Сандалов Леонид Михайлович

Пережитое

Сандалов Леонид Михайлович

Пережитое

Аннотация издательства: Воспоминания генерал-полковника Леонида Михайловича Сандалова охватывают сравнительно небольшой период времени - с 1936 по 1941 год. Автор рассказывает о создании в 1936 году Академии Генерального штаба, о ее первых воспитанниках - будущих крупных советских полководцах, о своей службе в штабе белорусского военного округа в годы, предшествовавшие Второй мировой войне. Великую Отечественную войну Л.М. Сандалов встретил в должности начальника штаба 4-й армии, дислоцированной по границе в районе Бреста. Основное внимание автор уделяет показу боевой готовности войск приграничного округа накануне войны, рассказывает о том. Как командование и штабы соединений и частей управляли войсками после вероломного нападения на Советский Союз фашистской Германии и с какой самоотверженностью и героизмом дрались наши воины с превосходящими силами врага в период оборонительных боев. Книга рассчитана на широкий круг читателей.

Содержание

Часть первая. Годы предвоенные

1. Академия Генерального штаба

2. В войсках Белорусского округа

3. На защиту Западной Белоруссии

4. Брестское направление

Часть вторая. Так начиналась война

1. Первый день

2. От Бреста к Барановичам

3. От Барановичей до Березины

4. Отступление за Днепр

5. Прощай, четвертая

Дополнительные сведения о некоторых лицах, упоминаемых в книге

Примечания

Часть первая. Годы предвоенные

1. Академия Генерального Штаба

Люди первого набора. - Методы обучения и воспитания. - Стажировка. Слушатели разъезжаются в войска. - Роль и значение новой академии

В конце лета 1936 года в одном из тихих переулков Фрунзенского района Москвы, выходящем на Большую Пироговскую улицу, недалеко от 2-го Медицинского института, появилось новое военно-учебное заведение. Непосредственно к скромному, ничем не выделяющемуся особняку, в котором проводились учебные занятия, примыкало общежитие. И даже в дождливые осенние дни слушатели ходили на занятия обычно без шинелей. Лица, зачисленные в новое учебное заведение, носили не сапоги, как все военные в то время, а ботинки и необычно яркую одежду. Отложные воротники из черного бархата с белой окантовкой, такая же окантовка на фуражках, брюки навыпуск с широкими, малинового цвета лампасами все это привлекало к себе внимание. Непосвященных поражал и возраст "военных студентов". Большей частью это были командиры в звании полковника и в возрасте тридцати пяти - сорока лет. Некоторые из них в результате длительной сидячей работы в штабах уже утратили спортивную форму, характерную для командиров Советской Армии того времени.

Что же это было за учебное заведение, открытие которого вызвало живой интерес не только у москвичей и советских людей вообще, но и у многочисленных иностранных представителей, находившихся в Москве? Это - Академия Генерального штаба. С того момента ей безоговорочно уступила первенство Военная академия имени М. В. Фрунзе, alma mater для большинства высшего и старшего командного состава Советской Армии.

Во вновь созданную академию было принято 137 человек, главным образом из числа работников Генерального штаба, штатов военных округов, начальников штабов соединений и преподавателей военных академий. Большинство составляли представители наземных войск - пехоты, конницы, артиллерии, танковых и инженерных частей. Но были здесь и авиаторы и даже моряки. Все имели за плечами большой стаж службы в наших Вооруженных Силах, отличные аттестации, как правило, являлись участниками первой мировой или гражданской войн и окончили до этого другие академии (преимущественно Академию имени Фрунзе).

В число первых слушателей Академии Генерального штаба посчастливилось попасть и мне, служившему до того в оперативном отделе штаба Киевского военного округа. Произошло все это очень просто. Весной 1936 года меня вызвали к командующему округом тов. Якиру. Беседа состоялась в присутствии начальника штаба и начальника политического управления.

- Вы, очевидно, знаете, что в Москве открывается Академия Генерального штаба? - спросил командующий. - Так вот, мы познакомились с вашим личным делом, с вашими аттестациями и решили послать вас учиться туда. Желаете?

Мне оставалось только поблагодарить командующего. Разумеется, что и из других намеченных кандидатов никто не отказался. Из Киевского военного округа в новую академию поехали 14 человек. Группу нашу возглавлял комбриг Леонид Александрович Говоров. Вместе со мною были мои друзья - полковники А. И. Гастилович и И.И. Четвериков, а также мой однокурсник по Академии имени Фрунзе полковник И. X. Баграмян. Иван Христофорович следовал в Москву из Житомира, где он занимал должность начальника штаба кавалерийской дивизии.

В дни, предшествовавшие началу занятий, Академия Генерального штаба представляла собой нечто вроде старинной Запорожской Сечи. Это сходство подчеркивалось тем, что часть слушателей, особенно москвичи, уже надели новую, сшитую заранее форму с широкими малиновыми лампасами на брюках. То и дело раздавались радостные восклицания боевых товарищей по гражданской войне, дружеские приветствия недавних сослуживцев и однокашников, встретившихся вновь. Среди слушателей нашел и я своих давних друзей - полковника Александра Николаевича Боголюбова, полковника Николая Федоровича Ватутина, с которым служил в 28-й стрелковой дивизии, и даже земляка из Кинёшмы тоже полковника Александра Михайловича Василевского. Все мы отлично понимали, для чего и почему именно в то время была создана Академия Генерального штаба. Ни для кого не было секретом, что фашистская Германия создает вооруженные силы и развертывает военную промышленность для нападения на Советский Союз с целью удушения коммунизма и завоевания для немцев, как неоднократно цинично заявлял Гитлер, "жизненного пространства" на Востоке. Предвидя неизбежность нападения фашистской Гер мании, Центральный Комитет ВКП(б) и Советское

ВСТАВКА 6-7 (Страницы временно отсутствуют)

жешь, - отзывались о Говорове его бывшие сослуживцы.

Однако неразговорчивый, замкнутый Говоров мгновенно преображался, когда вопрос касался военной или военно-политической темы. Он буквально чеканил фразы своим несколько глуховатым голосом. Его суждения часто были резки, но всегда отличались железной логикой

Для работы в новой академии были приглашены лучшие преподаватели, пользовавшиеся известностью во всей армии благодаря своим военно-теоретическим трудам. Назову в первую очередь одного из очень талантливых военных деятелей старой армии, вступившего в Красную Армию в самом начале ее образования, профессора военно-инженерного дела комдива Дмитрия Михайловича Карбышева. Особой любовью слушателей пользовались также Е. А. Шиловский, Г. С. Иссерсон, В. А. Медиков. Слушать их лекции, блестящие по форме и отличавшиеся глубоким идейным и научным содержанием, было для нас истинным наслаждением.

С чувством глубокого уважения вспоминаю я имена и таких преподавателей, как П.И. Вакулич, А. В. Голубев, А. И. Готовцев, Я. М. Жигур, А. В Кирпичников, Н.А. Левицкий, В. К. Мордвинов, Ф. П. Шафалович, Н. Н. Шварц.

Начальником и комиссаром новой академии был назначен комдив Дмитрий Александрович Кучинский.

Офицер старой армии, Д. А. Кучинский сразу же после Октябрьской революции встал на сторону Советской власти и во время гражданской войны занимал в Красной Армии различные штабные должности. Потом очень ярко проявились незаурядные способности Кучинского в подготовке войск и штабов Он командовал корпусом, а перед самым назначением в новую академию занимал должность начальника штаба округа.

Справедливости радиане могу не сказать, что среди постоянного состава академии встречались и такие деятели старой русской армии, которые хотя и перешли на сторону Советской власти, но до конца своей жизни остались, если можно так выразиться, лишь "военспецами". Я имею в виду профессора А. А. Свечина, крупного военного теоретика, написавшего ряд интересных работ уже при Советской власти, в частности, известную книгу о стратегии{1}. Таким же был и профессор А. И. Верховский, в прошлом военный министр Временного правительства, преподававший в академии оперативное искусство и военную историю.

Особый состав слушателей, их возраст и служебное положение до поступления в академию исключали присущие студентам, да, пожалуй, и слушателям других академий некоторые школярские приемы в учебе: авральную подготовку к семинарам и зачетам, пользование разного рода шпаргалками и т. п. Мы не столько готовились к предстоящим занятиям или зачетам, сколько пополняли запас своих знаний впрок, для будущей работы в войсках. Учебной литературы по оперативному искусству в свете новой теории и новой организации войск тогда почти не было. Поэтому, решая учебные задачи по проведению армейских и фронтовых операций, слушатели широко использовали собственный опыт, собственные соображения. Многие поддерживали тесную связь с управлениями Генерального штаба и Наркомата обороны, откуда они пришли в академию, и частенько необходимые для занятий материалы получали там. Методические разработки Академии Генерального штаба по оперативным вопросам через Генеральный штаб и непосредственно поступали в военные округа, а также в другие академии и становились там основным пособием при проведении военных игр и полевых поездок. Так, с помощью вновь созданного высшего военного учебного заведения начали широко прививаться в войсках общие взгляды на армейскую и фронтовую операции. Академия Генерального штаба стала научным центром Советской Армии.

Два-три дня в неделю слушатели занимались совершенно самостоятельно - в библиотеках, дома или в лабораториях академии. И только половина всех занятий проводилась в учебных группах, состоявших из двенадцати - пятнадцати человек.

Забегая вперед, хочу отметить, что в одной со мною группе оказались Николай Федорович Ватутин, Владимир Васильевич Курасов, Павел Алексеевич Курочкин, Герман Капитонович Маландин. Впрочем, и в других группах было немало слушателей, имена которых в годы Великой Отечественной войны прогремели на всю страну.

На занятиях в группах отрабатывалось умение дать всестороннюю оценку обстановки, сделать из нее выводы и принять решение на операцию. При этом каждый слушатель неоднократно бывал и в роли разведчика, и в роли оператора, и в роли начальника того или иною рода войск, и, наконец, в роли начальника штаба и командующего армией. Затем руководитель группы утверждал решение одного из слушателей, и на основе этого решения продолжалась дальнейшая разработка темы.

Последующие групповые занятия посвящались составлению приказов на операцию и разного рода документов по планированию ее. В частности, отрабатывались документы по планированию действий специальных родов войск (авиации, артиллерии, инженерных и связи), а также по тыловому обеспечению. С этой целью проводились специальные групповые занятия, которым предшествовали консультации специалистов-преподавателей. Лишь после тщательной самостоятельной подготовки по разделам темы слушатель должен был сдать зачеты.

Все было организовано так, чтобы мы могли получить в академии максимум того, что она могла дать. В немалой степени этому способствовали очень товарищеские отношения между слушателями и преподавателями. Но со стороны последних никаких поблажек никому не делалось. Попытки отдельных слушателей как-то использовать прежние связи с преподавателями приводили только к конфузу.

Вспоминается такой случай. Однажды сдавали мыза-чет по оперативному тылу помощнику начальника оперативно-стратегической кафедры полковнику И.И. Трутко. Я и еще два слушателя взяли билеты и сели готовиться. В это время в аудиторию вошел четвертый слушатель - полковник А. И Шиманаев, в недавнем прошлом коллега Трутко.

- Здравствуйте, Иван Иванович, - начал он, широко улыбаясь. - Вот зашел и вам зачетик сдать.

Мы переглянулись, пораженные развязностью Шиманаева.

- Для вас, опытного тыловика, Алексей Иванович, это, конечно, не зачет, а лишь зачетик, - с иронией ответил Трутко. - Вот билеты, выбирайте.

Быстро ознакомившись с содержанием билета, Шиманаев заявил, что он готов отвечать. Мы охотно уступили ему очередь. Однако общие рассуждения Шиманаева не удовлетворили преподавателя. Он ставит дополнительные вопросы. Самоуверенность и развязность моментально покидают слушателя. Наступает неловкая пауза.

- Вы, Алексей Иванович, по-видимому, сегодня не в настроении, - говорит Трутко, еле сдерживая улыбку. - Давайте-ка лучше встретимся через недельку снова.

И Алексей Иванович соглашается, что настроение у него сегодня, действительно, неважное. А через неделю полковник Шиманаев успешно сдал зачет и получил самую высокую оценку. Правда, всю эту неделю он просидел в библиотеке. Я, пожалуй, не ошибусь, если скажу здесь, что все наши преподаватели искренне хотели, как можно лучше помочь нам в приобретении глубоких знаний. Но люди это были разные, и между ними иногда возникали недоразумения.

- Товарищ профессор, - обратился как-то к Свечину после его лекции кто-то из слушателей. - А нам этот вопрос профессор Меликов объяснял иначе.

- Меликов?.. Да ведь в военном искусстве он дилетант, - брюзгливо пробормотал Свечин.

Этот выпад Свечина против одного из представителей молодой, более прогрессивной части профессорского состава стал достоянием широкой гласности. И на него немедленно отреагировал любимец слушателей Дмитрий Михайлович Карбышев. Очередную свою консультацию по военно-инженерному делу он закончил так:

- Сегодня я привел вам много примеров инженерного оборудования позиций, сооружения разного рода заграждений в оборонительных полосах. Вы не могли не заметить, что эти примеры почерпнуты мной как из операций первой мировой войны, так и из войны гражданской. Приходится лишь сожалеть, что некоторые мои коллеги - не буду называть их фамилий - не считают нужным углубляться в гражданскую войну, игнорируют ее опыт. Гражданская война, по их мнению, велась не по правилам военного искусства, она, видите ли, выходит за рамки, установленные великими военными теоретиками Клаузевицем и Мольтке...

И хотя Карбышев не назвал имен своих коллег, для всех стало ясно, что речь идет о Свечине и Верховском, которые после этого так разобиделись, что в течение нескольких дней не разговаривали с другими профессорами академии. Инцидент был улажен только после вмешательства начальника академии и политотдела.

И все же, несмотря на такие вот шероховатости, мы никогда и нигде не имели возможности так обстоятельно изучать историю военного искусства и военную историю, как в Академии Генерального штаба.

Хорошо проводились у нас и оперативные игры. Вероятным противником на этих играх выступала обычно армия фашистской Германии. Столкновение с ней считалось неизбежным. Однако, по тогдашним нашим представлениям, темпы роста немецкой армии были значительно ниже, чем в действительности, и потому мы рассчитывали, что Германия развяжет войну не так-то скоро. Кроме того, существовало убеждение, что наша армия по численности и техническому оснащению к началу войны непременно будет сильнее войск фашистской Германии и ее потенциальных союзников. В связи с этим отработке тем по обороне уделялось, к сожалению, очень мало внимания.

Хочется отметить одну весьма полезную традицию, перенесенную в новую академию из Академии имени М. В. Фрунзе. Это периодические доклады ответственных руководителей Наркомата обороны, Генерального штаба и командующих войсками наиболее значительных военных округов. Таким образом, мы, слушатели, были всегда в курсе важнейших организационных мероприятий, проводившихся в армии.

Совсем не так, как в других академиях, строилось у нас и изучение марксистско-ленинской теории, практики партийно-политической работы. Обычно два - три раза в месяц нам читали лекции о международном положении, о выполнении народнохозяйственного плана, о важнейших решениях Центрального Комитета партии. С лекциями нередко выступали высококвалифицированные докладчики Московского, а иногда и Центрального Комитета партии. В свою очередь, и слушатели академии довольно часто направлялись с докладами на фабрики и заводы Москвы и Подмосковья. Сам я, например, раз десять ездил с этой целью в Ногинск, Мытищи. Дмитров, Подольск и Серпухов.

Особенно запомнилась мне одна поездка в Серпухов.

Было это 21 января 1937 года.

Предстояло выступить перед рабочими с докладами о жизни и деятельности Владимира Ильича Ленина. Ехали мы группой - человек десять. Мне с полковниками Н. Ф. Ватутиным и К. Ф. Скоробогаткиным предстояло выступать на двух соседних фабриках в Серпухове, и поэтому во время поездки мы держались вместе. В те дни стояли сильные морозы. Слушатели, выезжавшие с докладами в Подмосковье, могли получить в поездку овчинные тулупы. Но так как эти тулупы имели весьма непривлекательный вид, а также потому, что они были покрашены в черный цвет и малейшее прикосновение к ним угрожало нашей новой форме, большинство слушателей отказались от них. Но Ватутин не отказался.

В Серпухове наше трио разделилось: у Николая Федоровича Ватутина была путевка на одну фабрику, а у меня с К. Ф. Скоробогаткиным - на другую. Рабочие встретили нас очень радушно. После собрания пригласили посмотреть их художественную самодеятельность. И хотя мы боялись опоздать на последний вечерний поезд в Москву, отказаться от приглашения не смогли. А когда нам сообщили, что Ватутин тоже задерживается, твердо решили заночевать в Серпухове.

Однако у Ватутина были какие-то срочные дела в Москве, и он заявил, что должен уехать ночью на машине, предложенной ему секретарем Серпуховского райкома партии.

- Через полчаса выезжаю. Если хотите, можете присоединиться. Места хватит, - соблазнял нас Николай Федорович.

И мы согласились, хотя очень скоро пожалели об этом. Никогда в жизни я не мерз так, как в ту ночь. А Ватутин в своем тулупе только посмеивался.

Широко был развит в новой академии и спорт, хотя программой он не предусматривался. Наши волейболисты почти ежедневно проводили дружеские встречи или соревнования. Большой популярностью пользовалась верховая езда. В зимнее время многие из слушателей посещали каток, а два - три раза в неделю все выходили на Москву-реку и становились на лыжи.

В 1937 году весной наши спортсмены сделали попытку включиться в соревнования спортивных команд Фрунзенского района столицы. Особые надежды возлагались на волейбольную команду, лучшими игроками в которой считались М. И. Казаков, К. Д. Голубев, А. В. Сухомлин, А. Н. Боголюбов, Ф. П. Озеров и я три будущих командарма и три начальника штаба фронта.

Начались усиленные тренировки. Капитан команды Михаил Ильич Казаков, в прошлом кавалерист и отличный спортсмен, переживал каждый наш промах. Особенно много внимания уделял он Константину Дмитриевичу Голубеву, который иногда пропускал тренировки и, как нам казалось, недостаточно серьезно относился к предстоящим соревнованиям. Удручало Казакова и то, что Голубев (уже несколько полноватый) не подпрыгивал для удара по мячу, когда стоял у сетки, а бил "из положения стоя", в результате чего мяч чаше всего оказывался в сетке, а не на площадке противника.

- Константин, может, ты отдохнешь? Посидишь, посмотришь, как другие играют, поучишься, - умолял Казаков.

- Не беспокойся, это случайно, - уверял после каждого неудачного удара Голубев и направлял очередной мяч опять в сетку или в сторону.

Но вот наступил день соревнований. По жребию мы должны были играть с командой школы-десятилетки, находившейся недалеко от академии. И встреча эта оказалась для нас роковой. Старшеклассники нанесли нам жестокое поражение и лишили права на дальнейшее участие в соревнованиях...

Раз в неделю по вечерам слушатели и преподаватели со своими женами под руководством опытных мастеров обучались танцам. Этому новшеству предшествовало такое событие. Группе высшего командного состава нашей армии незадолго до открытия Академии Генерального штаба довелось быть с официальным визитом в одном из сопредельных государств. Состоялся прием, в конце которого начались танцы. И из всех наших военных умением танцевать блеснул там только Семен Михайлович Буденный. После этого визита и было решено ввести в нашей академии "в виде опыта" обучение слушателей танцам.

Руководство академии заботилось о том, чтобы мы всегда и во всем были примером и образцом. Вероятно, этим следует объяснить две попытки поставить нас во главе колонны военных академий, открывавшей парад войск Московского гарнизона. Но впоследствии от этого пришлось отказаться. Ни наш опыт командования частями и подразделениями, ни солидный багаж в области военной теории, ни даже самая красивая в армии одежда не позволили нам выдержать на параде соревнование с более молодыми слушателями других военных академий. К тому же подготовка к параду отнимала очень много времени, а у нас его и без того не хватало. В результате высокая честь возглавлять столичные парады по-прежнему осталась за Военной академией имени М. В. Фрунзе.

В течение зимы 1936/37 года слушатели первого набора всесторонне изучали армейскую и фронтовою операции в рамках новой теории военного искусства, и с наступлением весны мы занялись в основном оперативными играми на картах. Каждый выступал то в роли командующего фронтом (армией), то в роли начальника штаба фронта (армии) или его заместителя. В ходе этих игр мы практически сдавали экзамены по теории оперативного искусства и раскрывали свои способности.

На одной из таких игр мне довелось выступать в качестве начальника штаба армии, которой командовал Матвей Васильевич Захаров Его по праву относили у нас к числу наиболее опытных штабных офицеров. К тому же М. В. Захаров еще в 1931 - 1932 годах вместе с Говоровым и Антоновым успешно закончил оперативный факультет Академии имени Фрунзе. Его подготовка в области оперативного искусства была, несомненно, выше, чем у других слушателей. В силу этого Матвей Васильевич имел даже освобождение от целого ряда занятий, обязательных для нас, и работал главным образом при оперативно-стратегической кафедре. Однако я хорошо помню, что во время игры он волновался не меньше других, а по окончании ее мы с ним радовались высокой оценке, как школьники после сдачи трудного экзамена.

В начале лета 1937 года слушатели академии проходили стажировку в Военно-морских силах. Половина курса была направлена на Балтийский, половина на Черноморский флоты. Я попал в Севастополь. Разместили нас во флотских казармах на Корабельной стороне. Мы изучали линейный корабль, крейсер, миноносец, подводные лодки, торпедные катера, выходили на них в море. Каждый такой выход имел учебную задачу. Мы накапливали знания о возможностях военно-морского флота в совместных оборонительных и наступательных операциях с наземными войсками.

Успех нашей поездки на Черноморский флот мог бы быть большим, если бы вскоре по прибытии в Севастополь многие из нас не заболели свирепствовавшей там в то время так называемой "москитной лихорадкой". Болезнь сопровождалась высокой температурой и на много дней выводила человека из строя. Возбудителем этой болезни был особый комар, и, чтобы предохранить себя от его укусов, в комнатах жгли специальные свечи. Но и это не спасало.

В Севастополе мы, кажется, впервые почувствовали, что наша академическая форма одежды далека от совершенства. Прежде всего в ней было очень жарко. А кроме того, она была чрезмерно кричащей. Где бы мы ни появлялись, за нами устремлялась толпа мальчишек, громко споривших между собой и пытавшихся угадать, к каким войскам мы принадлежим.

- Это казачьи начальники, - уверял один. - Они приехали в Крым на маневры и будут перевозить конницу на кораблях.

- Много ты понимаешь, - возражал другой. - Если бы это были казаки, у них имелись бы шашки и шпоры.

Допытывались, к какому роду войск мы принадлежим, и многие из взрослых...

Как завидовали мы морякам, одетым в легкую, удобную и не такую уж броскую одежду.

В конце лета академия выезжала на Украину. Там проводились заключительные оперативные игры на местности с применением средств связи. Из слушателей формировались в сокращенном составе фронтовые и армейские управления, которые размещались на некотором удалении одно от другого и общались между собой только с помощью технических средств связи. Здесь же, на Украине, мы приняли участие и в совместных учениях наземных войск с авиацией.

Оперативными играми на местности и участием в войсковых учениях завершался первый курс нашего обучения в академии. Новая академия с таким глубоким и широким диапазоном учебной программы стала поистине замечательной кузницей высшего командного состава. Но, к великому сожалению, очень многим из нас, слушателям первого набора, не удалось закончить ее.

В 1937 году широкое распространение получил ошибочный тезис И. В. Сталина, будто по мере продвижения Советского государства вперед по пути строительства социализма классовая борьба в стране должна обостряться. Этот тезис был использован втершимися в доверие к Сталину врагами партии Многие крупные деятели Вооруженных Сил были оклеветаны и подверглись репрессиям. В связи с этим на должности начальников штабов военных округов и начальников оперативных отделов, а в ряде случаев и на весьма ответственные должности в Генеральном штабе пришлось поставить слушателей Академии Генерального штаба.

Матвей Васильевич Захаров поехал начальником штаба в Ленинградский военный округ. Заместителем, а затем и начальником штаба Киевского военного округа стал Николай Федорович Ватутин. Начальником штаба Московского военного округа назначили Алексея Иннокентьевича Антонова.

В конце августа 1937 года вызвали в Главное управление кадров и меня. Там я был представлен командующему Белорусским военным округом - прославленному полководцу гражданской войны командарму 1 ранга И. П. Белову.

- Мне нужен начальник оперативного отдела штаба, - сказал Белов. - Я просмотрел личные дела предложенных на эту должность кандидатов и в конце концов остановился на вас. Скажу откровенно, мне хотелось получить вашего однокурсника полковника Никишева, которого хорошо знаю. Но он уже назначен начальником штаба одного из внутренних округов. И, хотя эта должность, на мой взгляд, менее важна, чем должность начальника оперативного отдела штаба округа в Белоруссии, переманивать его я не собираюсь.

- Польщен вашим предложением и с удовольствием принимаю его, - ответил я. - Хотя не скрою, что лелеял надежду вернуться в Киевский военный округ, где служил до академии.

- Через три дня будьте в Смоленске, - оборвал меня Белов, явно недовольный последними моими словами. - Мы приступаем к подготовке больших маневров.

И вот я уже на перроне вокзала прощаюсь со своими друзьями по академии...

* * *

Трудно переоценить значение этого нового высшего военно-учебного заведения, созданного незадолго до войны. Академия Генерального штаба за короткий срок дала нашим вооруженным силам крупных командиров. Только из числа слушателей первого набора в годы Великой Отечественной войны занимали в разное время посты начальника Генерального штаба - А М. Василевский и А. И. Антонов; командовали фронтами - И. X. Баграмян, Н. Ф. Ватутин, Л. А. Говоров, П. А Курочкин; возглавляли штабы фронта - А. Н. Боголюбов, М. В. Захаров, В. М. Злобин, В. Е. Климовских, В. В. Курасов, Г. К. Маландин, Ф. П. Озеров, А. П. Покровский, Л. М. Сандалов; командовали армиями - А. И. Гастилович, К. Д. Голубев, М. И. Казаков, А. Н. Крутиков, А. В. Петрушевский, В. П. Свиридов, А. В. Сухомлин, С. Г. Трофименко. Свыше двадцати человек были начальниками штабов общевойсковых, танковых или воздушных армий. Около сорока человек управляли стрелковыми, танковыми и авиационными соединениями. Шесть человек, в том числе М. П. Миловский и Н. И. Четвериков, руководили управлениями в Наркомате обороны, а один - Н. Е. Басистый - стоял во главе штаба Военно-Морского Флота.

Накануне войны успешно окончил Академию Генштаба и А. А. Гречко - ныне Маршал Советского Союза, первый заместитель Министра обороны, а также многие другие из наших видных военачальников - И. С. Глебов, А. А. Грызлов, Г. Ф. Захаров, Н. А. Ломов, И. А. Плиев, А. И. Радзиевский.

2. В войсках Белорусского округа

Первые шаги на новом поприще. - Рогачевские маневры. - Мои встречи с Ковтюхом - Подготовка будущего театра военных действий

Смоленск я приехал ранним утром. Было пасмурно, моросил мелкий дождик, и это навевало какую-то тоску.

Встретивший меня на станции майор Т. М. Сидорин доверительно сообщил, что командующий выражал недовольство по поводу того, что я якобы затянул срок явки к месту службы.

Здесь же, на вокзале, я узнал, что мне придется временно жить в гостинице, так как свободных квартир нет. Наша машина переехала мост через Днепр и стала медленно подниматься в гору, к центру Смоленска. Я с любопытством рассматривал этот древний русский город. Но в ненастную погоду он предстал передо мной в явно невыгодном свете. Приземистые темно-серые дома и узкие улочки Смоленска, безусловно, проигрывали в сравнении с милым моему сердцу Киевом.

Затем мысли мои перенеслись к личности командующего. Я стал восстанавливать в памяти ходившие в армии рассказы о вспыльчивом характере Белова, о его иногда более чем странных отношениях с подчиненными.

Перед тем как ехать в Смоленск, мне удалось узнать кое-какие подробности из его биографии. Иван Панфилович Белов родился в семье крестьянина в Череповецком уезде, Ленинградской области. Семья жила бедно, и Ивану Панфиловичу удалось закончить только начальную школу. Но способный, энергичный юноша страстно мечтал об образовании. Работая пильщиком, он продолжал пополнять свои знания и еще до революции сдал экстерном за учительскую семинарию. В годы первой мировой войны служил унтер-офицером. В 1917 году вступил в Красную гвардию. Был активным участником подавления контрреволюционного восстания в Семиречье (Средняя Азия), затем начальником гарнизона города Ташкента и командующим Бухарской группой войск. Награжден двумя орденами Красного Знамени и Почетным оружием. В 1919 году вступил в партию большевиков. После гражданской войны окончил Военную академию РККА и более десяти лет командовал военными округами.

Белова считали человеком с недюжинным военным дарованием и отличным организатором. Он смело выдвигал на руководящие должности молодых командиров, ненавидел рутину и безынициативность, то есть был человеком безусловно прогрессивных взглядов. Но в то же время некоторые поступки характеризовали его далеко не с лучшей стороны.

Запомнился мне, в частности, эпизод, имевший место на Северном Кавказе примерно лет за десять до того, как судьба свела меня с И. П. Беловым в Смоленске. В армии тогда широко проводился в жизнь лозунг: "Учить и воспитывать личным показом и примером". И вот однажды летом в город Грозный, в 28-ю стрелковую дивизию, где я командовал ротой, приехал командующий округом. Осматривая в сопровождении командования полка казармы, он приказал в одной из рот открыть для проверки одну из запломбированных на лето печей. Там оказалось много золы. Командующий снял китель, приказал своему адъютанту принести ведро, сам выгреб золу, потом вымыл руки и, не сказав ни слова, с мрачным видом покинул расположение полка. В тот же день командир этой роты, один из способнейших в полку, был отстранен от занимаемой должности.

Это было первое мое знакомство с Иваном Панфиловичем Беловым.

Под стать командующему пришелся и начальник штаба округа комдив А, М. Перемытов. Близко знавшие его командиры давали ему весьма противоречивые характеристики. Говорили, что Перемытов - в прошлом кадровый офицер царской армии - умен, обладает широким оперативно-стратегическим кругозором. И в то же время ходили слухи, что во взаимоотношениях с подчиненными он повторяет многие отрицательные манеры, присущие Белову.

Таким образом, мне оставалось только завидовать своему коллеге полковнику Трофименко, поехавшему на такую же, как и я, должность в Киев. Но, вопреки моим опасениям, принят я был хорошо.

- Сразу же беритесь за подготовку окружных маневров, - сказал командующий. - Нужно, чтобы по размаху и содержанию они превзошли любые другие, проводившиеся в Красной Армии до сих пор.

Я немедленно приступил к делу и совершенно неожиданно стал объектом довольно странных педагогических экспериментов, с помощью которых мои начальники, видимо, хотели привить мне инициативу и самостоятельность. Передавая директиву Генерального штаба, которой нужно было руководствоваться при составлении плана маневров, начальник штаба округа обратил мое внимание на резолюцию командующего: "Разработать план согласно моим личным указаниям". Я попробовал уточнить: каковы же эти указания?

- Командующий любит давать указания исполнителям непосредственно, - смотря куда-то в сторону, ответил Перемытов.

Приняв это за чистую монету, я поспешил к командующему.

Выслушав мое желание получить личные указания, Белов очень рассердился. Среднего роста, довольно полный, с несколько угрюмым лицом, он встал из-за стола, подошел ко мне вплотную и, нервно пощипывая бородку, произнес:

- Я более чем удивлен вашей беспомощностью. Вы ведь не раз принимали участие в разработке плана маневров в Киевском военном округе, учились в двух академиях, носите бархатный воротник... Какие еще дополнительные указания требуются вам? Я же сказал, что наши маневры должны быть небывалыми по размаху и стать важным событием не только для округа, но и для всей армии. Вложите в них все, чему вас учили. Для вас это двойной экзамен: вы должны доказать, что я не ошибся, доверив вам очень ответственный пост, и что в вашем лице штаб округа приобрел именно то, в чем нуждается...

Пулей вылетев от командующего, я встретил в приемной спешившего к нему начальника штаба. Хорошо зная нрав Белова, он по моему виду без труда угадал, что произошло. Пряча улыбку, Перемытов спросил:

- Ну как, получили личные указания командующего?

- Получил, - ответил я, еле сдерживая свое раздражение.

- Теперь неясных вопросов нет?

- Все понятно, никаких разъяснений не требуется...

Белорусские маневры 1937 года действительно были самыми крупными в предвоенный период, и проводились они с учетом новейшей теории. На стороне "красных", наступавших от Бобруйска к Днепру против оборонявшихся западнее Рогачева и Жлобина "синих", участвовала целая армия. Руководство действиями "красных" осуществляло (пожалуй, впервые в истории Красной Армии) армейское управление, а не штаб руководства непосредственно, как это бывало раньше. Наступление "красных" поддерживалось сильной артиллерией и авиацией. Стрелковым корпусам были приданы отдельные танковые бригады. По достижении "красными" рубежа Жлобин - Рогачев с целью развития прорыва в "бой" вводилась подвижная группа в составе кавалерийского и танкового корпусов под командованием комкора И. Р. Апанасенко. Для совместных с подвижной группой действий планировалась выброска на противоположный берег Днепра двух воздушно-десантных бригад.

Во время проигрыша маневров на местности я впервые по-настоящему понял, почему командующий и начальник штаба округа не стали связывать меня своими указаниями в первые дни моей работы. Главное состояло не только и даже, пожалуй, не столько в том, чтобы проверить, на что я способен, сколько в намерении заставить меня вложить в идею маневров все то новое, что дала нам академия. Как только эта цель была достигнута, поведение моих начальников резко изменилось. Объезжая намеченный для маневров район, И. П. Белов тут же, на местности, внимательно выслушивал каждого из представителей штаба руководства и давал самые детальные указания.

- Выкладывайте все ваши предложения, пока еще можно внести исправления, требовал он от нас. - Не говорите потом, что у вас было другое мнение, но его не приняли во внимание.

В ином свете предстал передо мной и Алексей Макарович Перемытов. Умный и опытный штабной руководитель, он вместе с таким же талантливым командующим артиллерией округа полковником Николаем Дмитриевичем Яковлевым очень искусно дополнял и развивал мысли Белова.

В ходе подготовки к маневрам я лучше узнал и ближайших своих помощников. Почти все они окончили Академию имени Фрунзе и обладали широким оперативным кругозором, хорошо знали свое дело. Особенно мне понравились В. Б. Борисов, В. С. Корнеев, И. О. Семенов. Наблюдая за их работой, я очень скоро отметил для себя, что они ни в чем не уступают командирам штаба Киевского военною округа.

Постепенно стала крепнуть уверенность, что служба моя здесь складывается, пожалуй, даже лучше, чем она могла бы сложиться в Киевском военном округе. У подчиненных не было оснований вспоминать о том, что их начальник совсем еще недавно сам был таким же, как они. А в штабе Киевского военного округа без этого навряд ли могло обойтись. Там у меня со многими командирами сложились очень близкие отношения, и кто знает, как бы они встретили меня после академии.

- Вы быстро вошли в новую роль, - подбадривал весьма благожелательно настроенный ко мне комиссар штаба К. Н. Березкин. - Об одном помните: всякий начальник становится в десятки раз сильнее, если он тесно связан с партийной организацией.

Этому доброму совету я всячески старался следовать на протяжении всей дальнейшей службы...

Но вернусь к маневрам 1937 года. Чтобы обеспечить их посредническим аппаратом, Генеральный штаб командировал к нам много высшего и старшего командного состава из других военных округов, а также из военных академий, и в первую очередь, конечно, из Академии Генерального штаба.

На маневры прибыли представители ЦК ВКП(б) и Народный комиссар обороны. Были здесь посланцы и Главного политического управления Красной Армии, и правительства Белоруссии. Съехались многочисленные военные миссии из сопредельных государств.

По общему мнению, эти маневры наглядно продемонстрировали жизненность впервые разработанной у нас теории глубокой операции и заставили командиров всех степеней серьезно задуматься над тем, как надо и как не надо действовать на войне.

Однако не обошлось и без изъянов. Некоторые командиры, желая в лучшем свете показать Наркому обороны свои части и соединения, допускали, как принято сейчас говорить, послабления и условности. У таких командиров люди окапывались и маскировались без особого усердия (главным образом тогда, когда оказывались а поле зрения руководства маневров или старших посредников), заграждения применялись в редких случаях, причем их не строили, а только обозначали, разведкой и оборудованием бродов на реках или наводкой через них переправ войска не утруждались. Были случаи, когда некоторые части переправлялись через водные преграды по мостам, невзирая на выставленных там часовых и указатели с надписью: "Мост взорван".

Боязнь оказаться в хвосте толкала в отдельных случаях на такие более чем предосудительные поступки даже очень почтенных военачальников. И не привыкший щадить самолюбие подчиненных командующий войсками И. П. Белов совершенно незаслуженно обидел, пожалуй, лучшего тогда в Белорусском военном округе командира стрелковою корпуса комдива Л. Г. Петровского.

Войска Петровского с ходу преодолели реку Друть севернее Рогачева и устремились к Днепру. Однако Белов поставил их действия под сомнение.

- Ваша правофланговая дивизия переправилась через Друть и выдвинулась к Днепру таким же способом, как у Ноздрева шашка прошла в дамки, - заявил он Леониду Григорьевичу, явившемуся к нему с докладом. - Ведь мосты-то через Друть "взорваны". Отведите дивизию обратно за Друть.

- Я провел ее не по мосту, а вброд севернее Рогачева, - возразил Петровский.

- Никакого там брода нет, - отрезал Белов.

- Брод там существует, и дивизия переправлялась через реку на моих глазах, я отвечаю за свои слова, - не сдавался Леонид Григорьевич.

- Нет там брода, - не повышая голоса, повторил Белов.

Покрасневший от негодования Петровский вытянулся, приложил руку к головному убору и неожиданно для всех присутствующих выпалил:

- Так точно, никакого брода через Друть нет, я вам солгал, дивизия переходила по мосту...

Четко повернувшись кругом, командир корпуса ушел, унося в сердце обиду на командующего. Белов мог ожидать всего, но только не этого. В сопровождении группы командиров из штаба руководства он тотчас же поехал по маршруту, которым двигалась дивизия, и, убедившись, что ее части действительно переправлялись вброд, с не вполне искренним удивлением проворчал:

- А ведь брод и на самом деле есть. Недаром Петровского так прорвало.

Затем, пытаясь свести дело к тому, что-де проверка проводилась лишь с воспитательной целью, добавил, нравоучительно обращаясь ко всем присутствовавшим при этом командирам:

- Всегда проверяйте подчиненных, и очковтирательство станет редким явлением...

Как уже упоминалось выше, под конец маневров планировалась выброска воздушного десанта, который должен был захватить в тылу у "противника" плацдарм за Днепром и обеспечить переправу через реку танкового корпуса и конницы. Однако Нарком обороны, незадолго до того бывший на маневрах Ленинградского военного округа, где выброска десанта из-за сильного ветра прошла не совсем удачно, вдруг запретил нам десантирование за Днепр.

- Вероятно, вы недостаточно убедительно докладывали, что выброска десанта необходима, - упрекнул я Белова.

- Попробуйте сами уговорить наркома, вас он, без условно, послушается, язвительно парировал командующий.

Однако, когда Нарком обороны посетил штаб руководства, Белов все же попытался переубедить его и привлек на помощь начальника штаба и меня.

- Отмена выброски десанта приведет к изменению утвержденного вами плана маневров, а это сейчас никак невозможно, - в три голоса докладывали мы. - К тому же по прогнозу погоды большой скорости ветра в намеченное для выброски время не ожидается. И нарком уступил нам.

- Из двух воздушно-десантных бригад, подготовленных к десантированию, разрешение даю только одной бригаде, - сказал он. - А за безопасность вы отвечаете головой.

Десант был выброшен успешно. С его помощью войска "красных" захватили плацдарм на восточном берегу Днепра, а затем прорвали оборону "синих" и устремились на Кричев, Гомель.

Мог ли я думать, что через четыре года на этих рубежах, примерно в таких же условиях, какие сложились для "синей" стороны, мне придется руководить тяжелыми оборонительными боями 4-й армии с прорвавшимися сюда фашистскими полчищами!

На маневрах я ближе познакомился с членом Военного совета округа армейским комиссаром 2 ранга А. И. Мезисом. Он не считал себя большим знатоком оперативного искусства, но зато был блестящим организатором партийно-политической работы в войсках. И это дало свои результаты.

- Всех порадовали глубина и многообразие форм политической работы на маневрах, - отмечалось на разборе.

Многим понравилась и сама концовка маневров, которая ни в каких планах не значилась и явилась своего рода сюрпризом. Это был грандиозный парад войск в районе Довска. Организатором его был сам командующий.

На обширном ровном поле заранее появились обозначения мест построения каждой части. Предназначенная для парада обширная территория была радиофицирована. Для высшего командования и гостей построили трибуны.

В течение нескольких часов под звуки сводного духового оркестра перед трибунами проходили пехота, конница, артиллерия, танки, саперные части. А над ними пролетали самолеты. По количеству участников это был самый крупный парад, какие только знала до того Красная Армия.

Белорусские маневры 1937 года произвели на всех огромное впечатление. Командиры и бойцы с гордостью говорили о росте мощи нашей армии, которая в то время была бесспорно самой сильной в мире. Убедились в этом и присутствовавшие на маневрах иностранные гости. Они собственными глазами увидели, что Советские Вооруженные Силы обладают первоклассной техникой.

Однако следует сказан, и об одном существенном недостатке как этих, так и многих других войсковых учении предвоенного периода. Хотя проводились они обычно как двусторонние, внимание руководства и инспектирующих лиц привлекали главным образом вопросы наступления. Войска обороняющейся стороны всегда как-то оставались в тени. Им уделялось внимание лишь постольку, поскольку они выполняли вспомогательную роль в проигрыше наступательной операции. Мы явно недооценивали вероятного противника; к оперативной обороне, особенно в условиях начального периода войны, готовились плохо, А между тем вооруженные силы фашистской Германии, обильно субсидируемые заокеанскими монополиями, росли в то время, как на дрожжах. Агрессивные намерения Гитлера, его ненависть к Советскому Союзу становились все более очевидными. Не оставляла сомнения и враждебная позиция тогдашних правительств Румынии, Польши.

Вскоре после маневров командующий Белорусским военным округом решил проверить прочность наших границ. По боевой тревоге были подняты сначала войска, дислоцированные в районе Полоцка, а затем и в районе Минска, где у нас имелись укрепленные железобетонные сооружения с пушками и пулеметами. В каждом таком сооружении (лоте) круглосуточно нес службу небольшой гарнизон. А позади укрепрайонов располагались обычные стрелковые соединения, которые по особому сигналу должны были тоже выдвигаться к границе и при обороне ее становились войсками усиления укрепрайонов. Одним из таких соединений был стрелковый корпус под командованием комдива Т. И. Шевалдина, другим - стрелковый корпус во главе с комдивом В. И. Кузнецовым. Проверка готовности этих двух соединений к выполнению своих ответственных задач выявила ряд существенных дефектов. В частности, штаб корпуса Кузнецова, дислоцировавшийся в то время в Могилеве, из-за удаленности от своих войск оказался не в состоянии по-настоящему управлять их выдвижением к границе.

Вслед за проверкой боевой готовности войск, расположенных в районе Полоцка и Минска, начальник штаба округа возглавил группу, которая занялась проверкой состояния частей и подразделений, находившихся в лесисто-болотистых районах северо-восточной части Полесья, где также имелись железобетонные сооружения (Мозырский укрепрайон). Здесь оборона оказалась более надежной, что блестяще подтвердилось в первые месяцы войны.

Особенно беспокоило нас положение в районе Бобруйска и Слуцка. Направление это было чрезвычайно важным и в то же время наиболее слабым. Железобетонных укреплений со специальными гарнизонами здесь не имелось. Участок железной дороги Осиповичи - Слуцк, а также вновь построенный участок Слуцк - Тимковичи были одноколейными, с очень низкой пропускной способностью. Чтобы тщательно изучить это направление и наметить меры по усилению его, требовалось время. Возглавить эту работу командование округа поручило мне и армейскому инспектору комкору Е. И. Ковтюху.

Епифан Иович Ковтюх широко был известен всему советскому народу по замечательной книге А. Серафимовича "Железный поток" (там он выведен под именем Кожуха). Но когда военная судьба свела меня с ним вплотную, я неожиданно обнаружил, что оригинал сильно отличается от портрета. Ковтюх оказался очень интеллигентным, широко образованным человеком с артистической внешностью и манерами. Остроумный собеседник, он при первом же знакомстве покорял всех своим обаянием. Правда, те, кто знали его продолжительное время, постепенно приходили к выводу, что Епифан Иович несколько избалован своей популярностью. По-видимому, этот вывод был правильным. Но самому Ковтюху страстно хотелось стать еще популярнее, и ради этого он решался иной раз на самые рискованные эксперименты. Помню, как одно время многие вдруг начала подмечать странные перемены в поведении Е. И. Ковтюха. Он стал хмурым, неразговорчивым, а если и говорил, то нарочито нелитературным языком, пересыпая свою речь украинскими словами. Я не удержался и спросил его, чем это объясняется.

- Вы видели кинокартину "Чапаев"? - ответил Ковтюх вопросом на возрос.

- Кто же ее не видел?! Только не понимаю, к чему вы клоните.

- Сейчас объясню, - оживился Ковтюх. - Мы готовим киносценарий для картины, которая будет называться "Железный поток", а возможно, просто "Кожух".

Я согласился, что по талантливой книге Серафимовича можно написать прекрасный сценарий. А если еще привлечь хороших артистов и опытного режиссера, картина может получиться замечательная.

- Артист уже есть, - сказал Ковтюх и с несколько смущенным видом признался: - Я уже давно мечтаю сам сыграть роль Кожуха. Представляете, какая это будет сенсация: герой гражданской войны Кожух не литературный персонаж, его настоящая фамилия Ковтюх, он жив-здоров и в картине снимается.

Я хотел было возразить против этой странной затеи, но Епифан Иович перебил меня:

- Подвиги, какие совершил Чапаев в гражданскую войну, совершали и другие командиры, причем у некоторых подвиги были значительнее чапаевских. Чапаев стал известен всему миру не потому, что он лучше всех, и даже не из-за того, что появилась книга Фурманова, хотя Фурманов первый создал этот прекрасный образ. Славу Чапаеву принес кинофильм. Одновременно кинофильм сделал знаменитым и артиста Бабочкина. Играй Бабочкин хоть пятьдесят лет в столичном театре и будь еще в десять раз талантливее, его, кроме москвичей, мало кто знал бы. У нас есть очень талантливые артисты и в Художественном. и в Малом театрах, но если они не снимались в кинокартинах, ставших популярными, имена их остаются неизвестными широким массам...

В дальнейшем Ковтюх при встречах со мной неоднократно возвращался к разговору о постановке кинокартины с его личным участием и даже читал мне отрывки из сценария. Я не помню, кто был автором этого сценария и принимал ли участие в его разработке Серафимович. Мне известно только, что некоторые эпизоды, включенные в сценарий, были написаны по личным воспоминаниям Ковтюха. В книге Серафимовича этих эпизодов нет.

Но фильм фильмом, а служба службой. Во второй половине сентября 1937 года мы с Ковтюхом во главе довольно значительной группы командиров штаба округа выехали из Смоленска в Кричев, а затем по Варшавскому шоссе направились в Бобруйск. Здесь к нам присоединился командир 5-го стрелкового корпуса Л. Г. Петровский, и мы проследовали дальше - через Слуцк к самой границе. По пути часто сворачивали с шоссе к станциям и полустанкам железной дороги, проверяли их состояние и подъезды к ним, осматривали грунтовые дороги на бобруйско-слуцком направлении, обследовали мосты через реки и речки, проверяли военные склады и базы, а также телефонную и телеграфною связь.

В заключение мы подняли по боевой тревоге гарнизон Слуцка и пограничные части этого направления, а затем в течение нескольких дней уточняли вблизи государственной границы рубеж для сооружения железобетонных укреплений.

В связи с этими работами мне запомнился разговор между Ковтюхом и Петровским на одной из пограничных застав, кода я вычерчивал схему намеченных нами приграничных укреплений.

- Напрасно мы тратим средства на строительство таких дорогостоящих объектов, - говорил Ковтюх. - Если буржуазно-дворянская Польша затеет против пас войну, неужели наша армия будет обороняться?

- Вы забываете, что через Польшу может быстро подойти к нашей границе немецкая армия, - горячо возражал Петровский.

Разговор этот часто возобновлялся в течение всей нашей поездки. Я решительно поддерживал Петровского, но Ковтюх оказался при своем мнении. Эх, если бы мы могли тогда заглянуть в будущее и воочию убедиться, насколько необходимы были долговременные укрепления на слуцком направлении в 1941 году! Ведь именно на них в первые дни войны могли бы опереться отступавшие от Бреста к Слуцку войска 4-й армии, начальником штаба которой я оказался через некоторое время...

В последние дни нашей работе под Слуцком сильно мешали ливневые дожди. Одежда на нас буквально не высыхала. В то же время погода помогла нам определить реальные сроки выдвижения войск к границе в условиях распутицы при низком в то время качестве дорог и мостов.

По окончании всех работ мы собрались в Слуцке, чтобы подытожив проделанное. На столе появилась довольно объемистая папка со схемами, выкладками, записками.

- И что вы намерены делать со всем этим? - серьезно заинтересовался Петровский.

- Прежде всего сведем результаты всех наших работ в общий документ и поставим его на обсуждение Военного совета округа, - ответил я. - Затем, по-видимому, такие важные вопросы, как строительство укрепленного ранена, шоссейных дорог, новых железнодорожных разъездов расширение сети аэродромов и постоянных телеграфно-телефонных линий, после соответствующего согласования с правительством Белоруссии Наркомат обороны поставит перед правительством Союза.

- А что касается работ местного значения, таких, как ремонт старых шоссейных и прокладка новых грунтовых дорог, то вам придется выполнить их самим, конечно, совместно с областными властями, - дополнил меня Ковтюх...

Но не все, к сожалению, получилось так, как мы думали. Многое из того, что казалось нам тогда непреложной истиной, кануло в лету, потому только, что прямо или косвенно связывалось с именами лиц, отстраненных от командования округом по вражеским наветам А иные неотложные дела по разным причинам были отсрочены.

3. На защиту Западной Белоруссии

Нападение фашистской Германии на Польшу. - Войска Белорусского округа выступают в освободительный поход - Новая дислокация. - Наше участие в защите северо-западных границ. - Мое назначение в 4-ю армию

В первой половине лета 1939 года угроза войны в Европе надвигалась со страшной быстротой Фашистская Германия, захватившая Чехословакию, готовилась к новой агрессии против Польши, правительство которой отвергло предложение Советского Союза о совместном отпоре. Правительства Англии и Франции тоже не приняли советских предложений об организации коллективного выступления против агрессора

- Они сознательно решили пожертвовать Польшей, рассчитывая, что следующим агрессивным шагом фашистской Германии будет нападение на Советский Союз, говорил на окружном совещании партийного актива в последних числах августа 1939 года недавно утвержденный в должности члена Военного совета округа корпусной комиссар Сусайков, - Чтобы разрушить эти козни империалистов, Советский Союз принял предложение правительства Германии и 23 августа заключил с ним договор о ненападении.

Нужно признаться, что заключение пакта о ненападении с Германией было для большинства из нас неожиданностью. Однако все мы твердо верили в мудрость Центрального Комитета Коммунистической партии.

В конце совещания актива выступил новый командующий войсками М. П. Ковалев. Подтянутый, сумрачный, с низко опущенными на глаза густыми черными бровями, он вначале как-то отпугивал от себя. Но в действительности это был сердечный и жизнерадостный человек. Я внимательно следил, как встретит его партийный актив, и был искренне обрадован, что внешняя неприветливость не помешала командующему установить контакт с аудиторией.

- Из некоторых выступлений и особенно из поданных в президиум записок, говорил Ковалев, - можно сделать вывод, что часть товарищей расценивает заключение договора с Германией как наступление спокойной и безмятежной эры. Это заблуждение. Политический кризис в Европе обостряется, и, если разразится война, нет никаких гарантий, что в нее не будем втянуты мы. Поэтому войска в приграничных районах по-прежнему должны сохранять полную боевую готовность. Отпуска и длительные командировки военнослужащих, вывод войск в лагеря, а артиллерии на полигоны, о чем здесь просили некоторые командиры, запрещаются. Мы должны быть начеку..

1 сентября 1939 года армия фашистской Германии вторглась в Польшу. Согласно ранее данным гарантиям, правительства Англии и Франции должны были оказать Польше военную помощь. Но этого не случилось: никакой реальной помощи своему союзнику они не оказали.

Польская армия не смогла противостоять немцам. Самолетов и танков у нее было мало (к тому же все они безнадежно устарели). Да и в живой силе она более чем в полтора раза уступала гитлеровской армии.

В результате немецкие моторизованные и танковые соединения, поддерживаемые авиацией, почти не встречая сопротивления, устремились к Варшаве, а затем в направлении Западной Украины и Западной Белоруссии. Правительство Польши бежало из столицы, государство распадалось. Польские войска, оставшиеся без управления, в течение двух недель были разгромлены.

Центральный Комитет нашей партии и правительство Советского Союза не могли в создавшихся условиях оставаться равнодушными. Чтобы предупредить возможность захвата фашистской Германией Западной Украины и Западной Белоруссии, было решено ввести на их территорию войска Красной Армии.

На второй неделе сентября я был послан командованием округа в Москву для получения от начальника Генерального штаба письменной директивы и устных указаний по этому вопросу. Борис Михайлович Шапошников, вручая мне документы, сказал:

- Войска округа к 15 сентября должны быть в полной -отовиости. Однако окончательный срок выступления будет указан особой телеграммой наркома. Построение войск должно обеспечивать наиболее выгодные условия для развертывания наступательной операции, хотя мы надеемся, что ни против польской, ни против немецкой армий боевых действий вести не придется. Конфликтов с немцами избегать. Дальше рубежа Вильно, Ломжа, Западный Буг не выдвигаться. По достижении этого рубежа войскам занять оборонительное положение. Содержание директивы, кроме Военного совета округа, начальника штаба и вас. никто знать не должен.

Исполнявший обязанности комиссара Генерального штаба Николай Иванович Гусев, которому я представился перед отъездом из Москвы, также напомнил мне:

- Смотрите, чтобы при выдвижении к Бугу не спровоцировать войны с Германией...

Перед отъездом в округ я почти весь день провел в Генеральном штабе, где меня инструктировал полковник В. Д. Иванов. Владимир Дмитриевич надавал мне столько всевозможных советов и указаний, что их с лихвой хватило на весь поход в Западною Белоруссию.

По возвращении в Смоленск я приступил к разработке директив армиям. И, вспоминая сейчас об этом, не могу не рассказать об одном курьезе. Когда документы были уже готовы и их оставалось лишь перепечатать на машинке, я вызвал к себе машинистку и строго предупредил ее:

- Имейте в виду, бумага, которую вы будете сейчас печатать, представляет государственную тайну. О ее содержании вы не только не имеете права делиться с кем-либо, но вообще обязаны забыть.

Машинистка оказалась особой слишком нервной. Пробежав глазами первые строки, она побледнела и потеряла сознание. Пока ее приводили в чувство, я сам сел за машинку и одним пальцем "отстукал" весь документ...

В ночь на 16 сентября часть работников штаба округа переехала из Смоленска в Минск. 17 сентября, в окончательно установленный правительством срок, войска Белорусского военного округа перешли границу и, вступив на территорию Западной Белоруссии, в походных порядках начали быстро выдвигаться на указанный им рубеж Из района Минска на Белосток двигались конно-механизированная группа под командованием комкора И. В. Болдина и кавалерийский корпус комкора А. И. Еременко. От Полоцка на Вильно следовала армия комкора В И. Кузнецова, а от Слуцка на Брест - армия комдива В И. Чуйкова. Погода нам весьма благоприятствовала. Осень в тот год была теплая, без дождей.

Прибывшие из передовых частей командиры штаба рассказывали, что жители сел и городов с восторгом встречают наши части. Население выходило на улицы с цветами и фруктами Бойцов и командиров обнимали, целовали, рукопожатиям не было конца.

- А как реагируют на вступление наших войск в Западную Белоруссию в польской армии? - спросил командующий у одного из прибывших к нему с докладом офицеров.

- Высший командный состав разбежался. Большинство офицеров и в особенности солдаты считают, что правительство предало Польшу, не согласившись защищать ее совместно с советскими войсками от фашистской Германии. Враждебных выступлений польских частей против наших войск не было...

18 сентября командование и первый эшелон штаба округа передислоцировались в Волковыск. На командный пункт я ехал вместе с новым нашим начальником штаба комкором М. А. Пуркаевым и бригадным комиссаром К. Н. Березкиным. По пути мы заходили в крестьянские дома, на фабрики, в мастерские, беседовали с жителями деревень, рабочими, инженерами. Все они от души приветствовали Советскую Армию и благодарили ее за защиту от фашизма. Многие прямо заявляли, что жить в рабстве у Гитлера было бы во сто крат хуже, чем в свое время под властью Николая Романова.

Бросалось в глаза, что не только мелкая буржуазия, мелкие помещики, духовенство, но даже некоторые крупные капиталисты и землевладельцы остались на месте. Впрочем, с последними это случилось не по доброй воле.

Припоминаю такой эпизод.

Не доезжая Барановичей. первый эшелон штаба округа свернул с шоссе в небольшую рощу. Там был запланирован двухчасовой привал на обед. Сразу же нас окружили местные жители, завязалась дружеская беседа. Вдруг видим: подъехал верхом на лошади пожилой, представительный человек в полувоенной, старинного покроя одежде, внешне напоминавший знакомого мне по портретам царского генерала Скобелева. Легко спрыгнув с коня, он отрекомендовался не менее представительному комкору Пуркаеву:

- Князь Святополк-Мирский.

Пуркаев не без любопытства смотрел на князя.

- Я, как россиянин, радуюсь освобождению Белоруссии из-под власти Польши и возвращению ее в состав России, - подобострастно заговорил Святополк-Мирский. - В родовом нашем имении, в районе селения Мир, я был, по существу, на положении фермера и трудился наравне с крестьянами.

Услышав такое, окружавшие нас крестьяне заулыбались. Смущенный князь стал поспешно прощаться. Однако пригласил Пуркаева осмотреть старинный замок Мирских{2}.

Пуркаев обещал князю в свободное время воспользоваться его приглашением, но после отъезда Святополка-Мирского сказал, обращаясь ко мне:

- Если у вас действительно есть желание посмотреть сохранившийся в целости большой старинный замок, давайте лучше заедем в Несвиж, в поместье князя Радзивилла. Там мне довелось быть во время первой мировой войны.

Я охотно согласился, и вскоре наш автомобиль оказался у каменных стен, обнесенных глубоким рвом. Осматривая этот исторический памятник эпохи феодализма, с многочисленными фигурами рыцарей в железных латах, коллекциями старинного оружия, картинами и гобеленами, мы были чрезвычайно удивлены, когда охранявшие замок пограничники доложили, что владелец замка находится в жилых комнатах и просит навестить его.

- Для жилья в замке приспособлены лишь четыре - пять комнат в левом крыле нижнего этажа, - пояснил начальник караула. - Владелец замка, один из Радзивиллов, богатства свои прокутил и, кроме этого своеобразного музея, у него ничего не осталось. С месяц назад к нему приехала жена американского миллионера с сорокалетней дочерью, которая, согласно предварительной договоренности, должна была вступить с князем в брак, то есть купить за доллары старинную княжескую фамилию. Лишь вторжение немецкой армии в Польшу помешало окончательно оформить эту сделку. Сейчас мать с дочерью тоже находятся здесь: ожидают прояснения обстановки...

Мы заглянули к старому, невзрачному князю Радзивиллу и застали у него обеих американок. Пуркаев заверил миллионерш, что Советское правительство не будет препятствовать их выезду в Соединенные Штаты...

Колонну штаба мы догнали, когда она уже покидала Барановичи, и еще до наступления темноты прибыли в Волковыск. Там мы разместились в казармах, построенных некогда для старой русской армии.

За три-четыре дня наши войско вышли западнее рубежа Вильно - Гродно Белосток - Кобрин. В эти дни Генеральный штаб сообщил в округ уточненную демаркационную линию между нашими и немецкими войсками. Однако на брестском направлении указанная линия оказалась нарушенной войсками немецкой группы армий "Север", во главе которой стоял генерал Бок. Моторизованный корпус этой группы под командованием генерала Гудериана переправился через Буг, захватил значительный район вокруг Бреста и стал распространяться на восток от него.

Комдив Чуйков, армия которого выдвигалась к Бресту, приказал командиру авангардной танковой бригады С. М. Кривошеину занять Брест и заставить немецкие войска отойти за Буг. В Бресте состоялась встреча Кривошеина с Гудерианом. В ней принимал участие и сотрудник Наркоминдела. Наши представители потребовали от немецкого командования немедленно отвеет все немецкие части за демаркационную линию, а подготовленное для эвакуации из Бреста в Германию военное и гражданское имущество оставить на месте. Это требование было принято, и вооруженного столкновения, которого так страстно желали враги Советского Союза, не произошло.

2 ноября 1939 года свершилось официальное воссоединение Западной Белоруссии с Советской Белоруссией. После этого перед командованием округа встали совершенно необычные вопросы огромной важности: надо было организовать оборону новых пограничных рубежей, разместить войска в районах, где недавно еще господствовали капиталистические и даже феодальные порядки.

Чтобы быстро и правильно решить эти вопросы, руководители штаба и управлений округа выехали для осмотра пограничной зоны, городов, селении, дорог и особенно военных объектов Западной Белоруссии. Результаты этих выездов доставили большие огорчения. Мы увидели, насколько уменьшились теперь наши возможности для стратегического сосредоточения и развертывания войск в случае войны. Пожалуй, единственным человеком, которому поездка по освобожденной территории не принесла особых забот, был начальник топографического отделения. Села, деревни и даже города в Западной Белоруссии сохранились почти такими же, какими они были перед первой мировой войной.

Вспоминаю такой случай. Вместе с заместителем начальника штаба комбригом Петрушевским я возвращался после осмотра белостокского направления в Волковыск, в штаб округа.

- А не посмотреть ли нам знаменитые селения - Голынку, Свислочь, Зельву и особенно Мстибово и Изабелин? - сказал Петрушевский.

Дело в том, что в Белорусском округе для командирских занятий на картах частенько использовались листы района Восковыск, и перечисленные выше селения были хорошо известны всем нам.

Не без волнения объехали мы эти никогда не виденные нами в натуре пункты и удивились, с какой точностью сообщала данные о них старая карта. За четверть века в селениях почти не прибавилось домов, не было построено ни одного завода, сохранились даже нанесенные на карту отдельные дворы, в частности, памятный всем нам "Дв. Франко".

Подробный анализ условий, сложившихся для войск округа после их выдвижения в Западную Белоруссию, сделал комкор Пуркаев в октябре 1939 года при передаче обязанностей начальника штаба округа комдиву В. Е. Климовских. По этому поводу состоялось совещание, на котором присутствовали, если не ошибаюсь, комиссар штаба и все начальники отделов.

- Бесспорно, - докладывал на совещании Пуркаев, - с общеполитической точки зрения вступление советских войск в Западную Белоруссию и Западную Украину должно быть оценено положительно, ибо наши пограничные рубежи передвинулись далеко на запад. Но эти преимущества скажутся лишь тогда, когда мы приведем новую пограничную полосу в такое же состояние, какое было на старой границе.

Из сделанного Пуркаевым обзора состояния и возможностей Западной Белоруссии участники совещания хорошо уяснили, что перемещение сюда войск округа связано с огромными трудностями. Казарменный фонд был ничтожно мал. Аэродромная сеть не развита, причем аэродромы не имели бетонированных взлетно-посадочных полос, что позволяло размещать там современные самолеты только летом. Железнодорожная сечь оставалась такой же, как накануне первой мировой войны. Ширина железнодорожной колеи была здесь уже, чем у нас, и это создавало дополнительные трудности для стратегических перевозок. Недоставало и шоссейных дорог, идущих с востока на запад. Их оказалось только две.

- На прежней границе, - продолжал Пуркаев, - мы имели мощные укрепленные районы, да и непосредственным противником тогда была лишь Польша, которая в одиночку напасть на нас не решилась бы, а в случае ее сговора с Германией установить выход немецких войск к нашей границе не представило бы труда. Тогда у нас было бы время на отмобилизование и развертывание. Теперь же мы стоим лицом к лицу с Германией, которая может скрытно сосредоточить свои войска для нападения. При этом нельзя забывать, что немцы захватили в Варшаве документы генерального штаба польской армии: расположение всех военных объектов в Западной Белоруссии им хорошо известно. И еще одно важное соображение: на территории Западной Белоруссии много людей, враждебно настроенных к Советской власти. Немецкое командование постарается широко использовать их в разведывательных и диверсионных целях.

- Послушаешь вас, Максим Алексеевич, и начинаешь верить, что выдвижение войск округа в Западную Белоруссию с военной точки зрения более чем невыгодно, - заметил Климовских.

- Прошу понять меня правильно, - возразил Пуркаев. - Я хотел лишь показать вам, что в новой обстановке для войск округа минусов значительно больше, чем плюсов, но это явление временное. Если как следует взяться за дело, минусы относительно быстро могут превратиться в плюсы...

Спустя несколько дней комкор Пуркаев был вызван в Москву и направлен в качестве военного атташе в Германию.

В октябре - ноябре 1939 года по поручению командования округа я занимался проверкой боевой готовности войск в районе Белостока и Бреста. Все наши части тогда были заняты прежде всего устройством на новых местах. Приводились в порядок старые казармы, столовые, склады, оборудовались аэродромы, стрельбища, полигоны. Для войск, не обеспеченных казарменными помещениями, строились землянки. Командующие армиями изучали рубежи, на которых намечалось строительство укрепрайонов. Кое-где началось уже и инженерное оборудование этих рубежей: стрелковые дивизии своими силами возводили в пограничной зоне полевые оборонительные сооружения. Однако для каждого командира дивизии ,было ясно, что построить оборону даже полевого типа на фронте в 50-75 километров они успеют в лучшем случае к весне.

- Зима наступает, а мы не закончили еще оборудование жилищ для личного состава, - жаловался мне командир одной дивизии. - Разве я могу в таком положении по-настоящему заняться строительством оборонительных сооружений?

В конце ноября действительно ударили морозы, выпал снег, и оборонительные работы во многих местах вообще пришлось прекратить. Надо признаться, что тут немалую роль сыграли иллюзии о наступлении периода длительного мирного сосуществования с Германией. Они, несомненно, укрепились после вступления в войну Франции и Англии. Предполагалось, что Гитлер главное внимание и все свои силы направит на запад, а с нами из-за боязни за свой тыл ему волей-неволей придется вести дружественную политику.

Одновременно с моим выездом в войска начала работать советско-германская комиссия по уточнению границы. В пограничной зоне округа эту работу выполняли несколько смешанных подкомиссий. Подкомиссии работали как на одной, так и на другой сторонах демаркационной линии. Находясь на нашей стороне, немецкие офицеры питались в военторговских столовых, правда, в специально отведенных для них комнатах. И в Бресте, например, мне самому не раз приходилось видеть, с каким подчеркнутым подобострастием вытягивались они перед нашими старшими командирами.

Эта показная вежливость кое-кого тоже сбивала с толку. Рассказы об исключительной любезности немецких офицеров, об их доброжелательном отношении к нашим людям широко распространялись в частях округа и еще больше усиливали мирные иллюзии.

А тут вдобавок ко всему в конце ноября началась спровоцированная финскими милитаристами советско-финляндская война. Она гоже несколько отвлекла наше внимание от Германии.

Из Западного округа, ближайшею к театру военных действий, потянулись в Ленинград эшелоны с пополнением и всякого рода военными материалами. В войска развернувшегося против Финляндии фронта изъявили желание поехать и некоторые представители высшего командного состава, в том числе командующий армией комдив Чуйков, а несколько позже и командующий округом командарм 2 ранга Ковалев.

Незадолго до отъезда тов. Ковалева на фронт я получил от него важное и очень заинтересовавшее меня задание.

- Из Бреста на Карельский перешеек отравляется 8-я стрелковая дивизия, в командование которой вступил работник вашего отдела майор Фурсин, - сказал командующий. - Поезжайте и помогите ему укомплектовать и обеспечить дивизию всем необходимым. Потом поедете с этой дивизией на Карельский перешеек и сдадите се в состав фронта. В течение месяца разрешаю оставаться там для ознакомления с практической работой штаба фронта, и особенно штабов армий и соединений.

И вот в конце 1939 года я под Брестом. Прибывают предназначавшиеся для укомплектования дивизии до плата военного времени новобранцы. Из окружных складов част получают вооружение, боеприпасы, обмундирование (в том числе валяные сапоги и полушубки), лыжи, продовольствие.

В декабре 1939 года стояли сильные морозы. Они поставили в очень тяжелое положение те части дивизии, которые размещались в землянках. Однако самым трудным оказалась о г правка дивизии по железной дороге. Сказалась малая пропускная способность железных дорог Западной Белоруссии: больше четырех-пяти эшелонов в сутки вытолкнуть не удавалось.

И как раз во время отправки эшелонов я попал в автомобильную катастрофу. На узком обледенелом шоссе около Жабинки автомобиль занесло - на большой скорости он врезался в дерево. Шофер и я получили повреждения и в бессознательном состоянии были доставлены в госпиталь. Госпиталь находился в южной части Брестской крепости, на острове, в двух-трех сотнях шагов от немецких пограничных постов.

К счастью, полученные мною травмы оказались неопасными. Через неделю я с забинтованной головой и с рукой на перевязи у же отправлял из Бреста последние эшелоны, а затем пассажирским поездом сам выехал в Ленинград, в штаб Северо-Западного фронта. С поезда сошел морозным январским вечером. Город был затемнен, и, хотя я знал, где находится штаб фронта, тем не менее без сопровождающего мне было бы трудно добраться до него.

Представившись и доложив о цели своего приезда начальнику штаба фронта комкору И. В. Смородинову, одному из крупных в то время военных деятелей, я попросил ознакомить меня с обстановкой и позволить мне два-три дня поработать под его руководством. Иван Васильевич Смородинов был назначен на этот пост с должности заместителя начальника Генерального штаба. Работал он, как мне рассказали, не менее двадцати часов в сутки, и поэтому выглядел очень усталым.

Выслушав мою просьбу, Смородинов с нескрываемым раздражением сказал:

- С обстановкой вас ознакомят в оперативном управлении. А в штабе фронта, на мой взгляд, вам делать нечего. Осмотритесь немного и поезжайте в войска.

В тот же вечер мне пришлось еще раз быть у Смородинова. В эго время к нему зашел возвращавшийся из войск командующий фронтом командарм 1 ранга Семен Константинович Тимошенко. Лицо его было опалено морозом. Однако он, как всегда, был бодр и жизнерадостен

Смородинов представил меня командующему.

- Как видно, на фронт съезжается все начальство Белорусского округа, пошутил Тимошенко. - Вслед за Ковалевым и Чуйковым потянулся и штаб...

Осведомившись о цели моего приезда, командующий сам кратко ознакомил меня с ходом боевых действий и в заключение сказал:

- Таких темпов, какими обычно "наступают" на академических играх, здесь вы не увидите. Прогрызать укрепрайоны зимой, во время сильных морозов, более чем трудно. Успехи в иные дни измеряются не километрами, а метрами. История еще не знала таких войн, и ни одна армия, кроме нашей, на наступление в подобных условиях не способна Однако надо признаться, что и мы к такого рода войне слабо готовили войска. Приходится доучивать их на фронте. Вот вы привезли из округа дивизию. А участвовала ли она хоть раз в учениях по прорыву укрепрайона? Некоторые командиры предпочитали зимой, в сильные морозы, не проводить занятий в поле, чтобы, чего доброго, не обморозить бойцов... И я согласен с Иваном Васильевичем: изучать опыт войны вы должны в войсках. После этой беседы с командующим начальник оперативного управления штаба фронта, мой товарищ по академии, комдив В. М. Злобин ознакомил меня с обстановкой по карте, рассказал, как организована работа управления, и тоже добавил, что моя командировка на фронт будет оправдана только в том случае, если я проведу ее в войсках.

- У нас в штабе фронта при медленном продвижении войск вперед ценного опыта вы не получите, - сказал он.

В оперативном управлении оказались и другие мои товарищи по Академии Генерального штаба - полковники З. Я. Рудаков и В. Я. Семенов. Они детально ознакомили меня с работой командиров управления. С их же помощью я получил возможность нормально отдохнуть и утром уехал сопровождать 8-ю дивизию. Она сосредоточивалась на Карельском перешейке и должна была действовать в первом эшелоне.

Несколько дней я провел в полках, а затем перебрался в штаб 13-й армии. Начальником штаба этой армии был комбриг Владимир Сергеевич Галушкевич.

Владимир Сергеевич очень гордился тем, что и он, и командующий армией в прошлом артиллеристы.

- Вот ты сам убедишься, - говорил мне Галушкевич, - что при прорыве укрепрайона главное - это артиллерия...

В течение почти двух недель я изучал, как штабы соединений и штаб армии терпеливо и настойчиво ведут разведку вражеского укрепрайона, а затем наносят сокрушительный удар по его дотам. Мне довелось также несколько раз выезжать с работниками штаба армии, а однажды и с командующим в войска первой линии.

Во время этих выездок я не раз вспоминал С. К Тимошенко, который справедливо упрощал нас в том, что из боязни обморозить солдат и командиров мы плохо готовили их для ведения боя в зимних условиях. А морозы в тот год достигали на Карельском перешейке 45 градусов.

В феврале закончилась моя командировка, и я возвратился в Минск, где, к своему удивлению, на посту начальника штаба округа опять встретил комкора Пуркаева, а комдива Климовских - в должности его заместителя.

Первые дни по возвращении и штаб округа я посвятил подготовке отчета о своей поездке, а затем прочел несколько докладов о советско-финляндской войне для командиров штаба и работников Центрального Комитета Коммунистической партии Белоруссии. Я видел все своими глазами и старался нарисовать правдивую картину тех нечеловеческих условий, в которых наши героические войска вели борьбу на Карельском перешейке, с каждым днем приближая победу над агрессивными силами, развязавшими войну...

Обычно мой рабочий день в штабе начинался с утреннего доклада своему начальнику - комкору Пуркаеву. И почти каждый раз, посещая его, я думал: почему он так быстро вернулся из Германии? Однако спросить об этом самого Пуркаева не решался. И вдруг однажды после моего очередного утреннего доклада Пуркаеву этот щепетильный вопрос поднял Климовских:

- Максим Алексеевич, мне кажется, было бы весьма полезно, если бы вы рассказали нам о своей деятельности в Германии в качестве военного атташе.

- Давно собираюсь, - охотно отозвался Пуркаев. - Рассказать есть о чем, наблюдений много. Вот только нужно найти для этого время... Впрочем, вас, вероятно, интересует прежде всего причина моего быстрого возвращения?

И, не дожидаясь нашего ответа, Максим Алексеевич перешел к сути дела:

- Приняли меня в Германии внешне весьма благожелательно. Вскоре после приезда туда я был приглашен на один прием и представлен Гитлеру. Затем мне было разрешено присутствовать на войсковых учениях и посещать воинские части (правда, в сопровождении офицера генерального штаба). Я немедленно воспользовался этим. побывал в одном пехотном полку. А несколько дней спустя мне показали даже подземный командный пункт, якобы подготовленный на случай войны для генерального штаба. Легко было понять, для чего все это делается: меня хотели убедить, что у немецкого командования нет секретов от нас. Расчет был прост: они хотели усыпить нашу бдительность. Но потом моим "доброжелателям" стало ясно, что обмануть нас трудно. И сразу все изменилось. При встречах со мной они улыбались все реже и реже. Потом, как бы вскользь, выразили удивление, почему это я, потенциальный начальник штаба фронта, занимаю скромный пост военного атташе. Постепенно меня стали "забывать" приглашать на учения или присылали за мной своего представителя так поздно, что ехать было уже бесцельно. А то вдруг по пути в район учений внезапно портилась машина, на которой я ехал. Словом, мне всячески давали понять, что в качестве военного представителя Советского Союза я для них нежелателен. И, так как у немецкого правительства не было оснований заявить об этим нашему правительству, начались провокации: меня старались как-то скомпрометировать.

Однажды при посещении военною учреждения Пуркаев обнаружил в кармане своей шинели маленький фотоаппарат. Передав его своему провожатому, он прямо заявил, что это очень грубая работа. Офицер нисколько не смутился. Тут же выразил предположение, что, вероятно, кто-то ошибся, положив фотоаппарат в чужой карман, когда шинель висела в гардеробе учреждения рядом с десятками других.

- Таких неудачных попыток скомпрометировать меня было несколько, и в конце концов они достигли цели, - заключил Пуркаев. - Мне захотелось углубить знания в немецком языке, и с ведома нашего посольства я стал брать уроки у одной уже очень немолодой немецкой учительницы. Все, казалось, шло нормально, но вдруг из ведомства Риббентропа сообщили о жалобе учительницы на то, что я якобы пытался посягнуть на ее честь. На вопрос, какие же доказательства может представить эта учительница, ответ гласил: синяки и царапины. Чтобы эта история "не попала в газеты", немецкое правительство настойчиво просило заменить меня другим.

Абсурдность предъявленного мне обвинения ни у кого не вызывала сомнений, но решено было не обострять из-за этого отношений. Вот так и кончилась моя военно-дипломатическая карьера, о чем я, впрочем, нисколько не жалею...

В те дни уже шли переговоры о мире с Финляндией. Истощив свои силы, она предложила прекратить военные действия и 12 марта 1940 года подписала мирный договор. Первоочередной заботой для штаба округа стало возвращение наших дивизий с фронта.

Обращаясь мысленно к весне 1940 года, прямо-таки поражаешься, насколько богата была она событиями. Не успели люди облегченно вздохнуть в связи с окончанием советско-финляндской войны, как на их голову обрушились новые беды. В апреле фашистская Германия осуществила захват Дании и Норвегии. 10 мая гитлеровские полчища через Люксембург и Бельгию, в обход линии Мажино, вторглись во Францию.

По понятным причинам мы, военные люди, переживали это особенно остро. И не только переживали, но и делали отсюда определенные практические выводы.

Помню, в один из последних дней мая, когда штаб округа только что переехал в новое помещение близ минского университетского городка, ко мне зашли Климовских и Березкин. Осмотрев, как разместился оперативный отдел, они задержались у меня в кабинете, и между нами завязался очень откровенный разговор. Начал его Березкин. Глядя на лежавшую на столе карту Франции, он сокрушенно покачал головой:

- Кто бы мог подумать, что немцам потребуется лишь немногим больше двух недель, чтобы разгромить основные силы французской армии?

- Да, - откликнулся Климовских, - немецкая армия устремилась уже на Париж. Видимо, с Францией будет то же, что в сентябре прошлого года произошло с Полыней. А когда Гитлер развяжет себе руки на Западе, он непременно повернет свою военную машину против нас.

- Не помогли французам и пограничные укрепления, хотя главной ударной силой у немцев, как и при нападении на Польшу, были, по-видимому, механизированные войска, - заметил я.

- Не могу согласиться с вами полностью, - возразил Климовских. - Немецкая армия обошла знаменитую линию Мажино и прорвалась на участках, где преобладали укрепления полевого типа. Мы не должны терять веру в укрепрайоны и обязаны продолжать строительство их на своей границе. Что же касается роли механизированных войск, то не немцы, а мы первыми оценили их должным образом. У нас также начинается крупная реорганизация армии в сторону механизации. В частности, в нашем округе количество конницы сократится более чем в три раза, и за счет ее будут сформированы один, а то и два механизированных корпуса. Увеличится число и артиллерийских частей, возрастет огневая мощь стрелковых дивизий. Многие артиллерийские и специальные части перейдут на механическую тягу. Не случайно командовать нашим округом назначается бывший начальник Автобронетанкового управления Красной Армии генерал-полковник Павлов.

- А Ковалев? - поинтересовался я.

- Ковалев получает назначение на такую же должность в Харьковский военный округ.

- А насчет начальника штаба никаких слухов нет? - хитро улыбнулся Березкин.

- Есть и об этом слухи, - в тон ему ответил Климовских.

Я попытался уточнить:

- Какие же это слухи?

Климовских уклонился от ответа, а Березкин заявил прямо:

- Пуркаев едет в Киевский округ, а в должность начальника штаба нашего округа опять вступает генерал Климовских. Есть перемены и в Военном совете: вместо Сусайкова назначается дивизионный комиссар Фоминых.

- А когда начнется смена начальников отделов? - как бы в шутку спросил я. - Вот уже четвертый год руковожу оперативным отделом штаба округа, пора и честь знать. Хотелось бы поработать в войсках...

Не часто бывает так, что личные планы совпадают с мнением старших начальников. Но мне повезло. Климовских понял затаенный смысл моей шутки. О моем желании было, по-видимому, доложено прибывшему вскоре новому командующему округом Павлову, и в начале августа 1940 года я получил назначение на должность начальника штаба 4-й армии. Командовал ею генерал-лейтенант В. И. Чуйков.

4. Брестское направление

Еду к Чуйкову. - Строительство Брестского укрепрайона и Брестская крепость. - Реорганизация войск 4-й армии. - Формирование механизированного корпуса. - Сосредоточение немецкой армии у нашей границы. - Что мы знали об этом накануне вражеского вторжения

В середине августа 1940 года я выехал из Минска в 4-ю армию. Настроение у меня было приподнятое. Стояла теплая, сухая погода, и на машине можно было следовать не только по грунтовым дорогам, но и по целине. Приближаясь к старой государственной границе западнее Слуцка, я вспомнил, как три года назад мы с Ковтюхом и Петровским намечали здесь вчерне рубеж для постройки Слуцкого укрепрайона. Мне было известно, что в 1938 году рубеж этот был уточнен командармом Чуйковым и многие сооружения уже построены. Желая лично выяснить, насколько они боеспособны, я решил заехать к коменданту укрепрайона.

- Все здесь предполагалось закончить к первому июня будущего года, рассказывал комендант. - Но весной этого года строительство было прекращено. Рабочая сила и транспорт направлены для сооружения Брестского укрепрайона. Возобновятся ли строительные работы у нас, неизвестно. Да и те доты, которые уже готовы, пока остаются без вооружения...

Неподалеку от нас возвышалась насыпь железнодорожного полотна, но шпал и рельсов на этой насыпи не было. Начав прокладку железной дороги между Слуцком и Барановичами еще в начале нынешнего столетия, царское правительство не сумело довести дело до конца - не хватило средств... Таким образом, 4-я армия, по существу, не имела надежных коммуникаций. Пролегавшая в тылу се единственная железная дорога Гомель-Пинск обладала очень низкой пропускной способностью и к тому же пересекала болотистое Полесье, неудобное для сосредоточения войск.

Восточное Барановичей мы осмотрели участок старых позиций, оборудованных немецкой армией еще в годы первой мировой войны. Польское правительство неоднократно заявляло, что оно воздвигло на этом месте мощный укрепрайон. В действительности ничего подобного не было. Мы увидели перед собой ряд примитивных инженерных сооружений, лишь кое-где слегка подновленных. В одном месте возле Варшавского шоссе и у полотна железной дороги нам удалось обнаружить четыре новых дота.

Словом, комплекс этих сооружений можно было назвать укрепрайоном с таким же основанием, как позже, во время второй мировой войны, слабые, не имевшие между собой связи опорные оборонительные пункты немецко-фашистских войск на французском побережье Ла-Манша Гитлер стал именовать "Атлантическим валом". Конечно, в обоих случаях эти громкие названия имели целью скрыть слабость обороны и создать у противника преувеличенное о ней представление.

От Барановичей вплоть до города Береза-Картузская шоссе на Брест пробивалось через леса. на юге чти леса сливались с Полесьем, а на северо-западе примыкали к Беловежской пуще. В Березе, в казармах, построенных для дислоцировавшихся здесь до революции частей русской армии, правительство буржуазно-дворянской Польши создало известный своим жестоким режимом концентрационный лагерь для политических заключенных. Заглянув туда, мы были понятно изумлены. Менее чем за год советские войска сумели так восстановить и оборудовать помещения, что они почти не отличались от обычных казарм нашей армии. Разместилась в этих казармах 42-я стрелковая дивизия 4-й армии, а но соседству, в Пружанах, стояла танковая бригада.

Побывав в этих двух соединениях, мы поехали, никуда не сворачивая, прямо в штаб 4-й армии. Городок штаба армии, в котором жил и начальствующий состав С семьями, находился у самого Варшавского шоссе, в двух километрах от Кобрина, за рекой Мухавец. В Кобрине старый мост через реку был неисправен, а строительство нового еще не закончено.

Командующий армией генерал-лейтенант В И Чуйков и член Военного совета дивизионный комиссар Ф.И. Шлыков после моего официального представления и доклада о поездке по армейским тылам стали расспрашивать о новостях и главное, о новом руководстве округа

- Мы живем в глуши. рядом с медведями, - пошутил молодой, быстро выдвинувшийся на пост Военного совета Ф И. Шлыков - Что вы можете сказать нам о том, как складываются отношения с Германией после ее побед на Западе?

- В войсках округа, говорят, намечается большая реорганизация? - перебил его В. И. Чуйков.

Я охотно пересказал то, что слышал от нового командующего округом генерала Павлова. По данным, которые он получил в Москве, пока что никаких изменений во взаимоотношениях с Германией у нас не произошло. Но, поскольку Гитлер освободил себе руки на Западе, не исключены осложнения на Востоке. Поэтому следует ускорить с1роительство оборонительных сооружений на границе и поддерживать в войсках постоянную боевую готовность.

Рассказал также, что готовится решение о широкой реорганизации армии с учетом опыта боев в Финляндии и, конечно, операций немецкой армии во Франции. Численность стрелковых дивизий будет меньше, они станут не такими громоздкими, более маневренными, и в то же время огневая мощь их возрастет. Существующие легкие танки, не оправдавшие себя в боях на Карельском перешейке, снимаются с производства и постепенно будут заменяться новыми: средними Т-34 и тяжелыми КВ. Самолеты также получим более совершенные. Конница сокращается до минимума. За счет ее развернутся мощные механизированные корпуса и новые воздушно-десантные соединения.

Потом речь пошла о командовании округа. Я откровенно высказался, что новый командующий, как мне кажется, широким оперативно-стратегическим кругозором не обладает. Но это толковый, энергичный генерал, правда, несколько излишне самонадеянный, не склонный прислушиваться к мнению подчиненных. Руководить округом, да еще таким, как Западный особый, ему, конечно, трудно.

Нового начальника штаба округа генерала Климовских я знал значительно лучше Это был весьма образованный и опытный штабной руководитель, но по мягкости своею характера он вряд ли мог уберечь командующего от неверных решений Климовских не принадлежал к тем людям, которые, будучи убеждены в правильности своей точки зрения, способны отстаивать ее перед кем угодно.

- Ну, а как вам понравился новый член Военного совета округа? - спросил Шлыков.

- Дивизионный комиссар Фоминых тоже едва ли сможет играть заметную роль при Павлове, - без обиняков ответил я и выразил искреннее сожаление, что в этой должности так недолго побыл у нас очень всем полюбившийся комкор Филипп Иванович Голиков. Этот энергичный. принципиальный человек, обладавший уже тогда широким военно-политическим кругозором, за короткий срок завоевал в округе прочный авторитет, но незадолго до похода в Западную Белоруссию его перевели на Украину и назначили командующим одной из вновь сформированных там армий.

- Да, - поддержал меня Чуйков, - в теперешней сложной международной обстановке новое командование Западного особого округа - не такое уж большое приобретение. Но давайте-ка лучше говорить о делах, касающихся непосредственно 4-й армии.

Василий Иванович подошел к висевшей на стене карте, сдвинул в сторона прикрывавшую ее шторку и заговорил, обращаясь только ко мне одному:

- Вы, конечно, знаете, что северная граница армейской полосы идет от Дрохичина через станцию Черемха на Барановичи. Последние для нас исключаются... На юге разгранлиния проходит прямо по границе между Западной Белоруссией и Западной Украиной. Второй эшелон армии - стрелковую дивизию в Березе и танковую бригаду в Пружанах - вы уже видели. А в первый эшелон съездим вместе: это две дивизии 28-го стрелкового корпуса и еще одна танковая бригада. Расположение их вам также известно - район Бреста, главным образом Брестская крепость. На месте 8-й стрелковой дивизии, которую вы сами отравляли на Карельский перешеек, обосновалась теперь 49-я стрелковая дивизия. Рекомендую познакомиться и с подчиненной нам в оперативном отношении авиационной дивизией, штаб ее находится в одном здании с нашим, так что завтра же можете побывать там. А главное - вникните хорошенько в строительство Брестского укрепрайона и оборудование сооружений на границе...

Так как штаб 4-й армии в основном был уже знаком мне, я по совету Чуйкова большею часть следующего дня провел в авиационной дивизии. Меня сопровождал командир ее, полковник Николай Георгиевич Белов. Четыре полка этой дивизии размещались так: бомбардировочный - в Пинске, один истребительный полк недалеко от Кобрина, другой истребительный и полк штурмовиков - в районе Пружан. Аэродромы оказались примитивными, без бетонированных взлетно-посадочных полос. Летчики ждали замены старых самолетов новыми. Командиры полков в осторожных тонах, но довольно настойчиво обращали мое внимание на то, что в случае войны полкам немедленно нужно перебазироваться, так как старая аэродромная сеть немецкому командованию хорошо известна.

- Запасные полевые аэродромы для полков у нас намечены, но еще не подготовлены, - как бы оправдываясь, доложил полковник Белов...

Когда мы ехали в Пинск, меня привело в восхищение качество и состояние брусчатой мостовой на участке Кобрин-Пинск. Но, так как восточное Пинска дорога обрывалась, значение ее было весьма ограниченным. В Пинске, кроме авиационного полка, находились один из полков корпусной артиллерии 28-го корпуса и окружной артиллерийский склад. Там же был штаб Пинской военной речной флотилии, в состав которой входили отряд глиссеров, группа канонерских лодок, дивизион бронекатеров, дивизион катеров, дивизион тральщиков, а также сторожевые корабли, минный заградитель и зенитный артиллерийский дивизион на механической тяге. В случае войны флотилия предназначалась для совместных действий с 4-й армией на направлении Пинск - Брест.

Осмотрев часть боевых судов этой флотилии, а также Днепро-Бугский канал и мелководною реку Мухавец с их шлюзами, я усомнился, что такая флотилия может успешно вести боевые действия в современных условиях. Своими сомнениями поделился с генералом Чуйковым.

- Я не рассматриваю флотилию как реальную силу, которая может сыграть какую-либо роль на фланге армии, - ответил командующий. - Трудно себе представить, как и с кем могут вести бои ее маленькие суда, разбросанные по каналу и реке, ширина которой местами не превышает пятидесяти метров...

Потом состоялась поездка в Брест. Как и было задумано командармом, мы выехали туда вместе и прихватили с собой командира 28-ю стрелкового корпуса генерал-майора В. С. Попова. Это был опытный командир, но человек здесь новый. Со своим корпусным управлением он прибыл в 4-ю армию всего лишь несколькими днями раньше меня.

Генерал Попов предложил нам начать осмотр с крепости.

Брестская крепость была построена русскими в 1842 году. Основу ее составляла цитадель, расположенная на острове, омываемом с юго-запада Бугом, с юго-востока рекой Мухавец, а с севера - рукавом Мухавца. По внешней окружности цитадели проходила сплошная кирпичная двухэтажная казарма, которая в то же время являлась и крепостной стеной. Казарма имела 500 казематов для размещения войск, под казематами находились подвалы, а еще ниже - сеть подземных ходов. Двое ворот (Брестские и Холмские) глубокими туннелями выводили из цитадели к мостам через Мухавец и далее на бастионы крепости. Одни ворота (Тереспольские) находились против моста через основное русло Буга (см. схему на стр. 99).

Вне цитадели располагалось прикрывавшее ее кольцо бастионов и других крепостных сооружений. По внешней окружности этого кольца более чем на шесть километров тянулся земляной вал высотой в десять метров. Его опоясывали рукава Буга и Мухавца, а также широкие рвы, заполненные водой. Система каналов и рукавов рек образовала три острова - западный, южный и северный. Позже в нескольких километрах от кольца бастионов было сооружено кольцо фортов отдельных железобетонных сооружений, которые должны были сдерживать противника на подступах к крепости, не позволять ему вести по ней артиллерийский огонь.

Когда мы приехали в крепость, там размешались основные силы 6-й и 55-й стрелковых дивизий. Почти все помещения южного острова занимал окружной госпиталь, отчего этот остров стал называться Госпитальным. Помещения западного острова были переданы пограничникам, и остров получил название Пограничный.

Осмотр крепости оставил у нас не очень отрадное впечатление. Кольцевая стена цитадели и наружный крепостной вал, опоясанный водными преградами, в случае войны создавали для размещавшихся там войск чрезвычайно опасное положение. Ведь на оборону самой крепости по окружному плану предназначался лишь один стрелковый батальон с артдивизионом. Остальной гарнизон должен был быстро покинуть крепость и занять подготовляемые позиции вдоль границы в полосе армии. Но пропускная способность крепостных ворот была слишком мала. Чтобы вывести из крепости находившиеся там войска и учреждения, требовалось по меньшей мере три часа.

Мы решили ходатайствовать о немедленном выводе из крепости окружного госпиталя и хотя бы одной дивизии. Кстати, это диктовалось и чисто бытовыми потребностями: войска в крепостных помещениях испытывали тесноту, бойцы спали на многоярусных нарах.

Очень полезным для меня оказалось ознакомление и с 49-й стрелковой дивизией, которая располагалась севернее Бреста, в районе Высокое, Волчий, Каменец. Эта дивизия, подчиненная непосредственно командованию армии, с оперативной точки зрения занимала выгодное положение. Она удачно прикрывала правый фланг. Но осенью 1940 года из нее уволили большое число младших командиров и рядовых. На смену им пришли новобранцы, отчего боеспособность полков резко снизилась. Пришлось пойти на несколько необычную меру: 49-я дивизия передала значительную часть своего состава в дивизии 28-го стрелкового корпуса, а оттуда получила взамен старослужащих.

Части 49-й дивизии занимались оборудованием для жилья землянок и переданных местными властями разного рода помещений, строили столовые, конюшни, склады. И лишь немногие подразделения были заняты строительством в пограничной полосе полевых оборонительных позиций.

- Эта дивизия, - пояснил В. И. Чуйков, - своими силами должна оборудовать оборону на сорокакилометровом фронте. В центре армейской полосы на фронте до шестидесяти километров оборудуют позиции дивизии двадцать восьмого стрелкового корпуса. А вот на нашем левом фланге участок границы протяженностью около пятидесяти километров остается необорудованным. Войск четвертой армии там нет, других - тоже, так что стыке Киевским военным округом не защищен...

Следующий день ушел на ознакомление с Брестским укрепрайоном, комендант которого генерал-майор М. И. Пузырев вместе со всем своим управлением находился тогда также в Бресте. Этот укрепрайон простирался главным образом на северо-восток от города по восточному берегу Буга. Работы по сооружению дотов развернулись там широким фронтом. Кроме строительного управления и специальных частей, переброшенных из Слуцка, округ прикомандировал в распоряжение генерала Пузырева окружной инженерный полк и несколько корпусных саперных батальонов из восточной части Белоруссии.

Расспрашивая коменданта укрепрайона о количестве людей, работающих на строительстве каждого дота, о видах транспорта, которым подвозился на стройплощадки разного рода материал - песок, щебень, арматура, - я высказал предположение, что немцы, наверное, наблюдают за нами с вышек и часть дотов, несомненно, будет засечена их разведкой.

- К сожалению, - вздохнул Чуйков, - немецкая разведка знает об укрепрайоне в целом и расположении отдельных его дотов не только путем наблюдения, ни и через свою агентуру. Выселить подозрительных лиц из пограничной зоны пока не удалось. Впрочем, разрушить дот, даже если известно, где он находится, не так-то просто.

- И потом надо иметь в виду, - добавил от себя Пузырев, - что после окончания строительства все доты будут тщательно замаскированы. Попробуй отличи их тогда от окружающей местности. Правда, вынос укрепрайона к самой границе - дело непривычное. Раньше мы всегда строили доты на некотором удалении от границы. Но тут уж ничего не поделаешь. Мы должны руководствоваться не только военными, но и политическими соображениями, исходя из известного положения: "Ни одного вершка своей земли не отдадим никому..."

Когда я вернулся из поездки в войска, меня ждали уже прибывшие из Минска жена и маленькая дочурка. С появлением рядом семьи жизнь сразу вошла в свою колею. Отпали лишние бытовые заботы, завязались более прочные знакомства с сослуживцами.

В сентябре В. И. Чуйкова и меня пригласил командующий округом. Проехав из конца в конец всю Беловежскою пущу, мы нашли недалеко от станции Гайновка вагон командующего. Кроме Павлова и начальника штаба Климовских, в вагоне находились командующий Московским военным округом И. В. Тюленев и член Военного совета того же округа Л. И. Запорожец. Почти одновременно с нами прибыл начальник штаба 3-й армии А. К. Кондратьев. Когда все оказались в сборе, завязался врезавшийся мне в память полуофициальный разговор. Начал его Павлов.

- Генеральный штаб, - сказал он, - предполагает провести с окружным и армейскими управлениями оперативную игру на местности со средствами связи. Будет проигрываться начальный период войны. Возглавит игру, вероятно, сам нарком. Штабы армий начнут ее в местах дислокации и будут передвигаться, сообразуясь с обстановкой.

- А те штабы, которые стоят у самой границы? Куда им двигаться? - не удержался я - По-видимому, придется обороняться.

- Вначале, может быть, придется и отступить, - уточнил Павлов. - У немцев теперь не стотысячная армия, какую они имели в 1932 году, а трехмиллионная. Она насчитывает свыше трехсот соединений, располагает большим количеством самолетов. Если враг перед началом войны сосредоточен наших границ хотя бы две трети своих сил, нам в первое время придется, конечно, обороняться и даже отступать... А вот когда из тыла по дойдут войска внутренних округов, - Павлов посмотрел на Тюленина, - когда в полосе вашей армии будет достигнута уставная плотность - 7,5 километра на дивизию, тогда, конечно, можно будет двигаться вперед и не сомневаться в успехе. Не так ли?

На миг воцарилось молчание, но затем поднялся Чуйков:

- Вам хорошо известно, товарищ командующий округом, что в первом эшелоне 4-й армии весной этого года было всего лишь две дивизии на сто пятьдесят километров фронта. Летом нам подбросили еще одну. Значит, плотность теперь пятьдесят километров на дивизию. Во втором эшелоне тоже не густо - только одна дивизия. Это же не армия, а всего лишь корпус... Почему бы в нашу полосу не выдвинуть заблаговременно две-три дивизии из тыла страны?

- Как вы не понимаете, что подобными действиями можно спровоцировать войну? - раздраженно ответил Павлов. - Да и казарм у нас нет для размещения новых войск.

Я поспешил на помощь Чуйкову:

- Выдвижение в полосу армии новых дивизий можно провести весной под видом учебных сборов. С жильем гоже найдется выход: на первых порах будем строить землянки. Ведь поселили же мы таким образом сорок девятую дивизию.

Меня перебил Запорожец:

- У нас с Германией договор о ненападении, и нет никаких оснований сомневаться, что она не выполняет своих обязательств. Да и вообще, - он повернулся в сторону Павлова, - мне начинает казаться, что у вас здесь некоторые командиры начинают проявлять чрезмерную немцебоязнь.

И хотя Запорожец произнес последние слова с улыбкой, Павлов, который знал то, чего не знали ни Чуйков. ни я, почувствовал, что это говорит уже не член Военного совета столичного округа. Он тоже изобразил на своем лице улыбку и попытался внести полную ясность:

- Вы высказываетесь в данном случае, как член Военного совета Московского военного округа или уже как начальник Главного управления политпропаганды{3}? Насколько мне известно, вопрос о вашем назначении на этот пост уже предрешен.

Запорожец пожал плечами:

- Кандидаты есть и кроме меня...

В тот же день мы возвратились домой. А в первых числах октября к нам уже поступил приказ о назначении Александра Ивановича Запорожца начальником Главного управления политической пропаганды.

Осень 1940 года выдалась в Белоруссии необыкновенно теплая, сухая. Пользуясь этим, все части армии интенсивно вели строительные работы. В округе началась полоса полевых командирских и штабных занятий и войсковых учений. Показ, как проводить учения с войсками, был организован в основных округах лично Наркомом обороны Маршалом Советского Союза С. К. Тимошенко, и в основу их был положен опыт советско-финляндской войны.

У нас в 4-й армии такое занятие по теме "Наступление стрелкового полка" состоялось на артиллерийском полигоне под Брестом. Вспоминаю, каким непривычным показалось нам пустынное поле, на котором через несколько минут должны были начаться тактические учения. Но вот эти минуты истекли, и грянула артиллерия. Под ее прикрытием к проволочным заграждениям и минным полям (мины были поставлены учебные) ползком подобрались саперы и стали проделывать проходы. Потом из глубоких окопов поднялась пехота и, прижимаясь к разрывам снарядов, ринулась в атаку. Вместе с пехотой шли танки и тоже вели огонь боевыми снарядами.

Подводя итоги этою учения, С. К. Тимошенко многократно подчеркивал:

- Надо учить войска действовать, как на войне, и только тому, что будет нужно во время войны.

Позже состоялась окружная игра на местности, о которой Павлов толковал с нами еще в сентябре. Но проходила она уже без участия наркома. Игрой руководил генерал-лейтенант Н. Ф. Ватутин, назначенный незадолго перед тем заменителем начальника Генерального штаба. И надо сказать, провел он ее блестяще, создав условия, очень близкие к тем, в каких менее чем через год началась действительная война.

"Противник" сосредоточил на границе силы, значительно превосходившие войска Западного военного округа, и перешел в наступление. Приграничные армии, прикрывая сосредоточение и развертывание наших главных сил, с тяжелыми боями отходили от рубежа к рубежу к прежней государственной границе. Затем с подходом резервов из глубины страны после упорных оборонительных боев на тыловом рубеже было осуществлено контрнаступление, и "противника" изгнали с нашей территории.

Эта оперативно-стратегическая игра являлась, пожалуй, единственной, когда нас учили руководить войсками в обороне и даже предпринимать отступление с целью создания благоприятных условий для контрнаступления.

К концу 1940 года, несмотря на германскую дезинформацию о подготовке к вторжению гитлеровских войск на Британские острова, все отчетливее стала вырисовываться опасность вероломного нападения их на нашу Родину. Затрудняюсь сказать каким образом, но к нам просачивались сведения о том, что гораздо позже нашло отражение в мемуарах Гудериана. Для нас не было секретом, что Гитлер тщательно изучает деяния королей Германии, пытается подражать некоторым из них, а портрет Фридриха Барбароссы всегда носит в кармане. Это его преклонение перед германским императором, положившим начало новому этапу в немецкой политике - "Дранг нах Остен", не могло не настораживать.

И наше чутье не обманывало нас. Теперь весь мир знает, что именем Барбароссы Гитлер назвал план разбойничьего вторжения в пределы Советской страны. План этот, подписанный в декабре 1940 года, фактически начал осуществляться уже летом того же года. Для нападения на Советский Союз создавались три мощные группировки немецких войск. Группа армий "Север" нацеливалась через Прибалтику на Ленинград. Группа армий "Юг" - на Киев. А для наступления на центральном, варшавско-минском стратегическом направлении предназначалась самая сильная группа армии "Центр". В состав последней включены были две полевые армии и две танковые группы. Общая численность входивших в нее войск превышала пятьдесят дивизии. Непосредственно на брестском направлении вводились в действие 4-я полевая армия немцев и 2-я танковая группа.

Разгром советских войск в Белоруссии немецкое командование планировало осуществить внезапным ударом по флангам Западного особого военного округа и "молниеносным" продвижением танковых соединений от Бреста и Сувалок на Минск. Затем полевые армии должны были уничтожить наши войска, оказавшиеся в окружении, и, используя успех танковых групп, выйти на рубеж Днепра и Западной Двины.

Таков был "план Барбаросса", о существовании которого мы тогда еще не знали, но намерения Гитлера предвидели. В условиях нарастающей угрозы войны в конце 1940 и начале 1941 года Советское правительство приняло ряд мер по укреплению мощи наших Вооруженных Сил: стрелковые дивизии в приграничных округах переводились на новые, не столь громоздкие, как раньше, штаты, оснащались новым артиллерийским, противотанковым и стрелковым оружием; разведывательные батальоны стрелковых дивизий получили легкие танки и бронеавтомобили; началось формирование механизированных корпусов и частей противовоздушной обороны; самолеты устаревших конструкций стали заменяться более современными; утвержден был план строительства новых аэродромов с бетонированными полосами.

По нашей 4-й армии реорганизация и перевооружение стрелковых дивизий было закончено к весне

1941 года. А в феврале того же года в полосе армии начал формироваться 14-й механизированный корпус, чему, однако, предшествовал ряд событий, имевших весьма- печальные последствия. Об этом стоит рассказать подробнее.

В конце 1940 года неоднократные представления генерала Чуйкова о необходимости разгрузить Брестскую крепость и усилить правый фланг армии. возымели наконец действие. Из крепости была передислоцирована в Слуцк 55-я стрелковая дивизия. Готовился к перемещению окружной госпиталь. На левый фланг армии, южнее Бреста, для обеспечения стыка с Киевским округом весной должна была перейти из Мозыря 75-я стрелковая дивизия. Однако и сам Василий Иванович Чуйков в середине зимы был также "передислоцирован" за пределы Западного особою военною округа.

- По-видимому, хотят иметь более покладистого командующего армией. горьки иронизировал он перед отъездом от нас.

И действительно, стоило только Чуйкова исчезнуть с нашею горизонта, как 4-ю армию стали всячески ущемлять. Добытые нами с таким трудом улучшения в размещении войск на границе очень скоро были сведены на нет. А началось это как раз с формирования 14-го механизированного корпуса.

Генеральный штаб предложил: одну танковую дивизию сформировать в Березе на базе брестской танковой бригады полковника Кривошеина, там же создать и управление корпуса, вторую танковую дивизию развернуть из бригады, размещавшейся в Пружанах; моторизованную дивизию формировать в Пинске. Оперативная выгодность такого порядка формирования и дислокации мехкорпуса была очевидна. Несколько оттянутый от границы, он имел бы в случае войны время на то, чтобы изготовиться к бою и нанести удар в любом направлении.

Однако командующий войсками округа имел на этот счет свое мнение. Осматривая намеченные для дислокации корпуса пункты, Павлов заявил нам:

- Не воображайте, что я позволю частям и штабам армии размещаться лучше, чем механизированному корпусу, который вы рассчитываете, как видно, держать в черном теле. Рекомендую помнить, что всего несколько месяцев назад я был начальником автобронетанковых войск.

Вдвоем с членом Военного совета 4-й армии Ф. И. Шлыковым мы попробовали напомнить, что дислокация мехкорпуса определялась не нами, а Генеральным штабом, но на Павлова это не подействовало.

- Управление механизированного корпуса сформируем в Кобрине, - сказал он тоном, не терпящим возражений. - На днях к вам прибудет командир корпуса генерал майор Оборин. Передайте ему под штаб часть помещений вашего армейского управления Танковые дивизии будем развертывать из танковых бригад в местах их нынешней дислокации - Пружанах и Бресте, а моторизованную дивизию - в Березе. Представьте ей казарменный фонд сорок второй стрелковой дивизии, а ту переведите в Брест, в помещения, которые занимала раньше пятьдесят пятая стрелковая дивизия. Разумеется, такое размещение корпуса надо считать временным, вызванным нехваткой жилого фонда. С постройкой казарм этот вопрос пересмотрим...

Павлову, вероятно, удалось убедить начальника Генерального штаба. Через несколько дней к нам поступило официальное письменное распоряжение, подтверждавшее все то, что Павлов высказал устно. Единственной "уступкой" нам было разрешение ставить за пределами Брестской крепости один стрелковый полк 42-й дивизии и разместить его в районе Жабинки.

- Ну что ж, - тяжело вздохнул Федор Иванович Шлыков, - теперь у нас в армии не стало ни второго эшелона, ни резервов Больше нам незачем ездить к востоку от Кобрина: там ничего нашего не осталось...

Весной 1941 года Брестский гарнизон пополнился новой стрелковой дивизией. Да находившаяся там раньше танковая бригада, развернувшись в танковую дивизию. увеличилась численно в четыре раза. Словом, в Бресте скопилось огромное количество войск И окружной госпиталь по-прежнему оставался в крепости.

Для размещения личного состава пришлось приспособить часть складских помещений и даже восстановить некоторые форты крепости, взорванные в 1915 году. В нижних этажах казарм устраивались четырехъярусные нары.

И как раз в это время прибыл новый командующий 4-й армией генерал-майор А. А. Коробков. Его я знал давно. Это был очень деятельный командир, быстро продвигавшийся по служебной лестнице и оставивший позади многих своих сослуживцев. В 1938 году он командовал стрелковой дивизией, с дивизии пошел на корпус, а к весне 1941 года стал уже во главе 4-й армии.

Новый командарм педантично исполнял волю командующего округом по размещению войск Своей точки зрения на этот предмет он либо не имел, либо тщательно скрывал ее.

А войск в полосе армии все прибавлялось. Вслед за механизированным корпусом, который в апреле - мае принял основную массу переменного состава и получил часть артиллерийскою вооружения, был сформирован Кобринский бригадный район ПВО. Развернулось строительство десяти новых аэродромов, осуществлявшееся силами нескольких строительных и рабочих батальонов общей численностью до 30 тысяч человек.

Но немцы явно опережали нас. В майской информационной сводке, разосланной штабам округов и армий сообщалось, что в течение всею марта и апреля Германия усиленно перебрасывала к границам СССР новые и новые дивизии.

Учитывая это, командование округа дало нам указания о действиях войск по обороне пограничной полосы на случай чрезвычайных событий. Каждому соединению, каждой части 4-й армии была поручена оборона определенных позиций. По тревоге они должны были в предельно краткие сроки занять эти позиции и стойко удерживать их.

С мая все стрелковые полки дивизий первого эшелона стали выделять по одному дежурному батальону. Этот батальон в течение одной-двух недель неотлучно находился на отведенном полку рубеже в полном боевом составе, с оружием, с боеприпасами и занимался дальнейшим усовершенствованием оборонительных позиций.

На южном крыле 4-й армии, в стыке с Киевским особым военным округом, появилась новая дивизия - 75-я стрелковая. Она выдвинулась к границе из Мозыря, поставила в лесах тщательно замаскированные палаточные городки и находилась в постоянной боевой готовности.

Интенсивнее пошло строительство Брестского укрепрайона. Кроме специальных строительных и саперных частей, сюда было привлечено по вольному найму 10000 граждан с 4000 подводами. К 1 июня здесь было закончено сооружение нескольких десятков дотов, и для них из Мозырского укрепрайона стало поступать вооружение.

К этому же времени окружные и войсковые склады пополнили свои запасы, израсходованные во время советско-финляндской войны. Было завезено горючее, боеприпасы. Не хватало, правда, снарядов для противотанковой артиллерии, совсем не было противотанковых и противопехотных мин, а также проволоки для заграждений.

Развернулись работы и по улучшению дорожной сети. К 1 июня на 80 процентов была отстроена железнодорожная линия Тимковичи-Барановичи. Однако увеличить пропускную способность старых железных дорог Западной Белоруссии удалось лишь в весьма ограниченных масштабах,

Заканчивался ремонт шоссе и основных грунтовых дорог. Подверглась реконструкции большая часть мостов. Но новых шоссейных или хотя бы грунтовых коммуникаций и рокад в полосе 4-й армии проложить не успели.

Все части армии, исключая специальные, сдавались на зимних квартирах или устраивали себе палаточные лагеря поблизости от пунктов постоянной дислокации. Но зенитчики проходили окружные сборы на специальном окружном полигоне восточное Минска, полки полевой артиллерии в порядке очереди выводились для стрельб на полигон под Брестом, связисты были на сборах в районе Кобрина.

А тем временем фашистский зверь уже изготовился к своему коварному прыжку. На стопятидесятикилометровом фронте против 4-й армии Западного особого военного округа развертывались основные силы 4-й немецкой армии под командованием фельдмаршала Клюге. Подготавливая удар в направлении Брест Пружаны - Барановичи, она имела в своем составе двенадцать пехотных дивизий и одну кавалерийскую, то есть, превосходила нашу 4-ю армию более чем в три раза.

Но это еще не все. Армии Клюге была придана 2-я танковая группа Гудериана, состоявшая из трех корпусов, называвшихся в то время моторизованными. Как и наши механизированные корпуса, они имели по две танковые и одной моторизованной дивизии с такой же примерно, как и у нас, штатной численностью. Следовательно, группа Гудериана превосходила оперативно подчиненный нашей армии 14-й механизированный корпус тоже в три раза.

Что же касается авиации, то там соотношение сил складывалось для немцев еще более благоприятно. Нашу 4-ю армию поддерживала лишь одна смешанная авиадивизия. Немецкая же 4-я армия могла рассчитывать на большую часть самолетов 2-го германского воздушного флота, поддерживавшего группу армий "Центр".

Сведения о сосредоточении у нашей границы немецких войск и вероятности скорого их вторжения в Белоруссию доходили до нас разными путями. Время от времени мы получали информацию сверху{4}. С нами регулярно делились своими наблюдениями пограногряды и наши подразделения, занятые на постройке оборонительных сооружений в пограничной зоне. Ими отмечалось, что немцы с каждым днем все интенсивнее проводят работы на западном берегу Буга, подводят к реке инженерную технику, устанавливают маскировочные щиты перед открытыми участками, сооружают наблюдательные вышки и т. д.

Многое мы узнали от задержанных при переходе границы и передаче радиограмм немецких шпионов, от двух пойманных в Полесье диверсантов-парашютистов, от арестованного в Гайцовке вражеского резидента, осуществлявшего связь со своими хозяевами посредством голубиной почты.

Наконец, в наши руки попадало немало писем из-за кордона, от всякого рода панов и темных дельцов.

"Вы и не подозреваете, - писал один спекулянт другому, - как близко время нашей встречи, как скоро перейду Буг немцы. Спешите сбыть все советские деньги, закупайте в первую очередь продовольствие, ткани, кожу..."

"Скоро я вернусь... Помните, что вы головой отвечаете за целостность моею завода..." - запугивал служащих одного предприятия бывший его владелец.

"Шепните наиболее надежным людям, работающим в военном подсобном хозяйстве, организованном в моем имении, что если они сохранят в целости завезенное русскими имущество, то получат от меня награду", - обращался к своему агенту какой-то бывший помещик.

Друзья Советской власти десятками приносили такие письма в местные партийные комитеты или пересылали их в армейские политорганы.

Слухи о том, что скоро придут немцы, вовсю циркулировали среди местного населения. У магазинов толпились очереди. Мука, сахар, керосин, мыло раскупались нарасхват. Владельцы частных портняжных, сапожных и часовых мастерских охотно принимали новые заказы, но выдавать заказчикам их палью, костюмы, сапоги и часы не спешили. Особенно задерживались заказы военнослужащих.

В войсках это вызывало тревогу, а из округа шли самые противоречивые указания. Помню, как сейчас, недели за две до начала войны командующий и член Военного совета нашей армии по возвращении из Минска пригласили к себе начальника отдела политической пропаганды армии, командира механизированного корпуса, командира авиационной дивизии и меня. Нам было объявлено, то Павлов озабочен состоянием боевой подготовки войск и у него обсуждался вопрос о предстоящих летних учениях.

- Нашей четвертой армии, - сказал Коробков, - предложено провести опытное тактическое учение двадцать второго нюня в присутствии всего высшего и старшего командного состава армии. Проводить его будем на Брестском артиллерийском полигоне. К участию в нем привлекаются части сорок второй стрелковой и двадцать второй танковой дивизий.

- А как расценивает командование округа продолжающееся сосредоточение немецких войск на нашей границе? - спросил начальник отдела политической пропаганды армии бригадный комиссар С. С. Рожков.

- Так же, как и Главное командование в Москве, - отпарировал Коробков. Германия не осмелится нарушить договор о ненападении. Она стягивает свои войска к нашей границе главным образом потому, что опасается нас. Вы же знаете, в каком свете подавались буржуазной прессой имевшие у нас место перевозки по железной дороге некоторых воинских частей из глубины страны в пограничные округа, а также перевозки к границе рабочих и строительных частей, наконец, обычные перевозки переменного состава на учебные сборы... А с другой стороны, - продолжал командующий после минутной паузы, - вполне можно допустить, что сосредоточение немецких войск на нашей границе должно усилить "аргументы" Германии при решении с нами каких-то политических вопросов.

- Ну, а какие требования предъявляются нам в смысле боевой готовности? поинтересовался я.

- Надо быстрее строить укрепрайон и полевые оборонительные позиции, - не задумываясь, ответил командующий. - Для этого полкам разрешается выделять не по одному, а по два батальона одновременно. Для штаба армии, штабов корпусов и травления коменданта укрепрайона приказано немедленно оборудовав вне городов командные пункты.

- Для себя командный пункт в лесу, в нескольких километрах от Кобрина, мы уже наметили, - заявил командир механизированного корпуса генерал-майор С. И. Оборин. - Но в дивизиях у нас больше половины красноармейцев первого года службы. Артиллерийские части получили пушки и гаубицы, а снарядами не обеспечены, тягачей пока еще нет. Материальная часть в танковых подразделениях устаревшая. Автомашин не хватает. Наш парк способен поднять не более четверти личного состава корпуса. А как быть с остальными? Штабы людьми укомплектовались, но сколоченность у них пока еще недостаточная. Словом, впереди огромная работа...

В том же примерно духе высказался и командир авиадивизии полковник Белов:

- Только с пятнадцатого июня мы начнем получать новую боевую технику. Кобринский и пружанский истребительные полки получат самолеты Як-один, вооруженные пушками, штурмовой полк - самолеты Ил-два, бомбардировочный Пе-два. Новые аэродромы будут готовы примерно через месяц.

В конце этого памятного совещания выступил Рожков. Его взволнованную речь я запомнил очень хорошо и могу воспроизвести почти со стенографической точностью.

- Слишком благодушное настроение у нашего командования, - заявил он напрямик. - Сосредоточение фашистских войск на границе нельзя рассматривать иначе, как подготовку к нападению на Советский Союз. Мы уже не раз имели возможность убедиться, к чему ведет сосредоточение немецкой армии у границ соседнего государства. Перед захватом фашистами Чехословакии в одном из журналов был помещен остроумный рисунок: два гражданина ведут разговор, а на заднем плане видна немецкая воинская часть. Подпись под рисунком, насколько я помню, была такая: "Зачем это немецкие войска к границе выдвинуты?" - "На случай, если произойдет конфликт". - "А если конфликта не будет?" - "То есть как это не будет конфликта, раз войска к границе подошли?.."

- И что же, по-вашему, мы должны делать? - перебил его Коробков. Объявить мобилизацию и начать сосредоточение своих войск? Но ведь это равносильно объявлению войны. Из истории вы знаете, что мобилизация в одном государстве автоматически приводила к мобилизации в другом, ему противостоящем, и неизбежно возникала военная ситуация.

- А может быть, не следовало демобилизовывать армию после войны с Финляндией? - не удержался от реплики я.

- Содержание отмобилизованной армии требует огромных средств, - возразил Шлыков. - И кроме того, отмобилизована у нас была лишь часть вооруженных сил.

- Не будем затевать дискуссию по этому вопросу, - примирительно сказал Коробков. - Он не в нашей компетенции.

На том и покончили.

А жизнь шла своим чередом. Пограничники и наши передовые части продолжали докладывать о выдвижении к границе немецких войск и различной боевой техники. Немецкие самолеты стали ежедневно вторгаться в воздушное пространство СССР.

В районе Буховичей, на территории подсобного хозяйства, связисты приступили к оборудованию армейского командного пункта. Командир 28-го стрелкового корпуса начал строить командный пункт в районе Жабинки, командир 14-го механизированного корпуса - в лесу у Тевли.

В ночь на 14 июня я поднимал по боевой тревоге 6-ю стрелковую дивизию. Днем раньше такую же тревогу провел в 42-й стрелковой дивизии командир 28-го стрелкового корпуса генерал-майор В. С. Попов. Подводя итоги этих двух тревог, мы единодушно выразили пожелание о выводе 42-й стрелковой дивизии в район Жабинки и об устройстве в стенах крепости двух - трех запасных выходов. Позже, когда наше предложение было отвергнуто командующим округом, генерал Попов высказался за вывод 42-й дивизии в лагерь на территорию Брестского артиллерийского полигона, но руководство округа воспрепятствовало и этому.

В те тревожные дни некоторые командиры, а также местные партийные и советские работники стали отправлять свои семьи в глубь страны. Однако Военный совет армии осудил это и неофициально запретил командному составу самостийную эвакуацию семей, так как она могла вызвать нежелательную реакцию а войсках и среди населения.

Между прочим, этот запрет коснулся и меня. В то время у нас гостила приехавшая с Украины мать моей жены, старушка лет семидесяти. Через несколько дней после приезда, впитав в себя, как губка, слухи о предстоящей войне, она стала проситься домой. Я посоветовался с членом Военного совета.

- В нашем военном городке, - резонно заметил он, - все знают, что твоя теща приехала в гости на месяц. И вдруг через несколько дней уезжает... Нет, Леонид Михайлович, отправлять сейчас старушку нельзя. Это приведет к нежелательным разговорам.

И старушка встретила войну на границе...

Тревожное настроение, достигшее особой остроты к середине месяца, как-то было приглушено известным Заявлением ТАСС, опубликованным в газете "Правда" 15 июня. В этом документе опровергались сообщения иностранной печати о якобы возникших между Советским Союзом и Германией разногласиях. Заявление ТАСС расценивало слухи о сосредоточении на границе немецких и наших войск как неуклюжую пропаганду, состряпанную враждебными СССР и Германии силами, заинтересованными в дальнейшем расширении и развязывании войны.

"По данным СССР, - говорилось в Заявлении ТАСС, - Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой основы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям".

Что же касается передвижения наших войск и предстоящих в приграничных округах маневров, то они, говорилось в Заявлении ТАСС, "имеют своей целью не что иное, как обучение запасных и проверку работы железнодорожного аппарата".

Такого рода выступление авторитетного государственного учреждения притупило бдительность войск, У командного состава оно породило уверенность в том, что есть какие-то неизвестные обстоятельства, позволяющие нашему правительству оставаться спокойным и уверенным в безопасности советских границ. Командиры перестали ночевать в казармах. Бойцы стали раздеваться на ночь.

За несколько дней до войны по просьбе генерала Попова я еще раз предложил командующему армией поставить перед округом вопрос о выводе из крепости 42-й стрелковой дивизии, но это только вызвало у него раздражение.

- Мы уже писали об этом, - возразил Коробков. Не поддержал меня и находившийся при этом Ф. И. Шлыков.

- О бесполезности еще раз ставить этот вопрос можете судить по аналогии, заявил он. - Несколько дней тому назад начальник отдела политпропаганды шестой стрелковой дивизии полковой комиссар Пименов послал в Военный совет округа письмо, в котором просил разрешить дивизии занять оборонительные позиции, а семьям начсостава отправиться из Бреста на Восток. И что же? Пименова заклеймили как паникера.

- И с сооружением запасных выходов из крепости ничего не выйдет, продолжал Коробков. - Работа эта слишком сложна и трудоемка. Ведь вопрос не только в том, чтобы пробить толстые крепостные стены. Запасные выходы из крепости потребуют постройки новых мостов через каналы и крепостные рвы, наполненные водой. Такая работа по плечу лишь саперному батальону, а снять сейчас батальон со строительства укрепрайона никто нам не разрешит. Да и взрывчатых веществ, необходимых для такого дела, у нас, кажется, нет. Давайте спросим у Прошлякова.

Вызванный к командарму армейский инженер-полковник А. И. Прошляков подтвердил, что действительно в армии взрывчатки чрезвычайно мало.

А по ту сторону Буга ни на минуту не прекращалась подготовка к разбойничьему нападению на СССР. В день опубликования Заявления ТАСС Гитлер вызвал в Берлин всех командующих и отдал им последние распоряжения В тот же день, 15 июня, фельдмаршал Клюге и генерал Гудериан возвратились к своим войскам и стали выводить их на исходные позиции.

Вспоминая те дни, я особенно отчетливо и ярко представляю себе все, что делал в субботу, 21 июня 1941 года: с кем встречался, о чем говорили, куда ходил и ездил.

Утром, как только я прибыл в штаб, командующий протянул мне телеграмму:

- Начальник штаба округа сообщает, что для участия в армейском опытном учении сегодня в Брест приедут представители из округа и из Наркомата обороны. Надо встретить их и устроить. А мы с начальником боевой подготовки едем сейчас на полигон и еще раз все там прорепетируем. Предупредите командиров соединений и частей, чтобы завтра к восьми часам на полигоне были все. как один...

После отъезда командующего ко мне зашел полковник И. В. Тутаринов начальник штаба механизированного корпуса.

- Генерал Оборин в течение нескольких дней проверял танковую дивизию в Бресте, а я - другую в Пружанах, - сообщил он. - Должен сказать, что постепенно дивизии эти начинают становиться дивизиями не только по названию.

Во время нашей беседы с Тутариновым в мой кабинет заглянул по какому-то поводу Шлыков. Начальник штаба мехкорпуса, обращаясь скорее к нему, чем ко мне, продолжал:

- В народе, да и среди войск, не прекращаются слухи о готовящемся вторжении немцев. Какие у вас имеются на этот счет данные из округа или из Москвы?

- Кроме известного вам Заявления ТАСС, ничего нет, - ответил Шлыков.

- Коль скоро округ и Москва назначили на завтра учение на Брестском полигоне, надо полагать, ничего угрожающего не предвидится, - попытался я ободрить Тутаринова.

Однако, как мне показалось, Тутаринов отлично понимал, что мы и сами не очень-то спокойны. Он заверил нас, что на учение все командиры соединений и частей мехкорпуса прибудут непременно, и ушел явно неудовлетворенный.

Расставшись с Тутариновым, я предложил своему заместителю по политчасти батальонному комиссару А В. Дюльдину и начальнику связи полковнику А. Н. Литвиненко поехать вместе со мной в Буховичи проверить наш командный пункт. Утро выдалось теплое. Путь пролегал по живописному берегу реки Мухавец. Яркое солнце делало заливные луга и зеленые рощи необыкновенно нарядными, праздничными. Тревожное настроение постепенно испарилось.

Командный пункт располагался в нескольких закопанных в землю деревянных бараках. Вызвав с узла связи по телеграфным проводам штаб округа, а потом штабы соединений и обменявшись с округом сигналами по радио, мы с удовлетворением отметили, что командный пункт готов для управления армией. Не было связи только с Пружанами. Связисты вышли на линию устранять повреждение, а мы сели в машину и выехали в Пружанский гарнизон. Хорошо отремонтированные к тому времени шоссейные дороги позволяли ездить на самой большой скорости.

В Пружанах мы прежде всего посетили старый аэродром. Командир истребительного полка майор Н. В. Акулин доложил:

- Два дня назад полк получил два новых самолета МиГ. Все остальные устарелые истребители с пулеметным вооружением Бетонированная полоса еще не готова.

На мой вопрос, когда покинул аэродром штурмовой полк, Акулин ответил:

- По распоряжению округа штурмовой полк сегодня утром в полном составе перелетел на полевой аэродром в район Высокое. У них тоже есть новинка получили пару самолетов Ил-два...

С аэродрома заглянули в 30-ю танковую дивизию. Встретивший нас начальник штаба дивизии полковник Н. Н. Болотов сообщил, что проволочная связь с Буховичами восстановлена. Вскоре приехал и командир дивизии полковник С. И. Богданов.

- Полки дивизии проводят к юго-западу от Пружан тактические учения, доложил он. - Вернутся в Пружаны только завтра утром.

Мой заместитель и начальник связи армии возвратились из Пружан в Кобрин, а я с Богдановым поехал в район учений - к селению Поддубно. Лаже при поверхностном знакомстве с полком сразу бросалась в глаза слабость его подготовки. Подразделения действовали несогласованно, танки сбивались с курса и часто останавливались, чтобы уточнить свое местонахождение.

Когда полк вышел в район Тевли, я повернул на юг, к Кобрину. Продолжавший сопровождать меня полковник Богданов жаловался, что дивизия оснащена только устаревшими и сильно изношенными танками Половина из них может быть использована лишь в качестве учебных. Большинство имеет на вооружении 45 миллиметровые пушки, но у некоторых остались 38-миллиметровые пушки "Гочкиса" или только пулеметы.

- Бронебойных снарядов очень мало, - продолжал он. - В экипажах по одному - два бойца из запасных. Опытных танкистов при формировании дивизии поста вили на должности среднего комсостава, командиры танков стали командирами выводов, механики-водители - помощниками командиров рот по технической части Штабы полков еще два месяца назад были штабами батальонов.

- По вашему докладу можно сделан, вывод, что танковая дивизия стала слабее танковой бригады, из которой она развернулась, - заметил я.

- Между нами говоря, так оно и есть, - доверительно сказал Богданов. Ведь если бутылку вина разбавить тремя бутылками воды, это будет уже не вино.

Под Кобрином я заглянул на в горой наш старый аэродром. Там командовал полком майор Сурин.

- Вчера на станции Тевли мы выгрузили из эшелона двадцать новых самолетов Як-один, - сообщил он приятную новость. - Сейчас приводим их в боевое состояние А летчики, умеющие летать на этих машинах, приедут завтра пассажирским поездом. Кроме новых самолетов, в полку имеется 60 истребителей "чайка".

Со старого я поехал на новый кобринский аэродром и застал там командира авиационной дивизии, а также командира района ПВО.

- Как видите, взлетно-посадочная полоса почти готова, - похвалился полковник Белов. - В ближайшие дни можно будет перебазировать сюда полк Сурина.

- Этому полку везет: получает и новый аэродром, и новую технику, и надежное прикрытие, - заметил я, глядя в сторону командира района ПВО.

Реакция последнего была совершенно неожиданной.

- Вам хорошо известно, - заговорил он с нескрываемым раздражением в голосе, - что у меня, как и в войсках четвертой армии, зенитные части находятся в окружном лагере да Минском. Ни штаб армии, ни штаб механизированного корпуса, ни авиацию, ни даже себя прикрыть с воздуха в районе Кобрина мне нечем.

- Но ведь округ обещал возвратить ваши зенитные дивизионы! - возмутился я.

"Обязательно нужно еще раз доложить об этом командующему", - подумал я и, разрешив с полковником Беловым ряд частных вопросов, поехал к себе в штаб. Прибыл туда к 4 часам дня. Из штаба округа, равно как и из войск, за время моею отсутствия никаких важных сообщений не поступало.

Вскоре возвратился из Бреста и командующий армией. Я доложил ему о результатах посещения командного пункта, а также танковой и авиационной дивизий. Однако на него мой доклад впечатления не произвел. Через минуту он с увлечением стал рассказывать о своей поездке:

- Большая часть времени у меня ушла сегодня на подготовку учения. Перед началом его покажем командному составу армии новую боевую технику: танки, артиллерию, минометы, стрелковое оружие. Ответственность за это дело я возложил на командира брестской танковой дивизии. К вечеру он должен доставить на полигон все необходимое для показа. Однако одному Пуганову будет трудно. Пошлите ему в помощь полковника Кабанова. Стрелковые и артиллерийские подразделения, участвующие в учениях, будут ночевать на полигоне в палатках.

- А в Бресте вы не были? - спросил я.

- Хотелось сегодня объехать все войска армии, - ответил Коробков. - С самого утра мной овладело какое-то беспокойство. С полигона направился именно в Брест, а там - прямо в крепость. Командиры дивизий и частей большого энтузиазма к завтрашнему выезду на учение не проявляют. Понять их нетрудно замучились. По-прежнему от каждого стрелкового полка по одному-два батальона работают в пограничной зоне. Ночуют всю неделю в землянках и палатках, а тут мы еще воскресенья занимаем учениями да заседаниями всякими. Надо с этим кончать...

Командующий говорил сбивчиво и непоследовательно. Из его рассказа трудно было понять, что он считает важным, а что несущественным:

- Командиры расположенных в крепости частей показывали несколько новых наблюдательных вышек, построенных немцами за рекой. Уверяют, что по ночам слышен шум моторов. Сегодня опять несколько немецких самолетов летали над нашей территорией...

Я молча слушал его, лишь изредка задавая вопросы, которые могли бы помочь мне представить истинное положение на границе:

- Генерала Пузырева не видели?

- Встречал. Управление его сегодня на рассвете переместилось из Бреста в Высокое. Шоссейная дорога туда прекрасная, и я поехал посмотреть, хорошо ли устроился комендант. Нашел его у командира сорок девятой стрелковой дивизии. Пузырев доложил, что к нему пришли три специальных батальона из Мозырского укрепрайона, и он разместил их на Семятическом, Волчинском и Брестском участках. С батальонами налажена проволочная связь. Каждый из батальонных участков имеет четыре-шесть готовых дотов с вооружением и гарнизонами. Доты между собой и с войсками еще не связаны.

- Командир сорок девятой дивизии доносил, что у него на оборонительных работах занято по два батальона от каждого полка.

- Верно, по два, - подтвердил Коробков. - Два стрелковых полка дивизии целиком размещаются у границы на правом фланге армии, а один остался вместе со штабом дивизии в Высоком. Артиллерийские полки с Брестского полигона вернулись в дивизию. Командир дивизии утверждает, что на том берегу в окопах сидят немецкие части. Сегодня в район Высокого залетели немецкие самолеты, которые, по его мнению, безусловно, обнаружили перебазировавшийся сюда утром наш штурмовой авиационный полк. Полковник Васильев считает, что немцы накапливают силы для нападения, и прямо спросил меня, почему мы не принимаем никаких мер. - Прижал он вас к стенке, - сочувственно заметил я.

- Действительно, прижал, - признался Коробков. - А что я мог ответить ему?.. Посоветовал еще раз внимательно прочитать Заявление ТАСС.

- А известно ли вам, что штаб двадцать восьмого стрелкового корпуса после штабного учения остался на своем командном пункте в Жабинке и в Брест переходить пока не будет?

- Я это знал и поэтому из Высокого возвращался в Кобрин через Жабинку, думая застать там на командном пункте командира корпуса. В штабе все были на месте, а командир корпуса уехал в Брест...

Вскоре к нам присоединился член Военного совета дивизионный комиссар Шлыков. Он в свою очередь поделился впечатлениями о поездке на левый фланг армии - в 75-ю стрелковую дивизию. Положение в этой дивизии было примерно такое же, как и в 49-й. Два стрелковых полка размещались недалеко от границы, а один - со штабом дивизии. Командование дивизии зафиксировало ряд новых фактов, свидетельствовавших о выдвижении немецких войск к границе.

Подытожив результаты наших наблюдений, решили доложить о них командующему округом. Коробков стал вызывать Павлова к телефону, а мы разошлись по своим рабочим комнатам. Уходя, Шлыков сказал командарму, что он и начальник отдела политической пропаганды едут сейчас в Брест и, очевидно, заночуют там.

- При такой тревожной обстановке уезжать вам обоим не следовало бы, нетвердо возразил Коробков.

- Завтра утром все равно надо ехать туда на учения, - ответил Шлыков, - Да и едем мы не в тыл, а ближе к границе...

К 18 часам я закончил неотложные дела в штабе и направился домой. Квартира наша находилась в трех сотнях шагов от штаба.

- Тебя давно уже ждет Таня, - встретила меня возле дома жена. - Хочет, чтобы сходил с нею на речку.

И мы отправились на прогулку к реке Мухавец, протекавшей недалеко от военного городка. Такие прогулки я совершал почти каждый вечер.

Возвратился обратно около восьми часов. На руках у меня сладко спала моя двухлетняя спутница, прижимая к груди букетик полевых цветов. У самого нашего дома я встретил командарма. Он только что вышел из штаба. Разговор с командующим округом у него не состоялся...

- А с генералом Климовских поговорил, высказал ему наши опасения, а он информировал меня, что и от других армий поступают аналогичные данные, объявил Коробков. - В связи с этим разрешено назначенное на завтра опытное учение перенести на понедельник или вторник... В зависимости от обстановки. Распоряжение я уже отдал... Итак, о делах на время забудем. У меня есть одно приятное предложение: в восемь часов на открытой сцене Дома Красной Армии состоится представление артистов Белорусского театра оперетты - давайте посмотрим. Благо открытая сцена в сотне шагов.

- С удовольствием, - согласился я. - Надеюсь, спектакль минской оперетты будет не хуже, чем концерт артистов московской эстрады в Бресте, на который поехали Шлыков с Рожковым.

- Выдал! - засмеялся командующий. - А мне-то и невдомек, чего это они так рвутся в Брест...

Вечер 21 июня был для бойцов и командиров 4-й армии обычным субботним вечером: люди отдыхали, смотрели спектакли, кинофильмы, выступления коллективов художественной самодеятельности. А тем временем в другой 4-й армии - по ту сторону Буга - им готовили гибель. Начальник штаба 4-й немецкой армии генерал Блументритт позже с непревзойденным цинизмом писал: "Как мы предполагали, к вечеру 21 июня русские должны были понять, что происходит, по на другом берегу Буга, перед фронтом 4-й армии и 2-й танковой группы, то есть между Брестом и Ломжей, вес было тихо. Пограничная охрана русских вела себя как обычно. Вскоре после полуночи международный поезд Москва-Берлин беспрепятственно проследовал через Брест..."

С не меньшим удовольствием вспоминает о 21 июня 1941 года и генерал Гудериан, стремящийся в своих мемуарах изобразить себя этаким рыцарем без страха и упрека, противником варварских приемов войны.

"Тщательное наблюдение 21 июня за русскими, - пишет он, - убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях. Во дворе Брестской крепости, который просматривался с наблюдательного пункта, под звуки оркестра производился развод караулов. Береговые укрепления вдоль реки Буг не были заняты русскими войсками..."

Гудериан явно не понимает, что здесь он выглядит как главарь банды, нетерпеливо ожидающей наступления ночи, чтобы напасть на ничего не подозревающую жертву...

После 19 часов генерал Пуганов сообщил мне по телефону, что за рекой Мухавец, южнее Бреста, в деревне Пугачеве загорелся ближайший к границе дом, стоявший на возвышенности. И как бы в ответ на это пламя пожара осветило одно из селений за Бугом.

Я доложил об этом командующему армией, но никто из нас не угадал тогда, что это значит. А ведь это был, вероятно, сигнал засланным на нашу территорию диверсантам - призыв к действию и подтверждение о том, что вторжение состоится в назначенное время.

В 20 часов вечера мы с командующим и своими семьями пошли смотреть оперетту "Цыганский барон". Однако тревожная озабоченность и какое-то гнетущее чувство мешали полностью насладиться чудесное музыкой этой популярной оперетты. Особенно нервничал командующий армией. Его занимало отнюдь не развитие сюжета "Цыганского барона". То и дело он поворачивался ко мне и шепотом спрашивал:

- А не пойти ли нам в штаб?

Оперетту мы так и не досмотрели. Около 23 часов нас вызвал к телефону начальник штаба округа. Однако особых распоряжений мы не получили. О том же, что нужно быть наготове, мы и сами знали.

Командующий ограничился тем, что вызвал в штаб ответственных работников армейского управления.

Часть вторая. Так начиналась война

1. Первый день

Внезапный удар вражеской артиллерии и авиации. - Диверсии. - Бои 4-й армии с превосходящими силами врага при отступлении от Бреста - Начало эвакуации. Первые беженцы. - Подготовка армейского контрудара

Последнюю предвоенную ночь старший командный состав армейского управления провел в помещении штаба армии. В нервном тревожном состоянии ходили мы из комнаты в комнату, обсуждая вполголоса кризисную обстановку. Через каждый час звонили в Брестский погранотряд и дивизии. Отовсюду поступали сведения об изготовившихся на западном берегу Буга немецких войсках.

Доносили об этом в штаб округа, но оттуда не следовало никаких распоряжений. Коробков ворчал:

- Я, как командующий армией, имею право поднять по боевой тревоге одну дивизию. Хотел было поднять сорок вторую, не посоветовался с Павловым, а он не разрешил...

Часа в два начала действовать гитлеровская агентура. Из Бреста сообщили по телефону, что в некоторых районах города и на железнодорожной станции погас свет и вышел из строя водопровод. Через несколько минут произошла авария на электростанции в Кобрине. А еще через полчаса ко мне вошел взволнованный начальник связи армии полковник А, Н. Литвиненко и прерывающимся голосом доложил:

- Со штабом округа и со всеми войсками проволочная связь прекратилась. Исправной осталась одна линия на Пинск. Разослал людей по всем направлениям исправлять повреждения.

Для ознакомления с обстановкой на месте командарм отправил в Брест моего заместителя полковника Кривошеева, а в Высокое и Малорита - других командиров штаба,

Примерно через час связь со штабом округа, с Брестом и с Высоким, в котором разметался комендант укрепрайона, была восстановлена. Выяснилось, что на линиях в нескольких местах были вырезаны десятки метров провода.

В 3 часа 30 минут Коробкова вызвал к телеграфному аппарату командующий округом и сообщил, что в эту ночь ожидается провокационный налет фашистских банд на нашу территорию. Но категорически предупредил, что на провокацию мы не должны поддаваться. Наша задача - только пленить банды. Государственную границу переходить запрещается.

На вопрос командующего армией, какие конкретные мероприятия разрешается провести, Па"лов ответил:

- Все части армии привести в боевую готовность Немедленно начинайте выдвигать из крепости 42-ю дивизию для занятия подготовленных позиций. Частями Брестского укрепрайона скрыто занимайте доты. Полки авиадивизии перебазируйте на полевые аэродромы.

До 4 часов командарм успел лично передать по телефону распоряжение начальнику штаба 42-й дивизии и коменданту укрепрайона. А в 4 часа утра немцы уже открыли артиллерийский огонь по Бресту и крепости.

Почти тотчас же стали поступать донесения и из других наших гарнизонов, подвергшихся нападению врага Командиры дивизий сами объявили боевую тревогу.

О немецком артиллерийском налете, явившемся началом войны, в армейском журнале боевых действий записано следующее:

"В 4.00 22.6, когда еще только близился рассвет, во всей нашей приграничной полосе неожиданно, как гром среди ясного неба, загремела канонада. Внезапный артиллерийский огонь фашистов обрушился по соединениям и частям, расположенным поблизости от границы. по пунктам, где ночевали работавшие в пограничной полосе стрелковые и саперные батальоны, по подразделениям, сосредоточенным на Брестском полигоне для приведения учения, а также по заставам пограничников. Наиболее интенсивный артиллерийский огонь был сосредоточен по военным городкам в Бресте, и особенно по Брестской крепости".

Брестская крепость была буквально засыпана снарядами и минами. Это подтверждается и захваченными документами 45-й пехотой дивизии немцев, на которую возлагалась задача овладеть крепостью и которая была там разбита. Из документов видно, что огонь по крепости был открыт всей дивизионной и корпусной артиллерией. Кроме тою, для участия в артиллерийском ударе привлекались из группы Гудериана девять легких и три тяжелых батареи, батарея большой мощности и три дивизиона мортир.

Одновременно с этим немецкая авиация произвела ряд массированных ударов по нашим аэродромам.

В 4 часа 30 минут к командарму ворвался взволнованный командир авиационной дивизии и доложил:

- Сейчас мне звонили из Пружан, из штаба танковой дивизии. Там на наш аэродром налетело свыше 60 немецких бомбардировщиков. Много наших самолетов уничтожено. Уцелевшие перекатываются на руках в перелески и кустарники за черту аэродрома. Я приказал поднять в воздух кобринский истребительный полк. Направляю его в Пружаны.

Не закончил еще полковник Белов своего доклада, как сильные взрывы раздались где-то совсем поблизости. Вначале одиночные, они стремительно учащались н вскоре слились в сплошной гул.

Оперативный дежурный доложил по телефону, что вражеской бомбардировке с воздуха подвергся Кобринский аэродром,.

С разрешения командарма я тут же приказал дежурному передать всем начальникам отделов немедленно оставить помещение штаба, прихватить с собой штабные документы, сосредоточиться, как было условлено заранее, в саду за штабом и ожидать машин для переезда в Буховичи. В течение нескольких минут здание штаба опустело.

Сам я тоже стал просматривать содержимое своего сейфа. В это время раздался телефонный звонок. Из механизированного корпуса докладывали, что на их штаб сброшено несколько бомб, здание разрушено, есть жертвы. А с улицы дежурный по штабу армии кричал мне в открытие окно, что группа немецких самолетов держит курс на наш военный городок.

Опрометью выскочив из штаба и отбежав метров сто, я залег в канаву рядом с другими. И тотчас же над нами появилась вражеская эскадрилья. С малой высоты она стала сбрасывать 500-килограммовые бомбы. Страшные взрывы потрясли воздух, и на наших глазах здание штаба стало разваливаться. За первой волной бомбардировщиков последовала вторая. А мы лежали в канаве, лишенные возможное и что-либо предпринять: зенитных средств при штабе не было, а большая часть истребителей сгорела на аэродроме.

Бомбардировке подвергся весь наш военный городок, в том числе и жилые дома. К счастью, семьи начсостава, захватив самое необходимое, покинули свои квартиры сразу же, как только начался налет на Кобринский аэродром.

Когда самолеты улетели, установили, что среди работников армейского управления недостает четырех человек. Не успев выбежать из здания штаба, они погибли под его развалинами. Фамилии двоих запомнились. Это были: помощник по комсомольской работе начальника управления политической пропаганды старший политрук Никита Иванович Горбенков и инструктор отделения партучета, тоже старший политрук Валентин Семенович Курский. Их задавила насмерть рухнувшая стена в тот самый момент, когда они выносили железный ящик с партийными и комсомольскими документами. В домах начсостава погибло пять семей. Кроме того, до двадцати человек военнослужащих и членов их семей получили ранения.

Это были первые жертвы войны, оказавшиеся в поле моего зрения.

И по злой иронии судьбы как раз в этот момент мой заместитель полковник А. И. Долгов доложил только что принятую телеграмму из округа. В ней воспроизводилась директива Москвы:

"В течение 22-23. 6.41 г. возможно внезапное нападение немцев. Задача наших войск - не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам быть в полной боевой готовности встретить внезапный удар немцев"

- Опять то же самое, - горестно поморщился генерал Коробков. - До сих пор ни Москва, ни округ не верят, что началась настоящая война!

А мне подумалось: "Да ведь и мы с тобой до самой последней минуты не верили. Пока не увидели своими глазами развалины здания штаба армии, пока не услышали о гибели близких нам людей, все продолжали надеяться, что это еще не война. Мы охотно поверили в то, что какие-то враждебные силы затеяли небывалую провокацию и что если на нее не поддаваться, можно еще избежать войны".

Эти мои раздумья прервал тот же, кто и вызвал их.

- Поедемте в Буховичи, - сказал командующий, - узнаем, какая обстановка в Бресте, и доложим в округ, что началась настоящая война. Дайте указания об эвакуации семейств начальствующего состава.

Потом он повернулся в сторону заместителя начальника отдела политической пропаганды полкового комиссара В. Н. Семенкова:

- Думаю, что следует оповестить о случившемся партийные и советские органы до линии Кобрин - Пружаны и подсказать им, чтобы тоже начинали эвакуацию...

В половине шестого, перед отъездом в Буховичи, я решил взглянуть на дом, в котором жил. Его коробка уцелела, но крыша и внутренние перегородки являли жалкое зрелище, лестница обвалилась.

Ни в нашем, ни в соседнем домах никого не было. Своих соседей я встретил лишь за воротами городка, в кустах между шоссе и рекой Мухавец. Там собралось много семей начсостава. У женщин - осунувшиеся лица, на глазах слезы. Разговаривают почему-то вполголоса. Большинство одеты кое-как. Почти все с узелками в руках. Чемоданов я ни у кого не заметил.

- Не видел ли кто мою жену? - осведомился я.

- Елизавете Павловне с дочкой и бабушкой удалось сесть на какую-то попутную грузовую машину, - сказала одна из женщин.

- С ними вместе и семья полковника Белова, - заговорила другая. - Машина шла, кажется, в Барановичи.

- Уехали в чем были. Только сверточек с едой успели захватить, - добавила третья.

- А что нам делать? - спрашивали все. Как ответить на этот вопрос? Конечно, всем нужно немедленно эвакуироваться в тыл. Но на чем, какими средствами?.. Пообещал прислать за ними грузовые машины из Буховичей, которые повезли туда имущество штаба армии.

В Буховичах, в семи километрах северо-восточнее Кобрина, куда штаб армии переехал около 6 часов, проволочная связь имелась лишь с Кобрином, Пружанами и Пинском.

- Связь со штабом округа потеряли всего несколько минут назад, - доложил оперативный дежурный. - В последний момент получена телеграмма от командующего округом.

Эта депеша была краткой, но уже более определенной:

"Ввиду обозначившихся со стороны немцев массовых военных действий приказываю поднять войска и действовать по-боевому".

Я обратил внимание на время отправления телеграммы. На ленте было отбито: 5 часов 25 минут.

- Ну вот теперь наконец все убедились, что война началась, - невесело пошутил командующий. - А коль так, и от нас требуют действовать по-боевому. Я выезжаю в Брест, а вы оставайтесь здесь и налаживайте связь с войсками...

После отъезда командующего полковник Кривошеев рассказал мне, что он застал в Бресте в 4 часа, когда прибыл к генералу Попову с документом, уточнявшим задачи корпуса в случае объявления боевой тревоги.

- Электрического освещения уже не было, - рассказывал Кривошеев. Командир корпуса стал читать переданную мной бумагу при свете керосиновой лампы Но не успел он дочитать ее до конца, как загремели разрывы артиллерийских снарядов. Попов тут же объявил по телефону боевую тревогу всем войскам корпуса, и связь оборвалась...

Ко мне все время заходили люди, я то и дело отвлекался. Но, хотя внимание мое и раздваивалось, до конца выслушал Кривошеева.

- В штаб шестой стрелковой дивизии, - продолжал он, - ехать было очень трудно. На улицах рвались снаряды. Однако добрался невредимым. Из Бреста выехал около пяти часов. Обстрел города к этому времени еще более усилился. Многие здания горели. В Жабинке заехал на командный пункт двадцать восьмого корпуса. Незадолго перед тем его бомбила немецкая авиация. Потери в личном составе небольшие, но связь с войсками и там утрачена.

Картину дополнил командир, возвратившийся из Высокого. Он сообщил, что полковник Васильев собирает части дивизии под вражеским артиллерийским огнем и "вот-вот должен выступить к границе". Комендант укрепрайона заверил его, что все доты приведены в боевую готовность.

Делегат связи из Малорита доложил, что два полка 75-й дивизии уже выдвигаются на оборонительные позиции к Бугу.

О том, что и как происходило в первые часы войны на пограничных заставах и в наших войсках первого эшелона, мы имели тогда весьма смутное представление, так как связь с ними нарушилась через 10-15 минут после объявления тревоги. Говоря об этом теперь, я вынужден опираться на сведения, полученные гораздо позже (частично от самих участников пограничных боев, а частично даже в архивах).

В музее пограничных войск СССР хранятся любопытные документы Брестского погранотряда, которым перед войной командовал майор Алексей Петрович Кузнецов. Из документов этих явствует, что в тихую звездную ночь на 22 июня на 17 линейных заставах (из 20) до 3 часов 30 минут ничего подозрительного замечено не было. Но с двух застав южнее Бреста все время следовали донесения, отмечавшие интенсивное передвижение за Бугом немецких танков, автомобилей и каких-то подразделений на конной тяге. Далее на одной произошло событие чрезвычайной важности: ровно в час 22 июня западнее Волчина переплыл Буг перебежчик и заявил, что в 4 часа Германия нападет на СССР. Начальником этой заставы была объявлена боевая тревога и тотчас же послано донесение коменданту участка, а через него и командиру пограничною отряда. Командир отряда сообщил о перебежчике в Белосток, в штаб погранвойск Белоруссии, и отдал приказ всем заставам. держать под ружьем до 75% личного состава. В штаб армии эти данные не попали из-за нарушения связи Дошли ли они до штаба округа, сказать затрудняюсь Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что, если бы даже показания перебежчика и стали своевременно известны командованию армии и округа, они едва ли существенно повлияли бы на дальнейшее развитие событий.

А события развивались так.

Минут за 5-10 до начала артиллерийского налета немецкие войска захватили переправы через Буг. Таких переправ в полосе 4-й армии было шесть: два железнодорожных моста (в Бресте и в Семятине) и четыре автомобильно-гужевых (западнее Мотыкалы, у Коденя, Домачево и Влодавы). Железнодорожный мост у Бреста был захвачен десантом, высаженным из бронепоезда. А для захвата моста у Кодеин фашисты прибегли к еще более коварному приему. Около 4 часов они стали кричать со своего берега, что по мосту к начальнику советской погранзаставы сейчас же должны перейти немецкие пограничники для переговоров по важному и не терпящему отлагательств делу. Наши ответили отказом. Тогда с немецкой стороны был открыт огонь из нескольких пулеметов и орудий. Под прикрытием огня через мост прорвалось пехотное подразделение. Советские пограничники, несшие охрану моста, пали в этом неравном бою смертью героев.

Восстановить точную картину захвата остальных четырех переправ мне не удалось.

У читателя может возникнуть вполне резонный вопрос: а почему, собственно, в полосе 4-й армии сохранялось так много мостов через Буг? Оправдать это трудно, но объяснить можно. Взрывать мосты на границе с государством, подписавшим с нами договор о ненападении, было как-то противоестественно. Более того, не желая проявить бестактности по отношению к немцам, мы не решались даже минировать переправы. Заминирован был только один железнодорожный мост под Брестом.

Но кроме мостовых переправ, немцы попутно использовали и другие средства: броды, лодки, плоты. Отдельные небольшие группы танков, снабженных специальными приспособлениями, прошли на восточный берег реки по ее дну, под водой.

Помещения пограничных застав и отрытые на подступах к ним окопы были, как видно, отлично разведаны немцами. Враг сразу накрыл их огнем своей артиллерии. Пограничники понесли огромные потери еще до того, как гитлеровские войска перешагнули через Буг.

Из войск первого эшелона 4-й армии больше всего пострадали те, что размещались в цитадели Брестской крепости, а именно: почти вся 6-я стрелковая дивизия (за исключением гаубичного полка) и главные силы 42-й стрелковой дивизии, ее 44-й и 455-й стрелковые полки.

Я не намерен здесь рассказывать подробно о героических боях в Брестской крепости. Об этом рассказано уже немало людьми, которые находились там сами, а также писателями С. С. Смирновым и К. М. Симоновым. Приведу только два очень интересных документа.

Один из них - краткий боевой отчет о действиях 6-й стрелковой дивизии в первые часы фашистского нападения. В отчете сообщается:

"В 4 часа утра 22.6 был открыт ураганный огонь по казармам и по выходам из казарм в центральной части крепости, а также по мостам и входным воротам крепости и домам начсостава. Этот налет вызвал замешательство среди красноармейского состава, в то время как комсостав, подвергшийся нападению в своих квартирах, был частично уничтожен. Уцелевшая же часть комсостава не могла проникнуть в казармы из-за сильного заградительного огня... В результате красноармейцы и младший комсостав, лишенные руководства и управления, одетые и раздетые, группами и поодиночке самостоятельно выходили из крепости, преодолевая под артиллерийским, минометным и пулеметным огнем обводный канал, реку Мухавец и вал крепости. Потери учесть было невозможно, так как личный состав 6-й дивизии смешался с личным составом 42-й дивизии. На условное место сбора многие не могли попасть, так как немцы вели по нему сосредоточенный артиллерийский огонь. К этому следует добавить, что перед артиллерийским налетом начала активно действовать "пятая колонна". В городе и крепости внезапно погас свет. Телефонная связь крепости с городом прекратилась... Некоторым командирам все же удалось пробраться к своим частям и подразделениям в крепость, однако вывести подразделения они не смогли и сами остались в крепости. В результате личный состав частей 6-й и 42-й дивизий, а также других частей остался в крепости в качестве ее гарнизона не потому, что ему были поставлены задачи по обороне крепости, а потому что из нее невозможно было выйти. Материальная часть артиллерии гарнизона крепости находилась в открытых артиллерийских парках, и поэтому большая часть орудий была уничтожена. Почти все лошади артиллерийского полка 6-й дивизии и артиллерийских и минометных подразделений стрелковых полков 6-й и 42-й дивизий находились во дворе крепости, у коновязей, и почти целиком были уничтожены. Машины автобатальонов обеих дивизий и автомашины других частей стояли в объединенных открытых автопарках и сгорели при налете немецкой авиации..."

А вот другой документ: донесение заместителя командира по политической части той же 6-й стрелковой дивизии полкового комиссара М. Н. Бутина. "В районы сосредоточения по тревоге из-за беспрерывного артиллерийского обстрела, внезапно начатого врагом в 4.00 22.6.41 г., части дивизии компактно выведены быть не могли. Солдаты и офицеры прибывали поодиночке в полураздетом виде. Из сосредоточившихся можно было создать максимум до двух батальонов. Первые бои осуществлялись под руководством командиров полков товарищей Дородных (84 сп), Матвеева (333 сп), Ковтуненко (125 сп). Материальную часть артиллерии стрелковых полков вывести не удалось, так как все было уничтожено на месте. 131-й артиллерийский полк вывел 8 орудий 2-го дивизиона... Неприкосновенные запасы, находившиеся в складах, почти целиком остались в крепости..."

Несколько счастливее сложилась судьба 22-й танковой дивизии, которая тоже входила в первый эшелон войск 4-й армии, но располагалась за рекой Мухавец, южнее Бреста, в трех-четырех километрах от границы. В 4 часа утра, как только открыла огонь вражеская артиллерия, командир этой дивизии генерал Пуганов, не дожидаясь распоряжений сверху, самостоятельно объявил боевую тревогу и направил к Бугу для прикрытия границы дежурные танковые подразделения. В первые часы войны дивизия потеряла значительную часть своей техники. Танки и артиллерия, не выведенные из. парков в результате вражеской бомбардировки с воздуха оказались под развалинами. Автомобили и автоцистерны, сосредоточенные на открытых площадках, были уничтожены артогнем. Попытки вывести технику из-под обстрела стоили жизни многим командирам и красноармейцам. В числе других погибли при этом заместитель командира дивизии по политической части полковник Алексей Алексеевич Илларионов и помощник по технической части военинженер 2 ранга Ефим Григорьевич Чертов. Но по сравнению с другими соединениями первого эшелона потери в личном составе здесь были гораздо меньше. Подразделения, не имевшие техники, и новобранцы, не научившиеся обращаться с ней, а также члены семей командного состава укрылись за каменными строениями и за старым крепостным фортом, сохранившимся в черте военного городка. Отсюда на берег Буга вскоре был выдвинут и весь мотострелковый полк, который вместе с дежурными танковыми подразделениями успешно противодействовал переправлявшимся через реку войскам противника.

Южнее городка 22-й танковой дивизии, на Брестском артиллерийском полигоне, ночевали в палатках подразделения 28-го стрелкового корпуса, готовившиеся к опытным учениям. Там же располагались закончившие плановые стрельбы 202-й гаубичный полк 6-й стрелковой дивизии и 455-й корпусной артиллерийский полк. По рассказам командиров штаба армии, находившихся вместе с ними в момент открытия по полигону огня немцами, там почти все решили, что произошла какая-то неувязка с началом учений. Предпринимались даже попытки с помощью ракет и звуковых сигналов приостановить артиллерийскую стрельбу. Но когда люди увидели, что сигналы эти никем не воспринимаются и огонь по полигону не прекращается, а, наоборот, все усиливается, до них дошел наконец весь страшный смысл случившегося. Позже эти части и подразделения действовали на стыке между 22-й танковой и 75-й стрелковой дивизиями, а затем без особых потерь присоединились к своим соединениям.

Еще меньшие потери понесла располагавшаяся на левом фланге армии 75-я стрелковая дивизия, части которой оказались на наибольшем удалении от границы. А в правофланговой 49-й стрелковой дивизии от внезапно открытого вражеского огня пострадали главным образом стрелковый полк и некоторые специальные подразделения, дислоцированные в районе Немирув.

На брестском направлении была сосредоточена большая часть сил и средств самой крупной группировки немецких войск. Враг имел там громадное превосходство в живой силе. Неожиданным ударом артиллерии и авиации ему удалось сжечь на приграничных аэродромах сотни наших самолетов, разрушить многие штабы, на-; рушить связь. Все это создавало благоприятнейшие условия для триумфального марта гитлеровских орд на восток. Но самоуверенных фашистских генералов с первых же часов войны постигло горькое разочарование. Советские бойцы и командиры беззаветно сражались за Родину. Повального бегства и сдачи наших войск в плен, как это имело место во Франции, здесь не произошло.

Вплоть до 7 часов ожесточенные бои кипели поблизости от переправ через Буг. К 7 часам немецкие войска с юга ворвались в Брест, но крепость, железнодорожный узел и вся северная часть города оставались в наших руках. Находившиеся в Бресте артиллерийские полки, в частности 447-й корпусной полк под командованием полковника А. А. Маврина и 131-й под командованием майора Б. С. Губанова, открыли огонь по войскам противника, переправлявшимся через Буг, и нанесли им весьма ощутимый урон. Артиллерийским огнем из крепости было полностью прекращено движение врага по железнодорожному мосту.

В это же примерно время блестяще проявил себя 44-й танковый полк, во главе которого стоял замечательный командир майор Иван Дмитриевич Квасе. Выдвинувшись к реке Буг между крепостью и селением Кодень, он вовремя пришел на помощь мотострелковому полку своей 22-й танковой дивизии. Тесно взаимодействуя друг с другом, эти два полка смяли переправившиеся через реку немецкие части и остатки их отбросили за Буг. Особенно отличился тогда батальон капитана С. И. Кудрявцева: ему удалось потопить вражеский десант, следовавший на двенадцати лодках по реке Мухавец, в обход Бреста, с юга.

К 10 часам утра войска Гудериана ценой огромных потерь продвинулись на два - три километра от границы. Но добрая половина Бреста и крепость все еще находились в наших руках. На левом фланге части 75-й дивизии сдерживали врага вблизи Буга. Из 49-й дивизии поступали отрывочные и противоречивые сведения.

Вскоре у меня состоялся телефонный разговор с командующим. Он звонил из 28-го корпуса. В сообщении его неприятное перемежалось с приятным. Голос звучал твердо:

- Наши войска, особенно танковые и артиллерийские части, понесли большие потери от вражеской авиации. Уцелевшие истребители с Кобринского аэродрома во главе с командиром полка вылетали к Бресту и уничтожили там несколько немецких самолетов. После этого уже в течение целого часа немцев в воздухе нет... Силами размещенных в Жабинке четыреста пятьдесят девятого стрелкового и четыреста семьдесят второго артиллерийского полков сорок второй дивизии оборудуется тыловой оборонительный рубеж. Часам к двенадцати в рощу северо-западнее Жабинки подтянется из Пружан танковая дивизия Богданова. Пошлите проверить, как там дела.

- Передовой отряд дивизии Богданова к девяти часам уже достиг Поддубно, доложил я командарму в свою очередь. - Командир сто двадцать третьего истребительного авиаполка майор Сурин возвратился на Кобринский аэродром тяжело раненным и скончался но выходя из самолета{5}. Как в кобринском, так и в пружанском истребительных полках осталось всего по десять - двенадцать самолетов. С округом и с соседней армией никакой связи нет, посылаю делегатов. Что делается в сорок девятой дивизии, неясно...

- У нас здесь ходят слухи, что противник, прорвавшись между Высоким и Брестом, распространяется на Видомль, - перебил меня Коробков. - Поезжайте сами в дивизию Васильева, узнайте, что там делается, и свяжите его с Богдановым.

И вот я с группой командиров уже держу путь в Высокое. Обе наши машины то и дело подвергаются нападению вражеских самолетов, и мы вынуждены съезжать с шоссе, маскироваться в лесу.

Подъезжая к Жабинке, увидели, как фашистские бомбардировщики волна за волной на небольшой высоте устремились к Кобрину. Навстречу им вылетели две небольшие группы наших истребителей. Одна из этих групп в составе четырех самолетов И-153 ("чайка") сбила два фашистских бомбардировщика и смело вступила в бой с вражескими истребителями{6}.

Когда мы прибыли на командный пункт полковника Васильева, он доложил, что 49-я дивизия продолжает удерживаться вблизи границы. Но за левым ее флангом, там, где оборонялись отдельные батальоны 28-го корпуса, противник прорвался на Мотыкалы.

Я ознакомил Васильева с обшей обстановкой в полосе армии, объяснил, как ему связаться с Богдановым, и направился в левофланговый 15-й стрелковый полк. Около 11 часов мне удалось добраться чуда. Полк оборонялся на рубеже Немирув Волчиц и нес большие потери. Утомленные, осунувшиеся, с запыленными лицами и воспаленными глазами, командиры и бойцы этого полка героически отражали натиск врага, превосходившего их по численности более чем в шесть раз.

В 15-м полку я впервые по-настоящему видел начало Великой Отечественной войны. Там состоялось мое боевое крещение.

- Нас атакуют и пока что безуспешно две вражеские дивизии, - докладывал командир полка майор К. Б. Нищенков. - К сожалению, час назад в двух пунктах между Волчином и Брестом немцам удалось прорвать оборону наших соседей, захватить Мотыкалы и двинуться дальше.

Позже мы узнали, как был осуществлен этот прорыв на Мотыкалы. Войска Гудериана, пожалуй впервые на советской территории, применили там позорный варварский прием. После нескольких безуспешных атак они собрали местных жителей женщин, детей, стариков - и под угрозой расстрела погнали их впереди себя...

Возвращаясь из полка, я опять заехал на командный пункт полковника Васильева. Там уже был офицер связи из 30-й танковой дивизии.

- Около одиннадцати часов, - доложил он, - немецкие танки прорвались от Мотыкалы к Видомлю и завязали бой с передовыми частями нашей дивизии.

На Васильева эта весть подействовала удручающе. Командир дивизии обратился ко мне с вопросом:

- Имеет ли смысл продолжать обороняться у границы, если противник так глубоко обошел нас с юга?

Я посоветовал ему направить несколько подразделений с противотанковой артиллерией на рубеж Волчий - Видомль, закрыть разрыв между его и танковой дивизиями и помочь последней контратаковать прорвавшиеся войска противника.

- В Видомль придется добираться в объезд через Каменец, иначе можно наскочить на противника, - предупредил меня офицер связи, чувствуя, что я тоже собираюсь побывать там.

- А не лучше ли воспользоваться для этого вашим танком? - сказал я, подумав. - Двинемся туда вместе. Я ведь тоже в некотором роде танкист: лет шесть назад был начальником штаба механизированного полка в кавалерийской дивизии...

В пути мы несколько раз останавливались и наблюдали из своей машины встречный танковый бой. Противник овладел уже селением Видомль, и бои шли на подступах к Пилищам. Передний край нашей обороны отчетливо обозначался немецкой авиацией: она кружила над полем боя и отвесным пикированием показывала, где находятся наши танки.

Пришлось обогнуть Видомль с севера и направиться к Пилищам.

Офицер связи рассказывал мне о своей дивизии.

- Танковые полки после учения ночевали в лесу юго-западнее Пражан. В четыре часа были подняты по боевой тревоге и возвратились в военный городок. Около семи часов головной танковый полк выступил в направлении Поддубне, Видомль. Вслед за ним пошли второй танковый полк и подразделения мотострелкового полка, обеспеченные автотранспортом. С полками следуют артиллерийские подразделения, у которых есть снаряды. Все остальные люди оставлены на месте для обороны Пружан. При выступлении дивизия имела в строю около ста двадцати легких танков. Сейчас их значительно меньше, так как на марте почти все подразделения понесли потери от авиации противника...

В 12 часов 30 минут мы прибыли в Пилищи. И как раз в этот момент, прямо на наших глазах, развернулись для боя и пошли в атаку главные силы обоих танковых полков 30-й танковой дивизии. Враг не выдержал этой стремительной атаки и опять откатился к Видомлю. Это были части 17-й и 18-й танковых дивизий 47-го моторизованного корпуса немцев.

- Если бы нам в каждый полк хотя бы по десятку новых танков с их семидесятишестимиллиметровой пушкой! - мечтательно говорили танкисты. - Дали бы мы немцам жару! А нашими сорокапятимиллиметровыми разве нанесешь им серьезное поражение? Напугаешь только. Но и то хорошо...

Отдав необходимые указания командиру 30-й танковой дивизии, а главное, увидев своими главами, что происходит на фланге армии, я пересол н спою машину, только что добравшуюся сюда, и через Жабинку поехал в Буховичи. Железнодорожные пути на станции Жабинка были завалены разбитыми и сожженными вражеской авиацией вагонами, вокзал разрушен. С брестского направления доносилась артиллерийская канонада. Самолеты противника непрерывно штурмовали войска, спешно оборудовавшие под Жабинкой новый оборонительный рубеж. По всем дорогам и тропам тянулись вереницы уходившего в тыл гражданского населения. Время от времени на дорогах появлялись разрозненные группы военнослужащих и даже мелкие подразделения. Их останавливали заградительные отряды и направляли в ближайшие части 28-го стрелкового корпуса.

На командном пункте корпуса проволочная связь поддерживалась только с 42-й дивизией и со штабом армии. Но обстановку здесь знали не плохо. Мне сообщили, что сохранившиеся части 6-й и 42-й дивизий под натиском трех - четырех вражеских пехотных дивизий с танками, а также наша 22-я танковая дивизия, атакованная силами не менее двух немецких танковых дивизий, оттеснены на пять-семь километров от границы.

С узла связи корпуса мне удалось переговорить с командармом. Доложил ему о всем виденном на правом флате армии и новые данные о боях на брестском направлении. Он приказал поторапливаться в Буховичи.

Выехав на Варшавское шоссе, я все время вынужден был обгонять одиночные машины и колонны грузовиков с имуществом, эвакуируемым из Бреста. Люди, сопровождавшие груз, напряженно наблюдали за небом и при появлении вражеских самолетов отчаянно стучали по кабине водителя, требуя, чтобы машина съезжала с шоссе в лес. По лесным дорогам и обочинам шоссе двигались подводы с сейфами и архивами партийных и советских учреждении. Время от времени встречались здесь и группы только что мобилизованных граждан, сопровождаемые представителями военкоматов. Но гораздо больше было беженцев - мужчин, женщин, детей. Все с узлами, котомками, сумками. Смертельно уставшие, со скорбными осунувшимися лицами, они молча двигались к Кобрину, прячась под деревьями и в кустах от вражеской авиации.

На командный пункт армии в Буховичах я возвратился около 14 часов. Со штабом округа и с соседней армией связи по-прежнему не было. Командующий находился в подавленном состоянии. Он сообщил:

- Часа два назад немецкая авиация разбомбила два окружных артиллерийских склада: в лесу восточнее Березы и в районе Пинска. Где мы теперь будем получать боеприпасы?

От ответа на этот очень трудный вопрос меня избавило появление командира авиационной дивизии. Он доложил о новых неприятностях:

- Только что поступили сведения о бомбардировке аэродрома в Пинске. Большая часть базировавшихся на него наших бомбардировщиков сгорела. Командующий авиацией фронта приказал посадить на этот аэродром все уцелевшие самолеты кобринского и пружанского авиаполков после их очередного вылета к Бресту. Туда же я перехожу и сам со штабом дивизии.

- Данные эти впоследствии подтвердились. Здесь по нашим войскам наносили удар 3-я и 4-я танковые дивизии 24-го моторизованного корпуса группы Гудериана, а также пехотные дивизии 12-го немецкого армейского корпуса.

- С переходом дивизии в Пинск всякая связь с вами будет потеряна, заметил я. - А почему бы вам не перебазировать сохранившиеся самолеты в район Барановичей или Слуцка?

- В Барановичах аэродром разрушен, а в Слуцке подготовленного аэродрома н раньше не было, - возразил Белов. - Так что, кроме Пинска, деваться нам некуда. Там, по крайней мере, имеются горючее и боеприпасы.

Командарм поддержал Белова. Но не успели мы распрощаться с ним, как появились новые люди: из-под Бреста привезли начальника отдела политической пропаганды армии Рожкова. За истекшие сутки он сильно изменился. Каким-то незнакомым мне хриплым голосом Рожков доложил командарму, что в полдень он находился на командном пункте 6-й дивизии и во время очередного налета немецкой авиации ему повредила ногу каменная глыба от развалившегося дома.

- А где вы были с утра? Куда девался Шлыков? - начал расспросы командарм.

- Ночевали мы с Федором Ивановичем в Брестском Доме Красной Армии, ответил Рожков. - Разбудила нас артиллерийская канонада. Шлыков приказал мне немедленно ехать в штаб корпуса и затем в шестую дивизию, а сам направился в сорок вторую. С тех пор не видел его.

Рожкова увезли в госпиталь, и почти тут же на командный пункт приехал почерневший от пыли член Военного совета Шлыков. Первые часы войны он провел в частях 42-й дивизии, размещавшихся в городе, а после 9 часов находился в корпусном артиллерийском полку, в Северном военном городке. Вместе с командиром полка полковником Мавриным ему удалось вывести из Бреста почти всю материальную часть. Огнем своих орудий этот полк энергично поддерживал оборонительные бои дивизии.

Шлыкова очень огорчила неорганизованная эвакуация Бреста.

- Началась она под огнем немецких батарей и под бомбежкой с воздуха, рассказывал Федор Иванович. - Вывезти удалось лишь некоторые ценности. Продукция и оборудование предприятий оставлены в полной сохранности. Да и то сказать, кто решится на свой риск и страх взорвать предприятие или завод, если большинство рабочих оставались на месте? И чем взрывать? Ведь ничего не приготовили для этого.

- К сожалению, даже военные склады, размещавшиеся в Бресте, остались врагу целыми, - отметил командарм. И тут же повернулся в мою сторону. - Вот что, Леонид Михайлович, на случай, если противник прорвется в Жабинку, Кобрин и Пружаны, наметьте сегодня же с начальником инженерных войск и подготовьте к взрыву наиболее важные объекты. А чтобы нас не обвинили в самоуправстве, доложите наши соображения в округ н запросите оттуда хотя бы устную санкцию...

Па командном пункте становилось все многолюднее. Возвратились из войск начальники различных служб и отделив армейского управления. Командарм провел с ними краткое совещание. Речь шла о том, как быть, что делать. Решили сосредоточить все усилия по обороне. На случай прорыва противника к Жабинке наметили оборудовать в тылу несколько новых оборонительных рубежей. В районе Кобрина эта задача возлагалась на сводный полк. По реке Мухавец, от Буховичей до Пружан, такой рубеж предполагалось создать силами одного из полков 205-й моторизованной дивизии и не имеющими боевых машин подразделениями 30-й танковой дивизии. В районе Березы на строительстве оборонительного рубежа использовались главные силы 205-й моторизованной дивизии.

Сильно поредевшие и страшно уставшие части 28-го стрелкового корпуса, едва сдерживая натиск превосходящих сил врага, все плотнее прижимались к Жабинке. Туда же отходила понесшая значительные потери 22-я танковая дивизия, преследуемая двумя танковыми дивизиями немцев. С танкистами смешались команды новобранцев, к ним присоединились семьи командиров, жители Бреста и даже артисты московской эстрады, которые накануне выступали в брестском театре.

К 15 часам командир 22-й танковой дивизии генерал Пуганов донес, что все силы, которыми он располагает, сосредоточились в восьми километрах юго-западнее Жабинки. Потом от него поступило сообщение о тяжелом ранении начальника штаба подполковника А. С. Кислицына. \112-113 - Схема\

А около 16 часов меня вызвали на запасной командный пункт армии, в район Запруды (20 километров северо-восточнее Кобрина). С этим пунктом по проводам наркомата связи сумел наконец связаться начальник штаба округа генерал Климовских. Вместе со мной на переговоры поехали и командующий армией, и член Военного совета. В их присутствии я кратко доложил по телеграфу обстановку и получил от генерала Климовских следующие указания:

"Штаб округа развернулся в штаб Западного фронта. Объявлена общая мобилизация. Армию перевести на штаты военного времени. Войска соседней с вами армии в 10 часов дрались на границе. С тех пор связи с ними нет. Командующий фронтом приказывает 4-й армии: контрударом, главным образом силами корпуса Оборина, разгромить противника в районе Бреста и выйти к границе. В помощь вам из полосы соседней армии, с рубежа Бельск - Гайновка, будет действовать в направлении на Брест механизированный корпус генерала Ахлюстина".

Мы только руками развели.

- Да разве наши обессиленные войска, почти лишившиеся поддержки с воздуха, смогут нанести контрудар под Брестом?! - воскликнул Шлыков. - Смогут ли еще корпуса Попова и Оборина удержать оборот на подступах к Жабинке?

Я поддержал Федора Ивановича:

- Корпус Ахлюстина в Бельске только формируется. Боевой техники и машин у нею меньше, чем у Оборина. Рассчитывать на помощь этого корпуса едва ли следует.

- Надо просить округ утвердить наше решение о переходе к обороне, обратился Шлыков к командующему.

- Хотите, чтобы нас назвали трусами и отстранили от командования армией? рассердился Коробков. - Если хотите, можете вносить такое предложение лично, от себя...

От имени командования армии я передал Климовских, что мы приступаем к подготовке контрудара.

Из телеграфного аппарата опять потянулась лента. Начальник штаба фронта сообщал:

"Для участия в контрударе утром из Пинска к Бресту направилась Пинская флотилия под командованием контр-адмирала Д. А. Рогачева. Правофланговые войска Юго-Западного фронта, примыкавшие к нам южнее Влодавы, сдерживают врага в 10-12 километрах от границы. Не дайте возможности противнику вклиниться в стык между фронтами в Полесье, Ваш сосед, 10-я армия, на белостокском направлении обороняется на границе, а левофланговыми дивизиями ведет бои на подступах к Беловежской пуще".

Заканчивая переговоры, Климовских передал распоряжение генерала Пазлова связаться с 10-й армией и передать в ее подчинение нашу правофланговую 49-ю дивизию.

"Вместо этой дивизии, - заключил Климовских, - к Барановичам из тыла выдвигается стрелковый корпус, который вольется в состав вашей армии".

Тотчас же после этих переговоров был написан приказ о нанесении на рассвете 23 июня контрудара в брестском направлении: 14-м механизированным корпусом с рубежа Видомль - Жабинка и 28-м стрелковым корпусом из района Жабинки.

Командиру авиационной дивизии было послано в Пинск приказание - поддержать сохранившимися самолетами действия механизированного корпуса.

Основной командный пункт армии переместился в Запруды. Оттуда удалось установить проволочную связь с обоими корпусами, а также с Пружанами и Пинском. Для укрытия от налетов вражеской авиации мы впервые отрыли узкие щели.

Решение нанести на рассвете контрудар не сняло вопрос о тыловых оборонительных рубежах. Около 19 часов я выехал в Кобрин проверить, что там делает сводный полк. Этим полком, собранным, как говорят, с бору да с сосенки, командовал начальник отдела боевой подготовки армии подполковник А. В. Маневич. В его распоряжении было до двух батальонов пехоты, артиллерийский дивизион и две роты танков.

Вместе с Маневичем мы прошлись вдоль всего рубежа, потом наметили объекты для взрыва на случай, если противник овладеет городом. Эвакуировать что-либо из Кобрина по железной дороге было уже поздно: станция и значительная часть путей были разрушены. Кобринский райвоенком пешком отправлял в Пинск команды мобилизованных. Точно таким же порядком пришлось эвакуироваться и большинству семей командного состава управления армии. Они напрасно просидели несколько часов поблизости от станции в ожидании специальных поездов.

Когда я возвратился в Запруды, я неожиданно встретился там со своим товарищем по Академии Генштаба полковником Л. А. Пэрном. Я знал, что он служит начальником штаба во 2-м стрелковом корпусе, дислоцировавшемся в районе Минска.

- Неужели второй корпус прибыл к нам на подмогу? - невольно вырвалось у меня.

Пэрн отрицательно покачал головой:

- Я всего-навсего делегат связи от десятой армии. Война застала командование нашего корпуса на полевой поездке под Белостоком, и командующий армией Константин Дмитриевич Голубев приказал ехать к вам в качестве его представителя.

От Пэрна я узнал, что в середине дня войска генерала Голубева прочно занимали оборону у границы и лишь на флангах, особенно на левом, отошли на несколько километров к востоку. Штаб 10-й армии находился в лесу западнее Белостока. Связи со штабом фронта не имел. Авиационная дивизия там, так же как и у нас, в первые же часы войны потеряла большую часть своих самолетов.

Вслед за делегатом связи от соседней армии в Запруды прибыл и представитель штаба фронта. Им оказался генерал И. Н. Хабаров, накануне войны помощник командующего округом по военно-учебным заведениям, а теперь и сам не знавший своей должности. Его устаревшие сведения об обстановке и доставленные им письменные приказы об "уничтожении прорвавшихся фашистских банд" вызвали лишь чувство досады. Но Хабаров приехал к нам не только с этим. Он сообщил о выдвижении в район Слоним, Барановичи 47-го стрелкового корпуса. Хабаров заверил, что сам видел первые эшелоны управления корпуса и одной его стрелковой дивизии, следовавшей из Бобруйска. Другая стрелковая дивизия из Гомеля уже выгружалась в Барановичах. Третью, расположенную в Слуцке, вечером начнут перевозить фронтовым автотранспортом по Варшавскому шоссе к Березе.

Это прибавило нам бодрости.

С наступлением темноты Коробков и Шлыков с группой командиров штаба выехали в район Жабинки проверять подготовку войск к контрудару. Надежд на успех они, конечно, не имели. Не верили в это и командиры корпусов. Но что было делать: приказ есть приказ.

Ночью у меня состоялся телефонный разговор с Коробковым. Он сообщил, что 22-я танковая дивизия имеет около 100 танков с очень небольшим запасом снарядов и горючего, что для пополнения этих запасов, а также обеспечения танкистов и частей 6-й стрелковой дивизии продовольствием приходится использовать транспортные средства 205-й мотодивизии.

Вместе мы посетовали на то, что в мирное время армия не имела своих тылов. Рассчитывали, что успеем сформировать их в период мобилизации, и вот теперь расплачиваемся за этот жестокий просчет.

В течение всей ночи в 28-м стрелковом корпусе и 22-й танковой дивизии собирались и приводились в порядок отставшие или рассеянные при отступлении от границы подразделения. По дорогам из Бреста через Жабинку продолжали свой скорбный путь семьи командного состава, местных партийных и советских работников. Радисты штаба армии предпринимали попытки установить связь с Брестской крепостью. Мы знали, что там остались люди из 6-й и 42-й стрелковых дивизий. Судьба их не могла не волновать нас, но она так и осталась не выясненной до конца войны.

Не могу не упомянуть здесь и еще об одном геройском подвиге, обретшем известность только после войны. Когда гитлеровские войска ворвались в Брест, военком области майор Г. Д. Стафеев возглавил группу военкомовских командиров, несколько десятков партийных и советских работников города, вооружил их и вплоть до вечера 22 июня оборонялся в здании облвоенкомата. Лишь с наступлением темноты гитлеровцы под прикрытием танков ворвались в это здание и варварски истребили всех его защитников. В числе других погиб и майор Стафеев.

2. От Бреста к Барановичам

Встречное сражение в районе Жабинки. - Прорыв танковых дивизий врага к Березе. - Лесные оборонительные бои. - Передовые части 47-го стрелкового корпуса выдвигаются в район Барановичей

Теплая летняя ночь близилась к концу. Наступал так называемый "артиллерийский рассвет".

В 6 часов 23 июня войска 4-й армии нанесли противнику контрудар из района Жабинки. Немцы никак не ожидали этого и на ряде участков фронта были отброшены на несколько километров Но через полчаса над нашими войсками появилось множество вражеских самолетов. Пикирующие бомбардировщики Ю-88 буквально висели над боевыми порядками 14-го механизированного корпуса С противным визгом они почти отвесно падали вниз и, сбросив бомбы, с ревом взмывали кверху. Я невольно обратил внимание на то, что, если находишься недалеко от цели, на которую пикирует бомбардировщик, кажется, будто он и все его бомбы несутся прямо на тебя...

Под прикрытием авиации перешла в наступление группа Гудериана. И вот на рубеже Каменец - Жабинка - Радваничи развернулось ожесточенное встречное сражение. В него втянулись как с нашей, так и с немецкой стороны почти все танки и самолеты, предназначенные для действий на брестском направлении.

С наблюдательного пункта полковника Богданова был хорошо виден бой двух наших танковых полков с огромным количеством вражеских танков и сопровождавшей их артиллерией. Против первого эшелона 30-й танковой дивизии развернулись две фашистские танковые дивизии - 17-я и 18-я. Поле боя из конца в конец было усеяно пылающими боевыми машинами.

Долго задерживаться здесь я не мог. Надо было возвращаться в Запруды на командный пункт армии. По пути встретил командира 22-й танковой дивизии генерала Пуганова,

- Пока еще держимся, - доложил он. - Буквально несколько минут назад уничтожили батальон вражеской моторизованной пехоты, усиленный танками. Захватили несколько пленных.

- Немедленно отправьте их в штаб армии, - распорядился я.

Это были первые пленные, взятые в полосе нашей армии. Пленение их произошло при несколько необычных обстоятельствах. Неожиданно в стык между танковыми полками, южнее полотна железной дороги, с запада вклинилась мотоколонна противника с 7-8 танками. Впереди колонны шла легковая машина советской марки "М-1". Передние грузовики в колонне также были советские. Расчет был на то, чтобы обмануть нашу бдительность и с ходу захватить мост через Мухавец в районе Жабинки. Но из этого ничего не получилось. Наши танковые полки взяли в клещи вражеский батальон и в упор расстреляли его. Невредимыми остались только командир головной роты и два унтер-офицера, следовавшие в легковой машине: они вовремя подняли руки вверх...

На командном пункте я застал Коробкова. За полчаса до меня он возвратился из 28-го корпуса.

Командарм выглядел угрюмым, подавленным. Последние сведения из войск были нерадостные.

- Только сейчас передали, что танки противника обходят в районе Каменца правый фланг тридцаток танковой дивизии и распространяются на Пружаны, заговорил он. - Части двадцать второй танковой дивизии, против которой также наступает около двух немецких танковых дивизий, понесли большие потери и с боями отходят на Кобрин. Начал отступление вдоль шоссе на Кобрин и двадцать восьмой стрелковый корпус; командный пункт его переместился к Кобрину. А командир механизированного корпуса - юго-восточнее Пружан. Все в один голос утверждают, что отступление наших войск вызвано прежде всею безнаказанными действиями вражеской авиации. Надежно прикрыть с воздуха боевые порядки дивизий и корпусов у нас, к сожалению, нечем... Приказал Попову занять оборону на подступах к Кобрину и совместно с двадцать второй танковой дивизией во что бы то ни стало остановить противника. Оборин силами танковой дивизии Богданова организует оборону Пружан.

- Напрасно мы утром предприняли контратаки и встретились с превосходящими силами врага в чистом поле, - с еле сдерживаемым раздражением заметил Шлыков. - Оборонительный рубеж под Жабинкой хотя и наспех оборудовался, а все же давал нашим войскам кое-какое преимущество перед наступающим противником.

- Контрудар мы нанесли по приказу фронта, - возразил Коробков. - А приказ есть приказ... И вообще, к этому вопросу возвращаться теперь бессмысленно.

Потом командарм обратился ко мне:

- Пошлите в район Березы своего заместителя со связистами готовить запасной командный пункт. Сами снова поезжайте в дивизию Богданова, помогите ему организовать оборону под Пружанами.

Когда я направился уже к выходу, вновь заговорил Шлыков:

- Огромным злом является отрыв крупных штабов от войск. Это приводит к потере управления боем. Что происходит на фронте, неизвестно, и решения принимаются без учета реальной обстановки... Вы сами чувствуете, - адресовался он к Коробкову, - насколько худо то, что штаб фронта находится где-то в районе Минска, более чем за триста километров от передовых войск. Штабы армий, чтобы по потерять связь с ним, тоже располагаются в глубине- - местами более чем на пятьдесят километров от линии фронта. Командные пункты корпусов в этих же целях размещаются в двадцати - тридцати километрах от частей первого эшелона. А куда эго к черту годится!.. Словом, спешить с перемещением в Березу нам не следует, - заключил он.

Командный пункт 30-й танковой дивизии мне удалось разыскать под Пружинами лишь к 8 часам. Незадолго до меня там побывал уже полковник Тутаринов и оказал большую помощь Богданову в организации боя. Бой этот вылился в своеобразный танковый поединок с несомненным преимуществом на стороне противника. У немцев и танков было больше, и авиация их поддерживала лучше. Мы располагали здесь только легкими тихоходными Т-26 с лобовой броней в 15 миллиметров и 45-миллиметровыми пушками. Немецкие же танковые дивизии имели в своем составе значительное число новых машин Т-4 с лобовой броней в 30 миллиметров и вооруженных 75-миллиметровыми пушками. Наши танки могли вести действительный огонь по танкам врага лишь с расстояния, не превышающего километр, а враг предпочитал стрелять с дальних дистанций. У нас боевые машины заправлялись бензином и при попадании снарядов мгновенно воспламенялись, а враг использовал тяжелое, а значит, и менее огнеопасное топливо. К тому же немецкие танкисты обладали боевым опытом, а у экипажей наших танков, сильно разбавленных новобранцами, не хватало даже элементарной выучки.

И все-таки 30-я танковая дивизия дралась упорно, люди ее вели себя геройски, и враг нес большие потери. Лишь к 10 часам 17-й и 18-й дивизиям Гудериана удалось захватить западную часть Пружан.

По моему предложению генерал Оборин усилил 30-ю дивизию одним полком моторизованной дивизии. С подходом этого подкрепления была предпринята контратака, и враг оказался опять за пределами Пружан. В руках гитлеровцев остались лишь отдельные строения на западной окраине.

Городская площадь была вся усеяна вражескими трупами, среди которых застыли в разных положениях 20 подбитых немецких танков. Здесь особенно отличились танковые батальоны капитана Ф. И. Лысенко и майора М. А. Бандурко.

Во второй половине дня противник возобновил атаки, но и они не принесли ему успеха, а лишь увеличили число потерь.

Я опять возвратился на командный пункт армии в Запрудах. Первыми моими вопросами были:

- Как дела в двадцать восьмом стрелковом корпусе? Что слышно о двадцать второй танковой дивизии?

Оперативный дежурный ответил кратко:

- И стрелковый корпус и двадцать вторая танковая дивизия ведут сейчас оборонительные бои под самым Кобрином.

Остальное досказала рабочая карта.

В то время как 30-я танковая дивизия отражала натиск противника в районе Пружан, части 28-го С1релко-вого корпуса и 22-й танковой дивизии под ударами двух танковых, одной моторизованной и нескольких пехотных дивизий 12-го армейского корпуса немцев медленно отступали от Жабинки к Кобрину. Около 10 часов дня им удалось задержать гитлеровцев на рубеже Тевли - Андроново Патрики. До 16 часов противник не смог здесь продвинуться ни на шаг.

Душой обороны на этом рубеже была 22-я танковая дивизия, оборонявшаяся северо-западнее Кобрина. Севернее ее, вплоть до населенного пункта Тевли, оборону занимала 42-я стрелковая дивизия, основной силой которой, как и под Жабинкой, являлся 459-й стрелковый полк под командованием майора Никитина.

Вместе с танковой дивизией дрался сводный отряд, составленный из подразделений 6-й стрелковой дивизии. Во главе его стояли заместитель командира дивизии полковник Осташенко и начальник политотдела полковой комиссар Пименов. Здесь же оказался (в качестве начальника штаба отряда) и бывший командир 125-го стрелкового полка полковник Ф. Ф. Берков, который за несколько дней до войны сдал полк, но уехать к новому месту службы не успел.

Непосредственно под Кобрином оборонялись другие части 6-й стрелковой дивизии и отряд подполковника Маневича.

В целом оборонительными боями на рубеже Тевли - Кобрин руководил командир 28-го стрелкового корпуса генерал-майор В. С. Попов.

В 16 часов бои на кобринском направлении вспыхнули с новой силой. Враг повел наступление методом, применяющимся обычно лишь при прорыве заблаговременно подготовленной обороны. Под Кобрин была стянута масса авиации. Наступлению предшествовала мощная артиллерийская подготовка.

В ожесточенных боях на подступах к Кобрину, доходивших часто до рукопашных схваток, наши бойцы и командиры проявили исключительный героизм. Их самоотверженность и стойкость удивили не только привыкших к легким победам гитлеровцев, но и нас самих. Особенно беззаветно сражался здесь один из батальонов 84-го стрелкового полка под командованием капитана В. П. Ольшевского. Добрую память оставил по себе и командир 22-й танковой дивизии генерал-майор В. П. Пуганов: он геройски погиб в танке недалеко от селения Именин. С этого момента в командование дивизией вступил ею заместитель полковник И. В Кононов...

Ценой больших потерь противник прорвался севернее Кобрина. Его танки стали выходить на Варшавское шоссе. Однако около 17 часов они снова были задержаны у реки Мухавец выдвинутыми сюда накануне подразделениями 205-й моторизованной дивизии.

На этот же рубеж отошли впоследствии 22-я танковая дивизия с отрядом полковника Осташенко, 42-я стрелковая дивизия и часть 6-й стрелковой. Главные силы последней под командованием полковника Попсуй-Шапко совместно с отрядом подполковника Маневича продолжали еще бои в Кобрине.

Командный пункт 28-го корпуса тоже переместился за реку Мухавец. А командование и штаб армии переехали в район Березы.

Около 19 часов противник подтянул к реке Мухавец танковые дивизии 24-го моторизованного корпуса и при мощной поддержке авиации еще раз атаковал наши части. Измотанные длительными боями, при остром дефиците снарядов, зенитных средств, противотанковой артиллерии и даже противотанковых мин для устройства заграждений, войска 4-й армии не выдержали этого удара. Немецкие танки прорвались в направлении Верезы и частично от Запруды повернули на Пружаны.

Около 20 часов во фланг была атакована 30-я танковая дивизия. На этот раз она оказалась не в состоянии удержать Пружаны и стала отступать на Селец. Перед 47-м моторизованным корпусом немцев, безуспешно топтавшимся под Пружанами с самого утра, открылся наконец путь в направлении Слонима.

С этого момента у нас еще больше осложнилось положение с материальным обеспечением. Оставив Кобрин и Пружаны, мы лишились ближайших баз снабжения горючим, а наши тылы и без того подводили нас. По существу, к началу войны армия не имела тылов в теперешнем их понимании. У нас не было армейских складов, не было и армейских транспортных средств.

С началом боевых действий каждая часть вынуждена была посылать свои машины или подводы за боеприпасами на окружной артиллерийский склад в Пинске. Это было сопряжено с большими затратами времени. К тому же посланные транспорты по возвращении не всегда находили свои части.

То же самое происходило и с подвозом продовольствия, Да еще в большинстве частей 28-го стрелкового корпуса и 22-й танковой дивизии не оказалось походных кухонь. В результате бойцы и командиры в течение первых двух суток войны питались, как правило, одним хлебом.

Единственно, в чем войска не испытывали нужды, это в горючем - окружные склады ГСМ находились под боком. Но как только противник вышел к Кобрину и Пружанам, мы вынуждены были взорвать их, и забот у нас прибавилось. Теперь нужно было думать, откуда и каким образом обеспечить армию горючим.

К исходу дня 23 июня 14-й механизированный корпус удерживал противника у реки Ясельда, на рубеже Селец - Береза. Главной силой была здесь в то время 205-я моторизованная дивизия, которой командовал полковник Ф. Ф. Кудюров.

За Ясельду отходили и части 28-го стрелкового корпуса. Используя преимущественно грунтовые дороги и тропы, многие из них передвигались на подводах, мобилизованных у местного населения.

Из 6-й стрелковой дивизии за Ясельду отходили подразделения двух стрелковых и артиллерийского полков под общим командованием полковника Матвеева. Остальные ее частя во главе с командиром дивизии полковником Попсуй-Шапко после боев в Кобрине отошли на три - четыре километра к востоку и прикрывали направление на Пинск.

На левом фланге армии 75-я стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Недвигина продолжала успешно обороняться в районе Малорита, сдерживая натиск кавалерийской и двух пехотных дивизий противника.

Уцелевшие самолеты авиационной дивизии по-прежнему базировались на Пинский аэродром и готовились с утра оказать помощь войскам, оборонявшим район Березы.

Около 22 часов на короткое время появилась проволочная связь со штабом фронта. Ознакомившись с обстановкой в полосе 4-й армии, командующий фронтом приказал любой ценой удержать противника на реке Ясельда.

- Вам, - сказал он в заключение, - передаются две свежие дивизии. Одна из них - пятьдесят пятая стрелковая, выдвигается из Слуцка автотранспортом по Варшавскому шоссе к реке Щара. Другая - сто двадцать первая стрелковая, после выгрузки из эшелонов в районе Слонима завтра на рассвете выступит в Ружаны.

После этих переговоров генерал Коробков поручил оборону рубежа по реке Ясельда командиру 28-го стрелкового корпуса и подчинил ему 205-ю моторизованную дивизию. Танковые дивизии механизированного корпуса выводились во второй эшелон армии на рубеж Коссово - Иванцевичи.

Ночь на 24 июня выдалась такая же тихая и теплая, какими были и две предшествовавшие ей. Роса не выпадала. Работники армейского управления располагались отдыхать прямо на земле.

С наступлением темноты стрельба прекратилась. Лишь изредка кое-где даст короткую очередь пулемет да взовьется ввысь над передним краем немецкая ракета, и снова водворяется странная тишина. Как будто и нет войны!..

В единственной на командном пункте палатке обосновались и командующий, и член Военного совета, и почти все основные работники штаба армии. На столе два сальные свечи и аппарат Морзе. Телеграфная связь со штабом фронта очень неустойчива, и на аппарате работает лично начальник связи армии полковник А. Н. Литвиненко. Попытки связаться с фронтом по радио из-за дальности расстояния не удаются. Связь с соединениями поддерживаем только через делегатов.

Командарма опять вызывает Павлов и уточняет задачу армии на завтра:

"Упорно обороняясь по реке Ясельда, утром 24 июня совместным ударом в направлении Ружаны - 121-й стрелковой дивизией от Слонима и 14-м механизированным корпусом от Селец - выбить противника из Ружан, а затем из Пружан и закрыть ему путь на Барановичи. Армейский контрудар будет поддержан фронтовой авиацией. Боеприпасами пополнитесь на артиллерийском складе в Барановичах. Из Барановичей в Слоним перешла 155-я стрелковая дивизия, которая остается в моем резерве".

До конца выслушать командующего фронтом и передать ему наши соображения не удалось: Морзе замолчал опять.

- Снова контрудар, - нервно пожимает плечами член Военного совета. Сегодня мы уже убедились, чем это оборачивается при многократном превосходстве врага в танках и авиации. А завтра условия будут еще хуже. Да и какими, собственно, силами сможем мы нанести этот новый контрудар? Танков у Оборина почти не осталось, а снарядов - по десятку на пушку.

Шлыков был по-своему прав, но я тем не менее высказался в том смысле, что для совместных действий со 121-й стрелковой дивизией часть сил из мехкорпуса выделить все же необходимо. Ведь шоссе и железная дорога Белосток-Барановичи являются важнейшими жизненными артериями фронта и нашей армии. А цель контрудара, вероятно, в том и состоит, чтобы не дать противнику перерезать эти артерии.

- Сейчас вот приедет командир механизированного корпуса, доложит о состоянии своих дивизий, тогда и примем решение, - заключил командарм.

- Дело не только в количественном превосходстве врага, - стоял на своем Шлыков. - Помнится, на последних занятиях по марксистско-ленинской подготовке вы сами, товарищ командующий, приводили выдержки из Энгельса о громадном значении качества оружия в войнах Прусского государства.

- Так что же, по-вашему, если у нас танки пока хуже немецких, так нам остается только отступать? - вспылил командарм.

- Я не хотел бы, чтобы меня так поняли, - возразил Шлыков. - Речь идет о другом: своими контрударами, заведомо обреченными на неудачу, мы только умножаем шансы на успех противника...

Подоспевший к этому времени генерал Оборин всецело солидаризировался со Шлыковым и также стал убеждать командарма в бесцельности и опасности контрудара из Пружан:

- Рубеж по реке Ясельда в районе Березы обороняется сейчас почти исключительно двести пятой моторизованной дивизией. Вышедшие сюда части двадцать восьмого корпуса реальной силой не являются. Молодые, слабо обученные бойцы моторизованной дивизии неплохо отрыли окопы, но перед окопами у них ни мин, ни проволоки, никаких других заграждений. Даже мост через Ясельду взорвать нечем. Таким образом, участие моторизованной дивизии в контрударе, безусловно, исключено. Танковая дивизия полковника Кононова понесла такие потери, что говорить о ней сейчас, как о дивизии, просто нельзя. Относительно боеспособной осталась только танковая дивизия полковника Богданова, переместившаяся из Селец в Коссово, но у нее очень мало боеприпасов...

Командарм слушал Оборина не перебивая. Потом задал несколько вопросов мне, а также начальнику автобронеотдела армии полковнику Кабанову и принял решение:

- Для совместного со сто двадцать первой стрелковой дивизией наступления в направлении Ружаны - Пружаны выделить танковую дивизию полковника Кононова и отряд полковника Осташенко. Ударом от Селец на Ружаны они должны помочь сто двадцать первой захватить Ружаны и в дальнейшем действовать в подчинении ее командира. Сорок вторую стрелковую дивизию в составе стрелкового и гаубичного полков переместить в район Коссово в резерв. Остальные ее части, обороняющиеся на реке Ясельда, передать в подчинение командиру моторизованной дивизии. Танковой дивизии полковника Богданова, оставаясь в армейском подвижном резерве на рубеже Коссово - Иванцевичи, подготовить этот рубеж для обороны...

Около полуночи возвратились один за другим командиры штаба армии, ездившие в Слоним и Слуцк для установления связи с 55-й и 121-й стрелковыми дивизиями. От майора П. В. Ставцева, вернувшегося из Слуцка, мы узнали, что к 23 часам два стрелковых полка 55-й стрелковой дивизии наполовину перевезены, но разгрузились не у реки Щара, а на рубеже Городище - Синявка.

- Автотранспорт, - докладывал Ставцев, - возвращается для перевозки остальных подразделений этих полков. Штаб дивизии и гаубичный полк на марше, выступили из Слуцка с заходом солнца. Артиллерия стрелковых полков, дивизионная артиллерия на конной тяге и тыловые учреждения с восемнадцати часов тоже в пути; двигаются отдельной колонной. Отмобилизоваться дивизия не успела, автотранспорта из народного хозяйства не получила. Боеприпасов имеет один боекомплект. Противотанковых мин нет.

- Почему же части выгружаются так далеко от реки Щара? - спросил командарм.

- Подразделения, следующие вторым рейсом, будут доставлены прямо к реке, а те, что были подняты первым рейсом в течение ночи, доберутся туда пешком, ответил Ставцев. - Третьим рейсом намечено перевезти последний стрелковый полк...

Майор Н.Н. Григорьев, ездивший в Слоним, застал там не только 121-ю, но и 155-ю стрелковые дивизии. На рассвете 24 июня она собиралась выступить на запад, а 121-я - на юго-запад.

- Командир сто пятьдесят пятом стрелковом дивизии генерал-майор II. Л. Александров привел свое соединение из Барановичей в полном составе, докладывал Григорьев. - Сто двадцать первая перевозится из Бобруйска по железной дороге и выгружается на станциях Слоним и Лесьна. Командир ее генерал-майор П. М. Зыков приказал поставить вас в известность, что эшелоны с гаубичным полком, специальными подразделениями дивизии и тылами на место еще не прибыли. На тех же станциях выгружается и еще одна дивизия - сто сорок третья стрелковая. Из тридцати семи ее эшелонов, следующих из Гомеля, выгрузились пока пятнадцать.

- А командования сорок седьмого стрелкового корпуса там нет? - осведомился командарм.

- Первый эшелон штаба корпуса прибудет к утру на автомобилях в Барановнчи. Второй эшелон н корпусные части находятся еще в Бобруйске. Они только начали грузиться, - был ответ Григорьева.

- Вот они, "железнодорожные ножницы"! - резюмировал Коробков. - Пропускная способность железных дорог Западной Белоруссии явно уступает транспортным возможностям восточной части республики.

- А кем и как управляются прибывающие дивизии? - полюбопытствовал мой заместитель полковник Долгов.

- В Лесьyа развернут фронтовой узел связи, и там до середины вчерашнего дня находилась группа командиров фронтового управления во главе с генерал-лейтенантом В. Н. Курдюмовым, - объяснил Григорьев.

- А куда эта группа делась теперь?

- Выехала в Минск. По фронтовые связисты в Лесьна остались. Н через них представители дивизий все время сносятся со штабом фронта.

- Нет, это не то, - заключил командующий. - Нужно нам немедленно ехать в Миловиды и взять в свои руки управление всеми дивизиями, выходящими на реку Щара. От Миловидов до Лесьны десять километров. На такое расстояния, я думаю, начальник связи провод найдет и свяжет нас со штабом фронта?

Не возражая против этого по существу, я заметил, что со связью у нас с первого часа войны все как-то пошло кувырком. Вместо уставной системы связи "сверху вниз", как правило, складывается обратный порядок: снизу - вверх. Мы ищем связи со штабом фронта, штабы соединений - с нами, штабы частей - со штабами соединений, командиры подразделении - со штабами частей. В результате управление войсками нарушается.

- Значит, будучи начальником оперативного отдела в округе, а затем начальником штаба армии, вы плохо обучали штабных командиров, - упрекнул меня Коробков.

Я не стал оправдываться. Вероятно, в какой-то мере он был прав.

В 4 часа 24 июня мы развернули командный пункт армии и Миловидах и около 5 часов через Лесьну связались со штабом фронта. С корпусами связь по-прежнему поддерживалась только через делегатов.

В начале седьмого командир 28-го стрелкового корпуса прислал донесение о том, что с рассветом против наших войск, обороняющихся на Ясельде, враг бросил свою бомбардировочную авиацию, провел мощную артиллерийскую подготовку и возобновил атаки. Около 6 часов на одном из участков группе немецких танков удались прорвать оборону н выйти на Варшавское шоссе южнее селения Бронна Гура. Второй эшелон моторизованной дивизии контратакует прорвавшегося противника.

Почти одновременно с этим донесением поступило н другое: головные части 121-й и 155-й стрелковых дивизий через час после выступления из Слонима, то есть в 5.00, встретились и завязали бой с танками противника. Генерал Александров получил приказание из штаба фронта занять обеими дивизиями оборону по реке Щара в районе Слоним, и прикрыть направление на Барановичи.

Около 7 часов в Миловиды приехал заместитель начальника штаба 55-й стрелковой дивизии подполковник Т. М. Сидорин. Он доложил, что управление этой дивизии во главе с командиром тоже проследовало к реке Шара. У них находится и командарм, пожелавший лично провести рекогносцировку нового оборонительного рубежа.

К 8 часам поступили сведения от полковника Буданова. Его дивизия и сводный полк моторизованной дивизии сдерживали наступление вражеских войск на рубеже Коссово - Иванцевичи. Остальные части мотодивизии вместе с частями 28-го стрелкового корпуса продолжали обороняться на реке Ясельда. Вражеская пехота подошла к лесному массиву, простирающемся на 20 километров между Березой и Иванцевичами, но проникнуть в лес не смогла.

Эти отрывочные сведения не могли не внушать тревогу. Положение 4-й армии становилось критическим.

Па дорогах появились разрозненные группы военнослужащих, а иногда и целые подразделения, направлявшиеся с фронта в тыл. Среди них находились и трусы, и паникеры, но в основной своей массе это были честные советские люди, оторвавшиеся при отступлении от своих частей и временно оказавшиеся без управления.

В середине дня член Военного совета Ф. И. Шлыков, выслушав доклад ездившего в штаб фронта капитана Макарова, завел со мной такой разговор:

- Давайте, Леонид Михайлович, посмотрим правде в глаза. Что в самом деле у нас получается? Командарм либо молчит с угрюмым видом, либо отделывается общими фразами. Вы тоже высказываетесь как-то неопределенно: ведете речь только о действиях четвертой армии, не связывая эти действия ни с войной в целом, ни даже с обстановкой на Западном фронте. А ведь именно в полосе нашей армии фашистские войска вклинились наиболее глубоко. И для вас, по-видимому, не секрет, что среди бойцов и даже командиров, в том числе и некоторых крупных начальников в тыловых частях и учреждениях, пошли слухи об измене, о том, что армия предана. Надо же наконец разобраться во всем этом.

- А в чем вы хотели бы разобраться, Федор Иванович? - искренне удивился я. - Как развиваются события на других фронтах, мне известно столько же, сколько и вам, то есть почти ничего. Поездка Макарова в штаб фронта, как вы уже знаете, была, можно сказать, безрезультатной. Там сами ничего не знают о соседнем Юго-Западном фронте. А что происходит на нашем Западном фронте, вы осведомлены не хуже меня. Здесь отступают все армии, по в полосе нашей, четвертой, противник действительно углубился дальше, чем у других.

И это понятно: на брестском направлении немцы создали огромное численное превосходство в силах и средствах, особенно в авиации и танках. Здесь это превосходство в несколько раз больше, чем на других направлениях. Отсюда и тяжелые, неизмеримо большие, чем в других армиях, потери.

- Все это так, - нетерпеливо перебил меня Шлыков. - Но вы, Леонид Михайлович, говорите о вчерашнем или, по крайней мере, только о сегодняшнем дне. А мне хотелось бы вместе с вами заглянуть и в завтрашний день.

- Что ж, пожалуйста, - согласился я. - Самым опасным для всего Западного фронта был бы, как мне кажется, прорыв врага через Пружаны на Слоним, Барановичи. Здесь открылся бы ему прямой путь к Минску. Но на этом направлении уже сосредоточиваются войска второго эшелона фронта. Направление Слуцк Бобруйск, казалось бы, стратегически менее важно. Однако с выдвижением к Барановичам из Слуцка пятьдесят пятой и из Бобруйска сто двадцать первой стрелковых дивизий это направление становится наиболее уязвимым. Отсюда для нас возникает задача: имеющимися в нашем распоряжении силами и средствами, без надежды на подкрепление стойко оборонять бобруйское направление.

Наш разговор со Шлыковым был прерван приездом на командный пункт Коробкова и командира 55-й стрелковой дивизии полковника Д. И. Иванюка. Оба они были чрезвычайно возбуждены.

- Танки противника оттеснили части Оборина к реке Щара, за Бытень, Доманово, - ошеломил нас командарм. - Нет никакой уверенности, что они долго продержатся и на этом рубеже, хотя к ним уже присоединился окружной тяжелый гаубичный полк. Вывести к Щаре полки Иванюка мы не успеем. Они сейчас подходят только к Миловидам, да и то не в полном составе. Придется развернуть их для обороны здесь: один полк севернее Миловиды, другой южнее.

- А третий, который подходит к Сипявке, надо немедленно выдвинуть на тыловой рубеж Русиновичи - Тальминовичи, где он может использовать для обороны полотно железной дороги, - подсказал я.

Командарм принял это предложение.

Чтобы помочь быстрее и лучше организовать оборону в районе Миловиды, в полк, развертывавшийся севернее шоссе, выехали вместе с командиром дивизии Шлыков и полковой комиссар В. Н. Семенков, а в полк, получивший участок южнее, - начальник штаба дивизии подполковник Г. А. Тер-Гаспарян и я. Командарм и полковник Долгов направились в третий полк. Командный пункт 55-й стрелковой дивизии развернулся на нашем месте, а командиры штаба армии перебазировались в Синявку.

В 15 часов 24 июня танковые части 24-го моторизованного корпуса немцев вышли к Миловидам и завязали бой с поспешно занявшими здесь оборону двумя стрелковыми полками 55-й дивизии и отошедшими сюда же частями нашего механизированного корпуса. В этих боях, когда первая атака врага разбилась о нашу оборону и он с большим уроном отошел назад, был тяжело ранен полковой комиссар Владимир Николаевич Семенков. Таким образом, политотдел армии, уже лишенный начальника, лишился и его заместителя.

Не затихали бои и в районе Слонима. Оборонявшиеся там 155-я и 121-я стрелковые дивизии нанесли огромные потери танковым дивизиям 47-го немецкого моторизованного корпуса, наступлением которых руководил лично Гудериан. Последний вынужден был ввести в дело второй эшелон корпуса - 29-ю моторизованную дивизию. Но тут на помощь нашим подоспели танковая дивизия полковника Кононова и действовавший с нею вместе отряд полковника Осташенко. Неожиданной атакой во фланг и тыл 47-го немецкого моторизованного корпуса они оттянули на себя значительные силы противника и едва не пленили самого Гудериана.

Командующий 2-й танковой группой немцев следовал с автоколонной по шоссе Ружаны - Слоним, когда туда вырвались танки полковника Кононова. Автоколонна была разгромлена, несколько вражеских офицеров убито, а один захвачен вместе с машиной. В машине оказался большой комплект топографических карт с нанесенным на них планом дальнейших действий группы Гудериана. На допросе пленный офицер довольно красочно обрисовал, как перетрусивший Гудериан улепетывал от наших танков в лес. Однако сам Гудериан в своих "Воспоминаниях солдата" изобразил это иначе (совсем в стиле барона Мюнхгаузена).

"Сидевший рядом со мной водитель, - пишет он, - получил приказание "Полный газ", и мы пролетели мимо изумленных русских; ошеломленные такой неожиданной встречей, они не успели даже открыть огонь. Русские, должно быть, узнали меня..."

Узнать Гудериана никто, конечно, не мог. Не такая уж это была знаменитость, да и скрылся он в лес слишком поспешно. Но оставим это на совести неуемного хвастуна и вернемся к более важным событиям того дня.

Импровизированная оборона двух стрелковых полков 55-й дивизии в районе Миловидов не могла надолго задержать противника. Около 18 часов танковые дивизии 24-го немецкого моторизованного корпуса, поддержанные авиацией, прорвали ее. Но к 20 часам противник был вновь остановлен вторым эшелоном той же дивизии на реке Щара.

К исходу 24 июня немцам не удалось перешагнуть Щару и под Слонимом - в полосе 155-й и 121-й стрелковых дивизий. Выгрузившиеся части 143-й стрелковой дивизии оборонялись в районе Лесьна. Танковая дивизия полковника Кононова вела бой под Ружанами. Моторизованная дивизия генерала Кудюрова и части 28-го корпуса продолжали обороняться на реке Ясельда и у Городца, в пятнадцати километрах восточнее Кобрина.

А на левом фланге армии дивизия генерала Недвигина по-прежнему удерживала свои позиции в районе Малорита. Кавалерийская и две пехотные дивизии противника не продвинулись там ни на шаг и даже местами были несколько потеснены назад. В этом позднее даже Гудериан признался.

Из немецких же источников стало нам известно через много лет и о беспримерной стойкости маленьких гарнизонов на восточном берегу Буга - в селениях Дрохичин, Семятиче и Волчин. Особенно много хлопот доставили врагу в тот памятный день подразделения, оборонявшие Семятиче. Они держали под обстрелом железнодорожный мост и не позволяли немцам восстанавливать железную дорогу. Теперь с полной достоверностью установлено, что в Семятиче и Дрохичине дрались в окружении в оборудованных накануне войны лотах подразделения 16-го и 17-го артиллерийско-пулеметных батальонов Брестского укрепрайона. Первым командовал капитан А. И, Пустовалов, вторым - старший лейтенант Ф. П. Тараскин. Почти все бойцы и командиры этих подразделений, державшихся до конца июня, отдали за Родину свои жизни.

3. От Барановичей до Березины

Оборона в районе Барановичей. - Прорыв танковых дивизий Гудериана к Слуцку и бои на реке Птичь. - Отход к Столбцам и Несвижу. - В лесах на подступах к Бобруйску. - Пехотные дивизии противника отсечены от танковой группы

Большую часть ночи на 25 июля все руководящие работники армейского штаба провели в войсках, помогая последним организовать оборону. Когда на короткий срок была установлена связь со штабом фронта, нам сообщили о включении в состав 4-й армии всех дивизий, (оборонявшихся в районе Слонима. Для связи с ними мы направили в Слоним полковника Кривошеева. На рассвете он донес, что в течение ночи части налаживали взаимодействие, устанавливали по реке Щара орудия прямой наводки, получали боеприпасы и горючее со склада 155-й стрелковой дивизии в Барановичах.

То же самое происходило и в полосе 55-й стрелковой дивизии, буквально рядом с нашим командным пунктом. Выходившие к Синявке части 14-го механизированного корпуса обеспечивались всем необходимым, в том числе консервами и сухарями, из складов 55-й стрелковой дивизии в Слуцке.

Для усиления обороны 55-й дивизии генерал Оборин выделил отряд танков. Они заняли позицию у полотна железной дороги на перегоне Русиновичи-Тальминовичи. Там же на рассвете были поставлены орудия противотанкового дивизиона и артиллерийский полк. В стрелковых подразделениях бойцы готовили для борьбы с танками противника связки гранат.

Этой же ночью, впервые с начала боевых действий, состоялось заседание Военного совета армии, а затем совещание партийного актива армейского управления. Обсуждался вопрос о задачах армии и мерах повышения боеспособности войск.

Особое внимание было обращено на необходимость строжайшего исполнения приказов. Все сошлись на том, что, во-первых, не надо отдавать невыполнимых приказов, а во-вторых, следует применять самые суровые меры к лицам, так или иначе нарушающим приказ начальника.

Под утро в район Синявки вышли с северо-запада часть сил 42-й стрелковой дивизии во главе с ее командиром генерал-майором Лазаренко и некоторые подразделения 6-й стрелковой дивизии под командованием полковника Козыря. Здесь почти не было пеших. Все на чем-то ехали: одни на грузовиках, другие на подводах, третьи верхом на мобилизованных у местного населения лошадях с примитивными самодельными седлами или вовсе без них. Это было очень похоже на то, что в годы гражданской войны именовалось "ездящей пехотой".

Вместе с 42-й дивизией прибыло и несколько сотен граждан, мобилизованных военкоматами. Большая часть из них тоже была на лошадях, но оружие имели не все.

В Барановичах мы достали железнодорожную дрезину и послали на ней двух командиров штаба армии в Пинск для установления связи с полковником ПопсуйШапко и командующим Пинской флотилией. Один из посланных командиров должен был добраться еще и до 75-й стрелковой дивизии, чтобы передать генералу Недвигину приказ: в случае невозможности удержать занимаемый им рубеж, отойти к Пинску и возглавить оборона города.

С утра 25 июня противник возобновил наступление в районе Слонима и на слуцком направлении. Около 9 часов его танкам удалось прорваться через реку Щар южнее Слонима, но они прошли не более двух-трех километров от реки и были там задержаны.

Почти одновременно немецкие танковые дивизии, наступавшие на Синявку, сбили с рубежа Щары части 55-й стрелковой дивизии. Однако здесь их атака быстро захлебнулась. У полотна железной дороги Барановичи-Лунинец противник натолкнулся на подготовленный ночью противотанковый рубеж и тоже был остановлен.

Между 9 и 10 часами на командный пункт армии возвратился из района Слоиима полковник Кривошеев и доложил следующее:

- Часа два назад неподалеку от Барановичей меня остановили три броневика. Из среднего вышел командующий фронтом генерал Павлов. Расспросив о состоянии и положении войск армии, он нанес доложенные мною данные на свою карту и в свою очередь сообщил, что на поддержку войск, обороняющихся в районе Слонима, от Столбцов выдвигается механизированный корпус генерала Никитина, Кроме того он приказал передать командарму, что к Днепру сосредотачиваются войска из внутренних округов. Западный фронт должен обеспечить их развертывание. Задача четвертой армии, обороняясь на реке Щара, подготовить оборонительные рубежи в Слуцком укрепрайоне и на реке Случь. С соседней десятой армии Павлов ничего сказать не мог. Правофланговые войска Юго-Западного фронта, по его словам, отошли на реку Стырь.

Выслушав этот доклад, командарм сразу же пригласил к себе командира 28-го корпуса генерала В. С. Попова и поручил ему вместе с армейским инженером полковником Л. П. Прошляковым немедленно заняться оборудованием обороны в районе Слуцка.

- Забирайте все сохранившиеся подразделения своего и четырнадцатого механизированного корпусов, - сказал он Попову, - подчините себе в Слуцке запасной полк н подготовьте для обороны рубеж по реке Случь.

Потом на командный пункт был вызван командант Слуцкого укрепрайона полковник П. П. Денисов. Его доклад буквально обескуражил командарма.

- Прошу иметь в виду, - спокойно сказал комендант, - что все построенные долговременные сооружения в начале весны демонтированы и ни в одном из них нет оружия. Оно направлено в Брестский укрепрайон. Гарнизон наш - всего один батальон, охраняющий сооружения...

В течение всего дня противник продолжал атаки в направлении Барановичи и Синявки, но ощутимого успеха не достиг. Лишь на одном участке восточнее Слонима немцам удалось прорваться на три-пять километров, но зато они потеряли здесь свыше 50 танков. Цементировала оборону на этом направлении по-прежнему 155-я стрелковая дивизия. Командир ее генерал-майор П. А. Александров умело организовал взаимодействие и в своих частях и с соседями. Из полков же особенно выделялся 659-й стрелковый под командованием полковника В. П. Шышлова.

Неудачи в районе Слоннма заставили Гудериана подтянуть сюда свой второй эшелон - 46-й моторизованный корпус.

Ничего не выходило у противника и на слуцком направлении, где действовал его 24-й моторизованный корпус. Оборонявшаяся на рубеже Русиновичи Тальминовичи 55-я стрелковая дивизия держалась стойко. Ее артиллерия, поставленная на прямую наводку, в упор расстреливала фашистские танки. Здесь же, пожалуй впервые в этой войне, для борьбы с вражескими танками широко были применены связки гранат. Понеся большие потери, противник прекратил дальнейшие атаки на этом направлении около 17 часов. Из частей 55-й дивизии в этот день наибольшую доблесть проявил 107-й стрелковый полк под личным командованием командира дивизии полковника Ивашова{7}.

А в лесах восточное реки Ясельда продолжали вести оборонительные бои 205-я моторизованная и 22-я танковая дивизии совместно с отрядом полковника Осташенко. Они яростно вцепились в прорвавшуюся к Иванкевичам моторизованную дивизию 24-го корпуса Гудериана, громили корпусные тылы и притянули на себя большие силы вражеской пехоты, а отчасти и его танковые дивизии. Таким образом, в центре армейской полосы, между Березой и Барановичами, создалась весьма сложная обстановка. Боевые действия развернулись здесь на нескольких рубежах, находившихся довольно далеко друг от друга, и получился так называемый "слоеный пирог".

По-прежнему стойко держались наши левофланговые дивизии - 6-я и 75-я. Это нашло отражение в одном из боевых донесений противника. Там отмечается, что в конце дня 25 июня 75-я дивизия при поддержке небольших сил артиллерии вновь предприняла контратаку с рубежа Влодава - Малорита.

Героически дрались с превосходящими силами противника и части, оказавшиеся у него в тылу. Оперативная сводка по группе армий "Центр" за 25 июня довольно точно зафиксировала создавшееся положение:

"В Брестской крепости гарнизон продолжает держаться, оказывая исключительно упорное сопротивление... У железнодорожного моста в Семятине в лотах остаются части противника, которые подвергаются сильному обстрелу нашей артиллерии".

А уже после войны бывший начальник штаба 4-й немецкой армии генерал Блументритт сделал следующее признание английскому историку Лиддел Гарту: "Начальная битва в июне 1941 года впервые показала нам Красную Армию. Наши потери доходили до 50 процентов. ОГПУ (по-видимому, имеются в виду пограничники. - Л.С.) и женский батальон (очевидно, жены начсостава. - Л.С.) защищали старую крепость в Бресте... до последнего, несмотря на тяжелейшие бомбежки и обстрел из крупнокалиберных орудий. Там мы узнали, что значит сражаться по русскому способу..."

К сожалению, в тот чрезвычайно трудный день штаб нашей армии не располагал такими данными. Связавшись на исходе 25 июля со штабом Западного фронта, мы передали туда оперативную сводку следующего содержания:

"Части 4-й армии в течение дня продолжали обороняться в районе Слонима, на рубеже Русиновичи - Тальминовичи и восточнее Кобрина. От 75-й стрелковой дивизии из района Малорита и от дивизий, обороняющихся восточное реки Ясельда, сведений нет.

Отряды 6-й и 42-й стрелковых дивизий вместе со штабом 28-го корпуса - в Слуцке. Отряды танковых и моторизованной дивизий вместе со штабом 14-го механизированного корпуса сосредоточились за Слуцким укрепрайопом. В командование сохранившимися частями корпуса вступил начальник штаба полковник И. В Тугаринов, так как генерал Оборин в боях 25 июня получил тяжелое ранение и эвакуирован в тыл".

Около 18 часов на командный пункт армии приехал из Бобруйска командир 47-го стрелкового корпуса генерал-майор С. М. Поветкин вместе с несколькими работниками корпусного управления. Командующий армией ознакомил его с обстановкой и объявил, что штаб 47-го корпуса должен будет объединять 143, 121 и 155-ю стрелковые дивизии.

- Сможете ли вы возглавить их бои под Барановичами завтра с утра? спросил командарм Поветкина.

Тот ответил, что до прибытия всего корпусного управления со средствами связи он считает нецелесообразным вступать в командование.

- К утру 26 июня, - заявил Поветкин, - я смогу лишь уточнить местонахождение штабов дивизий.

Генерал Коробков не стал возражать и отпустил его. Тогда же он принял решение: с наступлением темноты переместить штаб армии поближе к Слуцку. Мы не могли надеяться на длительное удержание оборонительного рубежа у железной дороги Барановичи - Лунинец. Части 55-й стрелковой дивизии были обессилены, артиллерийских снарядов оставалось мало, танков насчитывалось не более двух десятков.

В 21 час мы тронулись в путь. На старой советско-польской границе, у Семежево, машины наши остановились. Впереди все Варшавское шоссе было запружено грузовым автотранспортом. Я пошел узнать, в чем дело.

Возле одной из машин столпились солдаты. Из толпы доносился негромкий голос:

- Еще и двух лет не прошло, как я пересекал эту границу. Только тогда мы двигались в другую сторону - на запад, навстречу немцам. И теперь вот пятимся от них на восток.

- Ничего, скоро конец нашим мытарствам, - утешал невидимого собеседника другой. - Вот станем в укрепрайон, пусть тогда немцы потыкаются в него мордой.

- А где он, этот укрепрайон? - послышался третий голос. - Еще весной мы вывезли из дотов все пушки и пулеметы.

Ненадолго воцарилось тягостное молчание. Потом зазвучал опять первый из услышанных мною голосов:

- Ну что ж, вывезли так вывезли... Значит, так нужно было.

Освещая путь карманным электрическим фонарем, я прошел мимо этих солдат и скоро добрался до головных машин. Выяснилось, что они были задержаны контрольно-пропускным пунктом, выставленным здесь пограничниками. Шла проверка всех, кто ехал или шел из Западной Белоруссии.

На контрольно-пропускном пункте находился и командир Брестского пограничного отряда майор Кузнецов. Он докладывал Коробкову и Шлыкову:

- Штаб пограничных войск приказал мне выставить но старой границе, на основных пересекающих ее путях к Слуцку, контрольно-пропускные пункты, чтобы не дать возможности немцам перебрасывать на восток шпионов и диверсантов. Вот посмотрите. - Кузнецов показал в сторону Слуцка. - Видите пожары?.. И через каждые пять-десять минут в разных местах взлетают ракеты. То там, то здесь слышна стрельба. Это диверсанты пытаются посеять панику в тылу. Они же спиливают телеграфные столбы, режут провода, распространяют враждебные слухи.

- Ну и много вы задержали диверсантов на ваших контрольно-пропускных пунктах? - иронически спросил Шлыков. - Да и как вы их распознаете? Особенно ночью.

- Пожалуй, больше двух десятков взяли, - спокойно ответил Кузнецов. - Как правило, все они одеты красноармейцами. Едут на машинах, мотоциклах, велосипедах и даже верхом. Некоторые пробираются пешком, стараясь затеряться среди уходящих в тыл граждан. Обнаружить их, конечно, трудно, но можно...

- Может быть, это и правильно было в первый день войны, - сказал командарм Кузнецову. - А теперь, когда сюда приблизился фронт, ваши посты только создают пробки, да вызывают недовольство у людей. Помогайте-ка лучше ему. Ну, а попадутся подозрительные лица - их, конечно, задерживайте...

К 2 часам 26 июня наш командный пункт развернулся в Гулевичах. Связаться со штабом фронта по проводам и по радио мы не смогли, хотя по телефону Минск отвечал. Со штабами корпусов связь работала лучше.

Комендант Слуцкого укрепрайона полковник Денисов доложил, что в его распоряжение переданы две роты и батарея, охранявшие военные городки и склады 55-й дивизии. В городе, по словам Денисова, уже вчера ходили упорные слухи о скором вступлении в него немцев. Местные власти частично эвакуировали, а частично уничтожают государственное имущество. Многие жители города, а также семьи комсостава Слуцкого гарнизона уходят лесами к Мозырю. Со вчерашнего вечера повсеместно начались пожары.

"Жаль, что мы не достроили и не сохранили Слуцкий укрепрайон", - подумал я и рассказал Коробкову и Шлыкову, как четыре года назад работал здесь вместе с Ковтюхом и Петровским.

- Составляли вы с командованием округа бумажные планы, - бросил упрек Коробков. - Все подсчитывали, сколько противотанковых мин и колючей проволоки потребуются каждой обороняющей части на километр фронта, а вот началась война - и ни мин, ни проволоки нет, укрепрайонов не существует.

По-видимому, и на этот раз Коробков был в какой-то мере прав. Правда, штаб округа сам не занимался производством мин и проволоки. Даже голос наш в подобных вопросах не был решающим. Но я молча проглотил упрек командования.

- Эх, мины, мины... Когда же все-гаки фронт даст нам их? - обратился Шлыков к Прошлякову.

- Каждый день обещают, - ответил армейский инженер - А пока я сам разыскал в Слуцке небольшое количество взрывчатки. Часть передал обороняющимся частям, а остальное использовал для минирования мостов через Случь...

В 7 часов 26 июня на командном пункте армии в Гулевичах мы отчетливо услышали гул артиллерийской канонады. А через несколько минут после этого из штаба 55-й стрелковой дивизии прибыл делегат связи и доложил командующему, что на рассвете противник прорвал у них оборону и распространяется вдоль шоссе к Слуцку.

Не успели мы отпустить делегата, как прилетела немецкая авиация и, нащупав войска, расположенные поблизости от шоссе, стала их бомбить. Командарм решил переместить командный пункт восточнее Слуцка и расположить его позади оборонительного рубежа отрядов 28-го стрелкового корпуса. Однако это решение оказалось запоздалым. Около 8 часов танки противника пожаловали в Гулевичи. Один работник штаба был убит, двое ранены.

Только на подступах к Слуцку противника остановил мотострелковый полк танковой дивизии Богданова. Своими героическими действиями он немало способствовал и нашему выходу из-под удара врага.

Когда колонна штаба армии следовала через Слуцк, город был охвачен пожарами. Тысячи людей с табунами лошадей и гуртами скота спешили к переправе через Случь. С чердаков ломов вели стрельбу пробравшиеся в город диверсанты. На одной из улиц кто-то бросил в нашу колонну ручною гранату. Кто, так и не удалось установить...

Генерал Попов, занимавший несколькими подразделениями 28-го стрелкового корпуса оборону по реке Случь, показал нам свои позиции. Здесь же располагался окружной запасной полк, которым теперь тоже распоряжался Попов.

Командарм осмотрелся и только рукой махнул. Оборона на реке Случь была очень ненадежна.

Чтобы усилить ее, сделать противотанковой, Коробков приказал полковнику Тутаринову выставить на западной окраине Слуцка, у шоссейного и железнодорожною мостов, два отряда механизированного корпуса. Остатки 30-й танковой дивизии во главе с полковником Богдановым отводились во второй эшелон за Слуцк и должны были седлать Варшавское шоссе в восьми километрах восточнее города. Туда же Тутаринов направил батальон пехоты, сформированный из военнослужащих, отбившихся от своих частей.

Для организации обороны на реке Березина я предложил послать в Бобруйск группу командиров армейского управления. И хотя командующий согласился, нетрудно было заметить, что отнесся он к моему предложению очень холодно. Позже я узнал, что еще утром Коробков разрешил командиру 47-го корпуса генералу Поветкину не выезжать в район Барановичей, а возвратиться в Боборуйск и организовать там оборону, используя для этою прежде всего свои корпусные части.

До второй половины дня 26 июня сам командарм, член Военного совета и большинство руководящих работников штаба находились на переднем крае. Армейский инженер полковник Прошляков роздал в части со складов 55-й дивизии пилы, лопаты, топоры, а начальник артснабжения - ручные гранаты Основные дороги от Слуцка на восток, особенно Варшавское шоссе, заваливались подпиленными деревьями и перекапывались. Дорожные мосты разбирали. Полковник И. В. Тутаринов приспосабливал для заграждений на дорогах неисправные автомашины и даже танки. У некоторых заграждений выставлялись пулеметы и орудия.

Около 16 часов, когда мы собрались на командном пункте, из Пинска прибыл один из наших посланцев. Он сообщил, что в районе Пинска собралось много отошедших туда разрозненных частей и подразделений, а наша авиационная дивизия выбыла оттуда железнодорожным эшелоном в Гомель.

Я предложил командующему выслать к Пинску управление 28-го стрелкового корпуса во главе с генералом Поповым. Там, мне казалось, он сможет организовать настоящий корпус и активными действиями из Полесья на север притянуть на себя из вражеского тыла значительные силы.

- А то несколькими отрядами, обороняющимися под Слуцком, командуем и мы с вами, и Попов, - аргументировал я свое предложение.

Командарм не возражал. Однако окончательное решение этого вопроса отложил до возвращения из штаба фронта посланного туда делегата связи.

В течение дня фашистские танковые дивизии при поддержке авиации несколько раз атаковали нас в районе Слуцка, но захватить город и прорваться через реку Случь не смогли. К 18 часам большие потери в танках принудили противника прекратить атаки. Это было достигнуто прежде всего благодаря героизму и самоотверженности отрядов механизированного корпуса, возглавленных лично Иваном Васильевичем Тутариновым. Немаловажную роль сыграли и заграждения, сооруженные под руководством полковника Прошлякова.

В районе Барановичей противник несколько потеснил наши стрелковые дивизии, но приблизиться к городу вплотную тоже не смог. Там стойкость нашей обороны в значительной мере обусловливалась распорядительностью генерала Хабарова, прибывшего под Барановичи накануне.

Вечером возвратился из Минска наш делегат связи. Примерно на полпути между Минском и Слуцком он наткнулся на командный пункт генерала Никитина. Там ему сообщили, что танковые дивизии этого свежего мехкорпуса занимают оборону, юго-западнее Минска, а моторизованная дивизия под командованием генерал-майора Ф. А. Пархоменко направляется к Слуцку. Связи со штабом фронта у Никитина тоже не было, и наш делегат проследовал дальше.

- Подъезжая к Минску, - докладывал он, - я уже издали увидел над городом клубы дыма. В городе заехал страшную сутолоку. Все улицы запружены бесконечными потоками машин и подвод. Люди стремятся к мостам, через Свислочь. Штаб фронта разыскать не удалось. Говорят, что еще утром он перебазировался в район Могилева. Случайно встретил своих бывших сослуживцев. Они сообщили, что в пятнадцати - двадцати километрах северо-западнее Минска идут бои с прорвавшимися от Молодечно крупными танковыми силами немцев. Достоверность этих данных не вызывает сомнения. Глухая артиллерийская канонада была ясно слышна в городе. Обратно из Минска я едва выбрался сквозь поток встречных машин. Дважды попадал под бомбежку немецкой авиации, в результате которой в городе вспыхнули новые пожары.

Не могу найти слов, чтобы выразить, как ошеломили нас трагические вести о прорыве немецких танков к столице Белоруссии от Молодечно. Значит, и на другом крыле фронта противник вклинился так же глубоко, как и в полосе 4-й армии. Внезапность вражеского удара, превосходство противника в силах, особенно в танках и авиации, одинаково сказались на обеих фланговых армиях.

Коробков, не глядя на нас, тихо проговорил:

- Все эти дни меня не раз охватывало сожаление, что на мои плечи взвалили непосильный груз командарма. Думалось, что, если бы меня не выдвинули на этот пост, я куда увереннее командовал бы своим корпусом в районе Вильно. А теперь вот выяснилось, что на виленском направлении обстановка сложилась такая же тяжелая, как и у нас...

Сознание, что командование и штабы других армий фронта находятся примерно в таком же положении, как и мы, заметно изменило поведение командарма. Он стал менее угрюмым и замкнутым. Грубые нотки в обращении с окружающими исчезли. Надо сказать, что перемена в настроении командарма в какой-то мере коснулась и меня, и Федора Ивановича Шлыкова.

- Плохо, что у нас в тылу вдоль Варшавского шоссе до самого Днепра почти нет войск, - заметил как-то Шлыков.

- В районе Пуховичи, между Минском и Бобруйском, размещается воздушно-десантный корпус под командованием генерал-майора Жадова, - поправил я.

В другое время Коробков, наверное, отмолчался бы. А теперь он отреагировал немедленно:

- Кому-нибудь из вас следует поехать к Могилеву и разыскать командование фронта. Надо доложить обстановку без прикрас и просить выдвинуть к Бобруйску хотя бы одну дивизию. В полосе четвертой армии сейчас самым опасным является прорыв по Варшавскому шоссе. Поэтому я решил генерала Попова с его корпусным управлением и сводным отрядом в Пинск не отправлять, а поручить ему организацию обороны на реке Птичь.

Это решение было разумным. Мы с Федором Ивановичем поддержали его. И генерал Попов, сформировав сводный отряд из нескольких разрозненных подразделений, выехал на автомашинах по Варшавскому шоссе к мосту через реку Птичь. Командование всеми частями и отрядами на реке Случь было возложено на полковника Тутаринова.

В ночь на 27 июня 24-й моторизованный корпус группы Гудериана захватил северную часть Слуцка и военные городки. Командный пункт Тутаринова переместился в район Калиты, а армейское управление решено было перевести в Старые Дороги. Перед отъездом туда я заглянул к Тутаринову, чтобы лишний раз напомнить ему о необходимости любой ценой удержаться здесь до того, как будет подготовлена оборона в районе Бобруйска.

- Постараемся удержаться, - заверил меня Иван Васильевич. - Все оставленные мне части и отряды я уже принял. В каждой из них успел побывать и организовал между ними взаимодействие. Теперь силами отряда полковника Богданова готовлю позади Калиты тыловой оборонительный рубеж...

С утра 27 июня противник сбил паши войска севернее и южнее Слуцка, потеснил их восточное реки Случь и полностью овладел городом. Однако развить наступление в быстрых темпах ему не удалось. Отряды полковника Тутаринова, заблаговременно создавшие у себя в тылу многочисленные заграждения, оказали упорное сопротивление.

К 10 часам 3-я и 4-я танковые дивизии Гудериана уткнулись восточное реки Случь в особо насыщенный заграждениями рубеж Омговичи - Калита, на котором оборонялись наши танкисты. У завалов и мостов одна за другой взрывались вражеские машины. Противник вынужден был выдвинуть вперед пехоту с саперами и начать медленно прогрызать оборону.

Южнее, в Уречье, наступление немцев сдерживали части 55-й дивизии под командованием подполковника Тер-Гаспаряна. Полковник Иванюк к этому времени был убит. Вступивший в должность начальника штаба дивизии подполковник Т. М. Сидорин получил смертельное ранение. Но остатки этого многострадального соединения стойко держались на отведенном им рубеже.

Чтобы сломить сопротивление отрядов Тутаринова на Варшавском шоссе, немецкое командование выслало в обход их с севера танки с пехотой. Эти танки пробились к середине дня в район Старых Дорог и совершенно неожиданно для нас опять появились возле командного пункта армии. на командном пункте находились в тот момент только командарм, я и несколько штабных командиров. Все остальные работники управления армии во главе с членом Военного совета выехали в Бобруйск для подготовки там новых оборонительных рубежей.

Мы едва успели сесть в машины и под огнем противника по Варшавскому шоссе вырваться за реку Птичь к сводному отряду 28-го корпуса. Генералу Попову было приказано немедленно разрушить мост, по которому мы только что промчались. По для выполнения этого приказа у Попова не оказалось взрывчатки. Пришлось прибегнуть к допотопному способу: мост полили бензином и на наших глазах подожгли. Однако до того, как он сгорел, появились вражеские танки, сбили наши слабые заслоны и относительно легко перебрались на противоположный берег Птичи. Дальнейшее их продвижение было задержано личным составом корпусного управления под руководством начальника штаба полковника У. С. Лукина и заместителя командира корпуса по политической части полкового комиссара В. А. Зубова.

Во второй половине дня 27 июня командный пункт армии развернулся в Бобруйске. Здесь хозяйничал генерал С. И. Поветкин, имевший в своем распоряжении корпусные части, некоторые подразделения 121-й стрелковой дивизии, автотракторное училище и дорожно-эксплуатационный полк.

Трудно было надеяться на удержание Бобруйска такими незначительными силами, и Поветкин строил оборону по восточному берегу реки Березины, за городом. На западной же окраине города было выставлено лишь охранение.

В Бобруйске к нам присоединился командующий артиллерией армии генерал М. П. Дмитриев. Воина застала его в Москве. Он выехал оттуда в ночь на 23 июня и все это время мыкался в поисках управления армии, перебираясь из одного пункта в другой то по железной дороге, то на автомашинах, то на подводах. Дмитриев немедленно включился в работу по организации обороны. Огромную роль его в подготовке артиллерийских позиций и обеспечении войск боеприпасами трудно переоценить.

Здесь же я впервые наткнулся на след своей семьи. Незадолго до моего приезда в Бобруйск Шлыков встретил ее в числе других семей начсостава армейского управления, переходивших на восточный берег Березины. Тут же оказались и родные Федора Ивановича.

- Из Слуцка их довезли сюда на попутных машинах, - рассказывал Шлыков. Вашу тещу удалось пристроить на грузовик, следовавший дальше - на Могилев. А жена и дочь остались вместе с моими и семьей Рожкова. Собрали мы им сколько могли денег и отправили в Гомель. Оттуда моя жена поедет на родину - в Краснодар, а ваша решила держать путь к брату в Тамбов...

С наступлением темноты командир охраняющего подразделения донес, что у западной окраины Бобруйска появились немецкие танки. Перед командованием армии встал вопрос о взрыве моста через Березину.

- Это надо сделать немедленно, - настаивал я, - иначе может получиться, как на Птичи. Из-за недостатка тола мост минирован примитивно, и в критический момент мгновенного взрыва может не произойти.

- Наше несчастье усугубляется тем, что у Поветкина почти нет артиллерии для борьбы с танками, - поддержал меня генерал Дмитриев. - Он располагает только орудиями крупных калибров - от ста пятидесяти двух миллиметров и выше.

- Партийные и советские органы Бобруйска в основном эвакуировались, наиболее ценное имущество из города вывезено, - добавил от себя Шлыков.

- Все это так, но как же будут переправляться без моста части и подразделения, оставшиеся на том берегу? - заколебался командарм.

- У нас имеется паромная переправа и много лодок, - ответил полковник Прошляков.

- Бобруйский мост через Березину - очень важное и дорогое сооружение. К тому же он имеет оперативное значение, - не сдавался Коробков. - Надо было бы на взрыв его получить санкцию командующего фронтом.

На минуту воцарилось тяжелое молчание, которое нарушил сам Коробков.

- Так как связи со штабом фронта нет, а угроза захвата моста противником нарастает, я разрешаю взрыв, - объявил он.

И армейский инженер полковник Прошляков на наших глазах осуществил этот взрыв. Больно было смотреть, как рухнул мост. Не знаю, как остальные, а я испытывал такое чувство, будто похоронил дорогого человека... А к этому еще примешивался стыд. Нас обжигали укоризненные взгляды местных жителей...

Вскоре после взрыва моста нам удалось наконец установить проволочную связь со штабом фронта. Доложив обстановку, командарм получил оттуда следующие указания:

"Обороной на роке Березине как можно дольше задержать противника. Выдвигаемые к Днепру свежие войска еще не полностью сосредоточились и не подготовили оборону. Остатки механизированного корпуса вывести за Днепр в район Довска и оттуда направить в Смоленск на переформирование. Части 28-го стрелкового корпуса и 55-ю стрелковую дивизию отвести восточнее Довска и немедленно приступить к доукомплектованию. Части тыла 121-й и 113-й стрелковых дивизий, оставшиеся в Бобруйске и Гомеле, сосредоточить в районе Гомеля. В кратчайший срок развернуть за этими номерами новые дивизии. Личный состав, боевую технику и имущество получить по нарядам штаба фронта".

Под конец Коробкову было приказано прибыть на следующий день к командующему фронтом для личного доклада о состоянии армии.

Командарм собрал у себя почти весь руководящий состав управления армии.

- Давайте обсудим, что же я должен завтра докладывать, - предложил он.

Итоги обсуждения были далеко не утешительные. В центре армейской полосы противнику удалось прорваться вдоль Варшавского шоссе к Березине, проткнуть нашу оборону на узком участке своеобразным танковым шилом. На правом фланге 121, 143 и 155-я дивизии оставили Барановичи. Механизированный корпус генерала Никитина, развернувшийся между Минском и Слуцком, в бой еще не вступил. Сводный отряд нашего механизированного корпуса под командованием полковника Тутаринова и 55-я стрелковая дивизия сдерживают в течение дня две танковые дивизии противника на рубеже Омговичи - Калита - Уречье. 6-я стрелковая дивизия продолжает обороняться на участке между Кобрином и Пинском против немецкой кавалерийской дивизии и частей 12-го армейского корпуса. 75-я стрелковая дивизия в районе Малорты по-прежнему ведет бой с дивизиями 53-го армейского корпуса немцев.

Единодушно решили просить командующего фронтом выдвинуть сюда, к Бобруйску, хотя бы одну стрелковую дивизию.

- С помощью этой дивизии генерал Поветкин сможет задержать противника на Березине в течение пяти-семи дней, - уверял Шлыков. - А за это время мы успели бы пополнить и вооружить все части корпусов Попова и Оборина, а также дивизию Тер-Гаспаряна.

- Что вы меня убеждаете? - вспылил вдруг Коробков. - Вот завтра поедете со мной вместе докладывать Военному совету фронта, там и приведете свои соображения. А сейчас пойдемте ко мне в машину, обсудим еще некоторые детали нашего завтрашнего доклада...

Так закончился для нас седьмой день войны.

4. Отступление за Днепр

Оборонительные бои в районе Бобруйска, на подступах к Минску и в Полесье. - Развертывание новой армии. - К Днепру. - Во втором эшелоне фронта

К середине дня 28 июня противник сбил наше слабое охранение под Бобруйском, захватил город и вышел к Березине. Командарм вызвал меня и приказал немедленно ехать к командующему фронтом.

- Я заболел, - пояснил он. - А член Военного совета не решается ехать без меня. В штабе фронта вы - свой человек, а значит, и доложить там сумеете лучше.

И я поехал...

Когда за поворотом дороги скрылся командный пункт, мне показалось, что война осталась где-то далеко-далеко. Стрельбы не слышно, так как вражеские танки, прорвавшиеся к Березине, затаились в тот день и ничем себя не проявляли. Ни наших, ни немецких самолетов в воздухе не было. Лишь изредка нам приходилось обгонять такие же, как наша, одиночные военные автомашины, преимущественно грузовики.

Погода стояла жаркая. Обочины шоссе сильно пылили.

На опушке одной рощи шофер остановил машину - перегрелся мотор. Я шагнул из кабины в густую высокую траву, щедро пересыпанную цветами. И до сих пор помню, как поразили меня тогда, что природа осталась такой же, как в мирные дни...

Под Могилевом встретили два броневика и легковой автомобиль, именовавшийся в просторечии "эмкой". Мелькнула мысль: "Уж не командующий ли фронтом едет?" Действительно, это был генерал Павлов. Он осматривал позиции в районе Могилева. Меня поразили происшедшие в нем изменения. Это был уже совсем не тот самоуверенный человек, каким я привык его видеть. Павлов как-то осунулся, сгорбился. Голос стал тихим, в глазах светилась тревога. Чувствовалось, что теперь ему самому стало ясно, насколько непосильно для него командование фронтом, да еще в такой сложной обстановке.

Доложив по карге обстановку, я передал Павлову просьбу командарма выдвинуть к Бобруйску дивизию или бригаду.

- Я вам подчиню механизированный корпус Никитина и воздушно-десантный корпус Жадова, - ответил Павлов. - Этим корпусам уже отдан приказ - частью сил нанести удар на Слуцк по тылам противника, прорвавшегося к Бобруйску. Для взаимодействия с ними надо вам завтра с утра перебросить через Березину сильный отряд и отбить Бобруйск у противника. Я крайне недоволен, что вы так легко сдали город.

- Под Бобруйском у нас очень ослабленные части, - возразил я, - Они едва удерживают врага, прикрываясь рекой.

Но эту мою реплику Павлов, как говорят, пропустил мимо ушей и заговорил совсем о другом:

- К Днепру сосредоточиваются из глубины страны армии Резерва Главного Командования. Их возглавляет Семен Михайлович Буденный. За вашей четвертой армией развернется двадцать первая... Поедемте на командный пункт фронта. Там обсудим положение подетальнее.

Командный пункт Западного фронта находился в лесу восточнее Могилева, в нескольких километрах от Днепра. Здесь было многолюдно и шумно. Под деревьями стояли столы с разложенными на них картами. На деревьях висели телефоны внутренней связи. Красноармейцы строили землянки.

Устойчивую техническую связь штаб фронта имел только с Москвой и нашей 4-й армией.

На командном пункте находился прибывший из Москвы Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников

Мне уточнили основные задачи 4-й армии. Главной из них было удержать занимаемые рубежи, чтобы армии резерва имели возможность без особых помех развернуться на Днепре. Второй задачей являлось восстановление 28-го и 47-го стрелковых корпусов. Штаб армии разрешалось оттянуть в район Рогачева. Тут же я узнал, что оборона Минска возложена на 13-ю армию, которая теперь будет нашим соседом справа. О левом соседе - Юго-Западном фронте - сведений было мало, но генерал Климовских заявил, что там ближайшие к нам войска ведут бои на реке Стырь.

На командный пункт армии я возвратился под вечер и немедленно доложил о результатах поездки ожидавшим меня Коробкову и Шлыкову.

- Надо было ехать с докладом нам самим, - огорчился Шлыков.

Коробков сделал вид, что не слышал этого замечания.

- Отряд для участия в операции по уничтожению противника в Бобруйске будем готовить завтра, - сказал он, глядя на меня. - А сейчас надо связаться с Жадовым и Никитиным. Для оборудования командного пункта в районе Рогачева вышлите своего заместителя...

С наступлением темноты на восточный берег Березины переправилась большая часть корпусного управления генерала Попова. Начали также появляться подразделения и просто группы бойцов 42, 6 и 55-й стрелковых дивизий. Попов объединил всех собравшихся и двинулся с ними к Рогачеву.

Отряд полковника Тутаринова тоже отходил за Березину. Но теперь этим отрядом командовал уже полковник Богданов. Тутаринов получил в бою ранение, и его эвакуировали в Могилев. Заместитель Тутаринова по политической части полковой комиссар Иван Васильевич Носовский был убит.

К исходу дня 46-й и 47-й моторизованные корпуса группы Гудериана, наступавшие из района Барановичей, заняли Несвиж и Столбцы, прорвались к Дзержинску и завязали бои с танковыми дивизиями механизированного корпуса Никитина на юго-западных подступах к Минску. Отпадавший манией величия, Гудериан специально приехал в Несвиж, чтобы переночевать в замке князя Радзивилла, где когда-то останавливался Вильгельм I{8}.

И в эту же ночь на 29 июня из лесов между Барановичами и Березой стали отходить к Пинску израсходовавшие все боеприпасы, все горючее дивизии Кудюрова и Кононова, отряд полковника Осташенко и многие другие наши отряды...

В середине дня 29 июня на командный пункт армии, располагавшийся уже под Догачевом, возвратился наш посланец из воздушно-десантного корпуса.

- Завтра, - докладывал он, - корпус займет двумя бригадами оборону на Березине: одной - в районе Березино, а другой - у Свислочи. Третья бригада на машинах выдвигается в район Старых Дорог. Оттуда совместно с моторизованной дивизией корпуса генерала Никитина она и нанесет удар по тылам бобруйской группировки противника.

Однако вскоре выяснилось, что механизированный корпус генерала Никитина принять участие в наступлении на Бобруйск не имеет возможности. Два моторизованных корпуса группы Гудериана, тесня 155, 121 и 143-ю стрелковые дивизии к бывшей советско-польской границе, прорвались на шоссе Минск-Слуцк и втянули в бой все силы, какими располагал генерал Никитин. Особенно ожесточенные бои развернулись у юго-западной окраины Минска. 26-я танковая дивизия генерал-майора В. Т. Обухова многочисленными контратаками вывела, из строя свыше 50 танков 47-го моторизованного корпуса немцев и отбросила противника на несколько километров назад. Прорвавшийся к Минску передовой батальон 17-й немецкой танковой дивизии был уничтожен полностью. Но к исходу 29 июня вражеские танки опять ворвались в Минск. На этот раз бои переместились уже на улицы белорусской столицы.

Одновременно 3-я и 4-я танковые дивизии Гудериана под прикрытием авиации и артиллерии приступили к форсированию. Березины: севернее Бобруйска - у Шатково и южнее - у Доманова. Специально приспособленные танки переправлялись по дну реки, под водой. Это были те самые машины, которые в 1940 году предназначались якобы для вторжения в Англию{9}.

Отряды генерала Поветкина мужественно дрались за Березину. При поддержке артиллерии и фронтовой авиации они уничтожили большую часть переправившихся танков и к исходу дня столкнули противника с захваченных им плацдармов. При этом нашими пулеметчиками был сбит немецкий пикирующий бомбардировщик. Экипаж самолета удалось пленить. Пленный летчик охотно рассказал, что их соединению поставлена задача поддерживать корпус группы Гудериана на всем его пути к Днепру и при переправе через эту реку в районе Рогачева. Вел себя этот летчик чрезвычайно заносчиво: объявил, что состоит в родстве с Герингом, похвалился, что является одним из наиболее опытных офицеров немецкой авиации, и уверен, что немецкое командование охотно даст в обмен на его персону "не меньше десяти русских пленных". Его хвастовство вызывало у нас понятное чувство гадливости, и командарм приказал побыстрее отправить в штаб округа весь плененный экипаж вражеского бомбардировщика.

С наступлением темноты через Березину, севернее и южнее Бобруйска, во все возрастающих размерах продолжали переправляться наши одиночные бойцы, небольшие группы, подразделения и даже целые части с артиллерией. Наиболее организованно отходила 55-я стрелковая дивизия под командованием подполковника Тер-Гаспаряна. Разгромив недалеко от Поречья моторизованный отряд противника, она не ушла полностью с западного берега Березины, а создала там предмостное укрепление и прочно удерживала его.

Перед рассветом 30 июня специально подготовленный генералом Повоткиным штурмовой отряд на лодках и плотах тоже переправился на западный берег, неожиданно для противника ворвался в старинную Бобруйскую крепость и овладел ею. Этому немало способствовало то обстоятельство, что большая часть бойцов штурмового отряда знала в крепости каждое здание. Ведь всего несколько дней назад они сами размещались там!

Высокие моральные и боевые качества проявил в боях на Березине личный состав автотракторного училища во главе с его начальником полковником И. М. Чупрыгиным. И, как всегда, примером для всех были здесь коммунисты и комсомольцы.

Командир батальона училища коммунист майор Ф. Г. Грицов водил курсантов в контратаки, успешно провел боевую разведку и доставил важные сведения о расположении и силах противника в городе. Так же храбро вели себя коммунист капитан В. М. Саваян, подразделение которого подбило 6 вражеских танков, и комсомолец младший лейтенант Н. И. Предько, уничтоживший силами свого взвода большое количество вражеских солдат и офицеров.

Но с уходом на западный берег штурмового отряда генерала Поветкина почти не осталось сил для обороны в местах возможных переправ противника. И последний воспользовался этим. Утром 30 июня в районе Шатково немецкие танки вновь начали подводное форсирование Березины, а за ними двинулась мотопехота с артиллерией.

Около 15 часов на плацдарме у Шатково сосредоточились главные силы 3-й танковой дивизии. При поддержке авиации они атаковали фланговые част генерала Поветкина, смяли их и стали распространяться вдоль шоссе на Рогачсв и Могилев.

Получив первые сведения об этом, генерал Коробков создал из отходивших на Рогачев стрелковых и артиллерийских подразделений 42-й стрелковой дивизии отряд, сам возглавил его и занял оборону на реке Ола, по обе стороны Варшавского шоссе. На этом рубеже к исходу дня противник был остановлен. Отряд, занимавший крепость в Бобруйске, не дождавшись обещанной помощи с шла, с наступлением темноты без потерь вернулся на восточный берег Березины, южнее Бобруйска, и гоже стал отступать за реку Ола.

А в Минске уже хозяйничали гитлеровские захватчики. Наступавшая от Вильно танковая группа противника, потеряв половину боевых машин, в конце концов овладела столицей Белоруссии. Отсюда немецкие танки двинулись по Минскому шоссе к Борисову. В то же время 46-й корпус Гудериана прорвался сквозь изреженные боевые порядки моторизованной дивизии Пархоменко, выдвинулся к реке Птичь, а передовыми частями достиг селения Свислочь и завязал там бои с воздушно-десантной бригадой из корпуса генерал-майора Жадова.

Утром 1 июля командарм получил приказание, включив в состав армии 20-й механизированный корпус, к 3 июля отойти на рубеж Березино - Паричи. В свою очередь мы издали соответствующий приказ по армии. Но увы! Эта мера оказалась запоздалой.

В 16 часов 1 июля вражеская авиация подвергла сильной бомбардировке наши сводные отряды (в том числе и ослабленный отряд генерала Поветкина), оборонявшиеся по реке Ола А потом они были атакованы танками, поддержанными интенсивным артиллерийским и минометным огнем.

Местность была открытая, и я хорошо рассмотрел боевые порядки противника. Впереди двигался головной отряд - 15-20 танков (глазным образом Т-4 и Т-3) с несколькими самоходными орудиями сопровождения. По бокам его, на расстоянии 100-200 метров, шли подразделения в составе 3-5 танков. Сблизившись с нашими войсками, танки развернулись в линию и с ходу прорвались сквозь жиденькую оборону.

Сводный отряд 42-й дивизии поспешно отошел к западной окраине Рогачева и сумел задержать противника лишь на подкупах к городу. Отряд Поветкина отступил к Ново-Быхову. Я с горечью отметил про себя, что здесь, как говорят, тютелька в тютельку повторилась ситуация, разыгранная нами на маневрах 1938 года. Мы отступали к Днепру точно так же, как тогда это делали "синие".

Вечером у селения Свислочь 4-й танковой дивизии Гудериана удалось захватить мост через Березину, оттеснить от реки воздушно-десантную бригаду и создать там плацдарм. Таким образом, противник открыл себе второй путь к Днепру в полосе нашей армии. Около 20 часов 1 июля меня вызвали к телефону. Говорил со мною генерал-майор Г. К. Маландин. От него я узнал, что постановлением образованного накануне Государственного Комитета Обороны (ГКО) командование Западного фронта смещено. Маландин был назначен на место Климовских.

- В права командующего фронтом, - сказал он, - на днях вступит Семен Константинович Тимошенко, а пока командует генерал-лейтенант Андрей Иванович Еременко. Штаб фронта готовится к переезду в район Смоленска. Ваша армия передается в оперативное подчинение командующему двадцать первой армией...

Утром 2 июля мы с генералом Коробковым явились в штаб 21-й армии, находившийся в Гомеле. Командовал ею генерал-лейтенант В. Ф. Герасименко Обстоятельно ознакомившись с состоянием и положением войск 4-й армии, он сказал:

- Примите все меры для удержания противника подальше от Днепра, чтобы войска двадцать первой армии имели больше времени для организации обороны.

От Герасименко мы узнали, что в ближайшие дни сюда должен приехать Маршал Советскою Союза С. М. Будённый, который вступит в командование группой армий Резерва Главною Командования, развертывающихся полиции Витебск - Орша Гомель. 21-я армия была одной из них.

Со 2 по 6 июля мы продолжали вести оборонительные бои на реке Березина и в Полесье. Вначале рубеж от селения Березино до Бобруйска обороняли отошедшие сюда части 20-ю механизированного и воздушно-десантного корпусов. С 3 июля на этот же рубеж стали выходить части 121, 143-й 155-й стрелковых дивизий. Из-за трудной лесисто-болотистой местности, отсутствия горючего и недостатка ремонтных средств тягачи и автомашины постепенно приходили в негодность, и их уничтожали. В дивизиях осталась артиллерия только на конной тяге и часть обозов. Лучше других сохранилась 155-я стрелковая дивизия генерала Александрова.

А на левом фланге армии обстановка складывалась так.

Части генерала Недвигина, сражавшиеся в районе Малорита, почти полностью израсходовали боеприпасы, горючее и не могли уже с прежней силой бить противника. Почувствовав эго, командование 4-й немецкой армии ко 2 июля сняло отсюда почти все свои войска и выдвинуло их на линию Кобрин - Барановичи. В то же время до Недвигина дошли сведения о том, что дивизии Юго-Западного фронта отошли на реку Стырь и, таким образом, стык фронтов переместился из района Малорита в район Пинска. Противник мог теперь очень быстро выйти к Мозырю, где оставались семьи начсостава, а также большая часть всех запасов дивизии. Недвигин решил отвести свои части по лесным дорогам Полесья к Пинску. Большую часть боевой техники на механической тяге и почти весь автотранспорт пришлось уничтожить.

В Пинске Недвигин застал совершенно обессилевшие части 6-й стрелковой дивизии под командованием полковника Попсуй-Шапко и разного рода наспех сколоченные отряды. Просто каким-то чудом они удерживали на подступах к Пинску наступление армейского корпуса немцев.

С подходом сюда частей 75-й стрелковой дивизии сопротивление противнику возросло. Однако ненадолго. Через три дня генерал Недвигин нарочным донес командарму:

"3 июля объединил под своим командованием все находившиеся в районе Пинска части, но из-за отсутствия боеприпасов принужден был 5 июля оставить город. Пинская речная флотилия ушла к Мозырю".

Отходил Недвигин в направлении Лунинца Туда же одним - двумя днями раньше его вышли дивизия Кудюрова и сводный отряд Кононова, а также отряды полковника Осташенко, майора Дмитриева и другие. Материальную часть им тоже пришлось уничтожить, но живая сила у них не убавлялась, а даже численно росла за счет присоединения в пути бойцов-одиночек и разрозненных мелких подразделений. Так, дивизия Кудюрова при подходе к Лунинцу насчитывала свыше 5000 человек, сводный отряд Кононова имел около 1000 человек, а отряды Осташенко и Дмитриева - по 700-800 человек. Весь личный состав сохранил оружие, но боеприпасов не было. Продовольственное обеспечение отходивших частей осуществлялось преимущественно за счет местного населения - из запасов колхозов.

5 июля от вступившего накануне в командование фронтом маршала Советского Союза С. К. Тимошенко генерал Коробков получил приказание передать Герасименко все, в чем нуждается 21-я армия, а самому с армейским управлением выходить в резерв. Герасименко оставил на подступах к Могилеву механизированный корпус Никитина и на левом фланге, в районе Лунинца, - стрелковую дивизию Недвигина. Все остальное, то есть 28-й и 47-й стрелковые корпуса, он распорядился отвести за реку Сож для укомплектования. Туда же должно было переместиться и управление 4-й армии.

Воздушно-десантная бригада под командованием полковника Левашова и присоединившийся к ней трехтысячный отряд 121-й стрелковой дивизии под командованием полковника Ложкина продолжали держаться между Бобруйском и Слуцком, громя вражеские тылы и временами целиком прекращая движение по Варшавскому шоссе. Значительные силы противника оттягивали на себя и многие другие части, отряды и отдельные группы из состава 4-й армии, продолжавшие вести упорные бои в условиях окружения. И там, пожалуй, с наибольшей яркостью проявилась великая организующая и вдохновляющая роль коммунистов и комсомольцев. Объединяя вокруг себя десятки, сотни, тысячи беспартийных военнослужащих, они дрались до последнего патрона, упорно пробивались на восток и в конце концов, как правило, выводили окруженные войска из вражеского кольца.

На этот счет имеются очень интересные свидетельства наших противников. Так, уже цитированный мною раньше гитлеровский генерал Блументритт пишет: "Наши моторизованные войска вели бои вдоль дорог или вблизи от них. А там, где дорог не было, русские в большинстве случаев оставались недосягаемыми... Целыми колоннами их войска ночью двигались по лесам на восток. Они всегда пытались прорваться на восток... Наше окружение русских редко бывало успешным".

Командование немецкой группы армий "Центр" в одном из своих донесений высказывало даже предположение, что "русские, возможно, проводят преднамеренное отступление", и аргументировалось это прежде всего незначительным количеством пленных.

Неспособность противника преградить нашим окруженным войскам путь на восток явилась одной из причин довольно быстрого восстановления 6-й и 42-й, 55-й и 143-й стрелковых дивизий, оставшихся в составе 4-й армии и сосредоточившихся в районе Чаусы, Пропойск (ныне Славгород), Чериков. В течение нескольких суток численный состав каждой из них был доведен до 6000 человек.

8 июля генерал Коробков был отозван в штаб фронта. В командование армией вступил я, начальником штаба стал полковник И. А. Долгов. 12 июля меня пригласил к телеграфному аппарату генерал Маландин и передал следующее:

- В прошлую ночь противнику удалось переправить через Днепр в районе Быхова часть сил и создать там плацдарм. Вам надо немедленно занять оборону: корпусом Попова по реке Проня от Чаус до Пропойска и в районе Черикова, остальными частями - по реке Сож от Мстиславля до Пропойска.

13 июля, когда мы только занимали оборонительный рубеж по реке Проня, в штаб армии стали поступать тревожные сведения о форсировании противником Днепра к северу и югу от Могилева. Мы с членом Военного совета Ф. И. Шлыковым поехали уточнить обстановку к командиру 63-го стрелкового корпуса, оборонявшегося по Днепру перед городами Рогачев и Жлобин. Это был мой старинный знакомый, комкор Л. Г. Петровский. Леонид Григорьевич не заставил себя упрашивать.

- Здесь у нас не "Рогачевские маневры", - сказал он с иронией, - хотя мы и обороняемся под Рогачевом. Ночью в полосе соседней армии кто-то действительно проворонил подводную переправу вражеских танков через Днепр... А теперь, когда гитлеровцы захватили на восточном берегу плацдарм, сил для уничтожения их не хватает.

- У нас здесь тоже немцы пробовали форсировать Днепр, но с большими потерями были отброшены назад, - заметил начальник политотдела корпуса полковой комиссар Воронов.

- Утром сюда приезжал командующий нашей двадцать первой армией генерал-полковник Ф. И. Кузнецов, - продолжал Петровский. - Поставил меня в известность, что к Быхову через Довск выдвигается сто пятьдесят первая стрелковая дивизия.

Слух мой резанула названная Леонидом Григорьевичем фамилия командующего армией:

- Позвольте, почему Кузнецов? Разве Герасименко уже не командует армией?

Командует, да не нашей, - ответил Петровский. - Вы, как я вижу, оказавшись в тылу, совсем отстали от жизни. А жизнь не стоит на месте. Два дня назад командование Западного фронта стало главным командованием Западного направления. Армии группы Буденного, в том числе и двадцать первая, переданы в непосредственное подчинение главкома Западного направления маршала Тимошенко. А Семен Михайлович назначен главнокомандующим войсками Юго-Западного направления и на днях уехал из Гомеля на Украину. Герасименко тоже получил новое назначение, а к нам пришел Кузнецов. По его приказу готовлю наступление на Бобруйск.

К концу дня мы со Шлыковым возвратились в Чериков на свой командный пункт. Несколько раз я пытался узнать о ходе боев под Быховом в полосе 13-й армии, но безуспешно. Непосредственной связи с ее штабом мы в те дни не имели. А до нас уже явственно доносился гул артиллерийской канонады.

Обстановка прояснилась только к вечеру, когда меня опять вызвал на телеграф генерал Маландин.

- На левом крыле фронта, - сообщил он, - в районе Быхова и севернее Могилева, противник продолжает переправлять войска через Днепр и расширяет прорыв. Тринадцатая армия дивизиями второго эшелона наносит контрудар на Быхов. Двадцать первая сегодня овладела Рогачевом и Жлобином и успешно наступает на Бобруйск, оттягивая туда немецкие дивизии с могилевского направления.

В заключение Маландин напомнил:

- Имейте в виду, подготовить для обороны рубеж по реке Проня надо к исходу сегодняшних суток.

- Оборону по Проне займем в срок, - заверил я. - Но на таком широком фронте без заграждений, без противотанковых мин она будет очень слабой. Да и правый наш фланг открыт - севернее Чаусы никаких войск нет.

- Вопросы обороны стыка в районе Чаус согласуйте с командармом-тринадцать. Он со своим штабом там как раз и размещается, - ответил Маландин. - А противотанковые мины для вас уже посланы на станцию Чаусы.

5. Прощай, четвертая

Помощь дивизиям 13-й армии при выходе их из окружения. - Передача войск. Армейское управление развертывается в управление Центрального фронта

14 июля, утром, вместе с генералом Поповым и группой штабных командиров я выехал на правый фланг 28-го корпуса в район Чаус.

День был жаркий, солнечный. Дорога казалась пустынной. Лишь проехав половину пути, мы стали обнаруживать в рощицах и кустах замаскировавшиеся там тылы частей, занявших оборону по реке Проня. У копошившихся возле повозок красноармейцев лица были черные от загара и пыли, и это делало их похожими друг на друга.

У самых Чаус, возле железной дороги, встретили небольшую группу вооруженных людей, цепью выходивших из лесу. Возглавлял ее худой, небольшого роста командир в форме НКВД, имевший при себе какой-то музейный пулемет явно иностранного происхождения. Внешний вид командира, дополняемый темными очками, не мог не вызвать улыбки.

- Разыскиваем вражеских диверсантов, - с таинственным видом доложил он генералу Попову. - Утром в милицию заходили два гражданина, которые видели снижавшихся здесь парашютистов.

- Едва ли вы найдете этих парашютистов, - заметил Попов. - Лучше бы разобрались, что за люди сообщили вам о них...

Сколько раз во время отступления в Белоруссии мы отрывали войска для розыска якобы выброшенных с самолетов вражеских диверсантов. И, как правило, сведения об этом были ложными, исходили от враждебных элементов. Теперь мы имели возможность убедиться, что на такого рода поиски отвлекаются не только военнослужащие.

В Чаусах на западной окраине нашли батальон 143-й стрелковой дивизии. Бойцы сидели в окопчиках, отрытых на огородах. У перекрестка дорог стояла батарея.

Командир батальона доложил, что никаких войск в Чаусах больше нет. Связь с дивизией он поддерживает посредством конного посыльного. Штаб 13-й армии, но его данным, находился восточнее Чаус.

Послав двух человек на поиски штаба армии, мы в течение часа оставались в батальоне.

- Сегодня с утра артиллерийская стрельба особенно явственно слышна на севере, в районе Горок, - делился с нами комбат. - Еще вчера вечером я выставил на северной окраине юрода роту с двумя 45-миллиметровыми пушками. Она контролирует дорогу из Горок. Сегодня утром но этой дороге к Чаусам приближался броневик с несколькими мотоциклистами. Обстреляли его из пушки, и он ретировался на север.

Высланные на розыски штаба 13-й армии командиры усыновили, что в районе Чаус его уже нет. Командарм уехал под Быхов, где шли бои, а штаб переместился в Кричев.

После этою генерал Попов направился в свои войска проверять оборону на реке Проня, а я решил наведаться к коменданту станции Чаусы. Комендант доложил, что станция подвергается систематическим налетам вражеской авиации. В гот день немецкие бомбардировщики успели уже трижды нанести свой визит. Часть станционных построек была разрушена. На путях валялись разбитые вагоны и платформы. Мимо меня пронесли нескольких убитых.

Коменданту эта картина была, как видно, не в диковинку, и он спокойно продолжал свой доклад:

- Эшелоны и транспорты подаются сюда только ночью. Двое суток назад у нас выгрузился пятый эшелон сто тридцать второй стрелковой дивизии. Командует ею генерал-майор Бирюзов. Сосредоточивайся она в районе Быхова.

Оставаться здесь дольше не имело смысла, и я тоже поехал проверить оборону на Проне. Больше всего меня интересовало положение дел в 42-й стрелковой дивизии. Она занимала оборону на фронте до 20 километров, и в полосе ее находился Пропойск. Ни противотанковых мин, ни других средств для создания на пути врага серьезных инженерных препятствий здесь не имелось. Стрелковые взводы и роты едва успели отрыть окопчики. Подступы к реке с запада прикрывались огнем артиллерийского полка. В районе Пропойска один его дивизион стоял на открытых позициях, изготовившись к стрельбе прямой наводкой. У моста через реку Проня была выставлена батарея ПТО, и мост подготовлен для взрыва. Там же находился и командный пункт командира 41-го стрелкового полка.

Неожиданно для себя я встретил в этой же дивизии и члена Военного совета Ф. И. Шлыкова.

- В километре за Пропойском, - сообщил он, - местное население под руководством бывшего коменданта Брестского укрепрайона генерала Пузырева отрыло многокилометровую глубокую траншею, но ее никто не занимает.

- Разделяю ваше возмущение, - ответил я. - Но дело в том, что Пузырев подчинен непосредственно фронтовому инженеру и строит оборонительные рубежи по его плану. С войсками начертание этих рубежей не согласовывается.

По-видимому, виной всему была необыкновенная подвижность фронта. Но факт остается фактом, большинство построенных местным населением траншей так и не было использовано войсками при отступлении...

Вечером по возвращении на командный пункт армии я получил данные, что в районе Мстиславля, против правого фланга воздушно-десантного корпуса, со стороны Горок появились небольшие отряды моторизованной пехоты с танками. Я сообщил об этом в штаб фронта, и оттуда немедленно последовало указание:

"Вражеские войска, форсировавшие Днепр на оршанском и могилевском направлениях, скапливаются в районе Горок для наступления на Смоленск. Будьте готовы большей частью сил армии к удару на Горки. Приказ получите позже. Для усиления правофланговых частей 4-го воздушно-десантного корпуса и предупреждения прорыва со стороны Климовичей вышлите туда усиленный стрелковый полк".

К исходу суток в район Мстиславля направился с полком и артдивизионом командир 6-й стрелковой дивизии полковник Попсуй-Шапко. А пополуночи мы получили выписку из приказа командующего фронтом. 4-й армии ставилась задача нанести удар на Горки с двух направлений. 28-м стрелковым корпусом - вдоль восточного берега реки Проня; объединенными силами 4-го воздушно-десантного и 25-го механизированного корпусов под общим командованием генерал-майора Жадова - из района Кричева. Одновременно 13-я армия силами 20-го механизированного корпуса, 137-й и 160-й стрелковых дивизий должна была наносить удар на Горки вдоль западного берега реки Проня и осуществить ликвидацию прорыва противника в районе Быхова. Кроме того. Горки атаковались с севера танковой дивизией, действовавшей в составе 20-й армии.

К сожалению, об этом проведал противник{10}. Перед рассветом 15 июля на Чериков и особенно на Пропойск начались беспрерывные массированные налеты его авиации. А около 4 часов полковник Козырь доложил мне, что немецкие танки неожиданным ударом с северо-запада прорвались через мост на реке Проня у Пропойска и распространяются к Черикову, а в самом Пропойске идет бой.

- Вот теперь и наступай! - развел руками Шлыков.

- Поезжайте, Федор Иванович, в шестую дивизию, - попросил его я. - Примите меры, чтобы ее не смял противник под Чериковом.

Потом позвонил подполковнику Tep-Гаспаряиу, приказал ему частью сил 55-й стрелковой дивизии помочь полковнику Козырю удержать Пропойск и сам тоже выехал в 333-й стрелковый полк 6-й дивизии.

- В штаб фронта о прорыве под Пропойском до моего возвращения не доносите, - приказал я полковнику Долгову. - Армейский штаб из района Черикова не перемещайте. Боюсь, что вслед за нами могут последовать штабы соединений.

В полку я оставался до середины дня 15 июля. Оборона там была прочная. Да еще командир корпуса выслал туда два дивизиона корпусного артполка. А вот в 42-й стрелковой дивизии дела шли неважно. Ее контратаки в районе Пропойска успехом не увенчались. Помощь со стороны 55-й стрелковой дивизии запоздала, и Пропойск был захвачен немцами.

Во второй половине дня 15 июля, возвратившись на командный пункт армии, я с болью в сердце и, признаться, с некоторой опаской доложил о случившемся С. К. Тимошенко. К вечеру от него последовала телеграмма: "Донести, кто виноват в сдаче Пропойска".

К тому времени нам уже стали известны все подробности. В 3 часа 30 минут, в момент удара по Пропойску с воздуха, на мост через Проню въехали грузовики и подводы, принадлежавшие нашим войскам, отходившим от Днепра. Вслед за ними, а точнее вместе с ними, прорвались через мост и вражеские танки. Огнем батареи, стоявшей у моста, два немецких танка и грузовик были подбиты. Но и сама батарея туг же оказалась смятой. Командир 44-го полка не успел отдать приказание о взрыве моста, и 4-я танковая дивизия немцев стала распространяться частью сил к Черикову, а другими своими полками ворвалась с тыла в Пропойск.

- Давайте ответим в штаб фронта честно, что в сдаче Пропойска виновато в первую очередь командование армии, - предложил я Шлыкову. - Мы не установили связи с войсками, отходившими к Проне от Днепра, плохо знали обстановку.

Федор Иванович не согласился:

- Военный совет фронта не поп. Выслушав наше покаяние, он не скажет: "Бог простит..."

Кончилось тем, что Шлыков сам составил ответ, к котором указал только, кто командовал частями под Пропойском и как город был захвачен противником. Я этой телеграммы не подписал, и она ушла адресату за одной подписью члена Военного совета армии...

Утром 16 июля командир 55-й стрелковой дивизии донес, что он вместе с частью сил моторизованной дивизии соседнего 25-го мехкорпуса перешел в наступление на Пропойск и ведет бой на южной окраине города. В это же время отряд полковника Попсуй-Шапко вместе с правофланговыми частями воздушно-десантного корпуса повел успешное наступление на Горки. Начальник штаба корпуса полковник А. Ф. Казанкин сообщил по телефону, что на этом направлении неожиданной нашей атакой во фланг противник был смят и отброшен от Мстиславля на несколько километров к северо-западу. 143-я стрелковая дивизия, по докладу офицера связи, удерживала рубеж по реке Проня.

Около 9 часов Шлыков направился на командный пункт Тер-Гаспаряна, а я вместе с армейским инженером А. И. Прошляковым - опять в 333-й полк 6-й стрелковой дивизии. До 15 часов этот полк под непрерывными ударами с воздуха героически сдерживал натиск немецкой танковой дивизии. Однако отсутствие средств заграждения, недостаточное количество противотанковой артиллерии и особенно нехватка снарядов принудили его отойти к Черикову, где оборонялся 125-й стрелковый полк той же дивизии. Штаб армии пришлось переместить в лес восточнее Кричева, мост через Сож - взорвать.

На северной окраине Черикова я попал под артиллерийский огонь. Машина моя была разбита, и на НП ближайшего полка пришлось добираться пешком. Одновременно со мной туда подкатили какие-то грузовики. Из головного вышел начальник штаба 45-го стрелкового корпуса полковник Макар Васильевич Ивашечкин, которою я хорошо знал.

На мой вопрос, куда он держит путь, Ивашечкин ответил, что перебазируется со штабом к Кричеву, а дивизии корпуса с боем отходят от Днепра к реке Проня.

- Мы думали выехать здесь на шоссе, - пояснил он. - Но, судя по обстановке, нам выгоднее ехать в Кричев но грунтовым дорогам севернее шоссе.

- Подождите несколько минут и поедем вместе, - предложил я Ивашечкину. Ведь наш штаб тоже переместился в район Кричева.

Сообщив командиру 125-го стрелкового полка, что вечером в его распоряжение подойдет батальон с батареей из армейского запасного полка, и предупредив, что завтра из-за реки Проня возможно появление частей 45-го стрелкового корпуса, я уехал вместе с Ивашечкиным. В пути наша небольшая колонна все время подвергалась ударам вражеской авиации и в конце концов одну машину потеряла.

При въезде в Кричев я распрощался с Макаром Васильевичем. Дальше меня повез повстречавшийся здесь командир воздушно-десантной бригады майор А. Ф. Евграфов.

Город Кричев выглядел плачевно. Многие здания в центре были разрушены. На окраинах пылали пожары.

Штаб армии мы отыскали за рекой Сож, в трех километрах от Кричева.

В первой половине дня 17 июля противник захватил и Кричев. А к обеду последовал приказ командующей) войсками Западного направления вернуть этот город, овладеть Пропойском и развивать наступление дальше на Могилев.

Шлыков недоумевал:

- Армия не смогла удержаться в обороне на реке Проня, а ей предписывают наступать на Могилев...

- Нашим наступлением преследуется, по-видимому, такая же цель, как и при наступлении двадцать первой армии на Бобруйск, - высказал я свое предположение. - Наше дело - привлечь на себя как можно больше сил противника с тем, чтобы задержать его наступление на Смоленск и помочь выйти из окружения войскам тринадцатой армии.

Предположение это впоследствии подтвердилось.

Наиболее сильные бои развернулись на флангах армии, особенно в районе Пропойска. Они велись и днем и ночью. Пожалуй, ночью даже с большим напряжением.

В наступлении на Пропойск участвовали главные силы наиболее сохранившейся 55-й стрелковой дивизии под командованием умного, отважною и уже обладавшего боевым опытом подполковника Тер-Гаспаряна, а также часть сил 219-й моторизованной дивизии под командованием храброго, опытного командира генерал-майора Павла Петровича Корзина. Дмитриев стянул сюда большую часть имевшейся в армии артиллерии и лично руководил артиллерийской поддержкой наступления.

Атаки 55-й стрелковой и 219-й мотострелковой дивизий с юга совпали с натиском 45-го стрелкового корпуса с севера, выходившего на Пропойск из окружения. Этими совместными действиями был нанесен огромный урон 10-й моторизованной дивизии Гудериана. Во второй половине июля Пропойск неоднократно переходил из рук в руки.

Определенных успехов достигли и другие части 28-го стрелкового корпуса, наступавшие на Чериков. Генералу Попову удалось перерезать Варшавское шоссе и заставить 4-ю танковую дивизию Гудериана надолго перейти к обороне.

Наступление 4-й армии и возросшая активность оказавшихся в тылу противника дивизий 45-го стрелкового корпуса 13-й армии не на шутку напугали Гудериана.

Он еще раз донес в Берлин, что с рубежа Чериков - Довск маршал Тимошенко развивает начатое 13 июля контрнаступление двадцатью дивизиями{11}. Чтобы предотвратить угрозу, нависшую над правым флангом немецких войск, наступавших на Смоленск, Гудериан всеми дивизиями 24-го и половиной войск 46-го моторизованных корпусов перешел к обороне на реке Сож. Таким образом, почти половина группы Гудериана была лишена возможности участвовать в июльском наступлении на Смоленск.

В то же время начиная с 16 июля стали переходить реку Сож с севера преимущественно ночью - вначале одиночки, мелкие группы и подразделения, а затем целые полки и дивизии 13-й армии. Генерал Попов высылал навстречу дивизиям 45-го стрелкового корпуса своих разведчиков. Они провожали выходившие из окружения части к бродам, заранее оповещали командиров, где и сколько можно будет использовать лодок, паромов, плотов. \176-177 - Схема\ К пунктам, где ожидался выход окруженных из вражеского кольца, интендант 4-й армии заблаговременно подтягивал кухни.

Наиболее организованно вышли 132-я стрелковая дивизия под командованием генерал-майора С. С. Бирюзова и 137-я стрелковая дивизия во главе с полковником И. Т. Гришиным. Они сумели сохранить и переправить через Сож даже часть своей артиллерии и автотранспорта. Артиллеристы сразу же стали на позиции, а остальные части и подразделения этих дивизий были выведены во второй эшелон 28-го стрелкового корпуса.

Не бездействовал и наш правый фланг. Начиная с 17 июля находившийся там воздушно-десантный корпус генерала Жадова почти ежедневно атаковал противника в районе Мстиславля и Кричева. В те дни я не часто бывал на правом фланге, потому что был уверен за него. Меня всегда восхищали кипучая энергия генерала Жадова и его умение организовать бой, осуществить самый сложный маневр. Алексеи Семенович Жадов и удачно дополнявший его начальник штаба корпуса полковник Александр Федорович Казанкин - бывшие мои однокурсники по Академии имени Фрунзе - хорошо чувствовали обстановку и всякий раз своевременно оказывались там, где в них была большая необходимость.

Для усиления воздушно-десантного корпуса{11} я передал Жадову несколько подразделений из армейского запасного полка и корпусной артиллерийский полк. Вместе с ним действовал также сводный отряд 6-й стрелковой дивизии под командованием полковника М. А. Попсуй-Шапко.

Большею, к сожалению, мы направить туда не могли. Однако и в таком составе правофланговая группировка наших войск не раз выбивала врага из Кричева, наносила тяжелый урон переправлявшейся через Сож 3-й танковой дивизии противника и в конце концов принудила последнюю перейти к обороне под Кричевом. А в районе Мстиславля до 20 июля топтались на месте эсэсовская дивизия "Райх" и полк "Великая Германия".

В тяжелых боях под Мстиславлем, как рассказывали многие очевидцы, тяжело был ранен командир 6-й стрелковой дивизии полковник М. А. Попсуй-Шапко. О дальнейшей его судьбе до сих пор ничего не известно.

20 июля мы получили телеграмму от маршала Тимошенко, в которой сообщалось, что 4-я армия поступает в оперативное подчинение командарма-13. Чтобы уточнить наши дальнейшие задачи, я на рассвете 21 июля направился на КП 13-й армии. Меня встретил там начальник штаба комбриг Александр Васильевич Петрушевский, мой сослуживец по штабу Западного округа.

Петрушевский рассказал о положении и состоянии войск 13-й армии, находившихся еще в окружении, о способах связи с ними. В отношении войск нашей 4-й армии и их действий он был осведомлен достаточно хорошо и ничего нового из моей информации почерпнуть, по-видимому, не смог.

Мы условились, что впредь все оперативные документы, отправляемые из 4-й армии в штаб фронта, в копиях будут докладываться штабу 13-й армии. И на этом наша беседа как-то иссякла.

Я осторожно намекнул, что теперь мне надо бы встретиться с командующим, но Александр Васильевич никак не реагировал на это. Он предложил мне посмотреть узел связи армии, познакомиться с организацией охраны штаба. Здесь у него царил действительно образцовый порядок. У нас, в штабе 4-й армии, растерявшем при отступлении большую часть радиостанций, автомобилей и инвентаря, ничего подобного и в помине не было.

Однако, повосхищавшись увиденным, я опять завел речь о встрече с командармом:

- Где же Герасименко?

Теперь у Александра Васильевича пут к отступлению были отрезаны, и на правах старого товарища он высказался вполне откровенно:

- Генерал-лейтенант Герасименко прибыл в армию всего несколько дней назад. В должности командарма он, так же как и ты, еще не утвержден. Вероятно, этим вызвано его постоянное раздражение, которое прорывается даже в отношениях со мной. Вот и вчера мы расстались с ним очень холодно. Он лег спать поздно и в мрачном настроении. Будить его, пожалуй, не стоит...

Я не настаивал.

Вместе с Петрушевским мы отправились завтракав, но тут-то как раз и последовало приглашение к командарму.

Василий Филиппович Герасименко, уже знакомый мне по 21-й армии, выглядел действительно мрачнее обычного. Способный, оперативно грамотный командир, он очень быстро поднимался по служебной лестнице и накануне Великой Отечественной войны командовал уже Приволжским военным округом. Положение временно исполняющего обязанности командарма явно тяготило его.

Когда я для завязки беседы высоко отозвался о порядках в штабе 13-й армии, он болезненно поморщился и процедил сквозь зубы:

- А что же нам остается делать? Вот двадцать первая армия, которой я командовал в начале июля, имеет в своем составе несколько полнокровных корпусов и теперь ведет наступательные бои под Бобруйском. А в тринадцатой армии, кроме своего штаба да штаба сорок пятого стрелкового корпуса, ничего реального не существует.

- Выходят же из окружения сто тридцать вторая и сто тридцать седьмая стрелковые дивизии, - заметил я.

- А сколько там людей и с каким вооружением они выходят? - сверкнул на меня глазами Герасименко. - Я считаю, что четвертая армия не создала условий, необходимых для выхода из окружения войск тринадцатой армии. Больше недели вы ведете наступление на Пропойск, Чериков, Кричев. Ночью врываетесь в эти пункты и, судя по вашим сводкам, даже занимаете их, а утром немцы опять выгоняют вас оттуда и становятся хозяевами на Варшавском шоссе, преграждают нашим частям выход к реке Сож.

Это уже было слишком. Но я сдержался и рассказал Герасименко, как ответил на подобный упрек члена Военною совета армии командир нашей 55-й стрелковой дивизии подполковник Тер-Гаспарян:

- Вы же знаете, что Пропойск и Чериков обороняют танковая и моторизованная дивизии, пользующиеся сильной поддержкой авиации. А мы на Пропойск наступаем пехотой без танков и авиации, без противотанковой и зенитной артиллерии, без противотанковых мин. Ночью мы захватим Пропойск, а утром удержать нечем. Вот если бы кто из нас обладал такой силой, как философ Хома Брут из повести Гоголя "Вий": ворвался бы в Пропойск, провел вокруг города черту, и никакая нечистая сила через тот круг не проникла бы.

Герасименко криво улыбнулся и заговорил уже более спокойно:

- Вступая в командование тринадцатой армией, я предложил начальству недурной план разгрома противостоящего вашей армии противника. Корпуса генералов Жадова и Попова вместе с механизированным корпусом Кривошеина одновременно нанесут удар с юго-востока, а тринадцатая армия корпусами комдива Магона и генерала Бакулина жиманет с северо-запада. Шестнадцатого июля я даже отдал приказание Бакулину отводить корпус из Могилева к реке Проня, но на следующий день получил вот эдакое послание от Верховного Главнокомандующего.

И он положил на стол телеграмму. Это была очень лаконичная директива: "Герасименко. Могилев под руководством Бакулина сделать Мадридом".

- Что ж, - сказал я, пробежав телеграмму глазами, - если корпус Бакулина успел построить вокруг Могилева кольцо оборонительных сооружений, он может сыграть видную роль во вражеском тылу.

Герасименко опять нахмурился и ничего не ответил мне.

Расстались мы гораздо теплее, чем встретились. Пожимая мне руку, Герасименко сказал на прощание:

- А Пропойск вы все же должны взять. К северу от него много еще не вышедших из окружения частей тринадцатой армии...

Возвращаясь к себе, я заехал на командный пункт генерала Попова. Он доложил результаты последних атак на Чериков и данные о числе людей, вышедших из окружения, а потом пошутил:

- Вот вы, Леонид Михайлович, прекрасно ведь знали, что под Брестом я потерял свои часы, но всегда делали вид, будто вас это не касается. А командарм-тринадцать Герасименко заглянул ко мне сегодня в первый раз и, как только узнал, что у меня нет часов, сразу подарил свои...

- Значит, быть вам под его началом! - парировал я.

И пророчество мое сбылось.

В те дни Западный фронт основные свои усилия и внимание сосредоточил на сражении, разыгравшемся у стен Смоленска. Руководить войсками левого крыла, действовавшими на реке Сож, под Бобруйском и в районе Мозыря, командованию фронта становилось день ото дня труднее. Исходя из этого, Ставка Верховного Главнокомандования для удобства управления выделила из состава Западного фронта войска его левого крыла и образовала из них новый фронт - Центральный. В его состав с 25 июля переходили 21-я и 13-я армии. Войска 4-й армии передавались в состав последней, а наше армейское управление развертывалось в управление Центрального фронта с дислокацией в Гомеле, Командующим войсками нового фронта был назначен генерал-полковник Ф. И. Кузнецов, начальником штаба - я.

В Гомель наш дружный штабной коллектив прибыл почти одновременно. Было это 24 августа под вечер. Аппарат управления Центрального фронта формировался на территории парка культуры и отдыха имени А. В. Луначарского - в бывшей усадьбе князей Паскевич-Эриванских.

- Помните, как четыре года назад мы съезжались сюда на разбор маневров? обратился ко мне полковник Долгов. - Хотя тогда мы и проигрывали боевые действия на подступах к Днепру, но если б кто-нибудь высказал предположение, что пламя будущей войны может распространиться до Днепра, его приняли бы за ненормального.

Однако предаваться воспоминаниям было некогда. Мне хотелось поскорее представиться командующему и немедленно приступать к исполнению своих новых обязанностей.

Ф. II. Кузнецов был перед походом в Западную Белоруссию заместителем командующего войсками Западного особого военного округа, а в начале войны командовал Северо-Западным фронтом. Встретились мы с ним как старые знакомые, но был в этой встрече какой-то горестный оттенок. С потемневшим лицом, воспаленными от бессонных ночей глазами, Федор Исидорович выглядел больным. Забинтованная нога лишь усиливала это впечатление. О неотложных делах мы договорились очень быстро, и я оставил его.

К вечеру весь штаб Центрального фронта разместился в бывшем дворце усадьбы и прилегающих к нему флигелях. В обширном парке развернули свою деятельность различные фронтовые службы.

Располагавшийся здесь до нас штаб 21-й армии переместился поближе к своим войскам. Теперь этой армией командовал генерал-лейтенант М. Г. Ефремов.

Вечером собрался Военный совет. Обсуждались обстановка на фронте и задачи армиям. Обстановку докладывал я и, кажется, сделал это удачно. Командующий заметно приободрился.

- Что же, наш Центральный фронт действительно находится в более благоприятных условиях, чем соседние - Западный и Юго-Западный, - резюмировал он. - Двадцать первая армия продвигается к Бобруйску. Конная группа Городовикова глубоко прорвалась во вражеский тыл и вышла в леса юго-западнее Бобруйска. К ней присоединилась воздушно-десантная бригада из корпуса Кадова, которая еще в начале июля была заброшена туда для действий в тылу противника. А с юга на Бобруйск по Березине наступает отряд судов Пинской военной флотилии.

- Правое крыло фронта тоже не бездействует, - подсказал я. - Там войска бывшей четвертой армии продолжают атаковать Гудериана из-за реки Сож.

- Корпус генерала Бакулина меня беспокоит, - признался командующий. - До сих пор он геройски дерется у Могилева, притянул на себя много вражеских войск, но силы его явно иссякли. Надо бы что-то подбросить тринадцатой армии, чтобы она смогла вывести этот свой корпус из окружения.

Я предложил передать в 13-ю армию две только что прибывшие кавалерийские дивизии, предназначавшиеся для группы Городовикова, но безнадежно запоздавшие для действий в ее составе. Кузнецов принял это предложение.

В ходе дальнейшего обсуждения обстановки мы опять вернулись к левому крылу фронта.

- Во всей Белоруссии, - сказал член Военного совета дивизионный комиссар Д. А. Гапонович, - неоккупированными остались теперь только Полесская, Гомельская да часть Бобруйской областей. И обороняется все это войсками нашего, Центрального, фронта. Однако если на бобруйском направлении для этого делается как будто все необходимое, то в Полесье, в частности в районе Мозыря, действия наших войск недостаточно активны. Двадцать первая армия не в состоянии осуществлять оперативное руководство своими левофланговыми частями очень уж далеко до них.

- У меня такая же точка зрения на положение наших войск в Полесье, отозвался Кузнецов. - Сегодня утром я уже докладывал по телефону в Ставку, что для войск левого крыла фронта требуется еще одно армейское управление, которое объединило бы семьдесят пятую стрелковую дивизию, Мозырский укрепрайон и многочисленные отряды, выходящие в Полесье из окружения. Да и фронт наш в составе трех армий будет полнокровным фронтом, а не "бедняцким", как сейчас.

С тем мы и разошлись...

До 1 августа войска 21-й армии продолжали с боями продвигаться к Бобруйску и вышли к Березине. Командиру 63-го стрелкового корпуса Л. Г. Петровскому, особенно отличившемуся в этих боях, было присвоено звание генерал-лейтенанта. Группа Городовикова перерезала юго-западнее Бобруйска Варшавское шоссе. Напуганное наступлением наших войск в районе Бобруйска, командование немецкой группы армий "Центр" поставило против нашей 13-й армии три армейских корпуса. Да еще три пехотные дивизии сковала группа Городовикова.

Активизировалось и левое крыло фронта. В конце июля там все же образовалась новая армия. Ее возглавил бывший командующий 3-й армией Западного фронта генерал-лейтенант Ф. И. Кузнецов, который прорвался из окружения с довольно многочисленной группой командиров армейского управления и значительным отрядом войск. Членом Военного совета был направлен туда мой боевой товарищ Ф. И. Шлыков. Генерал-майор М. П. Дмитриев за два-три дня сумел обеспечить эту, по существу, новую армию оружием и боеприпасами. Словом, в течение нескольких суток 3-я армия возродилась, как феникс из пепла. Правда, Генеральный штаб в течение продолжительного времени никак не хотел признавать ее.

После одной из поездок в войска Ф. И. Кузнецов с недовольным видом сказал мне:

- Тринадцатая и двадцать первая армии имеют во втором эшелоне по две дивизии, а вот фронтовые резервы мы создаем очень медленно.

Это было не совсем так. Я напомнил командующему, что мы укомплектовываем две вышедшие из окружения дивизии, а одну уже восстановили и поставили оборонять рубеж северо-западнее Гомеля.

- Наконец, сегодня в район Гомеля пришла из тринадцатой армии сто тридцать вторая стрелковая дивизия, - добавил я. - Командует ею энергичный и опытный генерал Сергей Семенович Бирюзов.

- Как же, знаю его, - обрадовался Кузнецов. - Вот и поручим ему оборудование нового оборонительного рубежа под самым Гомелем. Пускай Бирюзов возглавит оборонительные работы всех войск гарнизона и гражданского населения, а полки его тем временем нужно будет укомплектовать за счет запасных частей.

В тот же день С. С. Бирюзов вместе с начальником инженерных войск фронта А. И. Прошляковым приняли на себя всю полноту ответственности за возведение обороны на ближних подступах к Гомелю. Дело это сразу получило широкий размах. Своей кипучей энергией Сергей Семенович заражал всех. Круглые сутки не прекращалось строительство дзотов, отрывка траншей, эскарпов, противотанковых рвов. Однако в первых числах августа дивизию Бирюзова пришлось срочно перебросить в район Кричева, где она с ходу опять вступила в многотрудные бои с войсками Гудериана.

В это же примерно время на Центральном фронте стала заметно ощущаться деятельность только что сформированного политического управления, начальником которого был назначен бригадный комиссар М. А. Козлов. Начала выходить фронтовая газета "В бой за Родину". Оживилась устная пропаганда. Целеустремленнее стали работать партийные и комсомольские организации.

Из Москвы на новую, впервые введенную тогда должность заместителя командующего по тылу приехал опытный строевой командир генерал-лейтенант М.Л. Рейтер. Он немедленно взял в свои руки бразды правления, освободив меня от многих сложных и хлопотливых дел.

Вторая неделя августа не внесла существенных изменений в положение войск Центрального фронта. Лишь в районе Кричева 13-я армия после тяжелых боев была несколько оттеснена к югу. Однако само существование нового фронта все больше тревожило противника. В нашем лице он видел угроза правому флангу группы армий "Центр".

Прежде чем продолжать наступление на Москву, немецкое командование решило разгромить гомельскую группировку наших войск. 8 августа войска правого крыла его центральной группировки в составе 2-й полевой и 2-й танковой армий общей численностью до 25 дивизий нанесли удары на Гомель и Унечу.

И как раз с началом тяжелых оборонительных боев на этих направлениях командующий фронтом генерал Кузнецов неожиданно был вызван в Москву{12} и получил назначение в Крым. А в командование Центральным фронтом вступил генерал-лейтенант М. Г. Ефремов, популярный в те годы военный деятель и очень милый человек.

Не менее теплые воспоминания остались у меня о тогдашнем командующем Военно-воздушными силами фронта комдиве Г. А. Ворожейкине. Жили мы с ним в одной комнате и часто при налетах вражеской авиации вынуждены были вместе спускаться в оборудованное под дворцом бомбоубежище.

- И не стыдно тебе, Григорий Алексеевич, отсиживаться здесь, в подвале, шутя, упрекал я Ворожейкина.

- Вот получим несколько истребительных авиационных полков, тогда буду проводить время в другом месте и с большей пользой, - резонно отвечал он.

А воздушные налеты противника все усиливались. Каждую ночь вражеские бомбардировщики по нескольку раз появлялись над Гомелем. Немцы знали, где размещается штаб фронта, и бомбили нас особенно усердно. За короткий срок фронтовое управление понесло значительные потери.

- Нет, сидеть в ваших хоромах и быть мишенью для немецкой авиации я не хочу, - заявил новый командующий. - Надо что-то предпринимать.

- Кузнецов несколько раз просил Шапошникова разрешить нам переместиться вперед, ближе к войскам, - доложил я. - Однако из-за того, что Генеральный штаб и все Центральные управления имеют с этими хоромами устойчивую телеграфную и даже телефонную связь, нам запретили уходить из Гомеля.

- Ну что ж, запретили, так посидим и здесь, - согласился Ефремов.

Но он-то меньше всех, пожалуй, находился в штабе. Михаил Григорьевич всегда предпочитал руководить войсками непосредственно на поле боя, А с середины августа он буквально дневал и ночевал в войсках.

К этому времени оборонительные бои, которые вели наши войска на унечском и гомельском направлениях, стали особенно ожесточенными. Корпус Петровского, оставшийся в обороне на Днепре перед Рогачевом и Жлобином, оказался в полуокружении. 15 и 16 августа Военный совет фронта просил Ставку разрешить отвести его к Гомелю, однако Ставка не согласилась. По мысли Верховного Главнокомандующего, этот корпус должен был сыграть такую же роль, какую сыграл в свое время 61-й стрелковый корпус в районе Могилева. Но здесь события развивались несколько иначе. 17 августа вражеские войска полностью отрезали корпус, и в тот же день генерал-лейтенант Леонид Григорьевич Петровский геройски пал на поле боя у селения Скопня (в двадцати километрах восточное Жлобина){13}.

Почти до конца августа войска Центрального фронта под командованием генерала Ефремова сдерживали натиск превосходящих сил противника. Отходя от рубежа к рубежу, они до конца выполнили свой долг, не дав врагу возможности прорваться во фланг и тыл соседнего Юго-Западного фронта.

Потери противнику были нанесены огромные. Наши бойцы и командиры проявили здесь замечательные образцы храбрости и героизма.

О боевом подвиге войск Центрального фронта написано много стихов, рассказов и повестей. Но тема эта далеко не исчерпана, и события того времени еще ждут своего летописца.

Дополнительные сведения о некоторых лицах, упоминаемых в книге

Акулин И. В., в настоящее время генерал-майор авиации.

Апанасенко И Р , генерал армии. Погиб под Белгородом в период Курской битвы.

Белов Н. Г. генерал-майор авиации, в настоящее время в отставке.

Бирюзов С. С.. Маршал Советского Союза, заместитель Министра обороны Союза ССР.

Богданов С. Н , Маршал бронетанковых войск, дважды Герой Советского Союза. Умер в марте 1960 года.

Борисов В. Б , накануне Великой Отечественной войны генерал-майор, командир корпуса. Убит на Западном фронте в июле 1941 г

Ворожейкин Г.А., Маршал авиации. С конца 1941 года до конца Великой Отечественной войны был начальником штаба ВВС Советской Армии.

Гаврилов П. М., майор, командир 44-го стрелкового полка 112-й дивизии. Прорвавшись во время артиллерийского налета в Брестскую крепость, возглавил оборону ее восточного сектора. В настоящее время в запасе

Галушкевич В. С., генерал-майор. Работает в Генеральном штабе Советской Армии.

Голиков Ф. И., в настоящее время Маршал Советского Союза, начальник Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота.

Дмитриев М. П., в настоящее время генерал-полковник артиллерии.

Долгов И. Л., генерал-майор, в настоящее время в запасе.

Ефремов М.Г., генерал-лейтенант, погиб на Западном фронте в 1942 году.

Жадов Л. С., генерал армии. Герой Советского Союза, первый заместитель Главнокомандующего Сухопутными войсками Советской Армии.

Жидов Г.И., лейтенант, командир эскадрильи. Войну закончил полковником. Герой Советского Союза. В настоящее время в отставке.

Иванов В Д., в настоящее время генерал армии, первый заместитель начальника Генерального штаба Советской Армии.

Кабанов Е. Е., генерал-майор танковых поиск, в настоящее время в запасе.

Казанкин Л Ф., в конце Великой Отечественной войны генерал-лейтенант. Умер в 1955 году.

Ковалев М. П., генерал-полковник, в настоящее время в отставке.

Козырь М Е, генерал-майор, погиб в бою в январе 1945 года

Кононов И. В., генерал-лейтенант танковых войск, в настоящее время в отставке.

Корзун П. П., генерал-лейтенант. В 1943 году командовал армией. Погиб на поле боя в сентябре 1943 года.

Корнеев Л. Д., накануне Великой Отечественной воины генерал-майор, начальник штаба одной из армий. Погиб на Западном фронте в начале войны.

Кривошеин С. М., генерал-лейтенант танковых войск, Герой Советского Союза. В настоящее время в запасе.

Кудюров Ф. Ф.. полковник, убит в бою в декабре 1941 года.

Лазаренко Н. С., генерал-майор, погиб в июне 1944 года.

Матвеев Д. И., полковник, убит в бою в августе 1943 года.

Обухов В. Т., в настоящее время генерал-полковник, Герой Советского Союза, заместитель командующего бронетанковыми войсками Советской Армии.

Осташенко Ф. А., генерал-лейтенант. Герой Советского Союза. В настоящее время в отставке.

Попов В. С., генерал-полковник, Герой Советского Cоюза. В прошлом офицер царской армии. Сразу после Октябрьской революции Попов перешел на сторону Советской власти и во время гражданской войны, а также по ее окончании командовал частями и соединениями Красной Армии. В настоящее время в отставке.

Прошляков Л. И., Маршал инженерных войск, Герой Советского Союза, начальник инженерных войск Советской Армии.

Пуганое В. И., генерал-майор танковых войск, погиб в нюне 1941 года.

Пуркаев М. Л., генерал армии, в начале Великой Отечественной войны был начальником штаба Юго-Западного фронта Умер в январе 1943 года.

Рябцев Л. С., лейтенант, погиб в воздушном бою в августе 1941 года.

Скоробогаткин К. Ф., в настоящее время генерал-лейтенант, работает в Генеральном штабе Советской Армии.

Тер-Гаспарян Г. А., в конце Великой Отечественной войны генерал-лейтенант. Умер в 1949 году.

Тутаринов И. В., в настоящее время генерал-полковник, командующий воздушно-десантными войсками Советской Армии.

Шлыков Ф. И.. дивизионный комиссар, в мае 1942 года был тяжело ранен в бою на Керченском полуострове и умер от ран.

Яковлев Н. Д., в настоящее время Маршал артиллерии.

Примечания

{1}"Стратегия" А. А. Свечина вышла в свет в 1924 году.

{2}Позже мы узнали, что крупный помещик - князь Александр Святополк-Мирский не успел бежать при наступлении наших войск в Западную Белоруссию. Зато в 1941 году, когда Барановичскую область оккупировали фашистские войска, в Мире сразу же появился в форме немецкого офицера другой владелец того же замка - князь Василий Святополк-Мирский (брат Александра), немедленно установивший в своем поместье жесточайшие крепостнические порядки.

{3}В то время так называлось Главное политическое управление Советской Армии и Военно-Морского Флота.

{4}В последней такой информации, поступившей к нам из штаба округа 5 июня, сообщалось, что на границе Белоруссии сосредоточилось около 40 немецких дивизии, из них на брестском направлении поставлены 15 пехотных, 5 танковых, 2 моторизованные и 2 кавалерийские

{5}В краткой боевой истории 123-го истребительного авиационного полка записано. "За первый день войны летчики полка сбили 30 фашистских самолетов... В неравном бою погиб командир полка майор Сурин Борис Николаевич, который провел в этот день четыре воздушных боя и лично сбил три самолета противника".

{6}В боевой истории 123-го истребительною авиаполка этот случай описан так: "22.6.41 г. четыре истребителя - капитан Мажаев, лейтенанты Жидов, Рябцев и Назаров - вступили в бой с восемью Me-109. Самолет лейтенанта Жидова был подбит и пошел на снижение. Три фашиста, видя легкую добычу, стали сверху атаковать его, но капитан Мажаев, прикрывая выход из боя лейтенанта Жидова, меткой пулеметной очередью сразил одного "мессершмитта", второй фашист был перехвачен лейтенантом Жидовым и подожжен. В ходе боя у лейтенанта Рябцева был израсходован весь боекомплект, но Рябцев, не считаясь с опасностью для жизни, повел свой самолет на противника и таранным ударом заставил его обломками рухнуть на землю. В этом бою было сбито три фашистские машины, а с нашей стороны потеряна одна".

{7}Командир 107-го стрелкового полка за два дня до начала войны уехал на учебу.

{8}Точно так же в 1939 году Гудериан не поленился приехать в Финкенштейн, чтобы быть первым во дворце, где в течение нескольких дней жил Наполеон, а 11 июля 1941 года он расположил свой командный пункт в поселке Толочин, Витебской области, опять-таки только потому, что в 1812 году там была штаб-квартира Наполеона.

{9}План вторжения на Британские острова, именовавшийся операцией "Морской лев", широко и подозрительно шумно рекламировался гитлеровской Германией. В действительности, как признался позднее Гудериан, немецкие танки готовились тогда не к форсированию Ла-Манша, глубина которого превышает 100 метров, а к преодолению полных преград глубиной до четырех метров, то есть для форсирования рек.

{10}Предполагаю, что виной всему было нарушение правил секретности при передаче в войска выписок из приказа С К Тимошенко. Противнику, как видно, удалось перехватить некоторые из них. И, базируясь на этих данных, Гудериан сделал несколько преувеличенные выводы. Мы еще колдовали над картами, а он уже донес вверх, что против правого фланга его группы с направления Гомель началось "контрнаступление двадцати дивизии маршала Тимошенко".

{11}В выпущенных после войны мемуарах под названием "Воспоминания солдата" Гудериан неоднократно повторяет свою версию о "контрнаступлении Тимошенко" Это мифическое контрнаступление Гудериан дважды изобразил в своей книге на схемах. Для сравнения с истинным в те дни положением и составом наших войск я показываю его на своей схеме (см. стр. 176-177)

{11}Он включал в себя две значительно ослабленные бригады четырехбатальонного состава и дивизион артиллерии.

{12}Ф. И. Кузнецов вызывался в Ставку одновременно с А. И. Еременко. Им было предложено на выбор ехать командовать вновь создаваемыми Брянским фронтом или Отдельной армией на правах фронта в Крыму. Оба они заявили, что поедут туда, куда сочтет нужным Ставка. Еременко был послан на Брянский фронт, а Кузнецов в Крым.

{13}По решению правительства на месте его гибели будет воздвигнут памятник.

Content

Сандалов Леонид Михайлович
Пережитое