Сапарин Виктор

Последнее испытание

В. САПАРИН

Последнее испытание

1.

Краны, похожие на ожившие геометрические фигуры, двигались по растянувшемуся на несколько километров ровному полю, поднося готовые узлы и раскладывая их в удобном для сборки порядке. "Автошпаргалка" так в просторечии именовался этот умный механизм - ячеистый шар, напоминающий увеличенный глаз пчелы, с рожками антенн, на высокой подставке, - следила за тем, чтобы все делалось как надо. Она отдавала распоряжения кранам и выслушивала их короткие рапорты.

Люди - их было всего трое - Шервуд, Мак-Кинли и Костя - ждали, когда будет закончена черновая подготовительная работа; Шервуд и Мак-Кинли спокойно. Костя с нетерпением.

Наконец автомат доложил: "Все готово".

Мак-Кинли поднес к губам микрофон.

- Приготовиться, - скомандовал он.

И хотя Мак-Кинли отлично знал, с чего нужно начинать, "автошпаргалка" и тут отдала необходимые распоряжения:

- Центральный блок "А" остается на месте. Блок "Б" подводится до совпадения красных линий.

Блок "Б", короткий цилиндр со срезанной боковинкой, схватили по команде Мак-Кинли два крана и стали осторожно подтаскивать к блоку "А", похожему на огромный футбольный мяч, из которого выпустили часть воздуха. Все наружные поверхности станции имели гладкую, обтекаемую форму.

Мак-Кинли подошел ближе к месту стыка. Едва красные линии сошлись, он скомандовал "стоп". Тут же подбежал автоскрепщик, многорукий, словно паук, - членистые руки у него были разной длины - и ловко соединил оба блока.

Мак-Кинли отошел к новому стыку. Краны тащили уже сюда очередной блок. Глядя в очки-бинокль, Мак-Кинли отдавал команду.

Шервуд взял второй микрофон и переключил на себя два других крана бездействие было не в его натуре. По серому бетону плавно ходили на толстых литых шинах некрасивые, но ловкие автоматы, послушно, осторожно и точно обращавшиеся с огромными деталями и блоками. Станция росла прямо на глазах, вытягиваясь в обе стороны.

Некоторые узлы, которые Шервуд не проверял предварительно на моделях, он видел сейчас впервые. Но все шло гладко. Бумажная лента с дырочками, продукция конструкторского бюро, зримо и быстро превращалась то в прозрачный коридор с выпуклым сводом, то в огромное кольцо - основание круглого здания, то в закрывающиеся, как затвор фотоаппарата, двери.

К концу дня выложили все первые этажи. В плане станция напоминала теперь два контрабаса, с полкилометра каждый, обращенные грифами в разные стороны.

По команде "отбой" краны согнули свои шеи, вобрали могучие клешни, сложились, как исполинские перочинные ножи и, только что не поклонившись, удалились.

- А ведь в сущности, - не удержался Костя, - они могли бы делать все сами. На заводах сборка автоматизирована полностью давным-давно, а тут такая отсталость!

Шервуд усмехнулся.

- Есть ведь еще экономические соображения, - сказал он. - Оправдывается ли сооружение машины, дорогой и сложной для замены работы двух людей в течение трех дней? Кроме того, мне, как конструктору, просто необходимо ощутить свое творение, лишний раз проверить, посмотреть, все ли в порядке. Нет, участие в процессе сборки это не блажь. И Мак-Кинли тоже не уступит этого ни машине, ни другому человеку. Я ведь уже говорил вам, что в конструкторском деле очень важно знать, что можно поручить машине, а что нужно делать самому.

- А что поручают практиканту?

Шервуд рассмеялся.

- Ну, что ж, - сказал он просто. - Завтра и вы будете собирать...

И вот Костя висит в воздухе. Глаза его находятся на уровне пятнадцатого этажа обыкновенного дома, а руки достают на полкилометра и могут схватить и поднять в воздух вещь любого веса и размера. Вообще-то прямо перед глазами юноши его собственные руки, на них надеты перчатки, вроде тех, которыми пользовались средневековые рыцари, перчатки со множеством члеников. Он шевелит пальцами, и могучие захваты массивного крана вдали повторяют их движения. Костя сдвигает руки, и кран мягко берет узел размером с товарный вагон. Юноша ощущает сопротивление стенок узла, оно передается в его перчатки. Один из пальцев неплотно прижался, он берет далекий предмет покрепче. Теперь он поднимает его и несет по воздуху. Это - огромное кольцо: низ обзорной башни. Сверху со своей высокой точки, Костя ясно видит, куда его нужно положить. Он подносит кольцо к круглому основанию и осторожно опускает.

Теперь ему самому надо немного опуститься, чтобы поглядеть, как сойдутся стыки. Он не успевает об этом подумать, как кресло, подвешенное на тонком тросе, в котором он сидит, немедленно переносит его к тому месту, куда устремился его взгляд. Кран управляется при помощи биотоков, возникающих в организме человека при одной мысли о движении. Это - не новая идея, но она нашла здесь хорошее применение. Установив нижнее кольцо, Костя протягивает руки и берет следующее.

Мак-Кинли работает в дальнем конце. Шервуд - поближе к практиканту. Он поглядывает искоса на юношу. По выражению лица Кости чувствуется, что ему хочется петь. Ну, конечно: он титан, совершающий титанические дела. Шервуд усмехается... Проходит час, и титан, собирающий станцию для переброски на Венеру, чувствует, что у него начинает ломить пальцы. Потом он ощущает боль в плечах. Это оттого, что "беря" в руки очередной узел, он невольно напрягает мускулы всего тела. Обычное для новичков излишнее напряжение. Узел огромен, и кажется, что нужно держать его изо всех сил. Чисто психологический эффект. По тому, как Костя принял более спокойную позу, Шервуд видит, что тот понял, наконец, свою ошибку. Но Шервуд знаеn, что от напряжения в пальцах избавиться не удастся. Конечно, они не держат никакой тяжести, но надо все время рассчитывать их движения. К концу рабочего дня у всех сборщиков пальцы просто гудят, как у пианиста после нескольких часов напряженной работы.

Зато станция растет как на дрожжах. С десяток зданий плавных обводов с гладкими стенами, увенчанных куполами - то плоскими, то высокими. Они соединяются закрытыми галереями из той же сверхпрочной пластмассы, образуя нечто единое с общей системой обогрева и охлаждения, общей внутренней атмосферой. Все стыки в свое время будут проклеены наглухо и получится единая конструкция, упругая и жесткая. Полы и потолки, крыши и стены, внутренние перегородки образуют костяк, который одновременно послужит и кожей, наподобие панциря у черепахи. Ни дожди сверху, ни сырость снизу не будут угрожать такому сооружению, и оно не потребует специального фундамента. Его просто положат на грунт и прикрепят к якорям, которые будут загнаны в толщу болотистой планеты. Гараж для амфибий-вездеходов, ангар для вертолетов и винтовых самолетов, стартовая площадка ракет, антенна, впаянная в стены обзорной башни, многое здесь представляет странное смешение современного с предметами прошлого века. На Венере, не оборудованной в планетарном масштабе линиями связи, телевидения, радиоинформации, автоматического транспорта, придется пользоваться вещами, для нас архаичными. Там потребуются профессии, которые уже давно отмерли, - водители машин, даже грузчики, конечно по совместительству с другими профессиями.

- Что дальше? - спросил практикант, когда сборщики спустились на землю. - Мы ведь завтра кончим?

- Станцию разберут. И по частям будут забрасывать на Венеру. Если, конечно, именно она полетит на Венеру.

- А собирать как?

- Предполагали использовать баллоны с гелием. Но на Венере часты ураганы. Надежнее забросить парочку кранов, конечно, не таких, а поменьше.

- А сборщики не потребуются?

- Сборщики? - удивился Шервуд. - А... - догадался он. - Не знаю, право. А вам так хочется на Венеру?

Костя ничего не ответил.

2.

Шагая по аллее из лиственниц, Шервуд продолжал думать о работе, которая подходила к концу. И невольно его мысли перекинулись к тем двум другим проектам. Нелегко жить на чужой планете, и Плановое бюро не поскупилось - заказало три разных конструкции станции, выбрав лучшие из десятков представленных проектов. После испытаний в натуре одна конструкция полетит на Венеру, а две остальных займут место в Музее Неосуществленных Проектов и будут изучаться там молодыми инженерами и архитекторами, экскурсантами и туристами...

Какая же судьба уготовлена детищу Шервуда? Он разбирал плюсы и минусы каждого из столь не похожих друг на друга вариантов. Вариант N 2 гениально прост. Взят куб, геометрически абсолютно строгий, - вот и вся станция. Преимущества: все компактно, собрано, недалеко одно от другого. Связь между этажами - лифтами, в коридорах - бегущие дорожки: найти любого человека можно через минуту. И еще одно удобство: куб просто делится на стандартные по размерам секции. Значит, можно использовать для заброски на Венеру одинаковые же серийные грузовые ракеты,

Вариант N 3, прозванный "свайной постройкой", - огромное кольцо, как бы висящее в воздухе. Оно опирается на бесчисленное множество свай, которые предстоит вогнать в грунт Венеры. Достоинства "свайной постройки": станция, ее рабочие и жилые помещения надежно изолированы от заболоченной почвы планеты. Кольцевая форма и широкие коридоры позволяют осуществить бесконечное движение дорожек разной скорости. Можно мчаться быстро в дальний конец кольца по средней экспрессной дорожке, а можно передвигаться медленно по боковым. Пешая ходьба в коридорах совершенно исключалась. Значит, они словно бы отсутствовали как расстояние, отделяющее одно помещение от другого.

Отличие станции, сконструированной Шервудом, заключалось в том, что все ее помещения имели форму и размеры, наиболее благоприятные для целей, для которых они предназначались. Форма сооружений здесь не диктовала условий для внутренней планировки, как это было в других проектах. Недостатком следовало признать разбросанность станции. Шервуд полагал, что небоскребы на Венере не нужны, и спроектировал здания невысокими, кроме обзорной башни, поэтому она заняла много места.

Шервуд любил ходить пешком после напряженной работы. Прогулка на свежем воздухе!.. Что может быть лучше на свете? Как раз то, чего будут лишены эти тридцать семь человек, что войдут в состав первой смены. Люди, которым предстоит жить и работать на планете, столь отличной от нашей! Они и будут завтра решать, какая станция лучше. Если бы Шервуд был не конструктором, а судьей, он затруднился бы в выборе варианта.

Выйдя на берег моря, он решил посидеть немного на скамейке и, как-то незаметно, он в мыслях своих вернулся к практиканту и помощнику в сооружении станции.

Вначале он показался ему похожим на других практикантов, каких немало побывало в конструкторском бюро Шервуда. Он был так же розовощек и голубые его глаза взирали на мир с тем же оттенком легкого снисхождения. Он очень уверенно судил обо всем на свете - об искусственном перемещении планет путем сооружения на них особых мощных двигателей, о пробуривании скважины до центра Земли и тому подобных вещах, с которыми явно никогда не имел дела.

Он весьма критически оглядел оборудование бюро - с полсотни чертежных роботов, со своими шарнирными руками и блестящими рейсфедерами, походивших на фантастических длинношеих птиц с тонкими клювами, и безаппеляционно объявил:

- В сущности - ужаснейший анахронизм.

Шервуд и сам знал, что чертежные роботы - не последнее слово техники. Конечно, они вычерчивают любые нужные вам вещи, производя все необходимые расчеты на основе данных им исходных цифр, и этим помогают конструктору. Но потом изготовленные ими чертежи приходится отдавать машине, которая переводит линии на бумаге на язык, понятный станкам. Ведь современные станки в отличие от станков начала нашего века не читают чертежей. Но чертежи бывают нужны не только чертежным роботам, а - в некоторых случаях - и самому Шервуду. В конце концов он человек, а не машина. Он не может представить себе будущую конструкцию, глядя на бумажную ленту с дырочками. Иногда он должен заглянуть в чертеж, а другой раз и собрать сложный узел на модели.

Но как объяснить это человеку, который знает, кажется, решительно обо всем - и все понаслышке?

- Попробуйте спроектировать закрепки для сборки узлов станции, - сказал Шервуд просто.

Задание он выбрал самое легкое. Эти "опрокидыватели устоев" не могут иногда выполнить самого простого дела. У Шервуда уже был один или два таких случая с другими практикантами.

На другой день Шервуд не успел еще позавтракать, когда его вызвал по блок-универсалу инженер Мак-Кинли с Экспериментального завода.

- Слушайте, - сказал Мак-Кинли, его похожие на кустики крыжовника брови ушли далеко на лоб. - Скажите, сделайте одолжение, чего ради вы заказали сто сорок две тысячи женских головок из пластилита? Вы знаете, я привык ко всяким вашим затеям, но на украшения могли бы пустить и другой материал, в конце концов.

Шервуд ничего не понимал.

- Ваш помощник прислал заказ, - Мак-Кинли показал бумажную ленту в дырочках. - Я передал его станку. И он начал выдавать такие вот штуки.

Шервуд увидел на экране блок-универсала абрис девичьего лица с прямым тонким носом и круглым, чуть выдающимся подбородком, - почти в натуральную величину. Он был отштампован из пластилита толщиной в палец.

-Сколько вы их нашлепали? - спросил Шервуд.

- Штук пятьсот...

- Остановите станок. А мне пришлите одну.

Когда Шервуд пришел в бюро, женская головка из прочнейшего и легкого пластилита лежала у него на столе.

- Откуда эта прелестная вещица? - удивился практикант. - И потом... он удивился еще больше, - она мне знакома!

Шервуд минуты две молча разглядывал юношу.

- Если вам еще раз взбредет в голову рисовать ваших знакомых на чертежах, - заметил он наконец, - постарайтесь делать это на полях! Эта машина, - Шервуд кивнул на робота, стоявшего в углу и изготовлявшего на основе чертежей программы для станков, - не разбирает, что относится к делу, а что нарисовано просто так, для удовольствия. Она закодировала все линии в виде дырочек на ленте, а станок, которому передали ленту, стал делать то, что ему приказали. Я думал, вы знаете принцип устройства автоматов!

Практикант ужасно смутился.

- Ну, ладно, вы по крайней мере доказали, что чертежи, действительно, не всегда удобны, - смягчился Шервуд. В конце концов все были молоды. И он дал практиканту новое задание.

Так выяснилось, что новый практикант любит рисовать. Имя его состояло из двух слов, очень длинных. Но он сказал, что его можно звать просто Костя. Другой его чертой, обнаружившейся также с первого же дня, была нелюбовь или, вернее сказать, антипатия к чертежным роботам. Проявлялась она в самых разных формах. На следующий же день, придя первым в бюро, Шервуд обнаружил, к своему удивлению, что один из роботов работает, как одержимый. Он хорошо помнил, что все машины выключил накануне перед уходом. У робота был такой вид, словно он и огорчен и изумлен одновременно. Перед ним стоял на подставке небольшой ящик, соединенный с машиной гибким рукавом. Походило на то, как если бы чертежная машина всунула хобот в кормушку.

Впрочем это и на самом деле была кормушка, как моментально сообразил Шервуд. Конечно же, сюда практикант сложил подготовленные для робота задания, и тот работал всю ночь напролет, изготовляя чертеж за чертежом. Целая кипа их лежала в корзинке сбоку. Листы бумаги уже не умещались в ней и падали на пол. Шервуд подобрал с пола чертежи и стал ожидать, что произойдет дальше.

Практикант появился с самым веселым видом.

- Работает? - кинул он взгляд на робота. - Ну и пусть работает.

И он приступил к своим делам.

- Это что, эксперимент? - поинтересовался Шервуд.

-Просто он лучше всех изготовляет фасонные профили. Я и решил: пусть уж над ними работает более квалифицированный чертежник. Что касается остальных... Я бы половину выкинул на свалку! Тут есть настоящие тупицы: никакого воображения! Перечерчивают, высунув языки то, что им задано. Какие-то заскорузлые чиновники.

- Гм, - неопределенно произнес Шервуд. Некоторых из этих "чиновников" сконструировал когда-то он сам. Тогда, пять или семь лет назад, они не представлялись ему тупицами.

А Костя стал передвигать роботов, устанавливая наиболее способных так, чтобы они были под рукой, а "тупиц" загоняя в дальние углы. Шервуд окинул взглядом бюро. Роботы, добродушные чертежные роботы, с которыми была связана часть его жизни, честные работяги, изведшие не одно ведро туши по его заданиям, выглядели сейчас какими-то беззащитными. Те, до которых еще не добрался практикант, стояли с виноватым видом и словно втянули головы в плечи. А жертвы его неуемного стремления все перестроить по-своему, уныло торчали, как неприкаянные, в новых местах. Привычный уют бюро был нарушен. А Костя поднял руку даже на тех роботов, которым "даровал" право на существование. Он предложил полдюжины из них подключить к программной машине, которая переводила язык чертежей на язык, понятный станкам.

- Мы выключим их чертежное устройство, - убеждал он. - Результаты своих вычислений они будут передавать не рейсфедеру, а по проводам прямо сюда, - он похлопал по станине программной машины. Кажется, это была единственная машина, которая ему нравилась.

Шервуд не стал спорить. В бюро было две программных машины. Одну из них он согласился пожертвовать для эксперимента. Когда агрегат был смонтирован, Костя уговорил Шервуда разрешить ему самостоятельно спроектировать целый узел - обзорную башню. И он с азартом взялся за дело: лента с дырками, предписание для станков, изготовляющих детали, лезла из агрегата, словно фарш из колбасной машины.

Но Шервуд не мог проверить работу практиканта, глядя на эти дырки, поэтому он попросил Мак-Кинли изготовить детали в уменьшенном виде для контрольной сборки. И тут Шервуд, вернее - принцип изготовления чертежей, одержали победу над Костей. Известно, что матери пристрастны к своим детям. Но Костя не скрывал отвращения, глядя на безобразное сооружение, которое выросло на столе перед ним. Башня походила на кривой гриб, у которого сползала шляпка. В разных местах от гриба отходили какие-то нелепые выросты.

- Что это? - в ужасе воскликнул он. - Разве я этого хотел? Эти безобразные линии! И она еще нагнулась, словно собирается боднуть кого-то...

- Вы забыли дать роботам одно важное условие - форму будущего сооружения. Конструктор должен знать, что может делать только он сам, а что можно поручить машине.

Шервуд разъяснил юноше, что роботы лишены чувства красоты, Им дали условия - машины нашли наиболее рациональное решение. Им сказали, что на Венере господствующие ветры в широтном направлении. Они нагнули башню навстречу ветру. Им "объяснили", что желательно иметь улучшенный обзор к югу. Они не нашли ничего лучшего, как приделать к башне этот безобразный вырост. Законы сопротивления материалов соблюдены. Упрекать роботов не за что.

- Значит вся затея впустую? - Костя кивнул на агрегат.

- Почему же? Ведь во многих случаях форма не играет роли. Вот такую работу мы и будем отдавать ему. И чертежи, действительно, не всегда нужны. Надо только заказать настоящую машину.

Агрегат, слепленный Костей, и на самом деле выглядел технически нелепо: чертежные роботы, собравшись в тесную кучку толпились вокруг машины-переводчика, протягивая к ней металлические руки. Все вместе напоминало заговорщиков из старинного романа.

- А что делать мне?! - спросил Костя.

- Взять рейсфедер, - усмехнулся Шервуд, - и тушь.

И Костя покорно склонился над бумагой, рисуя "старомодные загогулины" и "никому не нужные линии", над которыми всегда издевался. Но, видимо, машины решили в отместку поиздеваться над Костей. Когда Шервуд через час подошел к своему помощнику, тот сидел с выражением крайнего отчаяния на лице, а стол перед ним был завален набросками башни - один красивее другого.

- Что ж, - заметил Шервуд, взяв в руки один из рисунков, - очень мило!

- Но посмотрите, что делают с этим машины! - Костя ткнул рукой на чертежи, сфабрикованные роботами. Шервуд взглянул и невольно улыбнулся: рядом с рисунками Кости лежали аккуратно вычерченные карикатуры на них. Линии теряли плавную форму, башни превращались в уродцев, по сравнению с которыми первый "гриб" выглядел просто красавцем. - А когда я настаиваю на своих линиях, - продолжал жаловаться Костя, - они вычерчивают такие сложные конструкции, что вся работа теряет смысл. Посмотрите, сколько дополнительных креплений добавили они к этой модели. А ведь хороша? - Костя вытащил рисунок, похожий на увеличенное яйцо, поставленное вертикально.

- У вас, - сказал Шервуд, - рука художника работает отдельно от мысли конструктора. Дайте-ка я... - Он сел за Костин стол и в пять минут набросал силуэт башни. - Ну как?

- Ничего... - Костя критически оглядел набросок. - Вы знаете, мне даже нравится. Но как отнесутся к этому чертежные роботы?

- А вы отдайте им!

Машина, к явному удивлению Кости, вычертила нечто очень близкое к рисунку Шервуда. Тот подумал, кое-что изменил и опять отдал машине. Теперь работа Шервуда и машины совпала.

- Я никогда не буду конструктором, - огорчился Костя. - Удивительно, как быстро вы справились с делом!

Шервуд рассмеялся.

- Я пользовался вашими готовыми идеями по части формы. Иначе я провозился бы дня два. Знаете, мне иногда кажется, что мы с вами вдвоем составляем одного идеального конструктора. Так что не отчаивайтесь, вы, половинка!

Вскоре Шервуд сделал еще одно открытие: его новый практикант мечтал стать художником. У него был даже готовый замысел картины - он хотел изобразить молодежь Великой Эпохи, удивительного и неповторимого периода в истории человечества, когда создавался весь тот мир, в котором мы с вами живем. Он сказал, что очень ясно представляет себе, как должна выглядеть эта картина.

- Понимаете: все должно быть просто. Героические люди - это люди, которые просто делают великое дело.

Он добавил, что ему недостает одного важного условия. Однако не художественного мастерства, как думал Шервуд, - по-видимому Костя в своих способностях не сомневался, - а, как выяснилось, совсем другого.

- Участия в каком-нибудь большом деле, - сказал Костя. Шервуда в глубине души всегда немного возмущало это постоянное стремление молодежи непременно к великим делам. Кто же, спрашивается, будет заниматься делами повседневными, которых еще немало на нашей планете.

- Ну, великого дела я вам обещать не могу, - сказал он. - Но станция на Венере, вся, с потрохами, должна стоять на полигоне ровно через два с половиной месяца. Какой-никакой, пусть прозаический, но все-таки труд!

Костя разочарованно махнул рукой. Но он продолжал честно трудиться под руководством Шервуда.

Постепенно бюро изменяло свой облик. Пяток новых, изящных и быстродействующих машин, работающих без чертежей, заменил штук сорок роботов, корпевших над листами ватмана. В помещении стало свободнее.

На долю Шервуда и Кости осталась теперь почти чистая творческая деятельность, их работа стала в известной степени более напряженной: отпали паузы, передышки, невольные секунды отдыха, когда мозг занят машинальным ходом мысли или привычными умозаключениями. Зато проектирование быстро продвинулось вперед. Они работали только по два-три часа, по утрам, на свежую голову - и все же станция была готова за две недели до срока. Шервуд и Костя догнали своих "соперников", авторов второго и третьего вариантов, которые начали работу раньше. Шервуд не мог не признать, что большая заслуга в этом была нового практиканта и той революции, что он учинил в бюро.

Последние дни, как заметил Шервуд, практикант был поглощен еще чем-то, кроме работы в бюро. Иногда он в полном самозабвении чертил, именно чертил совершенно фантастические конструкции, которые при трезвой проверке их машинами оказывались никуда негодными. Тогда Костя отбрасывал чертежи в сторону, морщился и накидывался на текущую работу, как бы стараясь наверстать упущенное время.

Иногда он, отложив в сторону чертежи, рисовал что-то, а потом вздыхал и снова принимался за работу. Чаще всего на рисунках была девушка, уже знакомая Шервуду, та самая, что вызвала в свое время такое возмущение у Мак-Кинли. Шервуду показалось, что в лице ее по сравнению с первым профилем из пластилита происходят какие-то изменения. Взгляд стал как будто серьезнее. На некоторых рисунках девушка словно впервые задумалась над чем-то. Шервуд, естественно, ни о чем не спрашивал Костю: мало ли какие вопросы волнуют современных юношей и девушек.

Однажды Костя пришел веселый, брызжущий бодростью, как ионный душ. Он шутил и смеялся целый день и наработал такую уйму дел, что удивил даже Шервуда, видавшего виды, и не совершил ни одного самомалейшего промаха. Все, что выходило из его рук, машины принимали с полным одобрением, словно и им нравилось иметь дело с таким веселым конструктором.

С таким подъемом практикант проработал три дня. Потом он ходил увядший и растерянный, упавший духом, и работал механически. Прошло несколько дней, и он пришел тихий, серьезный, словно повзрослевший. Работал не менее производительно, чем в дни подъема, но молча, с каким-то внутренним упорством, точно стиснув зубы. И опять все, что он делал, был безукоризненным с чисто профессиональной стороны.

"Кажется из малого будет толк", подумал тогда Шервуд.

И вот их детище - пожалуй можно сказать - стоит почти завершенное на полигоне. Завтра несколько последних взмахов кисти и все.

Костя, по-видимому, не сомневается, что собирать ему придется, если он, конечно, полетит на Венеру, именно их станцию.

Но Шервуд в этом вовсе не уверен. Сейчас он вдруг начал обнаруживать в своем проекте все новые и новые недостатки.

Он стоял в рассеянности на берегу моря и смотрел на бегущие навстречу волны. Завтра! Завтра начнется испытание...

3.

Как все произошло? Шервуд, конечно, знал, так же как и Мак-Кинли, что в сорока километрах от полигона проходит ураган. В этом не было ничего неожиданного и страшного. Ураган шел в точности по маршруту, который заранее выводила на карте синоптическая машина. Временами казалось, будто не машина следила за ураганом и вычерчивала его путь, а он шел покорно по линии, начертанной машиной, - так, словно в парном танце, совпадали до мелочей их шаги. А потом что-то произошло! Мало вероятно, чтобы ошиблась машина. Скорее всего в игру вступили факторы, которых машина не знала и не могла учесть, - произошел тот случай, один из миллиона, что время от времени выпадает на долю исследователя природы словно в насмешку над его усилиями покорить ее.

Поскольку ось движения урагана проходила вдалеке от полигона, Шервуд без всяких раздумий вошел внутрь только что собранной станции. Он знал, что точна современная синоптика, построенная на твердых математических расчетах, и вовсе выкинул из головы этот ураган. Не думаем же мы, как бы не попасть под поезд, находясь в нескольких километрах от железной дороги.

Мак-Кинли и Костя остались снаружи. Сквозь прозрачные стены переходных коридоров Шервуд видел, как они спокойно о чем-то разговаривали. Потом, когда Шервуд удалился на добрых полкилометра, он увидел, что они засуетились и стали размахивать руками. Пластилитовые стены станции не пропускали радиоволн, поэтому блок-универсал Шервуда не принимал сигналов от блок-универсалов Мак-Кинли и Кости. А расстояние было слишком большим, чтобы можно было разобрать жесты.

Шервуду оставалось одно из двух: проникнуть в обзорную башню и подключиться к антенне, напаянной на ее корпус, или же поскорее выбраться наружу. Он не успел сделать ни того, ни другого.

Крайнее здание вдруг как-то странно запрыгало на месте. (Станцию не закрепили наглухо, так как считали, что в этом нет необходимости. Ее просто привязали к кольцам, ввернутым в бетон сборочной площадки.) Итак, сначала от земли отделилось крайнее здание. Оно теперь напоминало, какое-то фантастическое пресмыкающееся, гигантского обитателя неведомых миров, которое нервно било хвостом.

Потом начали лопаться швартовы в разных местах. Взглянув туда, где были Костя и Мак-Кинли, Шервуд не увидел их. По земле катились клубы пыли, стволы деревьев, какие-то извивающиеся в воздухе листы. На миг Шервуду показалось, что он различает знакомую ему фигурку практиканта. Костя, если это был он, упал, сбитый ветром, тут же встал, снова упал и покатился как лист, сорванный с дерева. Затем все вокруг охватила такая мгла, что Шервуд стал протирать глаза, точно в них попала пыль. Сильный толчок подбросил его, он упал на спину. В следующий момент конструктор почувствовал, что он поднимается в воздух.

В ранней юности Шервуд видел, как сильным порывом ветра сорвало с веревки рубашку: она летела, болтая рукавами, и исчезала за крышей дома. Сейчас он представлялся себе муравьем, который забрался в такую вот рубашку. Коридор, в котором он очутился в этот трагический момент, напоминал гигантский рукав; он сгибался во время полета. Ощущение было так неприятно, что Шервуд поспешил перейти в более надежный, менее колышащийся отсек. Хватаясь за какие-то кольца, впаянные в стены (сейчас Шервуд не мог даже припомнить, для чего они должны были служить), он стал пробираться к двери. Опустив глаза вниз, он различил сквозь прозрачный пол мутные клубы, вспухающие пузырями, словно заглянул в кипящий котел.

За дверью прямо вверх поднималась лестница. Шервуд стал на нижнюю ступеньку, но она не сдвинулась с места. Эскалаторы, конечно, не работали. Он стал подниматься, хватаясь за поручни.

С верхней площадки лестницы открывался вход в круглый зал. Его прозрачные стены в вихре урагана гнулись, то вминаясь, то выпрямляясь; временами по ним пробегала дрожь. В тот момент, когда Шервуд вступил в пустой зал, сооружение сильно накренилось, пол встал под углом почти в сорок пять градусов. Шервуд успел схватиться за стойку для оборудования у стены, иначе он полетел бы к противоположному концу зала. Так он висел, упираясь ногами в рифленый пол, минуты две, а пол все поднимался.

По ту сторону стен в пыльной мгле, проносились полупрозрачные здания округлых форм с крышами-куполами, напоминая гигантскую связку воздушных шаров, пущенных по ветру. Какой-то рукав мотался, как исступленный, и Шервуд до боли ощутил напряжение, которое испытывали закрепки: когда-нибудь начнут же они вываливаться!

Резкий толчок оборвал мысли Шервуда. Стойка, за которую он держался, словно забрыкалась, пытаясь его отбросить. Вибрация передалась его руке, пальцы разжались и он покатился сначала по полу, а потом по стене, которая медленно, как барабан, вращалась под ним. Он докатился до другой стойки и ухватился за ребристый выступ. Но его тут же вытряхнуло и из этого угла.

Катаясь по желобу, который образовал стык пола и стены, Шервуд смятенно думал: "Только бы вращение прекратилось!" От вращения разовьются центробежные силы и тогда уж вся эта музыка наверняка разлетится по швам. Он, создатель сооружения, знал, что оно для таких испытаний не предназначалось!

Крен на какое-то мгновение уменьшился.

Дверь, дверь, хоть какую-нибудь дверь! Нельзя же до бесконечности кататься в этом огромном зале, как горошина в консервной банке. Увидев, наконец, какую-то дверь, он вышмыгнул, как мышь, из зала и очутился в коридоре.

Здесь стены не просвечивали и обстановка казалась безопаснее, а неожиданные крены напоминали качку корабля в бурю - ощущение вполне земное. Мгновениями Шервуд забывал, что станция, построенная для Венеры, мчится в воздухе, словно выпущенный из рук бумажный змей. Он никогда не думал о планирующих способностях проектируемого им сооружения. Сейчас он пришел к выводу, что создал почти идеальный парашютирующий аппарат.

Затем по странным законам логики в нем пробудилась жажда деятельности. Сидеть, как крыса в тесной ловушке, не казалось ему сейчас уже таким заманчивым, как четверть часа назад. Он должен осуществить то, что собирался сделать перед тем, как налетел ураган, - проникнуть в обзорную башню и подключиться к наружной антенне.

В коридор выходило множество дверей. Он осторожно открыл первую по счету и увидел новый, короткий, поперечный коридор. Пять дверей, одинаковых стандартных дверей, без табличек, смотрели на него. За одной оказалась квадратная пустая каморка. Темные, без света, помещения он обнаружил и за следующими тремя дверьми. Оставалась последняя, пятая.

При проектировании станции Шервуд предусмотрел, что рассеянный свет венерианского дня будет проникать во все помещения, где он потребуется. Поэтому-то он сделал столько прозрачных или полупрозрачных стен и перекрыл здания просвечивающими куполами. На Венере не придется бояться прямых солнечных лучей. Но сейчас мгла, что окружала станцию, бросала мрачную тень на все. В коридоре царили какие-то темные сумерки, а помещения приходилось обследовать ощупью.

В беспорядочных рывках, которыми обрушивался ураган на детище Шервуда, видимо, была какая-то закономерность. Преимущественно бортовая качка сменилась на килевую, то есть направленную вдоль коридора. Держаться на ногах стало очень трудно. Шервуд решил, что лучше всего передвигаться по способу далеких предков человека. Но и подползти к пятой, дальней двери, замыкавшей коридор, удалось не сразу. Раза два Шервуда сильными толчками отбрасывало назад с такой легкостью, с какой ребенок, балуясь, сшибает букашку с травинки. Зато третий толчок подбросил его прямо к двери, он едва не стукнулся об нее головой. Он открыл дверь, протянул руки, нащупывая пол, и в ужасе отпрянул назад.

Руки ничего не встретили. За дверью зияла пустота, провал, колодец, темный и казавшийся бездонным. Такие блуждания в лабиринте и подкарауливающий колодец могут присниться только в страшном сне. Дрожь и внезапная слабость охватили Шервуда, когда он сообразил, что следующий толчок наверняка сбросит его в пустую шахту подъемника. Тело его ослабло, и следующий толчок, который не замедлил произойти, отшвырнул его от двери словно мешок с песком.

4.

Гаскар, смотревший, не отрываясь, на экран, откачнулся на спинку стула. На лице его отразилось смятение.

- Она разорвалась... - произнес он сдавленно.

Дэвис быстро подвинулся к прибору. Бледные полосы проносились по экрану, клубы и завитки, словно космическая туманность в стадии образования. Вверху мелькала какая-то тряпка. На ее поверхности были различимы выпуклости, похожие на пузыри. Другая тряпка, так и остающаяся тряпкой, протянулась чуть не через весь экран внизу. Она извивалась, словно пиявка в аквариуме.

- Вы думаете: конец? - спросил он француза.

- Начало его... Главное - мы ничего не можем предпринять, пока не кончится ураган. А он треплет и треплет свою добычу, не выпуская из зубов, как бульдог. Расстреливать надо было раньше...

- Если бы знать! - Дэвису показалось, что темная "пиявка" в нижней части экрана стала сокращаться, - Вы знаете, какие разрушения причиняет взрыв урагана... На это можно было пойти. Но не сейчас.

Оба одновременно подумали о главном.

- Знать бы, жив ли он?

- И где находится? В какой хотя бы половине? - Еще бы лучше узнать в каком отсеке, - сказал француз. - Без этого нельзя принимать спасательные меры. Мы не можем даже применить ракеты!

Они приникли к экрану. Нижняя "тряпка" сжималась или поворачивалась: она стала короче. Темные клубы временами закрывали ее совсем.

- Да, в этот котел вихрелетам не сунуться! Их даже не видно на экране.

- Шестнадцать уже разбились!.. А наводил их лучший из наших пилотов. Плохо все-таки, что с Шервудом нет связи. Не представляю, что могут сделать вихрелеты, даже если удастся подвести их вплотную.

- Придется лететь человеку!

-Или взять на буксир то, что можно, и то, что находится еще а воздухе. Смотрите!

"Пиявка" внизу вдруг вытянулась, от нее оторвался лоскут и исчез за кромкой экрана.

- Она рассыпается... - произнес француз хрипло. Казалось его душат. Он рванул ворот.

- Шервуд!.. - крикнул Дэвис, словно тот мог слышать. Укороченная "пиявка" медленно снижалась, описывая что-то вроде "штопора", но не выходя из центра урагана.

5.

Отброшенный от ямы-ловушки, Шервуд полежал с минуту, не больше, потом пополз назад, из тупика. Навстречу ему попался длинный коридор. Тут было светлее - особенно ощутимо для глаз Шервуда, привыкших почти к полному мраку, - а боковые толчки легко было парировать, протянув руки в стороны.

Зато сюда выходило много дверей... О, эти двери, стандартные двери, не распахивающиеся в коридор и не занимающие лишнего места, а убирающиеся вверх или в сторону с быстротой, с которой срабатывает затвор фотоаппарата, блестящая выдумка Шервуда! Сейчас они превратились для него в настоящий кошмар. Приходилось ли вам ходить по только что отстроенному дому, где еще не повешены таблички с номерами, все кажется одинаковым, без конца нужно открывать двери и никак не сообразишь, на каком ты находишься этаже? Тогда вы ощутили сотую часть того, что выпало на долю Шервуда. Двери, двери встречались ему без конца, как деревья в лесу, и он, как в лесу, чутьем и догадкой должен был выбирать направление. Он открывал каждую точно тащил билет в лотерее: что окажется внутри?

Внезапно его так толкнуло, что он ударился о стену головой. Искры посыпались у него из глаз, и на какой-то миг, один только малейший миг, у него промелькнула мысль: а не отказаться ли вообще от всяких поисков? Но это длилось недолго. Овладев собой, Шервуд продолжил поиски. Открыв очередную дверь, он увидел, что потолок в коридоре был почти прозрачным. Шервуду показалось, что там, во внешнем мире, словно бы посветлело. Значит, станция или во всяком случае, та ее часть, где находится Шервуд, выходит из зоны урагана? Что теперь будет удерживать ее от падения? С одной стороны спасенье, а с другой...

...Шервуд бежит по коридорам, похожим на корабельные, с множеством выходящих в них дверей - кают, инстинктом и чутьем находя направление.

Он, по его расчетам, находился уже поблизости от башни, когда здание, внутри которого он отчаянно карабкался, не то чихнуло, не то икнуло. Шервуду показалось, что им выстрелили. Такой толчок он испытал впервые. Он врезался плечом в угол и, ошеломленный, упал. Губы его раскрылись, и впервые он издал короткий стон.

Тотчас же, совсем рядом, над самым его ухом раздался ответный стон. В смятении Шервуд попытался вскочить на ноги. Кажется, у него начались уже галлюцинации! Но тут стон повторился. Затем все стихло. Шервуд успел только разобрать, что стон слышится из-за стены коридора, в котором он находился.

Где же дверь? Он прошел ее. Воспользовавшись кратким затишьем, Шервуд спешит к двери. Нажим кнопки - дверь исчезает, за ней комната, в комнате... Костя!

Шервуд стоит как оглушенный громом. На минуту ему показалось, что он сходит с ума. Но Костя живой, хотя нельзя сказать, что невредимый, лежит на полу, подогнув левую ногу и протянув руку с распростертыми пальцами. Он в обмороке.

Шервуд бросился к юноше и схватил его за плечи. Глаза Кости на миг ожили, он пытался пошевелиться и мучительно застонал.

"Нога", - догадался Шервуд, разжал руки, и Костя безжизненно свалился на пол. Нога лежала как-то неестественно.

Что же делать? На раздумья времени не оставалось. Оставить Костю здесь? Его будет валять по полу при каждом толчке. Отказаться от намерения проникнуть в башню? Это может означать гибель для обоих.

Шервуд размышляет всего несколько секунд. Затем наклоняется над распростертым на полу телом и берет его на руки. В коридоре относительно спокойно, и Шервуд стремится использовать передышку. Он бежит, мелко перебирая ногами и стараясь держать Костю так, чтобы больная, или возможно, сломанная нога не болталась.

Костя тяжел. Шервуду кажется, что вес его с каждым шагом увеличивается. Голова с закрытыми глазами немного свешивается, Костя дышит коротко и отрывисто.

Шервуд содрогнулся от мысли, что у него не хватит сил дотащить практиканта. Руки так ныли, что ему мучительно захотелось немедленно, сейчас же, положить тяжелое тело на пол. Шервуд решительно нажал на кнопку двери и почти ринулся в образовавшееся отверстие. И тотчас же остановился. Он очутился в обзорной башне.

Да, это была она. Он прислонился к каким-то перилам, осмотрелся. Высоко вверх уходил купол, похожий на сильно вытянутое яйцо с острым концом. Поперек "яйца" проходил балкончик, на котором и находился Шервуд.

Теперь Костю можно было, наконец, положить на пол. На миг глаза Кости открылись, в них промелькнуло удивление и еще что-то, губы усиленно зашевелились, но он тут же снова впал в забытье.

Теперь следовало найти конец антенны, впаянной в тело башни. Как раз вдоль балкона располагались вводы кабеля. Шервуд бросился к ближайшей розетке и подключил свой блок-универсал.

Руки его тряслись. Вдруг блок откажет в работе! Но упругая пластмасса, из которой состоял его корпус, и гибкая, прочная начинка, не содержавшая ни одного твердого предмета, выдержали все испытания, которые перенес Шервуд. Едва была нажата кнопка "прием", как послышался тревожный голос.

- Шервуд!.. Вы слышите? Шервуд! Вы слышите?

- Слышу, - ответил Шервуд и он так много, видимо, вложил в это короткое слово, что голос сразу замолк. Впрочем, это могло произойти и от неожиданности.

- Шервуд? - обрадованно закричал вызывавший. - Где вы находитесь? В башне? Или где-нибудь образовалось отверстие и вы им воспользовались?

- В башне! На уровне третьего этажа. На балконе.

-Уфф!.. - радиоволны донесли радостный вздох оттуда, из внешнего мира. Вероятно, говоривший утирал лоб.

- Считайте, что вам повезло. Мак-Кинли подобрали едва живого. Ваш практикант, этот юноша, пропал! Его видели с Мак-Кинли за минуту до того, как все началось, - собеседник Шервуда говорил торопливо, спеша сообщить все, что считал нужным сказать.

- Он здесь, - произнес Шервуд ослабевшим вдруг голосом. - Со мной.

Он навалился на стену башни - и не потому, что крен был силен, Шервуд почувствовал, что не может стоять на ногах.

Все стало вращаться вокруг. Шервуд закрыл глаза. Но вращение продолжалось.

- Держитесь! - крикнули ему. Видимо, там, откуда с ним разговаривали, почувствовали, что он падает в обморок, хотя Шервуд и забыл включить экран, - следовательно, его не могли видеть. - Мы выхватим вас, как только чуть стихнет. Вихрелеты не могут войти в зону.

- Закрепки... - сказал или подумал Шервуд.

Толчок отбросил его, шнур лопнул, голос из внешнего мира оборвался.

Шервуд несколько секунд с удивлением рассматривал уходящий вверх купол башни (он не мог сообразить, почему очутился на спине), потом сознание покинуло его.

6.

- Башня рассыпается... - Гаскар тронул рукоятку и Дэвис увидел то, что первым заметил француз. Нижняя половина станции давно исчезла с экрана. Сейчас перед глазами Дэвиса проплывала, как диковинная рыба в аквариуме, верхняя часть. В нее входили центральное здание, башня и какие-то ответвления, напоминающие шлейф. Миг - и она повернулась к Дэвису головой, башней, похожей на вертикально поставленное яйцо. Гаскар прибавил увеличение, и башня, сильно вытянутая, теперь напоминала палец, она заняла весь экран. Палец как-то стаивал сверху... От него отлетали ошметки, кружились и исчезали. Он укорачивался на глазах.

- Ну, теперь конец? - высказал предположение Дэвис. Он взял в руки микрофон.

- Как раз, когда Шервуд откликнулся! - Гаскар был вне себя.

- Подводным лодкам - внимание! - скомандовал Дэвис. - Он падает.

"Палец" на экране стал распадаться на волокна. Одни отлетали, точно ими выстреливали, другие полого планировали.

- Ведите вниз, - распорядился Дэвис.

На экране все поползло вверх. Стало темнее, прибавилось пыли. Потом в клубах тумана показались кипящие волны. Белая пена просвечивала даже в полумраке.

- Все, что мы можем сделать, - сказал Дэвис, как бы оправдываясь, Подлодки идут с ураганом, они держатся его оси. Включите воду!

Гаскар протянул руку. Экран на мгновение погас и тут же вспыхнул. Вихри, клубы - все исчезло. Теперь это и правда был аквариум. Гигантский аквариум, именуемый океаном. Спокойная глубина, равнодушная ко всем волнениям там на поверхности. Ровный зеленоватый фон, слабо светящийся. Но вот выдвинулось что-то длинное и остроносое. Вдали показалась такая же, только уменьшенная и не столь ясная тень. Еще дальше, в глубине, угадывалась третья.

- Сколько их? - спросил Гаскар.

- Пятьдесят.

Француз сманипулировал рукояткой, и на экране вдруг возникло много туманных теней. Как стая рыб, медленная и молчаливая.

- Идут строем!

- Непохоже, чтобы сверху что-нибудь падало.

- Пластилит не тонет.

- Может быть, они удержатся на нем?

- А для этого пловучесть пластилита недостаточна. Если бы башня уцелела, конечно, она плыла бы как пузырь. Там все двери сами задраиваются и много всяких переборок. Но не выдержали закрепки... Вот что-то или кто-то!

Гаскар прибавил резкости. Предмет или человек походил на длинную соринку. Он не делал никаких самостоятельных движений. Выше появилась еще соринка. Она медленно опускалась в вертикальном положении. В стае "рыб" произошло изменение: там, видимо, заметили странные предметы. Две тени метнулись к соринкам и поглотили их, словно склевали.

- Мы подобрали их, - раздался громкий голос через минуту. - Но оба в отчаянном положении.

- Выходите из зоны урагана, - распорядился Дэвис, - и немедленно всплывайте. Воздушную помощь высылаю.

Гаскар, не дожидаясь указаний, начал передавать координаты вихрелетам.

7.

- Ну, вот, - сказал спокойно доктор здоровья, - вам разрешается первое свидание.

Сидевший в кресле, забинтованный так, что виднелись одни глаза, видел перед собой полверанды, часть баллюстрады и дерево, усыпанное яркими розовыми цветами. Сбоку за пределами видимости слышался шум прибоя. Он хотел повернуть туда голову, но кресло, словно понимая, что это ему трудно, само повернулось в ту сторону и подкатилось на своих бесшумных колесах к самому краю, обращенному к морю. Волны шли и шли из-за горизонта и накатывались, шурша галькой: брызги долетали до каменного пола.

- А диета? - спросил Шервуд и не узнал своего голоса. - Я имею в виду диету впечатлений. Можно мне, наконец, узнать, что делается на белом свете? - закончил он уже почти твердым голосом.

- Постепенно, - улыбнулся доктор. Его улыбка относилась к тону голоса Шервуда. Он неслышно удалился.

Минут пять Шервуд пробыл наедине с морем. Потом ему почудилось, что позади кто-то есть. Он не успел ничего подумать, как рядом с его креслом очутилось второе. В нем сидел совершенно не забинтованный, укрытый только пледом, с вытянутой неподвижной ногой Костя. На лице его Шервуд различил множество светлых пятен - следов синяков и кровоподтеков. Но голубые глаза Кости сияли, и Шервуду показалось, что и розовость, хотя и несколько ослабленная, коснулась заново его щек.

- Я давно просился к вам, - сообщил Костя.

После этого оба вдруг замолкли. Слишком много они могли сказать друг другу. Говорить не имело смысла.

Шервуд вспомнил, что доктор здоровья разрешил ему лишь несколько минут разговора.

- Как нога? - спросил Шервуд.

- Будет работать, - отмахнулся Костя. - Только через полгода. Он сказал это с таким видом, словно какое-то более важное событие заслонило другие заботы. Шервуд, наконец, догадался:

- А как ваша... знакомая? Та девушка?

Костя ничуть не сконфузился; наоборот, он весь расцвел.

- По-моему, получилось, - сказал он. Он протянул руку к карману сбоку кресла, достал прямоугольный кусок картона и протянул Шервуду.

Шервуд взял прямоугольник в руки. С картона на Шервуда смотрел человек, в котором смутно проглядывали какие-то черты Кости. Тоже юноша, но чуть повзрослев, в смятой рубашке с засученными рукавами, он стоял, чуть наклонившись, и протягивал Шервуду сильные и довольно грязные руки. В них сверкал, именно сверкал кусок мыла, скользкий, давший уже несколько пузырей, блещущий на солнце. Девушка с кувшином в руке, облупленном в одном месте и помятом в другом, оживленно что-то рассказывала, глядя в лицо юноше. Ее лицо было повернуто в профиль, и Шервуд узнал ее. Струя воды лилась в руки и мимо рук юноши, разлетаясь светлыми брызгами, на землю. Поодаль стояла палатка, а прямо от ног юноши и девушки тянулась до горизонта и, чувствовалось, дальше за горизонт ровная свежая просека с неубранными еще кое-где, спиленными под корень деревьями. И - больше ничего. Ни машин, ни тракторов, только толстые вмятины, следы на земле, в один из них налилась вода и отражала голубое небо с облачками.

Костя смотрел вопросительно.

- Ну, как? - тревожно спросил он. От сияния его не осталось и следа. Он стал неуверенным, сомневающимся, готовым упасть духом, как в дни, что предшествовали окончанию работы над станцией: тогда на него тоже находил временами этот стих. Как тогда? Шервуд готов был выругать себя. Ну, как же он не догадался - ведь его практикант в те дни мучился над своей картиной, страдал от неудач, а он-то думал... Впрочем Шервуд решил сейчас не спешить с выводами. В конце концов, может быть, он был все-таки прав.

Он рассматривал картину. Прибой шумел у их ног.

-А почему вы бросились внутрь станции? - спросил вдруг Шервуд. - Что вас заставило сделать это?

Щеки Кости порозовели и приобрели обычный свой цвет.

- Закрепки... - сказал он смущенно. С минуту он боролся с чем-то, но потом прямо взглянул в глаза Шервуду. - Закрепки, те, что пошли на башню, были из пластилита "300", как вы сказали. Ну я заменил его потом на марку "600". Марка "300" слишком жесткая. Вы понимаете, - мучился Костя, он говорил торопливо, - мы привыкли, что то, чем мы скрепляем, должно быть тверже скрепляемого. Например, булавки, которыми мы скалываем бумаги. Вы называли марку "300" даже не задумываясь. Но я потом подумал, раз закрепки останутся навсегда в теле станции, даже после того, как проклеят все швы, значит они должны быть такими же, как и весь материал, а не посторонними включениями. И я заменил марку пластилита. А когда начался этот ураган, я прежде всего подумал о башне. Туда пошли закрепки старой марки. Мне стало ясно, что они вырвутся из гнезд или начнут ломаться раньше других. Вы были неподалеку от башни и, конечно, должны были попытаться проникнуть туда. И я бросился наперехват... Я не сказал вам раньше об этих закрепках - Костя умоляюще посмотрел на Шервуда, - потому что не придавал этому большого значения... Если б не ураган...

- Гм... - Шервуд выглядел несколько озадаченным. - Так вот почему рассыпалась башня...

Он перевел взгляд с Кости на картину, которую продолжал держать в руках. Но сейчас он смотрел не на девушку, а на юношу. И ему бросилось в глаза то, чего он не замечал раньше. В беззаботном лице юноши чувствовалась какая-то суровинка, словно тот пережил что-то серьезное и настоящее. Еще бы! Можно считать чудом, что они выпутались живыми из всей этой истории. Действительно, нога, что заживет через полгода, сущий пустяк. Костя совершенно прав. То, что досталось на их долю там, в вышине, в коридорах рассыпающегося здания, заставляет все бледнеть.

Шервуд снова взглянул на Костю.

- Ну, как? - спросил тот.

Да, ведь он не ответил на вопрос.

- Видите ли, - сказал Шервуд, - я думаю не ошибусь, если скажу, что вы самый толковый из моих практикантов. Теперь я уже спокойно могу сказать вам, что вы прежде всего художник, а потом конструктор.

-А эскиз?

- Вещь хорошая, но... - Шервуд пальцем освободил от повязки рот, чтобы удобнее излагать замечания. Но тут снова появился доктор.

- Уже? - спохватился Костя. - Ну, до завтра...

- Сегодняшняя порция впечатлений исчерпана? - осведомился Шервуд.

- Завтра, - сообщил доктор, - будут рассматриваться проекты научной станции для Венеры. Вам разрешено присутствовать, заочно разумеется.

- Ураган уже вынес свой приговор, - спокойно сказал Шервуд. Посмотрим, что скажут теперь люди.

"Это - моя нога", подумал он про себя, "то, что я потерял... В конце концов я не могу заставлять подвергаться опасности, которую чудом перенес сам, людей, которые будут работать на Венере. В этом отношении урагану надо сказать спасибо: он разыгрался во-время!".

8.

- Ураган оказался как нельзя кстати, - сказал Карбышев. Шервуд видел на экране высокую спокойную фигуру начальника научной станции на Венере, крупные черты лица, доброжелательный взгляд голубых глаз с легкой усмешкой в глубине зрачка.

Он создал условия, близкие к тем, что случаются на Венере, если не считать, что там ураганы в несколько раз сильнее. К счастью, обошлось без человеческих жертв. Потери только материальные, но они оправдали себя: ураган осуществил эксперимент, который без него трудно было бы воспроизвести. Если рассматривать его именно в этом плане, то трудно придумать лучший вариант урагана, который бы годился для этой цели.

Карбышев обвел аудиторию внимательным взглядом и продолжал:

- Во-первых, он напал внезапно. Так, вероятно, и будет на Венере, где нет синоптической службы. Он нацелился на все три станции, стоявшие на полигонах, словно это были кегли, а он - шаром, пущенным опытным игроком. И он сшиб все кегли... - Карбышев усмехнулся. - И вот теперь мы должны проанализировать этот тройной удар. Первой подверглась нападению урагана "свайная постройка". Она сразу обнаружила свое слабое место. Кольцо плохо держало само себя, оно было собрано из множества секций, и эти секции напоминали толпу, собравшуюся в кружок и нетвердо держащуюся за руки. От дуновения ветра толпа рассыпалась и разбежалась. - Карбышев сделал паузу. Шервуд представил себе, как сминал и разбрасывал ураган кольцо, висящее в воздухе. Этот поддув снизу и оказался в данном случае Ахиллесовой пятой. - "Куб", - продолжал Карбышев, - более монолитен. Авторы проекта соорудили жесткую замкнутую конструкцию, напоминающую знаменитый спичечный коробок. Его, как известно, трудно раздавить и совсем невозможно разрушить ветром. Но... - Карбышев акцентировал каждое слово, словно формулировал приговор, -напор ветра был так силен, что опрокинул куб, как спичечный коробок. Конечно, вы можете сказать, что куб не был закреплен, если его закрепить, опрокинуть его будет не так-то просто. Но ураганы на Венере, повторяю, гораздо сильнее, а поверхность, подставленная им кубом, слишком велика, - я имею в виду грани куба, которые обращены как нарочно во все четыре стороны - откуда ни налети ураган, он встретит плоскую стену. Остается последний вариант...

Шервуд невольно отодвинулся телом к спинке кресла. До этого он сидел, подав корпус вперед.

- Этот вариант, - услышал он, - как ни покажется, может быть, странным некоторым из нас, мне, лично, нравится больше всех. Конечно "Летающая Черепаха" оказалась очень легкой, и эта легкость, собственно, и спасла ее от полного разрушения. Если бы ее не подняло в воздух, а она была прикреплена твердо к земле, ее разметало бы в клочья. Но это потому, что все части станции не были склеены в одно целое, а держались только на закрепках. Соедини вы все в единый панцирь - вы сможете завязать пластилит в узел, но не разорвете его. Именно гибкость пластилита составляет его особую силу. Но следует признать, что в данном случае гибкость была излишней кое-где. Некоторые узлы, мне кажется, следует сделать более жесткими. В частности, нужно поработать над башней. Я не хотел бы во время работы находиться в башне, которая гнется, хотя и не ломается. Удачным следует считать и то, что все здания, кроме обзорной башни, невысоки и имеют плавные очертания. Сдуть такую станцию, поставленную на прочные якоря, крайне трудно. Вот мое мнение...

Шервуд сидел неподвижно. Сбоку, со стороны невидимого моря, доносился шум прибоя. С другой стороны, с экрана, неслись голоса - там тоже разыгрывался небольшой шторм. Шервуд не глядел ни направо, ни налево. Он совершал сейчас заново путешествие по станции. Вот здесь он стукнулся головой о стойку. "Стойка слишком слабая, - думает он, - надо ее укрепить". А в круглом зале, где стены вминались от бешеного ветра, потребуются дополнительные распорки. Он шел и шел, и новые мысли приходили ему в голову.

Чей-то голос настойчиво звучал с экрана. Там о чем-то еще спорили. А Шервуд уже снова работал...

Не в назидание потомству, не в Музее Неосуществленных Проектов будет выставлена его станция для разбора ее достоинств и недостатков будущими инженерами и архитекторами; она полетит на Венеру.

Шервуд обернулся к морю, чтобы отыскать на вечереющем небе, над горизонтом, переливающуюся голубым пламенем далекую звездочку...

Content

Сапарин Виктор
Последнее испытание