Мессия

ЧЕРДАК, ГОЛУБИ И ЖЕЛУДОК

В доме напротив, где располагался катран или, выражаясь языком более доступным, — подпольное казино, с шумом распахнулась дверь. Одного за другим вывели троих и молча принялись избивать. Сначала дубинками, потом ногами. Зрелище было отвратительным, и все же я продолжал наблюдать. А что мне оставалось еще делать? В такой уж неподходящий момент я выбрался на крышу. Кроме того, людям свойственно нездоровое любопытство. Здоровое, впрочем, тоже. Картины потасовок их возбуждают. Сие неприятно сознавать, но это факт. И я не исключение из общего правила, хотя гордиться тут, собственно, нечем.

Троих страдальцев внизу увечили долго, с подловатым мастерством. Я мог бы побиться об заклад, что никто из них больше не поднимется. Однако, я ошибся. Двое встали тотчас после ухода служащих казино. Третьего, стонущего, с разбитой головой, они неловко подхватили под мышки, спотыкаясь, поволокли по улице. Я позволил себе расслабиться. По крайней мере они его не бросили.

Но до чего живуче иное человеческое существо! И как несправедлив жребий!.. Твердолобые битюги после изощренных побоев отделываются синяками и шишками, пьяные вымогатели вываливаются из окон, по утру удивляясь, что бок и рука как будто немного побаливают, и в то же время люди, с которыми мы дружим, к советам которых прислушиваемся, — сплошь и рядом погибают от нелепых случайностей. За примерами не надо далеко ходить. Мой сосед, зоолог с мировым именем, ночью приблизился к окну и получил пулю в сердце. Ее выпустил один из завсегдатаев катрана, не целясь, наобум, желая проверить исправность оружия. Он только что его приобрел за достойную цену и был обуреваем сомнениями… Другого бедолагу, редактора издательства, где я не так давно подрабатывал, остановил на улице патруль и шутки ради заставил нюхнуть слезоточивого газа. Вместе с последними слезами старикашку покинула и жизнь. Газ вызвал остановку сердца, какой-то диковинный спазм. Патрульных, конечно, оправдали. Откуда им было знать, что старичок такой хлипкий?

Горькое наше время способно оправдать все. Впрочем, горькое оно — только для нас — сегодняшних завсегдатаев дней. Позже его, разумеется, подретушируют, добавив романтических оттенков, не забыв обмакнуть в розово-голубое. Вполне возможно, что некий эрудированный историограф придумает ему и величественное название. Скажем, Время Великих Перемен, а то и вовсе — Начало Всех Начал. Ведь были уже Ренессанс-1 и Ренессанс-2, отчего бы не появиться и номеру третьему?..

Смешно. Забавно. Но, копая архивы прошлого, благополучные потомки наверняка будут завидовать нам. Как мы сейчас завидуем им…

Неожиданно я вспомнил, как в неказистом, притулившемся к катрану бараке живьем сгорело несколько семей. Кто-то разнес слух, что это секта самоубийц, да только знавал я кое-кого из них. Сектантством там и не пахло. Да и вещи, говорят, выбрасывали из окон — надеялись спасти. А в общем, память не такая вещь, чтобы рыться в ней, как в куче тряпья. Я мог бы рассказывать и рассказывать. О всех, кто когда-либо жил поблизости, о тех, с кем приходилось вместе работать. О Зое — в прошлом черноволосой красавице, в настоящем — женщине с обожженным лицом, потерявшей в аварии всю свою семью, о застенчивом инвалиде, вежливом, улыбчивом и предупредительном, скончавшемся от банальной язвы, о многих-многих других.

Характерная особенность нашего времени (а может, и любого другого) в том и заключается, что оно не обошло никого. Любая жалоба, в сущности, нелепа, так как адресована к тем, кто в свою очередь готов сетовать на собственные невзгоды. Подобный хор жалобщиков — не лучший фон для воспоминаний. Оглянувшись вокруг, хочется немедленно заткнуться. Да и на что они — такие воспоминания? Не радуют, не греют. Только лишний раз подталкивают к скучной мысли, что смерть легко превращается в обыденность, что умирать следовало раньше, когда еще хватало сил оплакивать и сочувствовать, устраивать поминки и сочинять пышные некрологи. Сегодняшние покойнички примелькались. Слишком уж много их, чтобы можно было с прилежанием грустить о каждом. Сочувствие — та же вода, а сердце — вещь не бездонная и подобно колодцу в жаркие времена имеет свойство пересыхать. Слез нет и отклика тоже. Самое большее, на что мы способны, на что отваживаемся, это вздыхать, размышляя, что от судьбы не уйдешь, что жизнь — штука коварная и даже круговая оборона не убережет от печального конца. Словом, печали настолько через край, что поневоле задумываешься, а не в ней ли истинный смысл? Слишком уж мы слабы, чтобы противостоять обстоятельствам, и не столь умны, чтобы предвидеть все.

Угасая и багровея, солнце скатывалось за крыши. Черными привидениями тени росли на глазах, смыкая ряды, порождая уличный сумрак. Трое внизу успели скрыться из виду, и все свое внимание я переключил на закат.

Согласитесь, нет ничего более волнующего и одновременно умиротворяющего, чем сонные, осенние закаты. Над лесом ли, в поле или в городе, они вызывают одни и те же чувства, беззвучно увлекая в неведомое, навевая мысли о море, о заснеженных вершинах, о пустынях, переполненных раскаленным песком и шипящими змеями. Когда-то давно в детстве я видел в свете закатов парусные шлюпы, слышал крики странствующих китов. Мне казалось, в эти предночные часы самое настоящее только и начинается. Увы, я сладко заблуждался, и ощущение обмана пришло не скоро. Как-то вдруг открылось, что мир смертен, что умирает он ежедневно, и мгновения заката — не что иное, как мгновения мучительной агонии. И пришло понимание того, что смотреть на закат — то же самое, что глядеть в лицо мертвецу. Правда, на крыши выбираться я не перестал, но любоваться зачарованно и неприкрыто, как любовался раньше, я все же разучился…

Грохоча по шиферу каблуками, я вернулся к чердачному окну и юркнул вниз. Под ногами захрустело стекло, где-то обеспокоенно заурчали голуби. Чердак — это всегда чердак. Запах крыс, опилок и затхлости здесь вечен, а дневной распахнутости мира в этих поднебесных местах противопоставлено царство полутьмы, птичьего помета и призраков, в которых я никогда не верил.

Однажды возле самого лаза я обнаружил маленькое кленовое деревце. И не деревце даже, а крохотную ветвь, пустившую корни в неласковую почву. Бог знает, каким образом оно очутилось здесь. Скудность света и влаги не сулила ростку будущего. Я сжалился над ним, пробив в шифере отдушину, открыв доступ солнцу и дождю. Росток выжил и не погиб. По крайней мере в те первые самые трудные для него дни. А я, взрослый мужик, глядя на его успехи, радовался и умилялся, как семилетняя девочка.

Сделаю небольшое признание: я неравнодушен к кленовому племени. Это деревья моей юности, мои учителя и мои сообщники. Резной, загадочный лист, семена, раскручивающиеся лопастями геликоптеров, — все в этом дереве призвано пробуждать фантазию, тревожить ум. А какие славные рогатки получались из кленовых веток! Я переделал их десятки за детские годы. Кроме всего прочего клен — дерево радушное. Оно не мажет малолетних верхолазов смолой, не плодит клещей и не захламляет улиц отвратительным пухом. Ну, и наконец, клен — дерево красивое. Лист его с холодами не гниет, окрашиваясь всеми цветами радуги, радуя глаз до первых серьезных метелей. Для наглядности сравните тополь и любого самого невзрачного из моих подопечных и вы убедитесь, что я прав. Уж поверьте, в чем-чем, а в этом я кое-что понимаю. Я провел на деревьях многие сотни часов, обучаясь обезьяньей науке, рассматривая планету с высоты четырех этажей, сооружая в кронах подобия гнезд, с упорством муравья таская наверх разнокалиберные доски, проволоку и обломки старой мебели. Честное слово, мне такая жизнь нравилась! Я вполне мог бы существовать так и дальше. Да только ничего из моих пожеланий не вышло. Законы общества принуждают людей опускаться по мере лет ниже и ниже. Спустился на землю и я…

Внезапный шорох коснулся слуха. Мне показалось, что за одной из балок шевельнулась тень. Сунув руку за пазуху, я внимательно всмотрелся в сумрак. Тяжелый «Глок» удобно поместился в ладони, одним движением выскользнул из-под рубахи. Калибр — девять миллиметров, двенадцать патронов в обойме. За этот пистолет я выложил около двухсот долларов, тех самых, что приберегал для выезда за рубеж. Я собирал деньги в течение трех лет, а потратил единым махом. Потратил в тот знаменательный день, когда узнал, что границы страны перекрыты и все авиаслужбы переводятся на внутренние рейсы. Но по крайней мере мои доллары не пропали зря. Что ни говори, а иметь такую игрушку пожелает каждый второй. Особенно в наше шумливое время. Большим пальцем я скинул предохранитель и взял подозрительную тень на прицел.

— Выходи, парень! У тебя ни единого шанса!

Честно говоря, я валял дурака. Мне подумалось, что это четырнадцатилетний Мазик, внук бабушки Таи, живущей в квартире по соседству. Эту крышу, как и всех ее обитателей, мы делили с Мазиком пополам. Сообща ставили силки и попеременно собирали улов. На этот раз я ошибся. Темнота ответила злобным мяуканьем, и серый, похожий на крысу кот прошмыгнул у меня под ногами. Вот вам и конкурент!.. Оглушительно гаркнув непристойность, я швырнул в его сторону первым попавшимся камнем. Кошек мы старались держать от крыши на почтительном расстоянии. Тем не менее, самым неведомым образом они периодически объявлялись в наших владениях, оставляя после себя откушенные голубиные головы и горсти окровавленных перьев. Сегодня кота-котофеича мне удалось опередить. Голубей угодивших в силки, он прикончил, но к ужину приступить не успел. Что ж… Он только облегчил мою задачу.

Подвесив добычу на пояс, я попытался отыскать бродягу-кота, но дело оказалось не из простых. Мгла поглотила воришку, а сам он благоразумно помалкивал. В конце концов я решил перепоручить эту операцию Мазику. Юный отпрыск располагал богатейшими познаниями в области устройства засад и ловушек. Именно он, мастеря какой-то особенно изуверский капкан, поломал по недомыслию моего кленового любимца. О тайном пристрастии взрослого соседа он, разумеется, не знал, и грех этот я ему простил.

БАБУШКА ТАЯ

— Сережа! Милый! Где же вы бродите?..

С бабушкой Таей я столкнулся на лестничной площадке. Держа перед собой керосиновую лампу, она подслеповато всматривалась в мое лицо. Кожа ее напоминала мятую оберточную бумагу, седая шаль трогательно и уютно укутывала голову. С божьим этим одуванчиком мы находились в теплых, если не сказать, дружественных отношениях. На свою скудную пенсию она вскармливала дерзкого внука, а временами пыталась помогать и совершенно посторонним людям. Правда, Мазик придерживался иного мнения, полагая, что кормит «семью» не кто иной, как он, — таская с чердака голубиное мясо, охотясь на дятлов и хомяков, вдвоем со стариком Горынычем, нашим соседом, приторговывая на рынке собачьими шкурами. В спор этот я не вмешивался, однако, за спиной Мазика частенько поддакивал бабушке Тае. Пожилые требуют почтения. Это их хлеб, а зачастую и единственный, наработанный за жизнь капитал. Наша же старушка пребывала в возрасте более чем почтенном. Девяносто шесть лет, если верить пожелтевшей от старости метрике. При всем при том энергии ее можно было позавидовать. Столетие было не за горами, и никто из соседей не сомневался, что бабушка Тая без усилий одолеет вековой рубеж. Время относилось к ней милостиво, и вероятно, она того заслуживала.

— Вы не видели моего Мазика? — старушка посветила за моей спиной, словно надеялась обнаружить своего внука там. — Почему-то я решила, что он отправился с вами.

— Увы, — я развел руками. — Может быть, с Горынычем на рынке? Или с приятелями где-нибудь бегает?..

Она осуждающе покачала головой.

— Я надеялась, что он с вами. Вы так благотворно на него влияете.

— Хотелось бы верить…

— Я говорю серьезно, Сережа. Эта страшная-страшная улица!.. Я так беспокоюсь за нас всех. Знать бы, чем все это кончится?

— Только хорошим, не сомневайтесь.

— Вы шутите?

— Нисколько. Плохое, как и хорошее, не тянется долго.

— Ох, если бы так, — она вздохнула. — Сегодня в центре опять стреляли. И еще где-то в районе новотрубного… Вы ничего не слышали о новом законодательстве? Пенсии собираются заменить пищевым довольствием.

— Вполне возможно. Вы рады этому?

— Я и не знаю. Что так, что эдак… Я вот только о Мазике тревожусь. Он такой горячий! Чистый кипяток.

— Мазик — парень с головой!

— Но он совершенно ничего не боится!

— Тем не менее, места, где стреляют, он разумно обходит стороной, — с легкостью соврал я. — Такие здравомыслящие подростки, признаться, попадаются не часто.

Подобные слова были для бабушки Таи бальзамом.

— Если бы он почаще ходил с вами в библиотеку! Когда нет школ, книги становятся единственными учителями. Ах, где мои молодые глаза! Как бы я сейчас читала!..

— Я буду брать его с собой, — пообещал я.

— И побольше строгости, Сережа. Если б не ваша помощь… Я с ужасом думаю, что из него получится в будущем. У мальчика такой аппетит. А в распределителе опять порченная крупа. Вы не поверите, второй месяц одна крупа!

— А это? — я протянул ей связку голубей. — Сегодняшний улов ваш. Таков уговор с Мазиком.

— Спасибо, — она придирчиво осмотрела птичьи тушки. — И даже не худые. Скажите на милость, они-то чем питаются?

— Загадка для меня самого!

— Какое тяжелое время, — она снова вздохнула. — Человек начинает ощущать себя на кухне посторонним. Это ведь голод, Сережа! Об этом пока не говорят, но ведь от правды не скроешься.

— Бабушка! — я ласково приобнял ее за худенькие плечи. — Ну что вы за поколение горемычное!.. И с белыми воевали, и с красными, блокаду пережили, социализм, а мудрости житейской не нажили. О каком голоде идет речь? Взгляните на эти жирные тушки. В них бездна калорий! А сколько еще во дворах собак, кошек, крыс! За окном месяц август. Выкапывайте крапиву, корни одуванчика, жалтея. Они ведь на каждом углу! А крупа? Порченная-то она порченная, — верно, зато сколько ее! Объесться можно! Хотите я сяду на голодание? Скажем на пару недель? А все свои карточки подарю вам?

— Но вы же умрете, Сережа!

— Я буду бодр и весел все четырнадцать дней. У меня появится румянец и задорно заблестят глаза. А когда я снова начну питаться, мой организм заработает, как зверь. Я научусь поглощать древесину и кору, а запивать буду водой из-под крана. Некипяченой, обратите внимание! Я стану расщеплять все до последней молекулы!..

— Вот если бы вы еще женились, Сережа!

Я чуть было не рассмеялся. Ей богу, она меня умиляла. Кажется, года два назад бабушка Тая предприняла довольно энергичную попытку сосватать мне невесту. Не знаю, какие шаги она предприняла в заветном направлении, но настойчивость ее не знала границ и «невесты» повалили в мою квартиру нескончаемым потоком. Я едва успевал отбиваться от них, доказывая, что брак мне противопоказан, что я застенчив и робок, что временами склонен к садомазохизму и так далее и тому подобное. В результате я в самом деле чуть было не женился, но судьба отнеслась ко мне благосклонно и брак предотвратила. Решив раз и навсегда покончить с докучливым сватовством, я пригласил коварную старушку к себе на чай и между делом продемонстрировал старую коллекцию фотографий западных поп-звезд, переснятых с пластинок и с обложек журналов: Бони Тайлер, Жаннет, Джиллу и прочих. Обнаженную натуру я предусмотрительно из пачки фотографий вынул. С той же предусмотрительностью убрал и Пугачеву. Ее памятливая старушка вполне могла помнить.

— Баские девки, — с грустью бормотала бабушка Тая, перебирая снимки. С грустью, потому что я не забыл сообщить ей, что все эти «баские девки» — мои невесты и подружки. Западные поп-звезды оказались ярче ее многочисленных протеже, и, будучи наделенной вкусом, она это, конечно, понимала. На какой-то миг мне даже стало ее жаль. Но с чувственными выводами я, как всегда, поторопился. Довольно быстро оправившись от удара, старушка строго поджала губы и стала выпытывать, какой же из этих дам я отдаю предпочтение.

— Мне нравятся все, — необдуманно признался я и этим испортил дело. Воодушевившись, бабушка Тая нацепила на нос очки и добросовестно приступила к изучению кандидаток.

— Какую укажете, на той и остановлюсь, — подлил я масла в огонь. — Вам я доверяю на все сто.

Видели бы вы ее в тот момент! Как же она оживилась!.. Воспряв духом, бабушка Тая принялась перебирать фотографии, поднося их к глазам, просматривая на просвет как подозрительные купюры, время от времени бросая в мою сторону полный сомнения взгляд. В конце концов мне подобрали трех суженых: Софи Лорен, Марлен Дитрих и Кайли Миноуг из Австралии. Впрочем, мне пришлось их представить, как Веру, Тамару и Катю. Я объяснил, что все они добрые и хорошие, что в одинаковой степени любят стирать и гладить, с усердием моют полы и с удовольствием простаивают у кухонных плит все свое свободное время. Пришлось добавить, что Тамара работает почтальоншей, Вера оператором на телефонной станции, а Катя поет со сцены русские народные песни. Про Катю не придумалось ничего путного, так как на фотографии она красовалась с электрогитарой под мышкой. Как ни странно, последний факт оказался решающим.

— Почтальонов и связистов много, — рассудил мой седовласый консультант, — а коли жена поет, это хорошо. Когда люди поют, они по крайней мере не кричат.

С ней трудно было не согласиться, и на этом мы и порешили. Я пообещал присмотреться к «Катюше» повнимательнее и с предложением особенно долго не тянуть. С тех пор утекло немало воды, но о «невестке» бабушка Тая не забывала. Время от времени, видимо, ощущая за меня некую ответственность, она возобновляла старую тему, пытливо расспрашивая о здоровье Катерины, ее успехах и намерениях. Я, как мог, отбрыкивался. То же повторилось и сейчас.

— Потом, бабушка Тая. О женитьбе потолкуем как-нибудь позже.

— До этого «потом» мне, Сережа, не дожить, — она грустно пожевала губами. — А за голубей спасибо. Будет чем покормить Мазика.

Когда я уже открывал дверь в квартиру, она меня окликнула.

— Сережа! Вы видели когда-нибудь, чтобы хоронили ночью?

— Нет, — снова соврал я. Давалось мне это с каждым разом все легче и легче. — А что случилось?

— Да нет, ничего. Теперь это, оказывается, стало обычным явлением. У меня бессонница, и каждую ночь по улице кого-нибудь проносят.

НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

Пространство за стеклом окончательно сгустилось. Теперь его с полным основанием можно было назвать ночью. Я колдовал у плиты и размышлял о том, что страной овладела настоящая эпидемия. Эпидемия страха. Ни решетки на рамах, ни стальные двери не спасали от этого всепроникающего вируса. С приближением разбойного часа люди спешили отойти ко сну, чтобы не слышать и не видеть того, что будет происходить у них под окнами. Да и можно ли привыкнуть к задушенным крикам, к топоту спасающихся ног, к ожесточенным автоматным очередям?.. Кое-кто считает, что можно. В конце концов человек привыкает ко всему. Так уж безрадостно он устроен. И почему бы не привыкнуть к ужасам, если они мало-помалу превращаются в среду обитания? Лично у меня на этот счет своя точка зрения, хотя афишировать ее я не собираюсь, ибо давно сообразил, что СВОЯ точка зрения не так уж часто совпадает с общественной. Это нормально, потому что она СВОЯ, но это и ненормально, так как, отличаясь от общественной, она поневоле перечит довлеющим нормам, подставляя спину хозяина под град болезненных ударов. Что ни говорите, а общественность умеет за себя постоять и, начав бить, старается на совесть. Поэтому не раздражайте живущих, держите мысли при себе, — там они будут сохраннее. Ну а если приспичит и зачешутся кулаки, плюйте на все и деритесь. Честь вам и хвала, хотя победы вам и не одержать…

На улице хлопнул выстрел, и, вздрогнув, я просыпал в кастрюльку раза в три больше специй, чем обычно. Поглазев на булькающее варево, подумал, что бедному моему желудку придется несладко. Мало того, что его лишили нежного голубиного мяса, так теперь какой-то олух вздумал стрелять под окнами. Вместо похлебки, конечно, получится «лисий яд». Я помешал в кастрюле деревянной расписной ложкой и осторожно понюхал… Хотя что в наше время не лисий яд? Человеческие организмы научились переваривать ингредиенты, от коих любой живущий в средние века немедленно бы окочурился. Впрочем, древних поминать некорректно. Они и Мы, должно быть, два совершенно разных подвида. Да и нужно ли сравнивать? Они не дожили до наших дней и уже одним этим должны быть счастливы…

Пара горстей чечевицы, этих маленьких НЛО, довершила нехитрую кулинарию. Когда я выключал газ, в дверь негромко постучали.

Он вошел и тщательно вытер ноги о коврик. Сумрачно оглядел прихожую и только после этого протянул руку. Оказывается, я отлично помнил его ладонь, крепкую, не очень удобную для рукопожатий, заставляющую запросто похрустывать чужие пальцы. Сейчас она была неприятно вялой, и я сразу решил, что у Виктора неприятности. В самом деле, разве не по этой скучной причине мы вспоминаем друг друга спустя месяцы и годы? Нужда — верная сводница. Лишь, угодив в беду, мы начинаем лихорадочно листать телефонную книгу и старые блокноты, отыскивая забытые адреса. В молодости друзья необходимы для радости, в старости — для совместных воспоминаний. Между первым и вторым — полоса отчуждения, прерываемая мгновениями катастроф.

— Как ты попал в подъезд?

Этой теплой фразой я поприветствовал его появление.

— На ночь наружную дверь у нас всегда запирают…

— У меня подошел ключ.

Голос его тоже изменился. Звучный баритон окрасился хрипотцой, стал более интересен. Принюхавшись, он прошел на кухню и покорно расположился на предложенном табурете.

— Мебель шаткая, просьба не раскачиваться.

Честно предупредив гостя, я вернулся к своей кастрюльке. Торопить Виктора я не собирался. Что-что, а вывалить беды друг на дружку мы всегда успеем. От чечевицы он отказался, но кружку с чаем без сахара взял.

— Что это? — отхлебнув, он недоуменно скосил глаза на посудину.

— Вишневый лист и крапива.

— Ага, — он вновь потянул кружку к губам. — Ты всегда слыл за выдумщика.

Я зачерпнул себе в миску парящей чечевицы и присел за стол.

Вот так, господа присяжные! Так тоже бывает в жизни!.. Два закадычных друг встретились через восемь лет разлуки и не попытались задушить друг друга в объятиях. Я, морщась, поглощал свой «лисий яд», а Виктор невозмутимо прихлебывал из кружки. Когда с ужином было покончено, мы закурили.

Сколько я помнил Виктора, он всегда предпочитал брать быка за рога. Затянувшееся молчание доброго не сулило. Такие уж все мы ужасные хитрюги и мрачное, как правило, приберегаем на десерт.

Потрескивая дешевой папироской, гость потянулся рукой к голове, как-то неуверенно погладил ежик волос.

— Черт!.. — По губам его скользнула растерянная улыбка. — Так долго ходил в шляпе, что все кажется — сидит на макушке.

— Бывает.

Виктор искоса взглянул на меня.

— А ты по-прежнему работаешь в издательстве?

— Работал — так будет вернее. К несчастью, успел переквалифицироваться. Сторожу городскую библиотеку.

— Сторожишь, сидя на кухне?

— Не всегда. Хотя рвения особого не проявляю, тут ты прав. Дело в том, что книги сегодня мало кого интересует, так что и сторожить их особенно нечего.

— Понятно…

— Что тебе понятно?

— Все, — брови Виктора упрямо сдвинулись. Эту его мимику я помнил прекрасно. Забавно, но я узнавал его по частям, склеивая из фрагментов дорогой, полузабытый образ. Он несомненно сдал — наш великолепный Виктор. Широкие плечи опустились, на лицо паутиной легла сеть морщин. Поношенный костюм и стоптанные туфли шарма ему не прибавляли. И все же в нем ощущалась прежняя твердость, хотя еще минуту назад я был уверен, что от детских моих восторгов не осталось и следа. Вглядываясь в иссушенное временем лицо, я вдруг испытал давно забытое смущение. В юношеских наших компаниях Виктор всегда верховодил, и сейчас лишний раз мне пришлось убедиться, что лидерство не является следствием одной только силы или характера. Здесь сказывалось что-то от гипнотизма. Некая загадочная сила влекла людей к Виктору, без слов доказывая его превосходство.

— Ты не спрашиваешь, зачем я заявился к тебе?

— Жду, когда ты сам об этом поведаешь.

— Видимо, придется, — он усмехнулся. Медлительно оглядел кухоньку и как-то незаметно взглядом переключился на меня. — А ты не очень изменился.

— Старался. Жил умеренно, дешевого вина не употреблял — и вот итог! — я изобразил улыбку.

— А не скучно было?

— Отчего же?.. И это бывало.

— Бывало… — Виктор рассеянно забарабанил пальцами по краю стола. — Сколько же нам лет-то уже? А, Серега? Держишь в уме или нет?

Не отвечая, я поднялся и отнес тарелку с ложкой к раковине. Надо же!.. Тип, с которым я не виделся без малого десятилетие, умудрился взвинтить однокашника в несколько минут. Пустив горячую воду, я обернулся.

— Слушай, господин прохожий, ты ведь проходил мимо? Так какого черта заглянул сюда?

Виктор хмыкнул.

— Ты не поверишь, но я и сам представляю сие довольно смутно, — потянувшись, он ухватил меня за кисть и силой заставил опуститься на табурет. — Не ерепенься, Серега. Разговор у нас впереди еще долгий. Успеем поругаться.

— Разговор? О чем?

— Ну, во-первых, о нас с тобой. Мы ведь давненько не виделись. Найдется, наверное, что порассказать друг другу.

— А во-вторых?

— А во-вторых, у меня есть на тебя кое-какие виды. Так мне по крайней мере кажется. — Виктор озабоченно потер лоб. — Видишь ли… Завтра в этой стране произойдет что-то вроде переворота. Бескровного и внезапного…

— Перевороты всегда внезапны.

— Может быть, но грядущий переворот будет самым внезапным из всех известных.

— Ты смеешься?

— Я даже не улыбаюсь. Дело в том, что искомый переворот совершат двое: ТЫ И Я…

СТРАННАЯ БЕСЕДА

После душа Виктор заметно повеселел. Вытираясь полотенцем, он прошел в комнату танцующим шагом и даже несколько минут уделил развешенным на стенах фотографиям. На губах его блуждало таинство Моны Лизы, холодок отчуждения в глазах растаял. По-хозяйски погасив лепечущий о политике телевизор, он добродушно поинтересовался.

— И часто смотришь эту хреновину?

— Примерно через день.

— Флэттеров тоже слушаешь?

— Упаси бог!.. Уж лучше порнофильмы германцев.

— Ага, значит есть еще надежда.

— Я тоже так полагаю. Кстати, как тебе моя ванна?

— А что ванна? Обыкновенная ванна, чугунная. Плитка по краям вычурная, потолок выкрашен неумело…

— Что ж, спасибо. Значит, не зря старался.

— Разумеется! И что самое удивительное, — у тебя есть вода. И холодная, и горячая.

— Поблагодари катал, что живут через дорогу.

— Не понял?

— На той стороне улицы игорный дом. Довольно респектабельное заведение. Попробуй, не дай им воду, — заклюют. А магистраль у нас общая.

— Ясно, — Виктор повесил полотенце на дверной крюк. Сцепив руки на затылке, протяжно промычал что-то нечленораздельное и плюхнулся на диван. — Ну-с? И что ты мне скажешь?

— А что я тебе должен сказать?

— Я ведь, кажется, сообщил о своих намерениях. По идее, следовало бы ожидать бурной реакции. Или ты пропустил мои слова мимо ушей?

— Считай, что так. — Я равнодушно пожал плечами. Само собой — пропустил. Это было ясно и ежу. Нормальные люди всерьез о переворотах не беседуют. Даже с друзьями. А друзья детства — друзья особенные. К ним испытываешь теплоту, не подозревая, что зачастую теплота адресована к собственному прошлому — тому самому — с ползаньем по кленовым деревьям, с мальчишескими баталиями и разбитыми окнами. Друзья в наших воспоминаниях — благодатный фон, где-то даже наш собственный героический ореол. Без них не ступишь и шагу по дороге прошлого. С их участием раскручиваются жизненные сценарии, они — связующее звено событий. И потому им прощаешь то, чего не прощал в детстве и в юношестве, поневоле облагораживая убежавшие вдаль образы, умиляясь черточкам, которых ранее не замечал. И когда этих самых друзей встречаешь возмужавшими, с первым серебром на висках, со своим собственным приятием окружающего (таким странным, таким далеким от твоего привычного), — с изумлением начинаешь ощущать, что ПАМЯТЬ и ОНИ — не столь уж стыкуемые вещи.

Чтобы как-то занять руки, я взял с полки цветную фотографию японки. Симпатичная раскосая дамочка при легком повороте фото подмигивала лукавым глазом. На этот раз ей пришлось поработать как следует. Она мигнула, должно быть, раз двадцать или тридцать, прежде чем я услышал голос Виктора.

— Ты помнишь того человека, который обратился по радио к слушателям? Он просил откликнуться тех, кому он еще, может быть, нужен на этой земле.

— Помню. Кажется, он выстрелил себе в висок. На следующий же день после передачи.

— Верно. Никто не разрешил его любопытства, и он сделал вывод, что суицид для таких, как он, — лучший выход.

— Дурак. Вот и все, что я могу сказать.

— А, может, как-нибудь помягче? Например, жертва?

— Ну, и жертва тоже.

— Жертва глупая и безвольная — это ты имеешь в виду?

Я бросил фотографию на полку.

— Очень уж издалека подкатываешь, Виктор! Или ты желаешь подвести меня к мысли, что в стране хаос и разброд? Что жизнь человеческая девальвировала и надо что-то менять? Согласен. Ну и что?.. А этот твой самоубийца все равно осел. Что бы там не стряслось, каким бы пыльным мешком его не хлопнули из-за угла, жить стоит всегда. Зачем — это уже другой вопрос. Но, может быть, для выяснения этого вопроса и дарована жизнь. Ищи, дерзай и думай! Так я полагаю. А пуля или цианид — это проще простого. Подобными прибабахами здесь давно уже никого не удивишь. И вопрос вопросов, конечно же, не в первичности чего бы то ни было. Тема приоритета не стоит выеденного яйца. Главный вопрос и, кстати, единственно существенный — это гамлетовское «быть или не быть?» То бишь, состояться или нет?.. Человечеству, вселенной, отдельной личности… Но и на это также давным-давно отвечено.

— Стало быть, отвечено? — Виктор прищурился. — И ты полагаешь, что отвечено нами?

— Естественно! Кем же еще?

— И суждено ли нам состояться здесь, на этой планете, зависит…

— Разумеется, от нас! Наших учителей, родителей…

— По-моему, ты смешал все в кучу.

— Ничего подобного! Если повзрослев, человек так и не задал себе ни разу вопроса, кто он и что он на белом свете, это вина его воспитателей. Если же интерес такой возникал, но ответа найдено не было, то извини, тут уж вина целиком нашего героя. Основное случилось, — он ступил на порог, за которым вечность. Его дело — решиться на следующий шаг.

— Почему же большинство предпочитает торчать на этом самом пороге?

— Во-первых, не такое уж большинство. А во-вторых, нам всегда не доставало отваги. Банальной простецкой отваги!

— Просто так, ниоткуда отвага не берется. В значительной степени она зависит от обстоятельств, может быть, и от чего-то еще.

— Возможно. Только подобная теория мне не нравится. Непредсказуемость, обстоятельства… Веет какой-то безысходностью. На самостийность не выдается ни единого шанса. Судьба и предопределение диктуют все, человек — ничего. В это я, пардон, не верю.

— Но тот человек, что выступал по радио…

— Размазня! — я фыркнул. — Некоторые вещи человек просто обязан делать сам. Без помощников! Если он не знает как их делать, он — осел, если не находит в себе сил, — тряпка.

— Ну а ты сам, конечно, не осел и не тряпка?

— Это уж другим решать. Но я по крайней мере волосы на голове не рву и слезами не захлебываюсь.

— Вот как? И что же ты делаешь?

— Живу. Просто живу. Это уже не мало.

— С какой стороны взглянуть, Сережа! Гномы — они ведь так и рассуждают. От нас, дескать, в этом мире ничего не зависит, а потому нечего и нервничать. У великанов, так сказать, своя свадьба. Произойдет что-нибудь интересное, примем участие, а нет, — будем ждать дальше.

— Правильно! Без стонов и прочих эксцессов. Старый добрый консерватизм.

— А может быть, не консерватизм? Может, ты тоже застрял на том самом пороге?

Я порывисто поднялся. Сунув руки в карманы, нервным шагом принялся мерить комнату.

— Слушай, Виктор, чего ты от меня хочешь? Студенческих диспутов? Так это уже в прошлом. Можно сказать, язык смозолен. А насчет того, чтобы завтра я отправился с тобой к Дворцовой площади, так этого не будет. Я уже объяснил: в подобные игры я не играю. Террористы, поджигатели, революционеры… Самое распаскудное племя, если хочешь знать! Так что записывать меня в волонтеры — предприятие абсолютно безнадежное.

Развернув голову, Виктор следил за моими маневрами.

— Сделай милость, остановись и присядь. Так мне будет проще с тобой разговаривать.

— О чем, Виктор? О мужественном и единственно-верном решении вашей организации? О высоких целях, во имя которых вы готовы сложить головы на плахе? О том, что ни один из вас не может видеть, как страдает и плачет наш разнесчастный…

— Угомонись, Сергей. Мы явно недопонимаем друг друга. О ком ты толкуешь? При чем здесь какая-то организация?

— А при том, что перевороты не совершаются в одиночку.

— Верно. Поэтому я и пришел к тебе. Нас будет двое.

Я снова фыркнул.

— Ты принимаешь меня за чокнутого?

Виктор со вздохом поглядел на свои руки. Рассеянно принялся растирать кисти.

— Да-а… Разговорчик не из легких.

— Не я его начинал. Кроме того, час поздний, так что давай-ка укладываться спать, — я попытался миролюбиво улыбнуться. — Даже мрачноватый Нострадамус уверял, что конец света наступит еще не скоро, а потому не будем спешить. Натворить свою кучу глупостей мы всегда успеем.

— Ты, я вижу, превратился в законченного философа.

— А ты как думал! — я приблизился к дивану и похлопал Виктора по плечу. — Все мы находимся в плену странного архетипа. Нам кажется, что мы можем любить, а мы не любим, что жизнь только-только начинается, а она уже подходит к закату, и так далее и тому подобное. Человеку свойственно заблуждаться. Это доказано давным-давно. А потому пойдем. Раскладушка у меня замечательная, найдется и парочка свежих простыней.

— Отвали! — Виктор стряхнул мою руку с плеча.

— Э-э! Да у нас никак испортилось настроение?

— Помолчи немного, — приятель что-то лихорадочно обдумывал.

— Ты вроде бы говорил, что дверь у вас в подъезде запирается?

— И что дальше?

— А то, что я открыл ее своим собственным ключом. Взгляни. Вероятно, тебя это несколько удивит.

Виктор достал из кармана плоский ключ с замысловатым брелком и протянул мне.

— Ну и что? Ключ замечательный, брелок еще лучше.

— Брелок здесь ни при чем, обрати внимание на ключ. Похож он на ваши? Присмотрись-присмотрись!

— И присматриваться нечего. Ни малейшего сходства!

— Но дверь-то им я открыл!

— Ты всерьез надеешься, что я тебе поверю?

— Даю тебе слово, что я воспользовался именно этим ключом.

— Ну… Возможно, дверь оставили незапертой. Такое тоже иногда случается.

— Она была заперта! Иначе я бы не полез в карман за ключом.

— Послушай, о чем мы тут толкуем? Ключи какие-то, двери… Ей богу, неинтересно!

— Я хотел лишь сказать, что всякий раз, когда мне жизненно необходимо отпереть чей-нибудь замок, этот волшебный ключик срабатывает безотказно.

— Что-то не слышал никогда о таких ключиках.

— Дело не в них, Сереж. Некто или Нечто заботится о том, чтобы устранять с моего пути препятствия. Да, мой милый невера! Со мной НЕ ДОЛЖНО ничего случиться. В этом вся загвоздка.

— Господи!.. Может, мы ляжем наконец спать? Или ты снова собираешься поведать мне о нашем святом предназначении?

— О нем самом, Сережа. За этим я сюда и явился. Ты должен наконец уяснить, что от тебя требуется.

— Я уже уяснил. Мир хижинам, война дворцам, верно?

— Черта лысого ты уяснил! — Виктор готов был взорваться. — Поверь, если бы я мог послать тебя подальше, уже бы это сделал.

— Хорошо, хорошо, не кипятись, — я уселся на табурет и примирительно развел руками. — Хочешь высказаться, давай валяй. Хотя, сказать по правде, эта тема мне уже надоела.

Он хмыкнул.

— Ты уже не тот смирный парнишка, что смотрел мне в рот.

— Ничего не поделаешь, люди переменчивы, как хамелеоны.

— Что-то ты не очень похож на хамелеона.

— И на том спасибо, — я улыбнулся. — Итак, ты собирался произнести речь? Обещаю выслушать до конца.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СТРАННОЙ БЕСЕДЫ

— … У каждого из нас своя судьба, начнем с этого. И если ты ей противишься, жизнь твоя пойдет кувырком. Билеты в кассах будут доставаться другим, любимые женщины рано или поздно от тебя отвернутся, деловые партнеры предадут в самый щекотливый момент. Но стоит тебе ступить на заветную тропу, нащупать путеводную нить, как все житейские неурядицы рассыпятся в прах. Ты начнешь двигаться семимильными шагами, и ничто тебе уже не сможет помешать. К сожалению, я сообразил это не так давно, но никогда не забуду то необыкновенное облегчение, которое испытал в первый момент прозрения. Я понял вдруг, почему жизнь швыряла меня от берега к берегу, не давая осесть, обрасти домом, семьей, друзьями. Словно слепец я всякий раз проплывал мимо уготованного мне острова. Иногда, вероятно, я угадывал его очертания в туманной дали, но то ли принимал за мираж, то ли вообще пытался делать вид, что ничего не вижу. Это ведь не самая простая штука — увидеть самого себя… Ну, а теперь я наконец-то пристал к своему острову, успел выбраться на берег и, как мне кажется, стою на нем довольно твердо, — Виктор возбужденно потянулся за папиросами. Лицо его порозовело, со стороны вполне могло показаться, что он принял рюмку коньяка.

— Бытие требует, чтобы человек перестал отсутствовать там, где он только и мечтает найти себя. Лучше не скажешь… Как только я перестал противиться, я в самом деле прозрел.

— Уж не о религии, дорогой дружок, ты толкуешь?

Виктор словно не услышал моих слов. А возможно, посчитал их неуместными.

— Ты помнишь ту старую легенду о лососе? Нам рассказывали ее еще в школе.

— Даруя жизнь, находим смерть… Что-то о рыбьем фатализме.

— Вот именно. Это тоже пример судьбы, Сережа. Сильная здоровая рыба в состоянии жить еще долгие годы, но, отметав икру, погибает.

— Верно, погибает. Только судьба здесь абсолютно ни причем. Лосось отдает концы по причинам весьма прозаическим: он голодает, ранит себя о камни, проходит десятки порогов и водопадов. Он доползает до финиша измученным калекой. Селекция сильнейших и выживание достойнейших — только и всего.

— Однако, перед угрозой смерти он мог бы и отступить. Какого дьявола ему было калечиться и идти до конца?

Я нервно покусал губу. Виктор опять клонил к тому же.

— Мда… Пусть ты, конечно, хитрый, но мы все равно ничего друг другу не докажем.

— Ошибаешься. Иначе меня бы здесь не было. К сожалению, временем на подробный анализ мы не располагаем, но некоторые факты я тебе все-таки изложу. Вернее, мне придется их изложить. — Виктор пальцами приплющил кончик папироски, картинным движением вставил в рот и чиркнул спичкой. — Так вот, Сергуня, это случилось не вдруг. Я уже объяснял, что долгое время противился обстоятельствам, как мог. Хотя многое настораживало меня уже тогда. В самом деле! Я срывался на ничтожнейших пустяках! Но именно эти пустяки странным стечением обстоятельств влияли на мою судьбу самым роковым образом. Я так и не сумел жениться. Все мои невесты в конце концов покинули меня. Ни я, ни они так и не разобрались, что же, в сущности, послужило причиной разрыва, — Виктор шумно вздохнул. — Ты не поверишь, но мне грозила холера с проказой. Врачи не сомневались, что этот букет я приобрел на острове ссыльных. Они ошиблись. Я проскучал в карантине около двух месяцев и вышел оттуда здоровехоньким. Мое растущее безрассудство становилось следствием безнаказанности. Десятки раз я рисковал жизнью, отделываясь легкими царапинами. Провидение продолжало меня опекать, но и оно же не забывало время от времени отвешивать мне крепкие затрещины. Мои первые разработки в институте считались многообещающими. В некотором смысле я наткнулся на золотую жилу. Это без ложной скромности, поверь мне! И посмотрел бы ты на меня тогда! Замечательные протекали деньки. Я готов был работать, как черт, недосыпая и недоедая. Я и работал, подгоняя лаборантов, многообещающе улыбаясь начальству, еще не ведая, что судьба вновь собирается преподнести мне сюрприз. Как-то внезапно все пошло прахом, начались какие-то нелепые интриги, совершенно беспричинные козни. Я и не заметил, как по горло увяз в этом клейком болоте, хотя всю жизнь думал, что способен избегать подобных глупостей. Работа встала, я познакомился с приступами хандры, а через месяц и вовсе решил распрощаться с карьерой ученого. Вот такое вот внезапное решение!.. Тему я подарил институту. Просто взял и подарил. Роскошный жест молодого сопляка!.. — Виктор разогнал дым ладонью. — С тех пор я сменил, пожалуй, не менее дюжины профессий. Работал спасателем, пожарным, глубоководником, программистом… Всего и не упомнишь. Нигде особенно не задерживался. Как-то уж так получилось, что жизнь постепенно превращалась в груду фактов и полуфактов, иногда совершенно ничтожных нюансов, осмыслить которые довелось значительно позже. Не помню в точности, когда это случилось, но одним пасмурным вечером, может быть, особенно безрадостным и тягостным, я вдруг ясно понял, что НЕЧТО управляет мной.

— Нечто? — я поднял голову.

— Да. Тогда я не выдумывал имен. Не было никакого желания… Именно так я и назвал неведомого хозяина своей судьбы. И, придя к такому выводу, вновь обрел почву под ногами, — Виктор сделал многозначительную паузу. — Я приступил к ГЛАВНОМУ своему анализу и сделал первую осмысленную попытку расставить все по полочкам. Потихоньку-полегоньку у меня стало получаться. Целыми днями я лежал дома на диване, заново конструируя в памяти всю свою жизнь, стыкуя ее неделя к неделе, месяц к месяцу…

— Тогда-то ты, наверное, и свихнулся, — не удержался я.

Виктор взглянул на меня жутко и пристально. Нет, он и не думал обижаться. Он был сосредоточен на одной-единственной мысли. И мне вдруг стало понятно, что он взялся за меня всерьез. Не то чтобы я испугался, но в определенном смысле мне стало не по себе.

— Ты наверняка помнишь тот давний мой провал в школе. На том помпезном собрании, где неожиданно для всех и прежде всего для самого себя я понес околесицу?

— Не припоминаю, — попытался уклониться я.

— А я вот помню и довольно отчетливо… Я ведь был у вас этаким щеголеватым вожачком. Чего скрывать, мне нравилось это. И, наверное, не таким уж плохим вожачком я был. Все шло удачливо до того самого собрания, которое мы с тобой, собственно, и затеяли.

— Затеял его ты. Я только чуточку помог.

— Ага, значит, все-таки помнишь, — Виктор удовлетворенно кивнул. — Тогда, вероятно, согласишься, что это был мой звездный час, — и этот час я самым бездарным образом прохлопал. Мда… А ведь сколько разного мы задумали на тот вечер, сколько энергии ухлопали! Нам удалось невозможное. Мы собрали на вечер почти всю школу. Нам казалось, что тема увлечет всех. Да и сама мотивация вечеров была задумана интересно. Так сказать, первые философские семинары. Ученики против учителей. Все действительно могло получиться здорово…

— И наверняка бы получилось, если бы не твое выступление.

— Да, если бы не мое выступление… — Виктор задумчиво посмотрел на кончик папиросы. — Судьба, Сергуня! Это тоже была она. Вернее сказать, ее подножка. Даже сейчас с содроганием вспоминаю те минуты. Какую же чушь я молол! Откуда что бралось? И главное! — это было совсем не то, что я заготовил накануне в качестве вступительной речи. Но ведь ораторствовал — и еще как! Невозможно было остановить! А когда кто-то из учителей попробовал деликатно возразить, я немедленно затеял спор. Уж на это гонора у меня хватило. Словом, философия пошла кувырком, атмосфера наполнилась грозовым электричеством. Я чувствовал, что творится неладное, что надо бы остановиться, а поделать ничего не мог. Меня несло и несло… Учителя — те ладно, — испытали разочарование и не более того. Но для меня и моих поклонников, а были ведь и такие, — все пошло прахом… Ты должен был заметить, сколь сильно я стал меняться после того вечера. В сущности тогда и произошел мой первый надлом.

— По-моему, ты сгущаешь краски. У всех случаются неудачи…

— Нет, Сереж! Давай-ка обойдемся без кисельных соплей! Неудачами там не пахло. Это было одно из звеньев в цепи событий, которые подобно команде загонщиков гнали меня к неизбежному… Когда я погибал, случай вмешивался и спасал незадачливого героя, когда дела шли в гору, тот же случай наотмашь бил по макушке… Знаешь, я как-то заплутал в тайге. Еще в глубоком детстве. Родители брали меня погостить в деревеньку к родным. И вот уже на второй день меня ухитрились потерять. Вернее, я сам потерялся. А началось все с того, что мы пустились в путешествие с одним мальцом. В лес. Уж не знаю, какой полюс мы вознамерились открыть, но отчетливо помню ту вспышку страха, захлестнувшего нас, когда мы поняли, что заблудились. Бегая по полянам, мы в панике звали на помощь, карабкались на деревья, тщетно озирали окрестности. Увы, место было глухое, таежное, а убрели мы, по всей видимости, далеко. Никто на наши крики не откликался. Помню, как мы отдыхали на сером, иссохшем от времени пне и жевали какие-то веточки. Малец предположил, что они съедобные. Может, так оно и было, не знаю… Наверное, мы выбирались целый день. Оба жутко устали, даже на слезы не оставалось сил. А ближе к вечеру нам повстречался медведь. Я оказался проворнее своего малолетнего спутника и уже на бегу слышал позади истошные вопли. Затем звериное сопение стало настигать и меня. Медвежьи когти зацепили сандалик на ноге, я полетел на землю. Мне еще удалось как-то перевернуться на спину, но подняться я не успел. В памяти сохранился лишь миг, когда, заслоняя небо, на меня обрушилась мохнатая громадина зверя. А потом мир завертелся перед глазами и вспыхнул розовым… — Виктор пожевал губами. — Людям, очнувшимся после обморока, зачастую непонятно что произошло. Своего беспамятства они совершенно не помнят. Нечто похожее получилось и со мной. Наверное, уже через секунду, дрожащий и жалкий, с кровоточащей лодыжкой, я сидел на пне и плакал. Ни приятеля, ни медведя поблизости не было. Пень же показался мне удивительно знакомым. На этом самом пне мы отдыхали с дружком в начале пути. Впрочем, особенно долго голову над этим я не ломал. Пять лет — не возраст для размышлений… Поражаюсь тогдашней своей отваге, тоже, кстати, мало чем объяснимой. Не тратя времени даром, я встал и пошел. Направление было выбрано наобум, и тем не менее, едва не утонув в болоте, из леса я в конце концов выбрел. Уже в сгущающихся сумерках приблизился к железной дороге и по насыпи пополз вверх. Тогда она показалась мне гигантским холмом. Я полз и думал, что насыпи не будет конца. Битый щебень царапал кожу на локтях и ладонях, несколько раз я срывался. Мне бы догадаться спуститься и поискать более пологий подъем, но я упрямо карабкался все тем же крутогором. Вероятно, болотная грязь залепила мне уши, а может быть, я просто устал, но так или иначе шума приближающегося поезда я не услышал. Конечно же, он отчаянно сигналил — как иначе! — но я слишком поздно повернул голову. Локомотив ударил меня решеткой и сбросил с полотна. На короткое мгновение мир вновь провернулся искристой мозаикой, и все чудовищным образом повторилось. Ей богу, все эти эпитеты про мозаику и проворачивающийся мир — не для красного словца! Так оно все и было. По крайней мере мне оно запомнилось именно так. Спустя какое-то, видимо, очень малое время я снова сидел на знакомом пне и, всхлипывая, сколупывал с ногтей корку присохшей грязи. Поезд перешел в область воспоминаний, но ребра и грудь болели — это я помню точно. Сумерки вновь пропали, солнце вернулось на исходную позицию. В очередной раз мне предстояло тронуться в путь, что я и сделал, чуть передохнув. Мне повезло. Уже через какой-нибудь час я наткнулся на избушку лесника, в которой нашел мешок с вермишелью, соль и каменной твердости комковый сахар. Что делать с вермишелью я не знал и потому грыз вместе с сахаром. А после, завернувшись в чужой ватник, уснул на деревянных, пахнущих свежей смолой нарах. На следующее утро меня разбудил бородатый мужчина, оказавшийся лесником, и, накормив страшно вкусной похлебкой, на плечах отнес в деревню… — Виктор замолчал, прикуривая новую папиросу.

— А что же случилось… — Я споткнулся. — Тот мальчик? Твой одногодка… Он тоже нашелся?

— С этим сложнее, — Виктор выдохнул облако дыма, глухо кашлянул в кулак.

— Тогда у меня, понятно, не было возможности узнать об этом. Детским моим россказням, разумеется, не верили, и, честно сказать, не очень-то я вспоминал о своем несчастном напарнике. Счастлив был, что снова дома, что снова с родителями. Проверить всю эту подозрительную историю мне довелось много позже, уже после работы в институте и после того, как я побывал на островах алеутов. Как раз в ту пору я стал задавать себе странные вопросы, пытаясь воедино собрать основные казусы жизни. Вернувшись в ту деревеньку, в течение нескольких дней я наводил справки о мальчике, сверяясь с картотекой сельской милиции, по датам сопоставляя информацию о всех несчастных случаях на близлежащих железнодорожных ветках, и мне удалось-таки добраться до него! А, вернее сказать, до его родителей, так как мальчика давно не было в живых. Он в самом деле существовал, — я видел его фотографии, но он погиб и погиб за несколько месяцев до того давнего моего приезда с отцом и матерью. Выходило так, что мы никоим образом не могли с ним встретиться. Ко времени моего приезда, мальчика уже не было в живых. И самое страшное заключалось в том, что погиб он не от когтей медведя, а под поездом.

— Не понимаю!.. — я сухо сглотнул.

— Видишь ли, я разговаривал с матерью того паренька. Довольно подробно она описала место его гибели. Так вот, Сереж… Там была высокая насыпь, и так получилось, что мальчонка вылез на рельсы прямо перед поездом… — В лице Виктора что-то дрогнуло. Порывистым движением он протянул руку к пепельнице и расплющил папиросу в комок.

— Пожалуй, на этом и остановимся. Иначе задымлю тебе всю квартиру.

— Бог с ней, кури.

— Нет, в самом деле хватит, — Виктор забросил ногу на ногу, сплел пальцы на колене. — Такая вот, Сережа, невеселая история.

— Признаю, история впечатляет. Если бы еще в нее можно было поверить.

— Ты считаешь, что я ее выдумал?

— Не выдумал, — нет, конечно. Но память — штука загадочная. Особенно когда дело касается младенчества. Кто, скажем, помнит себя в люльке? Или момент появления на свет?.. Попробуй, сыщи таких. А если кто и припомнит какую-нибудь мелочь, то кому под силу такое проверить?

— Я свою историю проверил от и до, — Виктор нахмурился. — Кроме того, это далеко не вся правда. Я рассказал тебе лишь часть, а мог бы рассказывать всю ночь.

— Но то, что ты рассказал… В общем ты можешь это как-то прокомментировать?

— А что тут комментировать?.. Я ДОЛЖЕН был остаться в живых, и НЕЧТО предоставило мне возможность выбирать. Третий вариант оказался спасительным.

— Но получается, что в жертву была принесена чужая жизнь!

— Возможно, и так.

— Но зачем? Во имя чего?!

— Вероятно, во имя завтрашнего дня. Других причин я не вижу, — Виктор улыбнулся. — Мне снова повторить тебе, что произойдет завтра?

— Но я еще не дал тебе согласия!

— Тебе придется его дать.

— Прости меня, но это смешно! Ну, почему?!.. — сорвавшись на крик, я тут же одернул себя, вернувшись к нормальной речи. — Ну, почему ты так уверен во всем этом? Потому что ты здесь? Потому что вообразил, будто всесильный рок привел тебя за ручку к моей двери?

— Завтра заседание флэттеров…

— Я в курсе. И что с того?

— Увы, я могу рассказать очень немногое. Заседание начнется в полдень. Мы проникнем туда сразу после вступительного слова. К этому моменту подтянутся опоздавшие и, возможно, приступят к обсуждению основ конституции. Тут-то мы и обнаружим себя. Трибуна освободится, и на нее поднимусь я. — Виктор выдержал паузу. — Разумеется, мне придется им кое-что сказать.

— Ты однажды уже сказал кое-что, — вставил я шпильку. — На том злополучном собрании.

— История с собранием не повторится, можешь не сомневаться. На этот раз, поверь мне, я сумею развернуться во всю ширь. Флэттеры будут в восторге, — Виктор загадочно усмехнулся.

— Шутка не слишком удачная.

— А это не шутка.

— Стало быть, чушь, — спокойно констатировал я. — Нам не добраться даже до Дворцовой площади.

— Поживем, увидим.

— А если не доживем?

— Доживем, не сомневайся.

— Черт возьми! Откуда эта твердолобая уверенность?!

— Да все оттуда же. Не забывай, мой ключ подошел к твоей двери, а я заявился к тебе, не зная адреса, не будучи даже уверенным, в том, что ты по-прежнему проживаешь в этой стране и в этом городе. Пойми, Сережа, некоторые вещи постигаются исключительно интуитивно. Предопределенность — единственное им объяснение. Это я и пытался доказать тебе. В конце концов чем ты рискуешь? Если патруль не пропустит нас, — не будет и всего остального.

Я устало замотал головой.

— Отказываюсь тебя понимать. Просто отказываюсь! Или ты сумасшедший или наслушался каких-то спятивших хиромантов.

— Не мели ерунды, — добродушно отозвался Виктор. — Сумасшедший, хиромантов… Кого я когда-нибудь слушал?

— Это верно. Упрямец ты был редкостный. Но и упрямцы порой теряют разум.

— Порой — да.

— Себя ты к ним, естественно, не причисляешь?

— Еще чего! Свой разум я отвоевал в тяжелой, затяжной схватке.

— И похоже, ты счастлив?

— Не в этом дело. Я иду дорогой, которая мне предписана. И потом… Кто-то ведь должен покончить с этой бодягой. Или тебе нравится то, что творится вокруг?

— Допустим, не нравится.

— Тогда в чем дело? Мы изменим все в несколько месяцев!

— Именно такую чепуху утверждают все новоиспеченные президенты. О переворотчиках я и не говорю.

— Веский аргумент!

— А ты как думал! Я не флэттер и даже не депутат. И политику не считаю игрой в бирюльки.

Виктор задумчиво скрестил на груди руки.

— Не знаю, кто из нас более упрямый. По-моему, все-таки ты. Скажи-ка, братец, откровенно: ты действительно принимаешь меня за сумасшедшего?

— Когда ты заговариваешь о завтрашнем мероприятии, — да!

— Ну и дурак. Тебе предоставляется уникальный шанс, а ты даже не желаешь им воспользоваться.

— Какой шанс, Виктор! Пролезть в диктаторы? Да я и в детстве был скромником. Всю жизнь сочувствовал и сочувствую властолюбцам. Глубоко несчастные люди!.. И чего, интересно, мы добьемся? Еще одного всеобщего равенства?.. Да в гробу я видел все эти великие идеи! Потому что знаю: как только от теории переходят к практике, немедленно начинают лететь щепки… Замыслил он, понимаете ли, произнести речь! Гений доморощенный!.. О каких трибунах мы толкуем, когда первый же патруль познакомит нас с наручниками, а заботливый следователь упрячет за решетку. И это только во-первых!.. А во-вторых, то есть — что касается твоих таинственных ощущений…

— Хватит, — Виктор прервал меня взмахом руки. — Дадим отдых языкам. Видимо, я и впрямь не так действую. Так что не будем зря сотрясать воздух. Все равно, чему быть, того не миновать, — он посмотрел на меня с тяжелым любопытством. — Хотел бы я знать, какая роль отведена тебе…

Я открыл было рот, но, перебивая меня, медленно и нараспев Виктор повторил:

— Чему быть, Сергуня, того не миновать. Все предопределено, и я просто ЗНАЮ, что завтра нам придется отправиться ко Дворцу. Война с ветряными мельницами окончена, мы замахнемся на настоящих великанов.

— Все-таки ты спятил, — убежденно произнес я.

— Но спятившие тоже имеют право на сон. Ты говорил что-то про раскладушку?

— Про раскладушку? — я растерянно приподнялся. — Да, конечно. Выдам самую лучшую. У меня их тут целый склад. Так сказать, наследство покойного дедушки.

— Дедушки? А кем он у тебя был?

— Честно говоря, не знаю. Но судя по наследию — вечным студентом и вечным скитальцем.

— С удовольствием лягу на его раскладушку…

ЗАЧЕМ НАМ СНЫ, ЕСЛИ НЕ СПИТСЯ?

Грязная капля улиткой ползет по стене. Прямой дороги она не знает, ее путь извилист, движение прерывисто. Луна желтой искоркой отражается в ее крохотном животике, а по проторенному пути беззвучным эшелоном скатываются другие капли. Этот ручеек берет начало у соседа наверху. Что-то там у него протекает. Из ручейка утоляют жажду клопы и пришлые тараканы. Своих тараканов у меня не водится. Их давно изничтожили мыши. Они живут под шкафом и под ванной. Периодически я сыплю им отраву, перемешанную с сухарями. От этой смеси они катастрофически жиреют и, когда яд кончается, недовольно скребутся и шуршат. Отрава их не берет. Возможно, они воспринимают ее, как специи, которые лишь подстегивают аппетит. Мышеловки еще более бесполезны. Нация грызунов питает к ним оправданное недоверие. Каким-то шестым чувством они угадывают напряжение взведенной пружины, обходя ее стороной. Своим писклявым детям они, вероятно, рассказывают про мышеловки страшные байки, объясняя как опасно брать пищу из металлических ловушек.

Я отворачиваюсь от капли и, засыпая, думаю о Викторе. Что-то в его повествовании тронуло меня. Не всякий бред завораживает, но не всякий и отвращает. Виктор никогда не лгал. Даже тогда, когда, вероятно, и следовало бы. Я во всяком случае таких примеров не знал. Он был и без того ярок, убедителен и интересен. А то роковое школьное собрание… Я частенько о нем призадумывался. Оно сидело во мне неприятной занозой. Случившееся с Виктором, казалось действительно необъяснимым. Он смутил всех своих друзей и приятелей, в том числе и меня. После той сумбурной и язвительной речи многие стали его сторониться… Словом, вся история кропотливой подготовки собрания с печальным и совершенно непредвиденным финалом представлялась абсолютнейшей нелепицей.

Я неуютно поежился, заново прокручивая в уме этапы сегодняшнего разговора. Тут было над чем призадуматься. Та же история с мальчиком, погибшем от когтей медведя… В сущности, история собственной двойной смерти?.. Есть ли какое-то удовольствие в сочинении подобных мрачноватых сказок? Судя по всему, рассказывал Виктор об этом вообще впервые. Или раньше он не придавал воспоминаниям такого значения?..

Я перевернулся на другой бок, диван отозвался скрипучим ворчанием. Мысленно чертыхнувшись, я покрепче зажмурил глаза. Все! К черту! Одеяло повыше и спать!

В темноте за моей спиной зашуршали выбирающиеся на прогулку мыши. Они рыскали в поисках отравы с сухарями. Прислушиваясь к их возне, я тщетно пытался погрузиться в сон. Я нырял в него, как в черный речной омут — ласточкой, солдатиком и плашмя. Боже, как я старался! Я даже вспотел. Но всякий раз темная, неземная вода выбрасывала меня на поверхность.

НЕГАДАННОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ

Зов тишины. Когда-то я ощущал его, как ощущают любовь ближнего. Это не менее сладко и не менее загадочно. Жаль, что нашим чувствам не суждено жить вечно. С некоторых пор тишина стала пугать меня. Я перестал ей верить, познав сколь непрочны ее молекулярные связи, наяву убедившись в варварском превосходстве звука. Один-единственный крик мог расколоть царство безмолвия, а молчаливым армадам космоса приходилось отступать перед лаем озлобленной дворняги. Впрочем, и не было давным-давно никакого царства, никаких армад. Тишина успела превратиться в вымирающего зверя — робкого, всюду гонимого, теряющего приверженцев с каждым десятилетием.

Вероятно, я снова перевернулся на другой бок, потому что течение мыслей переменилось…

Покойник перед смертью плакал и охал. Плохо, мол, в такой холод умирать. Холодно. Слушая его, всякий про себя возражал, что умирать плохо при любой температуре. Только гробовщик, человек со стороны, стало быть, чужой, не постеснялся изъясниться вслух: «Что ж плохого? Самое разлюбезное дело! Спеленал в простынку, на саночки и вперед. Главное — чтобы динамит не переводился, а этого пока у нас не наблюдается…» Сосед, дядя Митя, приятель умирающего, вытолкал гробовщика за дверь, а там, кажется, еще добавил. Буйный у нас соседушка — дядя Митя. В ухо заезжает без предупреждения, за самую невинную остроту. Я дрался с ним раза четыре. Бабушке Тае приходилось мирить нас. Свой телевизор Митя разбил молотком во время депутатских дебатов. Теперь время от времени стучится ко мне и просит включить второй канал. В общем-то мне не жалко, хотя сам я предпочитаю смотреть плавающие каналы. Их постоянно глушат, но эти ребята на удивление ловки. Мне доставляет особое удовольствие отыскивать их в эфире. Пока они проказничают, не теряем тонуса и мы. Программа у них пестрая — от порнухи до интервью с эстетами прошлого. Иногда демонстрируются выдержки из старых реклам шоколада, кукурузных хлопьев и собачьих консервов. Как ни странно, это тоже тонизирует. Дядя Митя относится к плавающим каналам благосклонно, но парламентские споры обожает больше всего на свете. Это у него вроде болезни. Он переживает за страну, смутно подозревая, что стоит ему хоть на пару дней прекратить следить за теледебатами, как что-нибудь непременно стрясется. Лицезрея выступающих флэттеров, он превращается в нервного болельщика. Так помогают, должно быть, забить футболисту мяч неравнодушные зрители — постукивая кулаком о колени, восклицая и улюлюкая в критические моменты…

Сперва я решил, что ко мне ломится дядя Митя, вбивший себе в голову, что политические программы перенесены на два часа ночи. Однако, сев в постели, я сообразил, что дело куда серьезнее. Ломали железную дверь в подъезде. Колотили чем-то тяжелым, порождая грохочущие раскаты. Шум взломщиков ничуть не смущал. Я подскочил к окну. Перед домом стояло три легковых автомашины. Моторы их мерно урчали, фары освещали несчастную дверь.

— Что там такое? — в комнату заглянул Виктор. Я мимоходом подивился его оперативности. Он успел одеться и, казалось, готов был тронуться в путь по первой команде.

— Каким-то гулякам не нравится наш дом, — сказал я. — А может, наоборот — нравится.

— Что вы предпринимаете в таких случаях?

— Звоним в службу охраны правопорядка и забиваемся по щелям. Взгляни, их не меньше дюжины. И настроены они, по-видимому, серьезно.

— Что же делать?

— Откуда я знаю! Будь у меня пулемет, разговор бы состоялся. А так…

— А так они надерут вам задницу и натворят тут черт-те чего, — Виктор сунул руку в карман и достал тяжелый наган. — Эта штучка уже выручала меня однажды, поможет и на этот раз.

Меня поразило его спокойствие. Он смотрел на беснующихся внизу молодчиков, чуть прищурившись, с холодным интересом. Откуда-то издалека до нас долетел женский крик. Мне показалось, что кричит Зоя. Схватив одежду в охапку, я нашарил в столе «Глок» и запасную обойму.

— Учти, энтузиаст, таких вооруженных до зубов нас в доме всего двое.

— Ошибаешься, — Виктор взглянул на меня с усмешкой. — Нас будет значительно больше.

— Очень сомневаюсь, — помешкав, я кивнул на окно. — Присмотри за ними отсюда, а я проверю наши бедные засовы.

— Гляди в оба!

— Уж постараюсь…

НОЧНОЙ БОЙ

В подъезде я столкнулся с Зоей, простоволосой, страшной, потрясающей столовым ножом и выкрикивающей в сторону двери жуткие проклятия. Тут же возле нее перетаптывался вооруженный металлическим прутом Митя. Видно было, что его одолевают двойственные чувства. Лицо соседа читалось подобно букварю. Буйная озлобленность сменялась неуверенностью, и щеки попеременно то бледнели, то наливались багровым румянцем. Возможно, впервые он столкнулся с такой неприятной дилеммой: забиться в ту самую щель, о которой я упомянул Виктору, или встать на защиту родного подъезда. Я его отлично понимал, моего буйного соседушку. Жизнь Мити, потомственного слесаря, напоминала каскад водопадов, проистекая от запоя к запою, от одного скандального беспамятства до другого. В перерывах между хмельными неделями Митя вытачивал ключи. Нынешнее обилие замков, как и равное количество желающих взломать их, скорой безработицы не сулило. Ключи нужны были всем, и Митя не то чтобы процветал, но все же и не бедствовал.

Бросив беглый взгляд на дрожащую под ударами дверь, я подумал, что в скором времени тому же Мите придется крепко с ней повозиться. Замок уже успели раскурочить, — атакующих сдерживал только задвигаемый на ночь засов. Нельзя сказать, чтобы мое появление здорово воодушевило соседей, однако, поймав меня за рукав, Митя стал торопливо докладывать. Оказывается, кто-то из молодчиков влез к нему в окно на первый этаж. Лишь чудом хозяину удалось выскочить из квартиры. Чудом-то чудом, но, ретировавшись, он успел-таки запереть дверь на ключ. Вероятно, сработали профессиональные навыки.

— Что ж, дело швах, — успокоил я соседа. — Твою дверь они вышибут в два счета.

Мне не часто удается побывать в шкуре прорицателя, но на этот раз я угадал. Из квартиры Мити донесся поток ругательств, и чей-то каблук ударил по деревянным створкам. Мы вздрогнули. Ситуация складывалась более чем неблагоприятно. Мы не знали, кто рвется в подъезд и с какой целью, зато отлично представляли себе соотношение сил. Увы, перспектива самозащиты не казалась особенно увлекательной. Тем не менее мы собрались здесь, вооруженные чем попало, ожидая неизвестности, готовые, как ни странно, противостоять этой неизвестности…

С верхней площадки лестницы показалась седовласая голова бабушки Таи. Жалобным голосом она сообщила, что Мазик только что полез на крышу. По ее словам он собирался устроить нападающим сюрприз.

Я недоуменно взглянул на пистолет в своей руке. Вот так, братец мой! Чудеса приключаются, оказывается, и в наше время… Что с нами со всеми стряслось? Почему мы повылазили из квартир и со свирепыми лицами поперли на рожон? Как звать и величать тот дух сопротивления, что неожиданно вселился в соседей?..

Я еще додумывал последнюю мысль, когда мой «Глок» дважды выплюнул смертоносное пламя. Я стрелял в дверь Митиной квартиры. Кто-то немедленно заблажил с той стороны, попытки сокрушить дерево прекратились. Правда, радоваться пришлось недолго. В ту же многострадальную дверь ударили очередью. Брызнула щепа, и мы поспешили прижаться к стене. Одна из заноз изуродовала щеку Зои. По лицу ее пролилась тонкая струйка крови. Удивительно, но именно эта небольшая ранка взъярила меня. Страх исчез. Переступив незримую черту, я превратился в воина, жаждущего отмщения. Кто сказал, что месть — чувство плохое? Прежде всего это сильное чувство! А плохое оно или хорошее судить потомкам. И то и другое они оправдывают с одинаковой легкостью сообразно сложившемуся менталитету, историческим обстоятельствам и прочим премудрым условностям времени… Я обернулся к соседям.

— Бегите наверх, в квартиры беженцев, распахивайте окна и валите оттуда все, что попадется под руку. Лучше, если что-нибудь поувесистее.

— А дверь?

— Некоторое время я еще подежурю здесь, но многое будет зависеть от ваших действий.

Они с готовностью кивнули. Так кивают на передовой, выслушав приказ начальника.

В этот момент сверху донеслись выстрелы. Это был наверняка Виктор. Ему ответили автоматным огнем, и мне тотчас захотелось полюбоваться на свои окна. Продырявленные рамы, крошево битого стекла — по всей видимости зрелище должно было впечатлять… Отмахнувшись от видения, я обратил внимание на то, что в Митькиной квартире наступило затишье. Я действовал по наитию, даже не пытаясь объяснить внезапного своего порыва. Разогнавшись, как заправский рэгбист, я ударил плечом в дверь, и она подалась, с треском распахнувшись вовнутрь. У человека, возникшего передо мной, на лице отразилась довольно-таки сложная чувственная гамма. И все же я понял, что в общем и целом он расстроился. Перезарядка оружия не такое уж стремительное дело, и я застал его врасплох. Будь он попроворнее, ему удалось бы, пожалуй, приколоть меня штык-ножом, но к подобным неприятностям я был готов и мой «Глок» с быстротой молнии очутился возле его переносицы.

— Замри, герой!

Надо отдать ему должное, верзила сумел догадаться, что «герой», по всей видимости, не кто иной, как он сам, и потому он подчинился без звука. Чего проще было прихлопнуть его на месте, но я не сделал этого. Не скажу, что убить человека такая уж сложная задача. Но и простой ее не назовешь. Никогда прежде подобными вещами мне заниматься не доводилось, однако душой я, надо полагать, давно созрел для этого паскудства. Покажи хищнику дорогу, и он понесется по ней разъяренным носорогом. Все мы так или иначе стоим у запретных шлагбаумов, и кажущаяся простота операции одновременно привлекает и ужасает. Приведись мне встретиться с самым гнилым человеком на планете, я и тогда бы засомневался — а стоит ли идти до конца? Черт его знает, в чем тут дело. Во всяком случае не в страхе и не в высоких материях. По моему глубокому убеждению, иные люди живут на Земле по ошибке. Они плодят только слезы и горе. Таких мне не жаль. Право этих мерзавцев на жизнь тождественно несчастью окружающих. Мне хочется сравнить его с аналогичным правом коровы, ведомой на убой, с правом петухов и кроликов, предназначенных для рагу. Увы, я нахожу, что последние порой заслуживают жизни в большей степени, чем упомянутые мной субъекты. В данном случае наличие разума не оправдание, а отягчающее обстоятельство. Тем не менее, возможно, из чистого эгоизма я не хотел бы убивать себе подобных. Просто чтобы не вспоминать и не мучиться, гадая, была ли у покойника любящая веснушчатая сестра, пыхтел ли он за партой, пытаясь списать у соседа задачку по арифметике, играл ли в песочнице, плакал ли после отцовской трепки. Какой-то частью своего сознания я верю, что все дети ангелы. Мне решительно непонятно, каким чудовищным образом из них получаются взрослые. Видя перед собой возмужавшую, способную рожать особь, я жалею в ней прежде всего то, чему не суждено было состояться, что безвозвратно исчезло в его малорослом, голубом прошлом…

Понятное дело, в тот момент обо всем этом я не думал. Не было ни времени, ни настроения. Указательный палец ерзнул на спуске и отстранился. Выбирать не приходилось, и я ахнул бритоголового верзилу кулаком в челюсть. Я не Тайсон и не умею оглушать лихим киношным ударом. Поэтому пришлось еще раз долбануть верзилу — уже тяжелой рукоятью «Глока». Черепушка у него оказалась крепкая, и лишь после третьего удара он несколько сомлел. Покончив с ним, я бегло оглядел квартиру. К счастью, он влез сюда в одиночку. Возможно, мечтая об орденах и медалях. Это значительно упрощало задачу. Подобрав автомат, я вставил в него лежащий на полу магазин и передернул затвор. Двигаясь бочком вдоль стены, приблизился к окну. На улице по-прежнему урчали двигатели, фары машин слепяще освещали дом. Довольно умело молодчики лупили из оружия куда-то вверх, громко и не слишком дружелюбно перекликались. Выглянув, я убедился, что бабушка Тая сказала правду. Мой партнер по голубиной охоте, долговязый подросток с пухлыми губами и бородавкой на подбородке, объявил приехавшим решительную войну. На автомобили с грохотом падали деревянные балки. Одно из лобовых стекол уже лучилось трещинами, на кабинах красовались глубокие вмятины. Впрочем, старался не один Мазик. На моих глазах массивный табурет раскололся на составные части, ударившись о тротуар и заставив одного из молодчиков отскочить в сторону. Мои соседи крепко завели их. Теперь они били по окнам из всех стволов, и выстрелы Виктора я скорее угадывал, нежели слышал. В отличие от меня бывший однокашник с разбойным людом не церемонился. Двое подстреленных, скорчившись, прятались за машинами, еще один лежал перед излюбленной скамеечкой бабушки Таи.

Мне показалось, что снова кричит Зоя. Я встрепенулся. Может быть, кого-то ранило?.. Автомат, еще совсем недавно состоявший в собственности верзилы, медленно приподнялся и лег стволом на подоконник. Увы, с благородством и принципами приходилось расставаться. Чуть помешкав, я приложился щекой к прикладу, и через секунду оружие забилось в моих руках живым существом, норовя вырваться, изрыгая тяжелую, грохочущую смерть.

В юности, на стрельбище, я приобрел некоторый опыт в общении с подобным оружием, и все же ощущение было не из приятных. Я оглох от грохота и совершенно не разбирал куда всаживаю свои пули. В несколько секунд рожок опустел, зато и результат сказался немедленно. Молодчики вынуждены были залечь, а одного или двух я сумел-таки зацепить. Но больше всего досталось машинам. Они приехали сюда гладкие, лоснящиеся, полные своего особого автомобильного достоинства. Теперь все они требовали, как минимум, капитального ремонта. Неожиданность всегда приносит дивиденды. Я собрал первый урожай, очередь была за противником. И они не заставили себя ждать. Комнатка наполнилась гулом и дрожью. Трещало дерево, крошилась штукатурка, на пол летели осколки посуды. Даже сидеть в углу за радиатором представлялось небезопасным. Видимо, весь свой гнев атакующие перенесли на мое окно. Стараясь ужаться побольше, я подтянул колени к подбородку и за ножку поближе придвинул к себе старенькое кресло. Не ахти какое, но прикрытие. Некоторое время здесь можно было держаться.

Почувствовав присутствие постороннего, я оглянулся и с изумлением рассмотрел Горыныча. В руках он сжимал длиннющую допотопную двухстволку, на рябоватом лице его застыло выражение настороженной сосредоточенности. В другое время и в другом месте я наверняка бы расхохотался. Подумать только! Хитрый пронырливый старикан решил присоединиться к ополчению! Было над чем поломать голову. Как правило, подобных передряг старик-китаец находчиво избегал. Любимым его занятием было отлавливание уличных собак и изготовление из них полушубков, рукавиц и мохнатых неказистых шапок. Мясом Горыныч тоже не брезговал, почитая за деликатес и искренне обижаясь на все наши замечания. А мы многое что замечали старику. Неряшливая его непритязательность доходила воистину до космических высот. Квартира соседа насквозь пропахла солониной, а сам он источал устойчивый запах чеснока, пота и собачьего жира. Окружающие говаривали, что старик-китаец с удовольствием занялся бы и людоедством, если бы на то выдавали соответствующую лицензию. Вообще то он был из татар, но так уж повелось, что люди превратили его в китайца. Имя Горыныч ему дал Мазик. Еще лет шесть назад. Настоящего имени соседа теперь уже и не помнили. Он был или Горынычем или китайцем, или и тем и другим одновременно.

— Пригнись же!..

Мое предупреждение запоздало. Пуля угодила старику в плечо, отшвырнув к стене. Невидимый стрелок уже влезал на подоконник. Я не видел его, но слышал. Чужой приклад торопливо молотил по окну, вышибая остатки стекол. Судя по всему, гость номер два всерьез опасался порезаться. Затаившись, я достал из-за пояса «Глок», однако, как оказалось, Горыныч и сам не прочь постоять за себя. Долговязая его двустволка блеснула сдвоенной молнией, и человека, собравшегося уже спрыгнуть на пол, выбросило на улицу. Два тульских ствола двенадцатого калибра — вещь чрезвычайно опасная. Показав старику большой палец, я поинтересовался.

— Надеюсь, парочка патронов у тебя еще найдется?

По тонким губам китайца скользнула улыбка. Он горделиво похлопал себя по карманам. Пожалуй о патронах его можно было не спрашивать. Неряшливый, мешковатый, он в то же время являл собой на удивление расторопного хозяина. Его не смущала грязь и не тревожила пыль. Более важным обстоятельством для старика было то, что пыль в его квартирке покрывала ковры и атласные подушки, а под слоем кухонных сальных разводов пряталось настоящее серебро и музейный фаянс. Можно ли объять необъятное? Наверное, нет. Но сочетать несочетаемое вполне возможно, и наш китаец был тому ярчайшим примером. Он и к ране своей отнесся с полным небрежением, поплевав на ладонь и приложив к плечу. Ту же ладонь но чуть позже он буднично вытер о рубаху, больше похожую на ветхий пиджак, и, переломив ружье, стал выгребать из карманов охотничьи патроны. Поймав мой недоуменный взгляд, крикнул, поясняя.

— Слюна — смесь целебная. Заживет.

— А если кость задета?

Он ухмыльнулся.

— Не задета…

Огонь тем временем возобновился. В дверь подъезда вновь стали бить чем-то тяжелым, и меня это встревожило. От этой самой металлической преграды зависела целостность всей нашей обороны. Я прислушался. Мазик, Зоя и Митя, видимо, продолжали бомбардировку неприятеля. Сквозь череду выстрелов то и дело прорывались звуки падения импровизированных снарядов. Положения они, однако не спасали.

— Слушай, Горыныч, я отлучусь на минутку. Идет?

Старик часто закивал головой. Он уже перезарядил двустволку и теперь пристраивался за массивной тумбочкой, не забывая держать окна на прицеле. На четвереньках я добрался до прихожей. Проползая мимо старика, обнадеживающе похлопал его по колену.

— Если что, беги к нам. Выручим.

Он упрямо замотал головой. В глазах его разгорался знакомый азартный огонек. С такими же глазами он выходил на заре в город — ловить одичавших псов. Я не стал ему ничего говорить и, выбравшись в подъезд, бросился по ступенькам вниз. Дверь еще держалась. Я подумал, что неплохо было бы припереть ее какой-нибудь мебелью. Об этом стоило догадаться раньше.

Сзади послышались шаги. Обернувшись, я разглядел Виктора. Он спускался с видом скучающего пенсионера, сжимая в одной руке наган, другой рассеянно скользя и пристукивая по перилам.

— Что там с дверью? — спокойно осведомился он. — Все еще держится?

Если бы он спросил, который час, я разозлился не меньше. Они все сговорились! Разгневанная Зоя, разохотившийся Горыныч, Мазик, сбрасывающий на штурмовиков чердачный хлам. Я перестал понимать своих соседей! Никого из них происходящее не повергло в транс. Ощущение, что все это связано каким-то образом с появлением Виктора, окрепло. В сущности он и сам на это намекал… Я коснулся ладонью вздрагивающей двери.

— Они вот-вот выломают ее! И не сомневайся, выдадут по первому числу. То есть, поставят рядком к стенке и зачитают прощальное напутствие.

— Ты, кажется, решил, что это я привел их сюда? — в голосе его звучала неприкрытая издевка.

— Разве не так?

— Почему же… В определенном смысле ты прав, хотя есть тут доля и твоей вины.

— Моей? — я не поверил своим ушам. — Что ты городишь?!

— Через часок-другой ты сам в этом убедишься. А может быть, и раньше.

— Очень сомневаюсь… Через часок-другой нас не будет в живых!

— А вот это абсолютно исключено. — Голос его был ровен и спокоен.

— Виктор! Что происходит? Ты должен мне объяснить!..

— Ай-яй-яй! — он покачал головой. — По-моему, я старался, как мог. И не моя вина, что предоставленные объяснения тебя не удовлетворили. Более того — если бы не твое упрямство, возможно, все бы обошлось.

— Но эти стриженные молодчики… — что им здесь надо?

— Думаю, что они и сами этого не знают, — Виктор пожал плечами. — Впрочем, причину можно всегда придумать. Например, произошло очередное стечение обстоятельств, и кто-нибудь сообщил им, что твои соседи прячут золото. Или, скажем, некий Сергей Данилович собирается настучать на них в ближайшую службу правопорядка.

— Какая чушь!..

— Думай, Сережа. Думай и наблюдай. Это мой тебе единственный совет, — Виктор приблизился к выходной двери, пальцами коснулся засова. — Крепкая работа. Кто варил? Митя?

— Откуда ты знаешь? Погоди!.. Что ты собираешься делать?!

— Пора кончать с этим шумом. Скоро мы перебудим весь город, — Виктор с лязгом отомкнул засов.

Дверь распахнулась, и один из бьющих по ней граненой пешней, не устояв на ногах, упал. Впрочем, упасть пришлось и второму. Виктор уложил его точным выстрелом и энергично устремился вперед. Богатырь с ломиком пробовал подняться, но я с некоторой привычностью бацнул его по затылку. События раскручивались с калейдоскопической стремительностью. Выскочив вслед за Виктором, я тут же юркнул в сторону. Спиной прижавшись к стене, слепым выстрелом попытался погасить уцелевшую фару. Виктор тем временем уже чехвостил их в хвост и в гриву. Упав на одно колено, непостижимо быстро вращаясь, он бил по нападающим со скорострельностью автомата. Еще пару раз успел выстрелить и я. Однако, без помощи катрана нам пришлось бы туго. Чем они там руководствовались, так и осталось для нас тайною за семью печатями. Возможно, наша грохочущая кутерьма им попросту надоела. Несколько красавцев выставили в окно третьего этажа тяжелый пулемет и без лишних слов открыли по хозяевам машин огонь. Наши ночные гости оказались в скверном положении. Выбора у них не оставалось, и они поспешили дать тягу. Бой таким образом был завершен, красавцы с пулеметом снова исчезли, и, как это бывает в плохих гангстерских фильмах, где-то вдалеке заголосили сирены. Силы правопорядка наконец-то проснулись и теперь спешили к нам на на всех парусах.

— Вот сейчас станет действительно опасно, — я потянул Виктора за рукав. — Предлагаю снова запереться на все замки, а бабушка Тая объяснит им через дверь, что никто ничего не видел и не слышал.

— А как же разбитые окна?

— Случайный камень… Несколько случайных камней…

— Брось, Сереж, — Виктор устало улыбнулся. — Неужели ты до сих пор не понял, что нам НИЧЕГО не угрожает?

— Почему? — я еще за что-то цеплялся.

— Потому что нам в принципе не может что-либо угрожать.

— Но почему, черт возьми?! Почему?! — меня уже трясло. Я был на грани нервного срыва.

— Да потому, что завтра или, вернее, уже сегодня нам с тобой идти к флэттерам.

ГЛАВА БЕЗ НАЗВАНИЯ

Я сложил руки бабушки Таи на груди, поправил на шее кружевной воротничок. В эту минуту в комнату заглянул кто-то из служебных чинов полиции. Демонстративно поднявшись, Мазик скрылся за ширмой.

— Молодой человек! А ну-ка вернитесь!..

Я нехотя подал голос.

— Оставьте его. Он внук погибшей.

Офицер оказался из моложавых, с красивым породистым лицом. Не знаю в чем тут дело, но в последнее время подобные лица все чаще начинали вызывать у меня неприязнь. Слишком уж серое простиралось вокруг времечко. Красота и здоровье совершенно в него не вписывались, образ евгенического счастливчика смотрелся почти вызывающе… Чуть отодвинувшись, я позволил офицеру приблизиться к покойной.

— Вы перенесли ее с лестничной площадки?

— Совершенно верно.

— Этого нельзя было делать. По крайней мере до нашего прибытия.

— Очень уж долго пришлось ждать.

— Давайте обойдемся без препирательств, — офицер нахмурился. — Мы должны были сделать ряд фотографий и подробно описать место происшествия. Кроме того, понадобится заключение патолога-анатома…

— Зачем оно вам?

— Таковы правила. Мы обязаны выяснить точную причину смерти.

— По-моему, это очевидно. Две пули, выпущенные из автомата. Что тут еще выяснять?

— Калибр, тип оружия. Почему в столь поздний час она очутилась на лестнице? Не мешало бы провести обыск. Иногда мы обнаруживаем такие залежи краденого, — голова кругом идет…

— Пусть он убирается! — сдавленно донеслось из-за ширмы.

— Что-что?

— У вас непорядок со слухом? — мои пальцы сжались в кулак. Когда я волнуюсь, они всегда начинают дрожать. Довольно мерзкий нюанс, надо сказать. Ибо везде и всюду его истолковывают превратно. Волнение — не трусость, господа хорошие! И не всякого дрожащего человека можно раздражать безнаказанно.

— Ого! — Офицер натянуто улыбнулся. Зубы у него были белые, ровные, — прямо с рекламной картинки. — Старшина Полещук! Зайдите-ка!

Дверь отворилась, но вместо старшины в комнату грохочущим шагом вошел Виктор. Сходу швырнул на стол стопку листов и гневно вопросил.

— Что за идиотская инициатива?!

— Инициатива?.. — офицер, вероятно, онемел от такой дерзости. Виктор же не давал ему опомниться.

— Вы ведь всего-навсего капитан, так, кажется? Так вот. Вы арестовали старика-китайца, перевернули все здесь вверх дном. Я вас спрашиваю, по какому праву?!

От тона и голоса, каким задают вопросы, зависит порой очень многое. Виктор ничуть не боялся офицера, и тот это, конечно, почувствовал. Во всяком случае он струхнул, — я это видел отчетливо.

— Сидящему здесь товарищу уже объяснили… Старушка погибла отнюдь не в результате несчастного случая. На улице обнаружено еще восемь трупов. Судя по следам, имелись и раненные. Возможно, кого-нибудь мы обнаружим. Следствие предполагает, что в одной из квартир размещался притон. Иначе чем объяснить это побоище?

— А вы поинтересуйтесь у ребят, что живут через дорогу, — посоветовал я. — О притонах и прочих прелестях современной жизни они расскажут вам значительно подробнее.

— Каких ребят вы имеете в виду?

— Тех самых, что ведут хозяйство катрана. Или вы впервые слышите это слово?

— Но стрельба произошла здесь! Ваш старик убил из дробовика человека! Это, простите меня, факт, который не надо доказывать.

— А то, что у этого человека был в руках автомат, — жалкий незначительный пустяк, верно?

— Похоже, наш разговор следует перенести в другое место, — офицер недобро прищурился. — Полещук! Где ты там?

В комнату сунулся было его помощник, но Виктор стремительно развернулся.

— Вон! — рявкнул он, и помощник без звука скрылся за дверью.

— Что вы себе позволяете? — побледневший капитан нервно теребил ремешок портупеи. — Кто вы такой?

— Лучше вам этого не знать, поверьте мне, — Виктор кивнул в сторону рассыпанных по столу протоколов. — Всю эту околесицу уничтожить!. Трупы заберите, а о том, что здесь случилось, постарайтесь забыть.

— Но мой долг…

— Я еще не закончил! — Виктор прошелся по комнате, взглядом задержался на покойнице. — Старика-китайца вы немедленно освободите. Вернете ему ружье.

— Но…

— Никаких извинений можете ему не приносить. Он в них не нуждается.

— Они хотели делать фотографии и приглашать патолога-анатома, — сообщил я.

— Никаких фотографий и никаких эскулапов! Пять минут на сборы — и чтобы духа вашего здесь не было, — Виктор приблизился к капитану вплотную. Лица их находились совсем рядом. Глаза моего приятеля излучали пугающий холод. — Мне не нравятся ваши методы, красавчик. Не нравится ваша служба и тот порядок, который вы защищаете. Почему бы вам не заняться катранами и тому подобными заведениями? Или бессловесные граждане органам правопорядка более по зубам?

— Я… — Голос офицера дрожал. — Мы…

— Идите! — Виктор махнул рукой.

Я не поверил глазам! Пошатываясь, как пьяный, капитан вышел из комнаты. Было слышно, как сдавленным голосом он распоряжается внизу. Они действительно УХОДИЛИ!

— Ты великий гипнотизер, — шепнул я.

— А ты великий дурак, — Виктор отвернулся. — Пищи для размышлений у тебя было более чем достаточно… Итак, что ты надумал?

Ладонями я энергично растер лицо. Ночь выдалась сумасшедшая, мысли путались, и я сгонял их, как стадо разбредшихся овец, задавая им скорость и направление.

— Честно говоря, соображается неважно… Ты не против, если я осмотрю твой револьвер?

Виктор послушно протянул оружие. Я оглядел его со всех сторон, медленно прокрутил барабан, считая шляпки патронов.

— Четыре штуки, — тихо подсказал Виктор. — Их всегда там четыре штуки. В последний раз я заряжал его месяца три назад.

— Ни за что бы не поверил, если б не видел собственными глазами, — я вернул Виктору наган. — Там на улице… В общем… Ты ведь намеренно открыл дверь, верно?

— Точно! — он понял, что я имел в виду.

— И ты не сомневался в успехе?

— Разумеется, нет.

— И все, что произошло… В этом действительно виноват я?

— Но ты ведь ничего не понимал.

— А сейчас? Сейчас я, по-твоему, что-то понимаю?

— По крайней мере ты готов уже что-то понять.

— И что мне теперь надо делать?

— Ты сам знаешь…

За моей спиной всхлипнул Мазик. Он успел выйти из-за ширмы и снова сидел возле бабушки. Я отшатнулся от Виктора. Все его проблемы разом отошли в сторону. Я вспомнил о бабушке Тае, и мне вдруг очень захотелось, чтобы она открыла глаза, встала и улыбнулась. И чтобы исчезла эта мертвенная бледность с ее щек, а тусклое пятно крови на вязаной кофточке пропало бы само собой. И хорошо, если бы она что-нибудь сказала. Едкое, насмешливое… С каким облегчением мы бы все рассмеялись. И никто бы не удивился загадочному воскрешению, не задал бы нелепого вопроса о потустороннем, о летаргии. В самом деле! Если возможно все то, о чем рассказывал Виктор, почему не свершиться еще одному чуду? В мире умирают миллионы людей — от пуль, от болезней, от голода. Иногда просто от старости и усталости. Что страшного произойдет, если один из этих многих миллионов вопреки установленным природой законам вернется на землю, в жизнь? Так ли уж незыблем кодекс Вселенной? И разве не предусматривает он исключений?

В робкой надежде я прикоснулся к плечу лежащей, подушечками пальцев скользнул вниз до запястья. Увы, рука умершей не потеплела, и тонкая синяя жилочка так и не наполнилась пульсом. Чудесного возвращения не случилось. Обняв Мазика за плечи, я неловко погладил его по голове.

— Мы помянем твою добрую, хорошую бабушку. Прямо сейчас. Пока у нас есть время…

ПОМИНКИ

— Вы пригласили Горыныча? — багровый нос Мити брезгливо шевельнулся. — В таком случае следовало заранее позаботиться о респираторах.

— Не гунди, Митек, — я успокаивающе похлопал его по спине. — Старик крепко помог нам этой ночью и даже получил боевое ранение. Да ты ведь и сам любишь с ним поспорить! Вот и побеседуете.

— Мало ли что я люблю, — Митя рубанул рукой воздух, смахнув со стола один из стаканов. — О чем можно беседовать с этим прохиндеем? Ты сам рассуди, Серега!

— Мазик утверждает, что он философ. И довольно своеобразный.

— Ага, как же! Сейчас все философы… — Митя успел основательно принять, а потому изъяснялся с грубоватым откровением. — Что это за философ, который называет туалет тронным залом, просиживая в нем не по одному часу? Пусть даже и с книгами! Хочет читать, пусть читает на диване или на кухне, как все нормальные люди! Но причем тут клозет?.. И потом, Серега!.. — он картинно развел руками, словно растягивал меха гармони. — Как же от него благоухает, боже ж ты мой! С таким философом можно общаться только на открытом воздухе. Да еще при хорошем ветре!

— Ничего, пообщаемся без ветра.

— И кроме того, ты знаешь, почему мы здесь собрались, — вмешалась Зоя. — Бабушка Тая всех нас любила.

— Всех, это верно. Золотой был человек!.. — Митька вздохнул. Судя по всему, он готов был идти на попятную. — Мне что ж, я человек привычный. Могу и с Горынычем посидеть. И даже на брудершафт, если родина прикажет. За вас же беспокоился.

— А ты не беспокойся, — Зоя чмокнула осоловевшего Мазика в макушку и, отхлебнув из стакана, зазывно посмотрела на Виктора.

Когда-то подобными взглядами она потчевала и меня. Увы, я не сумел ей ничем ответить. В таких делах я двумя руками за искренность. Может, кто и умеет притворяться, но только у меня никогда ничего путного не получалось. Вся моя вежливость рано или поздно оборачивалась боком, а искусственный восторг с ахами и охами позорно разоблачался. Выше головы не прыгнешь, хотя иной раз и хочется. Как я уже говорил, жизнь полна несправедливостей, и скверно, что именно печальные контрасты пробуждают в нас тягу к несбыточному. Так оно, наверное, и должно быть, но женщина с обваренной щекой, лишенная бровей и трех пальцев на правой руке, в одночасье потерявшая ребенка и мужа, — явление не печальное, а жестокое. И я преклонялся перед Зоей, перед тем удивительным мужеством, которое удерживало ее возле нас. Преклонялся, зная, что, снедаемая тоской, она бегает по ночам к Мите, а иногда и к старику китайцу. Тут нечего было прощать, здесь не за что было судить. И я заранее жалел ее, наблюдая с какой теплотой она поглядывает в сторону Виктора.

— Странное дело, — Митя довольно похлопал себя по вздувшемуся животу. — Яблоки росли в Казахстане, свекла — на Урале, мясо — в Белоруссии, а здесь все воссоединилось самым превосходным образом. Скажи, Сергунчик, какого хрена люди воюют?

— Изумительно простой вопрос!

— Зудит у них в одном месте, вот и воюют.

Зоя покачала головой.

— Те, у кого зудит, занимаются не войной… Вы лучше другое объясните: откуда здесь все эти яства?

— Подношение от руководства катрана, — сказал Виктор.

— Правда, правда! — поспешил я подтвердить.

— Интересно! За какие такие подвиги?

— А это уже из области загадок, Зоенька. Стукнули пару раз в дверь и торжественно занесли эти два ящика. В одном оказалось вино, в другом фрукты с консервами. Возможно, мы шлепнули кого-то из конкурентов, а, может, скрасили им ночной досуг. Даже в катранах, бывает, скучают.

— Вы забыли еще кое о чем! — кривым пальцем Митя поводил над рядами жестяных банок. — Все это они могли густо пересыпать крысиным ядом.

— Ого! Но почему крысиным?..

— Это аллегория.

— Что ж… Версия, разумеется, дикая, но звучит правдоподобно.

Объевшийся Мазик слепо потянулся за яблоком. Фруктов он не видел должно быть, давным-давно, а потому добросовестно наверстывал упущенное.

— Лопай, лопай, малец. Это тебе не голубиное мясо! И не крысячье.

— А дизентерия — не цинга!

— Точно!..

— Про голубиное мясо — это вы, между прочим, зря! — заметил я. — Тоже вполне царское блюдо.

— Ага, царское! Пробовал я его вчера…

— Привет честной компании! А вот и я!

Мы обернулись.

В дверях стоял причесанный и принаряженный старик китаец. Следовало признать, он сделал все, что мог, а смог он, увы, немногое. Старость пахнет неопрятно, — это один из ее минусов. Тление начинается уже при жизни, сразу после детства и юности, и далеко не каждый находит в себе силы бороться с ним.

— Тебя не узнать, — прогудел Митя. — Волосы корова языком прилизывала или какая из собачек?

— Он шутит, Горыныч, — я пододвинул китайцу стул и одновременно ткнул локтем в Митькины ребра. — Давай, присаживайся! По левую руку от дамы.

Зоя шумно вздохнула. Ее нога наступила под столом на мой башмак. Я подмигнул ей и деликатно освободился. Бедные создания! За что же вам достается столько оплеух?..

— Опоздавшему — штрафную и тост!

— Не буду отказываться, — Горыныч деликатно взял в пальцы наполненный до краев стакан, торжественно поднялся. Старик страдал астмой; в голосе его шумели ветра, шипели набегающие волны. На всех на нас он поглядывал как-то боком, как поглядывает голубь на приближающегося человека.

— Так вот… Когда-то во сне мне пришлось убить человека, — задушевно начал Горыныч. — Я его задушил своими собственными руками, а потом проснулся. Я лежал до утра, не смыкая глаз и весь день проходил, как чумной. Всякий раз, когда я смотрел на руки, мне казалось, что я вижу жертву. Пакостная вещь!.. — Горыныч слабо заморгал. То ли он сбился с мысли, то ли ему стало жалко себя. — Я не хочу убивать людей, — тоненьким голосом заключил он. — Я не хочу болеть этой мерзкой восторженностью! И такого, чтоб как сегодня, тоже не хочу!

— За это и выпьем! — Митя стукнул своей посудиной о стакан Горыныча. — Дурак-дурак, а хорошо сказал!

Мне был подарен великодушный взгляд. Митька давал таким образом знать, что и ему не чужды тонкости дипломатии.

— Ладно, коли общество решило, цапаться сегодня не будем. И про псов твоих поминать тоже не будем. Лучше погрустим о нашей светлой бабуле. Славная была старушка.

— Славная! — эхом откликнулся Горыныч. Сев на стул, он бережно приложился к стакану. Опорожнив наполовину, закашлялся и отставил в сторону.

— Пожалуй, мы с Сережей сходим покурим, — Виктор улыбнулся застолью и тронул меня за локоть. — Не откажетесь, сеньор?

— Что ж… Можно и покурить, — я согласно кивнул.

РАЗГОВОР ПЕРЕД РАСКРЫТОЙ ФОРТОЧКОЙ

— … Ты снова спрашиваешь, зачем я отправляюсь туда?.. Так вот, говорю честно: не знаю.

— Не знаешь?

— Именно так. Я иду, потом что чувствую: день заключительного заседания станет МОИМ днем.

Виктор в раздумье опустил голову, и, признаюсь, вне его пронзительного взгляда мне стало легче. Расправив плечи, я позволил себе посмотреть в сторону окна. Обычно с вечера и до утра над городом пускали гроздья осветительных ракет. Сегодняшняя ночь, как видно, являла собой исключение. Черным, прямоугольным провалом она глядела на нас, безмолвно прислушивалась к странному разговору.

— Человек, Сережа, обязан искать свое предназначение. Я уже говорил об этом. Иначе он всерьез рискует так и остаться никем. Некоторых подобное положение дел устраивает, некоторых нет, но горше всего сознавать то, что мог, но не сделал, что смысл и тайна бытия находились где-то совсем близко, а ты даже не протянул руки. Это вроде того ларчика из сказки, что закопан в земле, в дубовой роще, в соседнем государстве. Доберись до него, подбери ключик, и узнаешь, кто ты есть на самом деле.

— Гены, хиромантия, карма, — пробормотал я. — Ничего нового…

— Верно, ничего нового. Только запомни: открытое кем-то — для всех прочих так и останется посторонним открытием, как бы популярно это самое открытие не было бы разжевано в умнейших талмудах. С открытием следует столкнуться тет-а-тет, внутри себя, не допуская вторых лиц. Только тогда оно станет твоим.

— Ты хочешь сказать, что свой ларчик уже откопал и отворил?

— Точно.

— А, может, это иллюзия?

— Тоже возможно. Во всяком случае очень скоро нам представится случай проверить это.

Я лихорадочно искал подходящее возражение и не мог ничего выдумать.

— Послушай, Виктор… Только, ради бога, не перебивай! Я хочу сказать об иллюзиях. Их нельзя недооценивать. Ты огорошил меня множеством историй, кое-что расскажу тебе и я… Так вот, однажды приятель познакомил меня с довольно занятным типом. Человек — баобаб, в два обхвата, универсальный поглотитель съестного. Кто-то когда-то внушил ему, что пища — не столько удовольствие и физиологическая потребность, сколько мистическая необходимость — и мистическая необходимость эдакого квазинаучного характера. Он поверил, что обжорство призвано превращать желудок в подобие сложнейшей лаборатории. Конечная цель — изумительное биохимическое открытие, которым троглодит-счастливчик восхитит и озадачит человечество. Бедолага принялся глотать самые диковинные вещи — от пластика до керамики и фотохимикалий. Методом проб и ошибок он упорно пробивался к иллюзорной цели. Не знаю, что именно он собирался синтезировать, но, вероятно…

— Давай-ка ближе к финишу, — Виктор поморщился. — Он что, умер от заворота кишок?

— Нет, но… Собственно говоря, он отравился…

— Ага, значит, все-таки отравился, — Виктор присел на подоконник. Достав из кармана пачку с блеклым табачным названием, заглянул внутрь, смяв, швырнул в форточку. — Ты это только что придумал, правда?

— Ну и что? — я с вызовом задрал подбородок.

— Ничего. Глупая история, неуклюжая.

— Не глупее твоих.

— Господи, Сережа! Что же мы снова начинаем буксовать! Ты же сам осматривал наган, видел ключ, которым я открывал дверь! А засов? Почему он не был задвинут, когда я входил к вам? И та стрельба! — ведь ни одна пуля не задела ни тебя, ни меня. И я снова утверждаю: иначе и быть не могло! Потому что наступающий день принадлежит НАМ. Две длинные извилистые линии должны были сойтись в предназначенной им точке — и они сошлись! Ты и я оказались вместе для чего-то общего. Разве не понятно?

— И это общее произойдет на заседании флэттеров?

— Скорее всего там.

— А если я опять скажу «нет»?

— Ничего не изменится.

— Но я просто не пойду с тобой! Какого черта?!

— Пойдешь, Сережа. Пойдешь… Другое дело, если ты действительно начнешь упорствовать. Тогда произойдет что-нибудь еще. Прикатят новые машины с боевиками или насчет тех двух ящиков ребята из катрана передумают, решив забрать подарки назад. Пойми, Сережа, события набирают силу. Это лавина, которую уже невозможно остановить. Лучшее, что мы в состоянии сделать, это не противиться ей.

— Но для чего это все затевается? Это мы по крайней мере должны понимать?

— Разумеется, должны. Но что поделать, если ты такой непонятливый, — Виктор холодно улыбнулся. — А ведь, кажется, мы с тобой не случайные карты в этой колоде. Ни тебе, ни мне не нравится действительность. Мы оба не прочь что-то изменить, только не знаем как. И собравшимся флэттерам у нас, думаю, тоже найдется что сказать.

— Хорошо. Доберемся туда, скажем, — что дальше?

— Об этом ты уже спрашивал. А я отвечал. Переворот.

— Дурацкое слово, тебе не кажется?

— Найди получше.

— Лучше или не лучше — суть не в этом. Кто нас поддержит?

— Та самая лавина, которая на протяжении полутора десятилетий так или иначе заставляла меня двигаться в нужном направлении. И не только меня. Таких, как я и ты, может оказаться гораздо больше, и в нужный час все они придут к нам на выручку.

— Ага, все получится само собой, и слова сами сложатся в песню!

— Сами или не сами, но сложатся.

Прикусив губу, некоторое время я разглядывал царапину на ладони. Загнанным зверем усталость ворочалась в голове. Я не желал так просто сдаваться.

— Так кто же все-таки стоит над нами? — медленно проговорил я.

— Видимо, тот кому это суждено судьбой.

— Ты не ответил на вопрос!

— Почему же… — Виктор усмехнулся. — Во всяком случае другого ответа у меня нет.

— Но ведь ты столкнулся с этим не сегодня и имел достаточно времени на размышления!

— Имел — и не мало. Только что толку? Еще один аргумент в пользу того, что тебе не стоит ломать голову. Смирись с неизбежным, Серега. Есть вещи, которые нам не дано понять. По самым разным причинам — и прежде всего в силу нашей человеческой сути. Судьба, предопределение — что мы о них можем сказать? Ничего. Модные темы для салонных бесед и не более того. Во все эпохи Земля в изобилии поставляла пророков и лжепророков. Как те, так и другие делали свое дело и исчезали. Вполне возможно, таким образом обеспечивался некий глобальный баланс, некая пространственная переориентация миллионов сознаний. И был Сиддхартха, были и многие другие. Каждый вкладывал свою посильную лепту и покидал этот мир, оставляя после себя письмена и многочисленных учеников. Но ведь все они — святые и просто мудрецы являлись далеко не в одиночку. Я хочу сказать, что кто-то несомненно помогал им, поддерживал во всех начинаниях.

— На что ты намекаешь?

— Я только пытаюсь думать вслух. Ты же сам просил высказаться. Или подобная трактовка тебя не устраивает?

— Не знаю. Пожалуй, я в том состоянии, когда люди готовы принять что угодно.

— То-то и оно, дорогуша! А потому давай прекратим наш бесплодный разговор. Религия, тарелочки, призраки из убежавшего времени — все равно ничего об этом мы не знаем. Зачем же понапрасну мучиться?

— И все же, ты считаешь, что новый Мессия — это вполне реально?

— Не знаю, Серега. Ничего я не знаю.

— Но ты же отправляешься в пасть к волкам! И если не знать во имя чего…

Я замолчал, потому что Виктор с силой ткнул в мою грудь указательным пальцем.

— Кто бы Он ни был, Сергуня, Он во сто крат сильнее нас. Уже только поэтому сопротивляться бессмысленно. Но не это главное. Важнее другое. Мне кажется, то, что произойдет завтра, действительно необходимо для всех нас. Возможно, я зря называю это переворотом. Он не жаждет крови, понимаешь? Он может такое, что нам и не снилось, но даже злейших врагов Он не станет уничтожать. И не задавай мне глупых вопросов! Я действительно не знаю, кто Он, но… Словом, этот тип мне по душе. И скажу откровенно: я рад, что мне с Ним по дороге.

— А если… Если это…

— Не болтай, не надо, — Виктор решительно качнул головой. — Что будет, то и будет.

— Тебе легко говорить! Ты с этим свыкся.

— Не завидуй тому, о чем не имеешь ни малейшего представления. Свыкся… Хотел бы я взглянуть на тебя в моей шкуре!

— Ладно. Возможно, я не прав.

— Конечно, не прав, — Виктор решительно оттолкнулся от подоконника, спрыгнул на кафельный пол. — А посему пошли к столу.

— Подожди! Что-то я еще хотел сказать… Ах, да! О Зое…

— А что такое?

— Видишь ли… — Я замялся. Виктор недоуменно изогнул бровь. Ага… Стало быть, Зоиных взглядов он так и не заметил. Что ж… Оно и понятно. Я шумно вздохнул.

— Так что ты собирался сообщить?

— Ничего, — я натянуто улыбнулся. — Пошли к столу.

ЗА СТОЛОМ

По-видимому, уйти сегодня от мистических тем не представлялось невозможным. Когда застолье уже близилось к концу, неожиданно заспорили о боге.

— Что он нам дал, елы-палы?! — зычно вопросил Митя. — Нищету, неуверенность? А на кой мне это сдалось?

— Дядь Мить, — Мазик толкнул соседа в бок. — Сбавь на пару румбов, а то уши закладывает.

— Я и говорю, — вздрагивая, повторил Митя, — что, мол, его бог дал нам? Да ничего! Ни добра, ни справедливости.

— Значит, по-твоему, должна существовать всеобщая справедливость — просто так ниоткуда? — Горыныч хитровато прищурился. — Есть людишки, что верят и в такую.

— И они правы! — с жаром воскликнул Митя.

— Ни на вот столечко, — старик-китаец изобразил пальцами что-то невзрачно-крохотное. — Их можно, пожалуй, понять, но они абсолютно не правы. Такая вера утопичнее любой религии. Почему-то вы желаете, что бы Бог был таким, каким вам бы того хотелось. А стало быть, — добрым и щедрым! Чтобы в угоду вам он выстроил ладненький, сверкающий мирок, где все до единой твари лоснились бы от жира, купались в счастье и красоте.

— А что в том плохого?

— А то и плохо, что, выпив даже десять бутылок вина, ты не сумеешь представить себе такой мир.

— Это еще почему?

— Да вот потому!

— Ладно, пусть. Но твой-то отец небесный всемогущ, его фантазия, чай, посильнее моей.

— Дурак ты, Митя, — старик-китаец нервно пощипывал мочку уха. — Живешь-живешь и никак не можешь понять, что не с той целью мир создавался. Не ублажать нас призвана эта земля. Уж ей-то прекрасно известно, что такое человеческая справедливость. Земля — плантация душ, и так уж устроено, что произрастать лучше всего из навоза. Там наверху цветочных оранжерей не задумывали. В семь дней Бог сотворил планету, на которой рано или поздно в результате бед и борений возникнет прекрасное, коему суждено будет пополнить ряды небесной рати. Может, ты слышал что-нибудь о падших ангелах? Так вот на их место и приходят лучшие из людей. В этом и заключается главное предназначение человеческого мира. Сразу по достижению прежнего числа ангелов наступит предсказанный апокалипсисом конец света. Небо свернется, земля исчезнет.

— Хорошенькое дело! Исчезнет… А с нами тогда что будет? — Мазик встревоженно оглянулся на меня.

— Если такое и случится, то еще не скоро…

— Чухня! — Митя громко фыркнул. — Свернется, исчезнет… Что вы его слушаете! Я же знаю откуда он начитался этой галиматьи. Весь его тронный зал листочками из библии оклеен!

— А ты видел? — обозлился Горыныч.

— И видел! Ты сам меня пару раз туда пускал. Я, понятное дело, занимался тем, чем и положено заниматься в подобных местах. Но одним глазком все же глянул. И, конечно, сообразил, откуда ветер дует.

— И откуда же он дует?

— Да из нужного места!

— Дядь Вить! Они же сейчас драться начнут!

— Эй-эй! Господа присяжные! — я ухватил Горыныча за руку. По-моему, он тянулся к массивной серебряной вилке. — Разве ж так спорят о боге?

— Держи его крепче, Серега, — Митя ухмылялся. — Один раз я уже фонарь ему ставил, — засвечу и повторно.

— Только телевизора моего тебе уже тогда не видать, — пообещал я. — Что за скандалисты такие! По любому поводу друг на дружку кидаются! Да охолонись же, Горыныч!..

Под моей хваткой старик-китаец обмяк. Зоя ласково погладила его по плечу.

— Ты же знаешь нашего Митьку. Горячий, как кипяток.

— Остудить некому, — проворчал Горыныч.

— Ладно, старый, не ворчи, — Митя кинул в мою сторону озабоченный взгляд. Мою угрозу насчет телевизора он, видимо, воспринял всерьез. Трубка мира была для него предпочтительнее. — Чего нам ссориться из-за ерунды? Мы же не можем проверить, правду или нет прописали в твоих листочках. Нет бога, есть бог — какая разница? Один хрен, не видим и не слышим.

— Ох и дурак же ты, Митя, — Горыныч смиренно вздохнул. — Видно, горбатого могила исправит.

— Естественно!..

Виктор с усмешкой взглянул на меня, вполголоса проговорил:

— Очень напоминает кое-что. Не находишь?

Я промычал что-то нечленораздельное и ниже склонился над тарелкой.

— Кощунство и откровение… Как просто одно уживается с другим.

— Еще бы! — я хрипло прокашлялся. — Считай, что ты на редкостном спектакле. Не так уж часто наши соседи ударяются в рефлексию.

— Странная у вас тут рефлексия.

— Какая уж есть…

Горыныч тем временем продолжал скорбно раскачивать головой.

— Гореть тебе, Митя, в аду, — это, как пить дать. Ничего-то ты не понимаешь, а хуже того — не желаешь понимать. О мире ладненьком возмечтал… Зачем же тогда ребенку расти, набираться ума, постепенно покрываться морщинами и сединой? Пусть сразу бы становился умным да сорокалетним… Суть-то в том и таится, чтобы двигаться, значит, от малости ввысь. Само собой — через прорву преград.

Деловито сдвинув стаканы в шеренгу, Митя принялся разливать вино.

— Ладно, Горыныч, не гундось. Ад — так ад. Чай, и там жить можно.

— Слушать тебя страшно! Это ж ад! Котлы с варевом!..

— Что-то насчет варева этого я крупно сомневаюсь, — Митя задумчиво осмотрел опустевшую бутылку со всех сторон. — Черти плохи и я плох — стало быть, мы одна шайка-лейка? Чего же им тогда меня поджаривать? Или они тоже на отца небесного подрабатывают? А где же об этом сказано, а? Нестыковочка получается!..

— Плох-то ты плох, да только до черта тебе расти и расти. И потом они компанейства не любят. Могут и своего с полным удовольствием изжарить и сожрать.

— Может, и так, Горыныч, но только гореть нам в аду вместе. Мне за пьянство и богохульство, тебе за твоих псов шелудивых.

— Верно, гореть, — старик китаец как-то сразу сник. — Хотя думаю я, что должна быть в законах небесных какая-то оговорка. То есть насчет псов. Ну и вообще самого разного.

— Разного не разного, а как ты появляешься во дворе, все шавки до единой в подвалы прячутся. Не зря говорят, что худого человека они за версту чуют.

— А вот и хрен тебе! Напополам с редькой! — старик китаец аж вспыхнул. Митяй наступил на его застарелую мозоль. — Паршивая кошка мудрее твоих псов. Что они могу чуять? Самые подлые из всех существ. Лают и оглядываются на хозяина. Чуть что — в кусты. И за котами мастера бегать, пока те не дадут сдачи. Или, скажем, человек с палкой — худой человек? Ладно, худой. А инвалид на костылях?.. То-то и оно! Лаять-то будут на обоих, потому что ничего твои псы чуять не могут. Потому как ни сердца, ни мозгов, — одна рабская душонка. За сахарок — хвостом виляют, а отвернешься — и тотчас укусят.

— Они и на почтальонов гавкают, — сонно сообщил Мазик. — От тех типографской краской несет, а они ее терпеть не могут.

— Вот-вот! — Горыныч обрадованно кивнул. — А ты про чутье толкуешь. Все почтальоны, выходит, сволочи?

— А где ты их видел этих почтальонов?

— Но ведь были когда-то, ходили по подъездам.

— Я тоже помню, — поддакнул Мазик.

Ободренный поддержкой, старик-китаец почувствовал себя за столом более уверенно.

— В общем, Митяй, шакалья порода — твои псы. Вроде гиен и кайманов.

— Так ты за это их губишь?

— Чего же гублю-то?.. Я живу ими, — Горыныч обиделся. — Кого-то коровы кормят, а кого-то, значит, и овцы с голубями.

— А тебя, стало быть, собаки.

— И что с того? Виноградный сок — то же кровь. Только сладкая. Однако пьем, не смущаемся.

— Ох и устала же я, — потянувшись, Зоя потрепала Мазика по голове. — Пойдем-ка почивать, золотце. Если хочешь, заснешь у меня.

— Я здесь останусь, — Мазик насупился.

— Не спорь, малец, — Митя погрозил ему пальцем. — То, что мужик ты самостоятельный, знаем. Но сегодня тебе лучше побыть под присмотром.

— Иди к черту! Я здесь останусь. С бабушкой… — На глазах у подростка показались слезы.

— Пусть остается, — вмешался я. — Он знает что делает.

— Знаю, — глазенки моего голубиного подельника сердито блеснули. — И знаю, что ни Виктор, ни ты не выпили ни капли. Трезвыми хотите остаться?

— Хотим, — в тон ему подтвердил я. — Потому что на этот день у нас намечено важное дельце.

Мазик растерянно заморгал.

— Правда, важное?

— Очень…

Старик-китаец слеповато поглядел на часы.

— Тогда давайте, господа хорошие, сворачиваться. Шестой час уже. Можно сказать, утро.

— Да… Ночка выдалась славная, гори она синим пламенем.

— Пошли, Мазик, — я подмигнул подростку. — Прогуляемся перед сном.

— Куда? На улицу? — Зоя протестующе округлила глаза.

— Да нет. В подъезде немного подышим.

Виктор окинул нас понимающим взором, незаметно для остальных пожал мне локоть.

УТРО. ПЛОЩАДЬ. ДВОРЕЦ

Говорят, утро вечера мудренее. Видимо, далеко не всякое. Да и какое там утро, если мы практически не сомкнули глаз. Проходя мимо Зоиной квартиры, я услышал приглушенный плач. А возможно, это мне только показалось. Чего не примерещится после такой ночи.

С домом я не прощался. Он мало что значил для меня. Впрочем, как и Митяй с Горынычем. Увы и еще раз увы… К расставаниям и нескончаемой смене старых и новых лиц я успел привыкнуть. Помашите вслед уходящему поезду, — рука обязательно устанет. Попробуйте пропустить мимо себя несколько эшелонов и вы не заметите, как сами собой руки окажутся в карманах, горечь и острота сгладятся. Когда-то все было иначе. Расставаясь на неделю, мы впадали в скорбь, а, прощаясь с гостеприимными хозяевами, не стеснялись плакать. И даже дом этот — кирпичную пятиэтажку, утопающую по весне в яблоневом белоснежном мареве, я, конечно, любил. Но сколько печальных секунд пролетело с тех пор, сколько безвинных щепок просыпалось на грешную землю! Соседи из новеньких начинали жизнь в нашем доме с пилы и топора. Вероятно, их можно было понять, — кому-то яблони застилали свет, кто-то опасался ворья, заползающего в квартиры под прикрытием густых насаждений. Каждый из них спилил совсем понемногу — по три-четыре деревца, но в сумме этого хватило. Дом оказался в окружении безобразных пеньков, а я, охладев поначалу к соседям, постепенно охладел и к дому. Что-то он безвозвратно утерял. Глядя на него, я отчего-то вспоминал «Вишневый сад» Чехова. Наверное, у нас приключилось что-то похожее. И мое расставание с домом, с живущими в нем, а, вернее сказать, внутренний разрыв, произошло значительно раньше. Но Мазику я все же кое-что сказал. Еще до того, как он отправился спать. Иначе могло бы получиться жестоко. Я и без того бросал его в тяжелой ситуации. Мы просто вынуждены были объясниться. То есть, разумеется, я не стал посвящать его в наши сумасшедшие подробности, я только намекнул, что мы можем не вернуться. Всего-навсего. И я обещал, что не забуду о нем, если все обойдется. Обиженно пошмыгав, Мазик поинтересовался степенью вероятности нашего возвращения. Я предположил, что это где-то пятьдесят на пятьдесят, и Мазик немедленно сказал: «врешь». Я не стал ломаться и отнекиваться. Он действительно был без пяти минут мужчиной, и с ним не стоило хитрить.

Там же в подъезде я подарил ему свой «Глок», объяснив, как найти спрятанные под паркетинами патроны. Мы пожали друг другу руки и разошлись. Честно говоря, меня подмывало проститься и с Зоей. Я хотел проворковать ей на прощание что-нибудь доброе, ласковое — и я почти решился, но в последний момент дрогнул и передумал. Может быть, сделав вывод, что причиню ей лишнюю боль, а, может, подобным образом попросту обманув себя. Самообман — лакомая вещь. От него трудно отказаться. Зачастую совершенно невозможно…

Мы шагали по улице молча. Каждый, вероятно, думал о своем. Я размышлял о странном слове «мессия», пытаясь припомнить его этимологию, повторяя и так и эдак на все лады. Уже через несколько минут оно утеряло первоначальный смысл, расплывшись в туманно-неразборчивые созвучия. Я все еще был напряжен, но штурвал самоконтроля все больше ускользал из моих рук. Я устал бояться. В какой-то степени мне было уже все равно.

В метро, которым нам пришлось воспользоваться, взволнованно гудели о каком-то взрыве в центре, о попытке захватить телебашню, ругали террористов и кое-кого из особо говорливых флэттеров. Прислушиваясь к обрывкам разговоров, я гадал, как скоро наступят дни реакции. Она давно маячила на горизонте, и власти нетерпеливо перебирали ногами, поджидая подходящего момента. Мускулистый организм страны кололся стероидами, готовясь к решающему прыжку. Зверь, в возбуждении покусывающий самого себя, змея, гложущая собственный хвост…

Если я был прав и все действительно обстояло так плохо, нас должны были остановить еще на подходе к Площади. Кстати сказать, я по-прежнему не сомневался, что так оно и случится. С равнодушием семидесятилетнего старца я размышлял, какого уровня пытки к нам применят, и в конце концов приходил к выводу, что пытать нас скорее всего не будут. С диверсантами и подозрительными лицами власти обходились значительно проще. Меткие и безжалостные мальчики разводили своих жертв по городским закуткам и, скороговоркой зачитав выдержки из наиболее грозных уголовных статей, пускали в ход оружие с глушителями. Следы расстрелов списывали на бандитизм. Во всяком случае именно таких версий придерживались скандально знаменитые плавающие каналы. Часть людей этому верила, и кажется, я принадлежал к этой самой части людей.

Метро осталось позади. Перед глазами простиралась мощеная багровым булыжником Площадь. Как все произошло, я даже не рассмотрел. Не рассмотрел по той простой причине, что намеренно глядел в землю, на отшлифованные столетиями камни. Но так или иначе контрольный пропускник мы благополучно миновали, и ни одна душа в узорчатых погонах не попыталась нас остановить. Ни к каким хитростям мы не прибегали. Подобно ледоколу Виктор шел прямо на них, и они покорно расступались — недоуменно, с растерянностью на лицах, иногда с пугливым непониманием того, почему они собственно это делают. Все так же беспрепятственно мы прошли за ворота и приблизились к мраморной дворцовой лестнице. Это и было самое их логово! Выдержка изменила мне, я поневоле перешел на виноватый шаг нашкодившего ребенка. Но я зря опасался. Караульные офицеры не повели и бровью. Строгие их лица были обращены к Площади, в глазах сверкал холодок стали, — нас же они словно и не видели. Ноги мои заплетались, я с трудом заставлял себя следовать за Виктором. Единственного властного окрика хватило бы, чтобы развернуть меня и послать аллюром до самого дома. Телесная оболочка превратилась в хрупкий скафандр. Вокруг царствовал вакуум, шипела и пузырилась голимая радиация. Находиться здесь было строго противопоказано всем живым существам, и меня не покидало ощущение, что мы спускаемся в жерло дремлющего вулкана. В любой момент вулкан мог пробудиться.

Ничего, однако же, не произошло ни через минуту, ни через пять. Миновав анфиладу роскошно обставленных залов, мы вышли под изумрудный купол, и слились с толпами переговаривающихся флэттеров. Я было задержался, но Виктор подхватил меня под руку и уверенно повлек в сторону башенки президиума.

Я все еще не верил в окружающую действительность. Мы стояли на середине прохода и пялились на золоченую трибуну, с которой выступал знакомый мне по телепередачам министр национальной петардики. Время от времени флэттеры подбадривали его энергичными рукоплесканиями. Не все, но многие. В зале стоял гул, кто-то поглощал кофе с бутербродами, тут и там прохаживались люди в мундирах, с солнечными бляхами на груди. Операторы колдовали у телемониторов, широкоплечие детины в штатском аплодировали вместе со всеми, неуклюже изображая тех, кем в действительности не являлись. Надо отдать им должное, последние покушения и беспорядки кое-чему их научили. Шипастая подозрительность обступала президиум и трибуну, удерживая присутствующих в настороженных объятиях. Намордник на лице общественности… Все казалось бессмысленным и безнадежным. Дворец был пастью изголодавшегося удава, и мы сами по собственной воле заявились в эту пасть, легкомысленно провоцируя глотательное движение.

И все-таки нас по-прежнему не замечали. То есть, материальности своей мы не утеряли — нам то и дело наступали на ноги, торопливо извинялись, возбужденно отталкивали, пробираясь к микрофонам, но мы, конечно же, отдавали себе отчет в том, что выглядело поведение окружающих. Никто из них будто и не видел моих потертых джинсов, серого и ветхого плаща Виктора. Мы разительно отличались от парадно разодетых флэттеров и одновременно сливались с ними, как сливаются волны в шумливом море.

В груди у меня болезненно дернулось. Я без сил опустился в пустующее кресло. Пытаться щипать себя не имело смысла. Спутать эту помпезную реальность с чем-либо привидевшимся во сне было невозможно. Справа и слева проворно строчили авторучки, лысоватые и обрюзгшие, давным-давно оглохшие флэттеры напряженно внимали витиеватому многословию. Голос оратора, усиленный электричеством, властно гулял под сводами Дворца. Я перевел взор на Виктора. Он был готов действовать. Это угадывалось по лицу, по всей его напружиненной фигуре.

Покончив с докладом, министр петардики, пыхтя, сошел с трибуны. Полистав списки, председательствующий зачитал фамилию очередного докладчика, но на лобном месте уже возник Виктор. Заседатели обернулись в его сторону, встревоженно зашелестели. Кто-то в передних рядах недоуменно хихикнул.

— Простите, вы записывались на выступление?

— Нет, — голос Виктора прозвучал непривычно глухо. Внутри у меня все затрепетало. Господи, какими же мы оказались глупцами! Не было, конечно, никакого чуда! Два свихнувшихся олуха поверили в сказочную блажь! Поверили и пошли уверять всех прочих, что это не сказка и не блажь, а самая настоящая правда. Но почему столь очевидное не дошло до меня раньше? Что за нелепая пелена застила мое зрение, мой разум? Стоящий на трибуне человек был самым что ни на есть обыкновенным — с обыкновенным, севшим от волнения голосом. Святое небо! Как же мы осмелились забраться сюда!..

Пухлый, с привлекательными ямочками на щеках флэттер, судя по эмблеме, представитель партии глэдмэнов, топтался перед трибуной и с вежливой вопросительностью поглядывал на заседателей. Сдвинув кустистые брови, председательствующий вновь просмотрел списки и сурово потребовал.

— Пожалуйста, объявите ваш личный код. Или же покиньте трибуну.

Покинуть трибуну!.. Я чуть было не вскочил с места. Еще не поздно было уйти! Возможно, нам даже удалось бы оставить Дворец незамеченными. Только бы Виктор не прекословил!

Увы, он и не думал отступать. Сухо откашлявшись и окинув переполненный зал мрачноватым взором, Виктор глухо заговорил…

МЕССИЯ

— Я не назову кода. У меня его нет. Я — тот, кто прекратит этот балаган и прекратит немедленно. Боюсь, не самым вежливым образом, но… — Он развел руками и твердо утвердил их на трибуне, — другого выхода я не вижу.

С моего места было видно, как председательствующий суетливо шарит рукой под столом. Возможно, он пытался отключить микрофон, но у него ничего не получалось. Подчиняясь неслышимой команде, от стены отделились двое и стремительно метнулись к Виктору. Я невольно привстал, но моей помощи не потребовалось. Виктор вскинул ладонь, и они остановились.

— Не пытайтесь помешать мне. Я все равно выполню то, что задумал.

В зале зашумели. Кто-то протестующе затопал ногами, послышался свист. Председательствующий торопливо склонился над микрофоном.

— Прошу соблюдать спокойствие! Это всего лишь недоразумение… Вальский, вы в зале? Кажется, за порядок отвечаете вы?

Размахивая сухонькими кулачками перед президиумом выскочил пожилой флэттер. Насколько я понял, он выражал готовность вышвырнуть нарушителя самолично. Вид почтенного седовласого деда оказался обманчив. Он визжал, как базарная торговка, обнаружившая, что ее обокрали.

— Пожалуйста, не волнуйтесь. Все будет урегулировано… Вальский, разберитесь наконец! Где охрана?!

— Не надо никакой охраны, — Виктор повысил голос. — Я уже сказал: это бесполезно…

— Ага! Вот они соколики! — председательствующий нервно улыбнулся. Слов Виктора он постарался не услышать. Напротив — пытался говорить и говорить сам. — Давно было пора. А то что же это в самом деле…

По проходу державным шагом двигалась группа людей в мундирах. Пальцы их трепетали на ремнях, вблизи упрятанного под лакированную кожу оружия.

— Мне очень не хотелось использовать силу, но, как видно, без этого не обойтись.

Это сказал Виктор, и председательствующий тотчас откликнулся:

— Вы угрожаете флэттерам? — глаза его неприятно забегали. — Я правильно вас понял?

— Вы правильно меня поняли, — Виктор кивнул. — Более того, угрозу свою я привожу в исполнение, — он окинул насмешливым взглядом гомонящие ряды. — Ваша охрана не сделает больше ни единого шага. Вальский! Или как вас там?.. Сядьте! Ваши потуги напоминают корчи эпилептика. Не пугайте людей, все равно ничего у вас не выйдет. И те, кто стоят у микрофонов, тоже присядьте. В противном случае вам придется торчать на ногах, а я не знаю точно, как долго это все продлится… Вот так… А теперь я хотел бы, чтобы в зале воцарилась тишина. Давайте немного помолчим. Хотя бы полминуты. Настоящее предисловие — это всегда безмолвие. Пусть мир посмотрит на экраны и впервые умиленно прослезится. Ей богу, вы так утомили людей своими глотками, что небольшая пауза не повредит никому.

Голоса стихли. Пухлый докладчик заморожено отошел от трибуны и плюхнулся в кресло по соседству со мной. Он смотрел на Виктора, как мышь на кота. Они ВСЕ на него смотрели подобным образом! Чудо все-таки произошло, и цепь необъяснимых событий приблизилась к своему логическому завершению.

— Замечательно! — Виктор восторженно причмокнул губами. — Поверьте мне, никогда прежде эфир не доносил до слуха людей ничего более приятного.

Зал проглотил издевку без единого звука. От этого неизвестно каким образом очутившегося на трибуне незнакомца он готов был проглотить что угодно.

— К сожалению, с этого ответственного места было сказано достаточно глупостей. Пора поговорить серьезно. Я понимаю, к подобным вещам тоже следует привыкать постепенно, но, увы, время, отведенное под разговоры, истекло. Обижайтесь-не обижайтесь, но я не буду более спрашивать вашего мнения. Я устал от него. Я даже устал насмехаться над ним. Смех — глас народа, но он стал вызывать колики. Вот до какой степени вы утомили своих избирателей…

— Отключите телекамеры! — скрежещуще выдавил из себя председательствующий. Лицо его жутковатым образом подергивалось, по вискам скатывались капельки пота. Борьба давалась непросто.

— Не истязайте себя так! Что вы в самом деле! — Виктор укоризненно покачал головой. — Ясно же, что все будет работать, как работало, — и микрофоны, и телекамеры. Впервые за много лет люди удостоятся невиданного зрелища. Я буду обвинять вас, и единственное, чем сможете вы ответить, это вашим усиленным вниманием к моему слову. Я дарую вам возможность слышать, возможность думать и ужасаться. На иное вы, скорее всего, уже не способны. Ужас и страх — более живучи, нежели совесть. Возможно, последнее качество не обошло вас стороной, но крохотные эти зерна вы выковыривали из душ на протяжении всей жизни. И теперь вы пусты, чудовищно пусты, а потому не способны болеть. А ведь боль, я имею в виду боль за содеянное, — особый дар, может быть, самый ценный из всех получаемых человеком.

Я собираюсь унизить вас, как годами и десятилетиями вы унижали страну, миллионы ваших сограждан. Уместно, наверное, сказать — бывших сограждан, так как не знаю, кто вы такие на данный момент. Унизив вас, я не руководствуюсь местью, я лишь выравниваю воображаемое с действительным, ибо вы взлетели, не имея крыльев, занимая места, которые занимать не в праве. Ваша мощь — это ваша власть, а власть ваша — дутыш, опирающийся на лай оружия и законов. Я наглядно продемонстрирую, что сила вашего оружия — ничто, и намеренно пренебрегу вашими законами. Свершив этот маленький суд, я развею вас среди людей. Попытайтесь жить! С тем, что в вас останется!..

Речь Виктора обладала магическим эффектом. Я не сомневался, что гипноз, овладевший людьми, не ограничивался пределами зала. Иначе что-нибудь да помешало выступлению, прервало бы его в самом начале. На заседателей и охрану я старался не смотреть. Свяжите разъяренных горилл, и вы поймете, что зрелище было не из приятных. Виктор действительно спеленал их по рукам и ногам. Впрочем, это мог быть И НЕ ОН… Я вконец запутался, размышляя о происходящем. Кроме того, я тоже слушал. Не слушать я был не в состоянии.

На что это все походило? Не знаю… Я мог бы убрести в мир самых красочных аналогий и все равно вернулся бы ни с чем. Реальность, помноженная на сон, не поддается описанию. И все же одну странность я сумел отметить. Речь Виктора… А, вернее сказать, язык, на котором она произносилась. Его нельзя было назвать ни русским, ни английским, ни каким-либо другим. Это был ОСОБЕННЫЙ язык! Я не очень вникал в смысл фраз, но слова сами проливались в меня, подобно музыке без усилий овладевая слухом. И где-то глубоко внутри хрустальными кирпичиками они стыковались ряд в ряд, выстраиваясь в просторный голубой купол. Речь Виктора не терзала логику, не затрагивала аналитических способностей, — и мысли и чувства она передавала напрямик, без малейших искажений. Он ругал, но за этим не стояло желание оскорбить, он упоминал о будущем, и мы видели что-то помимо экономики с ее бухгалтерией, прожиточным минимумом и бесчисленными фондами. Он бил наотмашь своих слушателей, клеймил и бичевал, но странное дело! — за этим угадывалось сочувствие! Так или иначе суть доходила до всех. Это читалось по лицам сидящих, по их взглядам, по напряженной сосредоточенности фигур. А Виктор продолжал говорить. Об упущенном времени, о времени уходящем, о времени забывающем. Им приходилось его слушать, как приходилось слушать миллионам сидящих у телевизоров и радиоточек. То самое время, о котором повествовал Виктор, текло в обход замороженного Дворца Съездов. Лишь один человек продолжал жить — и этот единственный стоял на трибуне.

Наверное, он говорил более часа. Я не глядел на часы, и никто на них не глядел, но в какой-то момент я почувствовал, что Виктор приближается к заключительным словам.

— … Итак, я прощаю вас, — он устало вздохнул. — Прощаю и одновременно приговариваю — оживив вашу память и пробудив мозг. Вернувшись домой, вы немедленно начнете вспоминать, и к сожалению, вам найдется что вспомнить. То, что вы вспомните, вы не забудете уже до конца своих дней. Это все, что я могу для вас сделать. Иное не в моих силах. Вас невозможно преобразить, вы не тот материал. Вы не способны гореть, но подобно прошлогодней листве еще можете тлеть, а это тоже очень не просто!.. — помолчав некоторое время, Виктор сумрачно добавил. — Ну вот, пожалуй, и все. Я закончил.

Волна вздохов и шевелений прокатилась по залу. Ожило и каменное лицо председателя. Он распахнул рот, но, опережая его крик, люди в штатском и в мундирах уже бежали вперед. Виктор печально улыбнулся. С этой улыбкой на губах он и умер. Лавина огня погребла его, отбросив за трибуну, забрызгав алыми каплями разбросанные бумаги докладчиков. Стрелявшие не могли остановиться. Сказывалось последствие шока. Пули крошили золоченый герб, в куски разносили трибуну. Широкоплечие телохранители, ощерившись стволами, спешно окружали президиум. Глаза их настороженно шарили по рядам напуганных флэттеров. А потом… Потом что-то случилось. Сидящие в президиуме поджались, оружие посыпалось из рук стрелявших. Кто-то бессильно опустился на колени, другие в страхе закрыли глаза.

Очнулся я уже возле искромсанной пулями трибуны. Во всяком случае очнулась какая-то часть моего "я". Ощущение принадлежности к чему-то новому малознакомому показалось мне ошарашивающе приятным. Или этому следовало подобрать иное, более сильное определение?.. Так или иначе, но что-то существенно изменилось во мне. Я даже и двигался уже как-то иначе. Окружающее осмысливалось необычайно ясно, я видел людей, находящихся в зале, — всех разом и каждого в отдельности. Я видел и самого себя, степенно приближающегося к трибуне. Я не понимал того, что делаю, но и догадки отнюдь не повергали в ужас. Некоторое время я даже упивался непривычностью ощущений. А они продолжали прибывать, заполняя меня с каждой секундой. Я раздувался, превращаясь в гигантский шар, и некто бесконечно сильный мягко и уверенно размещался в моем разуме, в моем теле. Я стал подобием гостиничного номера, в который въезжал знатный жилец. Эту его знатность я угадывал по собственному нарастающему могуществу. Я слышал биение сердец флэттеров, читал их путаные мысли. Одним мановением руки я мог погасить и то и другое. Но я не собирался их наказывать. Именно по той простой причине, что МОГ это сделать.

Переселение в «номер», кажется, завершилось. Взойдя на покалеченную трибуну, я взглядом поднял президиум с мест, заставил спуститься в зал. Легче легкого было разогнать их всех по домам, но и этого я не собирался делать. Все мои действия представляли загадку для меня самого. Возможно, потому, что исходили уже не от меня.

На деревянных перильцах трибуны все еще поблескивала кровь моего друга. Осторожно я коснулся одной из капель и, обернувшись, увидел, как трудно, со всхлипами задышал на полу Виктор. Ему было больно, очень больно, но я знал, что боль скоро пройдет. Уже через пару минут он сумеет подняться, а через полчаса на теле его не останется и царапины. С жалостью я взглянул на зал. В свете прожекторов лица флэттеров казались мертвенно-бледными. Телеоператоры ни на секунду не прерывали своей работы.

— Я вижу, вы устали, — начал я, — но вся беда в том, что разговор далеко не окончен. Я сказал лишь первое слово, но найдется и второе, и третье…

Они сидели, не шелохнувшись. Они, слушали, затаив дыхание. На какой-то миг мне почудилось, что где-то в дальних рядах я вижу Мазика и бабушку Таю. Счастливая Зоя прижимала к груди воскресшего ребенка, а рядом, насупленный и серьезный, сидел ее муж. Я сморгнул, видение исчезло. Вернулась вчерашняя боль. Я мог действительно многое, но далеко не все…

Content

Мессия

ЧЕРДАК, ГОЛУБИ И ЖЕЛУДОК

БАБУШКА ТАЯ

НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

СТРАННАЯ БЕСЕДА

ПРОДОЛЖЕНИЕ СТРАННОЙ БЕСЕДЫ

ЗАЧЕМ НАМ СНЫ, ЕСЛИ НЕ СПИТСЯ?

НЕГАДАННОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ

НОЧНОЙ БОЙ

ГЛАВА БЕЗ НАЗВАНИЯ

ПОМИНКИ

РАЗГОВОР ПЕРЕД РАСКРЫТОЙ ФОРТОЧКОЙ

ЗА СТОЛОМ

УТРО. ПЛОЩАДЬ. ДВОРЕЦ

МЕССИЯ