупицы, да?

— Я думала, что это ты у нас золотых дел мастер. Лойс фыркнул.

— Я стал им только тогда, когда до чертиков надоело переправлять через горы чужое богатство, девушка. Есть менее опасные способы заработать себе: на жизнь.

Перед самым закатом они добрались до места, где из скал выходила наружу открытая горная порода. Лойс горестно покачал головой.

— Судя по отметинам от поводьев, здесь стояло шесть лошадей. Отсюда они ушли более трудной тропой. Теперь даже я не смогу найти их…

— Лойс, взгляни сюда! — Фейлин подняла маленький блестящий предмет, который попался ей на глаза. — Это монета… нет, медальон.

Старик взял его и бережно провел пальцем по обеим сторонам.

— Сделан на монетном дворе, когда мериды владели Стронгхолдом. Тогда у них был легендарный золотых дел мастер. Я узнаю его работу. — Он снова сплюнул. — Мериды, будь они прокляты!

Когда они возвращались к Дарфиру и его молчаливому напарнику, Лойс спросил:

— Ты когда-нибудь видела его принцессу?

— Нет. Каждый раз, когда они приезжали, я наблюдала за драконами.

— Огонь в ее волосах, Огонь в ее руках… Она вызывает его по собственному желанию. Но ничто не сравнится с тем Огнем, который она обрушит на меридов, когда узнает об этом. Она поведет за собой целые армии и не пожалеет ничего, чтобы вернуть его.

— Но если она это сделает, мериды убьют принца! Глаза Лойса сверкнули в темноте.

— Ты никогда не видела принцессу, — сказал он.

Белиав потер ритуальный шрам на подбородке и взглянул на очертания лун, едва видимых между острыми вершинами. Они поднимутся только через несколько дней и дадут столько света, что можно будет безопасно ездить по горным тропам. А пока он ежеминутно рисковал поскользнуться или пропустить важную примету. Время было совершенно неподходящим, они слишком рисковали, и принцесса будет недовольна. Впрочем, это ее трудности, подумал Белиав и выругался, когда лошадь споткнулась о камень. Откуда ему было знать, что этот дурак принц поедет смотреть на своих любимых драконов так быстро? Как он мог упустить момент, когда Рохан оказался поблизости от того места, где его должна была ждать засада, рассчитанная на долгий срок?

Они прибыли только вчера. Белиав никогда не выбрал бы для засады такой редкий кустарник, но… победителей не судят. Он натянул поводья и позволил себе плюнуть на светловолосую голову принца. Рохан лежал поперек седла, как куль с мукой. Веревка, стягивавшая его запястья и лодыжки, Была пропущена под брюхом лошади. Еще одна лошадь везла поперек седла тело мерида, плотно завернутое в ткань, чтобы кровь, капавшая из страшной раны, не оставила следов. Меч принца, ответственный не только за эту смерть, сейчас принадлежал Белиаву. Так же как ножи, о которых его предупреждали, и золотая мантия без рукавов. Он потерся щекой о плечо и почувствовал прикосновение к коже гладкого шелка с серебряной вышивкой. Жаль, конечно, что красивый наряд был распорот и испачкан кровью. Может быть, служанки принцессы сумеют его зашить и почистить? Сейчас, когда они закончили гобелены с чертовыми драконами, им все равно нечего делать.

Подковы лошади Белиава снова скользнули, и он криком предупредил об опасности людей, ехавших за ним следом. Двое из них были ранены, двое убиты и прикручены к седлам, а один вез связанного оруженосца с кляпом во рту. Была потрачена уйма времени, чтобы обезопасить себя от всяких неожиданностей, да и передвижение было медленным, поскольку трех лошадей пришлось вести в поводу. Но о том, чтобы бросить трупы на поле боя, не могло быть и речи. Это были люди Янте. Достаточно было посмотреть на их одежду, чтобы все понять. А сколько времени ушло на поиски в грязи этой проклятой стрелы… Люди принца должны были поверить, что только мериды несут ответственность за его захват. Поэтому они и бросили медальон в надежде на то, что кто-нибудь обязательно найдет его. Белиав усмехнулся при мысли, что лорд Чейналь, направляясь на север во главе армий Пустыни, проедет как раз мимо Феруче, где будут держать Рохана. И он останется там до тех пор, пока Янте не сделает с ним то, что она задумала. Будь воля его, Белиава, он без всяких затей отправил бы принца разрубленным на части его фарадимской ведьме, но Янте категорически запретила это. Принцесса уверила его, что придуманный ею план куда более выгоден для меридов; при этом в глазах Янте горел такой мрачный огонь, что спорить не приходилось. Нет, совсем не потому, что он доверял ей, размышлял Белиав, откидываясь назад, чтобы унять боль в спине. Лорд Фарид сильно ударил его, пока еще был в седле, и он с наслаждением вонзил меч в бок старика. В общем, синяков на нем хватало, а езда верхом не способствовала уменьшению боли в избитом теле. Ладно, до Феруче осталось всего тридцать мер, там он отдастся в руки служанок принцессы, а самого Рохана отдадут Янте… Так вот, Белиав совсем не доверял ей, но в данное время изменение плана не принесло бы ему никакой выгоды. Некоторые подробности этого дурацкого плана забавляли его, но в общем ему было все равно. Пусть принцесса потешится Роханом как любимой игрушкой, а когда надоест, велит сбросить его на скалы. Он, Белиав, собственноручно сделает это.

Он потянулся, не имея возможности отпустить поводья или веревку, чтобы почесать спину, и подумал о том, как бы быстрее передать сообщение своим братьям на севере, чтобы они ускорили приготовления. Нападение на Тиглат должно начаться раньше, чем планировалось. Янте и Ролстра предостерегали против этого, но никогда не будет более удобного момента, чтобы уничтожить проклятую крепость. Верховный принц вместе с молодым принцем Ястри Сирским скоро начнут военные маневры у реки Фаолейн. Согласно плану Ролстры, они должны были одним махом уничтожить всю армию Пустыни. Поэтому он и приказал меридам не предпринимать никаких действий против Тиглата, чтобы лорд Чейналь не вздумал разделить свои силы и сражаться как на севере, так и на юге. Но сейчас Тиглат был беззащитен, и если верховный принц думает, что мериды не воспользуются этим шансом, он ошибается. Если лорд Радзинский разделит армию, тем хуже для Ролстры. Действительно, сказал себе Белиав, слишком жирно будет с верховного проглотить одним глотком всю Пустыню. Если Тиглат будет в руках меридов, Ролстра не сможет нарушить обещание, что северная часть Пустыни будет возвращена ее законным владельцам. Разве можно доверять хоть одному слову старого лжеца?

Когда Рохан повернул голову и издал сдавленный стон, Белиав опустил глаза, вынул ногу из стремени и ударил принца в висок. Нельзя было позволить себе большего, не рискуя вызвать гнев Янте. Рохан опять потерял сознание. Слабый лунный свет озарил кровавое пятно на его плече, и Белиав улыбнулся. Что бы ни было, а он доставит принца живым, как обещал. Но зато к зиме мериды снова будут хозяевами Стронгхолда.

Эта мысль грела его еще несколько мер, а там дорога стала полегче. Наконец показалось солнце, и Белиав прибавил ходу. Он проклял гарнизон у Феруче, из-за которого путь, и так казавшийся бесконечным, пришлось удлинить еще на десять мер. Но все было бы сведено на нет, если бы люди Рохана заметили странный конный отряд, направлявшийся в Феруче.

Солнце было по-летнему жарким и нещадно палило даже на рассвете. Наконец Белиав повел своих людей по узкой тропе с задней стороны замка. Испуганная охрана на редких постах выкрикивала пароль, он ворчливо отвечал. Шпили крепости, торчавшие из-за скал, дразнили Белиава еще три меры, прежде чем он достиг ворот. Во дворе мерид слез с лошади, ощущая боль в каждом мускуле, и схватил бурдюк с водой у первого попавшегося навстречу слуги. Осушив его, Белиав тяжело вздохнул и повернулся, когда послышался властный голос стоявшей на лестнице Янте.

— Ты почему так скоро вернулся?

— Скажи спасибо, что я вообще здесь, — бросил самолюбивый мерид.

О Богиня, но эта женщина действительно прекрасна, подумал Белиав. Его взгляд пробежал по совершенному телу принцессы, едва прикрытому желтым шелком ночной рубашки. Она была босиком, волосы непричесаны — сразу видно, что его приезд поднял Янте с постели. Когда лицо принцессы внезапно осветил внутренний огонь, мерид понял, что она увидела Рохана.

— Он не пострадал, нет? — Голос ее был взволнованным, как у матери, но в пронзительных темных глазах не было и намека на материнскую нежность.

— Немного. Отметина в плече и рана на голове. Он твой, принцесса. Делай с ним что хочешь.

— Непременно, — сказала Янте и жестом подозвала к себе ожидавших поблизости служанок. Они уложили принца на землю, затем подошли двое мужчин с подстилкой. Когда Рохана унесли в крепость, принцесса заметила мальчика.

— А это кто такой?

— Наверно, его оруженосец. Фарид погиб в стычке. Думаю, ты не рассердишься за это. Я не убиваю детей.

— Значит, есть границы и у твоей жестокости. Как интересно… Вынь кляп. Я хочу послушать, что скажет этот щенок.

Одеревеневший от долгой ночи и еще более долгого дня, проведенного в седле, мальчик был в неописуемом гневе. Когда изо рта у него вытащили кляп, он плюнул на землю, а потом плюнул еще раз — теперь в Янте.

Она нахмурилась и вытерла щеку.

— Только попробуй сделать это еще раз, дрянь! Как тебя зовут?

Он упрямо выпятил подбородок и взглянул на нее.

— Говори, пока я не вырвала тебе язык! Зеленые глаза мальчика широко раскрылись, но он промолчал.

— Это не цвета Рохана, — быстро проговорила Янте. — То есть голубой и серебряный его, но черный и зеленый… — Приложив палец к безукоризненной щеке, она стала вспоминать и вдруг засмеялась, — О, я должна была сразу догадаться об этом по твоим глазам! Ты родственник фарадимской ведьмы, ты из Речного Потока! — Повернувшись к Белиаву, она промолвила:

— Как мудро с твоей стороны, что ты не убил его. Он будет моим посланником к Сьонед. Знаешь, что ты ей расскажешь, мальчик? — с порочной улыбкой обратилась она к Тилалю. — Что целая армия «Гонцов Солнца» не сможет получить назад ее бесценного мужа, даже если во главе с Андраде встанет на колени перед моим отцом — верховным принцем. Рохан сейчас целиком мой, малыш, как это и должно было быть с самого начала. Поэтому я сохраню тебе язык, а ты в точности перескажешь Сьонед все, что увидишь.

— Она убьет тебя! — взорвался мальчик.

— Фарадим убьет? Никогда! У нее не хватит смелости. И ни у кого из них. А вот у меня хватит, и твой принц скоро испытает это на своей шкуре. Белиав, присмотри, чтобы щенка как следует накормили и почистили. Я хочу, чтобы его поскорее привели в состояние, пригодное для обратного путешествия в Стронгхолд.

— Что ты собираешься сделать с милордом? — воскликнул мальчик.

— Для того, чтобы понять это, тебе придется немножко подрасти, — засмеялась принцесса. — Впрочем, потом можешь вернуться, если захочешь, и слегка подучиться. Понаблюдаешь, а потом расскажешь зеленоглазой суке, как я забочусь о ее любимом.

Она поднялась по лестнице, приказав женщинам заняться ранами принца. Наконец Белиав понял, чего она хочет, вспомнил гобелены с драконами и порадовался, что они готовились не для него.

Глава 22

Клеве провел четырнадцать из своих сорока четырех лет в разъездах по северным странам, сопровождаемый только двумя крепкими пони, пригодными для путешествий в горах. Одинокая жизнь странствующего фарадима вполне устраивала его; он избегал крупных и многолюдных поселений с таким же усердием, с каким избегал путешествий по воде. Но каждую весну он проводил пару недель в Тиглате, наслаждаясь обществом некой вдовы, хозяйки постоялого двора, и поздравляя себя с тем, что его остальная жизнь проходит вдали от крепостных стен и душных, грязных городов.

Как обычно, Клеве посетил маленький дворец лорда Эльтанина, сложенный из солнечно-желтого камня… обезлюдевший со смертью красивой, молодой леди Анталии. Клеве ожидал, что лорд, как обычно, попросит его связаться с принцессой Сьонед, дабы сообщить ей вещи слишком важные, чтобы доверять их пергаменту, и благодаря клятве фарадима сохранявшиеся в абсолютной тайне. Но лорд Эльтанин, лицо которого было изборождено ранними морщинами, делавшими его чуть ли не старше самого Клеве, имел для принцессы только два коротких послания; мериды угрожают, а долгожданного принца Рохана все нет и нет…

Вот так и вышло, что Клеве удалось погостить в Тиглате всего один день. Принцесса с солнечным лучом передала ему приказ немедленно отправиться в Скайбоул с двумя целями:

Выяснить, где ее муж, и передать предупреждение об угрозе нападения меридов. Ее цвета строго контролировались, как и подобало фарадиму высокого ранга и принцессе, но под ними Клеве чувствовал черный ужас, который придавал особую значимость ее приказам.

Эльтанин снабдил его лошадью, которая была вдвое больше преданного пони Клеве; четкий аллюр выдавал ее происхождение из конюшен лорда Чейналя. Странствующему фарадиму никогда не доводилось ездить на столь быстром и благородном животном, и он мысленно извинился перед своим старым другом за черное предательство.

Но быстроты прекрасного скакуна не хватило бы, чтобы избавить Клеве от опасности, с которой он столкнулся в полдень первого дня путешествия. К нему приближались четыре всадника. Клеве сжал державшие поводья пальцы, чтобы почувствовать успокаивающее прикосновение своих колец. Всего пять, но этого достаточно, чтобы защитить себя Огнем, а если потребуется, то и небольшим колдовством. Он, в течение многих лет занимавшийся ремеслом скитающегося «Гонца Солнца», не раз встречался с ворами и бандитами, которые относились к его профессии с недостаточным уважением. Клеве всегда соблюдал запрет на убийство, но не стеснялся останавливать посмевших напасть на него глупцов.

Когда четыре всадника поскакали навстречу. Клеве натянул поводья и начал готовиться. При их приближении он поднял вверх правую руку и растопырил пальцы под углом, чтобы поймать кольцами солнечный свет.

— Слава Богине! — воскликнул молодой голос. — «Гонец Солнца», нам нужна твоя помощь!

Клеве застыл на месте. К нему подъехали молодой человек, девушка приблизительно того же возраста, пожилой мужчина и зеленоглазый мальчик с сердитым, покрытым синяками лицом. Фарадим заметил мечи, ножи, говорящие цвета и запыленную, но дорогую одежду. Молодой рыцарь, ныне занимающийся мирными делами, оруженосец и девушка, чье положение было не совсем ясно. Клеве облегченно вздохнул. Единственная угроза, которую они представляли, заключалась в состоянии их лошадей: с первого взгляда было ясно, что на них ехали слишком долго и слишком быстро.

— Чем я могу быть вам полезен? — задал вежливый вопрос Клеве.

— С чего начать? — горько спросила девушка, отбрасывая со лба волосы.

— Может быть, с имен? — предложил фарадим. — Меня зовут Клеве, и мне кажется, что я именно тот человек, которого вы ищете от самого Скайбоула.

— Все верно, — подтвердил юный рыцарь. — У нас есть новости для принцессы Сьонед, которые нельзя доверить курьеру… да она и сама сейчас далеко от Стронгхолда. — Затем он помедлил и вдруг прищурился. — Откуда ты знаешь, что мы из Скайбоула?

Клеве улыбнулся, принимая запоздалую дань уважения к его умению применять принцип дедукции, надежно вдолбленный в Крепости Богини, и решил не отвечать. Во всяком случае, леди Андраде никогда никому ничего не объясняла. Он взглянул на солнце, уже достигшее вершин западных холмов.

— Быстро говорите, какое послание вы хотите передать, иначе солнце зайдет и я не смогу связаться с принцессой раньше, чем взойдут луны…

— Они захватили его! — крикнул мальчик. — Принцесса Янте похитила принца и держит его в Феруче!

Молодой рыцарь взглядом заставил его замолчать и начал рассказ. Их звали Вальвис, Тилаль, Фейлин и Лойс — два последних из Скайбоула, а первые из ближайшего окружения принца в Стронгхолде. Только Лойс ничего не добавил. Он молча сидел на лошади, в то время как трое быстро пересказывали всю историю, то забегая вперед, то возвращаясь назад. Тем временем Клеве составлял в уме краткое сообщение, продолжая думать даже в тот момент, когда начал сплетать луч, который следовало направить к лорду Долины Фаолейна, где сейчас гостила принцесса. Он полетел вдоль лент гаснущего солнца, во второй раз за этот день. Клеве был благодарен принцессе за незамедлительный ответ и сильное, уверенное прикосновение к лучу.

Благослови тебя Богиня, миледи. А сейчас быстро, так как солнце садится, а у меня всего пять колец. Твой принц в поисках драконов попал в засаду и отвезен в Феруче. Его оруженосец не пострадал, был отпущен и встретил остальных, которые направлялись ко мне в Тиглат. Твой гарнизон у Феруче вырезан. В Скайбоуле не хватит воинов, чтобы взять замок штурмом. Лорд Фарид мертв. Тиглат не сможет помочь, ибо оруженосец узнал, что мериды на днях нападут на него. Вальвис ждет твоих приказаний.

РОХАН! Ее крик, полный невыразимого отчаяния, чуть Не затмил сам солнечный свет, и Клеве обрадовался, что остальные четверо не могут слышать его. Затем она заставила себя успокоиться, но в цветах ее спектра заполыхала такая ярость, что Клеве невольно вздрогнул.

Благослови тебя Богиня, «Гонец Солнца». Направь Вальвиса в Тиглат с новостями о меридах. Моим именем пусть поднимает север на войну. Сопровождай его и связывайся со мной в полдень, когда солнце в зените. Я соберу армии на юге и… и с помощью Богини превращу Феруче в мертвые пески!

А затем солнце село, горные отроги погрузились в темноту, и Клеве возвратился к самому себе. Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоить биение сердца. Еще минута, и он потерялся бы в тени…

Когда он смог говорить, то подробно передал приказ принцессы. Как и следовало ожидать от юного рыцаря, Вальвис разрывался между желанием участвовать в сражении против врагов принца и необходимостью отбить его у принцессы Янте.

— Север может поднять лорд Эльтанин, — наконец произнес он. — А мой долг

— быть с милордом.

Фейлин смерила его гневным взглядом и воскликнула:

— Мы спорим об этом с самого Скайбоула! Ты не виноват в том, что принц попал в засаду! Как ты или кто-нибудь другой мог это знать? Твой долг — подчиняться приказам принцессы и вести север на меридов!

Когда эта пара повернулась к нему, Клеве поспешил спрятать нескромную улыбку. Обоим лет по двадцать, оба полны гордости и юного нетерпения… Он поймал искрящийся смехом взгляд Лойса. Старик отвернулся от Клеве и серьезно посмотрел на Вальвиса.

— Поезжай, — сказал Лойс. — Она приказывает. Тилаль вернется с нами в Скайбоул. Он будет нужен, чтобы рассказать о Феруче.

Вальвис коротко глянул на оруженосца, который пытался выразить свой протест.

— Помолчи, — строго сказал он. — Ты поедешь с ними. И я тоже.

— О преславная Богиня! — воскликнула Фейлин. — Почему мужчины так упрямы? Принцесса Сьонед приказала вам ехать. Так поезжайте! — Она повернулась к мальчику. — В моем кабинете есть перья и пергамент. Лойс покажет тебе. Опиши как можно подробнее все, что ты видел в крепости и вокруг нее — сколько там воинов, какие укрепления, ворота, подходы… Да сохранит тебя Богиня! Передай мой поклон принцессе. — Девушка бросила взгляд на рыцаря. — Ты едешь? Или собираешься попусту ломать голову над тем, что такое долг перед сеньором, пока мериды готовятся к набегу?

Вопрос был риторическим. Фейлин освободила Вальвиса от ответа, галопом поскакав в сторону Тиглата. Только теперь все поняли, что она решила сопровождать Вальвиса и Клеве. Юный рыцарь выругался, Тилаль и фарадим остолбенели, а Лойс хлопнул себя по бедрам и разразился хохотом.

— Ай да северянки! Только скажи слово «мериды», и они готовы схватиться за меч! Догоняй ее, парень, иначе она примет командование на себя!

***

Именно о том, чтобы принять командование на себя, подумала и Сьонед, как только очнулась от сообщения Клеве. Лорд Байсаль, который не оставил мысли о новой крепости и сопровождал принцессу к месту будущего строительства, что-то удивленно пробормотал, когда Сьонед внезапно прервала разговор и застыла с потусторонним выражением «Гонца Солнца», несущегося по лучу света. Он видел подобное шесть лет назад в знаменном зале Стронгхолда, когда она использовала лунный свет, чтобы поймать изменника Фарадима, работавшего на Ролстру. Однако стоять рядом с занятым делом «Гонцом Солнца», который к тому же был знатной дамой, ему до сих пор не приходилось…

Невразумительный лепет сразу прекратился, когда лорд услышал обращенные к нему слова. Байсаль — один из самых мирных, спокойных и незлобивых людей на свете — испуганно отшатнулся при виде искаженного яростью лица принцессы. А приказ созвать к завтрашнему утру всех мужчин, способных носить оружие, и разослать гонцов в ближайшие поместья и крепости с требованием явиться на смотр заставил его лишиться языка. Требование было неслыханным… Когда к лорду вернулся дар речи, Сьонед размашисто шагала к поместью, и Байсалю пришлось бегом догонять ее.

— Но, миледи… провизия, лошади, оружие! — задыхаясь, воскликнул он. — Невозможно все приготовить за один день!

— За провизию будет заплачено. Сверх того, что вы обычно получаете во время войны. Я не вор. Лошади на пастбищах. Поймайте их, оседлайте и приготовьте к завтрашнему утру. А что касается оружия, то какой же вы атри, если не имеете его под рукой?

— Я мирный человек! — воскликнул Байсаль, дрожа от обиды. — Миледи, почему вы говорите о войне? Что случилось?

— Ролстра. — Это имя со свистом вырвалось из ее губ. — Ролстра и его дочь Янте. Лорд Байсаль, я требую выполнения от вас вассальной клятвы для вызволения сеньора из замка Феруче, принадлежащего дочери верховного принца. Этого с вас достаточно?

Байсаль превратился в соляной столп. Сьонед продолжала свой путь в одиночестве, зная, что секундное промедление и попытка объяснить случившееся закончатся тем, что она сорвется и закричит. Рохан в плену у Янте! Конечно, принцесса отпустила Тилаля, чтобы тот подтвердил подробности, которые услужливо подсказало Сьонед ее буйное воображение… Суматоха, царившая во дворе, отвлекла ее. Надо поискать Оствеля.

Но вместо него она нашла собственного брата.

— Сьонед! — крикнул Давви. Увидев сестру, он сунул поводья груму и поспешил заключить ее в объятия, благоухавшие запахом кожи, конского и человеческого пота. Ошеломленная Сьонед поглядела через его плечо и только тут поняла причину неразберихи.

— Давви! — Она отпрянула и изумленно уставилась на брата. В последний раз они виделись два года назад, когда Давви привез в Стронгхолд Тилаля. — Что ты здесь делаешь? Да еще с вооруженным до зубов отрядом… Давви, объясни мне!

На нее глядели зеленые глаза их матери. Давви был на полголовы выше и на двенадцать лет старше Сьонед, но пыль, въевшаяся в тонкие морщинки у глаз, старила его по крайней мере вдвое. Глубоко запавшие щеки делали еще заметнее плотно сжатые губы.

— Я привел тех, кто был под рукой, но, конечно, далеко не всех, иначе Ястри сразу бы обо всем догадался. Еще два отряда по двенадцать человек каждый будут здесь через день-другой. Я опередил их, потому что выбрал кратчайший путь.

— Что ты говоришь? О чем не должен догадаться Ястри?

— Пойдем в зал и поговорим. У меня нет сил. Я не спал две ночи… или три?

Сгорая от беспокойства, Сьонед проводила его в дом, выстроенный из камня и дерева, и вошла в помещение, которое служило Байсалю столовой, знаменным залом и спальней для слуг одновременно. В его дальнем конце виднелась узкая лестница, которая вела в покои членов семьи лорда. Сьонед провела брата наверх, в освобожденную для нее спальню дочерей Байсаля. По пути она засыпала брата вопросами, на которые не получала ответа.

— Черт возьми, скажи, наконец, почему ты здесь! — потребовала она, впиваясь ногтями в его руку. — Ты должен был встретить меня через пять дней на южном мосту!

— Далеко отсюда до Речного Потока… — без всякой связи произнес он.

— Это я знаю! — Услышав в своем голосе истерические нотки, Сьонед закрыла дверь, прижала ладони к дереву и несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Когда она повернулась, брат сидел верхом на стуле, держа в руках чашу вина. Принцесса уперлась кулаками в бедра, вздохнула еще раз и приказала:

— Рассказывай!

Давви осушил чашу одним глотком.

— Налей мне еще. Надеюсь, это не уронит твое достоинство принцессы? Плесни и себе заодно…

— Немедленно говори, почему ты приехал сюда с половиной своих людей, иначе я вылью этот кувшин тебе на голову! — Она наполнила его чашу, а затем последовала совету брата и налила немного себе.

— Если бы это была половина моих. людей… — вздохнул Давви, держа чашу обеими руками. Локти его уперлись в колени, плечи сгорбились. — Ролстра добился своего. Он получил нашего молодого принца…

Сначала Сьонед решила, что речь идет о Рохане, и очень удивилась, как брат сумел узнать это. И только через минуту до нее дошло, что речь идет о принце Ястри, шестнадцатилетнем сыне их родственника, умершего от чумы Халдора Сирского.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Я был в Верхнем Кирате, когда к принцу прискакал гонец от Ролстры. Тогда никто из нас не подумал ничего дурного. Ястри неплохой парень, просто слишком молодой и честолюбивый. Они с Ролстрой проводят военные маневры на равнинах Каты. Военные маневры, — повторил он, мрачно глядя на сестру. — В кавычках. Я должен был присоединиться к ним. Но вместо этого прибыл сюда. Он мне седьмая вода на киселе, а ты — родная сестра.

Наконец Сьонед поняла, что кроется за словами брата, и страшно побледнела.

— О Богиня… — прошептала она, отчетливо вспоминая карту, которая висела в кабинете Рохана. Мериды на севере, Ролстра и Ястри с войсками на юге… Ни один здравомыслящий принц или принцесса не могли не видеть таившейся в этом смертельной угрозы.

— Конечно, ты знаешь, что за всем этим стоит верховный принц, — продолжал Давви. — А Ястри идет у него на поводу. Под предлогом обучения мальчика искусству полководца, которым обязан владеть каждый принц, а Халдор умер, не успев передать сыну военную науку, Ролстра получит его войска и использует их для захвата Пустыни. Сьонед, он только в дне пути от Фаолейна. Если потребуется, я приведу к тебе всех моих людей. Договор с Сиром теперь не стоит и ломаного гроша. Ястри уже нарушил свою клятву передо мной и всеми атри страны, угрожая Пустыне.

— Но…

— Ты хотела выслушать меня, так дай закончить. — Он глотнул из чаши и выпрямился. — На твоем месте я немедленно передал бы лорду Чейналю приказ готовиться к войне. Ролстра найдет предлог, чтобы пересечь границу. Возможно, Рохан, с его языком мудрого дракона, сумел бы отговорить верховного принца, но я в этом сильно сомневаюсь. Я убедился, что после Риаллы Ролстра спит и видит, как бы устранить Рохана со своего пути и прибрать к рукам Пустыню… или передать ее меридам, что одно и то же.

— Рохан… — Она с трудом выговорила это имя и умолкла, гневно глядя на свое кольцо с изумрудом. — Мериды собираются напасть на Тиглат. Я только что получила сообщение на солнечном луче. Наши силы будут раздроблены, Давви. Я собиралась объявить смотр и направить их всех…

— Клянусь Богом Бури, вот и предлог для Ролстры! Мериды перейдут границу, и тут же вступит в силу этот проклятый договор о взаимопомощи. Верховный поступит очень просто: пересечет Фаолейн, притворяясь, что идет на помощь к Рохану. А путь до Тиглата неблизкий, и на нем может случиться все, что угодно…

— Теперь это не имеет никакого значения! — выкрикнула Сьонед. — Ты не знаешь главного. Рохан у Янте! Она держит его в Феруче!

Давви широко открыл глаза, уронил чашу на пол и протянул руки к сестре.

— Ох, Сьонед… — прошептал он. Ужасно хотелось заплакать. До того, как в Речном Потоке появилась леди Висла, брат и сестра были очень близки.

Сьонед с радостью взвалила бы свою ношу на Давви и поручила ему исправить зло. Но это было достойно только маленькой девочки, а Сьонед давно выросла. Она не могла даже выплакаться в руках брата, переставшего быть ей родным человеком много лет назад; впрочем, ничьи объятия на свете не принесли бы ей утешения, кроме объятий мужа.

Сьонед высвободилась и поняла, что все еще держит в руках чашу с вином. Она сделала большой глоток и решительным жестом убрала со лба волосы.

— Ты прав, надо сообщить в Радзин. Сегодняшняя ночь будет лунной.

Давви, шагнувший было ей навстречу, застыл на месте и вдруг покачал головой.

— Я совсем забыл, кто ты. Забавно… Я могу представить тебя принцессой, но…

— Но не фарадимской ведьмой? — закончила она, слегка улыбаясь. — Ты сам убедишься в этом, когда поднимутся луны.

— Хорошо. А пока сядь и отдохни. Не спорь. Принцесса ты или «Гонец Солнца», я все еще твой старший брат, девочка. — Он ласково подтолкнул ее к кровати и сел рядом. — А сейчас расскажи, как это случилось.

Она рассказала Давви все и прокляла себя, когда увидела, как он побледнел при упоминании о сыне.

— С ним все в порядке, не волнуйся, — быстро спохватилась она. — Янте позволила ему уйти, наверно, для того, чтобы он вернулся и во всех подробностях рассказал, как она собирается убить Рохана. — Сьонед устремила невидящий взгляд на чашу с вином. — Я убью ее, Давви. Клянусь, что убью.

— Леди Андраде…

— Может сколько угодно обсуждать это с Богиней на досуге! Я увижу, как Янте падет от моей руки! Да, фарадимам запрещено убивать, но только не принцессам. Неужели ты не понял? Правитель имеет право казнить людей. — Сьонед заметила, что у нее дрожат руки, и поставила чашу. Она уже убивала; сколько еще убийств понадобится ей, чтобы понять эту нехитрую истину? Она больше не была «Гонцом Солнца», соблюдающим обеты, которые не распространяются на принцессу. Она давно нарушила все свои обеты. Ради Рохана.

— О Богиня, мой Рохан… — Она крепко обхватила себя руками и принялась раскачиваться взад и вперед, тщетно пытаясь унять колющую боль в сердце.

— Она не убьет его. — Давви погладил ее по спине.

— Да, до тех пор, пока не наиграется с ним! Ролстра и Янте заплатят за это жизнью! Им нужна Пустыня, да? Ну что ж, они ее получат. Их трупы поглотят Долгие Пески!

— За Фаолейном стоит союзное войско Ролстры и Ястри, а в нем девять сотен мечей, — предупредил брат.

Сьонед заставила себя выпрямиться и вытянуть руки. Кольца фарадима сияли, изумруд пылал зеленым огнем.

— Взгляни на них, Давви. Разве есть у Ролстры хотя бы один такой союзник? Вот к чему стремилась Андраде! Я знаю, все было задумано по-другому, но цель была именно такой. Принцесса-фарадим! Я могу вызывать Огонь. Это стоит больше, чем девять сотен всадников.

— Сьонед, мне не так уж много известно о «Гонцах Солнца», но я точно знаю, что ваши клятвы запрещают убивать.

— А мои клятвы принцессы? Или жены? Андраде знала, что делала, когда выбрала меня в жены Рохану. Я думаю, она рассчитывала на то, что фарадимами будут наши сыновья… но я бесплодна, Давви. Чума положила конец моей последней надежде. Поэтому придется действовать самой. Я воспользуюсь своим титулом и своими знаниями. — Она мрачно улыбнулась. — Не думаю, что Андраде считала меня способной на это. Но она сама заварила эту кашу и, насколько я знаю леди Крепости Богини, сама станет ее расхлебывать. Она не дура.

Лоб Давви прорезала еще одна глубокая морщина.

— Не заносись, Сьонед, — предостерег он.

— Мне некуда заноситься. Я замужем за принцем драконов, брат. Никто не летает выше нас.

***

Принцесса Тобин, одетая в платье цвета красного вина, прошла в покои сыновей, чтобы пожелать детям спокойной ночи. Она спешила: надо было успеть уложить волосы для небольшого вечера в честь посла из Сира. Перекинув через плечо тяжелую косу, она вошла в спальню, готовая к схватке с буйными близнецами. Они терпеть не могли ложиться в постель, и если это удавалось без особого труда, то надо было ждать беды: либо болезни, либо какой-то особенно хитрой каверзы.

Можно было побиться об заклад, что в спальне идет бой подушками… Да, так оно и есть. Наставник окаянных двойняшек и пара приставленных к ним несчастных оруженосцев устроили баррикады из перевернутых стульев и притаились за ними. Тобин вздохнула. Этих злодеев так быстро не успокоишь. Теперь она точно опоздает на обед.

— Прекратить! — оглушительно рявкнула она. Наставник, изготовившийся вцепиться в сиятельную лодыжку и нанести его светлости оскорбление действием при помощи вышитой подушки, поднял глаза, густо покраснел, потерял равновесие и позорно шлепнулся на пятую точку. Оруженосцы выбрались из-за стульев и трусливо бежали с поля боя. Близнецы издали победный клич и, вооруженные подушками такой же величины, как и они сами, стали подкрадываться к лишившемуся союзников наставнику. Тобин двинулась навстречу, схватила обоих за шиворот и встряхнула, как котят.

— Двое на одного… разве рыцари так поступают? — укорила она. — Оставьте бедного Гервина в покое!

Темноволосые, голубоглазые, похожие друг на друга, как драконы, вылупившиеся из одного яйца, Сорин и Андри даже ухом не повели. Обманутые своей жертвой, которая тихонько поднялась и предусмотрительно ускользнула вслед за оруженосцами, они принялись швырять подушками друг в друга, визжа от смеха, когда наволочки трещали по всем швам и наружу начинали сыпаться перья.

— Клянусь Дьяволом Бури, ну что мне с вами делать? — зарычала Тобин, убедившись, что платье придется сменить. Она взяла близнецов под мышки, уложила в кровати, встала рядом и устремила на сыновей грозный, как ей казалось, взгляд. Помогло это словно мертвому припарки: юные отпрыски ехидно усмехались, глядя на мать, облепленную перьями с головы до ног. Тобин отказалась от заранее обреченной на провал попытки напугать своих бандитов и засмеялась.

— Вы гнусные вредители, и я не знаю, какое бы придумать для вас наказание, — сказала она, по очереди обнимая сыновей. — Может, наслать вам волдырей на задницы?

— Это Огнем фарадима, что ли, которым нам грозила Сьонед? — дерзко спросил Сорин.

— Мы ей тоже не поверили, — ехидно вставил Андри и перебрался в кровать брата, желая получить свою долю материнской ласки.

Тобин поцеловала обоих и прижала их к себе.

— Давайте договоримся: если вы не прекратите хулиганить и придумывать всякие пакости, в этом году в Стронгхолд вы не поедете. Мы с отцом будем в это время в Визе, а вы останетесь дома!

— Но Сьонед обещала показать нам драконов! — завопил Сорин.

— Будет очень стыдно, если ваше поведение не позволит ей сдержать слово, правда? А сейчас спать немедленно! Вы весь день катались верхом, потом устроили настоящую войну… Только посмейте сказать мне, что у вас сна ни в одном глазу!

И вдруг Тобин ощутила, что прижатое к ее груди маленькое тельце странно напряглось. Темная головка Андри повернулась к окну, откуда струился серебряный лунный свет. Голубые глаза расширились, на них набежала тень, щеки побледнели, а губы беззвучно зашевелились.

— Андри… Что случилось, любимый? — холодея прошептала Тобин. Ответа не требовалось. Она слишком хорошо знала эти признаки.

Сорин завозился, участливо притронулся к руке брата и наморщил гладкий лобик. Но то, что было дано одному близнецу, отсутствовало у другого… Тобин оказалась в полосе лунного света и почувствовала прикосновение.

Благослови тебя Богиня, сестра. Извини, что напугала Андри. Тобин… ох, Тобин, Янте схватила Рохана и держит его в Феруче! Войска Ролстры стоят у Фаолейна, готовые к нападению, а мериды уже, возможно, начали войну на севере. Чейн должен собрать южных вассалов и вскоре выступить против Ролстры… Рохану Янте… Северная армия должна защищать Тиглат… и никого нет, чтобы отправиться в Феруче… Скажи Чейну, чтобы он поспешил. Пожалуйста! Он должен успеть!

У Тобин закружилась голова. Принцесса крепко прижала к груди близнецов, словно они были последним и единственным, что приковывало ее к земле. Она прокляла себя за недостаток знаний, который не позволял ей сплести дорожку из лунного света и отправить по ней кучу вопросов. Последовал сильный толчок, совершенно не похожий на обычный мягкий уход Сьонед, и Тобин тихонько вскрикнула.

— Мама! — испугался Сорин и дернул ее за рукав. Она улыбнулась сыну, надеясь его успокоить, и обернулась к Андри. Озадаченный тем, что с ним случилось, мальчик поднял глаза, в которых отражался лунный свет.

— Все в порядке, дорогой, — ласково промолвила принцесса. — Это просто луны, и ничего больше. А сейчас оба ложитесь спать.

— Но, мама…

— Тихо, Сорин. Это только луны.

Она занялась своим обычным делом: поправила простыни, поцеловала сыновей, улыбнулась и пожелала им спокойной ночи. Сорин поверил, что ничего необычного не случилось, и собрался спать. Андри же, ее второй малыш, ее дорогой «Гонец Солнца», был по-прежнему взволнован. Но не испуган. Тобин с гордостью вспомнила, что Мааркен тоже не испугался, когда понял, какой дар он унаследовал от матери. Принцесса погладила Андри по щеке и прошептала:

— Спи спокойно, радость моя. Все будет хорошо, я обещаю.

Он закусил губу, но кивнул и послушно повернулся на бок. Тобин подождала, пока они не уснули, а затем поспешила в свои покои, чтобы переодеться. Она причесалась, но в нарушение этикета, предписывавшего замужним женщинам не показываться на людях без косы, оставила волосы распущенными. Впрочем, это ее никогда не заботило. Тобин быстро спустилась по лестнице и увидела Чейна, который приглашал гостей в обеденный зал. Улыбающаяся Тобин присоединилась к мужу и скрывала нетерпение до тех пор, пока они с мужем не остались у дверей одни.

— Извинись перед гостями, — быстро сказала она. — Я должна поговорить с тобой. Немедленно.

— Тобин, они ждут… — Чейн внимательно посмотрел на жену, и на его скулах заиграли желваки. — Хорошо. Оставайся здесь.

Она слышала, как Чейн любезно извинился перед гостя ми из Сира и приказал, чтобы сейчас же подавали обед. За тем он вернулся, плотно прикрыв за собой дверь.

— Рассказывай. Она так и сделала.

— Янте! — прошипел он. — Дочь дьявола… Тобин, ты уверена в этом?

— Сьонед сказала прямо. Я не знаю, откуда она это узнала и как все произошло, но сомневаться не приходится. Рохан у Янте. — Только теперь она испугалась за брата, за всю их семью и прижалась к широкой груди мужа. — Чейн, она убьет его…

— Нет. Не для того она его похищала. — Его стройное тело дрожало от тщательно скрываемого гнева. Схватив Тобин за плечи, он произнес:

— Иди на обед. Скажи им все что хочешь, почему мне пришлось уйти. Но только не говори правду. — Она заглянула в его глаза и увидела, что голубовато-серебристая ртуть сменилась в них темной синевой несущей бурю тучи. Ярость и инстинкт воина, чувствующего смертельную опасность, превратили лицо Чейна в грозную маску. — Теперь я знаю, почему принц Сира не смог дождаться Риаллы. Войска Ролстры угрожают Пустыне… Я сражу его собственной рукой!

— Сколько еще принцев присоединится к нему?

— Обсудим это позже. У меня много дел.

— Я постараюсь, чтобы обед закончился побыстрее, а потом приду помогать. Торопись, Чейн. — Она встала на цыпочки, поцеловала его, затем приняла величественный вид и вошла в обеденный зал, готовая лгать.

Глава 23

Когда он проснулся, то сначала подумал, что опять заболел чумой. Мучительная головная боль, лихорадка, опухшие глаза и язык, вкус драната — все было знакомо. Но когда он попытался вырваться из темноты болезни и наркотического опьянения, то почувствовал огненную боль в правом плече и уловил запах лекарств. Такой же запах наполнял комнату, когда умирал его отец. Рохан оказался лицом к лицу с памятью и мыслью о собственной смерти. Кружилась голова. Он попытался на ощупь определить тяжесть раны, но кто-то, чьего голоса Рохан не узнал, крепко схватил его за запястья и велел лежать спокойно. Его охватил страх. Язык не шевелился, голова не слушалась, мускулы не повиновались…

— Сьонед… — попытался вымолвить он.

— Тихо. Спать. Скоро будет лучше. Чем-то этот голос был ему знаком… Рохан попытался освободиться от рук, которые сжали его запястья.

— Сьонед!

— Спать. Спать сейчас же…

Крепкое вино с привкусом драната и чего-то еще полилось Рохану в рот, и он поперхнулся. Кто-то выругался — на сей раз мужчина. Вторая пара рук придержала ему голову, и на сей раз попытка влить в него вино оказалась более успешной. Приступ кашля чуть не оторвал ему голову, желудок свело судорогой, которая дошла до плеч и вернулась назад.

— Лежи, — приказал мужчина. Поскольку вино с наркотиком достигло своей цели, оставалось только подчиниться.

— Я пообещал привезти его сюда, но нянчиться с ним не собираюсь, — раздраженно буркнул мужской голос.

— Замолчи, — произнесла женщина. В тоне ее звучала скука. — Если бы ты с самого начала был осторожнее…

— А ты обратила внимание, кого он звал? — глумливо спросил мужчина. — Неужели ты ожидала, что он будет звать тебя? Я, конечно, огрел его по голове, но не до такой же степени…

— Твои насмешки так же неудачны, как и выбор времени, — ядовито ответила женщина.

— Завтра он будет в порядке. Лихорадка идет на спад.

— Ты не понимаешь, насколько велик риск. — Тебе требуется от него только одно: чтобы он не стал евнухом. Я думал, его мозги тебе не нужны.

— Тонкость твоих выражений просто поразительна…

Казалось, Рохан вот-вот вспомнит, где ему доводилось слышать этот голос. Он едва не ухватился за обрывок памяти, но тут начал действовать наркотик, и принц уснул.

***

Сьонед надела перчатки для верховой езды, сделанные из драконьей кожи, и принялась ждать, когда ей подадут лошадь. Помня о толпе во дворе лорда Байсаля и устремленных на нее любопытных взглядах, она не металась по двору и не показывала виду, что нервничает. Ледяное спокойствие оказалось не только удобной, но и очень полезной маской; налагая запрет на внешнее проявление эмоций, она косвенным образом запрещала себе и сами эмоции.

Когда из конюшни вывели — серого жеребца, к принцессе подошел Давви. В его глазах читалось несогласие. Скрыв досаду, спешившая Сьонед обернулась к брату.

— Ты все-таки собираешься осуществить эту безумную затею? — с укором спросил он, беря поводья из рук грума. — Хотя бы возьми с собой побольше охраны! Ты не можешь знать, что там… или кто.

— Именно поэтому я и беру с собой так мало охраны, отказываюсь от признаков власти и прячу слишком бросающиеся в глаза волосы, — возразила она. — О Богиня! Принцесса едет по своим землям под маской и боится, как бы ее не узнали!

Сьонед выхватила у него поводья и села в седло, жалея, что не может подставить разгоряченную голову дувшему навстречу легкому ветерку. Солнце едва взошло, но было уже жарко. За шесть лет жизни в Пустыне она так и не сумела приспособиться к ее суровому климату. А ведь была еще только поздняя весна. Летом Сьонед будет чувствовать себя совершенно разбитой…

— Мне бы хотелось, чтобы ты дождалась приезда лорда Чейналя, — сказал Давви.

— Тебе известно, что сказать Чейну, когда он приедет. — Она оглянулась, разыскивая взглядом Оствеля. — Я знаю, что делаю. . — Сомневаюсь. Будь осторожна, Сьонед. Ради Богини, пожалуйста, будь осторожна.

— Буду. Но не ради Богини, а ради моего мужа. — Она нагнулась, похлопала брата по плечу и чуть более нежно сказала:

— Не переживай так. Все будет хорошо.

Он сердито фыркнул.

— Сама знаешь, Оствель на моей стороне. Вчера вечером мы долго говорили с ним.

— Ничего другого от вас обоих я и не ожидала. Я уверена, он будет следить за мной в оба и все передавать тебе. — Обведя взглядом двор, наполненный воинами, слугами и лошадьми, она наконец увидела Оствеля и сказала:

— Пора в путь. Береги себя, Давви.

Сьонед развернула лошадь и поехала к воротам, где ее ожидали Оствель и двое вооруженных всадников. Однако тут на пути принцессы вырос лорд Байсаль. Он выбежал из разбитого за стенами лагеря, в котором расположились люди Давви и те, кто успел прибыть сюда вчера вечером из окрестных деревень. Через несколько дней все здешние пастбища и холмы покроются шатрами, и Чейн столкнется со столпотворением. Но Сьонед не могла остаться, чтобы понаблюдать за тем, как пройдет назначенный ею самой сбор.

— Миледи, — взмолился лорд Байсаль, — прошу вас, не уезжайте так быстро! Что я буду делать до того, как прибудет лорд Чейналь?

— Кормить людей, седлать лошадей и готовиться к войне. Если останется свободное время — думать о сооружении новой крепости. Всего хорошего, милорд!

У Байсаля отвисла челюсть. Он посмотрел ей вслед со смешанным чувством тревоги и удовольствия. Ехавший рядом Оствель искоса глянул на принцессу.

— Похоже, теперь он за тебя костьми ляжет.

— Если он пораскинет мозгами и сделает все, что необходимо, каменная крепость ему обеспечена.

Они миновали лагерь, выехали за внешнюю стену и поскакали на север вдоль Фаолейна. Сьонед знала, что со стороны ее действия должны были казаться верхом безрассудства, и была настроена претворить в жизнь свой план еще до прибытия Чейна и Тобин. Все равно ничего нового они предложить не смогут, а их возражения дела не изменят. Все равно никто другой не сможет выполнить то, что она задумала, и Сьонед испытывала некоторое облегчение при мысли о том, что в данном случае ее желание полностью совпадает с ее долгом жены и принцессы.

Войска лорда Эльтанина были заняты обороной Тиглата, так что отсюда Рохану ждать помощи не приходилось. Скованный угрозой вторжения Ролстры с юга-, Чейн не мог вести армию на штурм Феруче. Эта крепость была крепким орешком: к расположенному высоко в горах замку вели только две дороги, тщательно охранявшиеся даже в дни мира. Теперь же, во время военных действий, с них наверняка не спускали глаз. Единственной надеждой Рохана была Сьонед, его принцесса-фарадим. Янте наверняка считала, что она не способна нарушить обет, запрещающий убийство. Очень хотелось надеяться на это. Это сильно облегчит ей задачу, когда действительно настанет время убивать.

***

Он очнулся в абсолютной темноте; — потное тело ощущало одновременно и тепло, и озноб. Широко открыв глаза, с сильно бьющимся сердцем, он покачал головой. Ощущения собственного тела были единственным якорем, не дававшим ему унестись в открытое море безумия. Но опять подул ветер, спустилась темнота, и со всех сторон к нему устремились драконы, вытянувшие страшные когти.

Он свернулся калачиком у стены пещеры, чувствуя спиной прикосновение шероховатых камней, и в ужасе уставился на окружавшее его зрелище. Драконы борющиеся, спаривающиеся, убивающие; челюсти, с которых капает кровь; глаза, сверкающие, как драгоценные камни; сплетенные, набрасывающиеся друг на друга тела, бьющиеся крылья, хлещущие хвосты. Со страшным треском раскалываются огромные яйца, начинается яростный бой дракончиков, рвущих друг друга зубами и когтями; извергающееся из их пастей пламя жарко и ярко освещает темноту пещеры, словно солнечные лучи…

Когда пламя дракона оббжгло лицо и руки, он вскрикнул; запах обожженной кожи превосходил зловоние крови и спермы дракона. Они еще не увидели его, и он попытался вжаться в стену пещеры. Они продолжали бороться, оставляя борозды в пыли, изрыгая огонь и убивая друг друга, движимые инстинктом выживания и продления рода. Затрепетал шелк: то пронесся по пещере порыв ветра. Вспотевший, но с ледяной кровью в жилах, он отпрянул, а затем вскочил. Соль проступила на его опаленной, почерневшей коже. Жестокость царила кругом, и он затрясся от ужаса, что светящиеся глаза вот-вот обнаружат его и окровавленные когти сорвут с его костей остатки плоти. Неистовый дракон навис над ним, принесенный ветром, и он вскрикнул, давясь собственной желчью с привкусом драната.

— Рохан!..

Он слепо потянулся к ней, прильнул к ее прохладному телу.

— Сьонед…

— Тихо, дорогой, все в порядке. Я здесь. — Раздался короткий металлический лязг, словно из ножен доставали меч, и он закрыл глаза, ослепленный ворвавшимся в пещеру солнечным светом. Сьонед, его принцесса-фарадам, принесла с собой солнце. — Мы в безопасности, любимый.

Он больше не видел драконов, не чувствовал, как стынет в жилах кровь, не ощущал яростного пламени, касавшегося кожи. Сейчас его обвевал тихий ветерок с запахом звезд — такой же нежный, как и ее ласки. Он вздрогнул и положил голову на ее плечо, забыв о том, что делает с человеком дранат.

Не было ни пещеры, ни драконов, ни огня. Только наркотик и лихорадка. Но сейчас он вырвался из-под их власти. Он отдыхал рядом со Сьонед, стыдясь своего ужаса. Она лежала рядом, свернувшись клубочком, и шептала нежные слова, пока он не уснул.

***

Погоняя лошадь день и ночь, Сьонед прибыла в Стронгхолд еще до полудня. Готовая рухнуть от усталости, она все же заставляла себя держаться и неторопливо идти по каменному двору, больше напоминавшему сухой фонтан, из которого била не вода, а жар. Солнце стояло в зените. Вдруг она почувствовала прикосновение чужих цветов, прилетевших на луче света, и услышала его голос.

— Благослови тебя Богиня, миледи. Мы добрались до Тиглата и предупредили лорда Эльтанийа. Хотя нападения еще. не было, но оно не за горами. Вальвис готовится к нему и ожидает твоих приказаний.

Сьонед удовлетворенно кивнула.

— Благослови тебя, Богиня, «Гонец Солнца». Продолжайте готовиться к войне, как делают на юге, где у Фаолейна стоит лагерем Ролстра. Помощи не будет. Вы должны справиться сами. Скажи Вальвису, что он не должен пытаться штурмовать Феруче. Его обязанность — защищать Тиглат. Я обещаю, что принц скоро будет освобожден.. А сейчас откройся мне, Клеве, и я покажу тебе цвета принцессы Тобин. С сегодняшнего дня посылай сообщения ей. Она не обучена искусству фарадима и не сможет тебе ответить, но передавай ей все то, что передала бы мне.

— Миледи, что с тобой? — Что ты собираешься делать?

— Это неважно. Теперь наблюдай и чувствуй, чтобы суметь найти ее на солнечном луче.

Она сконцентрировалась, передавая «Гонцу Солнца» яркие и милые цвета Тобин. Уверившись, что он сможет узнать принцессу и установить с ней контакт, Сьонед прервала соединявшие их нити света, пока Клеве не успел задать ей новые вопросы.

— Похоже, сеанс закончился? Тогда можешь уйти с этого пекла, — сказал ей Оствель.

Она подняла глаза, удивленная его присутствием.

— Да… Вальвис скоро узнает, что помощь с юга не придет. Ему придется самому руководить защитой Тиглата. — Сьонед осмотрела двор. Множество людей, шум и яркий свет вызвали у нее головокружение. — Оствель… отведи меня в замок, пока я не упала, — прошептала она.

Он сделал вид, что поддерживает Сьонед за локоть только из вежливости, и повел ее по лестнице. Принцесса не могла показать свою слабость. Бесконечные ступени оказались позади; она очутилась в своих покоях и рухнула в мягкое кресло у окна. Когда Сьонед развязала плотный шарф и распустила волосы, Оствель принес воды и смочил в ней кусок ткани.

— Ему всего семнадцать, — прошептала она. — Вальвис слишком юн, чтобы командовать армией, Оствель… О Богиня-Вседержительница, что я с ним делаю?

— Ничего. Если бы ты не попросила, его об этом, он чувствовал бы себя опозоренным. А сейчас дай мне снять с тебя сапоги.

— Для этого есть служанки, они помогут, — запротестовала Сьонед.

— Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь видел тебя в таком состоянии, — напомнил Оствель. Не ожидая ответа, он обтер ей влажной тканью лицо и шею и помог снять сапоги. — А теперь отдыхать. До захода солнца.

— Если так, то сначала пришли мне Маэту. Он бросил на Сьонед подозрительный взгляд.

— Зачем тебе понадобился командир телохранителей?

— Я отвечаю за оборону Стронгхолда, — уклончиво ответила она.

— Нет, — поправил он. — За оборону отвечаю я. Ладно, так и быть, я пришлю ее. Но только на закате, и ни на минуту раньше.

Оствель ушел, однако Сьонед так и не пошла в спальню, не желая смотреть на кровать, которую делила с Роханом. Вместо этого она села в кресло; подаренное покойной свекровью, закрыла глаза и принялась расслаблять тело — от пальцев ног до кончиков пальцев рук. И все же отдохнуть по-настоящему Сьонед не удалось: она планировала нападение на Феруче.

Когда пришла Маэта, принцесса встретила ее стоя. Командир телохранителей унаследовала этот пост от своей матери, грозной Мирдали, которая до сих пор имела огромное влияние на войска, хотя уже много лет не командовала стражами. Поговаривали, что Мирдаль была сводной сестрой покойного принца Зехавы, однако уважение, с которым люди относились к ней и к ее дочери, было связано не столько с этим, сколько с их репутацией великих воинов. Сьонед предложила Маэте присесть и освежиться, гадая, многое ли известно этой женщине.

Казалось, она знает все. Это выяснилось с первой же фразы.

— Имея на одном фланге меридов, а на другом верховного принца, нам придется сильно постараться, чтобы освободить Рохана.

Объяснять было нечего. Сьонед облегченно перевела дух.

— Я вижу, что мужчины любят сплетни куда больше женщин. Оствелю это зачтется… Ладно. Маэта, мне нужен самый сильный и быстрый конь, бурдюк с водой, еда и абсолютная тайна. И все это понадобится сегодня ночью.

Маэта прожевала кусок болотного яблока, проглотила его, а затем ответила:

— У грота есть калитка, которой можно воспользоваться. Тропа оттуда ведет к скалам. Один всадник сможет проехать по ней незамеченным.

Сьонед удивленно заморгала.

— Рохан никогда не рассказывал мне о…

— Он сам не знает о ней. Как-нибудь мы с матерью покажем вам все изменения, сделанные Зехавой. Милар не единственная, кто оставил свой след в Стронгхолде.

Сьонед поразило, каким образом можно было тайно пробить в скалах столь обширный тоннель; впрочем, Зехава до сих пор казался ей фигурой весьма загадочной.

— Непременно воспользуюсь.

— А что касается времени, то лучше всего сделать это перед рассветом. Все мы будем крепко спать. Никто не проснется в такую рань.

— Я оставлю тебе распоряжения.

Маэта кивнула.

— Миледи, я уже обо всем подумала. Есть возможность повоевать с меридами не только в Тиглате.

— Да? — спросила ошарашенная и заинтригованная Сьонед.

— Оставим в Стронгхолде только лучших лучников, а всех остальных под покровом ночи отошлем в Ремагев. Мериды сочтут, что мы все отправились к Феруче или на юг, к лорду Чейналю. — Она улыбнулась, как дракон, почувствовавший легкую добычу. — Сделаем вид, будто нас можно взять голыми руками. Они не вынесут соблазна.

Сьонед засмеялась.

— Они кинутся на Стронгхолд как бешеные, и мы сбросим их со скал! А когда они станут перегруппировываться, мы ударим по ним с востока войсками, посланными в Ремагев!

— Отлично, миледи, — одобрила Маэта. — Мы сделаем из вас воина. Так отдавать мне этот приказ?

— Да, конечно! Завтра изложи этот план Оствелю. Я знаю, он придется ему по душе. — Сьонед с удовлетворением подумала о том, что этот план не только поможет Вальвису и Эльтанину, но и помешает Оствелю увязаться за ней. И тут она кое-что вспомнила. — Маэта, значит, ты не возражаешь против моего отъезда?

— Вы здесь хозяйка, а потому можете делать все, что вам хочется. Лишь бы это доставляло вам удовольствие. — В черных глазах женщины-воина, произносившей эти благочестивые слова, искрился смех, и Сьонед удостоверилась, что они отлично поняли друг друга. — Никто не рассчитывает на, фарадима, — добавила Маэта.

— Кроме Рохана.

— Но Янте нет. Поэтому я и не возражаю, хотя когда об этом узнает Оствель, он живьем сдерет с меня кожу. Я знаю «Гонцов Солнца»… и знаю вас, миледи. — Она помедлила, а затем улыбнулась снова. — О Феруче я тоже догадываюсь.

Сьонед внимательно посмотрела на нее и задумчиво кивнула.

— Верно…

Внезапно дверь распахнулась настежь, в комнату влетел Риян и припал к плечу Сьонед. Она крепко прижала мальчика к себе, пытаясь понять, что он бормочет; тем временем Маэта благоразумно скрылась, не желая отвечать на вопросы Оствеля, который неминуемо должен был прийти за сыном.

— Риян, успокойся и говори помедленнее! — Сьонед по садила малыша на колени и поглядела ему в глаза, так напоминавшие прекрасные очи Камигвен, что на них было боль но смотреть. Она убрала со лба его мягкие волосы, грустя о покойной подруге. Ками поняла бы ее. — Теперь скажи, что случилось.

— Тилаль дома! — Он соскочил с ее коленей, выбежал из комнаты и через минуту возвратился, таща за собой Тилаля. — Быстрее, быстрее! — торопил он.

Оруженосец выглядел таким же измученным, как и Сьонед. Она поднялась, нежно обняла племянника, а затем сделала шаг назад, чтобы рассмотреть его. Тилаль больше не был ребенком: перед ней стоял юноша. Сьонед подвела его к креслу, заставила сесть и жестом велела Рияну успокоиться.

Сначала Тилаль говорил размеренными фразами, словно репетировал их всю дорогу от Скайбоула. Сейчас он был отдающим рапорт солдатом, а не испуганным и разгневанным мальчиком. Однако позже его загорелые щеки покрылись густым румянцем, зеленые глаза засверкали, а паузы между словами удлинились.

— … и мы вернулись в Скайбоул, и я сделал карту, как велела Фейлин. — Он вытащил из грязной туники кусок пергамента. — Вот она, крепость. Такая, как мне запомнилось. Это страшное место, миледи, там все пропахло ею! Фейлин велела начертить все как можно подробнее, чтобы ты знала, где что находится.

— Тилаль протянул ей чертеж, Сьонед расправила его и с первого взгляда поняла, что ее план никуда не годится. Заметив, что она нахмурилась, оруженосец продолжил:

— С достаточным количеством войск… ты — «Гонец Солнца», и мы могли бы…

— Пока что от тебя требуется только одно: принять ванну и лечь спать, — проговорил Оствель, стоя в дверях. Все трое оглянулись, пораженные до глубины души. Интересно, и давно он слушает их?

— Папа, я еще не все слышал! — запротестовал Риян.

— Услышишь завтра. А сейчас мальчикам пора спать. Тело Тилаля напряглось; Сьонед многозначительно кивнула Оствелю и сказала:

— Нам с Тилалем надо договорить. Я должна о многом расспросить его и кое-что рассказать сама. Риян, ты можешь задать свои вопросы завтра. А сейчас, пожалуйста, иди с папой.

Строгий взгляд отца заставил мальчика замолчать, и он неохотно выбрался из комнаты. Оствель вышел следом и закрыл за собой дверь. Оставшись наедине с Тилалем, опечаленная Сьонед еще раз вгляделась в лицо племянника. На нем виднелись следы усталости, плохого обращения и переживаний, слишком тяжелых для столь нежного возраста.

— На юге я встретилась с твоим отцом, — начала Сьонед. — Верховный принц расположился лагерем вместе с молодым принцем Ястри Сирским. Они притворяются, что это всего лишь военные маневры, но твой отец мудр. Он сразу раскусил, что Ролстра и Ястри готовятся напасть на Пустыню, прибыл в поместье лорда Байсаля, предупредил и присоединился к нам вместе со своими людьми.

Зеленые глаза мальчика широко открылись.

— Но… что будет с мамой и остальными домашними?

— Никому еще не удавалось взять Речной Поток, Тилаль. Кроме того, он будет далеко от места сражения. Племянник обдумал это и кивнул.

— Командовать будет лорд Чейналь, а отец ему поможет. Но что же будет с принцем Роханом? Она схватила его!

— Не надолго, — мрачно пообещала Сьонед. — Эта карта — именно то, что мне нужно, Тилаль. Прекрасная работа.

— Когда мы отправимся в Феруче?

— Мы туда, не отправимся. — Она моментально пожалела о своей резкости, когда мальчик вскочил. Его мужскому достоинству было нанесено оскорбление. — Тилаль, ты должен поверить мне и подчиниться. Пожалуйста, дай мне честное слово.

Глаза Тилаля упрямо сверкнули, но затем он кивнул и опустил голову.

— Хорошо, миледи, — прошептал он. — Но поторопись. Она убьет его.

— Нет. Если бы она хотела его смерти, мериды не стали бы брать принца в плен, а просто убили бы его.

Во взгляде мальчика проснулась надежда. Видно, эта мысль раньше не приходила ему в голову.

— Правильно! Они ведь всю дорогу заботились о том, чтобы он остался жив, хотя принц был связан и потерял сознание.

От этой картины Сьонед бросило в дрожь, но она постаралась взять себя в руки и сказала:

— Я хочу, чтобы завтра ты представился Маэте и сказал ей, что я приказала тебе быть ее оруженосцем и выполнять все ее приказы.

— Хорошо. А что мне придется делать?

— Она объяснит. У нее есть очень интересный план, как отплатить меридам за твои синяки и за их участие в заговоре принцессы Янте. И обязательно передай Маэте, что я назначаю тебя заместителем Вальвиса во всем, что касается Ремагева.

Тилаль нахмурился, пытаясь все обдумать, а затем выпрямился и улыбнулся.

— Ты собираешься отдать ему крепость, да? Поэтому и хочешь, чтобы о ней как следует позаботились?

— Да. И ты будешь отвечать за то, чтобы все там осталось в порядке. Глаз у тебя острый, поэтому наблюдай за меридами и записывай, какой вред они причинили крепости. — Что ж, подумала Сьонед, она польстила гордости мальчика и придумала ему полезное дело. А Ремагев будет для Тилаля самым безопасным местом, потому что никто не позволит ребенку принять участие в битве.

— Ты должна поспать, — сказал Тилаль и галантно встал — точь-в-точь юный рыцарь, заботящийся об отдыхе своей дамы. Но через мгновение он обхватил тетку руками и прижался к ней, снова став маленьким мальчиком. — Извини, — горестно прошептал он. — Я должен был помочь ему, но не сумел…

— Ты сделал все, что мог. И дал мне бесценные сведения, которые помогут освободить принца. — Сьонед погладила племянника по голове. — Неужели ты думаешь, что я бы доверила будущее поместье Вальвиса трусу… или глупцу?

Тилаль горделиво высвободился из ее объятий и сделал шаг назад.

— Я не подведу тебя, миледи. Спокойной ночи.

***

Оставшись одна, Сьонед подошла к двум креслам, стоявшим у окна в сад, и медленно опустилась в одно из них. Кресло Рохана пустовало, и эта пустота отдавалась в ней болью. Они провели здесь так много времени, мечтая и прикидывая, как претворить эти мечты в жизнь… Янте не убьет его, но есть много способов убить душу, не причиняя вреда телу.

Сьонед дождалась восхода лун. Холодный серебряный свет упал на ее лицо и руки. Она стала сплетать лучи, зная, что может направиться куда угодно, увидеть что угодно, поговорить с любым фарадимом по ее выбору. На свете был лишь один человек, которого ей следовало избегать. Если Андраде узнает о ее планах, она запретит их под угрозой вечного отлучения. Но Сьонед, собиравшейся ради мужа подвергнуть себя смертельному риску, непременно была нужна связь с кем-то из коллег.

Умело сплетя лунный свет в безопасную тропу, она отправилась на север. Позади осталась отливавшая серебром огромная чаша озера Скайбоул. Она летела все дальше и дальше, пока не увидела гордые башни Феруче. На месте бывшего гарнизона было темно и пустынно, но окна крепости были ярко освещены.

Обе дороги действительно тщательно охранялись. Слабых мест в обороне не было. Ей следовало исходить из этого, а не полагаться на высокомерие и беспечность Янте. Может быть, отвлечь внимание охраны и слуг, напугать их с помощью доступных ей заклинаний Огня и Воздуха и попытаться незаметно проникнуть внутрь? Но когда Сьонед пересчитала часовых и понаблюдала за их действиями, то убедилась, что это невозможно.

«За каким окном может скрываться Рохан?» — подумала она, паря на луче света. И было ли вообще окно там, где он спал? Где он — наверху или внизу, в каменном мешке без света? Охватившая Сьонед злоба едва не заставила Сьонед потерять контроль над собой, и понадобилось несколько мгновений, чтобы восстановить его. Она наугад заглядывала в окна, замечая, в каких комнатах спали слуги, а какие стояли пустыми, не забывая сопоставлять увиденное с картой Тилаля, которая навечно запечатлелась в ее мозгу. Она могла побывать только там, куда падал лунный свет, но и этого было достаточно. В одной комнате стояли три резные кровати, в каждой из которых спал ребенок. Сыновья Янте, подумала Сьонед. Как и материнское, их лица даже во сне оставались властными и лживыми. Ролстра должен был бы дорожить ими: в отсутствие сыновей у него были внуки, которых Янте воспитает по образу и подобию своего отца.

Она осмотрела почти все окна, выходившие в сторону лунного света, и все больше и больше склонялась к выводу, что Рохан действительно заперт где-нибудь в подвале или что окна его комнаты выходят на другую сторону, куда Сьонед было не добраться. И все же она наконец нашла его. «Рохан!» — вскрикнула она. Но никто ее не слышал.

Принц был погружен в сон. Его лицо носило следы боли и лихорадки, под закрытыми глазами залегли глубокие тени. Прекрасные сильные надбровья, скулы и подбородок заострились, рот крепко сжался от изнурения. Темная шелковая простыня сбилась до талии, а когда Рохан повернулся на бок, она увидела перевязанное плечо. Кожа его была влажной, золотистые волосы потемнели от пота. Он был вне досягаемости лунного света, заливавшего ковер около кровати, но не касавшегося ни его тела, ни лица. Если бы хоть один луч упал на Рохана, Сьонед постаралась бы прорваться к нему, достучаться до той части мозга, в которой хранились следы дара фарадима. Но это было невозможно.

В полосе света появилась какая-то неясная тень, нагота которой была едва прикрыта волной темных волос, достигавших бедер. Сьонед задрожала, почувствовав, как кольца впиваются в ее сцепленные пальцы. Скорее назад, к ее телу, оставшемуся в Стронгхолде! Янте медленно скользнула под простыню, тесно прижалась к телу Рохана, затем оперлась на руки, встряхнула волосами, которые накрыли его обнаженную грудь и живот, и крепко прижалась губами к его губам.

— Нет!

Собственный дикий крик заставил Сьонед слишком быстро вернуться в ее тело. Вокруг нее колесом кружились хаотичные цвета, отказывавшиеся принять знакомые формы. Ее кольца горели огнем, прожигая плоть до самой кости; в лопавшихся от боли глазах полыхали изумруд, сапфир, янтарь и оникс. Большой изумруд пульсировал, переполненный светом. Он увеличился в размерах и стал единственным предметом, который видела Сьонед. Она рыдала от черного ужаса, погружаясь в его сияющие зеленые глубины.

А в бриллианте она снова увидела себя, обожженную собственным Огнем, держащую новорожденного мальчика с золотыми волосами Рохана.

Сына Рохана. И Янте.

***

Много-много времени спустя Сьонед вспомнила, кто она такая. Принцесса поднесла руки к глазам. Под кольцами не было никаких ожогов. Холодное серебро и золото охватывало пальцы и смеялось над ней. «Гонец Солнца» мог наблюдать, но этого искусства оказалось. недостаточно, чтобы предотвратить то, что собиралась сделать Янте.

Сьонед закрыла лицо руками и зарыдала.

Ласковые, опытные пальцы вернули его к жизни. Он едва видел ее в свете лун, но чувствовал знакомое нежное прикосновение рук, шелк кожи и волос.

— Сьонед… — выдохнул он.

— Люби меня! Рохан, люби меня… сейчас!

Огонь вспыхнул между ними. Ее бедра раздвинулись, груди напряглись, и он растворился во вкусе, запахе и тепле, испуганный этой отчаянной настойчивостью… Ладно, потом будет время ласкать ее, возобновить магическое слияние, которого он хотел и знал только с ней. Наполнить ее тело, наполнить себя самого желанием, наполнить ночь поющим, реющим полетом влюбленного дракона…

— Да… о да… сейчас! — воскликнула она, выгибая спину дугой… и он не почувствовал, что тело, содрогавшееся в его объятиях, было слишком пышным, груди слишком тяжелыми, талия слишком широкой, а бедра слишком гладкими. Он слепо ласкал нежные ляжки, пил рот, который высасывал из него жизнь. Ее густые надушенные волосы казались живым существом, обвивавшим и притягивавшим его к этой женщине… Он резко отдернулся и с тоской простонал имя Сьонед.

— Нет, маленький принц, — засмеялась Янте-ликующая, еле переводящая дух, обвившаяся вокруг него, как змея. — Ты знаешь, кто я и чего я хочу… чего ты хочешь! Дай мне это! Дай мне сына!

От этих слов плоть его тут же увяла, но он знал, что уже поздно: она победила. Она позволила ему уйти. Он вскочил, схватился за столб кровати и отдернул висевший на металлических кольцах полог-гобелен, изображавший жестокие и похотливые ласки драконов.

Янте слабо пошевелилась. Ее ноги были широко раздвинуты, голова откинута назад, но руки баюкали груди, словно она уже кормила своего будущего ребенка. Жадное, плодовитое лоно радовалось его бессознательному дару: в нем уже встречались, сочетались и начинали делиться клетки, создающие жизнь, одна часть которой принадлежала — ему, а другая — Янте. Теперь он понял, почему для нее столь важно было время, почему ее так волновало, чтобы он не стал евнухом…

Длинные ресницы поднялись, открывая глаза цвета палой листвы.

— Иногда бывает достаточно одного раза, — промурлыкала она. — Но я не хочу рисковать. Иди ко мне, князек. Убедимся, что мы действительно зачали сына.

Сын.

— Я убью тебя, — прошептал он.

— Не думаю. — Она смеялась над ним. — Ну, же, Рохан!

Ты уже изменил ей. Какая разница, если это случится еще раз? Я рожаю сыновей, а она не может даже выносить ребенка!

Ее бедра раздвинулись, руки протянулись к нему, с губ сорвался ликующий смешок. Что-то страшное зашевелилось в нем: ненависть, стремление к убийству. Янте опять засмеялась, и он вцепился ей в горло. Она извивалась под ним, ее жадные руки обнимали и направляли его. Ярость бушевала в Рохане; он склонился над Янте и еще сильнее сдавил ей шею. Безрассудный гнев заставил его поднять руку и ударить Янте по лицу. Безумный смех овладел принцем при виде крови, брызнувшей из ее губы. Она вскрикнула; этот хриплый, испуганный крик был одновременно исполнен неистовой похоти. Рохан снова засмеялся.

— Ты хотела меня, Янте? Посмотрим, как тебе захочется этого!

Он осквернил себя, расщедрившись на месть, которая была ее победой над ним. Он знал это, но не мог остановиться. Рохан продолжал избивать ее, оставляя на теле женщины знаки своей ненависти. Когда принц насытил гнев, то упал на бок, чувствуя тошноту и отвращение к собственному телу, ненавидя себя за то, что не смог убить ее, лежащую в постели. Но она сказала то, что делало убийство невозможным. Она говорила о сыне.

Прошло много времени, прежде чем она поднялась — вся в синяках, окровавленная, и слезла с кровати. Рохан видел, как пальцы Янте погладили ее выпуклый живот. Она улыбнулась ему, убирая со лба растрепанные волосы, и облизнула кровь с разбитых губ.

— Мой отец делает только девочек, — насмешливо сказала принцесса; голос ее был грубым и хриплым, — но твоя фарадимская ведьма не может и этого. О, она получит тебя назад, Рохан. Невредимым… и даже с целым языком. Мне нужно, чтобы ты остался жить и подтвердил, что этот ребенок твой. — Она засмеялась вновь, радуясь его оторопи. — Ты хотел меня. Все эти годы, начиная с той ночи на Риалле, ты хотел меня. Не отрицай: мы оба знаем, что это правда. Но твоей Избранной стала Сьонед. Скажи мне, Рохан, сможешь ли ты прикоснуться к ней после того, как был со мной?

— Нет, — прошептал он, хотя и совсем по другой причине, не приходившей Янте в голову. Он больше никогда в жизни не сможет прикоснуться к Сьонед, поскольку изменил ей с Янте. Он все еще чувствовал запах тела принцессы, ощущал себя вошедшим в ее лоно.

Дверь со стуком захлопнулась. На этот раз Янте победила. Если она вернется, Рохан убьет ее. Обязан убить.

Глава 24

Большую часть зимы в Крепости Богини шли дожди. Плотные облака закрывали бее небо, делая связь фарадимов в лучшем случае нерегулярной. Андраде, раздраженная необходимостью использовать обычные способы передачи информации, подвергала всех приезжающих в крепость таким тщательным расспросам, что они уходили в ужасе. С наступлением весны крепость окутал густой туман, и «Гонцы Солнца» оказались такими же беспомощными, как ястребы с подрезанными крыльями. Устав от чтения, игры в шахматы, занятий и общества друг друга, они единодушно избегали Андраде с усердием, достойным религиозного обряда.

Когда наконец туман рассеялся и засияло солнце, крепость моментально опустела. Многие жители окрестных полей и лесов, проводившие в ее стенах зиму, разъехались по домам. Фарадимы, ученики и местные работники заполнили склоны холмов, опьяненные солнечным светом. Андраде., стоя на крепостной стене, подождала, пока все они не скрылись в лесах или на скалистых тропинках, а потом распустила свои медно-золотые косы и провела ладонью по волосам, наслаждаясь теплом весеннего солнца. Когда она была здесь несколько дней назад, вся крепость была окутана туманом — прощальной маленькой шуткой Бога Штормов после долгой и скучной зимы. Но сейчас Богиня-Вседержительница восстановила справедливость и отвоевала у него небо.

Заплетая волосы, она поморщилась, заметив в них серебряные нити. Можно было поклясться, что виноваты в них дочери Ролстры. Андраде часто жалела о необдуманном поступке, совершенном ею шесть лет назад.

Пандсала, тогда двадцатитрехлетняя, несмотря на свое высокое происхождение, была полностью невежественна. Принцесса обладала кое-каким умом, спасавшим ее от окончательного отупения, но успехи девушки в обучении были равны нулю. Ей не нравилось сидеть в одном классе с юными учениками, однако Андраде была непоколебима. Эта тактика приносила двойную выгоду: с одной стороны, в голову принцессы вдалбливали кое-какие знания, а с другой — успешно лечили от вызывающего высокомерия.

В двадцать девять лет это дало свои плоды. Оставив попытки корчить из себя принцессу-узницу, она сильно изменилась к лучшему и была теперь почти сносной. Потрясающее открытие в ней дара фарадима тоже сделало свое дело. Принцесса увлеклась учебой и прошлым летом заработала свое третье кольцо.

Трудности с Чианой были совсем иного рода. Все женщины крепости не чаяли в ней души, жалели и отчаянно баловали. Девочка росла очень живой и сообразительной; никто не знал, что она вытворит в следующий раз. К аристократическим чертам Ролстры и пышным рыжеватым волосам Палилы Чиана добавила собственное обаяние и пару хитрых зелено-карих глаз, на которых в любой момент могли появиться слезы. Андраде и Уриваль продолжали внимательно наблюдать за ней, ибо лукавство Чианы и ее страсть к обману могли быстро перейти в самое низкое коварство.

Ближайшим опекуном Чианы была Пандсала. Видя в сестре причину собственного заточения, она была единственной, кого этой девочке не удавалось ни обольстить, ни обмануть. Как ни странно, Чиана вела себя так, словно дорожила мнением' старшей сестры, и между ними возникло что-то вроде взаимной привязанности. Этой зимой Пандсала учила Чиану читать и, казалось, была довольна ее успехами.

Андраде гадала, сколько времени ей придется держать у себя эту пару. Несмотря на обстоятельства ее рождения, Чиане рано или поздно придется выйти замуж, а когда Ролстра сделает всем большое одолжение и соизволит умереть, Пандсала сможет выйти на свободу.

Мысль о верховном принце напомнила Андраде, что она поднялась сюда совсем не для того, чтобы дышать весенним воздухом. Надо было узнать, что делается на свете. Она откинула волосы и закрыла глаза; мозг снова заработал подобно Ткацкому станку, и Андраде вздохнула от наслаждения, занявшись любимым делом после ежегодного долгого перерыва. Она пронеслась над зелеными низинами Оссетии, затем свернула на восток, к Гиладу, где восстанавливались поместья, пострадавшие от привычного весеннего паводка, бросила взгляд на холмы Каты, на богатых пастбищах которой паслись тучные стада, и одобрительно кивнула при виде белых парусов. Сезон бурь миновал, и корабли Ллейна вновь бороздили морскую гладь, выполняя регулярные торговые рейсы. Удовлетворенная Андраде улыбнулась: дела на юге шли неплохо.

Настал черед севера. Она летела над серебристыми лентами рек, чувствуя, как солнечные лучи наливаются их прохладой. Вот и Великий Вереш. Она слегка помедлила, любуясь горными вершинами, покрытыми вечными снегами, а затем с досадой опустила глаза на замок Крэг. Там царило спокойствие, и тревога Андраде тут же уступила место любопытству. Наверно, Ролстра уехал по делам или прохлаждался в одном из своих охотничьих домиков. По саду вяло разгуливало несколько его дочерей, копошилась горстка слуг, а солдат было так мало, что в случае нападения они едва ли смогли бы отстоять ворота замка…

Андраде пролетела над горами, ослепленная бриллиантовым сверканием снегов, и направилась на запад, в Фессенден. Видно, зима здесь выдалась трудной: снег все еще покрывал землю, рыбачьи лодки теснились в гаванях, а город-порт Эйнар продолжал дрожать от холода даже на весеннем солнце. Надо будет связаться с приписанным к местному двору «Гонцом Солнца» и выяснить, какая помощь требуется вдове лорда Кутейна, чтобы восстановить пострадавшие за зиму земли.

Быстрый взгляд на Кирст-Изель окончательно успокоил ее: стоявшие вдоль границы гарнизоны, каждую весну приходившие в боевую готовность, на этот раз были тихи. Воспоминание о давнем предложении Рохана установить законные границы заставило ее улыбнуться. Похоже, Волог и Саумер решили покончить дело миром. Перелетев через широкий залив Брокуэл, отделявший остров от материка, она оказалась над Луговиной, промокшей от весенних ливней. Обычно ее удивляли фантазии древних фарадимов, которым пришло в голову построить Крепость Богини на туманном побережье, но теперь Андраде была рада этому: туманы все же лучше, чем звенящие от комариного писка болотистые низины, не пересыхающие даже летом.

Дальше, дальше, в зажатый между реками Сир! Внизу раскинулись плодородные, только что распаханные поля; она бросила тоскливый взгляд на свою родину, вольную область Ката, испокон веков принадлежавшую лишь их семье, члены которой не преклоняли колено ни перед одним из принцев. После смерти отца область отошла к Сиру, так как Милар была замужем за Зехавой, у Андраде и без того хватало обязанностей, а Ката была слишком далеко от Пустыни, чтобы Зехава мог успешно править ею. В долине между невысокими холмами гордо вздымалась белая башня из простого камня, расположенная в пределах видимости (для парящего в воздухе фарадима) от родины Сьонед — Речного Потока. Она помедлила, чтобы осмотреть огромное поместье Давви, и нахмурилась: там тоже было пусто…

Оставалось посетить только одно место: тонущие в снегах Фирон и Кунакса подождут до другого раза. Ей хотелось взглянуть на Пустыню, увидеть Стронгхолд и Долгие Пески, полюбоваться мудрым правлением тех двоих, в которых она не сомневалась… На прощание Андраде еще раз обвела глазами Сир. А это что? Палатки. Лошади. Выстроившиеся в четкие колонны воины с мечами. А на холме два огромных шатра, бирюзовый и фиолетовый. Армии Сира и Марки, стоящие лагерем в дне марша от границ Пустыни.

Андраде поспешила к Долине Фаолейна, землям лорда Байсаля, где кипела бурная деятельность и, развевалось красно-белое боевое знамя Чейналя. Леди охватил гнев. Почему никто ничего не сообщил ей? Где собственные цвета Рохана? И кому принадлежит странный черно-зеленый стяг, водруженный над разбитым у поместья военным лагерем?

Как. ни хотелось Андраде найти Сьонед и потребовать объяснений, она вернулась в Крепость Богини. Нужно было срочно известить о происходящем других принцев через придворных фарадимов. Однако пролетая над озером Кадар, она вскрикнула от изумления. По дороге маршировали вооруженные отряды, сопровождаемые конными офицерами. Судя по красно-желтым флагам, это были солдаты молодого лорда Лиелла Визского. Они направлялись к Крепости Богини…

К ночи тревога Андраде сменилась яростной злобой. Она созвала всех в зал и в гнетущей тишине ждала, пока люди не заняли свои места. Рядом с ней сидели Уриваль и глава фарадимов; по другую сторону стола расположились все остальные в соответствии с рангом.

— В лагере неподалеку от наших ворот подняли свой флаг войска лорда Лиелла Визского, помолвленного с дочерью верховного принца Киле. Нам говорят, что это сделано для нашей защиты. Нам говорят, что лорд Лиелл заботится о нашей безопасности, поскольку верховный принц и принц Ястри Сирский расположились лагерем недалеко от границы с Пустыней, а мериды осаждают Тиглат. Нам говорят, что лорд Лиелл взял Крепость Богини под свою защиту, поскольку знает, что фарадимам запрещено убивать, даже защищаясь…

— Она помедлила и мрачно усмехнулась. — Нам много чего говорят, и по большей части лгут. Многие из вас сегодня путешествовали в поисках новостей. Вы искали других фарадимов, но по большей части тщетно, поскольку они заперты подальше от солнечных лучей своими лордами и принцами, вступившими в сговор с Ролстрой. Они захвачены так же, как и мы… и как принц Рохан, которого держат в замке Феруче. . Большинство еще не знало об этом, и в зале поднялся гневный ропот. Андраде подняла обе руки, призывая к спокойствию.

— От принцессы Сьонед, которая является одной из нас, нет никаких известий. Я искала ее сама, но не смогла найти. Однако находящийся в Тиглате «Гонец Солнца» Клеве сообщил, что принца Рохана держит в плену дочь верховного принца Янте.

— Насколько я знаю Сьонед, это продлится недолго, — пробормотал сидевший рядом Уриваль.

Андраде вздрогнула от страха, но сделала вид, что пропустила эту реплику мимо ушей.

— Хотя мы и умеем сплетать солнечные лучи, но сейчас от этого нет никакого толку. Крепость осаждена. Мы с Уривалем обсудили, как быть, и решили, что кое-кому из нас придется бежать. Остальные останутся здесь, чтобы усыпить бдительность солдат лорда Лиелла и заставить их думать, что мы по-прежнему взаперти. Нам следует…

— Я могу взять это на себя.

Андраде уставилась в зал, на поднявшуюся с места Панд-салу.

— Я смогу взять с собой по крайней мере нескольких человек, — сказала принцесса. — Люди Лиелла не посмеют задержать бежавшую из крепости дочь верховного принца.

Уриваль тихо присвистнул, и Андраде выругала себя за то, что совсем забыла о Пандсале. У нее тут же мелькнуло подозрение, которое первым успел высказать Уриваль.

— Кому этот побег будет на руку тебе или нам? — напрямик спросил он.

— Я понимаю ваши сомнения, — ответила Пандсала. — Будь моя воля, я бы предпочла жить в миру. Бежать я могла когда угодно, но до сих пор этого не сделала. Неужели вы думаете, что я стану помогать отцу, который силой отправил меня в крепость? Он изгнал меня, а вы приняли. У меня три кольца фарадима. Впрочем, если вы мне не доверяете, то можете отказаться от моего предложения.

Уриваль был не прочь спросить е„ еще кое о чем, но достоинство, с которым держалась Пандсала, произвело на Андраде сильное впечатление. Она жестом велела главному сенешалю замолчать и сказала:

— Изложи свой план.

Принцесса стиснула руки, но недостаточно крепко, чтобы справиться с дрожью.

— В сумерках, когда зажгут фонари, я и те, кого вы определите мне в попутчики, выберемся через боковую калитку. Когда мы окажемся рядом с лагерем Лиелла, надо будет, чтобы кто-нибудь поднял здесь шум. Это убедит их, что я сбежала вместе С преданными мне людьми. . — И что будет дальше? — не утерпел по-прежнему полный подозрений Уриваль.

— Я перепуганная принцесса, — с намеком на улыбку продолжила Пандсала. — Чтобы проводить меня в лагерь отца в Сире, потребуется охрана. Отряд лорда уменьшится солдат на десять-двенадцать. Конечно, это немного, но все-таки… Кроме того, понадобятся еще один-два человека, которые отправятся в Виз и сообщат Лиеллу о моем побеге. Если нам повезет, войско, блокирующее Крепость Богини, уменьшится сразу на пятнадцать мечей.

— Пятнадцать из пятидесяти.:. — задумчиво произнес Уриваль.

— Но я буду настаивать, чтобы меня сопровождали самые лучшие воины, — хитро добавила Пандсала. — В конце концов, это мое право.

Андраде медленно кивнула.

— Очень хорошо… Уриваль, Пандсала, зайдите ко мне в комнату. Остальным желаю крепкого сна, поскольку завтра предстоит много дел.

Она направилась к двери, где к ней присоединились Пандсала и Уриваль. Андраде подозрительно посмотрела на шестилетнюю Чиану, которая вдруг показалась ей очень похожей на Ролстру.

***

— Нужно срочно переносить отсюда лагерь, иначе после того, как все закончится, Рохану придется поставить на этой земле крест… — Чейн отвернулся от окна и недовольно посмотрел на жену, менявшую запыленный костюм для верховой езды. — Тобин, мне нужно, чтобы ты приглядывала за имением. Совершенно незачем ездить со мной в поле.

— Попробуй остановить меня, — бросила она, влезая в сапоги. — Конечно, ты полководец, но я — дочь своего отца. И пока не приедут Рохан со Сьонед…

— Куда уехала эта дуреха? — зарычал он, расхаживая из угла в угол и не скрывая волнения, которого никогда не показал бы никому другому. — Изо всех дурех,..

— Ох, неужели ты не понимаешь? — воскликнула она. — Никто кроме нее не сможет помочь Рохану!

— Спасибо, я слышал это тысячу раз, — резко ответил Чейн. — Тем не менее, небольшое войско…

— Ты забыл, что такое замок Феруче. И что такое Сьонед. — Тобин потопала, желая убедиться, что сапоги сидят плотно. — Ты всерьез думал, что она станет дожидаться нас и выслушивать уговоры? Богиня, как жаль, что я не настояший «Гонец Солнца»! У нас нет никого, кто мог бы связаться с ней, с Андраде Или кем-нибудь еще! — Она заправила рубашку в брюки и продолжила:

— Пойдем, Чейн. Я хочу взглянуть на запасы провизии в полевом лагере. Ты прав, надо уходить отсюда. Лорду Байсалю всех не прокормить. Во дворе царила невообразимая толчея. Прибытие войск Чейна только добавило беспорядка. Лошади, пехотинцы, лучники, мечники… и перепуганные слуги лорда Байсаля, бестолково мечущиеся туда и сюда. Чейн был в полной уверенности, что к ночи командир его отряда наведет здесь полный порядок, а потому он и Тобин со спокойной душой сели верхом и присоединились к ожидавшему у ворот лорду Давви.

— Я сделал все, что мог, — сказал им брат Сьонед. — Но у меня здесь нет никакой власти. Меня слушаются только мои люди. Я рад, что вы здесь, милорд.

— Титулы хороши на людях, а с глазу на глаз прошу называть меня Чейном. Тем более, что мы с тобой почти что братья…

Тобин пришлось отвернуться. Улыбка ее мужа обладала магической силой и действовала на людей безотказно. Не прошло и минуты, а Давви успел стать ему своим. Теперь лорд Речного Потока пойдет за Чейном в огонь и воду и не станет задавать лишних вопросов.

— Благодарю, — просто сказал Давви. — Сейчас мы осмотрим лагерь, и я…

Его прервал чей-то пронзительный крик. Родительский инстинкт заставил Тобин и Чейна опрометью вылететь из седел. По голосу Сорина оба поняли, что надо спешить. Чейн пробился сквозь толпу в конюшню, куда близнецы привели своих пони. Испуганный Сорин бросился к отцу и вцепился в его руку. Андри стоял в луче света — напряженный, дрожащий, расширив огромные голубые глаза.

Тобин подбежала к мальчику и опустилась на колени. Да, никаких сомнений: сын ощутил головокружительное прикосновение властного фарадима. Но это была не Сьонед, а Андраде.

— Тобин? О Богиня, почему ты мне не сказала, что у мальчика такой сильный дар? Ладно, сейчас это неважно. Юный идиот Лиелл Визский пытается убить двух зайцев — оказывает помощь мужу своей покойной сестры в Тиглате и одновременно посылает войска, чтобы запереть меня, пока его любимый тесть Ролстра и принц Ястри бесчинствуют на юге. Мы с Уривалем пытаемся что-нибудь придумать, но не знаю, что из этого получится. Я послала сообщения всем принцам, которые еще не посадили под замок моих «Гонцов Солнца». Уверена, что остальные сделали это по приказу Ролстры, у которого они под каблуком. Считай сама: Сир и Кунакса надеются получить изрядный кусок Пустыни, пользуясь войной, которую развязали мериды. Саумер Изельский молчит… От Волога Кирстского сообщили, что ходят слухи о каких-то торговых соглашениях. Виз ведет двойную игру, и я боюсь, что Клута может последовать примеру Лиелла. Полностью доверять можно только Ллейну и, пожалуй, Пиманталю Фессенденскому, у которого Ролстра хочет оттягать Эйнар. Если сумеешь, передай это Сьонед. Я не смогла разыскать ее. О Феруче я знаю. Срочно увози Андри и Сорина в Стронгхолд, потому что Ролстра нападет, как только узнает о дезертирстве лорда Давви. Береги себя и Чейна… Я прибуду, как только смогу.

Тобин почувствовала, что сильные руки подняли ее и унесли с солнца. Очнувшись в темной, прохладной комнате внутри дома лорда Байсаля, она едва не застонала от облегчения. Однако прошло еще немало времени, прежде чем она полностью пришла в себя и поняла, что лежит в кровати, мокрая от пота. У принцессы не было сил даже на то, чтобы поспорить с Чейном, который раздел ее и накрыл простыней.

— Андри? — пробормотала она.

— С ним все в порядке. Сорин отвел его в тень, а сейчас наш юный фарадим отдыхает у себя в комнате. — Чейн сел рядом и прижал руку жены к своей щеке.

— Черт побери, Тобин… — хрипло пробормотал он. — Если бы ты знала, как я ненавижу эти фокусы…

— Милый, со мной все будет в порядке, — успокоила Тобин. — Просто Андраде не такая нежная, как Сьонед. — Она кратко пересказала новости, и у Чейна напряглись плечи.

— Прекрасно, — мрачно сказал он. — Замечательно! Помощь от Ллейна, Пиманталя и Волога! Острова на краю света и еле живой Фессенден! Хороши помощники…

— Остальные либо в союзе с Ролстрой, либо запуганы им. Учитывая, что Риаллы не было шесть лет и что слишком многое поставлено на карту…

Серые глаза потемнели, упрямый подбородок выдвинулся вперед. Чейн принял какое-то решение.

— Ноги Ролстры больше не будет на Риалле, — спокойно сказал он. — Ни на этой, ни на какой-нибудь другой.

Тобин поглядела ему вслед, сдерживая дрожь. Никогда раньше она не видела в его глазах смерти.

***

Выслушав на следующее утро доклад командира отряда Чейналя, Давви не пришел в восторг и не преминул сказать об этом.

— Сто шестьдесят три лошади, сто пять лучников, а что касается обученных солдат, то их почти нет… — Зеленые глаза озабоченно посмотрели на Чейна. — Если мы будем считать тех, кто привык держать косу, а не меч…

— К тебе никогда не приходил человек с косой, Давви? Здоровенный парень, готовый снести тебе голову так же легко, как срезать колосок? — Чейн заставил себя улыбнуться. — Все будет прекрасно. Двести тридцать шесть человек с мечами и косами — это не так уж мало. А твои люди обучены намного лучше других.

— Не считая твоих собственных, — сухо добавил Давви, на что Чейн просто пожал плечами. — Из тех, кого привел лорд Байсаль…

— Ничего, зато в их глазах горит огонь. Это их собственные земли, и они будут их защищать. Окажи мне услугу — помоги с планом передислокации. Завтра мы перенесем лагерь. Вести бой за собственную землю это одно, а на собственной земле — совсем другое. Слишком нервирует.

Чейн научился этому у Зехавы. Когда он поднялся наверх, к жене, то почувствовал огромное желание, чтобы старый принц был здесь и руководил битвой. Но еще больше ему хотелось, чтобы никакой битвы не было вообще. Весьма похвально для воина, ядовито сказал он сам себе. Рохан заразил его своей мечтой о вечном мире, и Чейн подозревал, что от этой заразы, въедающейся в плоть и кровь, невозможно избавиться. Потому что не хочется.

***

Тобин провела все утро, обучая способных, но излишне робких слуг Байсаля, как следует работать во время военного положения. Но потом все же пришлось прилечь — контакт с Андраде оказался более изнурительным, чем она думала. Чейн остановился рядом с кроватью и с облегчением посмотрел на спящую жену: краска вновь вернулась на ее щеки, а сон был глубоким и спокойным. Сейчас Тобин была еще прекраснее, чем в день свадьбы… богаче духовно, величественнее, но — увы ничуть не покорнее… просто отдыхающая дочь дракона. Он погладил ее по голове, тихонько поцеловал в лоб и пошел умываться.

Когда Тобин проснулась, чистый, переодетый Чейн сидел за столиком с едой.

— Иди есть, — пригласил он.

Она потянулась, зевнула и присоединилась к нему… в чем мать родила.

— Кто меня видит, кроме тебя? — невинно ответила Тобин в ответ на приподнятую бровь мужа. — А ты давно привык ко мне. Слишком жарко, чтобы одеваться, Чейн…

— Моя дорогая бесстыдница, я привыкну к виду твоего тела только если окончательно ослепну… но тогда тебя будут видеть мои руки. Слушай, замечательный сыр! Интересно, чем тут кормят коз?

— Ролстра уже выступил? — спросила она, присаживаясь рядом.

— Вино тоже неплохое. Похоже, мы приканчиваем личные запасы лорда Байсаля.

— Войска Ролстры на марше? Сколько у нас воинов?

— Побереги язык, чтобы облизать ложку.

Она состроила ему рожицу, но голод был сильнее любопытства. Когда она подкрепилась, Чейн начал делиться своими впечатлениями и спрашивать ее мнения. После отъезда жены в Стронгхолд ему будет очень не хватать ее, но безопасность сыновей важнее всего.

Их сорванцы наотрез отказались оставаться в крепости Радзин, доказывая, что если маме разрешили участвовать в войне, то им велела это сама Богиня; пусть родители только попробуют не взять их с собой, и они найдут способ удрать. Чейн слишком хорошо знал своих сыновей, чтобы сомневаться в этом, и решил не спускать с них глаз. Это проще, чем изнывать от беспокойства и неизвестности… Хотя завтра им предстояло уехать в Стронгхолд, Тобин еще не знала, что отправится с ними. Когда он наконец небрежно упомянул об этом, грызя яблоко, то сразу вспомнил, почему запретил жене держать в спальне нож.

— Никуда не поеду! Я нужна тебе здесь!

— Мне нужно, чтобы ты была в безопасности.

—  — У нас в войске нет ни одного фарадима, и хоть я умею немногое, но это даст тебе нужные сведения. Черт побери, Чейн, я не могу уехать!

— Пожалуйста, возьмись за ум. Мы должны отправить Сорина и Андри в безопасное место… особенно Андри! Я привяжу их к лошадям, а если понадобится, прикажу оруженосцам отлупить их до потери сознания. Не заставляй меня поступать так же и с тобой!

— Ты не посмеешь!

В гневе она становилась поразительно похожей на покойного Зехаву…

— Послушай меня… Да, ты нужна здесь. Но я не могу отвлекаться, думая о вашей безопасности. Неужели ты веришь, что мальчишки согласятся уехать без тебя? А в Стронгхолде ты сумеешь помочь Сьонед. Не стану повторять, как там сейчас тяжело.

Она беспомощно поглядела на мужа.

— Ненавижу, когда ты начинаешь говорить о здравом смысле…

Он поблагодарил Богиню за то, что та дала ему жену не только с головой на плечах, но и со Щедрым сердцем. Наклонившись над столом, чтобы взять Тобин за руку и поблагодарить за великодушие, частенько ставившее его в тупик, Чейн только сухо улыбнулся, когда она отдернула руку. Гордость запрещала ей смириться. Лорд откинулся на спинку стула и принялся любоваться Тобин, подвернувшей под себя ногу и прикрытой только прекрасными черными волосами.

Эту немую сцену прервал сильный стук. Шагнув к дверям, Чейн бросил жене свою рубашку и велел одеться. Рубашка доставала ей до колен и прикрывала все остальное, но когда Чейн открыл дверь, глаза лорда Байсаля чуть не вылезли из орбит, а щеки залил густой румянец. За его спиной стоял совершенно измотанный Мааркен… Чейн изумленно уставился на сына, которого не видел уже два года. Вместо маленького мальчика перед ним был высокий, владеющий собой юный оруженосец. Впрочем, с одного взгляда оценить эту перемену было нельзя… Отец и сын долго смотрели друг на друга, прежде чем обняться.

— Богиня, ну до чего же я рад видеть тебя! Что ты здесь делаешь?

Тобин радостно вскрикнула и бросилась к ним.

— Мааркен… ох, Мааркен, как ты вырос! — Со слезами на глазах она стиснула его в объятиях. Мальчик устало улыбнулся.

— Мама, в Грэйперле я всем прожужжал уши, какая ты красивая. Теперь они сами увидят, что я ничуть не преувеличивал.

Чейн взглянул на Байсаля, ожидая объяснений. Достойный атри долго прочищал горло, взволнованный как сценой возвращения блудного сына, так и необычным нарядом матери воссоединившегося семейства; в конце концов на невысказанный вопрос Чейналя пришлось отвечать самому Мааркену.

— Отец, я прибыл с лучниками. Их пятьдесят, и посланы они принцем Ллейном. Мы вышли под парусом вчера рано утром, затем долго плыли по Фаолейну… — Он вздрогнул, но нашел в себе силы закончить:

— А потом наконец пошли пешком.

— Тогда понятно, почему ты такой зеленый, — прокомментировал Чейн и обратился к Байсалю. — Вам, мне и лорду Давви надо будет срочно поговорить с командиром этих лучников.

— Как прикажете, милорд. — Он бросил еще один взгляд на Тобин и удалился.

Принцесса пыталась убедить сына поесть, но Чейн только усмехнулся, когда вид пищи заставил бравого оруженосца побледнеть.

— Оставь его, Тобин. Он поест, когда придет в себя после путешествия по воде. Откровенно говоря, я удивлен, что этот молодец еще держится на ногах. Мааркен, какое решение принял Ллейн?

— Такое, на которое ты и рассчитывал. Он только сожалеет, что не смог сразу собрать побольше людей. Остальные скоро прибудут. И корабли тоже.

Чейн сел в кресло и задумался. Он никогда не участвовал в сражении с использованием кораблей, но эта перспектива пришлась ему по душе.

— Позавчера Меат, второй фарадим принца Ллейна, связался с «Гонцом Солнца» из Тиглата, — продолжил Мааркен. — Солнечные лучи с посланиями сновали туда и сюда. Когда вчера на рассвете с Меатом связался Уриваль, все было готово, и Ллейн велел нам сразу же отправляться в путь. — Он помедлил, а затем обратил взор на отца. — Это правда насчет Янте?

— Да, — кивнул Чейн. — Я рад, что Ллейн действовал так быстро. И дело не только в лучниках. Слава Богине, что он догадался прислать с ними тебя! — Он взглянул, на Тобин. — Вот и отпала последняя причина, которая мешала тебе уехать в Стронгхолд. Мааркен может быть и оруженосцем, и «Гонцом Солнца».

— Мама, Меат и Эоли достаточно обучили меня, чтобы получить первое кольцо, — сказал Мааркен, увидев, что Тобин нахмурилась. — Они хотят попросить леди Андраде вручить мне знак и продолжить мое обучение. Я могу делать то же, что и ты. Честное слово.

Чейн наблюдал за лицом жены, на котором поочередно отразилась целая гамма чувств: досада от невозможности остаться здесь, гордость за сына, печаль, что она сможет побыть с ним всего лишь до завтрашнего утра… Но вслух Тобин Произнесла только одно:

— Ну, если Меат сумеет сообщить всем твои цвета…

— Фарадим в Тиглате уже знает их. Он сообщит мои цвета всем остальным. Так что ты, мама, можешь ехать в Стронгхолд с чистой совестью.

Чейн закашлялся, пытаясь скрыть смех. Тобин держала здесь вовсе не совесть. Но именно совесть теперь заставит жену уехать в Стронгхолд.

— Что ж, твой отец добился своего. Как обычно…

Итак, она сдалась. Этого было достаточно: Чейн давно научился не злорадствовать в тех редких случаях, когда ему удавалось одержать победу над женой. Злорадство моментально возбуждало в ней и норов, и необыкновенное упрямство. Поэтому он предпочел сменить тему.

— Мааркен, мне бы хотелось, чтобы ты поговорил с Андри. Он дважды принял сигнал фарадима и не понял, что случилось. Ты достаточно учился у Меата и Эоли, чтобы объяснить ему происходящее.

— Этот страх быстро проходит, — снисходительно сказал мудрый «Гонец Солнца», заслуживший свое первое кольцо, но еще не получивший его.

Чейн понял, что отныне будет относиться к своему сыну не как к маленькому мальчику, а как к мужчине, и на мгновение пожалел о славном малыше, которым так недавно был Мааркен. Трудно было мечтать о лучшем товарище, чем стоявший перед ним юноша. Хотя этому юноше было всего одиннадцать лет от роду, вел он себя именно так, как подобало сыну принцессы и внуку принца. Хотя…

— Подожди минутку. Сейчас я переоденусь, и мы пойдем искать мальчиков, — сказала Тобин, исчезая за высокой ширмой в углу комнаты.

Мааркен задумчиво посмотрел на отца.

— Я действительно буду твоим оруженосцем?

— Надеюсь, Ллейн и Чадрик обучили тебя всему, что требуется.

Мальчик кивнул.

— Но значит ли это, что я буду сопровождать тебя в походах, а не просто сидеть в шатре?

Чейн услышал тихий вздох Тобин. О Богиня, помоги мне, — подумал он. — Не хочу, чтобы мои мальчики вырастали и тут же отправлялись на войну. Рохан прав… эта война действительно должна стать последней. Если бы только Сьонед удалось освободить его, чтобы он смог сразиться в этой войне и больше не участвовать ни в какой другой…

— Отец…

— Да, Мааркен. Я сомневаюсь, что тебе придется долго сидеть в шатре.

***

Опять ночь, жаркая и душная. Шестая после ночи, проведенной с Янте. Рохан отвернулся от принесенного ему обеда. Еда, вино, даже вода были подозрительны. Он не доверял ни своему языку, ни носу, ибо все казалось ему пропахшим дранатом. Он получил огромную дозу и в последние дни ел только то, что казалось ему наименее опасным: ненарезанные фрукты, с которых он срезал кожицу; корень сладкого кактуса без подливки.. Желудок временами урчал от голода, но у принца не было другого выхода, чтобы обезопасить себя от наркотика. Забавно — дранат, который спас драконов, был смертельно опасен для него самого…

Однако его действия нельзя было оправдать ни действием наркотика, ни лихорадкой. Рохан поглядел в угол, где валялся полог и балдахин с отвратительными изображениями. Он сорвал их после ухода Янте, придя в дикую ярость от мерзких воспоминаний. Жаль, что у него нет дара фарадима, иначе он с наслаждением спалил бы их. Но ему даже свечу не давали. А веревки были бесполезны, потому что бежать он не мог: комната была на седьмом ярусе башни и выходила окнами во двор. Умереть же он намеревался только в том случае, если бы мог прихватить с собой Янте.

Она была осторожна и умна. В комнате не было никаких острых предметов. Даже вилки, не говоря о ноже. Не было и ничего тяжелого, чтобы ударить ее, или достаточно тонкого, чтобы изготовить удавку. У него оставались только руки — подлые, предательские руки, которые должны были лишить ее жизни шесть ночей, назад. Он был обязан убить ее.

Рохан гадал, когда она придет к нему и придет ли вообще. Он не видел никого, кроме приносившего еду рыжего тюремщика. Но этот здоровенный детина справился бы с ним одной левой. Принц развлекался тем, что смотрел в окно, следя за солдатами, строем отправлявшимися на обед, за сменой караула, подсчитывал количество воинов и слуг. Два дня он бился над замком, но без всякого толку. Его страж унес тяжелые бронзовые штыри, на которых висели шторы. Из мебели в комнате оставалась только тяжелая кровать, которую едва ли можно было разломать на части, чтобы использовать их как оружие… В комнате не осталось ничего, чем он мог бы воспользоваться. Побег был невозможен.

Кто-то должен прийти к нему на помощь. Штурмовать крепость, тайком пробраться внутрь — что-нибудь… Рохан ненавидел себя за то, что ждал помощи извне, но другой надежды на спасение не было. При мысли о том, что его похищение было лишь частью большого и тщательно разработанного плана, принца охватывал ужас. Запертый и беспомощный, он днем и ночью мерил шагами голый каменный пол, мечтая разрушить не только Феруче, но и замок Крэг, а вместе с ним стереть с лица земли всю Марку. Он отомстит им: возглавит армию Пустыни, придет и опустошит их земли. И убьет эту гадину — верховного принца собственным мечом на глазах дрожащих от ужаса других принцев и лордов…

Прекрасные мысли, горько подумал он. Прожить жизнь с мечом в руках, сея вокруг себя смерть. Опаленная, мертвая земля, тысячи убитых, десятки тысяч — лишившихся крова. Как мало осталось от его идеалов… Все детские иллюзии развеялись, как песок на ветру, а он следил за их исчезновением, не испытывая ничего, кроме стыда.

Они развеялись не случайно. Это он дал им исчезнуть, поняв, что с самого начала обманывал себя. Жизнь отнюдь не была цивилизованной. Люди вовсе не собирались следовать закону. Все они были варварами, и Рохан знал, что наихудший из этих варваров он сам. Он был принцем, обладавшим не только властью над Пустыней, но и золотом драконов, и попросту морочил себе голову, считая, что он лучше других. Где его благородные цели и честолюбивые устремления? Другие по крайней мере не притворялись. Они честно относились к жизни, не боялись столкнуться с ней лицом к лицу и убивали без всяких иллюзий… Ролстра был прав. Коварно натравливать одного на друтого и собирать добычу. Разделять и властвовать. Любым способом не давать им объединиться. Играть на грубых инстинктах: жадности, ревности, трусости… и смеяться над глупым князьком, который хотел призвать их разум к чести, а сердца к миру…

Была на свете одна-единственная девушка, чей ум и вера помогли ему поверить в себя, но Рохан не смел думать о вей. Предав ее, он предал и все остальное, потому что дочь Ролстры знала его лучше. Он ничем не отличался от верховного принца, от любого другого мужчины, жаждавшего бессмертия. Он страстно желал сына. И все же… Тот первый раз с Янте еще можно было бы простить. Но снова лечь с ней в постель, зная, кто эта женщина и чего она хочет от него? Нет, этого он не простил бы себе никогда!

О да, он был точно таким же, как все остальные, как все эти жестокие принцы-варвары, которые сначала убивали, а потом радовались этому. Но даже лелея приносившую утешение мысль о страшной мести и представляя себе, с каким наслаждением он вонзит меч в проклятого верховного принца, Рохан понимал, что никогда не сможет убить Янте. И прекрасно знал, почему. Просто не сможет…

Раздавшийся во дворе топот конских копыт и лязг мечей заставили принца подойти к окну. До его слуха доносились крики, отдававшиеся от стен крепости, Со скрипом отворились массивные ворота, висевшие на старых бронзовых петлях. Он не видел, кто или что было причиной поднявшейся суматоха, но явственно слышал топот охранников, со всех сторон бежавших во двор.

— Кольца! — крикнул кто-то. — Они без них беспомощны! — Послышались звуки отчаянной борьбы, но вскоре схватка закончилась и один из солдат издал ликующий крик. — Они у меня! Кольца фарадима!

— О Богиня, нет… — прошептал Рохан. На лестницу вышла Янте в светлом платье, со струящимися по нему темными волосами.

— Вы, идиоты! — резко бросила она. — Верите в эти старые сказки! Сейчас же отдайте мне кольца! И следите за ней!

С охранника мигом слетела спесь. Он бочком приблизился к своей госпоже и смиренно поклонился, передавая ей кольца. Прежде чем Янте сжала их в кулаке, свет фонаря отразился от золота, серебра и большого изумруда. Она махнула рукой, и солдаты послушно расступились, открыв стройную женщину с растрепанными рыжевато-золотистыми волосами, одетую в костюм для верховой езды.

— Итак, ты пришла за своим князьком, — ласково промолвила Янте. — Какая преданность! Какая любовь! Я ожидала, что сюда прибудет половина армии, но оказалось, что ты единственная, кого можно было прислать. Воины Пустыни где-то заняты, не так ли? — Она обернулась и подняла лицо к окну Рохана. Тот быстро отскочил в тень, чтобы не доставить Янте удовольствия увидеть его потрясение. — Ты слышишь меня, Рохан? Мериды атакуют на севере, а мой отец на юге. Вот все, что они смогли прислать за тобой! А ведь ты их принц!

Насмешка не достигла цели. Рохан задрожал, но не от ужаса, а от ярости. Теперь он все понял. Только Сьонед, только его принцесса-фарадим… Но она ни за что не пустилась бы в путь ради того, чтобы умереть с ним. Он слишком хорошо ее знал. Впервые в принце проснулась надежда и воскресила его, как глоток воды воскрешает умирающего от жажды. Вместе они кое-что смогут!

Но между ними стояла Янте… По-прежнему скрываясь в тени, он внимательно посмотрел на Сьонед и увидел, что она подняла усталое лицо, ища и не находя мужа.

— Янте! — окликнула она, и принцесса оглянулась. — Я пришла за милордом и мужем… но и за тобой тоже!

И тотчас же посыпались искры. Перед ней возник Огонь «Гонца Солнца» — колеблющийся столб пламени высотой с половину башни. А в огне извивался свирепый дракон, сияющий пурпуром и золотом.

Никто не произнес ни звука: все застыли от ужаса, глядя, как фарадимская ведьма, на длинных пальцах которой не осталось ни одного кольца, творит свое колдовство. Но кем бы ни была Янте, обвинить ее в трусости было нельзя. Она взглянула на столб огня и крикнула:

— Прекрати… или я прикажу немедленно убить Рохана его же собственным мечом!

Языки пламени заколебались и умерли. Принцесса засмеялась.

— Отведите ее во внутреннюю комнату, куда не доходит ни солнечный, ни лунный свет! Не бойся, «Гонец Солнца»… скоро я верну тебе мужа!

Рохан закрыл глаза и прижался лбом к грубо отесанной стене. Скоро… когда она уверится, что носит его ребенка и сможет сообщить об этом Сьонед. Сын это будет или нет, он убьет ее. И ребенка тоже.

Варвар.

Глава 25

Андраде знала, что это сон. Ролстра, Янте и Пандсала, одетые в темно-фиолетовые плащи, держали ее руки в Огне, зажженном ею самой. Когда они оттащили ее, руки заканчивались у запястий почерневшими обрубками. Затем верховный принц и Янте потянулись к Огню и достали из него ее нетленные кисти. Пандсала собрала кольца, браслеты и тонкие цепочки. Торжественно, словно выполняя некий ритуал, они обошли пламя и вручили ее кисти кому-то скрывавшемуся в тени позади костра. Андраде увидела, что ее собственные запястья, ладони и пальцы скрываются в глубинах широкого плаща этой таинственной фигуры. Пандсала нанизала на пальцы тени драгоценные кольца, защелкнула браслеты, прикрепила цепочки. Тень сделала короткий жест, Огонь взмыл вверх, окутал Янте, и та исчезла. Затем бело-золотые языки пламени превратились в сверкающий меч, который пронзил плоть Ролстры, и он тоже исчез навсегда, взятый Огнем. Но Пандсала осталась. Она покорно склонила голову перед неизвестной фигурой с кольцами Андраде, воплощавшей в себе мастерство, власть, силу… и не боявшейся использовать эту силу, чтобы убивать.

Сон кончился, и она проснулась от звуков окружавшего их леса. Андраде села, вдохнула чистый утренний воздух и посмотрела на свои руки, хотя прекрасно знала, что этого делать не надо. Она верила в вещие сны только тогда, когда это было выгодно. А нынешний сон просто следовало как можно скорее забыть.

Чтобы отвлечься, она огляделась по сторонам. Неподалеку на голой земле спал Уриваль, закутавшийся в плащ. По другую сторону погасшего костра виднелись очертания двух других фигур. Деревья скрывали первый солнечный свет, которому было еще не под силу справиться с поднимавшимся от реки голубовато-зеленым туманом. Андраде потерла спину, дьявольски болевшую от необходимости сидеть в седле как куль с мукой, притворяясь служанкой Пандсалы. Пять дней она пребывала в раздражении, вынужденная играть эту мерзкую роль, а также терпеть боль во всем теле, и обе эти причины в конце концов заставили леди Крепости Богини увидеть дурной сон. Ее руки онемели, в суставы словно вонзились горячие иглы; она ужасно злилась, что приходилось прятать кольца и браслеты по карманам, пока не удалось избавиться от людей Лиелла, и пылала гневом на Ролстру, Янте и особенно Пандсалу, поставивших ее в унизительное положение. Но та фигура, похожая на тень, не дававшая определить, мужчина это или женщина, все еще тревожила ее.

Существовал простой способ излечиться от утренних болей и остатков зловещего сна. Андраде заставила себя подняться на ноги, морщась от боли в костях, протестовавших против утренней влажности и прохлады, а затем направилась к реке. Пока она искала подходящее место, чтобы умыться, усилия постепенно разогрели ее мускулы, а холодная вода окончательно прояснила голову. Она смахнула капли с лица и рук, заплела косы и почувствовала, что готова вступить в новый бой с этим враждебным миром.

Или хотя бы узнать, какие новые неприятности он ей приготовил. Богиня знает, что последние пять дней были достаточно тяжелыми. Мало ей Пандсалы, так еще пришлось всю дорогу от Крепости Богини терпеть присутствие Чианы. Девчонка сумела раздобыть лошадь и увязаться за ними. Обнаружили это слишком поздно. Андраде всерьез приняла высказанную шепотом угрозу Чианы все рассказать людям лорда Лиелла и стиснула зубы, упрекая себя за то, что шесть лет назад подобрала это дьявольское отродье. Но заниматься самобичеванием тоже было слишком поздно.

Уриваль, зная, что им понадобится помощь при форсировании рек, лежавших между Крепостью Богини и Сиром, не стал торопиться применять снотворное и магию «Гонца Солнца» против эскорта, посланного, чтобы проводить Пандсалу к отцу. Андраде была готова связать их в первую же ночь путешествия, но сделала это только вчера в полдень, и теперь они были свободны. Пандсала была просто счастлива, а Чиана, сидевшая на слишком большой для нее лошади, распевала во все горло. Вид обеих ничуть не улучшил настроение Андраде.

Новости, пришедшие с солнечным лучом, были ужасны. Мериды штурмовали Тиглат, строго соблюдая заранее избранную тактику. Их стрелы нашли несколько защитников города, они сами понесли кое-какие потери и быстро отошли. Андраде понимала, зачем это делается: постоянные мелкие стычки ослабляли дух оборонявшихся. Открытое сражение воодушевляет, а медленная, но упорная осада выматывает силы. У юного Вальвиса родился смелый план — с помощью регулярных вылазок перерезать пути снабжения меридов. Это позволило бы добыть продовольствие для города и дало бы воинам возможность вступить в непосредственный контакт с врагом. Однако этот план был отвергнут: Вальвису не позволили затеять открытый бой на равнине.

Тобин с близнецами благополучно добралась до Стронгхолда, но Андраде заметила, что в крепости почти никого не было. Взгляд на окрестности Тиглата показал, что расстановка сил меридов существенно изменилась: часть их отправилась на юг. А в Феруче все было по-прежнему, словно у стен крепости все еще стояли гарнизоном воины Рохана. Однако сам Рохан и Сьонед бесследно исчезли…

Андраде вытерла лицо и руки сравнительно чистой частью юбки и отправилась назад. Поднявшись наверх, она услышала тревожный крик Уриваля. Сенешаль в измятой одежде стоял перед погасшим костром, держал в руках плащ Пандсалы и был вне себя от злости.

— Ушла! — прорычал он. — Проклятая сука… она все-таки ушла!

Чиана сидела, поджав под себя ноги и не обращая никакого внимания на ярость Уриваля. Андраде увидела сооружение из седел, искусно имитировавшее две спящие фигуры, в то время как там была только одна, сделала пять глубоких вдохов, схватила самодовольно улыбавшуюся девчонку за шиворот и сильно встряхнула.

— Ты знала!

— Да, миледи, — кивнула Чиана. — Конечно, сестра отправилась к нашему отцу, — объяснила она, разговаривая с Андраде как с умственно отсталой, не способной понять самые простые вещи. — Должно быть, она уже там. А для верности она увела с собой всех лошадей.

Андраде отпустила ее и отвернулась, не желая, чтобы Уриваль увидел в ее глазах маниакальную страсть к убийству. Рыдания Пандсалы и ее обмен рукопожатиями с командиром отряда Лиелла всколыхнули подозрения Андраде, но во время путешествия принцесса вела себя безукоризненно, хотя могла в любой момент выдать обоих «Гонцов Солнца». А теперь бежала… заручившись поддержкой всегда готовой помочь Чианы. Андраде пыталась спасти их обеих, а они в награду погубили ее, потому что дар Пандсалы, получившей три кольца, теперь будет служить верховному принцу…

Андраде медленно повернулась к Чиане и увидела собственную руку, занесенную для удара. Но она не ударила. Девчонка заскулила от страха.

— Ты достаточно большая, чтобы понимать происходящее, и достаточно большая, чтобы предать, — с мертвенным спокойствием произнесла Андраде. — Чего еще ожидать от той, чье имя означает «измена»?

Чиана застыла на месте. В ее глазах горел вызов.

— Мой отец… — гордо начала она.

— Ходячий мертвец. — Андраде повернулась к Уривалю. — До сих пор я чтила традиции и колебалась. Но сегодня солнечный луч задрожит. Фарадимы становятся на сторону Пустыни, ее принца и ее армии.

— Пожалуйста, как следует обдумайте все, миледи, — ответил сенешаль, и его официальный тон значил больше, чем самые убедительные доводы против этого решения.

— Я имею на это право. Ролстра изолировал моих фарадимов от света. Одно, это заслуживает того, что мы с ним сделаем.

— Смерти? — спросил Уриваль.

— Мы не убийцы.

— И не палачи? — продолжал настаивать он.

— Нет, — ответила Андраде и впервые в жизни пожалела о своих десяти кольцах, браслетах и тонких цепочках, связывавших ее с древними обетами. — Нет, — повторила она. — Никогда.

***

Сьонед привыкла к темноте. В каменный мешок не проникало и искорки света. Даже свечу ей никогда не давали. Она не знала, сколько прошло времени, сколько миновало дней, ночей и снова дней. Еда появлялась через разные промежутки времени, как и входившие в камеру мужчины. Они возникали во тьме и сами были тьмой-тьмой, имевшей вкус и запах. Тьмой, которую она осязала.

Сьонед так и не успела найти тайный ход в Феруче, о котором рассказала Маэта. Она дождалась смены караула, но все же дала себя схватить. Это была ее вина: она поспешила и этим загубила все дело. И вот теперь сидела одна, брошенная в темную камеру.

Ее самым большим мучением было отсутствие цвета. «Гонец Солнца», лишенный возможности видеть цвета… Абсурд. Впрочем, страх владел ею недолго. По прошествии нескольких дней она привыкла к духоте и жаре. Но ей не хватало ярких цветов. Она часто вспоминала их: не лица, не пейзажи, не небо, а сами цвета, желая только почувствовать их. Они были ее жизнью: фарадим воспринимал окружающий мир через цвета. Но без света ничего не выходило — у этих цветов не было плоти.

Она старалась экономить силы и редко вызывала Огонь. От него у Сьонед болели глаза, и в цветах пламени бушевало ее внутреннее смятение, ее страх. Да и какой в этом прок? Все равно она знала, что не останется здесь навсегда.

Визг петель заставил ее насторожиться еще до того, как в лицо ударил красно-золотой свет факела. Она прикрыла руками слезящиеся глаза.

— Благослови тебя Богиня, «Гонец Солнца», — насмешливо приветствовала ее Янте.

Сьонед вытерла слезы, опустила руки и открыла глаза. Но она еще не была готова встретить взгляд Янте.

— На, прикройся! — продолжала принцесса. — Ты просто ужасно выглядишь, моя дорогая. Так же, как Рохан… Оба вы слишком боитесь драната и ничего не едите. Это заметно. — Она засмеялась, и Сьонед с трудом сдержала желание уклониться, когда ей в лицо полетела одежда.

Наконец-то она смогла открыть глаза, не боясь боли. Сьонед смахнула последнюю слезу и посмотрела на принцессу. От улыбки Янте ее едва не стошнило.

— Ты бы с удовольствием убила меня, не так ли, Сьонед? Вот и Рохан тоже… Но вы оба слишком трусливы, чтобы осмелиться сделать это здесь, в крепости. Скажи мне, «Гонец Солнца», неужели ты так сильно любишь жизнь, что готова вынести все? Или твоя любовь к жизни все-таки сильнее ненависти? — Она снова засмеялась. — Нет, пожалуй, для тебя это слишком тонко. Ненависть заменяет все; Мой отец знал это всегда, а я поняла сию нехитрую истину только благодаря тебе и Рохану. Пожалуй, надо сказать вам спасибо! Ненависть

— вот единственно прочная вещь на свете. Ведь только благодаря ей ты выжила в этом мешке, не так ли?

Янте приблизилась еще на шаг; свет играл на ее распущенных волосах, на ее драгоценностях, на темно-красном платье.

— Но никто из вас не рискнет собственной жизнью ради того, чтобы излить свою ненависть на меня или моего отца. Очень умно с вашей стороны. Я довольна. Потому что сейчас речь идет не только о моей жизни. Женщина, родившая трех сыновей, прекрасно знает, когда внутри нее зарождается четвертый.

Сьонед пристально посмотрела на факел, который держала Янте. Она могла бы сделать это… вызвать высокий, жаркий Огонь, заставить пламя охватить тело принцессы и сжечь его — так же, как Ролстра сжег свою любовницу…

Янте выругалась и отдернула факел, однако было слишком поздно. Сьонед уже поймала искорку, которую мысленно могла бы превратить в пламя. Но она не убьет Янте. Пока. На ее лице еще не было ожогов, и она не держала в руках ребенка.

Свет трепетал, рождая странную игру теней. Лицо Янте показалось ей черным, словно обуглившимся.

— Когда я зачала своего младшего сына, то узнала об этом через семь дней,

— сказала она. — Но мне надо было окончательно удостовериться. Может, ты думаешь, что мне не поверят? Не надейся, Сьонед. Не будет никаких сомнений, что это ребенок Рохана. Да и кто осмелится сомневаться после того, как отец победит на юге, а я на севере? Рохан проживет ровно столько, чтобы успеть признать своего сына. Ты же останешься в живых, потому что я хочу, чтобы ты услышала, как он сделает это. А потом… — Она пожала плечами. — Можешь уходить и забрать с собой твоего князька. Наслаждайтесь жизнью, пока можете. Во всяком случае, до середины зимы, пока не родится мой сын, вам ничто не грозит.

Сьонед дождалась, когда принцесса повернулась к двери, а затем негромко сказала:

— Наслаждайся ненавистью, пока можешь, Янте, раз для тебя ненависть дороже жизни. И та и другая закончится, когда родится сын Рохана.

Спина Янте одеревенела, и принцесса застыла на месте. Сьонед довольно улыбнулась. Затем Янте стремительно вышла, оставив дверь открытой настежь.

Некоторое время Сьонед собиралась с силами. Затем она надела костюм для верховой езды, который ей дали, чтобы прикрыть наготу, а затем пошла по пустынному коридору. Пришлось преодолеть много ступеней, и несколько раз она останавливалась, в изнеможении приваливаясь к стене и ожидая, пока не пройдет головокружение. Наконец она добралась до комнаты, за окнами которой едва брезжил рассвет. Там ее ждал Рохан.

Даже при этом слабом свете бросались в глаза проступающие ребра и скулы, туго обтянутые кожей. Гордому принцу-дракону швырнули какое-то тряпье: брюки, сапоги и плащ, который он неловко перекинул через руку. Светлые волосы были влажными от пота, под глазами темнели синяки, а в самих глазах застыло такое горе, что у нее упало сердце.

Сьонед знала, что он почувствовал, взглянув на нее. Одежда висела на ней мешком, утренний свет падал на серую кожу и мертвенно-белые губы, плотно сжатые, чтобы не заплакать. Она видела, что Рохан пристально смотрит на нее, но страдает не из-за ее несчастий, а из-за его собственных.

— Я был с ней, — внезапно произнес он.

— Знаю. И она носит твоего сына, сделав то, что не удалось мне.

— Я должен был убить ее..

— Нет. — Но она не могла объяснить, почему. Для этого еще не настало время.

Он подошел и накинул на принцессу плащ, стараясь не прикасаться к ней.

— Мы можем идти… — Рохан, ты мой, — сказала она. — Мой. Он покачал головой, отодвинулся и шагнул к двери.

— Она никогда не смогла бы отнять тебя. Единственный, кому это по силам,

— ты сам… а я ни за что не откажусь от тебя и не позволю тебе уйти.

— А я не позволю подсунуть тебе испорченный товар, — резко ответил он.

— Значит, ты больше никогда не прикоснешься ко мне? Рохан круто обернулся, и новая мука вспыхнула в его глазах.

— Сьонед… нет…

Принцесса подождала, пока он не успокоится настолько, чтобы ясно понять ее слова. Тщательно взвесив силу его любви к ней и силу его ненависти к себе, она промолвила:

— Я потеряла счет тем, кто использовал меня. — Сьонед намеренно выбрала эти слова из-за их жестокости и недвусмысленности. Риск был страшный, но она слишком хорошо знала этого человека — разбитого, униженного, с растоптанной гордостью, и намеренно причинила ему еще одну страшную боль. Или это потрясение окончательно сломает Рохана, или вернет его ей.

Нет, она все-таки знала своего мужа… Принц обнял ее так бережно, словно Сьонед была стеклянной. Она положила голову ему на плечо и наконец позволила пролиться слезам. Но это были слезы счастья, гордости и великой очищающей силы.

Двор был пуст, однако Сьонед чувствовала, что за ними наблюдают сотни глаз. У ворот их ожидали две лошади; к седлу каждой был приторочен бурдюк с водой. Янте действительно не хотела, чтобы они погибли в Пустыне. Сьонед и Рохан сели верхом и выехали из Феруче. Оба они заметили стоявшую на крепостной стене и глядевшую им вслед Янте, но ничего не сказали.

Рохан напрягся, как будто каждую минуту ожидал стрелы в спину, однако Сьонед твердо знала, что ничего подобного не случится. Середина зимы, повторила она про себя. Середина зимы… До этого времени она успеет решить, какой смертью умрет Янте.

***

— Просто стычка, — умолял принц Ястри. — Люди волнуются. Они знают, что преимущество на нашей стороне, и хотят доказать это! Всего одна маленькая стычка…

Губы Ролстры оттопырились, и он отодвинул от себя тарелку. Продолжать завтрак не имело смысла: Ястри надоедал ему и портил аппетит.

— Одна маленькая стычка… — задумчиво повторил он. — Только это и нужно лорду Чейналю. Он большой мастер превращать стычку в настоящее сражение. Неужели ты так ничего и не понял? Лорд знает военное дело, Ястри. У него были хорошие учителя — с одной стороны Зехава, с другой мериды. Нет, никакой стычки. Пока. А сейчас будь хорошим мальчиком и дай мне закончить завтрак, ладно?

Ястри, обычно красневший от удовольствия, которое доставляло ему командование войсками, сейчас покраснел от гнева. Красивый шестнадцатилетний мальчик, он горел честолюбием и нетерпением юноши, наконец-то освободившегося от опеки учителей и советников. Однако внезапно он обнаружил, что попал из огня в полымя: руководство Ролстры сковывало его. Кожаная портупея, украшенная драгоценными камнями, очень шла ему. Лагерная жизнь согнала с Ястри жирок и детскую округлость, но он еще не научился воинской дисциплине. Глядя на его алые щеки и сверкающие серо-зеленые глаза, Ролстра решил, что пришло время преподать ему урок.

— Я принц, а не мальчик! — гордо заявил Ястри.

— Нет, мальчик, и останешься им, пока не окропишь себя кровью девственницы и первого сраженного тобой врага, — резко осадил его Ролстра.

— А ты собираешься учить меня и тому и другому! — насмешливо фыркнул молодой принц. — Ты, которому не смогли дать сына ни жена, ни пять невезучих любовниц! Ты, который сидит в шатре и поглощает завтрак, в то время как пора дать пищу нашим мечам в Пустыне.

Ролстра вздохнул, подумал о том, как приятно будет убить этого дерзкого щенка, успокоился и продолжил:

— Мальчик, ты будешь иметь право говорить так только тогда, когда у тебя будут собственные сыновья и боевые шрамы. А до того времени будешь делать то, что велю я.

Ястри вылетел из шатра, громко требуя своего коня и эскорт. Ролстра не обратил на этот шум никакого внимания и попытался продолжить завтрак, но не смог. Дай Богиня, чтобы лорд Чейналь так же наслаждался едой, сном и первым мгновением после пробуждения…

Впрочем, он улыбнулся, представив себе, какие заботы гнетут сейчас командующего войском Пустыни. Армия Ролстры была намного больше; этим превосходством можно было воспользоваться в любую минуту, но верховный принц медлил и не переходил в наступление, формальный повод для которого дал лорд Давви, перешедший на сторону Пустыни и изменивший своему принцу. Ролстра поднял чашу и заговорил со своим отражением в полированном серебре:

— Почему я не начинаю военных действий? Хочу, чтобы первым атаковал лорд Чейналь? Нет, я слишком умен, чтобы ждать от него такого просчета. Жду, пока к армии присоединится Рохан, чтобы покончить с ними одним махом? Тоже нет, ибо я знаю, что князька прикроет стена щитов и мечей. Тогда почему же я торчу на своем берегу реки словно песчаная буря, нависшая над Пустыней?

Он коротко хохотнул и выпил, подумав о том, что лучшее в Ястри — это его вина. Возможно, это единственное его достоинство, со вздохом добавил Ролстра, вновь услышав какую-то возню. В шатер вошел оруженосец и низко поклонился. Он был самой подходящей вишенью для гнева Ролстры.

— Дадут ли мне когда-нибудь покой? Что еще случилось?

— Простите меня, ваше высочество, но… Полог откинулся, и внутрь вошла женщина с холодными и дерзкими темными глазами, на новую встречу с которой Ролстра никак не рассчитывал. Она коротко поклонилась и насмешливо произнесла:

— Поздоровайся со мной, отец. Я вернулась. — Она подняла руки, и принц увидел на ее пальцах три кольца фарадима.

За ее спиной стояли сбитые с толку охранники. Ролстра жестом велел им и оруженосцу убраться из шатра.

— Неужели вы думаете, что дочь явилась к отцу, чтобы убить его? Пошли вон! Оставьте меня с принцессой наедине.

Пандсала села, не спросив разрешения, и зябко обхватила себя руками.

— Спасибо за титул, отец. Благодаря этому и моим кольцам твои люди станут повиноваться мне.

— С какой стати? Она засмеялась.

— Клянусь Богом Бурь, как ты думаешь, весело мне было прожить шесть лет бок о бок с леди Андраде? Можешь вывернуть меня наизнанку, на что ты мастер, можешь даже убить меня… Все равно это будет лучше, чем то, что я вынесла.

Принц смотрел на нее молча, не скрывая своих подозрений. Наконец он произнес:

— Годы не украсили тебя, Пандсала. Видно, Андраде и ее благочестивое окружение отнеслись к тебе не лучше, чем я. У меня нет причин доверять тебе, Пандсала. Но ты ведь и не ждешь этого, не правда ли? Тогда чего ты хочешь?

— Свободы. И положения твоей дочери и принцессы. Я могу быть полезной тебе, отец, и ты знаешь это. — Она улыбнулась. — Ты тоже стареешь. Седые волосы, полнота, морщины… До сих пор тратишь силы на то, чтобы родить сына, или решил, что после твоей смерти принцами станут ублюдки Янте? — Пандсала расхохоталась и продолжила:

— Принцы! О Богиня, это просто смешно! Они растащат твои земли по частям! Янте может рожать и выкармливать только подлецов!

— Это наша с ней фамильная черта, — холодно заметил Ролстра. — Я дал твоей младшей сестре имя, которое надо было дать тебе… Сначала ты предала меня, а затем Андраде.

— Ты прав, я вовсе не ждала от тебя доверия. Но я могу быть полезной, отец. А ты никогда не был глупцом.

Некоторое время они смотрели друг на друга: Ролстра что-то подсчитывал, а Пандсала держалась с уверенностью человека, которому нечего терять.

— Очень хорошо, — наконец произнес он. — Служи мне. Но можешь верить: если ты предашь меня еще раз, годы, проведенные у Андраде, покажутся тебе раем по сравнению с тем, что случится с тобой.

— Вот в этом, отец, я никогда не сомневалась. — Она снова засмеялась и лениво потянулась. — Могу я разделить с тобой завтрак? Путешествие оказалось более долгим, чем я рассчитывала. Мне казалось, что от того места, где я оставила Андраде, Уриваля и Чиану, до Сира намного ближе.

Ролстра вздрогнул и тут же заметил довольную улыбку Пандсалы. Но не успел он и рта раскрыть, как в шатер вбежал страж, торопливо отдал честь и, задыхаясь, произнес:

— Простите, ваше высочество, прибыл гонец, который требует, чтобы его немедленно приняли!

Ролстра приподнялся, а затем снова опустился в кресло и бросил острый взгляд на дочь.

— Выйди. Я скоро позову тебя.

Она приподняла брови, но безропотно подчинилась. Ролстра махнул рукой, и гонца провели в шатер. Когда человек изложил переданную на словах новость, Ролстра послал за Пандсалой и встретил ее у шатра, стоя на солнце.

— Я действительно собираюсь использовать тебя, моя дорогая, — сказал он.

— Но чтобы согласиться на это, мне нужно подвергнуть тебя маленькому испытанию. Докажи мне, стоишь ли ты своих колец. Найди Рохана.

— Но я всего лишь ученица, а не полностью обученный фарадим!

Он испытал злорадное удовольствие, впервые увидев в глазах дочери страх.

— Тогда обучайся побыстрее. Я должен знать, где Рохан. Сделай это, Пандсала… или узнаешь, что такое мой гнев. — Ролстра улыбался, но взгляд его остался угрожающим.

Пандсала с трудом проглотила слюну, затем обратилась лицом к солнечному свету и закрыла глаза. Видя, что она задрожала, принц подивился, почему из всех дочерей Лалланте дар был только у нее. Ах, если бы это была Янте…

Наконец Пандсала вздохнула и широко открыла глаза.

— Я видела их! Рохан, принцесса-фарадам… и драконы в Пустыне… Я видела их!

Ролстра довольно кивнул: дочь выдержала проверку.

— Отлично.

— Но я не понимаю!:

— воскликнула она. — Почему Янте отпустила их?

— У нее были на то свои причины. Личного свойства. — Так ты знал об этом?

—  — Мне рассказал об этом только что прибывший гонец. — Он повел Пандсалу в шатер и налил две чаши вина. — Ночью, накануне того, как она отпустила их, на холмах были зажжены костры. Это сообщение передали по цепочке через Вереш в замок Крэг, а там ожидал корабль под парусами. Спуститься по Фаолейну намного быстрее, чем посылать конного курьера.

— Но войска лорда Чейналя стоят выше нас…

— Верно. Поэтому остаток пути пришлось проехать верхом. И теперь я знаю то, чего не знает лорд Чейналь.

Мысль о том, что кое-что знают только они с Янте, заставила Ролстру улыбнуться. Пока не придет время, это будет их тайной. Его, Янте… и Рохана.

Пандсала сделала глоток вина… и вдруг побелела, с ужасом глядя на чашу. Ролстра чуть не лопнул со смеху.

— Вот это да! Ты решила, что там дранат? Не будь дурой, Пандсала! У меня и времени-то не было, чтобы добавить в вино наркотик! — Он взял у нее из рук чашу и выпил, хохоча во все горло.

Пандсала успокоилась, но в глазах ее еще стоял страх. Ролстра наслаждался этим, зная, что теперь дочь не сможет ни пить, ни есть, пока не преодолеет оцепенение, в которое она впала при одной мысли о дранате. Постоянная неуверенность заставит ее быть честной. Впрочем, он все равно не собирается доверять ей.

— Итак, каждый из нас справился с первым испытанием, — довольно сказал он. — Я не стал пользоваться дранатом, чтобы сломить твою волю, а ты с помощью солнечного луча подтвердила то, что я уже знал. — Он поднял чашу. — Выпьем за взаимное доверие, моя дорогая?

***

Полуденное солнце пекло непокрытую голову и спину Рохана. Он знал, что вскоре придется остановиться и найти укрытие от страшного зноя. Утро прошло в полной тишине. Они проехали мимо опустевшего гарнизона у стен Феруче и углубились в Пустыню, пытаясь держаться поближе к холмам, где еще оставалось немного тени. Он специально ехал впереди, чтобы не смотреть на Сьонед, и был благодарен жене за то, что она дала ему такую возможность.

Обычно он выезжал в Пустыню, когда был озабочен или чем-то расстроен. Красота этой земли утешала принца. Там, где другие видели только пустоту, он видел свободу. Безбрежные золотые пески и бесконечное небо добавляли ему уверенности в себе и в том, что ответы на все вопросы будут непременно найдены; надо только поискать хорошенько, как ищут воду в Пустыне. Здесь не было границ ни его землям, ни его мечтам. Можно было свободно думать… чувствовать… жить.

Но сейчас Пустыня угрожала ему. Долгие Пески были слишком огромными, небо слишком необъятным. Они нависали над ним и то гневно кричали, требуя защитить их свободу, то пронзительно вопили, что он один, — один и больше никогда не получит ответа на свои вопросы. Мечты ушли, как вода в песок. Черпать силу в Пустыне было отныне бесполезно, а искать опору в Сьонед он не имел права. Рохан повернул лошадь к холмам, разглядывая их в поисках прохладного убежища. Он слышал позади мягкий топот копыт и позвякивание уздечки, когда конь Сьонед поворачивал голову. Он не мог оглянуться, не мог посмотреть в глаза жены. Вместо этого принц взглянул на небо, где внезапно появилась темная тень. Дракон.

Он перевел дыхание и услышал за спиной удавленный вскрик Сьонед. Одинокий дракон летел к ближайшим дюнам, рассекая крыльями голубое небо. О Богиня, подумал Рохан, может ли быть что-нибудь прекраснее?

Однако когда в небе появился другой дракон и бросил вызов первому, он понял, что сейчас произойдет. — Сьонед! Скорее!

Он быстро направил лошадь к укрытию, образованному низким выступом бурой скалы. Оказавшись под навесом, они попытались успокоить перепуганных животных. От криков драконов дрожала земля. Сьонед склонилась на гриву и натянула поводья так, что голова коня прижалась к груди. Рохан пытался удержать свою лошадь, схватив уздечку у самой морды и заставляя животное крутиться на месте.

Вдруг конь Сьонед резко вскинулся, и Сьонед вскрикнула, ударившись затылком о скалу. Рохан попытался подхватить жену, но промахнулся и чуть не вылетел из седла. Сьонед упала, неловко подвернув потерявшую стремя ногу, и неподвижно застыла на земле. Освободившееся животное галопом вылетело из-под карниза.

Рохан выскользнул из седла и накрутил поводья на руку, поскольку его лошадь бешено рвалась вслед за первой.

— Сьонед… — Он наклонился, прикоснувшись к ее лицу свободной рукой и в то же время стараясь удержать лошадь. — Сьонед!

Крики драконов эхом отразились от скалы, и лошадь дико заржала, пытаясь вырваться на свободу. Рохан застонал от боли и разжал пальцы. Лошадь тут же бросилась бежать.

Когда руки Рохана прикоснулись к голове Сьонед, женщина открыла блестевшие от боли глаза.

— Спокойно, — сказал он. — У тебя шишка на затылке и подвернута лодыжка. Не двигайся.

Она взяла его за руку, осмотрела след, оставленный врезавшейся в кожу уздечкой, а затем уставилась на песок.

— Это пустяки, — еле слышно проговорила она. Почему-то эти слова привели Рохана в дикую ярость. Он вскочил на ноги и бешено уставился на Сьонед.

— Пустяки! — вскричал он, дрожа от гнева. — Все пустяки, не так ли? Абсолютно все! Посмотри на нас! — зарычал он, впервые полностью утратив власть над собой. — А мы сами разве не пустяк?

Она поглядела на мужа со страшным спокойствием и ничего не сказала. Рохан резко повернулся, прижался дрожащим телом к скале и вперил взгляд в Пустыню. Распростершие крылья драконы стояли неподалеку, охваченные той же яростью, что и он сам. Они сделали стремительное движение, и битва началась.

Рохан остолбенел. Снова повторялся его адский сон, только на сей раз драконы были не в пещере. Казалось, ожила сцена, вышитая на гобелене. Один дракон был зеленовато-бронзовым, другой коричневым, с черными переливающимися пятнами на голове и боках; оба широко открыли пасти, откуда капала кровь. Внутренняя сторона расправленных крыльев слабо поблескивала на солнце. Они снова и снова бросались друг на друга, проливая все больше крови. В воздухе стоял тяжелый, приторный запах. Они взмывали ввысь, сшибались грудью, возбужденные, первобытно-непристойные… и прекрасные. Их крики и яростные броски дрожью отзывались в теле Рохана, разгоняли его кровь. Он издал негромкий гортанный звук и вцепился в скалу; глаза принца превратились в щелочки.

Прикосновение к его руке показалось Рохану ударом меча. Он пристально посмотрел в ее глаза, такие спокойные, такие холодные, и тут дрожь, сотрясавшая его тело, наконец нашла выход. Сьонед испуганно отшатнулась.

— Рохан…

Он притиснул Сьонед к груди, она всхлипнула, на мгновение прильнула к нему, и что-то дикое, звериное, похожее на бушующий в степи пожар, пробежало по их телам. Рохан повалил ее навзничь, заставил выгнуть спину, с силой откинул Сьонед голову и овладел ее губами с той же яростью, с какой собирался овладеть ее телом.

Тяжело дыша, Сьонед откатилась в сторону.

— Нет! — прошипела она, пылая гневом, и Рохан ударил жену так сильно, что у нее дернулась голова, а из губы брызнула кровь.

— Ты не будешь обращаться со мной так же, как с ней! — вскрикнула Сьонед.

Предсмертный вопль дракона пронзил его мозг, и Рохан замер. Лицо Сьонед было искажено ненавистью, пальцы скрючились как когти, готовые выцарапать ему глаза, если он еще раз прикоснется к ней. Задохнувшийся Рохан отшатнулся и упал на колени. А дракон-победитель взмахнул огромными, обагренными кровью крыльями и улетел, оставив на песке труп поверженного врага.

Я хуже варвара. Я дикарь. Все его попытки казаться цивилизованным, разумным, честным были тщетными. Он отпустил Янте, когда должен был убить ее, когда это было совершенно необходимо… и почему? Из-за сына, которого Сьонед никогда не даст ему. Он был дикарем со страстью к насилию, стремящимся любой ценой вернуть то, что у него отобрали. Похоть, жадность, ревность, насилие… Кем он стал? Только тем, кем был всегда. Но ему никогда не хватало смелости признаться в этом.

На него упала тень холма, остудив обожженную солнцем кожу на спине и плечах. Он сел, едва понимая, что после полудня прошло всего лишь несколько минут и что придется еще долго ждать, прежде чем можно будет выступить в поход. Пешком. Ночью. Тогда у них будет шанс выжить.

Он засмеялся. Грубый, резкий звук вырвался из его горла. Выжить. Отличная штука. Он мог думать, делать и чувствовать какие угодно гадости, а упрямый мозг продолжал нашептывать, что необходимо выжить… Действительно, очень смешно. Он прижал колени к груди и рассмеялся, раскачиваясь всем телом и закинув голову к небу, словно призывая его разделить с ним веселье.

Сьонед отодвинулась к дальнему краю карниза и зажала уши, чтобы не слышать этого леденящего душу смеха. Нужно было подойти к нему; она знала, что обязана сделать это, но не могла себя заставить. Хохот Рохана бросал ее в дрожь.

Когда снова настала тишина, Сьонед оперлась о скалу и с трудом выпрямила ноющее от боли тело. Рохан сидел ссутулившись, положив голову на колени; рана в плече вскрылась, и тонкая струйка крови стекала по спине… Сгустились и удлинились тени, а она все еще не сводила с него глаз.

Наконец она поднялась и захромала по песку. Он дрожал, по коже пробегали желваки судорожно сжимавшихся мускулов. Сьонед опустилась на колени, не в силах заговорить или прикоснуться к нему. Принц медленно поднял голову. Глаза его стали темными и пустыми.

— Знаешь, мы не умрем.

Она безмолвно кивнула, не понимая, о чем идет речь.

— Я хотел умереть. Но я слишком большой трус. — Его тело сотряс не то тяжелый вздох, не то всхлип. — Я должен жить, чтобы убивать. Ты никогда не поймешь этого парадокса.

Слезы медленно катились по ее щекам. Рохан подхватил одну из них кончиком пальца и мгновение внимательно разглядывал ее. Когда принц поднял глаза, в них вновь горела жестокая боль.

— Я не стою этого, — прошептал он. — Ох, Сьонед, что я наделал?

Глава 26

Битва, которой так жаждал принц Ястри, состоялась на следующее утро после прибытия принцессы Пандсалы. Вскоре после рассвета армия верховного принца атаковала войска лорда Чейналя. Ночью она перешла реку по мосту и вышла на главную северную дорогу; второй мост был на скорую руку наведен ближе к расположению армий. Чейн, срочно поднятый по тревоге, удовлетворенно кивнул, приказал войскам без лишнего шума приготовиться к бою и стал ждать атаки. Его командиры горели желанием ринуться на штурм и сжечь мосты, но у Чейна были на этот счет свои планы..

Конники принца Ястри, действовавшие южнее, перешли реку вброд и устремились вперед. Этот маневр был предпринят с целью отвлечь противника от направления главного удара, который наносил Ролстра. Но замысел и осуществление замысла — совершенно разные вещи. Ястри и его нерегулярный кавалерийский отряд, состоявший из юных высокородных, совершенно растерялись под градом стрел и копий, встретив сопротивление намного раньше, чем они рассчитывали. Как ни взбешен был молодой принц, его отряду пришлось беспорядочно отступить. Под ударами лучников Пустыни и при переправе он потерял тридцать девять человек из сотни всадников. Лорд Давви, которому Чейн поручил организовать засаду, почти не понес потерь и вернулся как раз вовремя, чтобы примкнуть к основным силам.

Но во второй половине дня войска Ролстры заняли плацдарм на левом берегу реки и яростно защищали его. Чейн отошел, позволив им оставить за собой этот клочок земли, так как не хотел нести больших потерь, которых потребовал бы штурм. Он выдвинул на переднюю линию достаточное количество лучников, чтобы не дать противнику продвинуться дальше, а тем временем призвал к себе в шатер командиров отрядов, Мааркена и лорда Давви.

— Итак, наши потери составляют восемнадцать всадников, тридцать семь пехотинцев и четырнадцать лучников, — подвел итог Чейн после того, как принял рапорты. — Разведчики сообщили, что потери врага вдвое больше, но ведь и численность их в два раза превосходит нашу. Война на измор нам не подходит. — Он поигрывал столовым ножом, подаренным Тобин, и наблюдал за игрой света на рубинах и стали. — Но теперь у нас есть одно преимущество.

Лорд Давви выразил общее удивление одним словом:

— Какое?

Чейн принужденно улыбнулся.

— Я оцениваю их численность самое большее в семьсот человек. К завтрашнему утру половина их будет на этом берегу реки. Мне нужны постоянные доклады о числе переправившихся ночью людей, лошадей и провианта.

— Нам давно следовало сжечь эти мосты, милорд…

— Нет, Грайден, — сказал он командиру охраны Радзина. — Пока нет. Когда половина их будет у нас в руках — вот тогда мы и сожжем мосты. — Он взял начерченную на пергаменте карту и провел по ней кончиком ножа. — Я хочу показать Ролстре кое-что новенькое.

— А почему не сделать это прямо сейчас, пока их слишком мало, чтобы оказать серьезное сопротивление? — спросил лорд Давви.

— Дело в том, что я хочу разбить армию верховного принца в двух сражениях. Две битвы — это все, что мы можем себе позволить. Когда мы уничтожим половину его войска, то перейдем Фаолейн и сделаем то же с другой половиной.

— Но если мосты будут сожжены…

— На этот счет у меня тоже есть кое-какие мысли. Нет, Грайден, не торопись созывать саперов и начинать валить деревья. Наши мосты будут совсем другими, чем у Ролстры. Вопросы есть? — Чейн по очереди взглянул на каждого и увидел, что люди озадачены. Так и должно было быть.

Очень давно Зехава научил его как можно дольше держать в тайне план предстоящего сражения, И дело тут было не в боязни измены, а в простой осторожности. — Отлично. Все свободны.

Мааркен остался в шатре и принялся чистить амуницию отца. Чейн наблюдал, как мальчик сел на ковер около оправленной в стекло лампы. Умелые пальцы взялись за работу и принялись счищать со стали тонкий слой пыли.

— Тебе давно пора спать, — сказал он.

— Оруженосец не спит до тех пор, пока не уснет его господин. Или вообще не спит, — ответил Маркен. Чейн улыбнулся.

— Интересно было бы попробовать… А сейчас выкладывай, что тебя беспокоит.

Мальчик поднял глаза, а затем снова поглядел на свою работу.

— Отец, чтобы поджечь мосты, тебе не понадобятся ни лучники, ни стрелы. У тебя есть я.

У Чейна голова пошла кругом. Он никогда не обращал внимания на то, что у «Гонцов Солнца» есть различные ступени обучения, да и вообще узнал о наличии определенной иерархии лишь тогда, когда Сьонед начала обучать Тобин. Десять колец имел только лорд или леди Крепости Богини, семь колец означали мастера-фарадима…

— Мой Огонь не причинит большого вреда мостам, потому что если я буду осторожен, то смогу мысленно остановить его. … Пять для закончившего обучение фарадима, три для ученика…

— Мне даже не нужно будет к ним приближаться. Достаточно видеть то место, где ты прикажешь зажечь Огонь. … И одно кольцо, дающееся за умение вызывать Огонь. Чейн внимательно посмотрел на лишенные колец руки сына, которые усердно оттирали воображаемое пятно на мече.

— Не будет никакой опасности, отец. Никакого отряда, который мог бы встревожить Ролстру. Я справлюсь.

— Когда мосты загорятся, на них будут люди. Эти люди умрут. — Он дождался того, что Мааркен посмотрел на него, и выдержал взгляд ярко-голубых глаз. — Я не хочу, чтобы ты отвечал за это.

— Андраде — союзница Пустыни. Она тоже против Ролстры, — напомнил Мааркен.

— Но не для того, чтобы убивать.

— Но ведь ты убиваешь, — последовал спокойный ответ. — Вот твое оружие. — Он поднял меч. — А моим оружием станет Огонь.

— Нет! — закричал на сына испуганный Чейн. — Если ты не видишь разницы, то вообще не воспользуешься ни тем, ни другим, пока я могу остановить тебя! Я хочу, чтобы ты вырос и в один прекрасный день стал лордом Радзина, а не человеком вне закона, осужденным за злоупотребление даром фарадима, который вовсе не должен быть для тебя главным!

Меч вырвался из рук Мааркена и с серебряным звоном ударился о лежавший на ковре щит.

— Значит, вот как ты считаешь, — прошептал сын. Щеки его побелели. — Так, да?

— Да. И мне понадобилось много времени, чтобы понять это. — Чейн сокрушенно покачал головой. — Ты понимаешь, что наделала Андраде, когда устроила свадьбу своей сестры с твоим дедом?

— Я думал об этом. Меат, Эоли и принц Ллейн сделали все, чтобы я хорошенько задумался. Я родился таким как есть и не могу измениться, даже если бы и захотел. Но ведь я не один такой, правда? Когда у Сьонед появятся дети, они тоже будут наделены даром. Принц и «Гонец Солнца» одновременно. Как ты думаешь, кем мы будем, отец? Безумно сильными и готовыми убивать каждого встречного? Ты так думаешь обо мне? — горько спросил он.

Чейн закусил губу, а затем промолвил:

— Я думаю, что у меня есть сын, которым я могу гордиться. Маркен, мир меняется, и меняют его такие люди, как ты. Одни рождаются для одного вида власти, другие — для другого.

— Но только не мы с Андри. Мы вырастем и будем управлять землями, которые ты дашь нам, или будем под началом у Андраде? — Его глаза стали задумчивыми.

— Так кем же я должен стать, отец?

Рохан понял бы его, внезапно подумал — Чейн. Рохан любил драконов, но был вынужден убить одного из них, и после этого решил жить, руководствуясь не правом меча, но правом закона. Рохан бы понял метания Мааркена. А Сьонед поняла бы его еще лучше, потому что каждый день сталкивалась с необходимостью выбирать…

Чейн имел право сделать этот выбор за сына, и он его сделал.

— Я твой отец и твой командир. Ты вдвойне обязан подчиняться мне. Ты не зажжешь Огонь, Мааркен. Я запрещаю. Понял?

Какое-то мгновение в Мааркене шла борьба между сопротивлением и облегчением, однако вскоре он послушно склонил голову.

— Да, отец…

Однако оба они знали, что это только отсрочка. Выбор был неизбежен, и однажды Мааркен сделает его сам.

— Пойдем, — сказал Чейн. — Пора ложиться, даже если мы и не уснем. Первое правило войны: солдатам должно казаться, что у их командира не бывает бессонницы…

В Стронгхолде не было лучшего места, чтобы следить за приближением врага, чем Пламенная башня. Тобин и Маэта стояли у окон, наблюдая за сотней конных меридов. Боевая упряжь сверкала в последних лучах заходящего солнца. Женщины обменялись взглядами.

— Они начнут штурм ночью или отложат его на утро? — спросила Тобин.

— На рассвете, — ответила женщина-воин. — Погляди-ка, они разбивают лагерь прямо в тени крепостных стен! Самодовольные кретины. Они ведут себя так, словно уже подняли над Стронгхолдом свой флаг. — Она зловеще улыбнулась. -Добрая будет битва!

Они начали спускаться вниз, и Тобин сказала:

— Чейн тоже порадовался бы их беспечности. Между прочим, Маэта, я неплохо стреляю. Там у ворот есть прекрасная маленькая ниша. Мне в ней будет удобно, как в собственной перчатке.

— Если ты хочешь спросить, не боюсь ли я твоего мужа, то так и спроси. Нет, не боюсь. Пусть кричит сколько угодно за то, что я позволила тебе принять участие в бою. Это место твое, как и те мериды, которых ты сумеешь уложить. — Она засмеялась. — Неужели я забыла, что стрелять тебя учила моя мать?

Очевидно, школа Мирдаль была достаточной рекомендацией, чтобы тебя приняли в любой отряд.

— Я подыщу себе лук нужного веса и к рассвету буду готова.

— А как насчет твоих мальчишек? Знаешь, запереть их в комнате не удастся. Может, разрешишь им подносить стрелы? Я поставлю их первыми номерами эстафеты, они встанут на внутреннем дворе и будут там в безопасности.

— Спасибо. Я понятия не имела, что с ними делать. А так они будут при деле и не полезут на стены.

Задолго до рассвета Стронгхолд безмолвно изготовился к отражению штурма. Тобин в костюме для верховой езды, украшенном драгоценными камнями, устроилась в узкой нише у ворот, предназначенной как раз для этой цели. Праща на спине, у ног второй колчан со стрелами, с которыми она провозилась всю ночь, прикрепляя к ним красно-белые перья. Пусть мериды знают, что здесь дерутся люди лорда Чейналя. Когда ее пятьдесят стрел закончатся, она возьмет стрелы с цветами Рохана. Однако лучников, обученных самой Мирдаль, было двадцать, а меридов всего сто, и Тобин боялась, что к тому времени, когда кончатся красно-белые стрелы, у нее просто не будет цели.

Все началось с того, что из ущелья показался мерид в шлеме и подъехал ко входу в тоннель. Он натянул поводья и поднял руку с таким напыщенным видом, что Тобин фыркнула. Желание расхохотаться стало непреодолимым, когда мерид звонким голосом (из-за которого, конечно, ему и доверили эту миссию) прокричал:

— Эй вы, захватчики Стронгхолда! Сдавайтесь, и мы сохраним вам жизнь! Не надейтесь, что сможете выстоять против нас! У вас не будет помощи ни с севера, ни с юга! Открывайте ворота полноправным властителям Пустыни!

Только потому что она ожидала этого, Тобин услышала тихий свист стрелы и успела проследить за ее полетом. Стрела вонзилась в седло глашатая на расстоянии пальца от его бедра и задрожала. Надо было отдать мериду должное: он не пытался уклониться, однако опешил и быстро развернул лошадь.

Затем последовало короткое затишье. Тем временем солнце поднялось над Долгими Песками, тени сместились и стали более четкими. Тобин захотелось глотнуть свежего морского ветерка из Радзина. Пропотевшая туника прилипала к коже. В ту же минуту со стороны дороги донесся топот копыт, Тобин забыла обо всем и схватилась за лук.

О нет, мериды вовсе не были такими глупцами, какими считала их Маэта. Не только воины, но и лошади были надежно защищены кожаными доспехами, отделанными бронзовыми пластинками. Изготовление их и вызвало такую долгую отсрочку. Тобин грустно подумала, что за эти доспехи уплачено золотом Рохана. Оружейники из Кунаксы, славившиеся своим искусством, тоже извлекли из этого немалую выгоду. Принцесса пообещала себе, что сегодня единственной добычей меридов будет гора их собственных трупов…

Она насчитала шесть рядов по шесть человек в каждом; лошади сомкнутым строем двигались по всей ширине ущелья. Когда первые ряды падут, это вызовет панику и помешает движению остальных. Всадники приблизились на расстояние по лета стрелы. Она видела в прорезях шлемов даже цвет их глаз.

Наконец высокий протяжный звук разорвал жаркую тишину — то затрубил рог, сделанный из кости дракона. Пронзительный вой напугал лошадей. Стрелы полетели не только с надвратной башни, но и со стороны ущелья: таков был план Маэты. Лошади ржали, вставали на дыбы, пытаясь избежать укусов острых наконечников; кричали и ругались всадники, чьи кожаные доспехи пробила сталь. Тобин вставляла стрелу, натягивала лук и отпускала тетиву с равномерностью боевой машины, и еще двадцать человек делали то же самое.

Восемь всадников рухнули с коней, девять, десять… Теперь она поняла, почему Маэта ждала, пока из ущелья не выйдет последняя шеренга. Раненые подталкивали других вперед, а упавшие лошади перекрывали путь к отступлению.

Но мериды не торопились отступать, и внезапно один из одетых в кожу защитников крепости с криком упал с надвратной башни и рухнул на твердый песок. Чуть выше себя и наискосок Тобин увидела дюжину лучников. Они заняли позицию на карнизе, нависшем над ущельем. Но гадать, как они там оказались, было некогда: она услышала свист, и железный наконечник расплющился о стену у ее плеча. Принцесса устремилась к другой бойнице, успела выпустить стрелу и услышала голос Маэты, приказывавшей всем, кто был по эту сторону ворот, сделать то же самое. Позиция остальных не давала им возможности ответить на эту новую атаку.

Еще один из лучников Стронгхолда полетел вниз, словно дракон со стрелой в груди. Всадники штурмом взяли первые ворота и устремились вперед по длинному тоннелю. Маэта отдала приказ отходить к следующему двору, где они будут недосягаемы для луков меридов, а сами смогут расстреливать всадников, которые станут ломиться во внутренние ворота.

Тобин схватила второй колчан и выругалась — наполовину от досады, наполовину от боли. Оказалось, что стрела задела ее бедро, а принцесса заметила это только сейчас, когда надо было побыстрее двигаться. С трудом выбравшись из нищи, она захромала в сторожку, сыпля на ходу проклятиями.

По узкому проходу она добралась до амбразур над внутренними воротами. Здесь собрались все лучники. Лица их были мрачными: надежда на легкую победу не оправдалась. Старая Мир даль стояла посреди двора и кричала на слуг, вооружавшихся кто копьем, кто щитом — всем, что не сумели забрать с собой в Ремагев Оствель и другие защитники крепости.

Маэта осмотрела ногу Тобин и наложила на рану повязку с травами.

— Ах я, старая дура… — сокрушенно промолвила она. — Но не волнуйся, здесь мы им покажем. На всякий случай я велела твоим мальчишкам держаться ближе к проходу в задней части грота.

— Какому еще проходу? — удивилась Тобин, но Маэта уже ушла.

Видимо, травки были с каким-то секретом, потому что боль утихла и Тобин сразу перестала хромать. Она устроилась рядом с мужчиной, у которого была такая же повязка. Сквозь бинты просачивалась кровь, и он не мог встать на ногу, но старался удерживать равновесие. Он взял лук наизготовку: мериды должны были ворваться в ворота как раз под ними. Отсюда лучники Стронгхолда будут стрелять врагам в спину.

Тобин и мужчина улыбнулись друг другу, но дочь принца-воина вдруг превратилась в мать близнецов, бегавших по двору и испускавших воинственный клич. Пока конные мериды ломились в ворота, Сорин и Андри вооружились кухонными ножами и маленькими учебными щитами; однако эти щиты были высотой с них самих.

— Нет! — вскрикнула Тобин. — Андри, Сорин, бегите!

Тут ворота подались, и всадники ворвались во двор. А у нее были только стрелы с красно-белым оперением, чтобы защитить своих сыновей.

***

— Вот сюда, — сказала Сьонед Рохану, заводя мужа в неизвестный ему проход в скале. Он шел следом по тоннелю, достаточно просторному, чтобы пройти лошади. Два человека легко и быстро миновали каменный коридор, и не успел Рохан опомниться, как они оказались в гроте.

— Пойдем, — сказал он, когда отдышался. — Богиня, я надеюсь, что мы не опоздали…

Они бежали к внутреннему двору, из-за стен которого доносились звуки, которые были понятны даже Сьонед, никогда не видевшей настоящей войны: удары стали о сталь, ржание лошадей, крики раненых и умирающих. Рохан подсадил жену, а затем схватился за ее руку и сам забрался на стену. Обведя глазами двор, он спрыгнул вниз и подобрал чей-то валявшийся на земле меч.

Сьонед осталась там, где была. В разных концах двора стояли группы по три-четыре мерида в каждой: тугие маленькие узелки, ощетинившиеся мечами во все стороны. Она выбрала ближайшую группу, подняла руки без колец и наслала на врагов Огонь.

Потом настала очередь второго узелка, третьего… Трещало пламя, раздавались крики обожженных. Всадник из следующей тройки бросился к ней, собираясь убить рыжую ведьму с дикими глазами, которая напустила на них Огонь «Гонца Солнца». Одно мановение руки, и тело врага вспыхнуло. Меч выпал из обожженных пальцев, и воин закричал от боли. Сьонед улыбнулась и окутала Огнем еще одну группу всадников.

Рохан видел четыре, пять, шесть вспышек Огня. Он вонзал подобранный меч в ближайшее пламя, убивая всех без разбора, мужчин и женщин, лиц которых не мог разглядеть… Когда остатки меридов развернулись и помчались назад через длинный тоннель, он окликнул Сьонед. Она все еще стояла на узкой стене, не поднимаясь с колен, слегка покачиваясь из стороны в сторону; руки ее были вытянуты вперед, а волосы падали на плечи, как водопад ее собственного Огня.

— Сьонед! — снова крикнул он. — Довольно!

Ее руки упали. Их взгляды встретились, и улыбка исчезла с ее лица. Сьонед покачнулась и чуть не упала. К стене подошла хромающая Мирдаль и протянула руки, помогая принцессе спуститься. Огонь исчез. Он горел не так долго, чтобы убить, но в раскаленном воздухе стоял тошнотворный запах обгоревшей человеческой плоти.

Рохан увидел лошадь, стоявшую рядом с трупом всадника, в груди которого торчала стрела с красно-белым оперением. Откуда здесь взяться Тобин, вяло подумал он и очень удивился, когда увидел неподалеку невысокую фигурку сестры. Он вскочил в седло, натянул поводья испуганного животного, развернулся и поскакал к воротам.

Тобин обхватила руками сыновей. К счастью, они были целы, хотя Сорину порвали тунику, а Андри отделался длинным, но неглубоким порезом на руке. Она с силой обняла их, затем отпустила и закатила каждому такой шлепок по мягкому месту, что у близнецов на глаза навернулись слезы.

— Как вы смели не слушаться! — закричала она. — Не вздумайте сделать это еще раз! Убирайтесь с моих глаз, пока я не отхлестала вас кнутом! — Она еще раз прижала их к себе, а затем подтолкнула к замку. — Пошевеливайтесь!

Они повиновались. Тобин выпрямилась, едва держась на ногах от усталости и облегчения. А затем она увидела Сьонед. Мирдаль поддерживала ее, потому что принцесса готова была лишиться чувств. Тобин забыла о собственном головокружении, поспешила к невестке и подставила плечо под другую руку Сьонед.

— Отведи ее внутрь, — сказала Мирдаль. — Справишься сама?

— Я могу идти, — одними губами прошептала Сьонед.

Тобин осмотрела ее. Лицо, шея и рука Сьонед были исцарапаны и кровоточили. Кисти рук, на которых не осталось даже белых следов от колец, были обожжены солнцем. А вместо тела были кожа да кости…

— Справлюсь, — сказала она Мирдаль. — Она совсем ничего не весит. Сьонед, пойдем со мной, дорогая. Все в порядке. Ты дома.

— Тобин?

— Да, это я. Ты в безопасности. Ты в Стронгхолде. Обопрись на меня.

Пока они шли к замку, Тобин продолжала бормотать что-то успокаивающее. Прохлада помогла Сьонед немного прийти в себя, и по лестнице принцесса поднималась довольно бодро.

— Где Рохан?

— Ускакал навстречу Оствелю и его отряду, идущим из Ремагева. — Во всяком случае, она надеялась на это, но строить другие догадки сейчас не было времени.

Сьонед немедленно кивнула.

— Я рассказала ему о плане Маэты. Дура. Теперь он захочет командовать сражением.

— Вот мы и пришли. Остался всего один коридор, и ты сможешь отдохнуть.

Тобин уложила Сьонед на огромную кровать и сняла с нее изорванную рубашку. Когда-то рубашка была замечательной, сшитой из прекрасного материала с кружевными вставками, через которые были продернуты тонкие фиолетовые ленточки. Этот цвет заставил Тобин сжать зубы. Налив в таз воды, она взяла мягкое полотенце и начала мыть Сьонед ноги.

— Понимаешь, нам пришлось идти пешком, — бесцветным голосом произнесла Сьонед. — В первый же день лошади испугались драконов и убежали. И в Скайбоуле мы не смогли остановиться. Мериды оставили там своих людей, чтобы следить за нами. Ох, Тобин, как хорошо… Спасибо тебе….

Она разорвала наволочку и перевязала растертые ноги Сьонед.

— А сейчас помолчи. Тебе надо отдохнуть.

— Интересно, убила ли я кого-нибудь Огнем, — странным тоном сказала Сьонед. — Андраде бы этого не одобрила. Но это было не в первый раз… и не в последний. — Зеленые глаза туманно смотрели на Тобин. — Я — фарадим и принцесса. Разве она могла ожидать от меня чего-то другого?

— Она приказала «Гонцам Солнца» вместе с нами воевать против Ролстры.

Слабая улыбка появилась на бескровных, израненных губах Сьонед.

—  — Тобин, она сделала это еще тогда, когда приказала мне прибыть в Стронгхолд.

Тобин закончила мыть ее. Позже она смажет ожоги и обернет ее в простыни, смоченные в настое из трав. Но сейчас важнее всего сон. Она убрала со лба Сьонед спутанные рыжие волосы и нежно поцеловала ее.

— Спи, моя дорогая. Ты дома.

— Тобин… — Голос ее был совсем сонным, глаза закрывались. — Ты должна сказать всем… что будет сын.

***

Мериды, галопом скакавшие по ущелью, угодили в ловушку. Отряды Оствеля вернулись из Ремагева, выступив в поход сразу же, как только прятавшиеся в холмах у Стронгхолда всадники сообщили о, прибытии меридов. Прошагав всю ночь, солдаты Оствеля расположились полукругом и перекрыли выход из ущелья. В этот момент в тылу меридов показался Рохан, которого сопровождали еще несколько человек на захваченных лошадях. Завидев принца, люди, стоявшие на концах полукруга, ринулись ему навстречу, и меридов взяли в кольцо. К полудню все было кончено; У десяти человек, которые еще оставались в седлах, отобрали лошадей и оружие, но не жизнь. Рохан с чужим мечом на бедре, сидя на отбитой у врагов лошади, наблюдал за тем, как эти десять тащили по песку своих убитых и раненых. Его тошнило от усталости и только что закончившейся битвы; принц не понимал, как он еще держится на ногах. Но он держался, а Оствель молча стоял рядом с ним.

Когда все мериды были пересчитаны, Рохан приказал выстроить пленных.

— Я сохраню вам жизнь, — сказал он. — Мне нужно, чтобы вы передали послание. Каждый из вас отрежет у своего товарища правую руку — неважно, живого или мертвого.

Оствель затаил дыхание, но Рохан и глазом не моргнул. Когда грязная работа была закончена и умирающим вонзили нож в сердце, он приказал, чтобы в седельную сумку каждого оставшегося в живых воина положили по отрезанной руке.

— Это вы отвезете на север своим хозяевам. А ты… — Он указал мечом на человека, одетого лучше других. — Наверно, командир? Я так и думал. Ты поедешь на юг, а не на север, передашь от меня подарок верховному принцу и сообщишь, что здесь произошло. Но не забудь сказать ему самое главное: рукой он не отделается. Я отрежу ему голову. — Он помедлил, а затем добавил:

—Я надеюсь, тебе не придет в голову идти пешком в Скайбоул? Прежде чем ты туда доберешься, мои воины перережут всех твоих тамошних дружков.

— Пешком! — вырвалось у командира. — Но у нас нет воды!

Рохан спокойно улыбнулся.

— У меня и миледи принцессы тоже не было воды, но мы пришли сюда пешком от самого Феруче. А тебе, мой друг, предстоит путь еще длиннее. Отправляйся, пока я не передумал и не велел всех вас казнить на месте.

Он повернул коня и поехал назад, в Стронгхолд. Когда принц спешился, никто не посмел подойти к нему. Поднимаясь в свои покои, Рохан встретил торопившуюся навстречу сестру. Она хромала, на бедре у нее была повязка, и несмотря на страшную усталость, он почувствовал к Тобин жалость.

— Рохан! Это правда? — Тобин схватила его за руку, и Рохан вздрогнул; прикосновение прохладных пальцев к обожженной коже обдало его холодом.

— Не сейчас, Тобин. — Он отвернулся и продолжил путь.

— Отвечай! Это правда, что у тебя будет ребенок?

Рохан остановился как вкопанный.

— Рохан! Она сказала мне, что у вас будет ребенок. Это правда?

— Так и сказала? — Он обернулся, поглядел в черные глаза сестры и услышал собственный голос, полный горечи. — Да. Это правда. У меня будет сын.

Рохан оставил ее совершенно обескураженной и закрыл за собой дверь. А потом он стоял у кровати и долго смотрел на жену. Они выжили, как он и обещал. Не зря он вырос в Пустыне. Они делили пищу и влагу, которую можно было найти в песке и скалах, вот и выжили.

Он не сводил глаз с ее прекрасного изможденного лица, казавшегося сейчас удивительно безмятежным. Страдания старят большинство людей, но спящая Сьонед была воплощением детской чистоты, на губах играла слабая улыбка, хрупкое тело расслабилось и наконец-то вкусило покой.

Он пообещал ей жизнь. Она пообещала ему сына. Но как она сможет прижимать к груди ублюдка Янте, зная, что когда-то отобрала его у родной матери? И как сможет он смотреть на своего мальчика и не вспоминать о женщине, которая родила этого ребенка?

Если Сьонед сможет пойти на это, то у него не останется выбора. Он выполнит свой долг. И да поможет ему Богиня…

Он лег рядом и уставился в высокий потолок, расписанный голубой краской и напоминавший о небе Пустыни. Странно… Откуда в его теле взялась влага для слез?

***

Когда на закате в комнату на цыпочках вошли Тобин и Оствель, принц и принцесса спали. Тобин пришла лечить их раны, а Оствель принес поднос с едой. Они обменялись взглядами, и Тобин тихонько спросила:

— Слушай, она до ухода ничего не говорила о ребенке?

— Ничего. Если бы она заикнулась об этом хоть словом, разве я дал бы ей уйти? — Он покачал головой. — Хотя… Сомневаюсь, что кто-нибудь смог бы остановить ее. Но почему Янте отпустила их?

— Может быть, они сбежали.

— Из Феруче? Выбраться оттуда можно только в том случае, если тебе позволят уйти.

Они еще некоторое время смотрели на эту пару: мирно спящую Сьонед и изможденного Рохана. Тобин увидела, что молодость брата прошла, и горько пожалела об этой утрате.

— Одно ясно: мы узнаем только то, что они пожелают рассказать, — пробормотала она.

— Да, конечно, — согласился Оствель. — А пока пусть спят.

Глава 27

В конце дня влажный запах реки и деревьев сменился вкусным запахом еды, которая готовилась на огромных кострах, разведенных в лагере Пустыни. Девушку, стоявшую на часах, сморила легкая дремота, вполне простительная после долгого, однообразного дежурства. Тем более, что оно подошло к концу: наступило время вечерней трапезы… Ничего не случилось и до заката едва ли случится. С начала войны прошло уже десять дней, а разве что-нибудь произошло? Девушка пожала плечами, прижалась спиной к дереву и закрыла глаза…

— Если бы я был верховным принцем, ты могла бы проститься с головой, — прозвучал рядом чей-то звонкий, насмешливый голос.

Девушка резко выпрямилась, с быстротой молнии схватила лук, наложила на него стрелу, однако тут же ахнула, опустила руки и низко поклонилась.

— Милорд принц!

Когда она осмелилась поднять взгляд, на нее смотрели глаза цвета зимнего льда. Девушка помнила старого принца, пару раз приезжавшего в маленькое прибрежное имение, которое она называла домом. Этот молодой человек был очень похож на отца — не ростом, не цветом волос, но выражением холодного тонкого лица.

— Раз уж ты проснулась, — продолжил он, — может быть, подскажешь мне, где находится лорд Чейналь?

— Вон в том шатре. Он делит его с молодым лордом Мааркеном и лордом Давви из Речного Потока…

Принц кивнул. Его светлые волосы ловили каждый луч закатного солнца.

— Я прощаю тебя лишь потому, что ты следишь за северной дорогой, а я только что проехал по ней и знаю, что сейчас там врагов нет. Но они были…

— Он приподнял бровь. — Я достаточно ясно выразился?

— Да, ваше высочество…

— Хорошо. Я позволяю тебе сообщить лорду Чейналю 6 моем прибытии.

Она поклонилась и исчезла.

Рохан двинулся вперед, слыша, как по всему лагерю пронесся шум; те же, кто видел его, хохотали и вопили от восторга. Вот как встречали его воины Пустыни. Раньше таких почестей удостаивался только Зехава. При приближении отца солдаты выскакивали из шатров, бросали работу, выстраивались по обе стороны от дороги, издавали ликующие крики и салютовали ему воздетыми мечами и луками, гордясь своим непобедимым принцем. А теперь так приветствовали его самого. Их — Рохана. Их принца-дракона. От этой мысли кружилась голова.

Он привел с собой двадцать лучников, тридцать всадников и оруженосца Тилаля. Мысль о том, что мальчик встретится с отцом, была единственным, что доставляло ему удовольствие. Предстоящий разговор с Чейном вызывал у Рохана только страх. Он проклинал свою трусость и старался казаться бесстрастным, подъезжая к обычной темной солдатской палатке, отличавшейся от других лишь тем, что рядом с ней на выкрашенном серебряной краской шесте красовался флаг Радзина. Скоро здесь взовьются цвета Пустыни, а стяг Чейна займет место по другую сторону полога. Смешно… Как будто он, Рохан, действительно главнокомандующий…

Чейн уже ждал его. Рядом с шатром стояли командиры отрядов и мужчина, очень похожий на Сьонед, но еще больше на Тилаля. А это кто? Неужели Мааркен? Он ответил на их поклоны коротким кивком, благодарный за то, что обошлось без ритуала. Хвала Богине, что ему не оказывают фальшивых почестей. Нет, — поправился Рохан. — Если кто-то здесь и фальшивил, то только он сам.

— Мой принц, — приветствовал его Чейн, отчаянно сигналя глазами. Рохан понял. Люди окружили своего принца со всех сторон и преданно смотрели ему в рот. Придется говорить. Он тронул пятками бока своего ненаглядного Пашты, присланного из Скайбоула, и натянул поводья, вынудив возбужденного жеребца развернуться и встать на дыбы. Затем он поднял вверх сжатую в кулак правую руку, и все умолкли. Рохан заставил себя улыбнуться.

— Сегодня ночью верховный принц будет сладко спать в своем лагере за рекой. Но, клянусь Богиней, скоро он уснет вечным сном!

Раздался оглушительный рев, и Рохан кисло поздравил себя с самой глупой речью в своей жизни. Единственным достоинством этого выступления была его краткость. Нынче же вечером его слова облетят весь лагерь. Он спрыгнул с лошади и удивился, заметив в глазах Чейна одобрение. Передав поводья Тилалю, Рохан снял перчатки и шагнул к лорду Давви, которого видел до этого всего однажды, да и то мельком.

— Миледи принцесса говорила, что вы оказали нам большую честь, решив присоединиться к армии Пустыни, — изысканно вежливо сказал принц, зная, что за ними наблюдают. О Богиня, как ему надоели ритуалы… Ничего, когда они останутся наедине, можно будет наверстать упущенное. — Благодарю за помощь, милорд. Надеюсь, позднее мы поговорим более обстоятельно. Тут есть человек, который обладает преимущественным правом на ваше внимание. — Он кивнул Тилалю, пританцовывавшему от возбуждения.

Давви, не сводивший с мальчика глаз, смущенно улыбнулся Рохану.

— Ваше высочество, мне делает честь ваше дружелюбие и снисходительность. Признаться, я был бы очень рад поговорить с сыном.

Рохана удивили собственные губы, на которых появилась первая искренняя улыбка за все это время.

— Тогда до встречи, милорд.

Давви бросился к Тилалю. Тем временем Чейн распустил командиров, велев им приказать солдатам разойтись.

Но один из командиров выкрикнул имя Рохана, и воины поддержали его таким громким кличем, что даже Ролстра должен был услышать его на другом берегу реки. Рохан остановился на полпути: любовь и преданность подданных болью отозвались в его душе. Он благодарно поднял руку и скрылся в прохладном полумраке шатра.

Мааркен, выполняя долг оруженосца, принес кресла, подал дяде и отцу чаши с вином и принялся ждать дальнейших распоряжений. Рохан с Чейном сели, выпили и молча уставились друг на друга. Первым опомнился Чейналь.

— Мааркен, это все, — сказал он сыну. — Потом придешь и заберешь отсюда мои вещи.

— Нет! — воскликнул Рохан. Отец с сыном замерли; он заставил себя успокоиться и пояснил:

— Я не хочу оставаться один в этом огромном сарае, который ты, Чейн, называешь шатром. Возьмите в помощь Тилаля и поставьте здесь мою кровать. Пожалуйста.

— Благодарю за честь служить вам, мой принц, — поклонился ему мальчик.

И снова Рохан улыбнулся, на сей раз куда более непринужденно.

— Я вижу, ты вырос. Ллейн хорошо вышколил тебя. Но я надеюсь, что здесь, наедине, мы будем обращаться друг к другу так, как привыкли.

Племянник ответил улыбкой на улыбку, и напряженность исчезла.

— Я едва поверил себе, когда увидел на луче цвета Сьонед и она сказала мне, что вы оба спаслись! Ты слышал, что кричали воины? Они говорят, что тебя защищают драконы… и что к тебе перешли их сила и мудрость.

— Да неужели?

Горечь, прозвучавшая в голосе Рохана, заставила потемнеть серебристые глаза Чейна.

— Можешь идти, сын. Я позову, когда будет нужно.

— Да, милорд. — Мааркен церемонно поклонился и вышел.

— Мальчик вырос, — заметил Рохан. — Ты можешь гордиться им.

— Я и горжусь, — просто ответил Чейн. — Расскажи мне о тому чего Сьонед не успела сообщить Мааркену. Рохан пожал плечами.

— Я не знаю, чего она не успела сообщить. Чейн усмехнулся и откинулся на спинку кресла.

— Рохан, это же я… Я знаю тебя почти с тех самых пор, как ты вылупился из яйца, милорд принц-дракон. Что случилось в Феруче?

— Тебя интересует, почему Янте отпустила нас? — Рохан сделал большой глоток. — Поклянись, что никому не скажешь. Поклянись на мече, жизнью сыновей поклянись, Чейн…

Старший из — мужчин на миг замер, а затем медленно произнес:

— Ты знаешь меня не хуже. Хочешь заставить меня понять, насколько это серьезно? Считай, что я понял. Клянусь.

— Я не хотел тебя обидеть. — Принц отставил чашу и, как завороженный, уставился в темное вино. — Сьонед… — У него постыдно сжалось горло. — Она снова опустошила Стронгхолд. Те, кто не уехал со мной, направились в Скайбоул, чтобы перебить засевших там меридов, а затем в Тиглат, на помощь к Вальвису. Она говорит, и Тобин согласна с ней, что если кто-нибудь вновь дерзнет штурмовать Стронгхолд, то возьмет его голыми руками.

— Железная логика, — кивнул Чейн. — Типично женская.

— Большинство слуг отправилось с близнецами в Ремагев. В Стронгхолде осталось всего несколько человек. Достаточно преданных, чтобы никому не сказать правды.

— Какой правды?

— Такой, которую она никогда не сообщила бы Мааркену. — Он снова глотнул вина. — В середине зимы должен родиться некий ребенок. Янте получила от меня то, чего хотела.

Лицо Чейна застыло. Рохан пожал плечами.

— Может, хочешь спросить, как это ей удалось? В первый раз я, одурманенный дранатом, принял ее за Сьонед. А во второй раз изнасиловал ее. Надо, было убить гадину, но я этого не сделал. Она все прекрасно рассчитала и теперь носит мое дитя. Сьонед говорит, что будет мальчик. А больше не говорит ничего. Она вообще не разговаривает со мной, Чейн, а я не могу разговаривать с ней. Не могу….

— Хватит, — ш„потом прервал его Чейн. — Это подождет.

— Но мне нужно с кем-то поделиться!

Чейн отодвинул чашу с вином, встал и грозно навис над Роханом.

— У тебя есть армия, которая ждет приказов. Есть смертельный враг на другом берегу реки. Пожалеешь себя в другой раз, когда будет время!

Рохан знал, что ему пытаются вправить мозги, и готов был возненавидеть Чейна. Но его брат по всем статьям, кроме крови, был прав, будь он проклят. Строгий взгляд шурина неотрывно следил за его лицом, и Рохан отвернулся. Но даже этого движения оказалось достаточно.

— То-то же, — сказал Чейн, усаживаясь на место. — А теперь, когда ты снова можешь соображать, обмозгуй одну задачку. Я дал Ролстре десять дней на то, чтобы он переправил на левый берег половину своей армии, но по мосту прошло не больше пятидесяти человек. Если повезет, мы выдержим две битвы, но не больше. Я хотел уничтожить одну половину его войск на нашей стороне, а затем переправиться через реку и покончить с другой. Но он не дает мне такой возможности. Если у тебя есть какие-нибудь соображения, я с удовольствием их выслушаю.

Рохан чуть не рассмеялся. Он пробыл в шатре всего несколько минут и едва успел промочить горло, а Чейн требует от него тактического решения, в которых он никогда не был силен. Он допил остатки вина, поднялся и сказал:

— Я должен пройтись. Распорядись, чтобы к моему возвращению поставили кровать.

— Может, пообедаешь? Вид у тебя такой, словно ты хочешь спрятаться за острием собственного меча.

— Ах, вот как ты обо мне думаешь? Считаешь, что я хочу спрятаться? — вспыхнул Рохан.

Губ Чейна коснулась легкая усмешка.

— Так-то лучше. Я снова вижу перед собой принца.

***

Уриваль наблюдал за длинными пальцами, нетерпеливо постукивавшими по столу, на котором стояли нетронутые тарелки с едой. Пламя свечи отражалось в камнях колец, поднимавшихся и опускавшихся в такт отбиваемому Андраде гневному ритму: рубин-агат — аметист-сапфир на левой руке, изумруд-топаз-гранат-бриллиант на правой.

Оба больших пальца лежали на полированном дереве, на одном из них красовался янтарь, на другом — лунный камень. Восемь камней символизировали собой замечательные качества: удачу в войне, дар убеждения, гордость, стремление к истине, надежду, ум, постоянство и хитрость. Но Уриваля больше прельщало то, что сулили два других: защиту от опасности и мудрость. Ибо Уриваль и Андраде сильно нуждались и в том и в другом.

— Так что же это такое? Простое бездействие или невозможность управлять всеми сразу? — задал он провокационный вопрос.

— А кто меня слушает? Разве что распрекрасная леди Висла. Слава Богине, что нам удалось убедить ее уехать в Речную Заводь.

Уриваль кивнул. Они сидели в личных покоях лорда Речного Потока — аккуратной комнате, которой не коснулась рука леди Вислы, имевшей свои понятия о том, что такое элегантность, и воплотившей их в убранстве остальных помещений замка. Добрейшая хозяйка дома чуть в обморок не упала, принимая у себя августейших гостей, ужаснулась тайне происхождения Чианы и с величайшим удовольствием восприняла тонкий намек Уриваля на то, что ей же будет спокойнее и безопаснее, если она уедет в имение покойного отца Речную Заводь, которое находилось в пяти мерах отсюда. Поспешный отъезд хозяйки избавил гостей от необходимости выслушивать ее надоедливое нытье и обеспечил им свободу, действий. Вопрос заключался лишь в том, как воспользоваться этой свободой. Все фарадимы, за исключением изолированных от света, знали, где скрывается Андраде, и посылали ей свои донесения. Уриваль и Андраде находились достаточно близко от линии фронта, чтобы без особого напряжения видеть обе армии, и в то же время достаточно далеко от нее, чтобы не привлечь к себе внимание Ролстры. Если бы он решил напасть на фамильное имение лорда Давви, они оказались бы в незавидном положении. Но Ролстра не посылал войска в Речной Поток, возможно, считая, что леди Висла давно уехала оттуда. Впрочем, даже Уриваль, самый милосердный человек на свете, сильно сомневался, что найдется хоть один мужчина, у которого будет серьезная причина выкупать из плена такое сокровище…

Она оставила в доме множество домочадцев и хорошо вышколенных слуг, изо всех сил ухаживавших за гостями, однако отсутствие необходимости заботиться о быте не давало высокопоставленным «Гонцам Солнца» забыть о странных событиях, происходивших в других местах.

— От Сьонед по-прежнему нет никаких сообщений, — сам себе сказал Уриваль.

— Я не могу заставить ее выйти на связь. Ты слишком многому научил эту девчонку, — злобно фыркнула Андраде, и пальцы ее начали выстукивать настоящую барабанную дробь. — Мне нужен в Стронгхолде надежный «Гонец Солнца» — такой, которому я смогу доверять и который сумеет рассказать, что там происходит.

— Значит, Сьонед ты больше не доверяешь. В этом-то все и дело, Андраде. Ты же сама поместила ее туда, обучила, отправила к Рохану уже наполовину влюбленной в него, показала Сьонед принцу, чтобы он тоже влюбился в нее… Сама заварила эту кашу и теперь не знаешь, как ее расхлебать.

— Замолчишь ты когда-нибудь или нет? — Она шагала от стены к стене, то сжимая, то разжимая пальцы, и кольца мерцали в такт этим движениям. — Откуда я знала? Хотела одного, а получилось другое. Что мне нужно было делать?

Уриваль пожал плечами.

— Может быть, ничего.

— Черт возьми, Уриваль, отстань от меня! — взорвалась она-. — Неужели ты не понимаешь, для чего я свела их? Только принцы-фарадимы могли бы положить конец всей этой постоянной грызне!

— Пока что-то не похоже, верно? — Сенешаль подошел и обнял ее за плечи. — Ты всегда забываешь о людях. Кем будут выведенные тобой принцы? Такими же людьми, как и прочие, со всеми их достоинствами, недостатками и чувствами. Но тебя никогда не интересовали чувства, правда? За исключением тех, которые ты могла использовать. — Он нахмурился, увидев в ее бледно-голубых глазах упрямое несогласие. — Ты думала, что сможешь использовать детей так же, как использовала их родителей?

— Перестань считать меня воплощением зла! Я бы обучила их, обтесала…

— То есть сделала бы их идеальным средством для воплощения твоих честолюбивых целей. Кто дал тебе это право, Андраде?

— Ты требуешь от меня признания? — воскликнула Андраде и повернулась к нему спиной. — Да, я использовала их всех, начиная с собственной сестры и Зехавы! Я надеялась, что у них родится принц с даром фарадима. Но когда из этого ничего не вышло, я сделала новую попытку — на этот раз со Сьонед и Роханом.

— Кто следующий? Сыновья Тобин? Андраде, нельзя так бессердечно использовать людей и при этом самому остаться человеком!

— Я любила их! Я люблю Рохана и Сьонед как собственных детей… и Тобин, и Чейна, и их сыновей… — Она прижалась плечом к гладкой каменной стене и крепко обхватила себя руками. — Наверно, я любила их слишком сильно и хотела для них слишком многого. А Ролстру я ненавидела сильнее, чем любила всех остальных. Уриваль, разве этого не достаточно, чтобы остаться человеком?

— Кажется, ты до сих пор чего-то не понимаешь, — мягко ответил он. — Теперь ничего нельзя сделать. Каковы бы ни были твои цели и мотивы, ты дала толчок мощным силам. Теперь остается только сидеть и ждать, что из этого получится. Так же, как и всем остальным.

Он был потрясен, когда увидел, что в глазах Андраде засверкали слезы.

— Давай, давай, сыпь мне соль на раны, вонзай нож еще глубже! Мало тебе моих мучений? По-твоему, я недостаточно истекаю кровью?

Еще большее потрясение бедный Уриваль испытал, когда обнял ее.

— Я не привык видеть тебя беспомощной, — прошептал он, прижимаясь губами к ее светлым волосам с серебристыми прядями. — Это совсем не похоже на мою Прекрасную Даму…

***

Когда наступило лето, сады, с такой любовью разбитые и взлелеянные принцессой Милар, завяли. Водопад в гроте превратился в узкую струйку, пруд почти высох; лишь колючему кустарнику и мхам хватало того небольшого количества влаги, которое они получили весной. Но все же в знойном и молчаливом Стронгхолде еще оставался островок прохлады: им был грот, где Сьонед чаще всего проводила дни томительного ожидания.

Она приходила сюда совсем не для того, чтобы побыть одной. Крепость была пуста; в ней оставались только Сьонед, Тобин, Оствель, да еще Мирдаль и трое слуг. Остальные уехали — кто с Роханом, кто в Тиглат, а кто в Ремагев, сопровождая Сорина и Андри. Чего-чего, а одиночества в Стронгхолде хватало.

И не за воспоминаниями она приходила в грот. Как ни странно, Стронгхолд всегда казался ей пустым, когда в нем не было Рохана. Лишь он мог заполнить собой этот каменный мешок. Она разрывалась от тоски, по мужу и от того, что все здесь напоминало о нем. Эти разнородные чувства как нельзя лучше соответствовали ее внутреннему состоянию неустойчивого равновесия между безмятежностью и яростью.

Чаще всего Сьонед удавалось сохранить это равновесие, но когда ей не хватало сил, она шла в грот и считала каждый день беременности Янте, вычисляя, сколько же дней осталось до середины зимы, когда она вернется в Феруче.

Много, очень много раз она чувствовала прикосновение цветов Андраде и защищалась из последних сил, как учил ее Уриваль. О нет, она не боялась, что Андраде сможет поколебать ее решимость. Просто ревниво охраняла свое с трудом давшееся равновесие. Доводы и запреты леди могли кончиться тем, что Сьонед даром потратила бы на Андраде свою ярость, а она не могла себе этого позволить. Во всяком случае, до середины зимы, пока она не встретится лицом к лицу с тем, кто вызвал в ней эту ярость.

А потом была еще одна попытка контакта — коварное, мастерски выполненное сплетение, которое едва не сработало. Сьонед заставила себя уйти из залитого солнечным светом внутреннего двора, взяла лошадь и через полумертвые сады направилась к гроту. За несколько шагов до спасительных древесных крон она остановилась, очарованная внезапно раздавшейся музыкой. Лютня Оствеля пела так редко… От этих звуков на глаза Сьонед навернулись слезы. Считалось, что «Гонцы Солнца» неспособны к музыке; талант Мардима был редким исключением. Но Оствель, большую часть жизни прослуживший в Крепости Богини, а ныне занимавший должность сенешаля принцессы-фарадима, был одарен чувствительными пальцами и душой барда.

Он играл любимую мелодию Камигвен. При ее жизни это была веселая песенка, но после смерти жены Оствель замедлил темп и все чаще пользовался минорным ладом. Сьонед с болью и нежностью вспомнила смуглое лицо подруги, ее сверкающие глаза, улыбку, теплые цвета… Хотя принцесса отгородилась стеной от всех остальных фарадимов и Тобин оставалась в Стронгхолде единственной, кто принимал их послания, в этот миг Сьонед была полна воспоминаний о первом радостном сплетении солнечных лучей, об уроках и домашних заданиях, которые делала вместе с Ками. Как они были молоды, как Мотели проявить свои способности, как волновали их чудеса, увиденные во время путешествия с солнечным лучом, как они были поражены собственным умением… Сьонед вспоминала,. вспоминала, и этот порыв открыл ее душу и разум солнечному свету.

Она чувствовала цвета музыки: сапфир и бриллиант, топаз и аметист, перемежавшиеся пульсирующими серебряными тенями. Сьонед откинула голову, подставила лицо солнцу и закрыла глаза, наблюдая, как ее собственные цвета образуют рисунок, который затем использовался, чтобы сплести световую нить… Но цвета лютни были странно настойчивыми: сначала рассыпавшиеся в беспорядке, они вдруг сложились в четкий спектр, как будто принадлежали живому существу, а не струне и дереву.

Помоги мне!

Сьонед не могла не откликнуться на этот зов. Выучка мастера-фарадима взяла верх: она быстро смешала цвета и по лучила неповторимый спектр какого-то умного и коварного существа, неизвестный ей, но несший в полутонах что-то странно знакомое…

Благослови тебя Богиня, Гонец Солнца… Я несколько дней пыталась найти тебя. Твои цвета известны, но ты не хочешь, чтобы тебя нашли… и я хорошо понимаю, почему. Пожалуйста, не уходи от меня… пожалуйста!

Сьонед не ушла, но и не попыталась узнать, кто обращается к ней так странно. Она напряглась, осторожно изучила спектр и нашла его мало достойным доверия. В нем были тени и бриллиантово-белые искры, указывавшие на коварство.

У меня только три кольца… я не представляю для тебя опасности! Выслушай меня, пожалуйста! Я знаю то, что пригодится твоему принцу, если он хочет разбить Ролстру. Принц Ястри зол и горяч. Вместо того, чтобы винить в потерях самого себя, он мечтает о мести. Он командует тремя сотнями. Он не выдержит искушения и не подчинится Ролстре. Дайте ему повод!

В спектре загорелись более темные цвета, пылавшие Огнем нескрываемой ненависти. Сьонед невольно отпрянула, ибо не знала, против кого направлена эта вражда.

Верь мне! Разве я дерзнула бы на такое, если бы не была искренней? Я хочу помочь вам!

— Сьонед?

Она испугалась и потеряла спектр. Раздался слабый вскрик, и исчезающий солнечный луч унес с собой его эхо. Принцесса открыла глаза и увидела пристальный взгляд Оствеля, державшего в руках лютню.

— Я просто задумалась, — сумела непринужденно солгать она. — Прости меня, Оствель, я не хотела мешать тебе играть.

— А ты и не помешала. Я уже закончил. — Он отвел глаза. — Сьонед, я должен поговорить с тобой. Сегодня утром Тобин получила сообщение из Тиглата. От Клеве.

— Что он говорил?

— Никаких изменений. Незначительные стычки. Осада продолжается. Вальвис взволнован и нетерпелив, а это сочетание опасное. Им нужна битва, чтобы поднять дух. — Он грустно улыбнулся собственному парадоксу.

— Им нужна смерть, чтобы поверить в жизнь? — Она покачала головой. — Что нам делать с этими детьми, Оствель? Вальвису впору фехтовать деревянным мечом, а не хвататься за настоящий. А Мааркен должен был бы учиться управлению государством, а не военному искусству.

— По крайней мере, они заняты делом, — с досадой ответил Оствель. — А я чувствую себя одной из дочерей Ролстры, запертых в замке Крэг.

На секунду у Сьонед перехватило дыхание, а затем она рассмеялась и обняла его.

— Дочери Ролстры! Оствель, ты прелесть! — Не дав ошарашенному сенешалю открыть рта, она опрометью бросилась в замок и принялась громко звать Тобин. ***

Рохан прекрасно знал, что притвориться идиотом ему уже не удастся. Со дня Риаллы прошло шесть лет; все эти годы он руководил Пустыней и давно доказал, что отнюдь не дурак. И все же военные советники были недалеки от этой мысли, когда на двенадцатый день после приезда Рохан отдал приказ свернуть лагерь и отойти от Фаолейна. Он слегка улыбнулся, радуясь, что мысль об отступлении вызвала дружное отвращение, и принялся ждать, когда до них дойдет.

Первым догадался командир Чейна по имени Грайден.

— Собираетесь заманить их в Долгие Пески, ваше высочество?

— Точно. Я хочу, чтобы армия разбилась на небольшие группы и рассредоточилась, однако не слишком удалялась от моря. Все вы уйдете в разное время и в разных направлениях. Вся сложность здесь в том, чтобы заставить врага поверить, будто мы возвращаемся по домам. Через три дня, считая с сегодняшнего, эта территория должна быть очищена так, чтобы Ролстре было здесь нечем поживиться. Надо будет убрать поля и снять урожай с деревьев. — Пораженное командиры широко открыли глаза, а Рохан только пожал плечами. — Несчастья лорда Байсаля будут гораздо больше, если Пустыней станет править верховный принц. Кроме того, мы уведем противника как можно дальше от его поместья. Он получил приказ сделать запасы, так что выживет. Ролстра охотится вовсе не за ним, а за мной, Есть вопросы?

Если вопросы и были, то у командиров хватило ума не задавать их. Когда все ушли, Рохан и Чейн посмотрели друг на друга.

— Ты уверен, что на эти данные можно положиться? Сьонед даже не сказала Мааркену, от кого их получила.

— Я полностью доверяю и Сьонед, и этим данным. А что касается их источника… Все мы знаем, что фарадимы умеют использовать глаза и уши других людей. Меня не так уж интересует, как она раздобыла эти сведения. Признайся, характеристика Ястри совершенно точна.

— И все-таки мне это не по душе… — Давви откашлялся и продолжил:

— Ролстра руководит этим мальчишкой по сей день. Можно ли рассчитывать на то, что Ястри выйдет из-под его контроля?

— А чем мы рискуем? Даже если они и не пустятся за нами в погоню, то не откажутся от такой добычи, как левый берег Фаолейна.

Зеленые глаза, так похожие на глаза Сьонед, заблестели от внезапного предчувствия.

— Посмотрим, глубоко ли они заглотят крючок. Как бы то ни было, мы в любой момент можем повернуть и атаковать их. Чейн мастерски проводит этот маневр.

В тщательно спланированном беспорядке отряды лучников, всадников и пехотинцев снимали палатки и отправлялись туда, куда указывали им командиры. Ролстре понадобилось несколько дней, чтобы обнаружить исчезновение лагеря, и еще десять дней ушло на то, чтобы начать действовать. В погоню за Чейном он, может, и не пустился бы, но не мог противиться соблазну захватить Рохана. Именно присутствие принца заставило Ролстру в конце концов схватить приманку, Так продолжалось до середины лета. Рохан приказал войскам постепенно отходить на несколько мер, и его приказ неукоснительно выполнялся, пока войско, прикрытое горсткой кавалеристов, не достигло границы Долгих Песков. Зеленые холмы долины Фаолейна сменились бурым кустарником и золотыми дюнами, а Ролстра все еще осторожничал, заботясь о связи и снабжении. Сьонед сообщала Мааркену, что большая часть армии Ролстры осталась на другом берегу реки, а людям Ястри поручена разведка. Настало время покончить с ним.

Когда Рохану шепнули, что войска находятся именно там, где нужно было Чейну, он отдал приказ остановиться. Его люди выросли в Пустыне и прекрасно знали, как выжить в такой обстановке, а люди Ястри понятия об этом не имели.

Вечерами он до хрипоты спорил с Чейном и Давви о том, атаковать ли сейчас или мудрее подождать, пока жара окончательно не деморализует войска Ястри. Рохан знал, что воины озадачены его нерешительностью. Все знали о том, как отважно он действовал во время осады Стронгхолда, и дивились лишь тому, что человек, велевший расчленить трупы меридов, пасует перед более опасным врагом.

А он все еще выжидал. Если можно заставить врага ослабеть и тем спасти жизни своих солдат, так почему же не подождать? Он не боялся битвы, не боялся собственной гибели, но боялся потерять жизни воинов, за которых, как принц, нес ответственность.

Хуже всего приходилось по ночам. Днем нужно было выслушивать доклады, обсуждать планы, бороться с изнурительной жарой. Но ближе к ночи карты сворачивали, он ложился в постель, мечтая о том, что прохлада поможет ему успокоиться и позволит уснуть, однако сон так и не приходил. Он не мог подняться и пройтись по лагерю, не разбудив при этом Чейна, Мааркена или Тилаля; кроме того, нельзя было показать солдатам свое беспокойство. Поэтому хотя его тело находилось в покое, мозг не отдыхал ни минуты.

И больнее всего были мысли о Сьонед. Когда они прощались, Сьонед безмятежно улыбнулась и подставила ему холодные губы, но разве не он ночь за ночью держал ее в объятиях, спасая от кошмарных снов? Рыдавшая и прижимавшаяся к нему женщина была незнакомкой, чужой — такой же, как та, которой он целовал обожженные, исцарапанные руки без колец. Но больше всего его мучило воспоминание о «Гонце Солнца», колдовавшем при свете свечи в ночь накануне его отъезда из Стронгхолда.

Рохан вздрогнул, когда перед ним предстал образ Сьонед, держащей на руках мальчика, и послышался ее низкий, глубокий голос, заставлявший вспомнить об Огне и тени:

— То, чего Андраде хотела от меня, даст ей Янте. Но они обе проиграют, Рохан. Этот принц будет только твоим и моим. Какое мне дело до того, что ты делал ей и с ней? Ты говоришь, что изнасиловал ее. А разве она или Андраде поступали с нами по-другому? Андраде использовала меня, а Янте использовала тебя. Но использовать нашего сына им не удастся. Верь мне, Рохан.

Да, он верил. В глазах Сьонед он видел смерть Янте и верил. Сьонед ждала этого ребенка, словно сама была беременна, а в это время Рохан, как и положено варвару, разрушал власть верховного принца.

Его ребенок. Ребенок Сьонед. Богиня, будь милостива к этому мальчику. Каким будет мир, в который он придет? Таким, в котором жена отца убила его мать, а отец убил его деда. Помоги ему Богиня…

***

Через восемь дней ожидание кончилось. Мааркен неожиданно получил сообщение на солнечном луче, пришел в себя после прикосновения Сьонед, промчался мимо висевшего на позолоченном столбе флага Пустыни и ворвался в шатер, прервав совещание принца и его атри.

— Ястри наступает с юга! Шестьдесят всадников, семьдесят лучников и две сотни пехотинцев! Он отказался подчиняться верховному принцу и завтра нападет на нас!

Рохан схватил карту.

— Сейчас проверим, насколько ты силен в стратегии, лорд Чейналь! Мааркен, немедленно зови сюда всех командиров. Возьми в помощь Тилаля и сообщи воинам, что завтра наконец будет битва.

Триста тридцать солдат Ястри добрались до поля боя, не столкнувшись с кавалерийским отрядом, посланным Чейном, чтобы перекрыть врагу путь к отступлению. Всадники ехали молча, невидимые, как призраки. Когда Ястри свернул на восток, чтобы атаковать позицию Рохана в ее самом уязвимом, по донесениям разведки, месте, его встретили триста воинов Пустыни во главе с самим принцем.

Тут не было Фаолейна, который мог смыть кровь. Она еще несколько часов впитывалась в песок после того, как осталась за спиной у воинов Рохана, мера за мерой теснивших солдат Ястри к реке. Но юному принцу Сира не было суждено спастись бегством, потому что между ним и мостами стояла сотня всадников, ведомых лордом Давви.

Ястри был вынужден бежать на юг, откуда пришел. Рохан, сопровождаемый Тилалем и Давви, рысью поднялся на небольшой холм и увидел, что среди деревьев мелькнул красно-белый штандарт Чейна. Ястри оказался в ловушке: войска резерва двигались на него с юга, а отряды Рохана и Давви-с севера и запада.

Рохан отправил к Ястри человека с флагом и предложил сохранить принцу жизнь в случае немедленной капитуляции. Но Сьонед и ее источник информации оказались правы: юноша был горд и гневлив. Охваченный яростью, он повел остатки своих солдат прямо на Рохана.

Почувствовав на себе взгляд Давви, Рохан понял, что шурин гадает, присуще ли ему милосердие. Он заколебался. Конечно, можно было приказать взять Ястри в плен и пощадить его. Но зеленые глаза напомнили ему о Сьонед и ее измученном лице. Он воздел меч.

Когда от войска Ястри осталась лишь горстка бойцов, кое-кто бросил оружие, однако другие отчаянно сражались за жизнь, уже не помышляя о победе. Рохан искренне восхищался и этими храбрецами, и мужеством Ястри, хотя геройствовать здесь было совсем ни к чему. Он пытался пробиться ближе к принцу, чтобы предложить ему сдаться на почетных условиях, но столкнулся с несколькими честолюбивыми юными лордами, которые во что бы то ни стало хотели отрубить голову ему и Тилалю. Рохан так и не успел увидеть, кто убил принца Ястри.

Поскольку берег Фаолейна отныне во веки веков предстояло защищать воинам Давви, как только стихла битва, Рохан направился туда. Пашта храпел от запаха смерти, пока принц осторожно выбирал путь среди трупов. Взгляд Рохана приковали к себе пустые мосты. Ролстра был слишком хитер, чтобы рисковать своими людьми; возможно, этим утром он приказал им пересечь Фаолейн и вернуться обратно. Никогда он не рисковал своей драгоценной персоной. А жаль. Рохан был бы не прочь покончить с ним одним махом…

Подъехал Чейн. К седлу его коня было приторочено рваное, окровавленное знамя Ястрих Рохан протянул руку, и Чейн вложил в его ладонь два кольца — одно золотое, а другое серебряное. В оба были вделаны темные гранаты — камень принцев Сира.

— Я снял их с его трупа, — пробормотал Чейн.

— Спасибо. — Рохан обернулся, подозвал группу лучников и приказал им приготовить стрелы.

— Что ты делаешь? — прошипел Чейн, когда на песке развели небольшой костер. — Нам нужны эти мосты!

— Если мы сейчас перейдем через них, нас уничтожат. Войска Ролстры свежи, мы же измучены. А если мы оставим мосты, он или воспользуется ими или сожжет их сам, чтобы не дать нам переправиться. Я бы предпочел, чтобы их лизал мой огонь. Согласен?

Вопрос был чисто, риторический, но реакция Чейна удивила его. На покрытом струйками пота грязном лице зятя расцвела улыбка, и он сказал:

— Знаешь, именно так поступил бы Зехава. Красивый жест… и предупреждение.

Зажав в кулаке кольца, Рохан смотрел на лучников. Но не успел он отдать приказ, как на противоположном берегу раздался крик. Мосты охватил фонтан пламени.

У края воды стоял побледневший Мааркен. Его руки с дрожащими кулаками были подняты вверх. Он призвал Огонь, и тот разом охватил деревянные мосты, отражаясь в воде. Когда воды коснулись лучи заходящего солнца, Огонь взметнулся выше, и жители Пустыни громкими криками приветствовали своего юного лорда — «Гонца Солнца».

Чейн прошептал имя сына. Рохан сел верхом, чувствуя, что жар битвы покидает его. Давали себя знать раненое плечо и усталые мышцы. Было еще несколько порезов, нанесенных ему мечом и ножом, к счастью, все несерьезные. Однако они тоже сыграли свою роль: его бил озноб, усиливавшийся чувством настоящего горя по еще одному глупому молодому князьку; вспышки Огня заставляли его вздрагивать.

Мааркен закончил свою работу и с трудом забрался на холм, где его ждали принц и отец.

— Я никого не убил, милорд, — сказал он Чейну. Его отец не мог открыть рта. Видя это, в дело вмешался Рохан.

— Я благодарю тебя. Ты напугал самого Ролстру. Смотри! — Он указал на противоположный берег. Там собрались враги, наблюдавшие за Огнем «Гонца Солнца». Пламя жадно лизало дерево, создавая иллюзию двух красно-желтых рек, перекинутых через темную воду. Принц легко различал фигуры тех, кого ему очень хотелось увидеть: Ролстры в темно-фиолетовом одеянии, с непокрытой головой и развевавшимися на ветру черными волосами, и Пандсалу, глаза которой казались темными впадинами.

— Лучника… — тихо сказал Рохан, и к нему подбежала девушка. Он дал ей золотое кольцо с гранатом. — Будь добра, отошли его верховному принцу.

Она усмехнулась ему как старому знакомому, и Рохан с удивлением узнал под слоем грязи ту, кого он недавно отчитывал на берегу реки.

— Я швырну это кольцо ему под ноги, ваше высочество!

Почти так оно и вышло. Рохан восхитился искусством девушки, которая сумела мастерски рассчитать и направить полет стрелы с дополнительным грузом: наконечник вонзился в землю в десяти шагах от Ролстры. Затрепетало древко, украшенное бело-голубым оперением. Пандсала подалась вперед, выдернула стрелу, сняла с нее кольцо и передала отцу.

Рохан взял другое кольцо.

— Когда-то я в знак признательности вручил подарок принцессе Сьонед; это было еще до того, как она стала моей женой. Теперь я хочу сделать такой же подарок моему племяннику из Радзина. — Мааркен широко открыл глаза, затем склонил голову и протянул принцу левую руку. — Нет, — звонко сказал Рохан. — Другую руку и средний палец. Это первое из твоих колец фарадима.

Грязное и измученное лицо Мааркена просияло. Когда он поднял глаза на Рохана, гордость мужчины боролась в нем с волнением мальчика. Войско Радзина приветствовало своего лорда, и Мааркен вдруг покраснел.

Рохан улыбался, но когда он подсчитал оставшихся в живых, то понял, чего стоила ему победа. Четверть, если не больше, их сил ушла на то, чтобы возвратиться на позицию, которую они занимали с самого начала. Они выполнили задачу, разделили войска Ролстры на две части, уничтожили одну из них и вернулись на исходные рубежи. Чейн считал, что понадобятся две битвы. Первая из них уже кончилась…

Внезапно он почувствовал какое-то странное, но знакомое волнение. Сердце инстинктивно сжалось. Рохан поднял глаза, и у него захватило дух. В небе парили драконы; их было больше сотни. Самцы и самки, которых так тщательно пересчитывала Фейлин. Они вывели детенышей, никто из которых не был убит во время Избиения. Малыши ростом с ребенка мощно взмахивали крыльями, следуя за своими родителями из пещер Скайбоула и Феруче к прохладным холмам Каты, на юг.

Рохан почувствовал комок в горле, глаза защипало. Он за всю свою жизнь не видел столько свободных, гордых, живых драконов. Его драконов.

Когда они показались над Фаолейном, кто-то нараспев выкрикнул одно странное слово. Оно звучало все громче и громче, сопровождая драконов, летевших над лагерем Ролстры и отбрасывавших тени сотен крыльев на фиолетовые шатры. Однако на сей раз это было не его имя. Кто-то знавший древнее наречие переименовал принца, дав ему прозвище, которому отныне суждено было сопровождать Рохана до конца его дней.

Ажей. Принц драконов.

Глава 28

Пандсала стояла на холме, угрюмо глядя на приближавшиеся с севера грозовые тучи. Пока они не представляли особой угрозы как для военного лагеря, так и для «Гонцов Солнца», но вскоре ливнями прольются на пастбища Луговины, а затем подкрадутся к Сиру. Она боялась первого осеннего дождя и в то же время радовалась ему. Шесть лет, проведенных в Крепости Богини, научили ее ненавидеть затянутое тучами небо, но здесь, на свободе, ненастье остановит войну, заставит армии утонуть в болотах и надолго лишит свободы всех фарадимов, а не только тех, на кого, указал бы ее отец.

Он шагал рядом, все еще злясь, но, слава Богине, молча — на весть, которую доставила стрела, прилетевшая из лагеря Рохана. Принц Ястри погиб, не оставив ни сына, ни брата, которые могли бы унаследовать его титул. Последним представителем этой ветви рода принцев Сирских стала его сестра Гемма. Рохан предложил, а леди Андраде и другие принцы, посовещавшись, согласились, что на престол должен быть возведен Давви, лорд Речного Потока. Он вел свою родословную от принцев Сира и был их законным наследником. Маленькая Гемма, которой едва минуло десять зим, могла бы претендовать на власть только в том случае, если бы грамоту на это подписали все принцы без исключения, а также все атри Сира. Конечно, если бы у Ролстры был сын, верховный принц мог бы немедленно женить его на девочке невзирая на ее нежный возраст. Да, будь у Ролстры сын, все пошло бы по-другому… Эта мысль доставила Пандсале злорадное удовольствие.

— Улыбаешься? — фыркнул отец. — Тебя радует этот чудесный день, дочь моя? Или то, что братец этой шлюхи стал принцем Сира? Я насажу Рохана на вертел и поджарю его на Огне «Гонцов Солнца», а с ним заодно и его ведьму!

Пандсала благоразумно промолчала.

— Провозгласить его принцем это одно, а сесть на трон в Верхнем Кирате — совсем другое! Лорды Сира защитят свою принцессу, а я помогу им! Ее дядя-принц Чейл Оссетский. Он не смирится с тем, что племянницу лишили престола, и пришлет войска. Да, так оно и будет. Принцессой станет Гемма!

— Но захочет ли он воевать с Роханом? — пробормотала дочь.

— Захочет! — рявкнул Ролстра. — Если я прикажу, он даже Крепость Богини разрушит и повесит Андраде за ноги!

Пандсала поняла, что должна постараться успокоить взбешенного отца.

— Уверена, что другие принцы понимают, насколько это решение усилит могущество Рохана. А если не понимают, ты укажешь им на это. Они не смогут официально провозгласить Давви принцем, пока все не соберутся в одном месте. Но время Риаллы миновало. А до того момента, когда Рохан созовет совет…

— Он не проживет дольше середины зимы! — прорычал Ролстра.

— Конечно, нет, отец. Прости, пожалуйста. Его взгляд смягчился.

— У тебя характер матери. Что бы ни произошло, она пыталась меня успокоить. Ты ведь знаешь, я любил ее. О Богиня, если бы хоть одна из вас была мальчиком! — Он нахмурился, а потом пожал плечами. — До наступления сезона дождей сюда должны прибыть еще три сотни всадников.

— Кто же сумеет набрать такие силы за столь короткий срок?

— Во-первых, мой небескорыстный друг Саумер Изельский. А лорд Лиелл, Избранный твоей сестры Киле, позволит его солдатам высадиться в Визе. Он наконец решил, что будущая жена ему ближе, чем муж покойной сестры в Тиглате.

Она кивнула.

— Вчера прибыл гонец…

— Да. — Ролстра помрачнел. — Кунакса требует денег. Придворные, которые стали там править после смерти Даррикена, считают, что мое золото слишком тихо звенит, и хотят, чтобы этот звук стал погромче. Ах, если бы эти идиоты мериды не торопились и напали на Тиглат тогда, когда это было предусмотрено планом! Им следовало дождаться, когда Тиглат пошлет солдат на выручку своего князька! Они могли бы войти прямо в город и использовать его как базу для нападения на Стронгхолд. А если бы это не удалось, Рохану пришлось бы разделить свою армию и послать ее часть на подмогу тиглатцам. Это бы тоже сыграло нам на руку.

— Но результаты на севере все же неплохие, — возразила она.

— Едва ли. Кунакса требует денег за поддержку меридов, которым следовало бы самим позаботиться о себе и воспользоваться припасами Тиглата. — Он стряхнул с плаща воображаемую соринку. — А потом они двинулись бы на юг, захватили Стронгхолд и атаковали армию Пустыни с тыла…

— Чтобы посадить Давви на престол в Верхнем Кирате, Рохану придется перейти через Фаолейн. Вот тут-то ты и убьешь его…

— О нет! Пока рано. Он нам еще пригодится. — Лицо Ролстры стало задумчивым. — А ты уже пригодилась, Пандсала. Ты вовремя предупредила, что не следует переправляться с Ястри через реку, и позволила мне предусмотреть маневр Рохана. Теперь я знаю, какой он полководец. Это заслуживает награды. Ты не хотела бы получить в собственность замок, как твоя сестра Янте?

— Вроде Феруче? — Она засмеялась. — Спасибо, не надо. Я шесть лет просидела в Крепости Богини, и у меня нет никакого желания менять тюрьму в тумане на тюрьму в Пустыне.

— Говорят, Речной Поток — очень неплохое местечко. Знаешь, там провела детство фарадимская ведьма. Пожалуй, тебе понравилось бы жить там с мужем — каким-нибудь симпатичным молодым лордом. — В его взгляде светилось коварство. — В качестве принцессы Сирской.

Пандсала удивилась, почувствовав, что готова поддаться соблазну. В ней тут же вспыхнули подозрения.

— А мне казалось, что ты хочешь сделать принцем одного из сыновей Янте…

— Пусть сами завоевывают себе престолы, когда подрастут, — резко ответил он. — Так ты хочешь Сир или нет?

— Хочу, — ответила Пандсала. — Но только не в Речном Потоке. Мне нужен Верхний Кират. Кроме того, у меня есть маленькое условие.

— Условие? Я предлагаю тебе стать принцессой, а ты…

— Совсем крошечное, — улыбнулась она. — Я сама выберу себе мужа.

Ролстра разразился хохотом, и у Пандсалы отлегло от сердца.

— Тебе следовало родиться мальчиком, — сказал он. — Ладно, к середине зимы, моя птичка, ты будешь принцессой Сирской. Но сначала я доставлю себе маленькое удовольствие и вышвырну из Речного Потока Андраде.

Вторичное упоминание о середине зимы озадачило Пандсалу, но она заставила себя улыбнуться.

— Спасибо, отец, — сказала она, в знак покорности склоняя голову.

***

Принц Ллейн очень расстроился, что его корабли не успели принять участие в битве. Он передал это через Меата, который однажды связался с Мааркеном. Оруженосец тут же направился к палатке командующего, поклонился и передал донесение, улыбаясь от уха до уха. Так же улыбнулся и Ти-лаль, которому Мааркен успел сообщить эту новость еще у входа.

— Он послал их в Тиглат! — воскликнул Тилаль, не дав Мааркену и рта открыть. — Как только корабли вернулись в Грэйперл, он загрузил их и снова отправил в плавание!

— Ха! — Чейн хлопнул в ладоши и довольно потер руки. — С тех пор как Ллейн поймал жителей Кунаксы за ловлей жемчуга в его водах, он их возненавидел. И что, было в Тиглате какое-нибудь сражение?

Мааркен больно толкнул Тилаля локтем в бок и заставил замолчать.

— Мериды пытались напасть на отряд, который эскортировал вновь прибывших воинов, и были разбиты. — Он фыркнул. — Теперь в Тиглате порядок. Корабли Ллейна плывут в Дорваль за новыми припасами, а потом вернутся обратно.

Рохан покачал головой.

— О Богиня, как мы будем с ним расплачиваться? Наверняка старик накинет цены на свой шелк! — Но в глазах принца плясали озорные искорки.

— Придется нам взять с Давви контрибуции, — лукаво подмигнул Чейн.

Новоявленный принц Сирский поклонился.

— Торжественно клянусь прекратить все случаи конокрадства на границах и поставлять Пустыне только второсортное сирское вино, а не третьесортное, как было до сих пор.

— Весьма достойно, — протянул Рохан. — Мааркен, а что еще говорит Меат?

— Клеве исполняет поручение Вальвиса. Его нет в Тиглате. — Мальчик пожал плечами. — Меат говорит, что им приходится полагаться на сообщения разведчиков, которые доставляет в Грэйперл посыльное судно.

— Чудесно, — пробормотал Давви. — Теперь у нас нет способа узнать, что происходит в Тиглате.

— Должно быть, у Вальвиса есть для этого веские причины, — заступился за своего кумира Тилаль.

— Желал бы я знать, в чем они заключаются, — бросил Рохан.

— А я желал бы знать, какими сообщениями обмениваются между собой Тиглат и Стронгхолд, — заметил Чейн.

— Думаешь, моей сестре нужно здесь что-нибудь предпринять?

— Давви, Сьонед нужно что-нибудь предпринять не только там. И я благодарю Богиню, создавшую мою жену такой, что Тобин может только принимать сообщения, но не отправлять их. — Почувствовав, что хватил через край, он сконфуженно улыбнулся сыну.

— Раньше ты говорил, что ее создал Бог Бури, — дерзко ответил Мааркен.

— Так оно и есть. И тебя тоже. — Он встал, протянул руку и потрепал сына по голове. — Вы оба большие любители морских путешествий, мой милый оруженосец.

— Да, милорд. Но раз так, когда прибудут корабли Ллейна, могу я просить избавить меня от необходимости осматривать их вместе с вами?

— Я с огромным удовольствием освободил бы тебя от всех обязанностей, погрузил на один из этих кораблей и отправил путешествовать по всем государствам — для пополнения образования.

— Отец! Но ведь тогда весь континент увидит, что наследника Радзина выворачивает наизнанку от морской болезни! Вот будет красиво!

Чейн рявкнул на него и выставил из палатки. Рохан, улыбаясь, посмотрел им вслед, а потом откинулся на спинку стула и совершенно серьезно обратился к Давви:

— Это твоя земля. Когда здесь начнется сезон дождей и как долго протянется?

— Начнется скоро и протянется до весны. — Давви нагнулся над картой и показал на ней обычный путь грозовых туч. — Как только разольется Фаолейн, мы сразу поймем, что над Верешем и Луговиной уже льет как из ведра. Ты как следует подготовился к зиме?

— Вполне. Он встал и принялся нервно расхаживать по комнате, но тут же спохватился и нахмурился. — Что будет делать Ролстра? Отведет войска на зимние квартиры? А если отведет, то стоит ли нам делать то же самое? Мы могли бы сесть на корабли Ллейна и отправиться на помощь к Тиглату. Или форсировать Фаолейн и при первой же возможности возвести тебя на престол в Верхнем Кирате.

Давви беспокойно заерзал.

— Не обижайся, милорд, но я не хотел бы быть у тебя в долгу. Предпочитаю сам выиграть это сражение. Рохан улыбнулся; ответ Давви ему понравился.

— Думаю, ты справишься. Едва ли тебе окажут серьезное сопротивление. Если Ролстра проведет в Сире еще и зиму, все местные атри с радостью поддержат тебя.

— Я понимаю, ты имеешь право первым бросить ему вызов, но, может, оставишь кусочек и для меня? Правда, боюсь, что за этот кусочек мне придется сражаться с Чейном.

— О, насчет Чейна можешь не беспокоиться. Мы с ним хорошо понимаем друг друга. Во время этого поединка Чейн будет держать мой плащ. Прости, но вынужден тебя огорчить: от верховного принца и клочков не останется, — холодно закончил Рохан и вновь устремил глаза на карту. — Дожди… — пробормотал он. — Понимаешь, в Стронгхолде их не бывает. Для этого мы живем по не правильную сторону холмов Вере. Правда, в Радзине и других крепостях на побережье бывают бури и даже наводнения, а далеко на севере иногда идет снег.

— Ну, тут ты досыта налюбуешься на дождь. — Давви толкнул сына локтем в бок. — А тебе, Тилаль, после Пустыни придется привыкать заново!

— Можно было бы съездить на охоту. И взять с собой милорда!

— О да, мы доставим ему радость промокнуть до костей, гоняясь за каким-нибудь несчастным тощим лосем!

Оба рассмеялись и погрузились в воспоминания. Рохан выдавил улыбку. Неужели его всю жизнь будут окружать любящие отцы и обожающие сыновья? Впрочем, он тут же обругал себя за раздражительность и провел пальцем по карте от Фаолейна до Феруче, где в чреве Янте уже жил сын. Его сын, которого Сьонед видела в Огне.

Может быть, Оствелю и Тобин удастся остановить Сьонед? Этой мыслью он утешался всю дорогу от Стронгхолда до Фаолейна. Но потом он поменял планы, решив побыстрее закончить эту войну, а потом сравнять Феруче с землей. Янте умрет, а вместе с ней и ребенок.

Но мог ли он убить своего собственного неродившегося сына?

Рохан погрузился в мрачные размышления и не заметил, что Давви и Тилаль оставили его в одиночестве.

***

Андраде, заключенную в четырех стенах с вредной девчонкой, дотошным «Гонцом Солнца» и выводком безмозглых слуг, унылые осенние дни наполняли еще большей досадой и нетерпением, чем летние. Бог Бури, наверно, от души развлекался. Бесконечные тучи и обложные дожди полностью парализовали деятельность фарадимов.

Что ж, по крайней мере, одну клятву, данную себе летом на веранде леди Вислы, она успела выполнить: Давви стал принцем Сира еще до наступления сезона дождей. Оставалось лишь официально утвердить его в этом качестве. То, что Верхний Кират и принцесса Гемма были в руках Ролстры и что совет принцев еще не утвердил Давви, ее вовсе не волновало. Андраде могла созвать совет принцев когда угодно. Некоторое время ее развлекала мысль пригласить принцев в Речной Поток, но потом Андраде решила, что не стоит дразнить гусей: Ролстра слишком близко, да и принцы благодаря ее прихоти вымокнут до нитки и страшно разозлятся.

Стоя у камина, она потирала руки и хмурилась. Возведение на престол Давви не окупало стольких дней безделья. Ее донимала скука. Скука и отвращение к Чиане. Этим летом девчонка пережила настоящий взрыв, который часто испытывают дети. Несмотря на свои шесть лет, она выглядела и вела себя на все десять. Любое ее движение напоминало Андраде о Пандсале, которая служила Ролстре со всей хитростью своей породы и в меру способностей фарадима, обладающего тремя кольцами.

Чиана оказалась легка на помине. Веселая, цветущая, она, пританцовывая, вбежала в светлицу. Девочка сделала перед Андраде насмешливый реверанс и пропела:

— Отец прислал за мной! Посмотри за окно и увидишь сотни солдат. Все они пришли меня спасать!

Андраде поджала губы и вышла в коридор, откуда открывался вид во двор. Внизу стоял Уриваль. Почувствовав ее присутствие, он поднял голову. На лице у него было написано, что Чиана сказала правду. Девчонка хихикала, приплясывала, и Андраде ужасно захотелось отшлепать ее.

— Ну, сколько их там? — возбужденно выкрикнул этот прелестный ребенок. — Две сотни? Три?

— Замолчи! — прошипела Андраде и спустилась вниз, чтобы встретить Уриваля. Чиана бежала следом, хохоча во все горло.

Лицо Уриваля заострилось.

— Шестьдесят солдат верховного принца ищут место почище, чтобы разбить там свой лагерь, — доложил он.

— Поздновато, правда? Почему он не сделал этого еще летом?

— Ты знаешь его лучше, чем я, — огрызнулся сенешаль.

— Я дорого дала бы, чтобы не знать его вообще… Шестьдесят, говоришь?

— Сейчас они пойдут на штурм, убьют вас, и я стану свободна! — пропела Чиана. — И мне никогда не придется возвращаться в эту ужасную крепость!

— Тихо! — Вы пропали! Вы никто, а я принцесса!

Уриваль, глаза которого метали молнии, шагнул было к ней, но Андраде оказалась быстрее. Она грубо схватила ребенка за руку.

— Слушай меня! Я помогла тебе родиться и едва уговорила твоего дражайшего папочку не предавать тебя смерти! Ты хочешь к нему, Чиана? Думаешь, он сгорает от желания видеть еще одну дочь? В лучшем случае он упечет тебя в замок Крэг, вместе со всеми остальными!

— Янте свободна, и у нее есть собственный замок! А Пандсала…

— Предала тебя, — сказала ей Андраде. — Это то, что твоей семье удается лучше всего. Ему нужна хитрость Янте и кольца Пандсалы. Но ты? Бесполезных дочерей у него более чем достаточно! Ты ему не нужна!

— Он пришел за мной! — закричала Чиана, вырвалась и побежала во двор. Ее каштановые кудри разлетались во все стороны.

Андраде и Уриваль пошли следом, но без особой охоты. Оба молчали; говорить было не о чем. Тишину нарушили слова командира отряда. Очевидно, он уже давно дожидался, когда Андраде выйдет на стену. Офицер уверенно вышел вперед и по всей форме приветствовал леди Крепости Богини. Слова его были вежливыми и тщательно подобранными: верховный принц уполномочил его защитить Речной Поток от возможного нападения лорда Давви, за измену лишенного всех титулов и прав на это имение.

— Как я понимаю, речь идет о принце Давви Сирском? — мягко спросила Андраде.

— Верховный принц не признает его прав на престол. Однако он предлагает вам защиту. Не угодно ли вам оставить Речной Поток? Нам поручено проводить вас в Крепость Богини.

— Почему Ролстре непременно нужно, убрать нас отсюда? — прошептал Уриваль. Андраде крикнула со стены:

— Одна клетка ничем не отличается от другой! Я не вижу смысла уезжать в Крепость Богини! Командир снисходительно улыбнулся.

— А куда же вам идти, миледи? Между вами и Пустыней находятся войска верховного принца и широкая река, которую вы вряд ли преодолеете. На севере нет ничего подходящего, а до холмов Каты трудно добраться даже в хорошую погоду. Остается одна Крепость Богини, и я охотно провожу вас туда.

— Вы слишком любезны, — усмехнулась Андраде. — Возможно, вы никогда не видели, как горит Огонь «Гонцов Солнца»?

— Если вы сделаете это, я возьму Речной Поток штурмом. И Речную Заводь тоже. — Он больше не улыбался. — Но тогда останетесь в живых только вы одна.

Леди Андраде стиснула зубы. Угроза была недвусмысленной. Она может рассчитывать только на собственные силы, а если попытается использовать их, леди Висла и обитатели двух поместий погибнут.

— Но ведь есть еще и солнечный свет, — прозрачно намекнула она.

— Конечно, — с готовностью согласился офицер. — Осмотритесь, миледи, а я тем временем съезжу к своим солдатам. — Он поклонился в знак окончания беседы и поскакал в сторону лагеря. . — Чтоб тебе в грязи захлебнуться… — пробормотала Андраде.

— Мы могли бы бежать, — сказал Уриваль. — Окружить замок кольцом Огня и…

— И что дальше? Думаешь, он увидит его и в страхе ускачет? Мы сидим здесь, здесь и останемся. Я не собираюсь возвращаться в Крепость Богини, чтобы оказаться еще дальше от событий.

— Разумеется, если доберешься туда живой.

— Вот именно. Отсюда должен быть какой-то выход. Уриваль покачал головой.

— Мы провели тут все лето. Ты могла уехать из Речного Потока куда и когда пожелаешь. Ты этого не сделала. А теперь, когда за стеной стоит целое войско, чтобы остановить нас, тебе понадобилось бежать. Миледи, я никогда не мог понять, как работают твои мозги… — Он помолчал. — А вот Ролстра, кажется, понимает это.

Андраде бросила на него короткий взгляд.

— Ты хочешь сказать, что он…

— Ждет, что ты дашь ему повод, — кивнул Уриваль. — Но, кажется, действительно проглянуло солнце.

— А с кем мне связываться? С Мааркеном, чтобы задать Рохану и Чейну новую заботу? Со Сьонед, которая не станет слушать? С Тобин, которая сидит в Стронгхолде такая же беспомощная, как и мы? Или, может, ты имел в виду Пандсалу? Да, вот это действительно была бы блестящая идея!

Он взял ее под руку и помог спуститься по лестнице.

— У меня есть еще одна кандидатура… Меат. Андраде изумленно воззрилась на него.

— Богиня-Вседержительница! Ну конечно! — Эта мысль привела ее в такой восторг, что Андраде даже не обратила внимания на прочитанную Уривалем нотацию: она, мол, считает всех вокруг дураками, в то время как самая большая дура на свете — она сама.

***

Рохан боролся с желанием подойти к Мааркену, сидевшему на складном стуле. Мальчика окружал слабый, колеблющийся зимний солнечный свет. Глаза его были закрыты, брови сведены от напряжения. Рядом, повернувшись спиной к сыну, общавшемуся с другим фарадимом, стоял Чейн. Рохана раздражало нежелание Чейна оставить мальчика в покое, хотя он и понимал причину этого. Но ведь то, что случилось с Тобин шесть лет назад, случилось только потому, что она не прошла необходимой подготовки. А Мааркен станет великолепным фарадимом, как и Андри. Чейну следовало бы привыкнуть к этой мысли.

Шесть лет, подумал он. Шесть лет прошло с тех пор, как «Гонцы Солнца», образовав круг, призвали ветер, чтобы тот развеял над Пустыней прах отца и сразившего Зехаву дракона. Интересно, одобрил бы отец то, что сейчас делает Рохан? Наверно. Зехава никогда не питал иллюзий в отношении этого мира и живущих в нем людей, в отличие от сына, который только теперь начал понимать, что все его прекрасные планы и начинания бесплодны. Однако что-то шевельнулось в Рохане, когда он смотрел на племянника. Новые поколения не должны сражаться, как их отцы. Детей должно ждать нечто большее, сказал он себе. Нужно построить более совершенный мир для Мааркена, Сорина, Андри… и его собственного сына.

Рохан вздрогнул, когда Тилаль и Давви окликнули его по имени, предупреждающе поднял руку и на цыпочках подошел к ним.

— Милорд! Отличные новости! Прибыли корабли! Давви взглядом велел сыну замолчать.

—  — Они поднялись вверх по Фаолейну и теперь выгружают войска и снаряжение. Они выслали вперед гонца, чтобы предупредить тебя, милорд.

Чейн обернулся. На его губах играла широкая улыбка.

— Это не корабли, а мосты!

— Что? — уставился на него Рохан.

— Подумай сам, — посоветовал зять. Положив руку на плечо Тилаля, он продолжил:

— Отведи меня к нему. У нас есть что обсудить.

Давви недоуменно смотрел на погрузившегося в размышления принца. Мосты? Ролстра отвел войска от реки — очевидно, подражая летней тактике Рохана, и разбил лагерь на широкой равнине, очень подходившей для битвы. Может быть, Рохан и не удержался бы от искушения, но его останавливало одно: Мааркен не сжег мосты дотла, и после небольшой починки ими можно было бы воспользоваться. Именно этого, очевидно, и ждал Ролстра. Однако Рохан не зря учился у Зехавы и Чейна и знал, что делать то, чего от тебя ожидает враг, ни в коем случае не следует: это прямая дорога к гибели. Поэтому в конце концов принц решил отклонить приглашение Ролстры перейти мосты и быть уничтоженным.

Но прибытие кораблей Ллейна навело Чейна на какую-то мысль. Он прочитал то же на лице Давви и пожал плечами.

— Очень сомневаюсь, что капитанам понравится предложение превратить их суда в паромы. Давви фыркнул.

— Ничего, переживут!

Рохан улыбнулся и хотел было что-то добавить, но вдруг услышал, как за спиной что-то упало. Он быстро обернулся и увидел пытавшегося встать с пола Мааркена. Глаза у мальчика были стеклянными, выражение лица — ошеломленным. Рохан и Давви помогли ему подняться.

— Что случилось? — запинаясь, спросил Мааркен.

— Ничего. Просто ты упал со стула. Присядь и выпей. — Рохан поднес к его губам фляжку с вином.

Мааркен сделал глоток, закашлялся и помотал головой, пытаясь прийти в себя.

— О Богиня, — вздохнул он. — Не могу дождаться, когда же я наконец стану настоящим «Гонцом Солнца»…

— У тебя и так неплохо получается, — заверил его Давви.

— Это всегда случается неожиданно, — пожаловался оруженосец. — Просто начинается, и я не успеваю приготовиться. Это… Я чувствую себя полем, которое кто-то начинает пахать. — Он потер лицо и отряхнул одежду.

Рохан прикусил губу, стараясь удержаться от вопросов. Когда краска вернулась на щеки Мааркена, а на губах появилась улыбка, принц перестал волноваться. Первые же слова мальчика окончательно успокоили его.

— Вальвис разбил меридов!

Давви прошептал благодарственную молитву Богине. Тем временем Мааркен продолжил рапорт. Оказалось, что Кунакса по какой-то непонятной причине бросила меридов на произвол судьбы, и когда у тех кончились припасы, им пришлось обратиться к единственному доступному источнику продовольствия: самому Тиглату. Битва длилась два дня, но в конце концов мериды были разбиты, а Тиглат остался более или менее нетронутым.

— Мериды несколько ночей подкапывали стену между воротами Песка и воротами Моря, и однажды она рухнула, — пояснил Мааркен. — Однако лорда Эльтанина это не волнует. Он даже не хочет восстанавливать ее. Как же Клеве передал его слова? — нахмурился он. — Что-то вроде того, что это будет напоминанием или предупреждением и что стены, которые возведет его принц, будут куда лучшей защитой, чем любой камень. — Оруженосец озадаченно поглядел на Рохана. — Вы знаете, что это означает, милорд?

— Я знаю, — сказал Давви. — И он совершенно прав. Продолжай, Мааркен.

— Ну, там еще много чего было. Мериды собрались вот круг Тиглата, как бусины на ожерелье, сказал Вальвис, а Клеве говорил, что они скорее напоминали мух, попавших в паутину со стрелами вместо нитей… Стена рухнула, и они ворвались в город, но Вальвис был к этому готов. Наши воины вышли из ворот и перенесли битву на равнину. А потом… — Мааркен перевел дыхание. — Вальвис убил предводителя меридов и еще по крайней мере полсотни воинов. Клеве и Фейлин считали, но сбились со счета!

— Вальвис не ранен? — спросил Рохан.

— Пара царапин. Он слишком хороший воин, чтобы позволить ранить себя. Костры, на которых сжигали трупы погибших меридов, горели три дня. Теперь Вальвис не знает, как быть: то ли отправиться на юг и защищать Стронгхолд, то ли подойти на помощь к нам.

Давви издал приглушенный возглас.

— Корабли Ллейна!

— Точно, — кивнул Рохан.

— Какие корабли? — спросил Мааркен.

— Позже, — ответил Рохан. — Давви, ты не отведешь его отдохнуть в палатку? Я буду с Чейном.

Он сел на Пашту и шагом поехал вдоль берега реки, размышляя над словами Эльтанина. Рохан выстроит стены, которые будут крепче камня… Безграничная вера атри в своего принца беспокоила его. Если мечтам Рохана суждено осуществиться, то придется брать крепости более грозные, чем замок Крэг. Мы прикрываемся собственной дикостью, — горько подумал он. — Все мы. И прежде чем строить новые стены, мне придется разрушить старые. И первым делом, не мифические, а вполне реальные и прочные стены Феруче. Приближалась середина зимы. Он должен поскорее покончить с Ролстрой, сыграв роль принца варваров, прежде чем проделать то же самое в Феруче. Но потом… Клянусь, больше никогда, — сказал он сам себе. Может, он и останется варваром, но наконец опустит меч. Должен. Иначе ему не выжить…

Рохан был абсолютно прав: капитаны не высказали восторга, когда Чейн предложил им перевезти на другой берег Фаолейна войска, лошадей и провизию. Однако все было закончено в два дня. Армия Рохана оказалась в Сире намного южнее того места, где ее ждал Ролстра.

У верховного принца не было возможности развернуть войска и провести решающее сражение, а в мелких стычках лучники Пустыни несли незначительные потери. Был разбит новый лагерь, но тут с севера пришел шторм, и вновь войска разошлись в разные стороны, точа мечи и следя за тем, чтобы тетивы луков оставались сухими.

Корабли Ллейна были вынуждены без дела стоять в устье Фаолейна и ждать погоды. Настал долгий перерыв. Лишь через десять дней командующий отдал своей эскадре приказ выйти в море.

Рохан и Чейн смотрели вслед удалявшимся белым парусам, зная, что с кораблями уплывает всякая надежда вновь вернуться на свой берег. Как бы то ни было, они находились в Сире. Теперь битва была неизбежна. Независимо от ее исхода, у Рохана полегчало на душе. Чем ограниченнее выбор, тем меньше колебаний…

Он, Чейн и Давви разрабатывали бесконечные планы, разыгрывали битвы на карте, чтобы выработать тактику, обсуждали место и время битвы. До возвращения разведчиков ничего другого им не оставалось. А когда разведка вернулась, то принесла дурные вести. За те два дня, когда проглянуло солнце, позволившее кораблям выйти в море, армия Ролстры не только отошла, но и, казалось, увеличилась вдвое.

Утро выдалось сырым и туманным. Рохан, Чейн и Давви вместе с оруженосцами и командирами отрядов выехали на место предстоявшей битвы, чтобы самим разобраться в происшедшем. Рохан дрожал под плотным плащом, проклиная нависшие на севере тяжелые тучи. Картина, увиденная им с вершины холма, только усилила эту дрожь.

Огромное пастбище, еще недавно служившее лагерем войскам верховного принца, было покрыто слоем воды глубиной по пояс. От притоков Фаолейна были прорыты рвы. Земля и так размокла от влаги, а речная вода превратила пастбище в озеро. Перебраться через него было невозможно: дно было скользким, а берега состояли из липкой глины. Лишь мощные дренажи и знойное лето могли бы высушить это болото. Однако только хитрому и злобному уму Ролстры мог принадлежать план, как навсегда загубить эту богатую землю.

— Чувствуешь запах? — тихо спросил Рохан. — Соль. — Он услышал отчаянное проклятие Давви и тихий вздох Чейна. Ветер пах морем. — Наверно, деревья были слишком мокрыми, а то бы он сжег их… — Принц развернул Пашту, поскакал обратно, забрался в палатку и не захотел никого видеть.

Когда наконец Чейну доложили, что его вызывает принц Рохан, он вошел в шатер, уже зная, что там увидит. Рохан, ссутулясь, сидел на кровати; на полу валялась пустая бутылка; вторая, наполовину опорожненная, стояла у принца между ног. В руках у Рохана была чаша, и перед каждым глотком он по пять раз вращал ее то в одну, то в другую сторону. Этот ритуал Чейну был неизвестен. Должно быть, его только что придумал сам Рохан. Некоторое время Чейналь стоя любовался этой картиной, гадая, удалось ли вину притупить боль душевных ран шурина. Но когда голубые глаза Рохана поднялись, Чейн понял, что боль терзает принца как прежде.

— Сядь, — приказал Рохан. — Я буду долго говорить, а ты слушай и не перебивай.

Чейн сел. Ему не предложили чашу, да он бы и не взял ее. Рохан смотрел на него столько времени, сколько потребовалось, чтобы покрутить кубок еще пять раз и сделать глоток. Его голос и глаза были абсолютно трезвыми.

— Я считал себя умным и цивилизованным человеком. Я говорил, что моя цель

— править силой закона, а не силой меча. И посмотри, что из этого получилось. Я стал принцем, чтобы защищать свой народ и свои земли. — Длинные пальцы еще раз покрутили чашу, и последовал еще один глоток. — Оказалось, что я ничем не лучше любого другого из живших до меня. Я пытался утешить себя, говоря, что у меня нет иного выхода. Но оказалось, что я талантливый варвар, Чейн. Я профессионал в варварских искусствах — войне, насилии…

Рохан выпил и снова наполнил чашу. Рука его была пугающе тверда.

— Ажей. Они никогда никого не называли так. Даже моего отца. Эльтанин собирался оставить стену невосстановленной — а знаешь, почему? Он думает, что стены, которыми я огражу Пустыню, будут лучше любого камня. Я не заслуживаю такой веры. Не заслуживаю ничего лучшего, чем сдохнуть с мечом в кишках, как те, кого я убил собственной рукой. И еще убью.

Не склонный к отвлеченным размышлениям, Чейн тем не менее чувствовал огромную разницу между нынешним вялым, почти бесчувственным состоянием Рохана и тем бешенством, которое горело в принце летом, когда он прибыл в лагерь. Тогда он тоже испытывал чувство гнева и вины, искал возможности выговориться, а потом умолял Чейна забыть о его словах, это означало, что он простил себя. Но теперь Рохан выглядел человеком, который смирился, посмотрел на себя изнутри, понял, что ему нет прощения, и перестал искать его.

— Мне нравилось уничтожать армию Ястри. Мне нравилось насиловать Янте. Я с наслаждением убью Ролстру. Как по-твоему, кем я становлюсь?

— Человеком. Таким же, как все мы, — тихо сказал Чейн. Легкая улыбка появилась на губах Рохана.

— А ты знаешь, насколько для меня нестерпима эта мысль?

— Ты не понимаешь, — сказал Чейн, отчаянно пытаясь подобрать слова. Было чрезвычайно важно, чтобы они оказались верными. — Ты такой же, как мы, но не похож на нас. Рохан, ты предпринял попытку изменить мир, а это уже ценно. Ты умеешь мечтать, в то время как большинство из нас даже не знает, что это такое. Ты знаешь, что нельзя жить, все время наступая кому-то на горло. И люди верят тебе именно потому, что понимают: меч претит твоей натуре. Гораздо больше мужества требуется…

— Чтобы вести жизнь, которая тебе не нравится? Но все дело в том, что именно такая жизнь мне по нутру. Понимаешь, мне нравится жить с мечом в руках.

— Но когда война кончится, ты заживешь по-другому… И все мы тоже.

— Да, конечно. Я смогу заставить всех жить по-моему… и это превратит меня в нового Ролстру. Ничем не лучше старого, если не считать больших претензий. Я сделаю все, чтобы уничтожить его и его армию. Все, чтобы обезопасить будущее моего сына. Но чем я отличаюсь от него? Только одним: у меня есть та вещь, которую он хотел получить, но не сумел. У меня есть собственный «Гонец Солнца», и мне не нужно привязывать его к себе дранатом. Она целиком моя, Чейн, как и задумала Андраде. — Он вновь наполнил чашу, но на сей раз пить не стал. — Что дает мне это право?

Чейналь услышал, что сквозь бесстрастность Рохана готовы пробиться чувства, и принялся беззвучно читать благодарственную молитву. Рохан, отрешившийся от себя самого, не был бы Роханом.

— Тебя пугает власть, — прошептал Чейн. — Ты пользуешься ею, но она не разъедает тебя, как Ролстру.

— Ты хочешь сказать, что право на власть имеет только трус?

— Ты не слушаешь меня. — Чейн подался вперед и принялся говорить как можно быстрее, чтобы не дать Рохану снова замкнуться в своей скорлупе. — С тобой у нас есть шанс выжить. Ты наша единственная надежда. Думаешь, мне нравится видеть своего сына солдатом? Богиня, да ведь ему только двенадцать лет! Если ты ищешь отличия от других, то оно лежит на поверхности: ты ненавидишь войну! Твоя боязнь власти происходит от боязни не правильно распорядиться ею. И силой, данной Сьонед, тоже. А Сьонед точно такая же, как и ты! И именно это делает вас такими принцем и принцессой, которые нужны нам! Ты думаешь, она не боится собственной силы?

Рохан вздрогнул.

— Я видел в ее Огне своего сына. Я не могу отречься от него, и неважно, кто его мать.

— Если у Сьонед хватит мужества забрать ребенка, ты сможешь относиться к нему как к вашему собственному сыну, а не как к сыну Янте?

— И поверить, что он не был плодом насилия? — Рохан горестно покачал головой; его золотистые прямые волосы в свете лампы казались матовыми. — Дело не только в Янте. Я буду воспитывать внука верховного принца.

— Рохан, это же ребенок! Какая вина может быть у невинного младенца?

— Само его рождение — уже вина! — Рохан швырнул чашу в стенку шатра; вино красным пятном растеклось по ткани и закапало на ковер. — Ему нужно было родиться от Сьонед!

— А что мешает тебе думать, будто так и есть? Мааркен теперь принадлежит Ллейну не меньше, чем мне и Тобин. Рохан, за то, кем станет ребенок, отвечают не только его родители. Янте может выносить младенца, но станет он таким, каким его воспитаете вы со Сьонед.

Рохан лег на кровать, уставился в потолок и надолго замолчал. Наконец он тихо вздохнул и произнес:

— Ты прав насчет власти. Она приводит меня в ужас. Я говорю не про ту власть, которая есть у каждого принца и которой он пользуется каждый день, решая, у кого больше прав на тот или иной участок земли, кому соорудить новую крепость, а кому перестроить старую. Я вот про что, Чейн: принц стоит во главе армии и решает, кто из его врагов должен умереть. Я принимаю на себя ответственность, но не знаю, что дает мне право решать это. Если бы я был мудр или хотя бы умен… — Он положил руку на лоб. — А я просто трус.

И тут Чейн наконец перестал сравнивать отца и сына и отдавать неизменное предпочтение Зехаве. Да, старый принц выбрал бы дорогу и шагал по ней без страха и сомнений. Но сын отличался от отца тем, что постоянно проверял себя. Рохан спрашивал и сомневался, всюду искал вечные истины и скрытые мотивы. И то же будет, когда смерть верховного принца откроет ему дорогу к еще большей власти. Рохан никогда не будет гнуть свое, глухой и слепой ко всему и вся, никогда не перестанет сомневаться в своем праве делать то, что доставляет ему удовольствие. Он всегда будет спрашивать, и это сделает его мудрым. В этот миг Чейн перестал жалеть о том, что сын не похож на отца. Он последовал бы за любым, кто. оказался бы у власти, но знал, что лишь Рохан поведет его по правильному пути.

Глава 29

На этот раз Сьонед отправилась в Феруче не одна.

Сроки Янте приближались, и Тобин с Маэтой в тиши составляли планы, которые довели до сведения Оствеля только тогда, когда его вмешательство уже ничего не могло изменить. Если он надеялся на другой исход, то теперь эта надежда рухнула. Рохан и Чейн увязли на юге, а воины Тиглата хотя и освободились и могли бы начать штурм Феруче, Сьонед приказала Вальвису оставаться в городе. Если она собиралась выдать сына Янте за своего, все нужно было проделать в строжайшей тайне.

То, что Янте должна умереть, подразумевалось само собой. Однажды ночью в начале зимы Тобин и Маэта предложили Сьонед план проникновения в крепость. Она согласилась. Имя Янте не упоминалось.

В ясные осенние дни Янте часто прогуливалась по крепостной стене, словно зная, что Сьонед наблюдает за ней. С ней обычно были сыновья, и Сьонед с горечью думала о несправедливости Богини, наградившей эту тварь таким здоровьем. С продвижением беременности Янте зависть Сьонед перешла все границы. Но теперь бремя дочери Ролстры стало слишком тяжелым для долгих прогулок. Она тревожно спала в широкой кровати со шторами, на которых были вышиты драконы, и сын Рохана беспокойно ворочался в ее чреве. Когда Сьонед заметила огромный изумруд, сверкавший на пальце Янте, ее зависть превратилась в ненависть. Янте присвоила не принадлежавшую ей вещь, и стремление Сьонед вернуть свое добро стало таким навязчивым, что это угрожало нарушить ее с трудом сохраняемое равновесие.

Через несколько дней после того, как был окончательно утвержден план проникновения в Феруче, Сьонед погрузилась в странное молчание. Тобин поняла, что это значит: когда приближалось время рожать, она сама становилась отчужденной; все ее мысли и чувства словно устремлялись внутрь. Чрево Сьонед было пустым, но она переживала беременность так же, как Янте.

Однажды ночью в начале зимы, в новолуние, когда облака затянули северный горизонт, шум, которого давно ожидала Сьонед, всполошил слуг замка Феруче. Помедлив на лунном свете и убедившись, что это не было ложной тревогой, Сьонед странно улыбнулась — завистливо и в то же время удовлетворенно: тело Янте корчилось в родовых муках. Потом Сьонед вернулась в Стронгхолд и послала за Тобин и Оствелем.

— Янте поторопилась на сорок дней, — сказала принцесса, когда они, заспанные и плохо соображающие, пришли в ее покои. — Я знала, что так и случится. Пора в путь.

Вскоре после этого трое всадников на лучших лошадях Чейна во весь опор мчались на север. Светлые фигуры на светлых лошадях, они молча скакали сквозь ночь, а над их головами ослепительно сверкали три луны. Одна Сьонед не испытывала и тени страха. Тобин, которую Сьонед все лето и осень обучала технике фарадимов, судорожно вспоминала, чему ее учили, но не могла унять сотрясавшую тело дрожь. Оствель сжимал и разжимал пальцы на рукояти меча, не в состоянии протестовать, но и не желая оставаться позади. Ни один из них не осмеливался заговорить с женщиной, скакавшей в середине. Сьонед всем телом подалась вперед: в ее зеленых глазах светилось страшное возбуждение.

Принцесса первой въехала в холмы, где этим летом грелись, дрались и спаривались драконы. Тем же путем она ехала и прежде, но на сей раз была абсолютно уверена в успехе: весной она тут заблудилась. Мрачный кошмар того одинокого путешествия смешался с ужасом пребывания в Феруче и возвращения в Стронгхолд. Но в этой поездке было что-то романтическое: казалось, все вокруг залил сверкающий Огонь; яркие, контрастные цвета пели в мозгу так, что у нее кружилась голова.

Они остановились в десяти мерах от Феруче, как раз перед первыми часовыми, чтобы немного передохнуть после целого дня быстрой езды. Расседлав и спрятав лошадей, они прошли пешком последний участок пути; казалось, вокруг них сгустилась тьма. Между скалистыми утесами показался замок, купавшийся в последних лучах закатного зимнего солнца; башни его венчало золотое зарево, стекавшее вниз по стенам, словно мед. Сьонед немного помедлила, любуясь этой красотой и припоминая, как Рохан сказал, что однажды этот замок будет принадлежать ей. И будет, поклялась себе Сьонед. Сегодня.

Изнутри доносились звуки пьяной пирушки-люди праздновали благополучное разрешение от бремени владелицы замка. Сьонед прислушалась; время от времени тонкая усмешка мелькала на ее губах. Она понимала, что стоявшие позади Тобин и Оствель напряженно ждут, но еще раз припоминала все наставления Маэты, слыша ее голос так ясно, словно женщина-воин стояла рядом:

— Нет замка в Пустыне, которого я не знала бы изнутри и снаружи, а особенно как пробраться снаружи внутрь. В Стронгхолде гораздо больше секретов, чем этот проход в гроте, о котором ты знаешь, но о них мы поговорим в другой раз. Теперь речь о Феруче.

Сьонед прикрыла глаза, еще раз представляя себе потайной ход, высеченные в скале коридоры, повороты и изгибы, которые она помнила, но так и не успела ими воспользоваться. В конце хода был верхний коридор, ведущий в комнату Янте. Ее охватила дрожь, но не от страха. Она ничего не боялась.

— Сьонед…

Шепот Тобин заставил принцессу обернуться, и она медленно кивнула.

— Да… Пришло время закончить дело.

Она привела их в тень, вне видимости стражников, где так глупо попалась весной. Теперь можно было не волноваться: вся стража перепилась, празднуя рождение четвертого сына Янте, и камни снаружи крепости молчали. Она повернулась к самой короткой стене, к месту, где та соединялась со скалой. Трещина в камне. Мгновение, когда у Оствеля участилось дыхание от страха, что механизм слишком стар и слишком долго пробыл без употребления, чтобы сработать. Грубо отесанная плита беззвучно скользнула внутрь. Сьонед вошла первой, сосредоточилась, подняла палец и зажгла Огонь, чтобы осмотреться. Пока следом за ней в узкий проход протискивались Тобин и Оствель, она изучала заполнявшие коридор приспособления. К ним не притрагивались Богиня знает сколько лет, но система ловушек и распределения веса была рассчитана так, что до сих пор работала безотказно.

Тусклый свет освещал их путь по узкому, в ширину плеч, проходу, в стены которого были вбиты давно пустые кольца для факелов. Пол приподнимался, круто поворачивал, а временами и вовсе исчезал: кое-где планки сгнили под действием просачивавшейся в половодье влаги. Только эта вода и позволяла Феруче существовать. Но здесь не было ни крыс, ни пауков, ни признаков какой-нибудь другой жизни.

Наконец появилась еще одна тяжелая каменная дверь, и они осторожно вышли в место — увы! — слишком хорошо знакомое Сьонед. Ее держали здесь в каменном мешке, без доступа света. Мурашки побежали по спине Сьонед при воспоминании о кошмаре бесцветности, и она попросила Огонь, горевший вокруг кончика ее указательного пальца, гореть чуть поярче.

— Кто здесь?

Тобин затаила дыхание и переглянулась с Оствелем. Свистнула сталь — Оствель выхватил из ножен меч. Казалось, Сьонед этого даже не заметила. Когда из-за угла появился часовой, она шагнула вперед.

Страж задохнулся, ослепленный вспышкой Огня «Гонца Солнца».

— Ты!

— Да, — пробормотала она. — Я тоже тебя помню. — Сьонед наставила на него длинный палец без кольца, и новая вспышка огня вонзилась в грудь солдата. Он прижался к стене, выпучив глаза и открыв рот в беззвучном крике.

— Сьонед… — Оствель положил руку ей на плечо; принцесса стряхнула ее и улыбнулась. В ее глазах горела такая ненависть, что у Оствеля пересохло во рту. Он шагнул вперед и вонзил меч в горло часового. Мертвец сполз по стене и остался лежать с широко открытыми от ужаса глазами.

Сьонед бешено повернулась к Оствелю. Он вытер клинок и выдержал ее взгляд, не отводя глаз.

— Никто не должен знать, что мы были здесь. Никто, иначе ничего не выйдет. Тот, кто увидит нас, должен умереть. Но я не позволю убивать тебе, фарадиму.

Выражение ее глаз испугало Тобин. Этой весной она видела его во взгляде Чейна. Это темное мерцание означало одно — смерть. Она схватила Сьонед за руку и потащила за собой.

— Оствель прав, нам нужно спешить.

Огненно-рыжая голова кивнула. Сьонед молча выдернула руку из руки Тобин, позволила Огню сверкнуть и поспешила к лестнице. Тобин бросила еще один встревоженный взгляд на Оствеля, который не стал убирать меч в ножны.

Мнение о Феруче как о неприступном замке сделало стражей беспечными. Тех, кто не принимал участия в пирушке, было легко обойти: Тобин создавала легкие дуновения ветра, которые отвлекали внимание шорохом гобеленов или хлопаньем окон. Сьонед не обращала на это никакого внимания, уверенная, что тех стражей, которых не отвлечет Тобин, заставит навсегда замолчать Оствель. Но на пути к комнатам Янте меч не отведал новой крови.

Сьонед задержалась у высокого окна, осматривая двор. Отблески горевшего внизу большого костра отразились на ее лице. Тобин судорожно сжала плечо Оствеля, когда Сьонед подняла руки.

— Сьонед, нет!

В окнах вспыхнул странный свет-золотой и пурпурный Огонь «Гонцов Солнца». Тобин в ужасе уставилась на дом впереди: его деревянная крыша горела. Искры рассыпались по всему двору, языки пламени жадно лизали постройки. Обычный пожар не распространился бы так быстро, но Огонь фарадима все набирал и набирал силу. Начались крики, поднялась паника. Сьонед слегка улыбнулась.

— Будь ты проклята! — закричал Оствель. — Сейчас загорится галерея! Сьонед, ты дура!

— Здесь должен был быть пожар, — тихо сказала она, отвернулась от зрелища в панике метавшихся по двору пьяных солдат и слуг и уверенно повела своих спутников в покои Янте.

Дочь Ролстры лежала в кровати с драконьими гобеленами, слишком слабая после родов, и рыдала, взывая о помощи. В углу еще тихо покачивалась колыбелька, но сидевшая возле нее женщина ушла, и не без основания, потому что языки пламени уже были видны в окнах седьмого яруса башни. Внутренние лестницы были охвачены огнем, горел деревянный балкон, располагавшийся тремя ярусами ниже. В комнату стал просачиваться дым, и ребенок заплакал.

Мольбы о помощи сменились воплями ярости. Сьонед, не обращая на Янте никакого внимания, подошла к колыбельке, где лежало дитя с волосами цвета солнца.

— Богиня милостивая, — выдохнула она, боясь дотронуться до младенца. Затем Сьонед робко и застенчиво провела пальцем по его щеке. — Тс-с… — прошептала она. — Я уже здесь, малыш.

Янте приподнялась и взвизгнула:

— Убирайся от моего сына!

— Моего сына, — мягко поправила Сьонед. Она подняла мальчика, прижала его к себе и прикоснулась губами к золотым волосам, покрывавшим головку. Он перестал плакать и уютно прильнул к ее груди. — Моего сына, отныне и во веки веков.

— Ты не посмеешь! — Янте попыталась встать, застонала и упала на подушки.

— Руки прочь от него! Ты не по смеешь украсть его у меня!

—  — Это ты украла ребенка из тела моего мужа. — Сьонед обернулась к принцессе и крепче прижала к себе малыша, закутывая его в одеяльце. — Я возвращаю лишь то, что принадлежит ему и мне.

— Я сожгу тебя в твоем собственном Огне! Стража! — закричала она сорванным голосом. — Стража!

—  — Успокойся, — рассеянно бросила Сьонед, поглаживая пальцем щечку ребенка. Тобин подошла к ней, глядя на малыша так, словно не могла поверить в его существование.

— Ох, Сьонед, — прошептала женщина, — какой он прекрасный…

— И мой, — Сьонед держала его так, чтобы мог увидеть Оствель.

— Дай его мне, — сказал он.

— Ты, сука! — взвыла Янте. — Я убью тебя своими собственными руками…

Сьонед отпрянула, когда Оствель попытался взять у нее ребенка.

— Нет! Он мой!

— Ты думала, что я отдам его ей? — бросил Оствель, беря ребенка на руки. Он ловко и быстро сорвал с ребенка бархатное золотисто-фиолетовое одеяльце и швырнул его на ковер. — Не сыну Рохана носить цвета Ролстры!

Дым стал гуще. Страх придал Янте сил выбраться из кровати. Ее пальцы впились в шторы, на лице застыла маска ярости. Придерживаясь за столб, она крикнула:

— Вы все умрете за это!

Сьонед подошла к принцессе и оторвала от штор ее пальцы.

— У тебя есть еще кое-что, принадлежащее мне. — Янте попыталась ударить ее, но Сьонед была быстрее и сильнее. Она поймала запястье Янте и вывернула его. Янте застонала и рухнула на кровать, проклиная соперницу, которая сняла с ее пальца изумруд и вернула перстень на его законное место.

Янте рванулась из последних сил и гневно прищурилась.

— Ты смеешь забрать у меня сына? Ну ты, шлюха! Да я зарежу его на глазах у тебя и Рохана!

— Вот она, материнская любовь, — хладнокровно заметил Оствель.

Янте, шатаясь, поднялась на ноги.

— Рохан рассказал тебе, как это было? — крикнула она Сьонед. — Он рассказал тебе, как занимался со мной любовью в этой постели? Теперь он мой, и его сын тоже! Так и должно было быть с самого начала!

Сьонед внезапно хлестнула ее по лицу тыльной стороной руки, порезав изумрудом прекрасную щеку. Янте упала на подушки. Теперь в ее глазах был страх. Мгновение Сьонед наслаждалась этим зрелищем, а потом отвернулась. Тобин взяла ребенка и завернула его в свою тунику. Ребенок вновь захныкал: дым попал ему в нос.

— Тише, малыш, — успокоила Тобин, качая его. — Маленький принц…

— Сьонед, надо торопиться, — предупредил Оствель. — Огонь…

— Да, — сказала она, вновь глядя на Янте. — Огонь. Янте зашипела как кошка.

— Ты не смогла убить меня раньше, «Гонец Солнца», не убьешь и теперь! Ты…

— Я сделаю то, что должна сделать. Янте, ты видела, как твой отец поджигал постель своей любовницы? — На сей раз Сьонед ударила принцессу так, что та слетела с кровати. — Но мой Огонь совсем другой.

Она развела руки так, чтобы Янте могла следить за ними; изумруд отражал полыхавшее за окнами пламя. Сьонед улыбнулась при виде ужаса в темных глазах Янте. Внутри нее полыхала восхитительная ненависть, дававшая силу, Которой Сьонед никогда не знала раньше. Магия сладкой, жаркой, могучей ненависти ткалась из лучей другого, черного солнца, соединяя в себе стремление к убийству и наслаждение видеть в глазах Янте смертельный страх.

Однако принцесса все же нашла в себе силы выпрямиться и посмотреть на ребенка, которого держала Тобин. Триумф был написан на ее лице, ликование читалось в глазах. Сьонед захотелось снова ударить Янте, но лучше было просто убить ее на месте, и, в ответ этому страстному желанию внутри изумруда заполыхал Огонь. Она сжалась в комок, чтобы окутать пламенем хихикающую, торжествующую принцессу.

Коротко сверкнула сталь и тут же погасла, когда клинок вошел в грудь Янте. Принцесса вскрикнула — больше от удивления, чем от боли. На секунду в ее глазах вспыхнуло понимание случившегося, а затем они закрылись навсегда, и Янте откинулась на спину, вцепившись пальцами в рукоять меча.

Оствель вырвал меч из тела мертвой женщины и вытер клинок о расшитый драконами гобелен, без колебаний встретив яростный взгляд Сьонед. Его лицо казалось высеченным из камня.

— Все кончено, «Гонец Солнца», — сказал он. Сьонед хотелось вцепиться ногтями ему в лицо и расцарапать его в кровь.

— Это я должна была убить ее. Она была моя!

— Нет. Не надо убивать. — Он вложил меч в ножны. — Сьонед, ты сделала то, за чем пришла. Хочешь остаться и посмотреть, как ее сожжет Огонь? Все кончено!

Она испустила хриплый звериный вой и обернулась, заставив кровать вспыхнуть как соломинку. Загорелись длинные волосы Янте, балдахин и шторы с изображением драконов, корчащихся в непристойных брачных танцах, изрыгающих Огонь, оскаливших зубы и распустивших когти. Сьонед рванула один из столбов, он треснул, и горящий балдахин упал на тело Янте. Обрушились карнизы, и Сьонед вскрикнула, когда один из них ударил ее по плечу, лизнул пламенем лицо и обжег скулу, едва не задев глаз.

Оствель оттащил рычащую от злобы Сьонед, по лицу которой катились слезы.

— Сьонед! Прекрати! Ты слышишь меня? Прекрати сейчас же! — Он ударил ее ладонью по больной щеке, и у Сьонед дернулась голова. Сквозь пелену дыма она увидела открытую дверь и вскрикнула.

— Мой сын! Где он? Где?

— Тобин понесла его вниз, и если мы не последуем за ней, то сами сгорим здесь. Сьонед, все кончено! Янте мертва!

Она судорожно хватала ртом воздух, тщетно пытаясь вырваться из рук Оствеля. Разум вернулся к ней, и она ужаснулась тому, что лишилась ненависти, придававшей ей такую силу.

— Пусти меня! Будь ты проклят за то, что убил ее! Это должна была сделать я!

— И что бы ты сказала ему, когда он вырастет? — горько спросил он, выволакивая Сьонед из комнаты, где запах горелого мяса Янте уже смешивался с запахом густого дыма.

Они, кашляя, пробежали по коридору и скатились вниз по лестнице. Пламя охватило весь нижний ярус; первыми затлели шторы, а затем ветер разнес искры по всему этажу. Они не могли выйти из Феруче тем же путем, которым В9шли в него: замок горел.

Стоя на лестничной площадке, Сьонед яростно искала взглядом маленькую фигурку Тобин в белой рубашке и наконец увидела, что она вместе с толпой бежит к воротам. Сверток с тепло закутанным ребенком был прижат к ее груда. Двор крепости был объят пламенм, деревянные постройки рушились. Дым валил из нижних окон замка. К утру в Феруче не останется ничего, кроме голых, почерневших камней.

Кто-то с разбегу врезался в Сьонед; на нем горела одежда. Ее Огонь. Она бы с наслаждением сожгла Янте, но этот человек не был ее врагом. В замке творился кромешный ад, и тем, кто остался внутри, она уже ничем не могла помочь, но этого человека еще можно было спасти. Спасти, чтобы не испытывать вины за его смерть. Она опрокинула его наземь и навалилась сверху, пытаясь сбить пламя. Его каблуки разбили ей голень и отдавили палец, и она заплакала, прижимаясь к его шее, прося у него прощения и вдыхая запах его обожженной плоти и своих опаленных волос. Но мужчина завозился под ней, застонал и попытался столкнуть ее со своей спины. Сильные руки. помогли ей подняться и обняли за талию.

— Сьонед! Скорее! С ним все будет в порядке. Обещаю тебе.

Она не могла перестать плакать. Даже тогда, когда она помогла мужчине встать на ноги, подтолкнула его к воротам и посмотрела; как он, шатаясь, выбрался наружу, Сьонед все еще всхлипывала, а потом вновь разразилась слезами.

— Мне жаль… Мне так жаль…

— Я знаю, — раздался низкий, скорбный голос Оствеля. Его руки тут же крепко обняли Сьонед. — Пойдем, а не то мы потеряем Тобин и малыша.

Сьонед прильнула к нему, и Оствель стал прокладывать тропу сквозь пекло, которое было делом ее рук. Испуганные люди прорывались сквозь главные ворота, охваченные кольцом Огня. Задыхаясь в дыму и следуя за Оствелем, Сьонед оглянулась через плечо. Пламя фонтаном вздымалось над замком, неистовое и смертельно опасное. Она уничтожила не только Феруче; наверняка многие его обитатели погибли в огне.

Она провела рукавом по потному лбу, по слезящимся глазам и всхлипнула, когда ткань коснулась обожженной щеки. Что-то не так, подумала она, и страх сжал ей грудь. На ее плече должна была остаться отметина от ее собственного Огня, да, так оно и вышло. Но в видении у нее были шрамы над бровью, а не ожог на щеке.

— Оствель, этого не должно было случиться! Все пошло не так!

— Рада Богини, а как ты себе это представляла? — хрипло проворчал он, волоча Сьонед за собой вдоль горящих стен замка.,

— Не так! — Она отпрянула и широко открытыми глазами поглядела на пламя и поднесла руку к опаленной щеке, чувствуя, как ее разъедает соль от новых слез. — Да, этот замок должен был сгореть в Огне не таким образом! Оствель, скольких я убила?

Он заставил Сьонед обернуться и сжал ее лицо ладонями.

— Прекрати, — решительно приказал он. — Я не позволю тебе взять грех на душу. Ты не виновата ни в одной из этих смертей, слышишь меня, Сьонед?

— Это был мой Огонь! Мой! О Богиня, что я наделала?

— Спросишь себя об этом, когда мы будем в безопасности! Сьонед, я ударю тебя и понесу, если понадобится! А теперь пошли!

Пришлось долго добираться до того места, где они привязали лошадей, но когда они дошли, оказалось, что животных кто-то украл. Там их ждала Тобин, расхаживавшая взад и вперед и тщетно пытавшаяся успокоить плачущего младенца. Сьонед взяла своего сына и принялась баюкать, заливаясь безмолвными слезами.

Именно Тобин предложила поискать убежища в опустевшем гарнизоне ниже Феруче. Большинство беженцев предпочло отправиться по главной дороге, которая через горы Вереш вела в Марку. Горящий замок освещал все вокруг, и в этом свете Сьонед видела раны куда более серьезные, чем ее собственные. Оствель спросил какую-то служанку, погиб ли кто-нибудь в пламени, но та лишь пожала плечами.

— Насколько я знаю, нет. Большинство было во дворе, пило за здоровье принцессы и новорожденного. — Лицо женщины внезапно сморщилось. — А теперь она умерла, и младенец, и три других мальчика тоже…

Мужчина, шагавший с ней рядом, сказал:

— Когда об этом узнает верховный принц, я и монеты не дам за жизнь каждого, кто в этот день оказался в Феруче.

Я не знаю вас. Должно быть, вы приехали с лордом из Кунаксы, который прискакал несколько дней назад. Посоветуйте своему хозяину как можно скорее исчезнуть. Я и сам собираюсь сделать то же.

Выслушав это, Сьонед слегка поколебалась, а потом потянулась к Оствелю и взяла его за руку.

— Оставь все как есть, — прошептала она. — Наверно, я никогда этого не узнаю. — Сьонед прошла еще несколько шагов, а потом горько добавила:

— По крайней мере я знаю, что собиралась убить Янте, и несу за это ответственность. — Она крепко прижала к себе ребенка. — Ниже моего достоинства делать вид, что это был несчастный случай.

Вскоре они отделились от толпы, незаметно скользнув в придорожные скалы. Когда последние беженцы прошли мимо, они вылезли и принялись спускаться по каменистой тропе, которая вела в гарнизон. Близился рассвет, когда они достигли намеченной цели. Укрывшись внутри, они стояли у выбитых окон и следили за тем, как высоко на скалах догорает Феруче. Сьонед качала испуганного младенца и не отдавала его ни Тобин, ни Оствелю даже тогда, когда принцесса предложила заняться ее ожогами на плече и щеке.

— Нет. Мне не больно. Оставьте меня одну.

У Тобин хватило мудрости не докучать ей. Сьонед, скрестив ноги, сидела в дверном проеме, держа в объятиях наконец-то уснувшего сына, и смотрела на горящий замок. Пока ребенок находился у нее на руках, можно было не думать ни о прошлом, ни о будущем. Пусть Тобин и Оствель заботятся о том, как им вернуться в Стронгхолд. А у нее на это не было сил.

Она опустила глаза на изумруд, снова занявший место на ее руке. Пламя, горевшее на вершине скалы, отражалось в глубинах камня, смешиваясь с его собственным огнем и собственной таинственной жизнью. Как-то давным-давно Андраде сказала ей, что если очень захотеть и как следует постараться, то видение станет явью. Да, она захотела и постаралась, и теперь на руках у нее бил ребенок и ожог на плече, который превратится в глубокий, широкий шрам.

Но другой ожог был у нее на щеке; ожог, которого не должно было быть, и пульсирующая, саднящая боль стала жгучим напоминанием о том, что сила делать видения реальностью — это еще не мудрость…

***

Над Речным Потоком вставал рассвет, такой же чистый, как бивший неподалеку родник, и Уриваль, начавший было сплетать солнечные лучи, задержался, чтобы насладиться красками утра. Они были нежными, розовато-серыми и кое-где зеленовато-золотистыми, смешанными с хрупкой голубизной неба, напоминавшей фиронский хрусталь. Пока сенешаль летел над Сиром, Луговиной и холмами Вере, усиливавшийся свет делал эти краски более яркими. И все же в них еще оставалось что-то туманное, неуверенное в себе, робкое, застенчивое и прекрасное.

Но цвета, встававшие над скалами Пустыни, были резкими и грубыми: в небо поднимались спирали черно-серого холодного дыма. Он увидел обуглившиеся руины того, что недавно было замком, и испытал такое потрясение, что тут же забыл о прекрасном рассвете. Уриваль искал признаки жизни и нигде не находил их. Тут и там язычки пламени долизывали остатки стропил, но все остальное казалось мертвым и черным. Отдалившись от крепости, фарадим заметил кучки людей с ввалившимися глазами, пробиравшихся через горы на запад. Их на несколько мер опередила группа — всадников; трое из них, нет, ошибки быть не могло, ехали на лошадях из конюшен лорда Чейналя. Он спросил себя, как к Янте могли попасть эти животные, и тут же увидел под седлами голубые чепраки Пустыни. Потрясение снова едва не заставило его потерять контроль над собой, и он издал лишь тихое восклицание, когда присмотрелся и увидел, что на каждой из этих лошадей едет огромный мускулистый страж, везущий в седле спящего ребенка.

Уриваль отступил и взлетел повыше в тихое утреннее небо, пытаясь преодолеть сумятицу в мыслях. Затем сенешаль вернулся к Феруче. Он догадался, кто эти дети, и пришел к выводу, что их мать, должно быть, мертва. Будь Янте жива, она никогда не отдала бы своих сыновей в чужие руки.

Уриваль снова покружил над почерневшими остатками замка. Его внимание привлекло какое-то движение. Три бледные фигуры, едва заметные на бледно-золотистом песке, пробирались к дороге на Скайбоул. Мужчина был высок и широкоплеч, его непокрытые темные волосы блестели на утреннем солнце. Пышные черные волосы одной из женщин были собраны узлом на затылке. Вторая женщина была выше ростом; плотно запахнутый плащ с капюшоном прикрывал то, что она крепко прижимала к груди. Уривалю не нужно было видеть цвет ее волос, чтобы понять, кто это. Ужас пронзил его при мысли о том, что сделала эта женщина.

Он свернул на юг, пролетел над Фаолейном, миновал засоленное болото, мерзкое творение Ролстры, и увидел лагерь Рохана, в котором несмотря на ранний час царило оживление. Уривалю захотелось разыскать юного Мааркена и рассказать ему о Феруче, но он поборол искушение. Андраде следовало узнать обо всем первой; в эту минуту она следила за приготовлениями Ролстры к битве, которая, как все знали, готова была разразиться со дня на день. Небеса над Верешем, где творил свои козни Отец Бурь, расчистились, и на многие меры, вплоть до самых Южных Вод, воздух был свободен от туч. Должно быть, Пандсала уже сообщила отцу то, что Андраде вскоре предстояло поведать Мааркену: наступала хорошая погода, самое подходящее время для атаки.

Вернувшись в Речной Поток, сенешаль очнулся в тихом саду, обнесенном стенами, и немного отдохнул перед тем как направиться к скамье, на которой он оставил Андраде. Она сидела погруженная в себя, закрыв глаза и крепко стиснув руки, и вокруг нее слабо поблескивал закрученный спиралью солнечный свет, как иногда бывало, когда за работу брались самые искусные из «Гонцов Солнца». Уриваль почтительно молчал, размышляя о том, как рассказать Андраде о Феруче, и вспоминая наклон тела Сьонед, несшей в руках что-то легкое…

Наконец Андраде открыла глаза, в которых искрилась радость, и засмеялась.

— Уриваль! Скорее, или ты все пропустишь!

Он подчинился и последовал за ней, ошеломленный весельем, окрашивавшим спектр Андраде в яркие цвета и плясавшим вокруг наспех сплетенных им лучей света. Примерно в сорока мерах от Речного Потока, далеко к югу от лагеря Ролстры, сооружали аванпост двести солдат верховного принца. Однако строгая военная дисциплина тут же полетела кувырком, ибо эти глупцы не придумали ничего лучшего, чем занять охотничьи угодья драконов, и разгневанный молодняк тут же напал на них.

Перепуганные лошади разбежались во все стороны, едва увидев нацеленные на них острые когти; конные мужчины и женщины удирали во все лопатки, а кое-кто лежал на земле, с головой закутавшись в плащи, пока юные драконы плевались огнем, кружились в воздухе и стрелой налетали на захватчиков, стремясь изгнать их со своей земли. Стремительно пикировавшие зеленовато-бронзовые, темно-золотистые и красно-коричневые создания с лета сильно выросли, но большинство их еще сохранило способность изрыгать огонь, который многим сильно подпалил зад.

Кругом царил хаос; враг был разгромлен полностью и окончательно. Серый дракончик с голубыми подкрыльями злобно реял над полевой кухней; когда повар обратился в бегство, крылатая тварь уселась на край огромного котла и роскошно позавтракала. Выхлебав почти все варево, она подняла голову и удовлетворенно рыгнула, испустив при этом целый сноп искр. Два юных дракона, один почти черный, а другой пятнисто-коричневый, устроили драку из-за фиолетового плаща; очевидно, их внимание привлек запах овечьей шерсти. Кое-кто из молодняка гнался за обезумевшими от страха лошадьми, у которых, казалось, отросли крылья. Какой-то дракончик вцепился когтями в седло, разорвал подпругу, поднял добычу в воздух и издал радостный крик. Но когда он наклонил голову и откусил кусочек сыромятной кожи, то с отвращением плюнул и уронил седло прямо на макушку какой-то женщины-воина, которая зашаталась, схватилась за голову и рухнула наземь, словно срубленное дерево.

Командир отряда, облаченный в фиолетовый плащ с огромной прорехой на расшитой золотом спине, цепляясь за гриву скакавшего галопом коня, тщетно пытался собрать своих солдат. Он поднял руку и помахал ею в воздухе. Это привлекло внимание разозленного голубовато-зеленого дракончика, и офицер чуть не лишился нескольких пальцев. Поняв всю тщетность своих попыток, командир отдал себя на волю коня и в панике бежал с поля битвы, отдав его во власть драконов.

Вернувшись в Речной Поток, Уриваль и Андраде хохотали до изнеможения.

— Потрясающе! — наконец выдавила, Андраде. — Ах, мои дорогие малыши! Ты видел, как этот зелененький гнался за мужиком в нижнем белье?

Уриваль опустился на скамью и вытер с глаз слезы.

— Не помню, когда я так смеялся в последний раз!

— То ли еще будет! — заверила его Андраде. — Надо непременно рассказать об этом Рохану. Он сочтет это хорошей приметой! Пока ты будешь собираться в дорогу, я свяжусь с Мааркеном и в красках опишу ему всю картину. Кажется, наш принц драконов приобрел союзников, о которых и не мечтал!

Только подойдя к воротам, Уриваль вспомнил, что не рассказал ей о Феруче. Он слегка помедлил, а потом пожал плечами и решил не портить Андраде настроение. Скоро она и так все узнает. Он открыл ворота и вышел на поле, где грелись на солнышке люди, одетые в форму солдат Ролстры. Один из них поднялся и улыбнулся сенешалю.

— Отличный денек, милорд!

— Верно, Каль. Поэтому пора в дорогу.

— Куда, к морю? — пылко спросил он, но тут же рассмеялся, когда Уриваля передернуло. — Ах да, я совсем забыл, что вы «Гонцы Солнца»! Ну что ж, по крайней мере, скоро можно будет сбросить с себя форму верховного принца, а это большое облегчение. — Каль похлопал по расшитой золотом тунике и шутливо сморщился от отвращения.

— Как поживает наш друг капитан? Пришел в себя после всей этой лжи, которой он морочил голову гонцам Ролстры?

— О, после проигрыша в кости он настроился на философский лад. Хотите до отъезда посадить его под замок вместе с остальными?

— Да. Леди Висла немало удивится, когда вернется домой, — усмехнулся Уриваль. — Мы заберем с собой всех лошадей, так что даже если им удастся удрать, они не смогут вовремя предупредить Ролстру.

Сенешаль дал людям указания и вернулся во двор, посмеиваясь при воспоминании о том, как удивился капитан, когда одним прекрасным зимним утром перед ним распахнулись ворота Речного Потока и леди Андраде выразила готовность вернуться в Крепость Богини, эскортируемая отрядом Ролстры. Моряки Ллейна, привыкшие в бурю карабкаться по вантам и однажды ночью без труда перебравшиеся через заднюю стену крепости, избавили капитана и сопровождавших его десять человек от оружия и одежды и лишили возможности предупредить товарищей о засаде. Когда в замок явилась другая партия, ее постигла та же участь. Таким образом практически без всяких потерь весь отряд Ролстры был бережно препровожден в винный погреб Речного Потока. Андраде рассудила, что лорд Давви не станет поднимать шума из-за потери нескольких бочонков вина; кроме того, она вовсе не хотела, чтобы люди Ролстры жаловались на плохое обращение. Только капитану было позволено остаться в своем шатре, однако при нем безотлучно находились несколько остроглазых моряков. Когда от Ролстры прибыли гонцы, капитан разговаривал с ними совершенно правильно. Сильно помог делу нож, ненавязчиво приставленный к спине командира.

Это помогло Андраде покинуть Речной Поток тогда, когда захотела она сама, а не когда приказал Ролстра. Действительно, одна тюрьма ничем не отличается от другой, если не учитывать того, кто находится внутри, а кто стережет ее снаружи.

И только одно омрачало всеобщее веселье: Чиана. Чтобы все прошло благополучно, ее пришлось запереть в комнате, прикрутить к стулу и обвязать рот полотенцем. Конечно, такое обращение мало кому пришлось бы по вкусу, и Уриваль каждый день ожидал какой-нибудь изощренной мести. Если девчонка не образумится и сегодня, придется привязать ее к седлу и заткнуть рот кляпом.

Но предотъездная суматоха заставила его забыть о Чиане. Когда же все были готовы отправиться в путь, девчонка исчезла. Уриваль обыскал весь замок, выходя из себя от беспокойства и нетерпения, а потом спустился во двор и доложил о своей неудаче Андраде.

Она расхаживала по вымощенному булыжником двору и готова была лопнуть с досады.

— Ты знаешь, что выкинула эта девчонка? Обманула одного из этих дураков грумов, выклянчила у него лошадь и сбежала!

— Скатертью дорога, — пробормотал Уриваль. — Чтоб ей заблудиться и утонуть… — И тут же, пользуясь тем, что настроение Андраде было безнадежно испорчено, рассказал ей о том, что произошло в Феруче.

***

В тот день Ролстре предстояло пережить три потрясения, одно хуже другого, и Пандсале пришлось стать свидетельницей каждого из них.

Первое потрясение ждало принца после завтрака, во время утреннего обхода лагеря. Ролстра поднялся поздно, и Пандсале пришлось дожидаться отца возле шатра, поскольку принцу нравилось совершать обход в ее компании, показывая солдатам, что у них есть собственный «Гонец Солнца». Отец с дочерью пустились в путь, обмениваясь замечаниями о наступившей хорошей погоде и приближении решающей битвы, когда на гребне невысокого холма на южном конце лагеря появился всадник и опрометью понесся вниз. Остатки разбитого отряда в беспорядке скакали следом. Капитан скатился с лошади, низко поклонился принцу и начал бормотать какую-то чушь о драконах.

— Их слетелось видимо-невидимо, и все они накинулись на нас! Мы сражались с ними, но все оказалось бесполезно, ваше высочество! Не иначе как этот колдун принц Рохан призвал их, или он, или его жена, эта фарадимская ведьма! Там их были сотни, ваше высочество; когти у них как мечи, дышат огнем… Нам пришлось отступить, а не то все мы сложили бы там голову! Точно, это дело рук Рохана!

Пандсала следила за тем, как изумленный отец молча смотрел на командира, показывавшего в доказательство своей правоты три окровавленных пальца. Тем временем прибывали все новые и новые свидетели-солдаты лучшего кавалерийского отряда верховного принца, и с пеной у рта подтверждали рассказ своих более удачливых товарищей. Выяснилось, что большинство убежавших лошадей так и не удалось поймать и что остальные воины возвращаются в лагерь пешком. Пандсала, пытаясь сохранить бесстрастное выражение, быстро подсчитала вернувшихся. Лицо ее отца, не прошедшего суровой школы Крепости Богини, по очереди отразило все цвета радуги.

— Тридцать пять! — прорычал он. — Из двух сотен вернулось тридцать пять человек, и ты смеешь говорить мне, что спас отряд? Ну ты, идиот! Драконы! Неужели ты веришь, что Рохан действительно приказал им напасть на вас?

Командир рухнул перед. ним на колени.

— Умоляю о прощении, ваше высочество, но другие подтвердят… атака была такой яростной, что не отступи мы, от нас не осталось бы и тридцати пяти…

— Хватит! — Ролстра стремительно обернулся и указал пальцем на дочь. — Ты! Это твоих рук дело!

— Я? — воскликнула оскорбленная Пандсала. — Значит, это моя вина в том, что он оказался круглым дураком? Я советовала тебе послать отряд против кавалерии Рохана, которая скрывается в лесах на юге. Разве я велела этому кретину разбивать лагерь на угодьях драконов, как он, кажется, сделал? Интересно, при чем тут я?

Ролстра пнул распростертого командира сапогом в бок.

— Убирайся с моих глаз, — прохрипел он. — И скажи спасибо, что теперь мне понадобится каждый, кто умеет ездить верхом!

Ролстра стремительно пошел прочь. Пандсала, державшаяся на почтительном расстоянии, заторопилась следом: любопытно было посмотреть, что будет дальше.

Он обошел лагерь по периметру, причем шагал значительно быстрее, чем обычно. От величественной поступи Ролстры не осталось и следа. Отец задержался лишь у конных пикетов, но туда рассудительная Пандсала не пошла. Принц Ролстра выходил из своего шатра, когда грянуло третье, но не последнее за этот день потрясение. Разведчик в окровавленной тунике, с торчащей в плече стрелой, опустился на колени и снизу вверх посмотрел на верховного принца.

— Ваше высочество, войска Пустыни перешли в наступление! Они уже близко!

Глава 30

Рохан надел латные рукавицы, подобрал поводья и повел плечами, пытаясь привыкнуть к боевым доспехам. На нем была тесная кожаная туника темно-голубого цвета, отделанная на груди и спине бронзовыми пластинками, сверкавшими словно золотые. Доспехи Чейна были такими же, однако туника его была темно-красной, а Давви носил бирюзовые цвета принца Сира. Они были изукрашены как попугаи; идея заключалась в том, чтобы собственные солдаты могли видеть их с расстояния в меру величиной. Конечно, и враги тоже, но… Рохан только пожал плечами. Безусловно, доспехи предназначались для их защиты, однако играли скорее декоративную роль. Сегодня вождям не пристало участвовать в битве. Это была не какая-нибудь скоротечная схватка, а решающее сражение по всем правилам военного искусства. Им отводилась роль принцев и полководцев, а не рядовых воинов.

Рохан успокаивал застоявшегося на месте Пашту, зная, что злобный жеребец рвется в бой, вступить в который принц мог только в одном случае: если Чейн будет убит или смертельно ранен и армии будет грозить разгром. Но даже тогда вокруг него возникла бы защитная стена из мечей и щитов. Кто угодно может умереть, но только не он, сказал себе Рохан. Только не их принц драконов.

Давви все еще улыбался, вспоминая о новости, которую недавно сообщил Мааркен. Андраде связалась с ним и рассказала о нападении драконов на отряд Ролстры.

— Не понимаю, зачем им вообще понадобилось забираться так далеко на юг, — заметил он, пока все ждали сигнала Чейна к началу атаки.

— Наверно, отвлекающий маневр. Хотя я представления не имею, почему Ролстра решил, что мы пошлем туда солдат и заставим их совершить конный рейд по холмам. — Рохан тихонько фыркнул. — Драконьи угодья! Я дорого дал бы, чтобы посмотреть на это!

— Может, следовало бы загнать их туда, чтобы драконы могли завершить дело, — задумчиво проговорил Давви.

— Благодарю покорно! Предпочитаю честную мужскую битву в чистом поле. Не хочу, чтобы, дракончики откусили мне нос. Нет никакой уверенности, что эти маленькие бестии узнают своего принца!

Драконы уже сослужили Рохану хорошую службу, нанеся войскам Ролстры не столько физический, сколько моральный урон. Когда эта весть разнеслась по армии Пустыни, воины ликующими криками приветствовали своего принца. Теперь они были совершенно уверены в поражении врага. Рохан и сам чувствовал странное возбуждение в струившейся по жилам крови, которое нельзя было объяснить одним ожиданием битвы или победы, хотя оно, безусловно, тоже сыграло свою роль. Он ощущал примерно то, что, по словам Сьонед, она испытывала во время полета на солнечном луче: легкость, стремительность, свободу, прикосновение к цветам самой Богини…

В ожидании сигнала Чейна Рохан и Давви отделились от войска и въехали на небольшой пригорок, чтобы бросить взгляд на раскинувшийся внизу лагерь Ролстры. Отряды занимали всю равнину площадью примерно в пять квадратных мер. Ни у одного из противников не было значительного преимущества. Потеря почти двух сотен всадников из-за утреннего нападения драконов почти уравняла численность кавалерии. Хотя превосходство здесь все еще оставалось на стороне Ролстры, для Чейна оно было приемлемым. Но зато Рохан обладал преимуществом внезапного нападения. Тревога охватила лагерь верховного принца; там царила отчаянная суета.

Рохан заметил кивок Чейна и поднял сжатый кулак. Прозвучал сигнал драконьего рога, и внезапно перед принцем ожили диспозиции, размеченные на карте военных действий.

Семьдесят всадников двинулись по склону холма справа от Рохана; слева стройными рядами маршировала пехота, каждый фланг которой обрамляло пятьдесят лучников. Оставшиеся восемьдесят всадников, сотня пехотинцев и сотня лучников веером развернулись по обе стороны от Рохана, образовав полукруг, который впоследствии должен был сомкнуться вокруг Ролстры. Пока войска занимали позицию, он выжидал, следя за блеском мечей и кос и солнечными зайчиками, отражавшимися от бронзовых наплечников., — И все, — пробормотал Рохан так тихо, что его расслышал только Чейн, тут же припомнивший обещание принца больше никогда не убивать драконов. — Мой меч заржавеет, но я буду только рад этому.

— И я тоже, мой принц, — спокойно отозвался Чейн. Рохан уставился на зятя, удивленный словами испытанного товарища по оружию.

— Правда?

Едва заметная, слегка задумчивая улыбка появилась на губах Чейна.

— Правда. Знаешь, лорд Эльтанин был прав, когда говорил о стенах.

***

— Но ведь никто не узнал нас! — снова воскликнула Тобин. — А даже если кто-то и умер, разве поверят людям, которые бросили свою хозяйку и тем запятнали свою честь? Особенно если их слова будут противоречить тому, что утверждают две принцессы?

Сьонед наклонила голову и прижалась лицом к личику ребенка, стараясь не слышать доводов, звучавших у нее за спиной. Она сосредоточилась на ходьбе; измученное тело требовало отдыха, воды и пищи.

Голос Оствеля был грубым и хриплым от усталости.

— Ты собираешься построить жизнь мальчика на лжи? А что будет, когда он станет старше и люди расскажут ему о том, что случилось в Феруче?

— Кто осмелится на это?

— Ты всерьез надеешься, что малыш никогда ничего не узнает?

— И кто же ему расскажет обо всем? Ты? — вызывающе спросила Тобин.

Сьонед остановилась и обернулась.

— Ребенок мой, — отчетливо сказала она. — Я ждала его. Я воспитаю его и дам ему имя. Только мать может дать имя своему ребенку. Этот малыш мой. — Она по очереди посмотрела на каждого, а потом снова пустилась в путь.

Спор прекратился.

Когда они проходили мимо каменных скульптур Двора Бога Бурь, Сьонед не видела этого мрачного великолепия. Лучи зимнего солнца заставляли выветрившиеся скалы отбрасывать таинственные, пугающие тени. Подъем из ущелья оказался очень тяжелым. Измученная Сьонед не смогла идти дальше и без сил опустилась наземь. Дитя слабо тыкалось носом в ее грудь, однако Сьонед было нечем кормить его. Старая Мирдаль знала травы, которые вызывали у рожениц прилив молока, и обе они надеялись, что эти травы помогут и Сьонед. Принцесса с радостью ухватилась за возможность самой вскормить ребенка и стать для него источником жизни. Однако роды были преждевременными, и Сьонед оказалась не готовой к этому. Нужно было как можно скорее добраться до Скайбоула, иначе ребенку грозила смерть.

— Бедный малыш, — пробормотала Тобин, садясь рядом со Сьонед и проводя пальцем по мягким как пух золотым волосам младенца. — Если бы только мы не лишились лошадей…

Сьонед кивнула.

— Он поест вечером в Скайбоуле. А потом я дам ему имя. Ты понадобишься мне, Тобин.

— Ты не будешь ждать? Рохан…

— Должен будет простить мне еще одну вину, — тихо закончила она и подняла глаза на Оствеля. — И он простит меня скорее, чем я тебя за то, что ты не дал мне убить Янте.

Оствель пожал плечами и холодно ответил:

— Лучше никогда не простить меня, чем никогда не простить себя. — Он посмотрел на солнце. — Если ты уже отдохнула, пора в дорогу.

Теперь шествие возглавлял Оствель; Сьонед шла рядом с Тобин и старалась ни о чем не думать. Однако из этого ничего не получалось.

Она убила. Намеренно или нет, но она воспользовалась своей силой, и это привело к гибели людей, как много лет назад во время Риаллы, так и теперь в Феруче. Но ей не требовалось прощения Андраде, Оствеля или Рохана. Она не нуждалась даже в том, чтобы самой простить себе эту вину. Сьонед сверху вниз смотрела на спящего сына и молила Богиню, чтобы та не позволила ей увидеть осуждение в глазах этого мальчика.

***

— Давви! Сзади! — Рохан развернул коня, чтобы прикрыть шурина, и оставил незащищенной собственную спину. Он взмахнул запястьем, и копье, едва не пронзившее Давви, упало наземь. Остроглазый воин, носивший фиолетовые цвета Ролстры, сделал стремительный выпад, и его меч пробил кожаную тунику Рохана, заставив вскрыться старую рану в правом плече. Принц выругался, повернулся в седле и прикоснулся каблуками к бокам Пашты. Задние копыта взлетели в воздух и угодили мечнику в живот.

Рохан зашатался, и Тилаль, по щеке которого струилась кровь, тревожно вскрикнул. Давви приказал сыну вывести принца из битвы. Рохан заколебался, но онемевшая правая рука не позволяла ему держать меч. Тилаль осторожно наклонился, принял у него поводья Пашты и погнал свою лошадь галопом, не обращая внимания на мрачную фразу принца о том, что его уход могут расценить как отступление.

Когда они оказались в безопасности посреди деревьев, росших на вершине холма, Тилаль спрыгнул с лошади и крикнул лекаря. Рохан глянул на него сверху вниз, и мальчик тут же осекся.

— Милорд, вы ранены… это мой долг…

— К чертям твой долг!

— Лучше помолчи, — проворчал знакомый голос. Откуда ни возьмись появился Чейн с белой повязкой на правой руке и здоровой левой стащил Рохана с седла.

— Либо ты покажешься лекарю, либо я сам свяжу тебя.

После кубка крепкого вина и наспех сделанной перевязки Рохан скрепя сердце признал, что Тилаль и Чейн были правы. Его угрюмый тон заставил Чейна слегка усмехнуться.

— Как великодушен и щедр наш принц… — пробормотал он и повернулся к юному оруженосцу. — Не беспокойся из-за своего пореза над глазом, Тилаль. Шрама не останется, и твоя красота ничуть не пострадает.

Мальчик вспыхнул и потрогал повязку на лбу.

— Это просто царапина…

— У меня тоже, — сказал Чейн, постукивая пальцем по своему перевязанному предплечью. — Но досталось мне поделом: я не ожидал, что Ролстра будет атаковать с севера. Пусть это будет уроком и тебе, Тилаль. — Он потянулся и покачал головой. — Похоже, я старею. Но драка идет на славу. Какая жалость, Рохан, что ты не увидишь ее окончания.

— Черта с два не увижу! — Принц подвигал плечом и снова вздрогнул от боли. — Сейчас начнет действовать целебная мазь, и я снова возьмусь за меч…

— Да ну? Тогда лови! — Чейн бросил ему пустой кубок и удивленно заморгал, когда Рохан легко поймал его. — Ладно, твоя взяла, — пробормотал он.

— Еще не совсем, но осталось недолго, — пошутил Рохан, мужественно скрывая боль в плече, и продолжил:

— Благодаря атаке Ролстры мы сильно сместились на север. Давви взял командование на себя, а мы тем временем показали им, что такое когти дракона. Но центр Ролстры еще держится и не торопится отступать. Что дальше, тактик ты наш?

— Я прикажу южному крылу временно отступить, и это слегка смутит противника. А мы тем временем обойдем их с фланга и ударим в тыл. — Он огляделся, подобрал и начертил на песке план операции. — Вот так. Понял?

Рохан как следует запомнил чертеж и кивнул.

— Верно. Тилаль, коня!

— Но ваша рана, милорд…

— Все прошло, — весело солгал Рохан. — Вперед! День близится к концу, а я еще не видел Ролстру.

— Сообщи, когда найдешь его, — напомнил Чейн.

— Обязательно. Богиня знает, как ты легок на подъем.

— Тобин находит, что в этой игре мне нет равных, — сообщил Чейн, в глазах которого прыгали чертики.

— Лучше бы ей найти тебя в конце дня целым и невредимым. — Он сел в седло и коротко пожал руку зятя. — Удачи, и да благословит тебя Богиня.

— И тебе того же, мой принц.

***

Дневной свет начал гаснуть, а вместе с ним гасло и сопротивление Ролстры. Мааркен зажег на верхушке холма Огонь «Гонца Солнца», который освещал ближайшую часть поля битвы. В этом зловещем свете Рохан колол, рубил, убивал и был безмерно рад, что обстоятельства позволили ему лично участвовать в битве. Если бы ему пришлось наблюдать за боем со стороны, он бы сошел с ума. Его ярость тут же передалась воинам Пустыни: эхо боевого клича, которым они приветствовали своего принца, еще звучало в его ушах!. Если уж его мечу суждено в последний раз напиться крови, то он напьется ее вволю!

Каждую свободную секунду он поднимал глаза и отчаянно пытался высмотреть Ролстру. Неужели этот трус успел бежать? Или прячется? Да где же он, черт побери? И что с Пандсалой? Неужели она все еще следит за битвой при свете заходящего солнца и направляет армии отца? Ничего, он найдет их, даже если это займет всю ночь и все утро!

И тут до него донесся крик Тилаля. Рохан увидел группу всадников, вихрем мчавшихся с юга. Около пятидесяти человек прорывались сквозь строй воинов Пустыни. Было слишком далеко, чтобы узнать их в лицо. Расчистив себе путь среди всадников, носивших цвета Саумера Изельского, принц зарычал от гнева, когда его меч запутался в кожаной портупее убитого им воина. Освободив клинок, Рохан проревел Тилалю:

— Найди Чейна! Это может быть Ролстра!

— Сию минуту, милорд!

Действие мази кончалось; вновь начинала болеть рана. Он ощущал, как по спине течет теплая струйка, и даже стоявший вокруг смрад смерти не заглушал запаха его собственной крови. Рохан продолжал сражаться, одним глазом поглядывая на приближавшихся всйдников и боясь, что кто-нибудь отнимет у него право собственноручно убить верховного принца.

А когда Рохан вновь пробился сквозь лес вражеских мечей и копий и рядом оказался Чейн, они погнали своих усталых коней по кучам изувеченных трупов. Но навстречу им скакал вовсе не Ролстра. Луч заходящего солнца осветил пылавшее от возбуждения лицо Андраде.

Ее распустившиеся светлые волосы с серебряными прядями летели по ветру и в беспорядке падали на плечи. Андраде натянула поводья только тогда, когда оказалась совсем рядом; глаза ее светились безумным блеском.

— Ты упустил его! — воскликнула она. — Он проскакал мимо нас на юг! Ты упустил его, Рохан!

— Слава Богине, еще нет! — прокричал в ответ принц. — Чейн!

— Да, мой принц.

— Я еду с вами, — мрачно заявила Андраде. Рохан расхохотался ей в лицо.

— Хочешь насладиться местью, да, Андраде? Если не отстанешь, то едем. Но уговор — не вмешиваться! — Он обернулся к Тилалю. — Ступай к отцу, и не спорь со мной! Скажи ему, что я ускакал и доверяю ему честь закончить битву. Пусть сам очистит от врагов свою родную землю, как он и хотел. Ты и Мааркен остаетесь с ним. Это приказ, оруженосец!

Тилаль с несчастным видом повиновался. Тем временем к Чейну присоединились тридцать всадников, мужчин и женщин с утомленными битвой, но решительными лицами. Лорд Радзинский прищурился и обвел взглядом эскорт Андраде.

— Моряки Ллейна. Отщипните кусочек победы и отнесите своему принцу!

Радость засветилась в глазах их предводителя, однако он тут же смущенно поглядел на Андраде. Леди Крепости Богини кивнула.

— Иди и сражайся, Каль, — коротко сказала она. Он низко поклонился, благодаря за освобождение от службы, а затем обратился к Рохану:

— Одна просьба, милорд. Лучше сожгите наши корабли, но не дайте Ролстре подняться на борт.

— Он далеко не уйдет. Обещаю тебе.

— Я тоже поеду с тобой, милорд. Тебе понадобится Огонь «Гонца Солнца», чтобы найти верховного принца, — тихо сказал Уриваль и с опаской поглядел на Андраде, словно ожидая возражений. Рохан снова засмеялся.

— Что, муки совести? С тех пор, как ты сосватала мне Сьонед, мы связаны одной веревочкой. Едем, тетя! Ты полюбуешься на дело своих рук.

***

Когда погасли последние тени и наступила безлунная ночь, Сьонед преклонила колени на краю озера Скайбоул. На голубом с золотом одеяле лежал ребенок. Живот его был полон козьего молока; сытый младенец жмурил сонные глазки, ведать не ведая о треволнениях, причиной которых он стал.

Скайбоул был почти так же пуст, как и Стронгхолд. Те, кто ушел сражаться в Тиглат, еще не вернулись, а немногие оставшиеся безропотно согласились считать ребенка сыном Сьонед. Тобин и не ожидала от них ничего другого. Привыкнув годами хранить секрет драконьего золота, они ни за что не разгласили бы еще одну тайну.

Тобин стояла на коленях слева от Сьонед, Оствель — справа. Место с видом на Пустыню, которое должен был занимать Рохан, оставалось свободным. Ребенок что-то сонно лепетал; в полутьме его бледное тельце, крошечное по сравнению с безбрежной Пустыней и огромным, полным звезд небом, казалось чудом природы.

— Дитя… — наконец прошептала Сьонед, начиная ритуал, — ты часть этого мира. Вода утолит твою, жажду, Воздух наполнит легкие, Земля направит твои шаги, а Огонь согреет тебя в зимнюю стужу. Все они твои по праву рождения, по праву каждого родившегося, будь он мальчик или девочка.

Когда Сьонед сделала паузу, Тобин вспомнила другие обряды наречения, когда эти же торжественные слова звучали над Мааркеном и Яни, над Андри и Сорином. Оствель стиснул лежавшие на коленях руки, и Тобин поняла, что он тоже вспоминает ночь, когда в присутствии Сьонед и Рохана Камигвен нарекала новорожденного Рияна.

— Но ты принц, — медленно продолжала Сьонед, и Оствель поднял глаза, не меньше Тобин испуганный этим отступлением от освященной временем традиции. — Твои отцы, деды и прадеды были принцами, и тебе самому предстоит стать отцом новых поколений принцев. Многое дал тебе этот мир, но многого и потребует взамен.

Сьонед подняла руки, замерцало кольцо с изумрудом, и с озера, раскинувшегося за ее спиной, прилетел легкий ветерок. Воздух принес с собой туман, символизировавший Воду, и легкие пылинки Земли. Тобин, не в пример Оствелю, чувствовала, как осторожно сплетается прекрасная и тонкая, словно паутинка, невесомая ткань звездного света, отдававшего дыханию ветерка свой бледный Огонь. Тихий смерч окружил их, мало-помалу собравшись в тугую мерцающую спираль, остановившуюся на расстоянии вытянутой руки над годовой ребенка.

Тобин переполняли восхищение и страх. Фарадимы пользовались светом солнца и лун, но никогда не прибегали к свету звезд. Сейчас Сьонед совершала нечто неслыханное, вытягивая из воздуха почти невидимые нити и создавая для своего сына собственный, единственный и неповторимый обряд наречения.

— Дитя, от имени твоей родственницы Тобин, дочери Зе-хавы и Милар, жены Чейналя, матери троих сыновей, я дарю тебе Воздух, этот вздох Отца Бурь, смягченный по милости Богини. Когда придет пора расправиться твоим крыльям, да поможет тебе ветер — такой же сильный, как женщина, от чьего имени я вручаю тебе этот дар.

Звездный свет упал на Тобин; детская головка повернулась, и огромные глаза ребенка устремились на его тетю. Увидев, что в туманном вихре замерцали ее собственные цвета — янтарь, аметист и сапфир. Тобин затаила дыхание.

Сьонед заговорила снова.

— Дитя, от имени этого мужчины — Оствеля, сына Остлача и Авины, мужа Камигвен, отца одного сына, я дарю тебе Воду, чтобы очистить твою душу; ибо душа его чистейшая из всех, которые я когда-либо знала.

Она сделала еще один жест; колеблющееся мерцание осветило напряженное лицо Оствеля, и к смерчу добавились новые цвета: темно-гранатовый, ярко-рубиновый и черно-ониксовый — видеть которые он не мог. Впрочем, как знать? Во всяком случае, когда Сьонед ткала запретный звездный свет, он поднял на нее глаза, полные священного трепета.

— Дитя, от имени твоего отца Рохана, сына Зехавы и Милар, я дарю тебе Землю — окружающий тебя песок, камень и Пустыню, которой ты будешь править так же мудро, как тот, кто делает тебе этот подарок. Это его плоть, так же как и твоя собственная. — И в вихре света закружились дотоле не виданные Тобин цвета: чистая белизна алмаза, густая синева сапфировых глаз Рохана, золотистый янтарь его солнечных волос. Эти танцующие, мерцающие в ночи цвета были цветами ее брата, напомнила себе Тобин.

— Дитя… — Сьонед притянула к себе тихо кружащийся звездный свет и подняла его над младенцем. — Мое дитя, я дарю тебе Огонь, чтобы он всегда освещал твой путь. Прими Огонь «Гонца Солнца» в дар от матери, которая вместе с ним вручает тебе и имя.

Руки ребенка неуверенно потянулись к сплетенным цветам, и Сьонед позволила ему на мгновение прикоснуться к ним. Затем она подняла Воздух, Воду и Землю, сотканные воедино с Огнем звезд, и сбросила их вниз, в Пустыню. Ткань, к которой прибавились цвета самой матери, развернулась словно скатанный гобелен, и Сьонед впервые произнесла имя своего сына.

— Поль… — прошептала она. — Рожденный звездным светом… Вот твое имя, мой сын, а вот твоя мать, которая дарит тебе все это…

Подняв мальчика на руки, она повернула его лицом к разворачивавшейся над Пустыней световой ткани, подрагивавшей, как летящие из печной трубы снопы искр или растущие на клумбе цветы, которые склоняют свои яркие головки под порывом ветра. Эта ткань скользнула по подъемам и впадинам раскинувшихся внизу дюн, окутала скалы, заставив их засиять голубым, красным, зеленым и золотым цветом, пронизанным мерцающими алмазными искрами. Наконец прозрачное покрывало медленно всосалось в песок, и снова вокруг воцарилось освещенное звездами безмолвие…

Спустя мгновение Сьонед скороговоркой произнесла традиционную фразу, которой завершался обряд наречения:

— Долг матери — дать имя своему ребенку. Я выполнила этот долг. Мальчика зовут Поль.

Но даже эти простые, обыденные слова не смогли разрушить чары, в плену которых оказалась Тобин. Она знала, что стала свидетельницей чего-то невиданного и неслыханного, чего-то такого, о чем не приходилось и мечтать. И все же было что-то знакомое в том, что пронзало ее мозг и душу. Да, она уже испытывала это чувство в ночь похорон отца, когда фарадимы сплетали лунный свет и увлекли ее с собой. Но сейчас не было ни солнца, ни лун, не было света, чтобы соткать дорожку и расстелить ее по небу: ничего, кроме звезд и их нежного Огня. Тонкие, почти прозрачные полоски света, открытого Сьонед, по-прежнему трепетали вокруг; сама же Сьонед все еще стояла на коленях, крепко обнимая ребенка и подняв вверх затянувшиеся поволокой глаза. Тобин понимала, что ее невестки здесь нет: принцесса неслась куда-то на этих лентах, сотканных из звездных лучей. Она крепко закрыла глаза и последовала за Сьонед.

Тобин не успела испытать чувства полета, почти мгновенно оказавшись над полем битвы. В сиянии Огня она увидела горы собранных трупов, увидела перевязанных раненых и содрогнулась. Где ее муж, ее сын, ее брат? Тобин ощущала впереди цвета Сьонед, разыскивавшей их так же отчаянно, как и она сама. А потом они соединились, скользя по одной и той же нити звездного огня, пролетели над безмолвным полем, над крошечными холмами; покоившиеся между этими холмами тенистые долины с высоты казались неглубокими впадинками между мускулами мощной мужской спины.

А затем она увидела и узнала две группы всадников, стоявших лицом друг к другу в широкой долине. Она видела своего мужа. Высокий, стройный, Чейн сидел на коне совершенно неподвижно, напоминая скорее изумительную статую воина, чем живого человека. Она видела брата, золотые волосы которого в свете звезд казались серебряными. Гордо подняв голову, он ожидал чего-то, такой же неподвижный, как Чейн. Она видела Андраде, светлые волосы которой струились по спине; странно беспомощная, она настойчиво пыталась втолковать что-то, но ни Рохан, ни Чейн не обращали на нее внимания. Там были какие-то другие люди, но Тобин не смотрела на них, потому что звездная дорожка стремительно преодолевала пустоту и упиралась прямо в Ролстру.

Верховный принц резко взмахнул рукой, и вперед выехала хрупкая молодая женщина. Навстречу ей шагом поехал Чейн. Они обменялись несколькими словами, которых Тобин слышать не могла, а резкие тени на усталых лицах не позволяли ей читать по губам. Однако она увидела, что Чейн медленно кивнул, а когда женщина выпрямилась после ответного кивка, означавшего согласие, Тобин узнала в ней Пандсалу. Оба вернулись к своим принцам, и Рохан с Ролстрой спешились.

Смущенная и испуганная, Тобин дрожала, вцепившись в звездный луч. Андраде подняла вверх обе руки со сверкающими кольцами, ее рот открылся, и она выкрикнула какие-то слова, очевидно, означавшие строжайший запрет. Когда Андраде откинула голову, ее лицо было страшным. Ролстра что-то крикнул в ответ, и Рохан покачал головой. Теперь даже Андраде не могла ничего изменить.

Оба принца сбросили с себя боевые доспехи и одежду, оставшись только в штанах и сапогах. Правое плечо Рохана было забинтовано; сквозь повязку сочилась кровь, расплываясь на бинте зловещим пятном. Чейн что-то торопливо говорил ему, жестикулировал, предупреждал, а Рохан с отсутствующим видом кивал и обнажал меч. Тобин послышался гневный свист, с которым вылетел из ножен и полыхнул в ночи длинный стальной клинок, такой же гибкий и бледный, как его хозяин.

Наконец Андраде сдалась, злобно отдернув руку, когда к ее рукаву прикоснулся Уриваль. Оба фарадима разъехались в разные стороны и спешились. Уриваль подошел к шеренге солдат Ролстры и встал с краю. Оба «Гонца Солнца» выждали мгновение, а затем подняли руки с небольшими шарами Огня. Люди Рохана создали полукруг с одной стороны, люди Ролстры — с другой. Фарадимы замыкали этот круг, держа в раздвинутых руках колеблющийся Огонь, дававший достаточно света, чтобы принцы могли увидеть и убить друг друга. Андраде стояла с опущенной головой; плечи ее поникли, как у старухи. Тобин видела это и жалела тетку, но знала: какие бы планы ни строила леди Крепости Богини, смертельный поединок Рохана и Ролстры был единственно возможным решением. Только так можно было положить конец войне.

Они медленно сблизились, тщательно следя друг за другом. Все преимущества юности, силы и быстроты Рохана были сведены на нет раной в плече, замедлявшей движения и изнурявшей его тем сильнее, чем дольше тянулся поединок. Ролстра был тяжелее и мощнее; и хотя прошло много лет с тех пор, как принц пользовался своим воинским искусством, упругие мускулы по-прежнему играли под его кожей, да и реакции он не утратил, что подтвердило первое же движение его меча.

Тобин не слышала ни звона клинков, ни хриплых стонов, вырывавшихся у брата, когда боль от удара пронзала его раненое плечо. Она не слышала насмешек, которыми Ролстра осыпал своего противника, однако заметила непонятную искру, слабый блеск стали, обнаженной в задних рядах людей Ролстры. Солдаты верховного принца задвигались, освобождая кому-то дорогу. Звездный свет закружился вокруг Тобин, и ее бурлящие от страха цвета сдвоились, переплелись с цветами Сьонед, Уриваля, Андраде и пятого, прошедшего обучение, но не слишком искушенного фарадима. Но внезапно к ним присоединился кто-то еще — крошечный, неосознанный дар, пробудившийся и восставший в ответ на призыв Сьонед. Свет и тень с плеском пронеслись мимо Тобин, пронизали ее, и она потеряла свои цвета в бешеном вихре, рожденном Огнем звезд.

***

Андраде была слишком ошеломлена внезапным нападением на ее сознание и опомнилась лишь тогда, когда стало слишком поздно. Помимо воли вплетенная в ткань звездного света, леди Крепости Богини мгновенно увидела нож, занесенный для предательского удара, однако машинально отметила, что впервые с тех пор, как на ее палец было надето десятое кольцо, она вынуждена подчиниться власти другого «Гонца Солнца».

Холодное серебряное пламя окутало двух принцев; языки грозного звездного света прянули вверх, образовав накрывший Рохана и Ролстру сверкающий купол трепещущего Огня. В этом куполе вспыхивали цвета спектра каждого фарадима, все теснее и теснее сплетавшиеся друг с другом: самой леди, Уриваля, Тобин, Сьонед и двух новичков, присутствие которых поразило Андраде до глубины души. Слишком поздно поняв, что Сьонед поймала ее в ловушку, она отчаянно забилась и попыталась управлять звездным светом. Но эту ткань ткала Сьонед, поэтому Андраде оставалось только смириться и беспомощно следить за тем, как из нее уходит потребовавшаяся Сьонед сила.

Рохан отшатнулся, ослепленный сомкнувшейся над ним аркой холодного Огня. Ролстра яростно выругался, когда внутри купола блеснула вспышка яркого алмазного света и раздался звук, похожий на звон огромного стеклянного колокола, эхом отдавшийся внутри огненных стен. Рохан воспользовался растерянностью врага и нанес удар, который едва не снес Ролстре голову. Однако верховный принц опомнился как раз вовремя, чтобы уклониться и отделаться лишь порезом на левом предплечье.

— Значит, Андраде прикрыла нас, — проскрежетал он. — Жаль. Мне хотелось, чтобы все видели твою гибель.

Рохан не стал тратить силы на ответ. Его надежда на то, что схватка разогреет онемевшее плечо, не оправдалась; пыл битвы не мог справиться с усталостью; возбуждение, горевшее в крови во время погони, угасло. Этот тяжелый день стоил ему слишком многих сил; оставалось надеяться лишь на быструю победу, если он сумеет ее одержать…

Верховный принц засмеялся, как будто подслушал эти мысли.

— Устал, князек? — бросил он и устремился в не слишком искусную, но мощную атаку, заставившую Рохана отступить.

Сталь стучала о сталь, заполняя звездный купол таким эхом, что у Рохана звенело в ушах. Оба соперника забыли о тонкостях фехтования, оба были в крови. Холодный пот заливал Глаза Рохана и ледяной коркой застывал на теле. Выпад, парирование, уклон, укол, финт и снова выпад. Его правая рука отказывалась держать меч, с каждой секундой становившийся все тяжелее. Он слышал хриплое дыхание Ролстры, чувствовал запах его потного мясистого тела, видел кровоточащие рубцы в тех местах, где его клинок вспорол плоть верховного принца. И все же он не побился бы об заклад, что победит в этом поединке. Потому что несмотря. на годы и излишества Ролстра выглядел неутомимым.

Когда Ролстра отвел клинок, чтобы нанести мощный укол, Рохан опустил меч и попытался ударить верховного принца по ногам. Кончик меча уперся в колено Ролстры, но клинок, зазубренный во время битвы, застрял в мягкой коже сапога верховного принца. Пытаясь освободиться, Рохан вонзил острие в плоть Ролстры и зарычал от боли. Наконец он с силой вырвал клинок и попытался выпрямиться, но именно в этот момент рука подвела Рохана. Меч выскользнул из пальцев, принц потерял равновесие и рухнул на колени, задохнувшись от удара о землю.

— Прекрасная поза, — издевательски заметил Ролстра, — как раз такая, какую тебе следовало принять много лет назад. Твою принцессу-фарадима я тоже сначала поставлю на колени, а потом заставлю ее забыть тебя в моей постели — так же, как ты забыл ее в постели моей дочери!

Рохан головой вперед прыгнул за своим мечом, приказал онемевшим пальцам сжать рукоять и для верности прикрыл их здоровой левой рукой. Пока принц откатывался в сторону и вставал на колено, Ролстра презрительно усмехнулся и ударил его в спину. Рохан не почувствовал новой раны, однако от удара вновь закровоточило плечо. Ролстра издал короткий смешок и подошел вплотную. Рохан извернулся и поймал эфесом эфес меча Ролстры, пытаясь держать клинки сомкнутыми, в то время как верховный принц изо всех сил старался разъединить их. Издав мучительный стон от усилия, которое разрывало плечо пополам, Рохан почувствовал, что Ролстра готов уступить. Эта внезапная слабость заставила его заподозрить, что противник делает это нарочно, но в тот же миг верховный принц с проклятием полетел на траву.

Рохан задыхался; каждый вдох отзывался острой болью в спине. Не в силах держать неподъемный меч, он полез в сапог за ножом и бросился на потное, тело врага. Сильные пальцы схватили запястье Рохана и вывернули его, чуть не вывихнув принцу предплечье. Он понял, что в следующую секунду потеряет сознание, ) и вырвался из хватки Ролстры. Верховный принц, рыча от боли, рывком поднялся на — ноги и зашатался. Кровь капала из его колена. Рохан потянулся за вторым ножом и почувствовал, что этому сопротивляются его собственные ребра. Его тело сжалось от муки, из горла вырвался всхлип, и принц впервые за день ощутил леденящий душу страх, поняв, что сейчас умрет.

Ролстра стоял над ним, тяжело дыша. Он поднял свой меч и оперся на него; острие клинка глубоко ушло в землю. Украшенный драгоценными камнями эфес сверкал серебром окружавшего их Огня.

— Я и твоего сына научу стоять на коленях! — прошипел Ролстра.

Внезапный рев раздался в ушах Рохана, на губах выступила соленая горечь. Неистовая злоба охватила его, убийственная ярость, которая не имела ничего общего ни с пылом битвы, ни с местью. Мой сын. Эхо этих слов заставляло бешено запульсировать кровь: мой сын…

— На колени, князек! — потребовал Ролстра; его хриплый голос прерывался от ненависти. — На колени!

Рохан двигался очень медленно. Он оттолкнулся от земли, придержал ребра здоровой рукой и нащупал пальцами другой левое колено, словно пытаясь опереться о него. Мой сын. Тело его горело, как от ожога, но в правой руке было зажато что-то холодное и влажное от росы. Он подобрал ногу под себя, перенес тяжесть тела на другое колено и сквозь жгучий туман посмотрел на деда своего сына.

Ролстра улыбался. Он продолжал улыбаться даже тогда, когда Рохан рванулся вперед и вверх и воткнул стиснутый из последних сил нож в нежное горло верховного принца.

Длинное лезвие вонзилось в шею ниже подбородка, и Рохан всаживал его все глубже и глубже, пока оно не пробило язык, небо и не достигло мозга. I Верховный принц опрокинулся на бок. Рохан следил за его падением, зная, что Ролстра мертв. А затем сырая трава, испачканная кровью, ринулась ему навстречу, и наступила темнота…

Только испуганный, хриплый голос Чейна помог Андраде понять, что она все же вырвалась из неистового холодного звездного пламени, бледность которого подавляла все остальные цвета. Она слышала его, одновременно пытаясь собрать воедино свой расщепившийся на составные части спектр. Другие, уступавшие ей в силе, все еще оставались в плену мерцающего купола. Она изо всех сил старалась разделить их и восстановить индивидуальные спектры каждого фарадима.

Уриваль стал первым: его глубокий сапфировый, бледный цвет лунного камня и сияющий янтарный быстро сложились в знакомый образ. Любовь к истине, мудрость, защита от опасности — все это было Уривалем, и она чуть не заплакала от облегчения, когда спектр сложился. Он помог ей освободить остальных, распутав хаотически переплетенные пряди цветов Сьонед, Тобин и двух испуганных, дрожащих новичков. Известные им цвета двух принцесс были быстро разделены, и любовно восстановленным спектрам перестала грозить опасность потеряться в ночной тени. Когда дошла очередь до последней пары, Андраде оставила знакомый спектр на долю Уриваля, а сама принялась изучать новое, неожиданно появившееся существо. Топаз — острый ум; изумруд-надежда; переливающийся жемчуг-чистота; все это было озарено слепящим сверканием алмаза, олицетворявшего собой красоту и искусность во всех делах. Теперь ясно, кому принадлежит этот сверкающий зелено-бело-золотой спектр. Принцу-«Гонцу Солнца». Сыну Рохана.

— Андраде! — чуть не зарыдал Чейн. Тут она открыла глаза, увидела над собой его испуганное лицо и слегка удивилась, не понимая, почему лежит на земле, опираясь затылком на руку Чейна. Когда Андраде пошевелилась, боль помогла ей понять, что она упала и изрядно ушиблась. — Слава милосердной Богине, — прошептал Чейн. — Я уж думал, что ты потерялась в тени, ..

— Нет, — возразила она и закашлялась. — Меня так просто не возьмешь. — Андраде заставила себя приподняться. — Уриваль…

— Я здесь, — раздался голос неподалеку. Сенешаль с ввалившимися глазами уже хлопотал у тела бесчувственной Пандсалы. — Ты понимаешь, что произошло и как она это сделала? — тихо спросил он. — И почему?

Андраде с трудом проглотила слюну и кивнула,

— Да. Неужели она…

— Меня не интересует ни кто такая ваша «она», ни что случилось, — резко сказал Чейн. — Черт побери, Рохану требуется твоя помощь!

Он потянул Андраде за руку и помог идти. Они пересекли слабую черную линию, которую оставил после себя Огонь. Никто больше не дерзнул войти в круг. Люди Ролстры, видя, что произошло немыслимое и что их принц убит, остолбенели настолько, что не пытались мстить или спасаться бегством: Солдаты Рохана тоже молча застыли на месте. Андраде опустилась рядом с неподвижно лежавшим на земле гибким телом. Звездный свет мерцал на светлых волосах принца Пустыни.

Он был жив. Корка засохшей крови покрывала Рохана как плащ, но он был жив. Андраде кивнула Чейну, тот бережно поднял принца и понес его туда, где Уриваль развел маленький, но жаркий костер. Поднявшись на ноги, Андраде подошла к Ролстре и долго смотрела в его мертвые глаза. Нож Рохана глубоко вошел в его глотку, но на губах Ролстры по-прежнему играла легкая полуулыбка, бросившая Андраде в дрожь. Леди с трудом наклонилась и закрыла ему глаза, но по ее спине все еще бежали мурашки. Потому что Ролстра продолжал улыбаться; как и Андраде, верховный принц наконец получил то, к чему стремился, хотя все вышло не совсем так, как он задумал…

Она приказала накрыть труп фиолетовым плащом и отправилась врачевать раны племянника. У Андраде не было с собой ни мазей, ни бальзамов, ни успокаивающих таблеток. Только бурдюк вина, который нашелся у одного из людей Рохана. Она влила немного в рот принца, пока Уриваль смывал с него кровь. Чейн послал всадников к месту битвы за припасами. Они вернулись на удивление быстро, возглавляемые взволнованными Тилалем и Мааркеном.

Прошло много времени, прежде чем Андраде убедилась, что у Рохана нет тяжелых ран. Он так и не открыл глаза, но полное бесчувствие перешло в глубокий сон; опытный глаз Андраде безошибочно определил это. Приготовили пару носилок: одни для живого принца, другие для мертвого. Тилаль позаботился о том, чтобы спустить со столба знамя Ролстры в знак его гибели. Солдаты Рохана должны были знать, что их принц жив.

Андраде подняла глаза лишь тогда, когда Чейн произнес ее имя и прикоснулся к руке. Его обросшее щетиной лицо было грязным и потным, серые глаза тусклыми и налившимися кровью. Он указал ей на небо, и Андраде с удивлением поняла, что звезды почти погасли, чернота сменилась густой синевой, а на горизонте занимался розовато-золотистый рассвет.

— Драконы… — пробормотал Чейн.

Они летели небольшими группами. Юные дракончики неслись впереди, сопровождаемые не спускающими с них глаз родителями, которые подавали сигнал тревоги при малейшей угрозе их драгоценным чадам. В рассветном тумане темнели очертания этих грациозных созданий, искавших новые угодья, не запятнанные человеческой кровью. Андраде захотелось следовать за ними на новорожденном луче и парить рядом на собственных крыльях; она начинала понимать любовь Рохана к драконам. Для них не существовало сложностей выбора целей и средств, мотивов, предательства, обмана; ничто не заставляло их сражаться с собственной натурой. Она посмотрела на безмятежное лицо племянника и пригладила его мягкие светлые волосы.

— Тебе надо было бы видеть их, — прошептала она. — Они принадлежат тебе, принц драконов.

— Пустыне, — тихо поправил Чейн. — Как и он. И никак иначе, Андраде.

— Я завидую ему… и им, — пробормотала она. — Мне никогда не принадлежало ничего, кроме колец и гордости. И я тоже никому не принадлежала.

— Чтобы получить что-то, сначала нужно что-то отдать. Вот что главное, Андраде. Сначала нужно отдать себя. — Он сделал паузу, опустился рядом с шурином и потрогал его плечо. — Нам повезло, что Рохан всегда знал это.

— А разве не я дала ему Сьонед?

— Ты всерьез думаешь, что Сьонед принадлежала тебе? — мягко спросил Уриваль.

Андраде сжалась. Она поднялась, жестом показала, что Рохана надо положить на носилки, и отвернулась от остальных. Ничего, кроме колец и гордости… Но это было все, чем она владела, и то, что всю жизнь защищало ее.

Вновь на рассвете прозвучал крик дракона, и вновь она подняла взгляд, внезапно задумавшись о том, возможно ли одновременно и принадлежать кому-то, и быть свободной.

Тобин открыла глаза.

Оствель прижимал к груди трепещущего, плачущего ребенка. В устремленных на Сьонед глазах Пола не было ничего от туманной голубизны радужек новорожденного; сейчас в них вспыхивал Огонь. Крошечные ручки вытянулись вперед, кулачки сжались так же, как и кулаки Сьонед. Она по-прежнему стояла на коленях, белый плащ развевался за ее плечами словно крылья дракона, руки были раскинуты в стороны, лицо сводило страшное напряжение. В глазах принцессы отражались звезды, холодное серебряное сияние окружало ее, пронизывая каждую клеточку хрупкого тела, прозрачный Огонь звезд радугой отражался от ее белизны. Тобин знала, что сделала Сьонед, но не понимала, каким чудом ей удалось сплести воедино каждую прядь небесного света со спектрами тех, кто был рядом: Уриваля, Андраде, самой Тобин… и ребенка. Оствель поднял взгляд.

— Он начал кричать. Я не мог успокоить его.

Тобин кивнула. Ничто не могло уберечь малыша от того, что досталось ему по наследству. Он был принцем и «Гонцом Солнца» по праву рождения.

Внезапно Сьонед задрожала так, словно у нее застучали кости. Детский плач перешел в жалобное похныкивание, а потом младенец умолк и его маленькое личико вновь стало безмятежным. Однако прошло много времени, прежде чем в чертах Сьонед появился хотя бы намек на такое же спокойствие.

— Тот, с ножом… Ты ведь могла убить его… — хрипло прошептала Тобин.

Сьонед кивнула; в ее глазах еще мерцали следы, звезд и их силы.

— Теперь ты все знаешь про Пандсалу, да? Мы с ней жалеем только об одном: Ролстра так и не узнал, что все это время она предавала его.

Поняв, что Оствель окончательно сбит с толку, Тобин обернулась к нему и медленно сказала:

— Был поединок между Роханом и Ролстрой. Один из людей верховного принца хотел бросить в Рохана нож. А Сьонед… Она воспользовалась светом звезд, Оствель. Потому что никакого другого света не было.

Сьонед коснулась щеки Поля.

— В звездах тоже есть Огонь, — пробормотала она. — Огонь «Гонца Солнца».

Оствель крепче прижал Поля к себе.

— Он все чувствовал. Все это, Сьонед. Ты понимаешь, что это значит?

Она снова кивнула и низко склонила рыжую голову.

— Все началось слишком рано. Надеюсь, когда-нибудь он сможет простить меня.

Глава 31

Драконье золото.

Им был оплачен труд сотни искусных мастеров, и к началу весны знаменный зал Стронгхолда полностью изменился. Конечно, ремесленники согласились бы работать бесплатно, поскольку честь приложить руку к отделке дворца принца стоила дороже денег. Но Рохан платил. Это были простые монеты, которые ему недорого стоили, но лишь немногие были посвящены в тайну. Он обозрел работу, увидел, что это хорошо, и довольно кивнул.

Три сотни ламп, заключенных в искрящийся фиронский хрусталь, висели на стенах, когда-то украшенных чадящими факелами. Пол был выложен черепичной мозаикой из Кирста, складывавшейся в зелено-голубой узор. В зале стояли привезенные из Сира кресла и длинные обеденные столы из древесины фруктовых деревьев, ломившиеся под тяжестью изысканного фарфорового обеденного сервиза работы мастеров Криба и затейливых столовых приборов из фессенденского серебра. В низких вазах голубого оссетского стекла стояли цветы; справа и слева от ваз размещались кувшины для вина, сделанные из гигантских морских раковин, добытых у берегов Изеля. Фигурно сложенные салфетки из дорвальского шелка стояли на каждой тарелке; специи хранились в сосновых шкатулках из Кунаксы; чаши для омовения пальцев, вырезанные из рогов черного оленя Луговины и копыт белого лося Марки, ждали погружения благородных рук, которые можно было вытереть маленькими мягкими полотенцами из голубой гиладской шерсти. Рядом с великолепными кубками стояли крохотные чашечки тонкой работы. Они были здесь единственной вещью, сделанной из того самого драконьего золота, на которое было куплено все остальное.

Знамена атри Пустыни были перенесены в вестибюль. Им на смену пришел один-единственный гобелен, украшавший стену позади стоявшего на возвышении стола. На этом гобелене был вышит новый герб принцев Пустыни: дракон. Простыми, лаконичными линиями были изображены широко расправленные огромные крылья и гордо поднятая голова чудовища. Золотой на голубом фоне, дракон был увенчан тонким обручем и держал маленькое колечко с настоящим изумрудом в оправе. Зехава по достоинству оценил бы и этот широкий жест, и содержавшееся в нем предупреждение.

Рохан закончил осматривать Большой зал, похвалил прислугу и домочадцев, а затем, лавируя между пустыми столами, двинулся к боковому проходу, где стояла Маэта, облаченная в новую голубую шелковую тунику, поверх которой были надеты полные боевые доспехи. Черные глаза женщины-воина лучились от гордости.

Рохан лукаво улыбнулся:

— Вольно! Ты заставляешь меня нервничать. Она фыркнула.

— Ты сам сделал меня его телохранителем, вот я и стою тут. — Она кивком указала на Сьонед, которая сидела за высоким столом, держа на коленях Поля.

— Ты слышала, что сказал этот старый дурак Чейл Оссетский? Что у Поля глаза Сьонед!

— Но зато твои манеры, — отозвалась Сьонед, когда младенец громко отрыгнул. — Давай начинать, Рохан. Сейчас мальчик спокоен, но кто знает, сколько это продлится? Мне бы не хотелось, чтобы он заплакал на глазах у гостей, которые пришли полюбоваться им.

— И тобой, — добавил принц. На ней было зеленое платье — темное, как горный лес. Шею украшали изумруды, распущенные волосы поддерживал тонкий серебряный обруч. Рохан поднялся на помост, постоял с ней рядом, затем зашел сзади и потрогал украшенную резьбой заколку, изображавшую летящего дракона, думая о том, какую прекрасную чету они составляют. На нем была темно-голубая туника и брюки, с шеи свисала золотая цепочка с огромным топазом, а волосы стягивала лента гладкого серебра. Одежда Поля была зеленой, в тон платью матери, но мальчик был завернут в голубое покрывало, расшитое крошечными золотыми драконами. Более совершенной картины владетельного семейства нельзя было себе представить. Именно на это и рассчитывал Рохан.

Он дал сигнал Оствелю, и парадная дверь открылась. Суматоха, царившая в вестибюле, внезапно прекратилась, когда главный сенешаль Стронгхолда торжественно провозгласил:

— Ее высочество принцесса Тобин и лорд Чейналь Радзинский!

Тобин все еще немного прихрамывала на раненую ногу, но никогда не призналась бы в этом. Они с Чейном, одетые в свои традиционные красно-белые цвета, подчеркнутые рубинами и бриллиантами, прошли по сверкающему мозаичному полу, поклонились и присоединились к Рохану и Сьонед, сидевшим за высоким столом.

Следом за ними вошли вассалы Рохана: Эльтанин Тиглатский, Абидиас из замка Туат, охранявшего северную границу Пустыни, старый Хадаан Ремагевский и Байсаль из Долины Фаолейна. Далее следовали более мелкие вассалы; они кланялись, присягали на верность наследнику, проходили дальше и становились у своих кресел, разбросанных по всему залу согласно хитрой стратегии, заранее разработанной Роханом, Оствелем и Сьонед. Последним из знати Пустыни вошел Вальвис — высокий, красивый, с искрящимися голубыми глазами и тщательно подстриженной рыжей бородой. Он занял место во главе рыцарского стола. Рохан поймал его взгляд и улыбнулся.

Затем вошли принцы — все, за исключением Мийона Кунакского. Шестнадцатилетнему правителю было запрещено принимать самостоятельные решения, а потому он прислал весть, что слишком болен и не может отлучиться из замка Пайн. Было решено не принимать это за обиду; — тем более, что его присутствия и не требовалось. И без него хватало принцев, чтобы соглашение считалось действительным.

Вошедший первым Ллейн Дорвальский подмигнул Рохану. Он долго целовал запястье Сьонед и щекотал щечку Поля, пока принц-инфант не залился смехом, а потом занял свое место за высоким столом. Пиманталь Фессенденский подошел, чтобы выразить свою благодарность за спасение города Эйнара; никто не сомневался, что покойный верховный принц, прибрав к рукам Сир, тут же взялся бы за Фессенден. Саумер Изельский, былой союзник Ролстры, несмотря на явную растерянность и вызывающий вид, вел себя достаточно вежливо. За ним следовал его враг, Волог Кирстский, по-родственному расцеловавшийся со Сьонед. Принц Айит, почтенный возраст которого ничуть не помешал ему без особых хлопот выдержать долгое путешествие в Стронгхолд из Фирона, наговорил Сьонед кучу комплиментов и согласился с Чейлом, что у ребенка ее глаза.

Клута Луговинный, кусая губы, долго извинялся перед Роханом и каялся, что не уследил за Лиеллом Визским, которого приволок с собой чуть ли не на аркане. Юный лорд выглядел больным и ждал, что его вот-вот отправят в подземную тюрьму. Клута толкнул Лиелла локтем в бок, и молодой человек разразился путаной речью, которой Рохан внимал без всякого выражения. Когда Лиелл умолк, принц лишь коротко кивнул в ответ. Пусть еще немного попотеет…

Вошел Чейл Оссетский, строя из себя невинную овечку и делая вид, будто он ничего не знал об акции, предпринятой Лиеллом. Следом за ним потянулись юные принцы, как и Мийон, потерявшие родителей во время Великого Мора, но, не в пример ему, державшие в руках собственных придворных. Кабар Гиладский и Велден Крибский, примерно одного возраста, были несказанно горды тем, что участвовали в первой встрече принцев с тех пор, как обрели власть. И все же они оставались мальчишками, потому что оба вспыхнули, когда Сьонед наградила их ослепительной улыбкой.

Последним вошел Давви, сопровождаемый женой. Ярко одетая Висла навешала на себя уйму сирской бирюзы и гранатов, а в глубоком вырезе ее платья покоился огромный бриллиант. Она радовалась всему так, словно была принцессой не Сира, а Пустыни и сама устраивала этот прием.

Дошла очередь до дочерей Ролстры. Их осталось двенадцать: пять умерли во время чумы, а обстоятельства гибели Янте во время пожара, уничтожившего Феруче, до сих пор оставались таинственными. Пандсала подвела свою единственную родную и десять сводных сестер к высокому столу, но ни одна из девиц не догадывалась, что мальчик, которому они поклонились, был сыном их сестры Янте.

Когда они выпрямились, наступила тишина, и Сьонед отчетливо произнесла:

— Миледи, будьте добры на минуту задержаться.

Барышни сбились в кучку и застыли на месте, расширив глаза от страха, любопытства или того и другого вместе. Все, кроме Чианы и Пандсалы. Первая дерзко уставилась на Рохана, вторая смотрела в пол.

— Все вы вели себя с честью, ибо признаком истинного достоинства правителя является забота в первую очередь о мире и процветании своих подданных. Отказавшись за себя и своих наследников от всех прав на имения, титулы и богатство, которыми владели от рождения, вы поступили очень мудро, и это заслуживает соответствующей награды.

Подачка выводку кисейных барышень, подумал Рохан, готовясь насладиться окончанием речи Сьонед. Она настояла, что сама сообщит им приятную новость.

— Теперь вы сами себе хозяйки, — сказала она девицам. — Если вы захотите продолжать тихую и уединенную жизнь в замке Крэг, никто не будет чинить вам препятствий. Если же вам захочется переехать в любое поместье по вашему выбору, право на это поместье и доходы с него будут принадлежать вам пожизненно.

— Ваше высочество! — выпалила Найдра, самая старшая из сестер.

— Мы никогда не собирались бросить вас в безвестности и нищете, — заверила ее Сьонед, и Рохан услышал, что в зале стали удивленно перешептываться. — А если появится мужчина, за которого вы пожелаете выйти замуж, вам будет выделено приданое, подобающее принцессам.

Гулом одобрительных криков встретили собравшиеся это поразительное заявление. Довольный Рохан позволил, чтобы шум затих сам собой. Они со Сьонед заранее решили разыграть роль щедрых принцев, но вовсе не потому, что хотели, продемонстрировать всему континенту свое великодушие. Не в натуре Рохана было держать кого-то под замком, даже ради Поля; кроме того, сделать из них несчастных пленниц и безгласных жертв было куда опаснее, чем дать им возможность плодить детей, которые смогут стать реальной угрозой лишь через много лет. Большинство их канет в безвестность, либо проживая в роскошных поместьях под благосклонным надзором дураков, либо выйдя замуж за того или иного второстепенного лорда. Он смотрел сверху вниз на их неуклюжие попытки выразить горячую благодарность за щедрость и такую свободу, которую едва ли предоставил бы им родной отец. Восемь из них вполне безобидны, сказал себе Рохан, но за четырьмя придется как следует присматривать: Киле с ее новым мужем Лиеллом; восемнадцатилетней Киприс, свежей и прекрасной, как майское утро; остроглазой маленькой Чианой и ее родной сестрой Мосвен.

Однако Рохан сомневался, что многие захотят жениться на дочерях покойного верховного принца, даже несмотря на богатое приданое, которое он собирался им выделить. Он мог позволить себе щедрость — особенно после того, как оторвал от Марки изрядный кусок земель, включавших развалины Феруче и драконьи пещеры неподалеку. Все считали, что он просто забрал то, что по праву принадлежало его роду. Объяснять же, что им руководили совсем другие соображения, Рохан никому не собирался.

Церемония представления подходила к концу. Дочери Ролстры заняли свои места; Киле, раздраженная перспективой замужества других сестер, присоединилась к Лиеллу, Затем настала абсолютная тишина, и в зал вошли Андраде с Уривалем. Оба были облачены в белое с серебром; в золотистых с проседью волосах Андраде светились лунные камни; теми же самоцветами был украшен пояс, охватывавший талию Уриваля. «Гонцы Солнца» шли по длинному проходу, и каждый кланялся им или преклонял колено. Нагибая голову перед теткой, Рохан заметил ее радостный и нетерпеливый взгляд. Он успел рассказать ей о планах на сегодняшний вечер, отчего в глазах Андраде вспыхнули злорадные искорки, однако не сообщил о том, что готовит сюрприз, от которого тетку мог бы хватить удар. Ничего, Андраде обожает пышные зрелища…

Как только вошедшие в зал жены, наследники и первые вассалы принцев заняли места за столами, начался пир. Дальние столы были предназначены для рыцарей и оруженосцев; обязанности последних за столом Рохана на этот раз выполняли его слуги. Оруженосцев возглавляли Мааркен и Тилаль. В отличие от остальных, эти мальчики держались гордо и уверенно, поскольку прославились во время битвы. Андри и Сорин тоже были здесь, как и сын Оствеля Риян. Этой троице разрешили посидеть за столом подольше, с условием вести себя прилично, не привлекать внимания и не заставлять краснеть родителей.

Когда подали первое блюдо, к столу подошли Маэта и няня и забрали Поля, чтобы уложить его спать. Мальчик устал быть объектом внимания стольких незнакомых людей. Рохан, с детства не терпевший быть на виду, искренне сочувствовал сыну. Но принц есть принц. Полю придется привыкнуть к этому.

Вальвис председательствовал за рыцарским столом, и его важная осанка нарушалась лишь тогда, когда юноше случалось беспрепятственно посмотреть на рыжеволосую девушку с серыми глазами, благодаря стараниям Рохана и Оствеля сидевшую за соседним столом. Двое мужчин обменялись многозначительными взглядами и улыбнулись.

Рохану доставило удовольствие заказать специальные чаши для высокого стола, которые следовало вручить гостям на память о сегодняшнем вечере. Сестре и Чейну служили кубки из красного фиронского хрусталя, оправленные в серебро; чаши из гладкого серебра, украшенного лунными камнями, достались Андраде и Уривалю. Рядом с тарелкой Оствеля стояла золотая чаша со вделанным в нее сердоликом, а на паре оправленных в драконье золото переливающихся голубовато-зеленых кубков, которые предназначались Рохану и Сьонед, был выгравирован их новый герб. Он поднял свой кубок, отдавая молчаливую дань жене; Сьонед улыбнулась, но тут же притронулась к стоявшей между ними пустой маленькой золотой чаше, такой же, как и у всех остальных принцев. Он понял, что означал этот жест: сегодня вечером они были не просто Роханом и Сьонед, но принцем Пустыни и его принцессой-«Гонцом Солнца».

После смерти лорда Фарида из Скайбоула атри Рохана избрали своим главой Байсаля. Когда трапеза кончилась, Оствель подал Байсалю знак, тот поднялся и дождался тишины. Радостная улыбка от предвкушения строительства новой каменной крепости не сходила с его лица всю зиму и весну. Было похоже, что он не расстанется с этой улыбкой до собственных похорон, если не дольше. Давви с глазу на глаз предупредил Рохана, что если кто-нибудь заикнется о плате за камень, он собственноручно свернет шею любимому мужу его любимой сестры. Байсаль оказал большую услугу как Сиру, так и Пустыне, и Давви не собирался забывать об этом.

Голосом, исходившим из глубины груди шириной с винную бочку, Байсаль призвал к молчанию и улыбнулся всем и каждому.

— Ваши высочества, милорды и миледи, рыцари, оруженосцы и все присутствующие! — прогремел он. — Поднимите свои чаши и выпейте со мной за славную победу, одержанную на Драконьем Поле!

— За Драконье Поле! — воскликнул кое-кто из гостей, но люди Рохана тут же переделали этот тост и дружно рявкнули:

— За драконьего принца! — Сьонед улыбнулась мужу и укоризненно покачала головой, словно осуждала невежу, который пьет за самого себя. Рохан фыркнул.

— В последние дни все мы удостоились чести быть принятыми принцем Роханом, который внимательно выслушал наши просьбы и планы на будущее. Таков его обычай, — жизнерадостно добавил лорд Байсаль, и Рохан подавил невольную улыбку, вспомнив, что всего однажды, перед первой Риаллой, на которой он присутствовал как принц — применил этот способ, заставивший его вассалов изрядно понервничать. — Кроме того, мы имели честь беседовать с принцем Ллейном, и сегодня днем были подписаны соглашения, навсегда определившие нерушимые границы каждого государства и лордства! — Он снова поднял свою чашу, воспламененный собственным красноречием и лучшим сирским вином Давви.

— Так выпьем за мудрость принца Рохана, благодаря которой на нашем континенте воцарился вечный мир!

Когда все дружно выпили, Сьонед прошептала:

— Надо заставить Байсаля замолчать, пока он не уговорил всех хором спеть эту дурацкую балладу…

— Право, не знаю. Я бы с удовольствием еще раз послушал ее, — поддразнил Рохан и лукаво улыбнулся, когда лицо Сьонед скривилось от досады. — Ладно, так и быть. Двух тостов вполне достаточно. Я согласен, скромность украшает человека.

— Тоже мне скромник нашелся!

Проблему того, как заставить замолчать Байсаля, неожиданно решил Саумер Изельский.

— Прошу прощения, милорд, но сначала надо разобраться в истинной природе этого мира!

— Осторожно… — прошептал Чейн.

— Это мне только на руку. Мы с ним как сговорились, — тихо ответил Рохан и встал. — Лорд Байсаль, примите мою благодарность за ваш вклад в дело мира, которого мы все так желаем, — Когда Байсаль сел на место, довольный похвалой своего принца, Рохан обратился к Саумеру. — Со стороны вашего высочества было очень мудро потребовать уточнения. С позволения собравшихся я отвечу на сомнения нашего изельского кузена.

— Опять в своей стихии, проклятый задавака… — пробормотала сидевшая слева Тобин, и Рохан в отместку пнул ножку ее кресла.

Затем Рохан принялся поименно называть каждого принца, и тот поднимался со своего места. Взяв в руку маленькую золотую чашу, он жестом предложил принцам сделать то же. Когда они подняли свои чаши, — слуги наполнили их изысканным, сладким сирским вином.

— Все присутствующие здесь принцы утверждены в своих владениях, как предусмотрено подписанными сегодня днем соглашениями, заверенными подписью леди Андраде. — Тут их высочества выпили за собственные земли и титулы. — И все атри тоже, — невинно добавил Рохан.

У Лиелла Визского глаза полезли на лоб, и он ошарашенно уставился на высокий стол. Клута подтолкнул своего вассала локтем и бросил на него суровый взгляд, суливший немыслимые кары в случае повторения прошлых грехов. Киле откинулась на спинку кресла, едва живая от облегчения.

— Список атри пополнился новыми именами, и я рад случаю торжественно перечислить их. — Он услышал удовлетворенный вздох Сьонед. — Первым из них мы хотим представить вам лорда Вальвиса Ремагевского.

Прошло несколько секунд, прежде чем до молодого человека дошла суть происходящего. Фейлин перегнулась через стол и громко прошипела:

— Встань и поклонись принцу за оказанную тебе честь! — По всему Большому залу пронесся взрыв хохота, и у бедного Вальвиса вспыхнули щеки. Он бросил на девушку убийственный взгляд и с гордо поднятой головой, но заметно подрагивающими коленями отправился в долгий поход к высокому столу.

Когда молодой человек поклонился, Рохан шепнул ему на ухо:

— Хадаан настоял, чтобы сегодня тебя назвали первым. Но у него есть одно непременное условие: ты должен позволить ему остаться в крепости, баловать твоих детей и флиртовать с твоей женой…

Вальвис непроизвольно оглянулся, но отнюдь не на Хадаана, который улыбался так гордо, словно Вальвис был его собственным сыном. Сьонед затряслась от беззвучного смеха и прошептала:

— Что я тебе говорила? Рыженькая! Покраснев до корней волос, Вальвис уставился на их высочества и выпалил:

— Я… Милорд, миледи, это слишком большая честь для меня!

— Глупости, — сказала ему Сьонед. А когда Рохан надел на его палец кольцо, она продолжила:

— Топаз-символ долгой и счастливой жизни, милый Вальвис. Мы любим тебя даже больше, чем ты нас, и в знак этой любви… — Сьонед принялась медленно вытягивать из кармана зеленого платья что-то сверкающее и переливающееся; лукавая улыбка играла на ее губах, а глаза светились озорством. В эту минуту она была так хороша, что Рохану хотелось расцеловать жену на глазах у всего Большого зала,

— Миледи! — выдохнул Вальвис, когда в его ладонь пролился серебристо-серый жемчужный ручеек.

— По-моему, вполне подходит для свадебного ожерелья, — внесла свой вклад Тобин, а Чейн нанес последний мазок:

— Не приставай к мальчику, Тобин. Ему еще надо привыкнуть к этой мысли.

Широко раскрытые голубые глаза Вальвиса беспомощно блуждали по лицам принца и принцессы. Сьонед подмигнула ему.

— Когда-нибудь, Вальвис, тебе придется подробно рассказать мне о том, что случилось в Тиглате. А теперь можешь поклониться нам, милорд, — подсказала она. Юноша последовал ее совету и в ошеломлении пошел на прежнее место, но по дороге его перехватил Оствель и с почетом проводил к столу, за которым сидели вассалы. Вальвис опустился в кресло и застыл, держа в обеих руках жемчужное ожерелье.

Рохан откашлялся.

— Следующим мы представляем вам Тилаля, лорда Речного Потока. Принц Давви, честь введения сына в права владения этим титулом и этими землями принадлежит вам.

Те, кто, был прямо причастен к этому делу, не высказали никакого удивления. Тилаль вышел из-за стола оруженосцев и направился туда, где сидели его родители и старший брат Костас. Получив кольцо, символизировавшее его титул, Тилаль поклонился отцу, а затем повернулся в сторону высокого стола и поклонился вновь. Висла, уже пять дней млевшая от восторга, когда другие принцы называли ее «ваше высочество», залилась счастливыми слезами. Восемнадцатилетний Костас, ставший теперь наследным принцем, улыбнулся младшему брату и освободил ему место за столом. Слуга принес кресло новому лорду Речного Потока, не осмеливавшемуся дышать от счастья.

— О Богиня, как я люблю быть принцем! — улыбаясь прошептал Рохан Сьонед, которая засветилась от возбуждения в предвкушении лучшего из приготовленных на этот вечер сюрпризов, известного только им двоим.

— А сейчас мы представляем вам… — произнес Рохан, и после эффектной паузы по залу звучно раскатилось:

— …лорда Оствеля из Скайбоула!

Оствель замер на другом конце высокого стола и потерял дар речи. Чейн толкнул его под локоть; сенешаль встал, повернулся спиной к благородному собранию и, едва переставляя ноги, подошел к Рохану и Сьонед. Лицо его было пепельным и таким ошарашенным, что Рохан испугался, как бы его старый друг не упал в обморок.

С дальнего конца Большого зала донесся встревоженный детский голосок:

— Принц, папе плохо?

— Ни в коем случае! — сквозь смех выдавил Рохан. — Риян, иди-ка сюда!

Мальчик пробежал по проходу, забрался на возвышение и вцепился в руку отца. Оствель сверху вниз посмотрел на неугомонного маленького мальчика с прекрасными темными глазами Камигвен. Когда сенешаль снова поднял взгляд, у него самого в глазах стояли слезы.

— Ты доверяешь мне, пещеры? — прошептал он. Сьонед ответила за них обоих:

— Мы доверяем тебе свою жизнь.

— Простила? — тихо спросил он.

Рохан не понял, что означал взгляд, которым обменялись эти двое. Сьонед закусила губу, а затем серьезно кивнула.

— Кажется, да… Оствель склонил голову.

— Она поняла бы это намного раньше, чем я, Сьонед. Если ты оказываешь мне эту честь, то делаешь это для нее, а не для меня.

— Для вас обоих, — ответила она.

Рохан надел на палец Оствеля кольцо с темным коричнево-золотистым топазом, цвет которого напоминал цвет глаз Рияна, и сказал мальчику:

— Твой папа теперь знатный лорд.

Риян сначала обрадовался, но вдруг приуныл.

— Значит, мне теперь придется все время хорошо вести себя? И нельзя будет играть в драконов?

— О, в драконов ты сможешь играть сколько угодно, — заверил его Рохан. — Но тебе придется научить этой игре Поля. — Он подумал о том, что в будущем эти мальчики станут иметь дело со множеством настоящих драконов, навсегда покинувших Ривенрок ради пещер Скайбоула. Он предоставлял Рияну возможность часто общаться с ними.

Мальчик с облегчением кивнул.

— Тогда ладно. Я буду хорошо себя вести, принц. Обещаю.

Отец и сын пошли к дальнему концу высокого стола, и Риян уютно устроился на коленях Оствеля. Рохан отыскал взглядом других новых лордов, которым предстояло учить Поля, стать его друзьями и надежной опорой: Мааркена, Сорина, Андри, Тилаля… А еще сын Эльтанина Таллаин и дети Вальвиса, которые родятся у него с Фейлин, любящей драконов. Он улыбнулся, подумав о том, что скорее всего сбудется и другое предсказание Сьонед: эта пара непременно назовет дочку в ее честь.

Приятные размышления Рохана прервал громкий, мощный бас, разнесшийся по всему Большому залу.

— Кузен, — произнес Волог Кирстский, — прошу разрешения сказать несколько слов благородному собранию.

— Мы внимательно слушаем тебя, кузен, — любезно ответил Рохан.

Волог не сумел сдержать хитрую улыбку. Голос его внезапно стал шелковым; Саумер тут же вскинул голову и подозрительно посмотрел на старого врага.

— Нас с почтенным кузеном из Изеля объединяет не только общий остров. Оба мы имеем прелестных дочерей и неженатых наследных принцев.

— Да? Любопытно… — протянул Рохан, из последних сил стараясь казаться равнодушным, но все дело едва не испортила громко фыркнувшая Андраде. — Продолжай, кузен.

Волог обернулся к Саумеру.

— А нужно ли? — мягко спросил он.

Саумер покраснел как рак, но попытался не показать виду, насколько он потрясен. Аудитория хихикнула, смекнув, что за поддержку Ролстры Саумеру придется расплатиться союзом с Кирстом. И пусть упрямец благодарит Богиню за то, что легко отделался. Его высочество принц Изелъский коротко глянул на улыбающегося соперника, проглотил слюну и буркнул:

— Я понимаю вас, милорд, и высоко ценю это лестное предложение…

Рохан милостиво улыбнулся обоим.

— Мы все надеемся, что к следующей Риалле ваш остров будет объединен и на нем установятся мир и гармония. — Взгляд, брошенный им на Саумера, окончательно убедил последнего, что возражать не следует. Кроме всего прочего, это была отличная сделка: ведь во время и после Великого Мора они сумели найти общий язык, и теперь при небольшом усилии брак хотя бы одной пары мог положить конец многолетнему соперничеству двух государств, хотя бы по соображениям сохранения мира в семье… Рохан ощутил легкое чувство вины перед молодыми людьми, которым придется вступить в брак не по любви, а по расчету. Он сам ни за что не женился бы на девушке, которую подобрали бы ему родители… Однако когда Рохан опустил глаза на собственную жену, его разобрал смех. Разве не Андраде подобрала ему невесту? А, будь что будет, решил он. Разве долг не может ужиться с настоящим чувством? Оба наследника — очень милые молодые люди, а юные принцессы, как правильно сказал Волог, были просто прелестны. Кроме того, в жилах принцев Кирста тоже текла кровь фарадимов — бабка Сьонед приходилась бабкой и Вологу, и если даже никому из детей Волога этот дар не передался полностью, все же какой-то небольшой частью его они должны были владеть. Возможность рождения на свет еще одного принца-фарадима слегка встревожила Рохана, но он отогнал от себя эту мысль. Какой смысл волноваться из-за того, что случится в далеком будущем? Пусть этим забивает себе голову Андраде!

Мысль о сыне заставила Рохана вновь вернуться к событиям сегодняшнего вечера. Порадовав себя возвышением Вальвиса, Оствеля и Тилаля, он одновременно обеспечил будущее Поля; той же цели служил ловкий ход с Саумером и Бологом, сильно позабавивший зал и, судя по лукавому выражению глаз, пришедшийся по душе остальным принцам. Настало время для последнего объявления. Он исподтишка посмотрел на Андраде, которая откинулась на спинку кресла с чрезвычайно довольным видом: прием племянника явно пришелся ей по вкусу. Она ни о чем не догадывалась — не в пример Сьонед, которая поднялась, встала рядом и взяла мужа за руку. Это неслыханное нарушение этикета (стоять разрешалось только принцам) заставило притихнуть весь Большой зал.

— Есть еще одна земля, лишившаяся своего правителя, — тихо сказал Рохан и вдруг подумал о том, что в последние пять дней мало кто дерзал говорить громко, во всяком случае, в его присутствии. — У покойного верховного принца не осталось наследника мужского пола. Его дочери отказались от всех прав на этот титул за себя и своих детей.

***

Благодаря неоценимой помощи, оказанной нам их высочествами Сирским и Дорвальским, мы одержали победу в войне, развязанной Ролстрой в нарушение закона. — Он сделал паузу и обвел глазами зал, словно ища тех, кто отказал ему в поддержке. — А посему по праву победителя мы претендуем на Марку, все ее земли, поместья, титулы, богатства и торговлю. Мы требуем этого не для себя, но для нашего любимого сына, наследного принца Поля. Согласны ли ваши высочества признать его принцем Марки?

Ничего другого их высочествам не оставалось, но все же Рохана слегка напугал энтузиазм, с которым они встретили это предложение. То ли они боялись принца Пустыни больше, чем он думал, то ли все-таки поверили тому, что в течение пяти дней вдалбливали им Чейн, Тобин, Ллейн и Давви: Рохан — их единственная надежда.

— Мы благодарим ваши высочества, — наконец сказал он. Сьонед сжала его руку: она понимала всю важность происшедшего. Дальше все происходило именно так, как она и предполагала: Чейн, Тобин и Оствель вначале испугались, но затем неохотно признали, что в этом решении есть своя мудрость. Запуганными вассалами Марки нельзя было править теми же методами, которыми Рохан правил Пустыней, по крайней мере, пока. Но хотя Поль был всего лишь младенцем, никто лучше него не смог бы защитить свою вторую страну.

— Пройдет много лет, прежде чем наш сын вырастет и сможет принять на себя всю полноту власти. Поэтому мы решили назначить регента, который будет править Маркой до совершеннолетия принца.

Кое-кто посмотрел на Чейна; другие обратили взоры на совсем юного Мааркена. Рохан поразился: неужели они так слепы? Похоже, даже Андраде ни о чем не догадывалась. Краем глаза принц видел рыжую голову тетки. Леди Крепости Богини выпрямилась и подалась вперед, не удостаивая взглядом ту, которая скромно сложила руки на коленях и молча ждала слов принца.

— Мы назначаем регентом Марки ее высочество принцессу Пандсалу — фарадима, награжденного тремя кольцами. Тут началось столпотворение. Пандсала поднялась со своего места посреди дружно ахнувшего зала и с достоинством подошла к высокому столу. Почти все ее сестры чуть не упали в обморок от изумления; лишь Киле побелела от ярости, а Чиана вскочила и выбежала из Большого зала.

Суматоха понемногу улеглась. Хрупкая, одетая в простое шелковое коричневое платье, Пандсала спокойно стояла перед Роханом. Сьонед вручила ей кольцо с двумя камнями: топазом Пустыни и аметистом, вынутым из рукояти меча Ролстры. В один прекрасный день это кольцо, символизировавшее власть над двумя государствами, наденет Поль. Рохан сжал ладонями ее сложенные кисти, а Сьонед положила на них свои пальцы.

Пандсала подняла глаза, смущенно улыбнулась и пробормотала:

— Я помогла Андраде бежать из Крепости Богини, шпионила за собственным отцом, предупреждала вас о его планах, расчленяла его силы и вместе с вами поддерживала купол из звездного света. Я рисковала всем. Однако каждый из нас знает, что вы по-прежнему не доверяете мне.

— Мы понимаем тебя, Пандсала, — так же тихо ответила Сьонед, а Рохан подумал: «Мы понимаем твою ненависть к отцу и сестре. Но ты никогда не узнаешь тайну происхождения Поля. Никогда». — Я прикоснулась к твоим цветам. Ты фарадам.

— И этого достаточно для доверия? — яростно прошипела Андраде.

— Думаю, вполне достаточно, миледи. — Пандсала бестрепетно встретила ее взгляд. — Кровью «Гонца Солнца», доставшейся мне от моей матери, принцессы Лалланте, моими кольцами фарадима, моей верой и моей жизнью клянусь хранить и поддерживать безопасность и благоденствие Марки до тех пор, пока эти обязанности не примет на себя принц Поль.

На этот раз тон Андраде был хлестким, как плеть, холодным и грозным, словно обнаженный стальной клинок.

— А я клянусь кольцами, которые дала тебе: если ты нарушишь эту клятву, я применю свое искусство леди Крепости Богини и заставлю тебя потеряться в тени!

— Таков наш выбор, леди Андраде, — предостерег тетку Рохан и шепнул ей на ухо:

— Примирись с этой мыслью, если не хочешь примириться с самой Пандсалой… Андраде сделала вид, что ничего не слышала.

—  — Запомни это! — сказала она, обращаясь к Пандсале; голос ее больше напоминал львиный рык.

Принцесса двинулась к дальнему концу высокого стола и остановилась рядом с потрясенным Уривалем. Слуга принес ей кресло и последнюю из предназначавшихся принцам золотых чаш. Вино разливали в мертвой тишине.

Именно принц Ллейн первым поднял свою чащу и тоном, подходящим для посвящения в рыцари, провозгласил:

— За здоровье принцессы-регента Пандсалы!

Тост поддержали несколько голосов, и все принцы выпили. Дело было сделано.

Рохан отнял у Сьонед ее маленький кубок, сделал глоток и вновь вернул кубок жене. Тут он заметил, что рука у него слегка дрожит, и только теперь понял, что ужасно устал. Больше всего на свете ему хотелось выгнать всех из замка, уйти в свои покои с женой и сыном и не выходить оттуда до тех пор, пока ему снова не захочется видеть посторонних. Но оставалось еще одно испытание, на этот раз последнее, и он боролся с желанием поторопить Андраде.

Наконец она встала из-за высокого стола и вышла на середину Большого зала. За нею двинулся Уриваль, а следом за ними, взявшиеся за руки Рохан и Сьонед. Принц чувствовал, как в его тело вливалась сила Огня фарадима, придавая ему стойкость, требовавшуюся для предстоящего ритуала. Ритуал этот надлежало свершить женщине, которая привела его сюда и теперь холодно смотрела на него, не в силах простить племяннику то, что он сделал.

Все встали и напряглись в ожидании. Леда воздела руки, рукава ее соскользнули вниз, открыв кольца и браслеты, сверкавшие серебром, золотом и драгоценными камнями. Уриваль стоял с ней рядом, держа гладкий золотой сосуд, наполненный водой. Рохан и Сьонед встали к ней лицом, обернувшись спиной к раскрытым окнам, вкоторые врывался бледный и холодный лунный свет.

— Вы признаете их верховным принцем и верховной принцессой? — вопросила Андраде.

Принцы и лорды один за другим подтверждали свое согласие. Кое-кто делал это с явной неохотой. Опечаленному Рохану хотелось пожать плечами, но он сдерживал себя. Впрочем, даже искренняя радость и облегчение, читавшиеся в глазах большинства, не могли смягчить боль, которую он ощущал, глядя на Андраде. Ты хотела этого. У них нет выбора. Возможно, это и к лучшему. У меня есть сын, который будет наследовать мне, принц и «Гонец Солнца» одновременно, как ты и хотела. Да, я все понимаю, но никогда не прощу тебе эту боль. Никогда.

Пальцы Рохана крепко сжали руку жены; он посмотрел на гордый, спокойный профиль Сьонед и увидел на ее щеке серповидный шрам, оставленный Огнем. Она отказывалась маскировать его с помощью косметики и носила как почетное клеймо… или клеймо каторжника. Этот ожог останется у нее навсегда, у него вечно будет неметь раненое правое плечо, а Тобин на всю жизнь обречена слегка прихрамывать — так пусть же и Андраде живет с мыслью, что ненавистная Пандсала стала регентом Марки.

А Рохан будет жить с бременем власти. Андраде взяла сосуд, сделанный из драконьего золота, и подняла его высоко вверх, касаясь только кончиками пальцев: так дракон держал бы в когтях огромный драгоценный камень. Сосуд подрагивал и сиял. Ветер, врывавшийся в открытые окна, колебал пламя трех сотен ламп и трепал гобелен с изображением дракона, висевший позади высокого стола.

— Именем Земли, которая качает нас в колыбели и из которой сделан этот сосуд; именем находящейся внутри него Воды, которая дарит нам жизнь; именем Огня, который освещает наши пути; именем Воздуха, который есть наше дыхание… — Она вознесла сосуд над двумя склоненными головами. — Во имя всех живущих на земле я заклинаю этого мужчину и эту женщину. Используйте ваши дары во благо. Следуйте закону. Стремитесь к мудрости. Ищите в своих душах истину. Храните скромность в моменты наивысшей славы. Не затевайте битву для личной выгоды. Защищайте свои земли и всех, кто живет на них. Лелейте их так же, как лелеете друг друга. Клянетесь ли вы соблюдать эти заветы?

— Клянемся, — ответили они.

Она вручила сосуд Рохану, тот немного отпил и передал его Сьонед. Когда принцесса сделала глоток, Андраде заговорила вновь.

— Именем Богини-Вседержательницы и Бога Бурь объявляю вас верховным принцем и верховной принцессой!

Леди протянула руки к сосуду, но тут ритуал был нарушен, о чем Рохан и Сьонед договорились заранее. Сьонед поставила сосуд на зелено-голубую мозаику. В нем еще оставалось немного Воды, взвихренной дыханием Воздуха, а на ободке плясал Огонь, вызванный прикосновением «Гонца Солнца». Андраде слегка нахмурилась; Рохан отвернулся и стал следить за принцессой, простершей над сосудом руки. Изумруд Сьонед — единственное кольцо, которое она теперь носила — вспыхнул в полумраке зеленым пламенем; ярко засверкал водопад ее огненно-рыжих волос.

В сосуде вспыхнул Огонь.

Все вокруг оцепенели, и в наступившей тишине раздался голос Рохана.

— Вот первый из новых законов. Никто да не смеет убить дракона. Ни из жестокости, ни для забавы, ни ради корысти, ни по какой-либо другой причине. Каждый нарушивший сей закон поплатится за это конфискацией половины имущества, взыскиваемой в нашу пользу, ибо мы будем считать убийство дракона оскорблением нашего достоинства.

Рохан знал, что все будут поражены, но его это не заботило. Выгода, которую позволит получить этот закон, будет использована на всеобщее благо. А если они никогда не поймут этого, тем лучше.

Когда он произнес эти слова, содержимое сосуда забурлило. Мощное заклинание заставило вскинуться столб Огня, от которого задрожал воздух. Из оранжевых, желтых и серебряных языков соткался светящийся дракон высотой по самые стропила. Взмах его крыльев гасил пламя, когти оставляли огненный след, глаза переливались голубым и зеленым, голова дракона упиралась в потолок. Свирепая тварь забила светящимися крыльями, взмыла вверх, пролетела через весь зал и исчезла в гобелене, превратившись в стилизованного коронованного дракона, держащего фарадимское кольцо с изумрудом.

Рохан так никогда и не узнал, кто первым нараспев выкрикнул знакомое слово. Скорее всего, это был кто-то из его людей. Но темный, как пещера, Большой зал сотрясся от этого клича.

Ажей. Принц драконов.

***

Сьонед оперлась спиной о мягкие подушки, развязала тесемки на ночной рубашке и улыбнулась, когда Рохан поднес сына к ее груди. Принц сидел рядом и трогал пальцем светлые волосы младенца.

— Андраде не скоро оправится от обиды на то, что ты сорвала ей церемонию,

— мягко сказал он.

— Это была наша церемония, а не ее. Не она завоевала нам титул и не она дала сына. Рохан был согласен с женой.

— По-моему, ей не из-за чего переживать. Как-никак, мы произвели на свет такого принца, о котором она мечтала.

— Рохан… — Сьонед запнулась, и муж подбодрил ее, погладив по плечу. — Если бы я сама выносила Поля и родила его, Андраде имела бы на мальчика какие-то права. Но теперь он наш. Ты понимаешь? То, что мы сделали, было сделано для нас самих, а не для того, чтобы родить ей принца-фарадима.

Он кивнул, потому что Сьонед сказала правду. Но всего лишь часть правды. Они сделали это не столько для себя самих, сколько для будущего, которое сможет построить тот небывалый принц, которым предстояло стать Полю.

То, что они сделали… Рохан убивал врагов как последний варвар, достойный лишь того, чтобы носить меч. По иронии судьбы, в данном случае на его стороне оказался закон — тот самый закон, который был принят с целью сохранить, мир. Это был приличный и очень удобный предлог; однако он не оправдывал того жестокого наслаждения, с которым Рохан омывал в крови свой меч и по рукоятку вонзал нож в горло Ролстры.

Кроме того, Рохан был насильником, как все истинные дикари. Его заманили в ловушку, отравили наркотиком, обольстили? Возможно, так оно и было. В первый раз, но не во второй. Ему хотелось верить, что Янте зачала Поля именно в тот первый раз, когда Рохан принял ее за Сьонед. Он предпочел бы этот вариант. Однако даже если все произошло именно так, это не давало Сьонед права объявлять ребенка своим. Да, конечно, у него были смягчающие обстоятельства: война, плен, но ничто не могло оправдать Рохана в собственных глазах. Он имел возможность убить Янте, но не воспользовался своим шансом. Должен был, но не смог. Потому что каждый принц варваров мечтает о сыне, которому он сможет передать власть.

Силой оружия он стал верховным принцем, забрал то, что принадлежало Ролстре, вознес Пустыню над всеми другими государствами, исполнил свое заветное желание, и все это было проделано законно, с согласия всех остальных принцев. Можно ли считать оправданием то, что он больше подходил для этой роли, чем Ролстра? Имел ли он право сделать то, что сделал сам и позволил сделать Сьонед, Чейну, Тобин, Оствелю и Вальвису ради его, Рохана, пользы?

Всю свою юность он изучал историю, стремясь взять из нее все то, что могло бы усовершенствовать мир, сделать его лучше и цивилизованнее. Он мечтал покончить с бедностью и стремился к осуществлению этой мечты, стремился избавить людей от страха смерти, от обмана и раздоров. Решил иметь дело только с тем, что считал добром, и отвернулся от грязи, которой хватало и в окружающем мире, и в его собственной душе. Поклялся, что стоит ему стать принцем, как причины, заставляющие людей воевать друг с другом, исчезнут, поскольку он установит справедливые законы.

Однако год войны и страданий заставил его понять, что прошлое живет в нем самом не меньше, чем в окружающих: слишком долго миром правили гнев, стремление к убийству и насилие. Все это было в нем — то, что делало его варваром, те мысли и поступки, которые заставляли его душу корчиться от стыда. Он знал и признавал это.

Рохан заглянул в свое сердце и увидел там все то же, что и у других: коварство Ролстры, с которым тот стравливал между собой других принцев; неудержимую жажду власти, свойственную Янте; честолюбие Зехавы, который жаждал сражать драконов, хотя прекрасно знал их значение для Пустыни.

Но видел ли Рохан самое худшее в себе? Может быть, и нет. Ибо все эти грехи были пустяком по сравнению с тем, что могла сделать с ним власть.

Одна Сьонед знала, как глубоко он презирал принцев и лордов, которые трусливо отдали ему неограниченную власть, которые преклонились перед ним так же, как преклонялись перед Ролстрой, не видя никакой разницы в самой природе этой власти. Лишь Ллейн, Давви, Чейн — те, кто знал Рохана как человека — немного понимали, что значит для него титул верховного принца. Он использует свою власть для того, чтобы создать новые законы, которые, хвала Богине, к моменту его смерти станут старыми. Чейн как-то сказал, что он, Рохан, их единственная надежда. Но Рохан знал, насколько это рискованно. Власть могла искорежить его душу, извратить его мечты.

Однако Рохан не собирался забывать о том, какие пороки обнаружил в собственной душе. Он познал самого себя, столкнулся с препятствиями? которые могли ему помешать построить новую жизнь, понял, что они не так страшны, и перестал бояться их. Теперь единственным, чего он боялся, была сама власть. Взяв ее в свои руки, уверившись, что все признают его главенство, он понял, что власть может стать врагом куда более опасным, чем гнездившееся в нем варварство. Но он должен был принять ее еще и для сына, зная, что в противном случае Полю — принцу с даром «Гонца Солнца» — предстояла бы страшная борьба не с властью, аза власть…

Рохан долго молча смотрел на жену и сына, поражаясь тому, как быстро этот мальчик покорил его сердце. После возвращения принца в Стронгхолд настали тяжелые времена — времена, когда он намеренно обижал Сьонед, стремясь выместить на ней чувство вины и усугубляя тем ее собственные муки; времена, когда она набрасывалась на него, терзаемая теми же угрызениями совести. Но оставался ребенок, и именно благодаря ему они снова нашли путь к сердцу друг друга. Поль приобрел привычку пристально смотреть на отца; казалось, эти широко расставленные зелено-голубые глаза видят его насквозь. Рохан не хотел признавать своим сына, в котором не было ничего от Сьонед, но разве можно было противиться ребенку с таким взглядом? В те первые трудные дни любовь к ребенку вначале объединила Рохана и Сьонед, а затем вновь пробудила в них Огонь.

Рохан гладил пушистую головку сына и улыбался, глядя на то, с какой жадностью младенец припал к груди Сьонед. Жена могла думать, что они сделали это для себя самих, но Рохан знал, что на самом деле все было сделано для Поля. Он надолго забыл о том, что всегда знал и что вновь поднялось в душе после насмешек, которыми осыпал его Ролстра в куполе из звездного света. Рохан догадывался, что бесплодие Сьонед заставило его намеренно забыть обо всем; он не имел права думать о детях, на появление которых было так мало надежды. Но, стоя на коленях под куполом из серебристого света, принц снова понял, что все, о чем он мечтал, что замышлял и осуществлял, делалось для сына. Поль, невиновный в случившемся, получит в наследство все, что смогут дать ему Рохан и Сьонед. Жизнь не имела бы смысла, если бы все усилия по преображению мира оказались тщетными и он остался бы таким же, каким был прежде…

— Я думаю, наш дракончик уже наелся, — промурлыкала Сьонед. — Хочешь подержать его?

Рохан взял Поля на руки. Сонные глазки несколько раз мигнули, и ребенок весьма неблагородно рыгнул. Рохан усмехнулся.

— Кажется, его совсем не заботят правила этикета. Сьонед фыркнула и завязала тесемки ночной рубашки.

— Хватит с тебя чужих поклонов и дифирамбов. В своей семье ты ничего подобного не дождешься!

— Ты не поверишь, как я рад этому.

— Еще бы! Я сама жду не дождусь, когда увижу спины этой знати и мы наконец останемся одни!

— Они скоро уедут. Но так, как раньше, уже не будет, Сьонед, — осторожно предупредил он.

— Знаю. Слишком многое изменилось. А особенно мы сами. — Она отвела волосы со лба, на котором остался отпечаток серебряного обруча. — Я понимаю, что случилось, но понять — не всегда простить.

— Меня не слишком заболит, простит ли нас Андраде.

— Меня тоже, — призналась Сьонед. — Я люблю тебя, и это сильнее, чем любая из клятв фарадима, которые я когда-то давала. Сначала это пугало меня. Немного пугает и сейчас. Но единственное, что меня заботит по-настоящему, это прощение Поля.

Они отнесли ребенка в смежную комнату, где в полумраке его ждала няня. Резная деревянная колыбель была новогодним подарком Черна и Тобин. Светло-зеленый шелк, обтягивавший изголовье, держал в зубах добродушный дракон с рубиновыми глазами, распростертые крылья которого защищали дитя с обеих сторон. Рохан и Сьонед стояли рядом, пока не убедились, что малыш уснул, а потом вернулись в свою спальню.

Сьонед села на кровать и принялась расчесывать волосы. Рохан лежал на боку и любовался ею. Пламя свечи озаряло ее изящные руки и плечи, заставляло золотом сиять рыжие волосы. Ой начинал привыкать к тому, что на руке Сьонед остался лишь один изумруд. Андраде предложила прислать ей остальные кольца, но Сьонед отказалась. Из-за этого между ними и произошла ссора, поскольку отказ означал, что Сьонед, оставаясь «Гонцом Солнца», перестает подчиняться власти Крепости Богини.

— Вчера Ллейн кое-что сказал мне, — задумчиво промолвил Рохан. — Андраде может думать, что она наконец соединила власть принца с властью фарадима, но старик считает, что ее главная заслуга заключается совсем в другом: она помогла принцу и фарадиму полюбить друг друга. Кажется, это делает нас очень опасными людьми, Сьонед.

— Еще более опасными, чем Ролстра и Янте?

— Куда опаснее. Их власть была основана на ненависти. Что было бы, если бы они победили? Ничего. Они бы только насытились местью. Но любовь… Нет таких вещей, которые были бы нам не по плечу. А Поль вообще сможет все. Вот это и делает нас страшно опасными.

— Ну и пусть Андраде не разговаривает со мной — беспечно сказала Сьонед. Она отложила гребешок, улыбнулась и продолжила:

— Знаешь, что следует из твоих слов? Что скоро люди сами решат, какие им достались верховные принцы — опасные или не очень. А пока дракончик спит, здесь снова можно зажечь Огонь.

— Моя владычица, этот Огонь никогда не гас… и никогда не погаснет.

Content

Мелани Роун
Принц драконов

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ 2. РИАЛЛА

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

ИНТЕРЛЮДИЯ

ЧАСТЬ 3. МЕСТЬ

Глава 19

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31