Вячеслав Рыбаков.

Пробный шар

1

Спрогэ, везший сменные экипажи для мирандийских станций, сообщил, что встретил за орбитой Юпитера искусственный объект внеземного происхождения. Новость быстро облетела всю Солнечную, к месту встречи потянулись корабли. Объект оказался идеальным шаром полутора километров в диаметре. Ни на какие сигналы он не отвечал, локация и интралокация не дали результатов. Посланная Спрогэ партия буквально на первых же минутах обнаружила люк. Земля приказывала от контакта пока воздержаться и ждать прибытия специалистов. Но Шар словно играл в поддавки. Явно видимая кнопка была слишком соблазнительной, и кто-то не удержался.

Как и следовало ожидать, сразу за люком оказалась небольшая камера, отделенная еще одним люком от недр Шара. Второй люк открылся столь же легко. Загадки сыпались одна за другой, все быстрее – первый люк закрылся, но связь с исследовательской группой не прервалась. Захлебываясь от волнения, перебивая друг друга, исследователи сообщили, что попали в совершеннейшим образом смоделированные земные условия и что им очень неловко оставаться в скафандрах – по пояс в траве они шли к зарослям кустарника, тянувшимся по берегу реки. «Ужас, как мы давим траву, – сказал начальник группы. – За нами такой след остается…»

Уже тогда скользнула мысль, что это – ловушка.

Он остановился.

Переложив маки в левую руку, Андрей похлопал платан по необъятному стволу, затянутому теплой, как человеческая кожа, корой, глянул вверх, в бездонное варево листьев, а потом, будто спросив у платана удачи, в который раз за последние дни набрал номер Соцеро. Соцеро в который раз не ответил. Андрей подбросил кругляшок фона на ладони. Ему больше некуда было звонить. Он хотел спрятать фон, но какой-то седой мужчина с тонким лицом музыканта попросил дать на минутку позвонить. Андрей протянул ему фон и, чтобы не смущать, отвернулся к морю.

– Нет, они сказали – нет, – негромко и поспешно заговорил музыкант. – Меркурий совсем закрыт, что-то строят. Придется ограничиться астероидами и Марсом, там есть очаровательные места…

Интересно, подумал Андрей. Что там могут строить опять? Может, нужны пилоты-одиночки? Впрочем, Соцеро бы сказал. Хотя Соцеро куда-то сгинул, звоню ему, звоню… Но это же последний друг настоящий. Гжесь ушел в Звездную. А Марат погиб на этом… этом проклятом.

Ближе к «Эспаньоле» расфуфыренная круговерть становилась все гуще. Здесь уже никто не смотрел с восхищением и завистью на дикие маки, которые полчаса назад Андрей сорвал для Симы далеко в степи, тщась донести до нее хоть тень степного великолепия. Андрей спустился на пляж и сразу заметил одинокого мальчика лет семи – тот неумело пускал блинчики по гладкой поверхности дымчато-розового моря. С удовольствием загребая стучащую гальку носками туфель, Андрей подошел к мальчику.

– Ты что творишь, убоище? – спросил он. – Там же девочка плавает, смотри, какая красивая. Ты ей голову разобьешь.

Мальчик обернулся. Он совсем не был похож на сына Андрея – длиннолицый, мрачный – и глядел исподлобья.

– Не разобью, – угрюмо ответил он Андрею. – Мне дотуда не дострелить.

– А если случайно дострелится? Несчастный случай на то и случай, что происходит случайно. Прежде чем стрелять, проверь, нет ли кого на линии выстрела, причем обязательно с запасом. Потом берешь камень за ребрышки, приседаешь и кидаешь параллельно воде. Вот так, – Андрей показал. Мальчик слегка взвизгнул. Да, подумал Андрей, такого рекорда мне до конца дней своих не повторить. Бывает же…

– Понял? – спросил он мальчика. – Смотри еще раз, – он тщательно изготовился, внутренне уже оплакивая фиаско, и камень едва не сорвался, но ничего – проплюхался бодренько, а через секунду там, где он прошел, вынырнула лысая голова в маске и стала шумно отфыркиваться. Тьфу, ты, черт, подумал Андрей, мгновенно покрываясь потом. Вот же – опять неконтролируемые последствия, сейчас бы как влепил… Муравейник.

– Дерзай, – сказал он. Мальчик смотрел на него с восторгом. – Во-он туда кидай.

Мальчик взял голыш и спросил:

– Я правильно делаю?

– Правильно, – одобрил Андрей и сел рядом с мальчиком.

Мальчик замахнулся, задал опять свой вопрос и выронил голыш.

– Неправильно, – сказал Андрей.

Несколько минут они там играли, но мальчику быстро надоело. Лицо его вновь стало унылым, Андрей вскочил и выворотил изрядный валунище.

– А вот сейчас будет блин так блин! – закричал он и, как ядро, пустил его в воду. Мальчик засмеялся, схватил первый попавшийся булыжник и, с трудом его подняв, неумело кинул метра на полтора от берега.

– Вот блин так блин! – завопил он тоненьким голоском.

– А вот сейчас будет всем блинам блин! – закричал Андрей тоже тоненьким голоском, подхватил мальчика и как был, в одежде, вломился в воду. Мальчик визжал, заходясь от смеха, и бил по воде руками и ногами; с берега, улыбаясь, смотрело человек двадцать. «Бл-и-ин!» – закричал мальчик, но Андрей уже увидел мужчину в очень яркой рубашке, завязанной на животе узлом, и очень ярких плавках, который озабоченно спешил к ним с громадным, очень ярким полотенцем в руках.

Андрей выволок мальчика на сушу, и тот бросился навстречу мужчине с криком: «Папа! Пап! Во здорово!» С Андрея текло. Мужчина подошел ближе и вдруг остолбенел, глядя Андрею в лицо. Узнал что ли, с досадой подумал Андрей.

– Это вы? – потрясенно спросил мужчина. С давних пор есть лишь один ответ на этот вопрос.

– Нет, – сказал Андрей, – это не я.

На подмогу мужчине двигалась полная красивая женщина, одетая тоже очень ярко. Мальчик еще дергал отца за руку: «Ты почему никогда не пускаешь блинчики, пап?», но отчетливо повеяло морозом. Мужчина поколебался секунду, а потом решительно набросил полотенце на сына, как набрасывают платок на клетку с птицей, чтобы птица замолчала.

– Как вам не совестно, – процедила подошедшая женщина. – Я вас давно заметила и позволила немного развлечь Вадика, но это слишком.

– Простите, – покаянно сказал Андрей. Ему было неловко и совестно. – Знаете, пацан стоял такой одинокий, прямо жалко стало.

– Духовно богатый человек никогда не бывает одинок.

Ожесточенно растираемый Вадик что-то сдавленно загугукал из-под полотенца.

– Он уже купался сегодня свои три раза. Кроме того, это крайне вредно для духовного развития. Мы говорим: три, и только три. Но вдруг является совершенно чужой человек и разрушает все запреты! Во-первых, это подрывает уважение ребенка к ним, во-вторых, – к нам.

– Простите, – сдерживаясь, сказал Андрей.

– Взрослый человек, а ведете себя, как ребенок. В одежде полезли в воду!

– Ах, простите, – сказал Андрей, уже откровенно издеваясь, но издевку понял лишь мужчина. Его глаза сузились, он прекратил растирание.

– Клара, прошу тебя…

На набережной мужчина догнал Андрея.

– Подождите! – выдохнул он и схватил Андрея за локоть. – Я хочу сказать… Я всегда мечтал встретить вас и сказать… Я вам завидую!

– Да что вы говорите?! – ахнул Андрей. – Да не может быть!

– Да. Да! Вы… – мужчина дышал, как после долгого бега, – вы так свободны! Захотел одетый в воду – пошел. Захотел уничтожить Шар – пожалуйста.

Вот чудак, с тоской подумал Андрей. Ему бы эту свободу.

– Зря вы Шар со штанами мешаете…

– И с моим сыном вы свободнее меня!..

– Зато своего я уже сто лет не видел, – утешительно сообщил Андрей. Мужчина помолчал, хмурясь.

– У меня была такая же возможность! – выпалил он отчаянно. – Была! Но я не… Я когда услышал потом про вас, – подумал – хоть один человек настоящий нашелся! Ведь пилоты стали уже побаиваться. А ну как встретится… подманит!.. И я боялся. Не признавался никому, а боялся. Как он исчез, подманив тех, со станции, многие стали говорить – взорвать его, сжечь плазмой! Говорили! А духу только у вас хватило…

– Знаете, – ответил Андрей, – мне давно пришло в голову, что если человек с совестью, он должен делать только то, что хочет. Если человек поступает не как хочет, а как хотят другие, мир становится беднее на одного человека. Но чем шире спектр, тем динамичнее и перспективнее система. Выполнять свои желания – это просто-таки наш долг.

– Я вам завидую, – произнес мужчина и, помолчав, отпустил его локоть.

– А голосовали вы за или против? – спросил Андрей просто из интереса, но мужчина решил, что это упрек, и отвел глаза.

– Если бы я голосовал за ваше оправдание, товарищи не поняли бы меня, – произнес он изменившимся голосом.

– Ясно.

– Негодование тогда было очень велико.

– Я помню.

– Поймите меня правильно. Я как раз получил новое назначение. Тот экипаж не сталкивался с Шаром. Никто из них не мог так бояться и ненавидеть его, как я или вы!

Андрей честно попытался вспомнить, боялся ли он Шара. Да нет, мысль, что Шар подманит его прямо из его планетолета, даже в голову ему не приходила.

– Я впервые получил место третьего пилота. И Клара мною гордилась! Как я мог?!

Андрей кивнул.

– Ну, конечно… Человека уничтожить легче, чем Шар…

Мужчина вздрогнул.

– Вы не поняли, – проговорил он со всепрощающей укоризной. – Все-таки вы не поняли. А я так переживал за вас.

– Ах, простите, – сказал Андрей.

2

Первая партия благополучно вернулась на корабль, но судьба второй, более многочисленной и оснащенной, оказалась непостижимо трагической. Она проработала в Шаре восемь часов, затем программа была исчерпана, и Спрогэ, державший с исследователями постоянную связь, скомандовал возвращение. Получение приказа было подтверждено, и связь прервалась. Через четверть часа Спрогэ отправил на выручку еще трех человек. Поговаривали, что именно из-за этих троих Спрогэ впоследствии застрелился. Вторая группа с порога Шара сообщила, что трава у входа не смята, Спрогэ приказал им войти в Шар и попытаться найти хоть какой-нибудь след, правда, удаляясь от входа не более чем на сто метров, и если беглые поиски окажутся безрезультатными, немедленно возвращаться. Связь с тройкой прервалась через двенадцать минут. Буквально сразу после этого Спрогэ вызвали со спешащего к месту встречи грузовика – он должен был, как планировалось, отбуксировать Шар ближе к Земле – и сообщили, что их радар зафиксировал впереди, несколько в стороне от курса, металлическую цель, которую сразу смогли дешифровать. Это был медленно летящий скафандр, автоответчик которого давал позывные корабля Спрогэ. Человек в скафандре на вызовы не отвечал. Сообщению невозможно было поверить – все скафандры были налицо, за исключением тех, в которых ушли в Шар исследователи. Через полчаса, однако, грузовик сообщил, что взял скафандр на борт. Внутри был обнаружен труп человека. Причину смерти, как сообщили с грузовика, установить пока не удается (не удалось и впоследствии). Изображение передали на корабль Спрогэ – это был химик, ушедший в Шар со второй группой. Его обнаружили в тридцати шести миллионах километров от Шара через сорок минут после прекращения связи.

Оставив возле Шара три кибербакена, Спрогэ пошел навстречу грузовику, с помощью своей мощной аппаратуры просматривая пространство. Мысль его была ясна – если один исчезнувший член экспедиции оказался далеко в открытом космосе, остальных можно найти там же и, возможно, спасти. Надежда явно иллюзорная, но вряд ли кто-либо смог бы отказаться от такой надежды спасти людей. Спрогэ встретил грузовик, никого не найдя, а еще через два часа все бакены одновременно сообщили, что перестали фиксировать объект слежения.

Он заулыбался издалека.

Сима сидела за столиком у бушприта «Эспаньолы».

Они познакомились год назад, и Сима сразу потянулась к Андрею. Ей было очень плохо в ту пору – она никогда не рассказывала, почему. И он поддерживал ее, как умел, и постепенно полюбил ее, насколько может вообще полюбить уставший от себя человек, – стал нуждаться в ней. Иначе ему совсем не для кого было бы жить, а для себя он не умел.

– Это тебе, – сказал он, падая на одно колено и протягивая букет.

– Спасибо, – ответила она, подержала цветы на весу, как бы не зная, что с ними делать, а потом положила на стол. Андрей встал. От его колена на полу осталось круглое влажное пятнышко.

– Представь себе, – проговорил он, садясь, – пятый день не могу дозвониться до Соцеро.

– Что он тебе вдруг понадобился? – удерживая соломинку в углу губ, спросила Сима.

– Он мне всегда нужен. Как и ты.

Она усмехнулась чуть презрительно, потом выронила соломинку изо рта в бокал и, не поворачиваясь к Андрею, нехотя произнесла:

– Неделю назад мне Ванда рассказывала, что большую группу опытных пилотов затребовал Меркурианский филиал спецработ. По-моему, она упоминала фамилию Соцеро.

Андрей удивленно склонил голову набок.

– Вот как? А цель?

Сима пожала плечами. Видно было, что мысли ее где-то очень далеко, и она с трудом поддерживает разговор.

– Что ж он мне не позвонил…

– А зачем ему, собственно, перед тобой отчитываться?

– Ну, как… Друзья же… знаешь, какие! Знаешь, как мы в войну играли?

«Их было пятнадцать. Да, это было великолепно. Оперировать все лето в лесах Западной Белоруссии, прорывать окружения, спланированные учителями с великим хитроумием, чувствовать надежную сталь оружия, верить в себя и в тех, кто рядом, вдыхать пороховой дым. А на привале вдруг впервые в жизни задуматься и понять, каково это было на самом деле.»

– И что чудесно, – мечтательно сказав Андрей и даже глаза прикрыл. – Всемогущество какое-то, правда. Единство. Как мы взорвали мост! Ох, Сима, как мы взорвали тот мост! Это же сказка была, поэма!.. – он вздохнул. – А Ванда словом не обмолвилась, в чем там дело?

– Послушай, Андрей, – задумчиво произнесла Сима и повернулась наконец к нему. – Я тебе нужна? Действительно?

– Да, – ответил он удивленно.

Она покачала головой.

– Тебе никто не нужен, – в ее голосе были слезы и торжество. – Ты одного себя любишь, настолько, что стараешься всем быть нужным. Все равно кому. Со мной ты был лишь потому, что был нужен мне.

Она умолкла, глядя на него непримиримо и выжидательно, Он молчал.

– Разве я не права?

– Права, – ласково произнес он. – Как ребенок. Для ребенка ведь любая ситуация решается однозначно.

– Какой ты специалист по детям!

Когда ему хотелось, она била беспощадно, не задумываясь.

Андрей погладил ее холодные пальцы. Ему всегда казалось, что человек, сделавший другому больно, сам мучается и жаждет прощения и тепла.

Она отняла руку и сухим тоном судьи спросила:

– Когда ты последний раз виделся с сыном?

– Давно, – ответил он негромко. – Зачем тебе?.. После всего я…

– Знаешь, я не касаюсь этих твоих космических дел. Меня твой Шар мало трогал, даже пока был, и уж совершенно перестал волновать с тех пор, как ты спалил его, хотя я бы, конечно, такой глупости не сделала, да и любой здравомыслящий человек… Геростратов комплекс неудачника, так я сразу решила, еще не зная тебя. А узнала – подивилась. Ты же был приличный пилот. Только недавно поняла – ты просто любишь ломать то, что дорого другим. Тебя это возвышает в собственных глазах. Но не сваливай на нас свою несостоятельность в семье. Надо честно сказать: да, мне захотелось сломать и всё тут!..

– Ох, Сима, Сима, – выговорил он. – Хорошо, вот представь: твой сын говорит тебе…

– У меня нет детей, – резко сказала она. – Ты намеренно стараешься ударить побольнее?

Он только стиснул зубы.

– У меня слишком много важной работы, товарищи не поймут меня, если я их оставлю! Тем более что на помощь мужчин, как видно по тебе, рассчитывать не приходится!

Генных инженеров действительно зверски не хватает, поспешно подумал Андрей ей в оправдание. Но где я слышал про непонимающих товарищей, совсем недавно… Она хотела, чтобы я ее заставил, понял он. Настоял или подстроил.

– Ладно, – примирительно сказал он. – Пойдем купаться.

– Ты просто смешон! – она резко поставила на столик свой опустевший бокал. – Посмотри! Ведь за что бы ты ни взялся, все ты делаешь не так, вкривь и вкось! И хоть был бы просто подлец, это еще полбеды! Нет, эта вечная поза! Я ведь думала, ты необыкновенный… добрый… все знаешь и все можешь.

– Ты сегодня так говоришь, будто меня ненавидишь.

– Да. Я ненавижу тебя. Ты очень плохой человек, Андрей.

Она резко встала.

– Не провожай. Мне больнее, чем тебе. Мне гораздо больнее.

Она рывком повернулась и пошла прочь.

– Цветы! – глупо крикнул он. Но она даже не сбилась с шага.

Сидевший поодаль от «Эспаньолы» мужчина, расцветая в улыбке, поднялся Симе навстречу. Она взяла его под руку, мельком оглянулась – видит ли Андрей, удостоверилась, поцеловала спутника в щеку, и они двинулись по набережной. Андрею показалось, что это музыкант, недавно просивший у него фон. Но он не успел разглядеть. Сколько времени ждал, подумал Андрей. Интересно, за кого она ему меня выдала? Товарищ по работе. У нас очень важная работа, у нас очень много работы. Срочный разговор на четверть часа. Ты не обидишься, милый, если я попрошу подождать вот здесь? Бедняга. Ищет, ищет того, кто бы за нее прожил ее жизнь, а она бы только при сем присутствовала в качестве бесконечно хрупкого украшения… претендуя на воплощение бездеятельной горней справедливости, но на деле, по слабости своей, лишь сварливая и беспощадная. Как тут поможешь? Это в детства складывается. Неуверенность, страхи, запреты… Он вспомнил Вадика, глухо и тщетно гугукающего под полотенцем.

Тоска была – хоть вой. И еще – неловкое, стыдное какое-то сочувствие и досада, словно Дездемона на сцене вдруг споткнулась, выругалась хриплым басом и закурила.

Странно все устроено, подумал Андрей отстраненно. Обычную измену или подлость простят, может, не заметят даже. Но доброты и любви, проявленных не так, как хотелось бы ожидающим их, не прощает никто и никогда. Потому что знают: если лучшее уже отдано им, и отдано «не так», больше не на что надеяться. И надо уходить.

3

Второй раз на Шар наткнулись спустя восемь лет, совсем в другом месте. Патрульный катер сообщил на Землю о встрече и на большом удалении остался ждать. Через неделю прибыла подготовленная в кратчайший срок мощная экспедиция.

Кибернетики открыли люк и ввели в камеру набитый аппаратурой кибер. Однако дальнейший путь оказался блокированным. Все попытки кибера пробиться за второй люк, длившиеся неделю, оказались тщетными. Заседания ученого совета шли почти беспрерывно, к ним подключались специалисты с Земли, прибыл даже грузовик со специальной режущей установкой – все впустую. Наконец, третий пилот, Трамбле, предположил, что требуется человеческое присутствие. С научной точки зрения эта гипотеза была абсолютной чепухой, и так чепухой бы и осталась, если бы Трамбле, после двухдневных мук, не вышел из корабля якобы для профилактического осмотра наружных маршевых конструкций. Лишь оказавшись у Шара, он связался с рубкой; задержать его не смогли. Люк открылся от первого же прикосновения человеческой руки, и Трамбле тут же вернулся. Медленно продвигавшийся кибер транслировал изображение спирального коридора, в котором царили космический холод и вакуум. Кто-то предположил, что им встретился совсем не тот Шар, который встретился Спрогэ, но это был явный абсурд – на микроскопическом слое пыли, скопившейся на Шаре (по его толщине определили приблизительный возраст Шара в полтора миллиона лет), еще в первые часы экспедиции обнаружили следы, оставленные людьми Спрогэ. Прошло восемь часов, коридор казался бесконечным. Затем связь с кибером прервалась. Немедленно был послан другой, с ним полетел второй пилот Марат Блейхман, чтобы открыть люки. Внешний люк закрылся, и люди в рубке услышали крик: «Там Земля, я вижу! Только человеку дано видеть живое!» Затем связь прервалась. Послали человека с приказом открыть внешний – только внешний! – люк. В камере находился лишь кибер. Открывать внутренний люк не стали. Неделя прошла в бесплодных попытках что-то сделать. За полсуток до окончания срока автономности Марата сам командир, не сказав никому ни слова, улетел к Шару. Он открыл внутренний люк и действительно увидел высокую нетронутую траву и голубое небо. В течение получаса, не переступая границ камеры, командир вызывал Марата по радио, а затем ввел кибера в зеленую внутренность Шара – ломая траву, тот двинулся вперед. Командир вернулся. Более суток кибер передавал в рубку изображение коридора, проделал почти тридцать километров по узкому извилистому каналу, затем связь с ним прервалась. Запас киберов иссяк; оставив на разном расстоянии от Шара восемь бакенов, экспедиция в тот же день ушла к Земле. Через сорок две минуты бакены сообщили об исчезновении объекта слежения.

Он вздрогнул.

– Вы ли это, Андрей? – раздался сзади певучий женский голос.

Нет, конечно, это не Сима. Перед ним стояла женщина ослепительной красоты. Рядом с нею высился не менее яркий мужчина в короткой, перекинутой через плечо пантерьей шкуре; длинные синие волосы его были завиты. Андрей узнал женщину, их знакомил зимой Гарднер – один из всем недовольных, которые с некоторых пор крутились вокруг Андрея, ошибочно принимая его за своего.

– Добрый вечер, Гульчехра, рад видеть вас.

– Мы не помешаем? – спросила женщина.

– Нет, что вы. Напротив!

– Андрей, познакомьтесь, это Веспасиан, – пропела Гульчехра. – Сиан, это Андрей. Это он сбросил Шар на Солнце.

Она произнесла это, словно предлагая урода в банке: «У него две головы».

– Ах, я слышал, – промолвил Веспасиан.

Гульчехра рассмеялась и удалилась к стойке, в то время как Веспасиан утвердился в кресле и уставился на Андрея громадными коричневыми глазами.

– Ты был с ней?

– Я? – опешил Андрей. – Да нет… где уж…

– Не надо лгать! Я чувствую тебя – ты прост и незамысловат, ты не смог бы сам. Это Гуль, она шакти. Рядом с ней мужчина не может не стать гением. Шар! Ход гениальный!.. – Губы его дрогнули от презрения, он сделал широкий жест рукой. – Великолепно! Гениально, я так сказал! Прекратить всю их суету, все их потуги разом! Саморазвертывание, самореализация такого масштаба, такой хлесткости – в нашем пошлом мире сусальных добродетелей это подвиг! Я никогда не поверю, что ты обошелся без соприкосновения с высшими силами.

– С чем, с чем?

– Там, – он воздал руки к небесам, – на перекрестках астральных путей, соединяющих поля восходящих и нисходящих инкарнаций…

Подошла Гульчехра, осторожно неся золоченый подносик с тремя бокалами.

– Ну, о чем вы здесь? – она уселась и схватилась за бокал.

– О тебе, солнце мое, – сказал Веспасиан.

– Гульчехра, я задам вам вопрос, который, быть может, не вполне сейчас уместен…

– Да-а? – заинтересованно пропела Гульчехра, наклоняясь к Андрею всем телом.

– Вы давно виделись с Гарднером в последний раз? Я к тому всего лишь, простите, что брат его работает в Хьюстонском управлении грузоперевозок. Может, вы помните случайно… не говорил ли он о новом строительстве на Меркурии?

При имени Гарднера женщина с отработанной загадочностью заулыбалась было а-ля Мона Лиза, но сам вопрос ее явно разочаровал.

– Оставь это! – гневно вскрикнул Веспасиан и так стукнул кулаком по столу, что с маков посыпались лепестки. – Рядом с тобой, – он ткнул в сторону Андрея длинным пальцем, – прекраснейшая из женщин мира! А ты говоришь о какой-то возне! Трус! Ты ищешь забвения в мелочной суете вещей, боясь освобождения духа.

– Успокойся, милый, пожалуйста, – испуганно залепетала восхищенная Гульчехра. – На каком накале ты живешь, ты совсем не щадишь себя…

– Да, – с грустью произнес Веспасиан и обмяк в кресле. – Идти ввысь нелегко… Но я иду! – он опять устремил взгляд на Андрея. – На пляже. В горах. Дома. Даже когда сплю. Самосовершенствование не может быть дискретным, – он брезгливо вытащил из бокала соломинку, допил коктейль и встал. – Гуль, нам пора.

Андрей резким движением выплеснул за борт свой нетронутый коктейль.

А ведь я чуть не теми же словами втолковывал Вадькиному отцу про желания… Слова, что вы с нами делаете?

Неожиданно для себя он рассмеялся.

Я же их спас!

Всех, кто по собственному почину или выполняя приказ, раньше или позже опять полез бы в этот проклятый Шар! Неужели мы сами не додумаемся до подпространства и до всего на свете без этого зверства, когда один посылает на смерть, а другой идет на смерть и пропадает без следа!

А они сочли себя униженными, потому что я поставил на одну доску и тех, кто стремился бы вперед, и тех, кто отполз бы назад.

Да, наверное, существует принцип «Нет ничего, что подлежало бы насильственному уничтожению». Но с молоком матери впитанное стремление оберегать и радовать говорило другое. Люди не должны погибать! Люди не должны страдать! То, что опасно, должно уничтожаться! В глубине души Андрей до сих пор был уверен в этом. И это оказывалось страшнее всего, потому что теперь он не мог доверять никому, даже глубине собственной души.

4

Шар стал легендой; старые капитаны рассказывали о нем жуткие сказки. Смертельная опасность исследований придавала Шару особое очарование – вероятно, сродни тому, которым обладали прежде таинственные кладбища и заколдованные замки, – что же касается спящих красавиц, то их с лихвой заменяла перспектива овладеть подпространством, которым, очевидно, пользовался Шар.

К тому времени как на него набрела яхта с молодоженами, на счету его было уже два десятка загадочных смертей. Парочка в панике вызвала патруль, а сама, едва дождавшись его, прервала путешествие – по слухам, с тех пор оба зареклись покидать Землю. Диспетчерская едва сумела убедить их не улетать до подхода патруля – дело в том, что одно из бесчисленных поверий, нагромоздившихся к тому времени вокруг Шара, гласило: он не ускользает в подпространство, пока рядом находится и его наблюдает человек; диспетчер же, в прошлом профессиональный космонавт, безоговорочно принимал профессиональные суеверия. Патруль занял позицию слежения, а Совет Космологии и Космогации тем временем уже собрался на заседание, которое с короткими перерывами длилось несколько суток. Решено было исследований не предпринимать, но держать Шар под непрерывным наблюдением. Действительно, более полутора лет рядом с Шаром находилась станция, на которой, сменяясь каждые две недели, дежурили наблюдатели. Научные результаты этого дежурства оказались практически нулевыми, и существование станции было бы бессмысленным, если бы, во-первых, не подтверждение дикого поверья – Шар не исчезал. А во-вторых, что совсем не имелось в виду при создании станции, наблюдатели предотвратили семь самочинных попыток проникнуть в Шар.

Однажды смена не вышла на связь. Патруль нашел станцию пустой, а Шара уже и в помине не было. На пульте рубки стоял кристаллофон, и десятки ученых самых разных специализаций часами вслушивались потом в заикающийся от волнения голос: «Он сам позвал, и мы пошли. Как мы могли не пойти, раз он сам?! Меня он отпустил, но Чэн и Джошуа остались, они меня ждут. Ваш проклятый патруль уже рядом, он все испортит! Но мы вернемся, я знаю, он сказал, мы уцелеем, мы вернемся!» Они не вернулись.

Грузовой планетолет Андрея, везший на Меркурий тяжелое оборудование, встретил Шар между орбитами Меркурия и Венеры три года назад. Оставив груз болтаться в пространстве, Андрей взял Шар а гравизахваты и, не сообщая на Землю, на большом ускорении поволок к Солнцу. Едва не возник бунт. Но Андрей подавил его в зародыше, просто заперев людей в их каютах, хотя решиться на это было едва ли не тяжелее, чем на само уничтожение Шара. Он продолжал разгонять Шар далеко за орбитой Меркурия и лишь вблизи короны выпустил груз. Перегрузка при торможении и повороте была почти предельной, но Андрей в течение нескольких часов не отрывался от телескопа, чтобы Шар не ушел, – врачи поражались потом, как он не потерял сознания. Уже далеко в глубине верхней фотосферы Шар начал разрушаться. Отчетливо видно было, как он, прокалывая бушующие слои твердого пламени, медленно начал оплывать, а потом вдруг упруго распался на вереницу ослепительных громадных капель, которая продолжала со страшной быстротой соскальзывать в огненную глубину.

Он очнулся.

Достал фон и запросил у справочной данные на Соцеро.

– Место пребывания – Меркурий, станция слежения, – ответил автомат после очень долгого молчания. – Должность – пилот-оператор. Беседа в настоящий момент невозможна из-за специфики проводимых работ.

Ну вот, подумал Андрей, что за станция объявилась? Из-за станций закрывать планету?! Его вдруг зазнобило. Он несколько раз подбросил фон на ладони, а потом позвонил приятелю из Бюро спецработ.

– А, привет, – обрадованно сказал Семен. – Ты как снег на голову. Я, знаешь, думал, тебя и на Земле-то давно нету…

– Я по делу. Что вы там строите на Меркурии?

Семен заморгал.

– Может, нужны пилоты-одиночки?

– А ты что… все бездельничаешь?

– Ну, нет, конечно. Мы работать приучены, всю весну вот у вулканологов отбарабанил. Побираюсь, где придется… Но это ж летать.

– Побираюсь… Экий ты, знаешь, ядовитый, Андрюша. Ты ж добряк был!

– Добряк с печки бряк, – буркнул Андрей.

Семен тяжко вздохнул.

– С Лолой так и не видишься?

– Так и не вижусь.

– И с парнем?

– Слушай, – проговорил Андрей, – черт возьми. Однажды он подошел ко мне и спросил: папа, почему тебя никто не любит? К пяти ему шло… Я так и сел. Как же, говорю, мама, а дядя Соцеро? А он говорит: ты когда уходишь, мама, если думает, что я не вижу, плачет, говорит: за что мне такое наказание, – он помедлил. – Я ведь до сих пор не знаю, может, я и впрямь это сделал неправильно. Значит, не имею права сказать ему: они не поняли меня, а ведь я у тебя самый лучший. Но, с другой стороны, не годится человеку с малых лет знать, что такое остракизм. Рабом вырастет, сможет лишь повторять за другими, а сам – ни-ни… И хватит, говори дело!

– Нахватался слов умных, – проворчал Семен. – Остракизм, остракизм… Лола твоя до сих пор этак небрежно, знаешь, осведомляется, как ты… здоров ли… модны ли рубахи, которые тебе подружки твои подбирают… Нет там тебе работы, – почти мстительно продолжил Семен. – Черт его знает, что за станция, она не по моему отделу шла. Астрономы что-то вынюхали на Солнце. Из-за станции этой, знаешь, два объекта законсервировано, а еще у семи отложено начало работ на неопределенный срок.

– Но с чего туризм-то закрыли?

– Какой туризм?

– На Меркурий.

– Откуда я знаю? – Семен развел руками. – Впервые слышу. Туризм… У меня своей работы навалом! Да и дочурки в основном на мне… Если я, знаешь, еще туризмом начну… Станция и станция! Не поставили меня в известность, не сочли нужным – и спасибо от всей моей души! Надо делать свое дело!

– Да угомонись! – засмеялся Андрей. – Я слова не сказал!

– Я вижу, куда ты гнешь. Полез не в свое дело – вот как твой подвиг называется. Я даже голову не хочу, знаешь, себе ломать – правильно ты Шар сжег или неправильно. Но наказали тебя справедливо. Потому что взялся не за свое дело. И, разумеется, дров наломал. Для каждого дела есть специалисты.

– Ладно, – сказал Андрей. – Счастливо оставаться, прости, что вторгся.

– Погоди, – запнувшись, пробормотал Семен. – Ты бы, знаешь, зашел как-нибудь?..

– Да что я тебя отрывать буду.

– Оторви меня, пожалуйста, – вдруг тихо попросил Семен. – Знаешь, как все… Изо дня в день, изо дня в день. Так ведь до конца. Оторви, а?

– Хорошо, – Андрей улыбнулся, и Семен неуверенно улыбнулся в ответ.

Андрей бросил погасший фон на столик. Все тревожные намеки собрались воедино, и догадка режуще, жгуче хлестнула Андрея.

Солнце!!!

Да нет, не может быть, что за бред! Разве может Шар… Я же видел сам, как он расплавился!

Что я знаю? А если при разрушении оболочки раскрылся подпространственный канал? И теперь отсасывает плазму неведомо куда?! Полный бред… Почему я не подумал об этом тогда? Ведь даже в голову не пришло! Не может быть, слышите? Быть не может!!!

Он позвонил на ближайшую гелиообсерваторию. Директор был в командировке на неопределенный срок. Где? На Меркурии. Позвонил на Гиндукушскую обсерваторию. Трое ведущих ученых, занятых исследованиями Солнца, в командировке на неопределенный срок. Где? На Меркурии.

Он позвонил в космопорт. И через пять минут убедился, что ему ни под каким видом не взять билет до Меркурия. Почти бегом вырвался на набережную.

«Не так! Все не так! „Не так“ Шара!.. „Не так“ становится злом лишь тогда, когда столкнувшийся с ним не понимает его и либо погибает, либо набрасывается на свое „не так“, словно мельница на Дон Кихота. Встреча с „не так“ – это и кризис, и проба сил, и выходов только два – гибель или подъем на новую ступень. Но я должен знать!!!»

И Андрей заказал одноместную скоростную яхту.

«Будь все проклято, но ясности я добьюсь. Поднимусь над эклиптикой, а потом сверху разгонюсь. Или зря я столько лет в тех местах корабли гонял? Или зря мне терять нечего?» Он заказал гравилет до космопорта, выключил фон и, бросив его в траву, каблуком втоптал поглубже, а потом пошел купаться.

Он невесомо, беззвучно скользил в прохладной жемчужной дымке – не понять было, где кончается море и начинается небо, все светилось равномерным серебряным сиянием. Он хохотал, пеня воду растопыренными ладонями. Он вспоминал Лолу, и от принятого решения воспоминания вновь стали свежи и болезненны, будто ничего не кончилось, а только прервалось. Что-то плеснуло поодаль…

Его ждали на пляже.

– Привет, – сказал Андрей. – Ты что тут делаешь, Вадик?

– Смотрю, когда ты вылезешь, – сказал сидящий возле его одежды мальчик. – Я видел, как ты залезал. Мама разрешила тебе со мной играть.

– Вадик, прости, – Андрей поспешно натягивал брюки, прикидывая, как давно гравилет стоит на стоянке. – Мне сегодня больше некогда играть. Очень важное дело, я сейчас же улетаю.

– Давай играть! – потребовал мальчик.

– Вадим, дорогой, правда не могу, – виновато сказал Андрей, застегивая рубашку. – Через три часа меня яхта будет ждать на космодроме, какая уж тут игра. Сам посуди.

– Ты плохой! – крикнул мальчик и довольно ощутимо ударил Андрея кулаком по ноге. – Стой здесь, я маму приведу. Она тебе скажет!

Андрей молча покачал головой и двинулся к набережной. Вадим ожесточенно замолотил его по ногам обоими кулачками.

– Дядька-долдон! – закричал он. На них смотрели, делали Андрею неодобрительные мины. – Долдон-блинон! Ты врешь! У тебя нет дел! Папа сказал, тебя в космос не пускают! Играй со мной! Играй со мной!

5

Вначале Андрей не был наказан, но никто не захотел летать под его командованием, экипажи один за другим выносили ему вотумы недоверия. Это его не удивляло, он знал, на что шел, когда запирал в каютах людей.

Месяц спустя состоялось специальное заседание Совета Космологии и Космогации, призванное урегулировать ненормальное положение, в котором из-за своего беспрецедентного и малопонятного поступка оказался великолепный специалист. Дать Совету официальное объяснение своих действий Андрей отказался, когда ему предоставили слово, он сказал лишь: «Я считаю, что поступил честно, следовательно, должным образом. Одна проблема, давно требовавшая решения, наконец решена; то, что на ее месте возникла другая, вполне естественно. Я выполнил свой долг так, как его понимал, и теперь с благодарностью приму любое решение высокого Совета». Его потом долго обвиняли в высокомерии – и в глаза, и за глаза.

Мнения членов Совета разделились; дискуссия быстро зашла – или участвовавшим в ней показалось, что зашла – в тупик. Тогда Совет призвал пилотов ко всеобщему референдуму, в результате которого Андрей довольно значительным большинством голосов был отстранен не только от командования, но и от пилотирования в составе экипажей навечно.

Он шагнул вперед.

Люк еще не успел полностью раскрыться, еще не успокоился воздух в переходной камере, встревоженный выравниванием давлений, а он шагнул вперед, потому что там, по ту сторону распахивающегося панциря, уже видел глаза Соцеро.

За спиной Соцеро были какие-то люди. Андрей видел их смутно, у него все плыло перед глазами.

Так они стояли.

– У тебя рубашка в крови, – произнес наконец Соцеро.

– Пришлось резко тормозить, – сипло ответил Андрей. – Да еще расхождение с этим дурным космоскафом…

В глазах Соцеро стояли слезы. И гордость, и жалость, и только что пережитый страх.

– У тебя отнимут права, – сказал он, подразумевая яхт-права.

– Не привыкать, – ответил Андрей, и Соцеро понял, что Андрей имеет в виду гораздо большее.

– Ты мог крышку ангара пробить.

– Черт с ней.

– Андрей, тебя же немедленно отправят обратно!

– Я обогнал ближайший патруль на полтора часа, – ответил Андрей. – К тому же я, может, еще и нетранспортабелен, – добавил он с вызовом.

У Соцеро задрожали губы. И только тогда он обнял Андрея, а Андрей обнял Соцеро. И повис на нем. Так и не успев расплакаться, Соцеро подхватил Андрея на руки и поволок прочь из залитого ослепительным светом ребристого ангара.

– Это мой друг, – сообщил он стоявшим поодаль людям. Те молча смотрели им вслед; один вдруг бросился вперед и раскрыл перед Соцеро тяжелую дверь.

– Как я летел, – шмыгая носом, сладостно прошептал Андрей, прикрыв глаза. – Это же сказка… поэма… Если бы ты видел, как я летел.

– Я видел кое-что, – ответил Соцеро. – Псих. Бандит. Это мой друг, – сказал он двум шедшим навстречу людям, которые, пропуская их, прижались к стене коридора.

– Ой! Да я ногами! – вдруг опомнился Андрей.

– Ради бога, не гони волну, – ответил Соцеро. – Помолчи, подыши глубоко и умиротворенно. Умеешь?

– Умел когда-то, – улыбаясь, ответил Андрей.

– Здесь я живу, – Соцеро внес Андрея в каюту и бережно уложил на койку. Потом уставился Андрею в глаза, губы у него опять задрожали.

– Андрей… я, правда, не мог ничего сообщить. Если бы просто нарушение режима секретности… Но это же ты… ты… – он недоговорил, помотал головой. – Если не успеем, – его лицо помрачнело, – ты и так обо всем бы скоро узнал. А если успеем – я бы к первому к тебе. Знаешь, даже снилось сколько раз – все уже хорошо, хочу рассказать, порадоваться, но ни слова выдавить не могу, – он надорванно засмеялся, продолжая ищуще заглядывать Андрею в глаза.

– Да ладно тебе, – сказал Андрей. – Давай подышим умиротворенно.

– Тебе не мерзнется? Не укрыть одеялом?

– Да нет, что ты, – Андрею было так уютно и легко, как, наверное, с детства не бывало. – Посиди.

– Слушай, как ты догадался? Откуда?

Андрей заулыбался опять.

– Магическим путем, – сказал он. – Там, на перекрестках астральных путей, соединяющих поля восходящих и нисходящих инкарнаций…

Соцеро облегченно захохотал.

– Может, кофе хочешь? Или чаю? Хочешь чаю с медом, а?

– Погоди. Все в порядке, – сказал Андрей, – сейчас я прочухаюсь. Ты давай-ка излагай, что у вас стряслось.

Content

Вячеслав Рыбаков.
Пробный шар

1

2

3

4

5