Салтуп Григорий Борисович

Лента Мёбиуса

Григорий Борисович Салтуп

Лента Мёбиуса

рассказ

"Кто что ни говори, а подобные истории

еще бывают на свете, - редко, но бывают".

Н.В. Гоголь.

1.

М-м-м... вз-з-з - дуло парабеллума уперлось меж лопаток и холодит душу; избит, искорежен, во всем теле тугая резиновая боль, не шевельнуть ни рукой, ни ногой, - сознание возвращается медленно, пульсирующими толчками; голоса отдаляются, с присвистом железных подковок шаркают тяжелые сапоги по бетонному полу камеры, - отошли, совещаются, но слов не разобрать - чужая отрывистая речь; дуло пистолета свербит, ковыряет позвоночник; властная жестокая рука хватает его за волосы, отрывает голову от холодного пола: "Ты будешь говорить, скотина?!" - "Я - а... не... о... у..." - опухший, прикушенный от боли язык не в состоянии выговаривать членораздельные слова; "Поскорей бы пристрелили, лишь бы не мучаться. Все равно я ничего не скажу!" - эта мысль и с ней надежда на освобождение от боли ярким проблеском пронзает всё его измученное тело; но тот, с парабеллумом, упорствует, - загибает его голову к спине до хруста в позвоночнике, тычет дулом в спину, взводя курок, и остервенело орет: "Не!

- Ты будешь говорить, скотина! Ты все скажешь! И не надейся на легкую смерть! Отвечай мне: почему ты опять напился с Кронидом Собакиным?! Кто был третьим?! О чем вы договаривались?!"

- Костя... Костя-заинька - третий... Хотели еще пузырь взять... Взяли или нет, - не помню... Убейте, - но не помню...

Он с трудом размежил веки, огляделся - о, ужас!

Нет больше камеры гестапо, и вообще никого нет!

Лестничная площадка, в углу ведро для пищевых отходов сладковато воняет тухлятиной и аммиачно - мочой, а он уже не на полу, не лежит избитый, а скорчился в неудобной позе на широком подоконнике, и в позвоночник ему упирается не дуло пистолета - шпингалет,- обыкновенный рычажок шпингалета от оконной рамы!

О, ужас! Значит, пытки ему лишь причудились, но голова-то трещит, тяжелая, и тело все болит, как после побоев, - не шевельнуть ни рукой, ни ногой...

"Кронид Собакин... гестаповец с парабеллумом... Костя-заинька с фуфырем и складной удочкой... Кто же из них был?"

Действительность и кошмарные видения еще клубились в сознании клочками серого тумана; превозмогая щипки боли в отсиделых конечностях, он оторвал свое тело от подоконника (дуло парабеллума исчезло вместе со шпингалетом), шагнул два раза и сел на заплеванный кафельный пол, - подкосились, не выдержали ноги.

"Да, конечно, откуда здесь могут быть гестаповцы? - тридцать с чем-то лет Победы весной отмечали, и меня опять тогда заманили на Васильевский..." - Борька попытался встать с ледяного пола, - не получилось, еще раз попытался, - и опять не вышло, ноги не сгибались; в третий раз он уцепился за чугунную решетку перил и встал-таки на ноги, противный самому себе.

"Борька-Борька, да как же ты дошел до такого состояния?"

Борис Васильевич брезгливо поежился и тут, наконец, почувствовал страшный холод. Затрясло ознобной дрожью. Потрогал батарею - еле теплая, только что вода в трубах не замерзает; обшарил свои карманы - спичек нет, сигареты есть, четыре штуки в измятой пачке, а спичек нет. Очки, слава богу, целы.

И десять, да еще три - тринадцать, да в левом кармане пять восемнадцать копеек в наличии. Не густо... А было? Радужная была, четвертной. "Э-как меня раскрутили", - почти без огорчения подумал Борис Васильевич.

Надо было закурить - продуть струёй никотина слипшиеся мозги и поковыряться во вчерашнем дне: не натворил ли он чего уголовного? Ну, там, по морде кого-либо съездил, или стол в мороженице перевернул... Всякое могло случиться: четвертная все же не десять рублей.

Он вспомнил, как в мае попался на Васильевском в объятия Кронида Собакина и, вместо того, чтобы сидеть в поезде "Ленинград - Сыктывкар", направляясь в ответственную командировку, он оказался без одного ботинка, грязный, точнее, - черный как негр, - где-то на запасных путях в районе Московского проспекта, долго плутал между старых вагонов и каких-то пакгаузов, пока не выбрался к Стасовской Триумфальной арке, а там уже сумел поймать такси, сгонять домой, переодеться, одолжить пятьдесят рублей у соседки, и всего лишь через два часа лететь в самолете, обгоняя группу монтажников, которые уехали с Московского вокзала без своего инженера.

Тогда все обошлось нормально, и Борис Васильевич в очередной раз дал себе зарок не появляться на Васильевском острове, чтобы - не дай бог! - не влипнуть в объятия Кронида Собакина и не...

И вот - влип!

Хотя бы одну спичку!!!

Борис Васильевич тщательно - насколько это возможно в его состоянии обшарил свои карманы, прощупал подкладку в плаще, куда могла завалиться одинокая спичонка, вытащил из портфеля полбуханки черного, кильку в томате и целую пачку сигарет "Прима" (холостяцкий ужин), - но спичек в портфеле не было.

На часах 03.17.

Прохожих нет.

Троллейбусы начнут ходить через два с половиной часа. Тогда можно будет стрельнуть "огонька" на остановке. Неужели ему еще два с половиной часа мучиться от неведения? От ожидания расплаты за свои возможные хулиганские действия?..

Вчерашний вечер торчал в памяти сплошным комком - как смятая, слипшаяся от сладковатой бормотухи, грязненькая рублевка. Расправить, разгладить ее нету сил. Как толчок нужны хотя бы две затяжки горячего дыма.

Борис Васильевич выглянул из подъезда на улицу - шел мокрый снег с дождем. Небо черное, ночное. Одинокие фонари, мрачно и мерзко блестят под ними трамвайные рельсы.

Погода соответствовала душевному состоянию. Хоть бы один человек показался или патруль милицейский, милиционеры ведь тоже люди, курят порой, спички имеют...

Он понуро поплелся к набережной Невы с надеждой поймать на перекрестке курящего прохожего. Или такси, хотя такси брать не стоит: денег нет. Домой, на Гражданку, ехать далеко, и соседей в столь ранний час будить нельзя. Придется торчать до первого троллейбуса.

Вообще-то у Бориса Васильевича была здесь, на Васильевском острове, своя квартира - две комнаты в коммуналке, но идти туда нельзя, там проживала бывшая супруга с новым мужем. Жилплощадь они пока не разменяли, второй год бывшую супругу не устраивал ни один из вариантов обмена, и Борису Васильевичу приходилось снимать комнату на Гражданском проспекте. Хорошо, что детей нет. Борис Васильевич уже полчаса стоял под фонарем на остановке, за это время проехали "Жигули" да грузовой фургон, но водители не затормозили на призывное махание Бориса Васильевича.

Голова его была пуста, как матовый стеклянный шар в вестибюле, в котором давно перегорела лампочка, но так как шар висит очень высоко, лампочку все не меняют и не меняют.

Одну бы спичку, огонек - и после двух затяжек сигареты он начнет соображать...

Пусто, пусто, все люди спят, даже бродячие коты попрятались по подъездам, монотонно и пусто падают на землю мокрые снежинки, - и тут мутным боковым взглядом, - за дужками очков, - близорукие глаза Бориса Васильевича уловили некое новое движение, отличное от ровного падения снежинок, даже не движение, а так, словно трепетание от ветерка надорванного газетного листа.

Борис Васильевич повернулся к стенду, - газетный лист был недвижим, но на последней странице газеты "Известия", где обычно печатаются снимки фотокорров под рубрикой "По родной стране", фигурки на крайнем снимке вели себя неподобающим образом. Борис Васильевич протер очки, вгляделся, - там шло выступление молдавского ансамбля "Жох", и танцоры замедленно передвигались по сцене. Сквозь дребезжание флуоресцентной лампы в фонаре Борису Васильевичу почудилось тоненькое сипение скрипки.

Ритм музыки убыстрялся, и убыстрялся жгучий молдавский танец: актеры уже быстро-быстро перебирали ножками, высоко подкидывая вверх колени, словно танцевали босиком на раскаленной плите, и все явственней и явственней звучал сипленький голосок: "Цырын-куцы, цырын-куцы луцыл..."

На сцену с танцующими молдаванами заглянул со своего снимка старик чукча, который до этого сидел у костерка и потягивал трубочку. Музыка отдалялась, затихала, прыжки танцоров становились все более замедленными, и вот они уже позастывали на снимке впятером в едином прыжке, положив друг другу руки на плечи; старик чукча вздохнул и направился к своему костерку, и, боясь, что он уйдет и застынет, как молдаване в прежней позе, Борис Васильевич окликнул его:

- Дедушка, дай прикурить!

- Возьми, однако. Огня не жалко,- протянул ему старик свою трубочку.

Борис Васильевич торопливо потыркался в трубку своей сигаретиной, но табак в ней спекся в комок и уже не горел.

- Я лучше от костра прикурю. Можно?

Спросил Борис Васильевич, опираясь на обрез снимка, как на подоконник. Старик отодвинулся чуть в сторону:

- Прикуривай, однако.

Борис Васильевич спрыгнул на мягкий мох, выкатил щепкой из костра уголек, закурил, с блаженством вдыхая горячий дым, и не удержался, простер над костром озябшие руки.

- Хорошо у тебя, дед. А там такая мерзопакостная погода.

Старик чукча промолчал - он, видно, был из неразговорчивых,- обошел костер кругом и сел на нарты, прикрывая собой (как показалось Борису Васильевичу) блеснувшее донышко бутылки.

- Ну, дед, ты хитрый! - понимающе подмигнул Борис Васильевич.

Старик опять промолчал, и по его плоскому, словно выточенному из желтоватой гальки лицу нельзя было понять: обиделся ли он на бестактный намек, не понимает или делает вид, что не понимает? Обструганной палочкой он стал помешивать в котелке какое-то варево.

Из-за яранги вышли четыре косматые низкорослые собаки и по-звериному ощерились на чужака, гася в глотках злобное рокотание. Борис Васильевич достал из портфеля полбуханки холостяцкого ужина, бросил псам, - Черный поймал хлеб на лету и рванул к низине, где паслось оленье стадо, увлекая за собой других собак.

- Слышь, дед, а огненная вода у тебя есть? - согревшегося Бориса Васильевича потянуло на лирику.

- Водка, однако? - уточнил старик.

- Водка.

- Голова болит, однако? - хитро сощурился старик, шаря за собой на нартах, под шкурами...

- Болит...- вздохнул Борис Васильевич и присел у костра на какой-то рюкзак.

Старик выудил из-за спины чекушку, разлил водку в пластмассовые стаканчики: - Давай, паря, лечись. Работа веселая, голова светлая! - и, чокаясь с Борисом Васильевичем: - Однако, меня Ы-Кунг'олом зовут!

- Боря, Борис Васильевич! - представился он, заглотнул водку, чувствуя, как светлеет в голове, исчезает нудная тяжесть, промываются слипшиеся от бормотухи мозговые извилины.

- Представляешь, дед...

- Ы-Кунг'ол,- поправил его старик.

- Извини, Ы-Кунг'ол... Жизнь такая пакостная. В свой родной район сунуться опасно! Надо было у бывшей жены документ один взять, а тут Кронид Собакин! Обнимает, лезет: "Боренька! Старик! Душа человеческая!" И Костя-заинька, он-то мужик мягкий, добрый. С "рыбалки" идет. Улов хороший... Ты вот, Кунг'ол...

- Ы! Ы-Кунг'ол! - перебил старик.

- ...Ладно, Ы-Кунг'ол, не обижайся. Я не со зла. Имя у тебя сложное. Пока запомнишь...

- Помни, однако. Работать вместе-

Сказал Ы-Кунг'ол, но Борис Васильевич не придал значения его словам и продолжил:

- Ты вот, Ы-Кунг-ол, рыбалкой занимаешься? Рыбку ловишь?

- Ловлю, однако. Сеть есть, острога. Даже спиннинг!

- А у Кости-заиньки удочка семиколенная. И ловит он не в реке и не в озере. И не рыбу. То есть, изредка "клюет" и рыбина: палтус копченный или лосось соленый. Но чаще хватает колбаса: докторская, диетическая, иногда мелочь идет: пельмени, котлеты магазинные. Все это собаке, кошке, сам понимаешь: такой улов не для людей,

Борис Васильевич старался поживописнее рассказать Ы-Кунг'олу о "рыбалке" Кости-заиньки, чтоб старик чукча не жалел о потраченной на Бориса Васильевича водке.

- По утрам масло крестьянское хорошо клюет, а где масло, там и сыр российский, пошехонский, - они обычно вместе, на одной "луде" пасутся; где масло, там и сыр, где докторская по два двадцать, там и котлеты за девять копеек. Но Костя - рыбак опытный, места знает, у него тайные заводи есть, где исключительно хорошо клюет: сервелат, ветчина, буженина, телячьи вырезки. Полтавская копченая колбаса - м-м-м! Пальчики оближешь! Один раз десять банок паюсной икры выловил! Редкая удача!..

- Однако, и я икру беру. Пойдет осенью горбуша, сам увидишь.

- То у тебя! Ты, Ы-Кунг'ол - царь природы, а Костя-заинька ни разу из Питера не выезжал, и ловит он не там, где глубоко, а там, где высоко! Пять-семь метров над головой!

- Врешь ты, Боря, однако! Колбаса не птица, летать не может.

- Это точно. Колбаса не летает. Она в сетке висит, к форточке привязана. На втором, на третьем этаже. Удочка у Кости-заиньки специальная, без лески, без крючка. На самом конце - бритва острая. Костя удочкой щелк семь колен вылетело. Подрезал веревочку, - и колбаса ему в руки упала! Сыр, масло, докторскую он знакомым буфетчицам за полцены сдает, деньги-то тоже нужны. А деликатесы сам кушает, друзей угощает. Вчера хороший кусок ветчины поймал, на три килограмма потянет!

- Однако, вор твой Костя! Его в тюрьму надо, - рассердился старик: Ты, паря, очки носишь. Умный? А друг у тебя - вор. Ты сам, однако, не воруешь? А? Воровать плохо...

- "Пло-охо"! Много ты понимаешь, дед. В тундре живешь, транзистор слушаешь. Всякой чепухе веришь...

- Я в Москву летал! Там, однако, триста рублей украли.

- В Москве могут... Давай, Ы-Кунг'ол, разлей, что осталось

Подставил Борис Васильевич синий стаканчик:

- Такая жизнь пакостная: все воруют. Если кто сам не крадет, то ворованное ест. Ну, будем здоровы!.. Сам посуди: у кого сервелат и телячьи вырезки водятся? В магазине-то их не купишь? Из-под прилавка, значит. Холодильник ломится, и еще в форточку выставляют про запас... Ладно, спасибо тебе, Ы-Кунг'ол. Покурил у тебя, согрелся. Обратно надо. Мне к девяти на работу. Бывай здоров...

Борис Васильевич обернулся и застыл, разинувши рот: там, где по его представлению должна быть какая-то рама, окно на Васильевский остров, где падает мокрый снег, дребезжит флуоресцентная лампа в уличном фонаре, где мерзко и противно, но где он живет! - ничего не было!

То есть была тундра: ровно и спокойно расстилалась до самого горизонта тундра. Паслись олешки, сидели собаки, серой мухой гудел над горизонтом далекий вертолет...

Это его гудение принимал Борис Васильевич все время, пока сидел у костра и разговаривал с Ы-Кунг'олом, за родное дребезжание лампы на Васильевском острове за спиной. Борису Васильевичу стало плохо, и он попробовал потерять сознание, чтобы очнуться - во второй раз за ночь - на своем Васильевском острове! Ведь чудилась же ему камера гестапо! Очень, очень явственно!

Он даже упал на четвереньки, пытаясь куда-то втиснуться, истечь из ненужной ему тундры, но кустики ягеля мягко приняли его, лопнула под ладонью спелая голубичина, и тут он действительно потерял сознание.

2 .

Очнулся Борис Васильевич на чем-то твердом и скользком. "Наверное, меня ПМГ подобрала на остановке и в вытрезвитель сунули..." - не открывая глаз, пытался сориентироваться он: "Полсотни на штраф и тридцать за вытрезвитель!.. Ну, Кронид! Ну, сволочь! Чтоб я еще хоть раз... Ой! А на работу сообщат?! Это ж квартальная премия, двести семьдесят, а то и все триста рублей! Итого - четыреста за один вечер пьяного трепа с Собакиным?!!"

"Ну, уж нет! Надо Леночке-секретарше презент сообразить: колготки финские, шоколадку, шампанское... еще что-нибудь, тогда она письмо милицейское не зарегистрирует, пошлет отписочку, мол, наказан такой-то лишением премии. Все дешевле обойдется! А где колготки достанешь? Колготки-то где достать???" - открыл глаза Борис Васильевич.

Финские колготки больше не требовались.

Он был в яранге, лежал на каком-то топчане, покрытом шкурой мездрой вверх. Наверное, Ы-Кунг'ол специально перевернул шкуры, опасаясь, что гость в этаком состоянии может ему меха попортить. А Борис-то Васильевич принял на ощупь гладкую мездру за клеенчатый лежак в вытрезвителе!.. И-эх!

3.

Старик чукча куда-то ушел. Костер погас, на рюкзаке потрескивал пустым эфиром транзисторный приемник. Борис Васильевич поймал волну: шло перечисление трудовых успехов оленеводческих бригад Чукотского национального округа Магаданской области. Потом диктор передавала сводку погоды "на завтра, семнадцатое июля..." Борис Васильевич достал из портфеля газету, в которую вчера заворачивал хлеб, - "Смена" была от 24 ноября. Четыре месяца разницы. А год-то, какой? Какой год?.. Кажется, в чуме лежали газеты? Борис Васильевич развернул пачку "Советкэн Чукотка", и отлегло от сердца - год 1978, его год.

Когда старик Ы-Кунг'ол вернулся к стойбищу, то увидел странную картину: Борис Васильевич, пританцовывая, с портфелем в руках, без ботинок (они были сунуты в портфель) подкрадывался то справа, то слева к расстеленной на земле газете, очевидно пытаясь куда-то прыгнуть.

На газете и под газетой ничего не было; правда, в левом углу газеты помещался снимок Банковского мостика на канале Грибоедова.

(Ы-Кунг'ол, конечно, не мог догадаться, что Борис Васильевич пытается таким макаром вернуться домой, в Ленинград, а ботинки он снял с себя на тот случай, если пространство-время откроется на снимке прямо над каналом, и он окажется в воде).

Ы-Кунг'ол не стал мешать человеку, столь яростно увлеченному, - у Бориса Васильевича из-под финской шапки с козырьком во все стороны торчали взмокшие от пота волосы, и взгляд его был обреченно - дикий.

Опыт долгих лет жизни подсказывал Ы-Кунг'олу, что нельзя нарушать экстаз камлания у шамана, будь то русский человек или из племени луораветлан - настоящих людей. Он вынес из яранги заветную чекушку, зная, что после камлания у человека бывает упадок жизненных сил, подкинул в костер охапку дров и сел, покуривая, на нарты, ожидая, когда Борис Васильевич закончит.

Потом они пообедали и выпили водки.

Ы-Кунг'ола звали Иван Ефремович, что значительно облегчило диалог; это фамилия его была Ы-Кунг'ол. Борис выяснил, что фотографировал Ивана Ефремовича корреспондент, улетевший на вертолете.

Вертолет привез продукты, газеты, батарейки для транзистора, забрал заболевшую жену Ивана Ефремовича в больницу поселка Ванкарем и должен был привезти какого-то русского бича из поселка, который согласился поработать три месяца младшим пастухом - в помощниках у Ы-Кунг'ола. Так что Иван Ефремович не удивился появлению у себя на стойбище нового человека.

Борис Васильевич понял, что невозможно объяснить Ивану Ефремовичу, каким образом он очутился из ленинградского ноября-78 в магаданском июле-78. Себе он тоже не мог это перемещение объяснить, - что-то там связано с общей теорией относительности Альберта Эйнштейна, которую он торопливо сдавал зачетом на втором курсе.

- Это все Собакин виноват, Кронид Собакин, - жаловался Боря Ивану Ефремовичу: - Я с ним в Политехе вместе учился... Его с третьего курса турнули. Собакин он и есть Собакин. Научил меня в преферанс играть, портвейн пить и другое...

- Плохой человек - зачем, однако, дружишь с ним? - удивился Иван Ефремович.

- Я не дружу, я ненавижу его... Как себя. И не могу без него. Он как тень моя. Карикатура. Понимаешь? Смотрю на него и себя вижу. Как в кривом зеркале. Ты был в комнате смеха?..

- Однако, был. Смешно - хе-хе - сам голодный, а пузо толстое-толстое!

Развеселился Иван Ефремович и вдруг посерьезнел:

- В том зеркале человек может своего Бэр'чавчу видеть! Опасно, однако. Бэр'чавчу обидится, злое будет советовать. Бэр'чавчу всегда за спиной, паря. Если его обидеть, однако, плохо будет: потонешь, волк кушает, заснешь пьяный в тайге. И к верхним людям, однако... Может, Собакин, однако, - твой Бэр'чавчу?..

- Двойник, что ли? Похоже... Мы с ним на пару однажды джинсовые юбки делали. Знаешь, модно сейчас? Девушки носят: кусок полотна, пуговицы от пояса и на заднице кожаная нашлепка; "Levi's" и бизон.

- Знаю, однако. Дочка себе купила. Триста рублей. Однако, она умная, в пединституте учится. Учителем будет. Американская юбка. Янки делали. Хорошая вещь. Дорогая, однако.

- Не все джинсовки из Штатов, много самопала. А цена та же: у вас триста, а у нас, в Питере, двести рубчиков. Знаю! У Кронида был один знакомый фабрикант, владелец подпольной фабрики по производству "американских" юбок. Вежливый, аккуратный, с палочкой ходит. Он джинсовую ткань покупал в рулонах, контрабандой. Мы с Кронидом ему швейные машинки переделали на двойной джинсовый шов, и фирменные нашлепки "Levi's" клепали, по трешке за штуку. Дело плевое, я сам придумал. Перевел рисунок на цинковую пластинку, протравил кислотой и припаял к утюгу. Фабрикант привозил нам кипы кожаных "язычков" с обувной фабрики; утюг нагреешь, пшшик! - три рубля. Пшшик - еще трешка... А девицы у фабриканта юбки шили. "Фирмовые"!

- Однако, жулик ты, Боря! Не стыдно?.. И друг твой - жулик. И фабрикант - жулик. Я, однако, триста рублей дочке дал на модную юбку. Триста рублей - жулику? Тьфу!

Обиделся Иван Ефремович Ы-Кунг'ол.

- Я тебе водки не дам! Радио слушай, паря. Водки тебе не будет.

Иван Ефремович включил транзистор, и они целый час слушали мягкий и мужественный голос Штирлица, который нес откровеннейшую чушь, - что было не к лицу прославленному разведчику.

Штирлиц занудливо перечислял населенные пункты, состояния погоды паводки весной и засухи летом; головы крупного рогатого скота; фамилии трудолюбивых энтузиастов; количество тракторов и МТС; администраторов, полных беззаветного служения идее; подвиги героев по спасению сто литровой бочки солярки; дороги, непроходимые в любое время года... и многое, многое другое, что позволяло ему, Штирлицу, время от времени выражать чувство глубокого внутреннего удовлетворения

Иван Ефремович несколько раз пытался переключить программу, но Боря ему запрещал.

- Нет, ты слушай, слушай. Водки не даешь, и сам теперь слушай! Полезно...

Когда Штирлиц, наконец, умолк, пообещав продолжить вещание завтра, Борис Васильевич, ерничая и кривляясь, заорал на всю тундру комсомольскую бодрую:

"Едут новоселы с рожей невеселой!

"Кто-то у кого-то свистнул чемодан!

"В чемодане было: два кусочка мыла,

"Сраные кальсоны и кривой кинжал!

"Эх, мама, мама-родная-то,

"Сдохла свинья колхозная-то,

"Скоро ли я увижу генсека партии

"В гнилом гробу!-"

И дальше уже понес совершенно непотребные и непечатные вещи. На что Ы-Кунг'ол опасливо забурчал:

- Однако, нехорошо. Услышать могут, паря. Оргвыводы сделать могут. И вышлют, однако...

- Куда высылать? Ведь там уже Аляска!

Злые друг на друга, они залезли в ярангу, которую Иван Ефремович провонял дымом, разгоняя гнус, закрыли полог и больше уже не разговаривали.

Только Борис Васильевич вместо "Спокойной ночи" указал Ивану Ефремовичу на транзистор: - "Не стыдно?" - но Иван Ефремович не ответил.

Борис Васильевич долго не мог заснуть, ворочаясь в непривычном меховом мешке.

Вспоминал наглое и открытое лицо Кронида Собакина. В анфас Кронид смотрелся как мужественный полярник или непримиримый майор угрозыска, а профиль его был словно другого человека, и все из-за нижней челюсти, - она крутым валиком выдвигалась вперед, почти вровень с горбатым кронидовским носом, зубы росли с наклоном внутрь, отчего появлялось впечатление запавшего, старческого, беззубого рта. Крайне неприятное впечатление...

И взгляд Кронида какой-то двойной: честный, прямой и в то же время подлый. То есть, со способностью на подлость! У Кронида были любимые застольные присловья: "Чтоб иметь успех у дам, надо пить портвейн "Агдам" и "Чтоб семейство было дружное, кури "Север" и пей "Южное", но главное его словечко, которое наиболее полно выражало самого Собакина, было: "Нас рать!"

Причем, он приписывал это выражение самому Александру Сергеевичу Пушкину, который некогда процитировал незадачливые строки поэта, своего современника, о Наполеоне:

"Не хвались, идя на рать,

А хвались, идучи с рати".

Однако Кронид Собакин вкладывал в это слово некий глобальный смысл, весьма сообразный с текущей политической ситуацией: - "Нас - рать!"; "Мозгодолбов сгустилась серая рать, и нам остается кричать: "И нас рать! И нас рать! И нас-рать-"

4.

За неделю Борис Васильевич почти совсем прижился на стойбище Ивана Ефремовича Ы-Кунг'ола. Бегал за олешками в легких оленьих унтах, подрубал низкий кедровый стланик и кустарниковую ольху на дрова, притерпелся к трупновато пахнущей меховой одежде и яранге, ел вместе с Иваном Ефремовичем недоваренную оленину - или оленятину? - черт его знает, Иван Ефремович просто говорил: "Олешку кушать"; привыкли к Борису недоверчивые собаки Ы-Кунг'ола - особенно Черныш, - но с собаками он и раньше быстро находил общий язык, это кошки Бориса Васильевича чурались...

В рюкзаке у костра обнаружилось имущество безымянного бича, место которого занял Борис Васильевич, сам того не желая. Пара новых фланелевых кальсон, две застиранные рубашки, накомарник - накомарник пришелся очень кстати, без него бы Борис Васильевич точно спятил: тучи гнуса непрерывно звенели в воздухе, запястья на руках Бориса Васильевича опухли от укусов (он ходил в ленинградских перчатках), - ржавый складной нож со штопором (как в чемодане у новосела) и замызганный, со следами закусок на страницах, сборник стихов Сергея Есенина, - вероятно, бич имел пиитические наклонности.

Ивана Ефремовича мошкара и комары вроде бы избегали, как заговоренного. Утром он определял направление ветра и с помощью Бориса Васильевича перегонял стадо на наветренный берег топкого круглого озера, чтоб меньше беспокоила олешек мошкара.

Потом они зажигали пять-семь вонючих костров с гнилушками, - окуривали стадо от оводов, которые откладывали личинки под шкуру оленей и портили их многочисленными дырочками. Стадо олешек у Ивана Ефремовича было небольшое: двести шестьдесят совхозных и сорок семь голов личного стада Ы-Кунг'ола; правда, потом выяснилось, что из двухсот шестидесяти совхозных олешек сорок принадлежали главному зоотехнику и восемнадцать председателю профкома совхоза. Но это так, к слову...

У Ивана Ефремовича обнаружился странный, - по мнению ленинградского инженера, - нравственный критерий: он всегда знал, что плохо и что хорошо. Воровать, обманывать, жульничать - плохо; работать, воспитывать детей, исполнять задания - хорошо.

Эдакий кроха-сын, усвоивший в четыре года "что такое хорошо и что такое плохо" и подросший в безвоздушном пространстве до облика пятидесяти семилетнего чукчи.

И что бы ни рассказывал Борис Васильевич Ы-Кунг'олу из своей жизни или из жизни своих приятелей, на все Иван Ефремович вешал короткую и жесткую табличку:

"Однако, плохо. Воровать нехорошо",

"Обманывать стыдно",

"Жулик, однако, твой Кронид!" - даже если речь шла о том, как Собакин продает "куклы" из купюр у "Березки" или у ночного торговца портвейном "реквизирует" алкоголь и выручку, запугав его красными корочками годового абонемента в бассейн, которые весьма похожи на милицейское удостоверение...

(Из глубины, каким-то детским восприятием, Боря соглашался с Ы-Кунг'олом, но взрослый Борис Васильевич знал, что в действительной жизни все не так! Есть физика Ньютона и физика Эйнштейна, и в жизни, как в физике Эйнштейна - все относительно!)

Нравственная чистота Ы-Кунг'ола чрезвычайно его раздражала, и потому он в отместку каждый вечер устраивал обязательное слушание по радио штирлицевых рассказов о целине. Если Иван Ефремович пытался ускользнуть от целинной эпопеи в мелких хозяйственных делах, отговаривался усталостью или скукой, то Борис Васильевич упорно возбуждал в нем гражданские чувства.

- Но ты же советский человек, Ы-Кунг'ол!

- Эту книгу даже дети учат в школах! На экзаменах сдают! А ты один раз выслушать не можешь? Или ты забыл, кем она написана?!

Но потом призывы к гражданской совести стали малодейственными: Ы-Кунг'ол присаживался у "Спидолы" бочком к Борису Васильевичу, прикрывал от него глаза рукой, сложенной "козырьком" у виска, посасывал погасшую трубочку и мгновенно засыпал при первых звуках бархатного баритона Штирлица.

Уличив Ивана Ефремовича в гражданском дезертирстве, Борис Васильевич возмущенно кричал:

- Но ты же советский человек, Ы-Кунг'ол!..

- Однако, советский... - виновато соглашался Иван Ефремович и снова засыпал.

Пришлось применить другой стимулятор: Борис Васильевич под большим секретом признался Ы-Кунг'олу, что не зря же он, инженер, послан на стойбище под маской бича, что во всех оленеводческих бригадах сейчас идет слушание рассказов Штирлица, и, если Иван Ефремович не одумается, то ему, Борису Васильевичу, придется довести до сведения соответствующих организаций о недостойном поведении бригадира седьмой комплексной оленеводческой бригады Ивана Ефремовича Ы-Кунг'ола... Подействовало!

5.

На восьмой день пребывания на стойбище Ы-Кунг'ола Борис Васильевич загрустил и замолчал, - хотелось горячего двойного кофе, в теплый не кусачий сортир, в ванную залезть по самые ноздри и взбить пеной финский шампунь. Он прекратил мучить Ивана Ефремовича целинными мемуарами Штирлица и в ответ на вопрос Ы-Кунг'ола: "Почему не включаешь? Однако, скоро начало?!" - просто отмахнулся рукой.

За целые сутки он не выговорил ни слова, словно принял обет молчальника.

Утром стали собираться в дорогу: свернули шкуры, разобрали ярангу, упаковали нехитрое имущество на две нарты.

Иван Ефремович выловил из стада по два оленя на упряжку, и они неспешно тронулись к северу, к устью реки Ванкарем.

После двух часов пути, когда Иван Ефремович и Борис Васильевич пили чай из термоса, неожиданно налетел сверху черно-зеленый вертолет, - олени забеспокоились, пришли в неистовство, стадо рассыпалось, как скачущие горошины по полу, - Иван Ефремович вскочил, побежал за исчезающим за сопкой вертолетом, на ходу крикнул Борису, чтоб тот оставался на месте, и пропал...

Потом Борис слышал два далеких выстрела. Он попытался собрать перепуганных оленей в одно место, набегался, вспотел, утомился, но все-таки с помощью собак удержал оленей вокруг запряженных нарт.

Вернулся Ы-Кунг'ол не один, - он гнал десятка четыре оленей, которых испугал вертолет.

- Погранец, однако! Браконьер! Два важенка стрелял!

От расстройства Иван Ефремович говорил слова в единственном числе: Не люблю офицер, однако. Жадный. Пыжик давай, неблюй * давай. А сам спирт мало плати. Нехороший паря.

* Неблюй - мех полугодовалого олененка; пыжик - мех неродившегося олененка.

- Офицер - тьфу! Жадный... Я весной в газету писал, жаловался, а мне говорит: "Как доказать? Свидетеля нет?" Тьфу!..

Олешки успокоились, стадо "кружало" на месте. Ы-Кунг'ол подобрал еще теплый и мокрый трупик олененка, - у одной из важенок случился выкидыш. Быстро ободрал с него темно-серую шкурку:

- Сдавать, однако, надо. Акт писать. Пыжика шкурка. Я жалобу напишу на офицера, ты, Боря, подпишешь?

- Подпишу.

- Пусть штрафуют браконьера. Жадный офицер, денег много, спирта много, но все равно жадный, однако.

- Успокойся, Иван Ефремович, покури... Помнишь, я тебе о Крониде Собакине рассказывал?

- Твой, однако, Бэр'чавчу? Жулик?

- Да, можно и так. Кронид каждое лето офицеров штрафует. Многих. Кого на десять, кого на двадцать пять рублей. Ты послушай, веселей будет. В его доме пивной бар на первом этаже, "Петрополь" называется. А рядом, в двух кварталах, какие-то офицерские тыловые курсы, снабженцев готовят. В пивном баре их всегда пруд пруди.

Кронид возьмет пару пива, трех раков на подносике, подсядет к майорам, которые долго сидят и порядком поддали, и давай их заводить:

"Хотите, - говорит, - я рака вареного оживлю?!"

Раки лежат на подносике, красные, как морковки. Майоры, конечно: "Не может быть! Блефуешь"... А Кронид давит:

"На спор! Вот двадцать пять рублей - ставь против. Если через десять минут рак не поползет, мои деньги в твоем кармане! Слабо?!"

Офицеры заезжие, с деньгами, ставят на кон, бьют по рукам, время засекают. Кронид берет одного красного рака и в кружку с пивом. Через пять-семь минут рак ожил, усами зашевелил. На стол его вынет, рак и пошел задом наперед. Клешнями трюхает.

А у Кронида Собакина двадцать пять рублей прибыли!..

- Однако, врешь ты, Боря. Сварил - не оживить. Он же дохлый!

- Живой! Кронид с вечера себе артиста готовит. Привезут в пивбар свежих раков, еще живых, с озера. Он выберет самого бодрого и на ночь его в стакан с водкой опустит. К утру рак пьяный в стельку, не шевельнется и красный, словно в кипятке побывал. Потом уже просто: в кружке с пивом рак посидит десять минут, "опохмелится", протрезвеет и Крониду, когда десять, когда двадцать пять рублей прибыли дает. Вот как Собакин офицеров "штрафует"!..

- Хорошо, однако! Хе-хе-хе! Веселый паря, твой Кронид! Молодец!

- Так ведь жулик?! Ты что, Иван Ефремович, забыл, что жульничать нехорошо? Он же людей на двадцать пять рублей каждым раком обжуливает?..

- Жулик? - задумался Иван Ефремович. - Однако, кого он обманул? Человека? - Нет. Офицера. Погранец жадный, денег много. Его можно жулить. Протокол на него не пиши, - свидетеля нет. Важенку кто стрелял? Браконьер. Погранец! Его можно жулить! Хорошо!

Борис Васильевич удовлетворенно хохотнул, то есть издал звуки, отдаленно напоминающие хрюканье: "Хре - хре..." Жизнеспособные бациллы реальности проникли в вакуумную нравственность Ь1-Кунг'ола.

6.

Вот так они и жили.

Пять - семь дней стадо паслось в одном месте, а когда олешки поедали в округе все грибы, травы и зеленые листья, Иван Ефремович менял место стойбища, выбирал другое, порой в двух-трех днях пути.

Борис Васильевич смирился с тем, что раньше конца октября он в Ленинград не попадет и даже был рад отдохнуть три месяца от суетной жизни большого города, от дурманящего, как наркота, застольного трепа Кронида Собакина, от вечной обязанности терпеть чужую ложь, самому врать и халтурить.

"Хорошо быть чукчей, - рассуждал про себя Борис Васильевич. - Паси олешек, жги гнилушки, следи за стельными важенками и врать никому не надо".

Людей они не видели уже недель пять или шесть - Борис Васильевич сбился со счета. Общение с миром им давал транзисторный приемник. Порой, когда на ленинградского инженера нахлестывала волна беспричинной тоски, он изливал свою желчь на доброго Ивана Ефремовича: заставлял его слушать передачи о нравственном совершенстве советских людей, об успешном построении развитого социалистического общества, истинной свободе творчества наших писателей, художников и ученых, о торжестве и воплощении заветных ленинских идей во всех сферах нашей жизни.

Один раз, изощряясь в садизме, он заставил бедного Ивана Ефремовича по слуху законспектировать одну из речей Генерального секретаря ЦК КПСС по поводу вручения ему очередной Звезды Героя Советского Союза, объясняя свое требование тем, что Ы-Кунг'ол хорошо работает оленеводом уже сорок пять лет, и когда его будут награждать орденом за честный труд, то он должен заранее знать, о чем принято в таких случаях говорить.

Иван Ефремович кряхтел, но конспектировал. Одна медаль - "За трудовое отличие" - у него уже была.

А орден - красивее.

Но нельзя сказать, что Борис Васильевич совсем уж подавил свободную личность Ы-Кунг'ола и заставлял его исполнять все свои прихоти; наоборот произошло распределение ролей: с утра и до вечера ленинградец беспрекословно исполнял все задания Ивана Ефремовича, пыхтел, выбивался из сил, бегая за олешками по кочкам и спотыкаясь в низком стланике. Собирал дрова и гнилушки для костров, ловил вместе с Ы-Кунг'олом рыбу, разделывал ее на юколу, развешивал тухловато воняющие тешки для вяления, - словом, честно отрабатывал зарплату младшего пастуха. Зато вечерами, у костра, первенство, по негласному договору между ними, принадлежало Борису Васильевичу.

Однажды вечером Борис Васильевич "поймал" по УКВ Ленинград; диктор сообщал утренние ленинградские новости, перечислял обычные успехи и достижения, а Борис Васильевич забеспокоился, достал из яранги свой портфель, развернул "Смену" от будущего ноября и крепко призадумался - "Где же он сейчас, сегодня, двадцать шестого августа?"

Ведь в это время он был в Ленинграде и получал разнос от начальства за то, что вовремя не сдал чертежи по энергетической установке ВПУ-ГС-112/07?! Разнос он помнил отлично, ведь он тогда обиделся на Дмитрука и хотел подать заявление по собственному желанию. Если же он раздвоился дурацкой ночью на Васильевском острове, то каким образом оба Бориса Васильевича сольются в одну личность?

Странно, очень и очень странно...

Неужели его жизненный путь разойдется с путем того Бориса Васильевича, который сейчас переминается с ноги на ногу в кабинете ведущего конструктора?

Послать самому себе в Ленинград письмо, предупредить, чтоб ни в коем случае он не пил бы с Кронидом Собакиным вечером двадцать четвертого ноября? Но он сам себе не поверит! Кто может поверить такой ерунде?! А если поверит, то куда денется он, ныне сидящий у костра Ы-Кунг'ола?!. И не получал он в то время никаких писем!

У Бориса Васильевича разболелась голова.

Звон в ушах перешел в низкое надсадное гудение, и с этим гудением показался в лощине между двух плоских сопок медленно ползущий вездеход ГАЗ-81 на гусеницах.

Пока вездеход объезжал небольшое озерко, преградившее ему прямой проезд к стойбищу, Борис Васильевич с мучительной болью в затылке припоминал какого-то бородатого ханыгу с неспокойными, бегающими глазами, который подсел к их сто лику в "Ротонде", неестественно и громко смеялся и все просил у Бориса Васильевича спичек, мол, прикурить надо, а сам не прикуривал...

Кронид сидел как раз между Борисом Васильевичем и незнакомым ханыгой, обнимал их обоих за плечи и рокочущим баском успокаивал: "Да хватит вам собачиться, ребята. Я вас обоих люблю. И тебя, Боря, и тебя, Борода, - он свел их лбами над разложенным на столе "уловом" Кости-заиньки. - Ну, успокоились? Было бы из-за чего? А то спички не поделили... Нас же рать, ребята! Нас целая рать, и потому наш лозунг - "Нас - рать!.." Давай, Борода, доставай еще фуфырь. Видишь, корешок мой на тебя обижается. Надо выпить мировую..."

Борис Васильевич поскреб подросшую бороденку и поднялся вместе с Иваном Ефремовичем навстречу подъехавшему вездеходу.

7.

Иван Ефремович, по-старчески переваливаясь с ноги на ногу, подбежал к стаду, взмахнул маутом - аркан на какую-то долю секунды застыл в воздухе черной молнией над порослью оленьих рогов, - вытащил из стада упирающуюся яловую важенку и подвел ее к стойбищу.

Из вездехода уже вылезали люди: старший зоотехник Александр Семенович, пожилой, со слезящимися глазами в дряблых кожаных мешочках и над, и под глазами; ветеринар-практикант Юра, красивый юноша лет двадцати; шофер, он же оператор кинопередвижки Семен Холуйко и лектор по внутренним и международным делам областного Дома политпросвета Андрей Андреевич Рвинов, степенный, медлительный крепыш.

Они все поочередно, по старшинству поздоровались с Иваном Ефремовичем и познакомились с Борисом Васильевичем, причем первый - Андрей Андреевич чуть замешкался и не сразу пожал протянутую Борисом руку, словно раздумывал, стоит ли ему, представителю идеологического актива, вести себя запанибрата с разными бичами, но тут же на лету сообразил, что бич-то работает в народном хозяйстве и, следовательно, уже не бич. А последний не по возрасту, по иерархии, - шофер Холуйко вдруг схватил Бориса Васильевича за грудки, поднял вверх на полметра и захохотал, довольный своей силой; "Экий ты щуплый, паря! Тебя Ванька Кунголов одним ягелем, что ли, кормит?! Ха-ха-ха!"

- Однако, почему ты Борис Самохин?

Удивился старший зоотехник Александр Семенович и полез в карман за блокнотом.

- Твоя фамилия Синяхин, Владимир Петрович Синяхин... вот записано?!

- Нет, Самохин я, Борис Васильевич. У меня паспорт есть!

Показал Борис Васильевич начальству свой паспорт.

- Меня на Синяхина в самый последний момент заменили, он ногу, кажется, сломал. Я пастухом с ноября... ой, нет, с семнадцатого июля работаю. Иван Ефремович подтвердит!

- Однако, работает Боря! Хорошо работает! - заступился Ы-Кунг'ол.

- Ладно, однако, напишешь еще заявление на работу. Я там ведомость переправлю... Дай-ка паспорт! - потребовал Александр Семенович: - Досрочно освобожденный? Нет? А почему штампа погранзоны нет? Нарушение паспортного режима! Где временная прописка? Опять нет?.. Ух, однако, возни с вами...

Он убрал паспорт Бориса Васильевича в свой карман и пожаловался представителю идеологического актива:

- Однако, какими кадрами производительность поднимать? Молодежь не идет в тундру. Город ей подавай. Лифт - телефон!.. Ладно, я улажу с погранцами! - обронил он Борису. - Сделают тебе все штампы... Ужинать давай, Ы-Кунг'ол! Водка есть, выпьем с дороги!

Семен Холуйко схватил важенку за рога, чуть загибая ее голову назад, к позвоночнику, - Иван Ефремович выдернул из ножен, привязанных сыромятным ремешком к бедру, узкий длинный нож, чиркнул по горлу и подставил под черную теплую струю крови алюминиевый чайник.

Все выпили по кружке крови, - кроме Андрея Андреевича, который всего год ездил по тундре с лекциями и пока не привык.

Выпил и Борис, уже не морщась, - он с первых дней делал все, что делает Ы-Кунг'ол, правда, так и не научился отрезать полусырое обгоревшее мясо у самых губ; боялся порезаться.

После ужина смотрели кинокомедию о строителях, тоскливую, как вторая неделя на "больничном". Правда, подвыпивший Семен Холуйко малость перепутал и зарядил одну бобину задом наперед, отчего фигурки на экране забегали спиной в двери, завытаскивали изо рта вилкой макаронины, стогуя их в миску; стеклянные осколки взлетели на плешивую макушку, собрались в бутылку, которая всосала в себя бормотуху; поехала задом наперед машина "скорой помощи", и два дюжих санитара выволокли с носилок на землю раненого героя и, задом сев в машину, быстро-быстро уехали опять-таки задом; все это свершалось под треньканье странной мелодии, и люди торопливо верещали резкими голосками на каком-то непонятном языке, - в общем, очень смешно!

Пьяненький Ы-Кунг'ол заливался радостным детским смехом, да все зрители смеялись, даже степенный Андрей Андреевич Рвинов, который за столом держал себя простым советским человеком и выпил наравне со всеми. Поэтому Семен Холуйко не стал перематывать и перезаряжать последнюю бобину...

Два дня вся бригада ловила оленей, и старший зоотехник Александр Семенович делал оленям прививки против "копытки".

Маут умели бросать только Иван Ефремович и молодой красавец Юра, чукча по национальности, а Борис и Семен Холуйко подводили пойманных олешек на уколы.

Андрей же Андреевич давал ценные указания и следил за тем, чтоб олени, получившие прививку, не перебегали в стадо, где оставались не привитые олени.

Вечерами он читал лекции по сорок пять минут каждая: одну о международной обстановке, вторую - о правах и свободах советских граждан, в которых он убедительно, как дважды два, доказывал, что у нас-то лучше, чем у них. Негров у нас не угнетают, индейцев в резервациях не держат, о наркомании, проституции, коррупции и о других социально чуждых явлениях у нас и речи быть не может, и вообще, вся картеровская администрация связана с мафией, что даже была вынуждена признать их продажная буржуазная пресса...

Выбрав момент, когда поблизости не было идеологического активиста, Иван Ефремович рассказал начальству о налете на стадо вертолета пограничников и убийстве двух важенок.

Александр Семенович неторопливо достал платок, задрал сетку накомарника, промокнул слезящиеся глаза и сердито спросил у Бориса Васильевича:

- Ты, Самохин, или как там - Синяхин?..

- Самохин.

- Ты тоже видел? Подтверждаешь?..

- Видел. Вертолет видел, а самих пограничников - нет.

- Бортовой номер записали?

- Нет...

- Ну-у, братцы. То ли было, то ли нет, еще баба надвое сказала; а с погранцами нам никак нельзя ссориться. Они нас все же охраняют, бдят границы нашей Родины. И паспорт у тебя, Самохин, не в порядке, хотя и не пограничников это дело, штамп в милиции тебе будут ставить, но вдруг до них дойдет, что ты без разрешения в погранзону въехал?.. Да, кстати, как ты здесь очутился?

- С похмелья занесло

Невнятно пробурчал Борис Васильевич, прекрасно понимая абсурдность своего объяснения.

- Да-а-а! - Многозначительно протянул Александр Семенович и погрозил Борьке толстым, как сарделька, пальцем: - С похмелья чего не наделаешь! А нарушение паспортного режима в погранзоне, - это год "химии", как минимум, если ты раньше не сидел.

- Бог миловал.

- Так что, братцы, о вертолете погранцев забудьте. Замнем для ясности... А с пропавшими важенками мы вот что сделаем: составим акт, что от стада откололось семь голов, дикие олени их сманили. Ясно?.. Ты не кривься, Иван Ефремович, так надо. Директор приказал. В совхоз опять ревизоры понаехали, опытные, шкурку неблюя от пыжика отличать научились, им пыжик подавай. Директор сказал, чтобы лектор областной с твоего стойбища не уехал обиженным, авлакана* ему надо забить да десять камусов его жене на унтайки... Что ты кривишься, Ы-Кунг'ол? Что ты кривишься? У тебя телят по восемьдесят голов на сто важенок, а в бригаде Дэр-пина и сорока не наберется! Так что нельзя жадничать, Иван Ефремович. Человек к тебе в стойбище за шестьсот верст приехал, обо всем рассказал, а ты ему хора** подсунуть хочешь? Нехорошо, Иван Ефремович, ей-богу, нехорошо!

- Дэр-пин, однако, лодырь. Геолог рядом, спирт много. Не любит за олешками бегать. Бакари*** бережет, не истопчет.

- Ладно! Спирт мы вам оставим, так и быть. Два литра. Директор выписал. У него за всех голова болит. Умный мужик.

Александр Семенович возвел в небо свой палец-сардельку:

- А ты, Самохин, работай хорошо, слушайся Ивана Ефремовича. В октябре пригоните стадо на оленебазу, расчет получишь. За три месяца тысячи полторы начислим, если, конечно, хорошо работать будешь...

* Авлакан - не гулявший олень-самец, его мясо считается самым вкусным.

** Хор - олень-самец, мясо в пищу не употребляют.

*** Бакари - высокие полу сапоги - полу штаны до самого паха.

После отъезда гостей Иван Ефремович и Борис Васильевич почти двое суток пили спирт, да сутки отлеживались, полуголодные. Для себя костер не жгли, не то чтобы олешек гнилушками окуривать, не до того

Когда старший зоотехник составил акт о списании семи оленей, четырех стельных важенок и трех авлаканов и дал подписаться Борису Васильевичу Самохину, что-то поначалу шевельнулось в нем, в Борисе Васильевиче, не то чтоб смущение или совесть, а так, неопределенное гадливенькое чувство, которое он в себе погасил заповедью Кронида Собакина: "Не я один, нас рать!"

На Ивана Ефремовича Борису было больно смотреть, - нет, Иван Ефремович не кривился, как от зубной боли, его плоское, бесстрастное, словно выточенное из желтоватой гальки лицо ничего не выражало. Но галька-то закаменела изнутри! Борис чувствовал это, чуть ли не кожей. Ведь уже второй месяц он бок о бок жил с Ы-Кунг'олом и всегда посмеивался над его наивным категорическим императивом... А сейчас смеяться не хотелось.

Иван Ефремович послюнил, видимо, по старой привычке, когда пользовались химическим карандашом, стержень на шариковой ручке и четкими печатными буквами нарисовал на всех трех листах акта о списании свою фамилию: Ы-Кунг'ол, Ы-Кунг'ол, Ы-Кунг'ол.

"Сами себя обманываем... Зачем?" - неожиданно для себя подумал Борис Васильевич и поскреб свою мягкую шелковистую бородку, которая все больше и больше ему самому нравилась - раньше он не мог представить себя небритым.

"Ладно, Кронид прав. Против рати не попрешь. Старику Ы-Кунг'олу тоже давно пора привыкнуть, чай, не английский лорд, а простой советский человек".

Первый литр спирта Ы-Кунг'ол и Борис Васильевич выпили почти молча. Правда, Борька, чтоб повеселить Ивана Ефремовича, рассказал ему о том, как Кронид Собакин однажды сдал на год чужую пустую квартиру в доме, освобожденном под капремонт, получил деньги за шесть месяцев вперед триста рублей - и оставил квартирантам якобы "свой" номер телефона, сказав, что уезжает на полгода в командировку.

Квартиранты не пострадали: дом строители позабыли и до сих пор не ремонтируют, а электричество, воду и отопление в нем почему-то не отключают.

Иван Ефремович хихикнул из вежливости. И "жуликом" Кронида Собакина не назвал.

Продолжать треп Борису не хотелось: что-то тоскливо было на стойбище у весело пляшущего пламени костра, а тут еще косматый пес Черныш выволок откуда-то из-за яранги красную папку с белыми тесемочками, озверился ни с того ни с сего, расхрястал ее зубами, рассеяв вокруг костра листки с докладом Андрея Андреевича Рвинова.

Ы-Кунг'ол бросил в кобеля головешкой, но не попал, и обиженный Черныш ускакал к стаду, волоча красную папку по кочкам.

Борька собрал изодранные листики, затолкал их в костер, чувствуя, что сейчас он упадет и не встанет, отрубится, - и потому, собрав последние силы, забрался в ярангу и заснул...

На втором литре спирта Ивана Ефремовича развезло, - он немного поплакал и рассказал Борису, как однажды, давным-давно он тоже наяву узнал своего Бэр'чавчу, пил с ним в большом городе в ресторане, - название города Ы-Кунг'ол отказался сообщить. Бэр'чавчу Ы-Кунг'ола хвалил его в глаза, ухаживал, подливал водочку из графина, а потом завел в туалет, вывернул у Ивана Ефремовича карманы, затолкал в кабинку и пригрозил, что убьет, если Иван Ефремович хоть слово вякнет.

Иван Ефремович был в том городе на слете ударников коммунистического труда, но так как он всю ночь просидел в запертой кабинке ресторанного туалета, то опоздал на утреннее заседание, и грамоту ему не вручили хорошо, хоть жив остался: с Бэр'чавчу, однако, опасно с глазу на глаз встречаться. Его место, однако, там, за спиной, слева - сверху...

Борис Васильевич успокаивал Ы-Кунг'ола, бодро похлопывал его по плечу:

- Но ты же советский человек, Ы-Кунг'ол! Держись!..

- Однако, советский...

- Великий русский поэт Пушкин еще сто с лишним лет назад писал: "Повсюду страсти роковые. И ото лжи исхода нет..."

- Пушкин? Хорошо сказал, однако. Я его знаю. Его царь, однако, в Шушенское сослал! Пушкина знаю, в школе учил. Однако, куда ото лжи денешься?..

8.

Утром двадцать четвертого ноября тысяча девятьсот семьдесят восьмого года стройный загорелый мужчина лет тридцати пяти-сорока поднимался по трапу самолета, отправляющегося рейсом "Сочи - Ленинград". Когда лайнер набрал высоту, и погасла табличка "Не курить, пристегнуть ремни", мужчина встал и проследовал с чемоданом в туалетную кабинку.

Удостоверившись, что дверца закрыта на защелку, мужчина открыл новый кожаный чемодан, в котором под унтами из оленьего камуса и пыжиковой шапкой оказался старый потертый портфель из кожзаменителя.

Мужчина вытащил портфель, осмотрел его критически со всех сторон и вдруг прижал портфель к груди, поглаживая и любовно похлопывая его дряблый ненатуральный живот.

- Бр-р-родяга!

Полушепотом, с мефистофельской усмешкой на губах, похвалил свой портфель мужчина. Потом он достал из портфеля маленькую капсулу с контактными линзами, осмотрел их: японские... Двести рублей в спецполиклинике для ветеранов войны и труда! Откуси и дай!..

Мужчина снял очки, став на пару минут беспомощным перед своим отражением в зеркале, - корчась, чуть ли не пританцовывая, вставил себе контактные линзы.

Теперь уже никто, даже родная мамочка, не признали бы в элегантном загорелом джентльмене, - с холодным, несколько беспокойным взглядом серых глаз, с бородой, придавшей солидность и привесок к возрасту лет на семь-восемь, с благородной прядью седых волос, косо спадающих на висок (пять рублей в парикмахерской и два месяца гарантии), в отлично пошитом сером костюме-тройке, - того зачуханного, пришибленного жизнью инженеришки, который напьется сегодня вечером в компании Кронида Собакина и Кости-заиньки.

- Ему надо помочь!..

Холодно сказал джентльмен своему отражению в зеркале:

- Пускай за олешками побегает, для здоровья полезно...

Он долго осматривал себя в зеркале с разных сторон и даже из-за спины, мужественно подтянул живот, расправил плечи и громко, словно приказывая кому-то, отметая всяческие недомолвки, сказал:

- Сегодня ты, Борис Васильевич, сам себе Бэр'чавчу!

Самолет приземлился в новом аэропорту "Пулково". Джентльмен купил сегодняшний номер газеты "Смена", поднялся в зал ожидания и тщательнейшим образом сравнил тексты газеты "Смена" из своего портфеля со свежей, еще пахнущей типографской краской, газетой. Совпадение было стопроцентное.

Значит, Время захлестнулось петлей, лентой Мёбиуса именно сегодня, двадцать четвертого ноября.

Ничто не должно было помешать недавнему младшему пастуху седьмой комплексной оленеводческой бригады Борису Васильевичу Самохину вновь стать инженером ленинградского объединения "Электросила".

С Иваном Ефремовичем Ы-Кунг'олом Борис Васильевич попрощался по-братски: обнялись, поцеловались, Ы-Кунг'ол пригорюнился, но младший пастух, очевидно имея в виду некие будущие пертурбации, успокоил его:

- Что ты, Иван Ефремович! Я на пару недель слетаю в Ленинград и сразу обратно. Жди...

Шестьдесят первую годовщину Октября Борис Васильевич встретил в поселке Ванкарем на самом севере Чукотского национального округа. Не пил. Боялся.

В кармане была зарплата за три с половиной месяца - одна тысяча шестьсот тридцать два рубля сколько-то копеек и премия в шестьсот рублей. Таких денег ленинградский инженер никогда до этого живьем не видел, не то чтобы не имел! И потому распорядился ими весьма разумно: шестьсот выслал самому себе в Ленинград "до востребования", приоделся, купил кожаный плащ и отправился самолетом в Анадырь, затем в Хабаровск, а оттуда в Сочи, где он решил отдохнуть и набраться сил перед вступлением в ... как бы так сформулировать поточнее?.. ну, словом, в свое место в жизни.

Сдав в аэропорту чемодан в камеру хранения, Борис Васильевич на такси поехал на Васильевский остров.

Плотно пообедал в ресторане "Мишень", в винном магазине на углу Первой линии купил две бутылки коньяка. Поймал такси и поехал к своей проходной. Не выходя из машины, проследил, как Борис Васильевич (Первый) садится в троллейбус, направляясь на Васильевский остров. Приказал шоферу медленно следовать за троллейбусом.

Убедившись, что Борис Васильевич (Первый), едва выйдя из троллейбуса, попал в цепкие объятия Кронида Собакина и покорно пошел с ним пьянствовать в мороженицу "Дохлый Голиаф" на Университетской набережной, Борис Васильевич (Второй) отпустил такси и занял наблюдательный пост в ближайшем подъезде.

В полвосьмого в "Дохлый Голиаф" должен был зайти Костя-заинька с семи коленной удочкой в чехле и "уловом" в полиэтиленовом пакете.

Костя-заинька не подвел: появился секунда в секунду!

Пока все развивалось по плану: через час Кронид Собакин, Костя-заинька и Борис Васильевич Первый, пошатываясь, вышли из "Дохлого Голиафа" и направились в кафе-мороженое "Ротонда".

Борис Васильевич Второй помнил, что по дороге в "Ротонду" троица зайдет на Пятую линию покупать три бутылки портвейна "Кавказ" у Маруси-С-Первого-Этажа, - она через форточку с 20.00 вечера до 11.00 утра восполняла пробелы государственного сервиса, - и заглотит одну бутылку в проходном дворе...

Дальнейшее Борису Васильевичу вспоминалось отрывочно, но он точно знал, что путь из проходного двора лежал в мороженицу "Ротонда", и потому он не стал следить за троицей, пошел прямо в "Ротонду" и выпил стакан сухого вина для храбрости. (Приближалась развязка). Минут через двадцать, Второй уже начал беспокоиться, - в полуподвальное помещение мороженицы спустились Кронид Собакин, Костя-заинька и Борис Васильевич Первый.

Кронид постоял в центре зальчика, покачиваясь с пятки на носок и нагло осматривая лица посетителей, облизнулся, икнул и, разглядев три свободных стула за угловым сто ликом, где сидел бородатый мужик в кожаном пальто, сказал приятелям:

- Сядем сюда. Ты как, Б-борода, не против?..

- Пожалуйста... Место не куплено.

Небрежно обронил Борис Васильевич Второй, стараясь скрыть свой пристальный интерес к своей же собственной особе в облике подавленного и пьяного Бориса Васильевича Первого, который, направляясь к стулу, поскользнулся и чуть было не упал, но его вовремя поддержал долговязый Костя-заинька.

- Я тебя уже где-то видел. Борода! - открывая бутылку портвейна, сказал Кронид Собакин: - Ты пиво в "Петрополе" пьешь?

- Захожу...

- Во-во. Там тебя и видел! - обрадовался Кронид: - Давай свой стакан, угощаю!

Круговым движением он обвел бутылку над стаканами, которые мгновенно наполнились сизо-фиолетовой отравой.

- Забудь про все, хотя б на час! Ведь с нами друг - портвейн "Кавказ"!

Выпили. Потом еще выпили, потом еще...

Потом добрались до коньяка Бориса Васильевича Второго...

Костя-заинька разложил на столе свежий "улов" - добрый кусок ветчины, копченые "охотничьи" колбаски, которые начисто исчезли из магазинов лет пять назад, полголовки остро пахнущего сыра "Рокфор" - изумительно вкусного, которого ни Борис Васильевич Первый, ни Борис Васильевич Второй до этого ни разу не пробовали.

- Отличное место! - хвастался Костя-заинька.- Я туда раз в месяц хожу "рыбачить", не чаще. Там следователь КРУ живет, у него всегда есть запас, хоть каждый день "рыбачь". Но место надо беречь...

- Дай мне спичек, ну, дай мне спичек!

Просил Борис Васильевич Второй у Бориса Васильевича Первого.

- Да вот же, лежит на столе коробок, - басил Кронид.

- Нет. Я его спичками хочу прикурить!..

- Надоело... Все надоело. На, бери спички... Все противно. Ковыряемся во лжи, как свиньи в дерьме. Врем сами себе, в глаза врем!

С ненавистью выплескивал фразы Борис Васильевич Первый сидящему напротив Борису Васильевичу Второму.

- Скажи мне откровенно, Борода: на кой черт тебе сдались именно мои спички? А? Борода противная!..

- Да хватит вам собачиться, ребята. Я вас обоих люблю. И тебя, Боря, и тебя, Борода

Кронид Собакин свел их лбами над разложенным на столе "уловом" Кости-заиньки.

- Ну, успокоились? Было бы из-за чего? А то спички не поделили... Нас же рать, ребята! Нас целая рать, и потому наш лозунг: "НАС РАТЬ!"... Давай, Борода, доставай еще фуфырь. Видишь, мой корешок на тебя обижается. Надо выпить мировую...

- М-м-м-м-вз-з-з-з... - дуло парабеллума уперлось меж лопаток и холодит душу; избит, искорежен, во всем теле тугая резиновая боль, не шевельнуть ни рукой, ни ногой, - сознание возвращается медленно, пульсирующими толчками; голоса отдаляются, с присвистом железных подковок... и т. д. и т. п. Понедельник - вторник - среда - четверг пятница - суббота - воскресенье - начинальник - углубляльник - решальник определяльник - завершальник - субботник - воскресник...

Content

Салтуп Григорий Борисович
Лента Мёбиуса