Сергеев Иннокентий

Terra Incognita

Иннокентий А. Сергеев

Terra Incognita

"Всё, что я сделал - всего лишь маленький шаг в сторону света. Слабая тень того, чем я стану, когда уйду..."

( Неизвестный гений )

"Что пользы от названий, если у тебя всё равно нет денег".

( Terra Incognita )

* * *

Хорошо можно описать только уродство. Ну как, скажите на милость, можно описать внешность красивой женщины? Впрочем, у неё несколько выступают скулы. Когда она суживает глаза, лицо её делается нервным и, пожалуй, злым. Она ярко красится. Когда я увидел её, я подумал: "Ну всё, влип".

"Она странная",- сказал о ней один мой знакомый.- "Говорит: "Сделай мне хорошо",- а сама наводит на тебя пистолет. Может, не пойдём?"

Он привёл меня к ней в третьем часу ночи. Она открыла дверь и, мельком бросив на меня взгляд, исчезла в комнате. Я опешил. Он подтолкнул меня. Мы вошли и стали раздеваться. Он задержался в прихожей. Я вошёл в комнату. Она повернулась ко мне. - Сколько у вас денег?- спросила она быстро. - Как... вообще? - Сейчас. - Немного,- сказал я, заискивающе улыбнувшись. - О!- воскликнула она с досадой.- Ещё один нищий среди ночи! У неё кончилась выпивка, она вызвала по телефону машину, а деньги ей привезут только завтра. Деньги у меня всё же нашлись. Так мы познакомились.

Мы приехали в гастроном, я заплатил. Потом мы поехали к ней. По дороге она вспомнила, что дома нечего есть. Я сказал, что хлеба с колбасой будет вполне достаточно, и мы не стали возвращаться. Я думал, что мы устроим пьянку, но вместо этого она сразу же затащила меня в постель. А уж потом мы напились.

Не знаю, стоит ли продолжать. И вообще, стоит ли писать дальше. Её зовут Нина.

Она сказала: "Надо знать, что тебе нужно в жизни, чтобы не испугаться, когда тебе это предложат".

Утром я должен был быть на работе, но проспал - мы проснулись только к обеду. На другой день то же самое. А потом я вовсе перестал думать об этом. В постели она... - Только попробуй написать про меня какую-нибудь гадость! В постели она оказалась само целомудрие. - Я же сказала, только попробуй написать про меня гадость!

Первый раз она сказала мне, чтобы я убирался, на четвёртый день нашего знакомства. Через полчаса я позвонил ей из автомата, и она разрешила мне вернуться. Однажды она заявила: "До того как мы встретились, ты был дурак дураком". Может быть, это и правда,- она всегда права, спорить с этим бессмысленно,- но кое-что я всё-таки знал. Так я знал, что нельзя звонить сразу же после ссоры, да ещё из автомата. Ещё я знал, что ни в коем случае нельзя просить прощения ни у кого, тем более у женщины. И наконец, я знал, что нельзя возвращаться. Не прошло и недели, как она выставила меня снова. На этот раз извиняться пришлось ей. Я просто снял трубку, набрал номер и молчал. Она разразилась ругательствами. Я молчал. Она принялась говорить без умолку. Я молчал. Она замолчала. Мы молча сопели, каждый в свою трубку. Она сказала: "Ладно, прости". Никакая она не истеричка, мне бы её нервы.

Когда я сказал ей, что люблю её,- я неудачно выбрал для этого время,- она только фыркнула: "Иди высморкайся, а потом скажи по-человечески, что тебе нужно". Она бывает до безобразия груба.

Ну вот, всё только о ней. Почему я пишу только о ней, а о себе - ничего! Даже обидно. Вот возьму и не буду больше ничего писать!

Она сказала, чтобы я звал её Нина.

Время от времени я делал ей предложение, случалось, она принимала его, случалось - отказывала. - Какой ты зануда. Я же сказала - нет.

Получается, что я и правда вёл себя как дурак или размазня, но этого всё равно не объяснишь. Она могла оскорблять меня, называть нытиком, скрягой, брюзгой, как угодно! Но в постели... Вот возьму и напишу какую-нибудь гадость!

Всё равно, я никогда не встретил бы другой такой женщины. Мне просто повезло.

Первым делом она подчистую разорила меня, лишила работы, жилья, рассорила со всеми знакомыми, друзьями и родственниками. Я подумал: "Вот мне и конец". Но это было только начало.

Только вот до сих пор не могу понять, чего же именно.

Если из этих записей что-нибудь получится, и я опубликую их, то быть может, когда-нибудь буду обязан ей состоянием. И тогда я буду рассказывать, что начинал свою карьеру с того, что сочинял застольные речи. Сначала она прикончила все мои сбережения, а потом с самым невинным видом спросила, как я теперь думаю содержать нас!

И ведь наверняка найдётся такой человек, который, увидев её, скажет, что у неё великоват рот и недостаточно пухлые губы. Может быть, он вообще скажет, что у неё неправильное лицо и большой рот, который она зачем-то всё время кривит,- обычно она делает это непроизвольно, даже не замечая,но её глаза...

Вот. Дилемма: - Всякое желание возникает в нас одновременно с возможностью его исполнить. - Чем больше возможностей для исполнения желаний, тем меньше желаний (всесильный король может всё, но ничего не хочет; в качестве иллюстрации сгодится хотя бы новелла Борхеса о заточённом в подземелье короле, разгадывающем тайну пятен на шкуре ягуара). Внешне эти два постулата противоречат один другому, однако, это не более чем видимость. И то и другое верно. Всё дело в формулировке первого постулата - она неточна. Следовало сказать не "возможность", а "способность". Прежде чем способность превратится в возможность, пройдёт время. Время вот ключ этой дилеммы. Формулировка первого постулата абстрагирована от времени - способность означает возможность. Но тогда и желание означает его отсутствие. Ведь желание - это то, что предшествует осуществлению, если же нет времени, то нет и того, что "перед тем как". А это и означает уничтожение желания в смысле второго постулата - путём обретения возможности его осуществления. Дилемма разрешена. Какой я всё-таки умный. А вёл себя как дурак.

Как-то раз она посреди ночи заявила, что уходит и будет мне очень признательна, если я останусь дома и не буду её сопровождать. Я сделал вид, что обиделся и остался. А сам пошёл за ней. Она пришла в парк и, забравшись на эстраду,- эстрада была освещена,сидела и курила. И всё! А я, прячась среди деревьев, битый час проторчал под моросящим дождём, пока не продрог до костей. Зато в другой раз она приехала в компании каких-то двух мужиков, полуголая и к тому же вдребезги пьяная. Закон подлости. Когда я увязывался за ней, она вела себя как паинька, но стоило только потерять её из вида - всё!

На ней был какой-то дурацкий халат с попугаями, под ним белое кружевное бельё, и больше ничего! Она тут же завалилась в постель. А утром сказала, что ужасно провела ночь, что её напоили какой-то отравой, и чтобы я заткнулся, если не хочу, чтобы у неё лопнула голова.

Я человек гениальный (кого этим в наше время удивишь?) и при этом умный нелепое сочетание. Я мог бы развить идею, написать книгу, увлечь за собой миллионы людей по всему свету, воспламенив их огнём идеи, и, наверное, мог бы сделать на этом состояние. Но я не дурак. Ведь что такое зло. Зло - это тщетность. Гений странствует в мирах подсознания, открывая земли архетипов прекрасно! Но вот он начинает анализировать открытое, и это опять прекрасно - если только он не начинает при этом спешно сочинять прокламации. Пусть думает, пишет, но только, пожалуйста, на каком-нибудь непонятном языке. Лучше на мёртвом. Или хотя бы зашифровывает свои идеи так, чтобы понять их было невозможно. А то ведь как бывает. Гению всё нипочём. Для него всё это естественно, а то, что естественно, не безобразно. Для него - да, а как насчёт остальных? Ведь дело даже не в том, что масса не может постичь идею, извращает её, превращая в полнейшее безобразие. Идеи-то, они всегда красивые, а на деле получается какая-нибудь гадость. Всё они прекрасно понимают! Для этого и ума-то особого не требуется. Они не извращают идею, они следуют ей. А вот этого-то как раз делать и не нужно. Гений выражает архетип в творчестве, и тем соединяет небесное и земное в светозарном акте свершения. Замечательно! А они? Они выражают архетип в своих неразумных, то бишь бессознательных поступках. Ну и пошло-поехало. Не надо им архетипы трогать, опасная это игрушка. То что спички нельзя детям давать, это мы знаем, а тут атомная бомба понимать же надо! Нет уж, я не дурак, я отказываюсь, просто отказываюсь! Быть умным. Лучше уж я о ней напишу. Например, о том, как она однажды принимала ванну. Набрала полную ванну, напустила пену, лежит расслабляется. А я в комнате был. И тут горячую воду отключили. Как по заказу. Она же не может в мыльной воде выйти из ванны, кричит меня. Я прибегаю - что такое? - Воду отключили! Сволочи. Ну и что теперь делать? - Иди,- говорит,- набери хоть в кастрюлю воду, только побольше, и нагрей на плите. Надо же смыть всё это. Я иду, набираю воду на кухне. Поставил на огонь, сижу жду, когда нагреется. В квартире тишина. - Ну скоро там? Я открыл крышку, попробовал пальцем - холодная. - Чего ты так долго! Как будто я что-то сделать могу. Наконец нагрелась. Несу в ванную. - Ну наконец-то! Принёс ковшик. В ванной накурено, не продохнуть. Это она нервничала. - У меня уже вода остыла! Поднимается. Я начинаю поливать её из ковша. А сам думаю, как всё это со стороны выглядит. Зрелище, наверное, потрясающее. Говорю: "Нас с тобой можно хоть в бронзе ваять. В виде фонтана". Уже забыл, к чему я это вспомнил. Ах, да. Просто так...

Помню, однажды я спросил её, что она будет делать, если я вдруг покончу собой. Она сказала: "Не знаю. Там посмотрим". Надо же сморозить такое. У неё во всём так - сначала напьётся какой-нибудь дряни, потом болеет. Сама ляпнет что-нибудь, а потом я же и виноват. Меня даже передёрнуло. Я сказал: "Что же ты тогда будешь делать? Ты входишь в ванную, а там я лежу в воде, мёртвый. Ты же ванну не сможешь принять!" Когда мы с ней ссорились, или ей нужно было о чём-то подумать или просто расслабиться, она принимала ванну. Это было её спасение. И обязательно горячую. Я в таких случаях обычно забивался на кухню и закрывал дверь. Иногда, чтобы отвлечься, я начинаю что-нибудь готовить. Например, сладкое.

В ту ночь, в парке, я понял, что люблю её.

Ей об этом лучше было бы вообще не говорить.

Я ждал целых два дня чтобы сказать ей об этом. Выбирал время? Выбирал время, чтобы сказать об этом невпопад? Когда это прозвучит как шутка? Как правда, как насмешка, как ложь, как что? Не проще ли было вместо того, чтобы, промочив ноги, продрогнув, спотыкаясь и шмыгая носом, поджав хвост, вернуться обратно и сидеть потом на кухне, пить чай, давить окурки в пепельнице, ждать, прислушиваться и, наконец, не дождавшись, отправиться в постель спать, вместо всего этого, не проще ли было просто подойти к ней? Может быть, в этом всё дело. Выбирать время, ждать, подгадывать - всё это игра, правила которой, я лично мало понимаю. Иногда угадываю, но опять же, не знаю, правильно ли я угадал. Но кто убедил меня,- да разве я один такой,- кто убедил нас в том, что... даже не знаю, как выразить... Любовь - это игра без правил. Игра без правил. Может быть, это и есть то, что Джим Моррисон назвал "странными играми"? Если бы это была просто игра, он не назвал бы её так. Любая другая игра стоит любой другой.

Ведь если разобраться, что я увидел? Я увидел женщину, сидящую на пустой эстраде, освещённой ровным оранжевым светом, и голубые фонари далеко во тьме, шёл дождь. Я увидел женщину в ночном парке, она курила, сидя на досках пустой сцены, и были пустые ряды фанерных кресел. Но почему я решил, что это была именно она! Разве это не была просто женщина? Разве это не могла быть какая-то другая женщина, может быть, незнакомая мне вовсе,- издалека все женщины выглядят почти одинаково, тем более, в такой позе. А кроме того, нужно учесть, что из-за дождя мне приходилось щуриться, то и дело всё расплывалось,- огни, тени, формы искажались... Ветра почти не было. Впрочем, может быть, и был, не помню. Она была в коротком плаще, не знаю, как он называется, может быть, никак... Я понял, что люблю её.

Конечно, если бы у меня была куча денег...

Первым делом я купил бы приличную мебель, а то что это - диван, на котором невозможно спать, да раскладушка, на которой лежишь как в бомбовой яме. Хотя с ней всё равно никаких денег не хватило бы. Сколько раз ей говорил, чтобы не выбрасывала бутылки в мусорное ведро. Дело не в копейках, а в принципе - зачем выбрасывать бутылки, если их можно сдать? Тем более, когда столько пьёшь. Пиво ей заменяло еду. Она уморила бы меня голодом, не умей я готовить. Быть такой худой и столько пить пива можно, только если ничего не ешь. Я даже ругался с ней. Или купит каких-нибудь пирожных полный пакет, вроде бы больше ничего и не нужно. Не понимаю, зачем ей вообще деньги? Если она устраивала уборку, нужно было бежать из дома, чтобы не видеть всего этого. И во всём так. Помню, как она подарила мне пистолет. У меня был день рождения. Она об этом не знала. Я сказал ей, так, между прочим, что вот, мол, у меня сегодня день рождения, правда, смешно? Она посмотрела на меня. Взяла свою сумочку, открыла. - Надо же тебе что-нибудь подарить. И держит в руке пистолет, протягивает. Как будто это... не знаю. Пакетик жвачки или шоколадка. Мне сразу нехорошо сделалось. - Это что... настоящий? - Конечно. - И заряжен? - Не знаю,- говорит.- Посмотри. Я вынимаю магазин, смотрю - заряжен. - Ты что,- говорю.- С ума сошла? Где ты его взяла? - Какая тебе разница? Ничего себе,- думаю,- подарочек. Это что, она его всё время с собой носила? Он же тяжёлый. А потом оказалось, что она его чуть ли не... В общем, оказалось, что это чужой пистолет. Потом целая разборка была с этим пистолетом. Пришлось отдать. Подарила, называется. А я-то обрадовался...

Конечно, я не собирался из него стрелять, но иметь... брать его в руки, держать, чувствуя его тяжесть, холодок металла. Мужчины, ведь они как дети, кто же не мечтал о такой игрушке. Хоть раз в жизни. Женщины тоже как дети.

Все мы как дети, а ведём себя как... Нам для всего нужен повод. Мы не умеем устроить праздник просто так, без всякого повода. День рождения! А для неё это было так просто, так естественно. Мы собираемся, долго и нудно ждём опаздывающих, нащупываем в кармане текст речи, откашливаемся, говорим плоскости, потеем, снова ждём. Время до первой рюмки тянется бесконечно. Потом мы пьём по второй, по третьей, напряжение растворяется, мы начинаем говорить громко, лица краснеют... И вот, наконец, начинается праздник. Он начинается тогда, когда мы забываем его причину. Настоящее веселье всегда беспричинно. Когда оно естественно. А ей не нужен был этот долгий переход, это затянутое ожидание, покашливания, напряжение мускулатуры в поиске улыбки, вежливой, добропорядочной - плевать она на это хотела! У неё всё было сразу. Ну разве не смешно искать повод для того чтобы заняться немножко любовью? А для того чтобы выпить?

Я говорил ей, что она сопьётся. Мне кажется, она даже не понимала, о чём я говорю. Наверное, о какой-нибудь ерунде. Иногда я бывал ужасным занудой. Я, например, совершенно серьёзно спрашивал её: "Зачем ты пьёшь?" Ей просто становилось скучно со мной. Как я ненавидел её тогда!

Когда ты сидишь один в комнате и тихо сходишь с ума. Ночь. Её нет. И ты не знаешь, что с ней, где она. И ничего не можешь сделать - тебе остаётся только сидеть и ждать, сидеть и ждать, ждать, сходить с ума и ждать! И наконец, ты не можешь дольше оттягивать, ты должен ложиться спать, она не пришла. Или ждать её? Может быть, до утра? Уже утро. Она не пришла. А когда она приходила, жизнь продолжалась, словно бы ничего и не было. Но когда-нибудь повторялось, неизбежно! Именно потому, что всё возвращалось на свои места. Как стрелки часов. Я всегда возвращался к себе, а она никогда и не уходила. Иногда мы странно отчуждались друг от друга. Я мог кричать, бить посуду, стекло, но я не мог докричаться до неё сквозь эту стену. Я не знал, о чём я хочу сказать ей, что я должен сказать ей... А она знала точно, что не хочет слушать. Она всегда всё знает точно.

Это повторялось каждый раз снова, а повод... По какому поводу праздник, да? По какому поводу осень? По какому поводу идёт дождь? По какому поводу собрались здесь эти милые, обаятельные люди? Если бы это было не так, если бы они умели обходиться без застольных речей, то чем бы я зарабатывал деньги? И на что бы мы с ней жили?

Один раз я видел, как она выходила из дверей ресторана под руку с каким-то мужиком. Он подвёл её к машине, открыл перед ней дверцу. Они сели и уехали.

По какому поводу мы стали жить вместе?

Я записывал в своей книжке афоризмы, которые сочинял сам. Типа: "Прежде чем решить, кем ты хочешь стать, подумай, хочешь ли ты перестать быть тем, кто ты есть". Иногда получалось удачно, иногда не очень - когда как. Я читал ей, она смеялась. Я не сразу понял, что ревную её.

Хочешь ли ты стать чем-то иным, нежели то, что ты есть. Но так ли много зависит от наших желаний? И вот ещё. Можно ли сохранить себя неизменным? Когда всё меняется, хочешь ты этого или нет, и, желая сохранить себя, ты неизбежно окажешься перед выбором, рано или поздно - либо законсервироваться, упаковавшись в подходящей формы холодильник, либо покончить собой, потому что когда-нибудь неизбежно ты придёшь к самоотрицанию, и нужно уметь подняться, перешагнуть... и стать чем-то новым. И это закон, это жизнь, она существует лишь в развитии, она невозможна, была бы невозможна, когда бы не было смерти. Наши желания... мы собой-то управлять толком не можем. Я, например, очень часто говорю резче, чем мне самому хотелось бы. И кто-нибудь скажет обо мне, или говорит: "Он такой резкий". Что он знает обо мне, чтобы говорить так. Мои слова? Я говорю, но я уже дальше своих слов, это уже не я... Это как свет звёзд, который доходит до нас через миллионы лет. Мы видим их такими, какими они были. Мы всё видим в прошлом, мы умеем видеть только прошлое! Мы видим мир таким, каким он был миллион лет назад, год назад, месяц, секунду, долю секунды, мгновение, но всегда таким, каким он был. А хотим предрекать будущее, прозреть его! Прозреем. Когда оно станет прошлым. Есть люди, которые говорят, что могут увидеть будущее. А толку-то. Вот если бы они умели его изменить... Ну вот. Приехали. Классическая дилемма: свобода воли и предопределение. Ох уж мне эти богословские споры. Детерминизм и вероятность - ох уж мне эти научные диспуты. А вот она всегда полагала, что пожелать чего-нибудь - значит, уже наполовину достичь. Даже не так, это я со своими вечными компромиссами. Пожелать - значит, уже достичь. Смотри: дилемма о желании и возможности, постулат первый.

Начнём всё сначала. В ту ночь я понял, что люблю её.

Она сказала: "Я скоро вернусь. Ложись спать". Я сказал: "Куда ты идёшь? Я пойду с тобой". Она сказала: "Не нужно. Пожалуйста, не нужно". Я сказал: "Уже ночь". Она сказала: "Да, я заметила. Ложись спать". Я сказал: "Куда ты идёшь? Не уходи". Она сказала: "Не ходи за мной, ладно? Я вернусь". И она ушла.

Когда записываешь так, как оно было, получается нескладно. А изменять не хочется. Это называется "импрессионизм"?

Кажется, я написал, что ждал её,- сидя на кухне, прислушиваясь к тишине там, за входной дверью на лестничной площадке, вздрагивая от редких звуков,- это не правда. Я не ждал её. И даже не потому что не верил, что она придёт, хотя это и казалось невозможным после того, как я увидел её такой - это как ангелы на сводах церкви, их трубы хранят молчание, и невозможно представить себе, что вот сейчас они вдруг зазвучат духовым оркестром, и можно будет различить отдельные инструменты, записать их на плёнку, изучить тембр, невозможно! - даже не поэтому. Я боялся, что она придёт. Я не хотел этого. И вздрагивал от редких звуков и ещё долго с тревогой вслушивался в тишину... Тихие капли о жесть за окном. Тишина. Я видел её. Там, в парке, ведь это было только что... я увидел её. Ложась спать и выключая свет,- грязноватый свет сумерек уже просачивался сквозь ткань занавесок,- я улыбался, радуясь, что она не пришла. Она бы всё испортила.

Я был подобен ученику дзэн - долго и тщетно бившись над разрешением задачи, не поддающейся решению, истощив в этом поиске вот уже все свои силы, измучив себя ею, ставшей заиром, демоном, пыткой, пыткой, безумием!.. вдруг, он ощущает совершенный покой - ничто не может изменить его, хоть как-то умалить, он больше, чем всё, что есть в мире, и он - всё, и ничего не нужно больше, загадка решена - это иногда называют озарением. И у меня была целая ночь, чтобы наслаждаться этим покоем, бессмысленно улыбаясь, давить окурки в пепельнице, вздыхать, бормотать что-то... впрочем, прислушиваясь и то и дело вздрагивая, когда мне казалось, что я слышу её шаги. И каждый раз с облегчением переводить дух, когда оказывалось, что это не она. Мучимый беспокойством подобен человеку, которого терзает головная боль ему кажется, что она утихнет, если только ему удастся замереть без движения, хотя бы на один миг...

В ту ночь я понял, что люблю её, и безответно. Я твёрдо решил, что никогда не скажу ей об этом.

Когда я проснулся, она ещё спала. Я поднялся с раскладушки, оделся, вышел на кухню. Побаливало горло. Первым делом я глотнул водки - на столе стояла недопитая бутылка. Она даже не накрыла её крышкой - чтобы выдыхалась, наверное. Я сделал себе яичницу с помидорами.

Она сказала, что простудилась, и весь день провалялась в постели. Я дал ей выпить таблетки, незаметно отложив и для себя тоже. Она спросила, осталось ли что-нибудь в бутылке. Я принёс ей остатки. Её знобило. Я собрал её одежду, разбросанную по комнате, приготовил для неё какао. Она сказала, что терпеть не может какао, но я сказал, чтобы она пила как лекарство. Она выпила. Мне показалось, что она чувствует себя неловко передо мной. Я ничем не напоминал ей о вчерашнем. Вечером она снова собралась уходить. Я сказал, что не отпущу её. Она ничего не ответила. Просто ей было наплевать, отпущу я её, или нет! Я сидел в сортире и услышал звук захлопнувшейся двери. Когда я выскочил, в комнате было пусто. Постель лежала смятая комом, её одежды не было. Она ушла.

Потом это сделалось обычным - она уходила, я ждал. Я никуда не уходил. Она возвращалась. Однажды она приехала в одном нижнем белье, в стельку пьяная, а я даже не спросил её, где она провела ночь. Не сомневаюсь, что ей было о чём рассказать. Вот кто мог бы написать книжку, которая стоила бы миллион. Может быть, напрасно я ни о чём её не расспрашивал.

Я просто не хотел знать ничего этого. Ну что мне было в том, что она когда-то пела в каком-то дурацком ансамбле, что в этом самом парке они выступали, на этой эстраде. Когда-то. Она пела какие-то песенки, мне было не нужно это знать. Это было не нужно. Я увидел её такой, какой она была в ту ночь - вот и всё.

Конечно, у неё были свои деньги. Мне не нужно догадываться об этом - я это знаю. Как-то раз ночью, когда она спала, я потихоньку взял её сумочку и, закрывшись на кухне, перетряхнул её содержимое - деньги, записная книжка с какими-то телефонами, какие-то имена, пометки,- я даже не стал их разбирать,- всякая всячина... Я положил сумочку на место, так и не поняв, зачем я её взял.

Её сумочка была как сумка Мэри Поппинс - в ней могло оказаться всё что угодно. Например, пистолет.

Всему можно найти философское объяснение, достаточно порыться в памяти или сочинить что-нибудь находу,- всё равно это где-нибудь уже написано, пусть по другому поводу или... или без повода. Появление различных вещей в её сумочке можно было бы интерпретировать как "дао" - путь спонтанного возникновения и исчезновения явлений, которому следует мир сущего, и, развивая эту тему, сказать, что её жизнь, таким образом, была осуществлением принципа "у вэй" - совершение через бездействие путём слияния с дао, частным проявлением которого было появление тех или иных вещей в её сумочке - проявление постоянного в переменчивом, "дао" в "дэ". Объяснить - одно, а предвидеть - другое. Можно было просто расспросить её, где она взяла пистолет, провести, наконец, расследование, устроить допрос с пристрастием, выяснить. Она не захотела об этом говорить. Но дело не в этом. Я не хотел об этом знать. Дао, и всё тут!

Между прочим, я обнаружил во внутреннем кармашке подборку порнографических открыток. Так себе. За свою жизнь я видел десятка два или три фотографий такого рода лучше, чем эти, и две или три сотни безобразных - ещё хуже. До нашего с ней знакомства сексуальный опыт, коим я располагал, равно как и мои познания в этой области были, как это выяснилось в первую же ночь, весьма ничтожны. Да что там, смехотворны! Она назвала это "был дурак дураком".

Сексуальный опыт - так это называется. Какая гадость. Надо же такое придумать. Впрочем, существует сотня способов не называть вещи прямо. Можно придумать сто первый. Или придумать другое название, позаимствовать из какого-нибудь постороннего языка, желательно мёртвого. В конце концов, так ли это важно, как это назвать.

Её зовут Нина.

Я так и не научился произносить это имя непринуждённо, и вскоре оставил даже попытки. Зачем делать то, что получается плохо. Или так: зачем пытаться изменить себя, если не уверен, хочется ли тебе перестать быть тем, что ты есть. Дурацкое имя! Вот яичницу с помидорами я умею делать... готовить. Первый месяц я готовил её постоянно, почти каждый день. Люблю яичницу с помидорами. К тому же, был разгар овощного сезона, конец августа. Да, кстати, забыл сообщить - мы встретились в конце августа прошлого года. Уже прошлого. Как поэтична эта тихая грусть об ушедшем - ах! безвозвратно! Вот телефон. Можешь позвонить, номер тот же.

Если она снова не переехала.

Как это уже однажды было. Заваливаются какие-то типы, двое, причём открывают дверь ключом, как свою. Я один, само собой ночь, в этом доме жизнь начинается, когда задвигаются шторы - что-то вроде ритуального поднятия флага. Я сижу, слушаю музыку, настроение самое паршивое, даун, ничего хорошего не жду, плохого - тоже. И вдруг какие-то мужики. Стоят, уставились на меня. - А ты кто такой? Я говорю: "Вам чего?" Они молчат. Я выключаю музыку, встаю. - Кто вы такие? - А мы думали, тут нет никого... - Я тут живу. Молчат. - Где Нина? - Она нам ключ отдала. Выясняется, что она, видите ли, решила переехать и уже живёт где-то в другом месте, а ключ отдала этим двоим, чтобы они... Чушь какая-то! Я чувствую, что уже на взводе. - Ребята,- говорю,- вы тут жить не будете, понятно? Потому что я тут живу. Давайте, уходите отсюда. Они стоят. - Вам что, непонятно? - А ты кто такой? - Так,- говорю.- Непонятно. Подхожу к шкафу, открываю его, а самого уже колотит. Достаю пистолет. - А ну давайте, валите отсюда! Тут только до них дошло, наконец. Ушли. И главное, когда она вернулась, ни слова! Как будто ничего и не было. Я тоже ничего не стал говорить. Ну это надо же! Переехала. Так я и засветил игрушку, я же не знал...

В принципе, появление этих типов тоже можно было бы интерпретировать как дао, но от чего я в тот момент был далёк, так это от того чтобы ему следовать. Какой тут "у вэй", нафиг!

Вот тебе и "у вэй".

Я ей говорил, что она когда-нибудь допьётся до белой горячки. А если бы они не ушли? То к ней какая-то женщина всё приходила, тихий ужас... А я ей всё книжки покупал. Дарил. Чтобы читала. То вдруг хватается за голову: "Какая у нас грязь!" И начинается: "Ты когда последний раз рубашку менял? Что это за мерзость в ванной, это что, тряпка? Это что такое? А это что такое?" Хватается за веник, выметает из-под дивана окурки, начинается уборка, стирка, этот непрерывный шум воды, ни пройти - ни выйти, уж такая хозяйка! Проходит день, два... Вот так и жили.

Я ей говорил, что она когда-нибудь допьётся.

Как её звали, как она одевалась, что она ела... Зачем всё это? Для потомства? Для чьего потомства? Ну как, вот захочет кто-нибудь лет этак через много узнать, а как жили люди в начале девяностых годов двадцатого столетия в России, прочитает. Скажет: "Ишь ты". Ничего. Может быть, я ещё стану классиком. Главное не терять нить событий. Значит так. Началось всё с того, что я пришёл к ней и остался у неё жить. Не потому что мне некуда было идти, или я сексуально озабочен. Ведь жил же я где-то до неё. Что-то делал. На жизнь хватало. Разве это была жизнь? Я пытаюсь придумать, что написать об этом - и не могу. Нужно придумывать. Зачем? Чтобы когда-нибудь кто-нибудь, полюбопытствовав, как эти люди могли жить, обходясь без ... (вставить какое-нибудь слово из популярной фантастики), прочитал и сказал что-нибудь вроде ... (придумать). Обойдётся газетами. Я не знаю, почему это так, почему я всё время возвращаюсь к ней, даже когда не хочу, почему я не могу не писать о ней, почему я не могу не писать!.. Как её звали... во что она была одета... в парке шёл дождь... Наверное, я не смогу этого объяснить.

При росте сто шестьдесят девять сантиметров она весила пятьдесят семь килограмм, это как, много?

Иногда мы выходили с ней вместе, в кино, или сидели в кафе, разговаривали, что-нибудь пили под музыку... Может показаться странным, что можно играть в эту игру так просто. Мы приняли её сразу, даже не сговариваясь. Не рассказывать о том, что не имеет значения вот сейчас, здесь. Мне и самому временами это казалось странным, ведь получалось, что мы в сущности даже не живём вместе. Просто встречаемся. Иногда ссоримся, но обычно нам хорошо друг с другом. И только. Когда я первый раз сделал ей предложение, она сказала: "Как хочешь".

Жизнь в этом доме начиналась с наступлением вечера. Днём мы почти не виделись. Я работал или спал. Она, если не отсыпалась, то пропадала где-нибудь. Или болтала по телефону.

Женщина, которая к ней приходила, была лесбиянка, и даже не скрывала этого. Это было вторжение номер один. Второе вторжение произошло, когда всплыла эта история с пистолетом. Меня остановили у подъезда и объяснили, почему я должен отдать игрушку. Я поднялся вместе с ними наверх и отдал. Оба раза это заканчивалось бурной ссорой и безоговорочным разрывом. Два раза, когда я нарушил правила игры. Всего-то. А сколько раз - она!

Да без конца. Чего стоит хотя бы фраза: "До того как ты меня встретил, ты был дурак дураком". Какая разница, каким я был?

Порою правила этой игры становились весьма сложными и неопределёнными. Ну например, когда мне случалось подумать: "Где она сейчас?" Я сидел в пустой квартире и думал: "Где она сейчас, что она делает?" Или шёл по улице и думал о ней, нарушал ли я правила? Может быть, я не должен был думать об этом? Но зато иногда всё становилось так просто.

Для меня резкие скачки настроения означают даун. Для неё это норма. Можно продолжать в этом духе, сделать какой-нибудь вывод... Облом. Откуда он узнал, что у неё есть пистолет? Я спрашивал его. Он говорит, что не знал, просто так сказал. Всё, что он успел рассказать мне о ней по дороге к её дому в ту первую ночь, оказалось выдумками. Хотя кое-что правда. Но она никогда не говорила: "Сделай мне хорошо". Это он сам придумал.

Да что я заладил про этот пистолет.

Как будто нет других тем.

Что было бы, если бы я послушался его тогда и не пошёл к ней? И мы бы не встретились. Что было бы, если бы я оказался без денег? Что было бы, если бы я не родился? Наверное, что-нибудь было бы. Надо подумать. Как-то раз я спросил её: "Что бы ты сделала, если бы вдруг разбогатела?" Она встрепенулась. - У тебя завелись деньги? Вот уж кто не любил фантазировать. Голый прагматизм.

Можно представить её сидящей в вольтеровском кресле и размышляющей о неиспользованных исторических возможностях и о том, что было бы как бы вообще. Если мне это удастся, это будет значить, что я просто забыл её и сам уже не соображаю, о чём пишу. И тогда надо будет прекращать это дело. Только бы не забыть.

Она не могла быть какой-то одной. Она кочевала по квартирам, она обитала то там, то здесь, а я оставался на одном месте и ждал, когда она вернётся. Мне не было дела до отражений в чужих зеркалах. Я ждал, когда она снова станет такой, какой я её знал. Я знал, что с другими она другая.

Я не знал, какая она там, где я никогда не бываю, и ревность моя была нелепа и вздорна. Ведь там она была совсем другой. А здесь она не могла изменить мне, потому что никогда не менялась.

Чтобы уйти, нужно уметь измениться. Вот оно что. А я всё не мог понять, что меня держит. Ведь я ничего не приобрёл с ней - как раньше вкалывал над переводами, так и продолжал,- только вкалывать приходилось теперь больше,- сам готовил для себя, убирался в квартире, сам занимался стиркой, всё делал сам. Всё как и прежде. Всё как и теперь, как будто ничего не изменилось. Как будто я и не уходил от неё.

Так, с главным разобрался. Однако по-прежнему не могу представить себе её сидящей в вольтеровском кресле и размышляющей о неиспользованных исторических возможностях. Не до конца разобрался? Может быть, начать всё сначала?

Её зовут Нина.

Ей двадцать четыре года, у неё тёмного цвета волосы, и она ест что попало. На какие деньги живёт, точно не известно, мне, во всяком случае. Полагает, что если чего-нибудь очень захотеть, то это произойдёт само собой. Не замужем. Мы познакомились с ней двадцать восьмого августа тысяча девятьсот девяносто первого года, и я сразу понял, что влип. В сущности, это было единственное, что я понял, но вскоре стал сомневаться и в этом.

Она всегда была права, но потом каждый раз оказывалось, что прав был всё-таки я. И каждый раз это не имело уже никакого значения.

Она сказала: "Мы отправимся в путешествие". Я сказал, что ненавижу путешествия. Она сказала, что это будет романтично. Я сказал, что ненавижу романтику. Она сказала, что мы будем жить в гостинице. Я сказал, что ненавижу гостиницы. Она хлопнула дверью и ушла.

Я сказал себе, что ненавижу её.

Я сказал, что эта поездка обойдётся очень недёшево. Она предложила оплатить её "по-итальянски",- не знаю, почему она назвала это "по-итальянски",- каждый будет платить за себя. Я согласился. Она поймала меня на слове. Я не знал, что билеты уже лежат у неё в сумочке.

Всё оказалось не так плохо, как я ожидал - мы просто проторчали всё время в гостиничном номере. Я даже толком не рассмотрел этот город. Она сказала, что родилась здесь.

Всё наше романтическое путешествие заняло пять суток, включая дорогу. Когда мы вернулись, она сказала: "Правда, было чудесно?" Я сказал: "Да".

В городе, где она впервые увидела мир, она первый раз согласилась выйти за меня замуж. Как романтично. Но уже в поезде она передумала. Я тоже.

Мы приехали с вокзала. Я взялся распаковывать чемоданы. Она закрылась в ванной. Я постучал и спросил, скоро она выйдет? Я хотел замочить грязное бельё. Она психанула. Я ждал. Наконец, она вышла. Она спросила, поставил ли я чайник. Я сказал, что нет. Она ушла на кухню. Я быстро принял душ. Потом занялся бельём. Когда я вышел, она уже выпила свой чай и теперь лежала на диване, подложив под голову подушку. Она была в купальном халате, в том самом, в котором она однажды приехала. Она сказала, что умирает от усталости, что плохо спала ночь, что ненавидит поезда. Я спросил, какой она заварила чай. Она сказала, что не стала заваривать,- я могу взять пакетик,- и что она хочет спать. Когда я вернулся с кухни, она спала. Мне было нечем заняться. Некоторое время я слонялся по комнате, потом мне это надоело. Я заскучал. Я попытался уснуть,- я тоже плохо спал ночь. Не получилось. Я подумал, что она, наверное, выпила таблетку. Я попытался читать. Она всё спала. Я сварил себе суп из пакета и, выпив чашку кофе без сахара, оделся и вышел за дверь. На улице было ветрено, шёл мокрый снег. Я сел в автобус и доехал до метро. Я решил съездить пообедать в одно хорошее место, оно открывалось в полпятого. А потом я отправился в кино.

Так и не знаю, чей это был халат, и почему она приехала тогда в таком виде. Тогда она тоже сказала, что отвратительно провела ночь.

Когда я вернулся, она спросила, где я так долго пропадал. - Я думала, мы поужинаем вместе. Я растрогался. Она сама сварила макароны и даже зажарила курицу. - Они слиплись, я не знаю, что с ними делать. Я промыл макароны под краном и разжарил на сковороде. Она достала из кладовки бутылку вина и отдала мне, чтобы я открыл. Пробка крошилась, и я долго не мог зацепить её штопором. Она сказала, что плохой штопор. Я очень хорошо запомнил этот день, а почему - не знаю. Остаётся только гадать. Может быть, в этот день я почувствовал, что между нами что-то есть? Разоткровенничавшись, она сказала, что не может понять, чего она хочет, и хоть сейчас бы всё это бросила. Я сказал: "И меня тоже?" Она замолчала.

Я сказал, что мы не создаём жизнь, а только выбираем. Она сказала, что знает это. Но сейчас она чувствует какую-то пустоту, а самой жизни нет. Я сказал, что так не бывает. Она сказала, что можно говорить о жизни, пытаться что-то делать, что-то придумывать, но это не жизнь. Я сказал, что жизнь происходит всегда. Но это видно только из будущего. Она сказала, что я не могу понять её, потому что я могу искать всю жизнь, а женщине отпущено на это времени меньше чем мужчине. Я сказал, что едва ли она может сказать об этом что-то новое. Она сказала, что боится. Я сказал, что люблю её. Она замолчала.

Мне очень хотелось спать. Помню, как я говорил, а сам думал только о том, как бы лечь в постель, но так чтобы не обидеть её. Она рассказывала мне что-то из своего прошлого. Я меня слипались глаза. Она говорила.

Однажды она спросила меня, верю ли я в то, что наступит конец света. Я сказал, что когда-нибудь мы будем знать это точно. Она сказала, что ей нравится во мне то, что я никогда её не обнадёживаю. Но иногда я перегибаю палку.

Сначала ты делаешь это неосознанно. Потом осознаёшь и пытаешься не делать так, а когда это не удаётся, начинаешь делать это уже сознательно. Мы всегда возвращаемся к тому, в чём боимся себе признаться. Могу ли я сказать об этом что-то новое?

Она сказала, что что-нибудь непременно произойдёт, должно произойти, и тогда всё станет совсем по-другому. Я сказал: "Конечно".

Она носила чёрные лайковые перчатки. Я обожал, когда она надевала их. Был ноябрь.

В декабре я увлёкся авангардной музыкой, собирал записи. Она сначала восприняла это с воодушевлением, пыталась угадать, какая играет группа, но часто говорила невпопад. Я предложил создать стильную обстановку, перекрасить стены, купить картины. Она сказала: "Делай что хочешь". Я прикинул, во сколько это обойдётся, и даже начал собирать деньги. А потом это как-то само собой прошло. И всё осталось как раньше.

Мы решили отмечать Новый Год вдвоём. Она сказала, что это будет первый раз, когда она отметит Новый Год дома. - Если не считать детства. Как бы не так.

Ну просто семейная идиллия, надрывная и трогательная. Она почти не выходила из дома, читала. Даже пыталась готовить. Однажды она отключила телефон и не вспоминала о нём целых два дня. Во всём этом чувствовалась какая-то тихая исступлённость. Я понимал, что это не может продолжаться долго.

Новый Год я встретил в одиночестве. У меня была ёлочка,- даже с гирляндой,- торт; я приготовил жаркое, открыл шпроты. Телевизора не было. Это был первый Новый Год, который я встречал так - наедине с батареей бутылок, тортом и музыкой.

Она заявилась под утро второго января. Я спросил её, как она отметила. Она сказала, что ужасно.

Первую половину января мы только и делали что выясняли отношения. Сначала это было непривычно, потом втянулись. Я сказал ей, что мне всё это надоело. Она сказала: "Тогда тебе лучше уйти". Я мог сделать это сразу, уже тогда, но зачем-то ждал ещё без малого пять месяцев.

Она сказала, что когда-нибудь всё надоедает. Самый большой грех - это скука. Она была святая. А я никогда не был праведником.

Почему-то я всё пишу в прошедшем времени.

Это было второго июня. Я отправился покупать для неё подарок и не вернулся. Может быть, она решила, что это и был мой подарок? Ха, ха.

Грустно.

Теперь вот сижу, пытаюсь представить её размышляющей о путях исторического прогресса и несовершенстве общественного устройства. Вроде бы, почти получается. Только никак не могу придумать для неё лицо. Может быть, я уже забыл её?

Как-то уж очень быстро всё - только что был Новый Год, и уже второе июня. Так не годится. Ведь был же февраль, март... Что было, например, в марте?

В дневнике за этот месяц всего три афоризма: - Когда горят фонари, хуже видно звёзды, зато лучше видно дорогу под ногами. - Жизнь не может измениться, но она может стать другой. - Все старики живут долго. Это всё.

В середине февраля она заявила мне, что перестала испытывать от меня сексуальное удовлетворение. Я припомнил ей историю с её осенней подругой, потом, зачем-то, историю с пистолетом. Мы разругались. В том же месяце я сочинил пародию на известную пословицу. Вот она: - Не плюй в колодец, вдруг там кто-то сидит.

В апреле у меня была депрессия. Мне в очередной раз было сказано, чтобы я убирался, но не поэтому. Она сказала, что только когда у меня депрессия, я веду себя естественно. Я сказал, что болезнь сама по себе явление противоестественное. Она сказала, что это глупости. Она снова стала много пить.

Я спросил её, зачем она пьёт. Она сказала, что хочет почувствовать жизнь в её чистом виде. Я сказал, что она всего лишь пытается уйти от жизни, но пустота - это ещё не ясность. Она сказала, что нужно уйти, чтобы увидеть жизнь со стороны. Нужно уйти, чтобы понять, куда нужно вернуться. И нужно ли возвращаться вообще. Я сказал, что не всё можно увидеть со стороны. Со стороны мы с ней нормальные члены общества. Она сказала: "А разве это не так?" Подумать только, она полагала себя нормальным членом общества. - Я никому не причиняю зла.

Всё это ерунда какая-то. Не об этом нужно вспоминать.

Во что она была одета... как она красилась... что она носила... что пила... Из будущего, это значит, со стороны? Что это значит?

Она сказала: "Зато есть вещи, которые видно только со стороны". Я не нашёлся, что возразить ей. Она всегда была права. Странно.

В апреле она сильно простудилась.

Она вышла из дома в одном тонком плаще, надетом на водолазку, ничего не сказав мне. И до костей продрогла на остановке. Неужели она на что-то надеялась? Или это было само отчаяние. Просто она больше не могла придумывать и строить планы, которые срабатывали или проваливались, но всегда возвращали её к себе самой, она отчаялась. У неё осталась одна только её судьба, и она отдалась ей, пусть это было наивно. Вера всегда наивна. На что она надеялась? Что с ней произойдёт какая-нибудь волшебная история вроде тех, что расписаны в летописях сказочных королевств? Она что, впала в детство? Она просто отчаялась. Она поверила, что что-нибудь непременно случится с ней, плохое или хорошее, неважно - жизнь не бывает плохой или хорошей,- что-нибудь, она не знала, что, в этом-то и заключалась суть. Прежде каждый из её планов сулил ей что-то, но всегда что-то, что она предполагала добиться, следуя ему. Что-то, о чём она знала, частица её самой, какой она была. В этом не было ничего нового, и не могло быть.

Она поняла, что любовь - это не метод. Я сказал, что может быть, ей просто не повезло со мной. Она сказала: "Нет. Любовь - это не метод". Для того чтобы любовь стала жизнью, нужно отречься от всего остального, забыть обо всём кроме неё, только тогда она станет явью, дышать её воздухом, одеваться по её погоде. Но всякий раз она оказывается меньше чем мир, её всегда слишком мало, чтобы она стала жизнью. Я сказал: "Жизнь не может наступить, она есть всегда". Она сказала: "Нет. Всегда, значит, во всём, а это неправда". Я сказал: "Иногда приходится довольствоваться малым, но ведь всё относительно". Она сказала: "Может быть, сойти с ума - это выход, но я не сумасшедшая". Я сказал, что всегда можно найти выход из сложившегося положения, но никогда - из любого положения; нельзя установить вечный мир, но всегда можно примирить двух или несколько противников. Она сказала: "Из двух камней, если их сложить, не вырастет дерево". Я сказал, что-то, что она говорила про любовь, уже высказано в фильме "Девять с половиной недель" с Мики Рурком и Ким Бэссинджер. Она сказала: "Я испытала это на своей шкуре". Я сказал: "На ней это не отразилось". Какой я умный.

Дурак.

Я попытался сменить тему, но она сказала, что хочет принять ванну. Она ушла.

Она заехала в какой-то дикий район на окраине, где и простудилась, стоя на остановке в ожидании трамвая в тонком плаще, надетом на водолазку.

Ей всегда было нужно больше, чем я мог взять с собой.

Она боялась оказаться в клетке, потерять возможность искать, идти дальше - это был её кошмар, её страх. Но уйти от жизни нельзя, это правда, что жизнь во всём. Она просто боялась. Мы всегда сидим в клетке, внутри или снаружи, но мы всегда в клетке. Хотя иногда снаружи всё-таки лучше, чем внутри.

Объяснить можно всё. Нет! Почти всё. Сколько ни изощряйся, оно всегда останется, это Почти, оно неистребимо как жизнь. В нём-то всё и дело, оно всегда остаётся, оно недостижимо как горизонт. Банальное сравнение, но что делать, точное. Они объяснят вам всё. Они придут, захватив с собой стопку тестов, они попросят вас написать что-нибудь на клочке бумаги и станут сверять ваш почерк с образцами в долгих таблицах, и найдут. Они объяснят вам всё. Она заглядывают вам в глаза и говорят, что всё очень просто. Любой анатом объяснит вам, как устроено человеческое тело, как работает организм. Но ни один анатом не объяснит, чем живое тело отличается от мёртвого. И если вы спросите его, он переменит тему и станет говорить о том, как хорошо быть здоровым, это нетрудно. Разве вы станете спорить? Разве вы скажете, что быть больным лучше? Он говорит это, потому что ему нравится говорить правду, пусть даже она очевидна. И аккуратно собирая свои бумаги в стопку, он скажет: "Только захотите! Вы должны только захотеть этого". Что он может ещё? Ничего, кроме того, что он может - ничего. Ведь если бы вы хотели, разве не произошло бы это само собой? Ведь иначе, это не более чем выдумка. Есть люди, которые хотят очень многого. Есть люди, которые не хотят ничего меньшего чем то, чего они хотят. Есть люди, которые хотят больше, чем то, что они знают о том, чего они хотят. Они не насилуют своё воображение тщетными потугами, это скучно. Я догадывался, что такие люди есть.

Её зовут Нина.

В сущности, она помогла мне. Она сказала: "Я никому не причиняю зла". Я думал, что мне конец - оставшись без работы, друзей, а значит, и связей, своего угла, который я закрывал на ключ,- его я всегда носил с собой и боялся, что однажды потеряю. Я здорово испугался. А оказалось, что всё не так уж и плохо. Теперь я зарабатываю даже больше чем прежде, при этом не выходя из дома. Нелепо бояться потерять то, без чего всё равно не останешься. Должен же я где-то жить. Я спросил её: "Ты не боишься остаться одна?" Она сказала: "Всегда можно выйти замуж". Я почувствовал обиду, потому что за день до этого сделал ей предложение. Даже не помню, согласилась она тогда или отказалась, не уверен. Кажется, она не ответила.

- Я никому не причиняю зла.

Она не ответила.

Мне пришла в голову мысль: "Можно пожелать иметь то, что имеет кто-то другой, но невозможно пожелать превратиться в него, стать им". Я исчезну, а он останется - вот и всё, что произойдёт. Кто же этого пожелает? Обладать тем же самым, оставаясь при этом самим собой - это пожалуйста. Но ведь так не бывает.

Захотеть - вот чего она хотела!

Да, да, захотеть не быть. Она не истеричка, нет, она истязала себя попойками и бессонницей не потому, что она упивалась саморазрушением. Она никогда не была отщепенкой, потому-то она и сказала: "А разве это не так?"- когда я сказал, что со стороны мы выглядим как нормальные члены общества. Со стороны. Она хотела заглянуть со стороны. Выйти из жизни. Она сказала: "И стоит ли возвращаться вообще",- только ради красного словца, а я клюнул. Да она нарочно напивалась! Ей нужно было спиться, чтобы хотеть этого. А я-то, дурачок, говорил: "Ты сопьёшься". Ей только того и хотелось.

Но почему она была так уверена, что потом сможет вернуться? Как она не боялась? Поразительно.

Движение через обратное, метод парадокса, дзэн, знала ли она всё это? Едва ли. Она никогда толком не читала книжки, которые я ей приносил. Так, пролистывала, и то, как правило, с конца. Ей было наплевать, как это называется.

Что пользы от названий, когда у тебя всё равно нет денег. А у неё они ещё будут, ох, будут. Шикарные платья, машины, рестораны, океанские лайнеры, муж или два, три, чековые книжки... всё будет. Куда она от этого денется. Она как блудная дочь, наследница огромного состояния - когда-нибудь эти деньги всё равно свалятся на неё. Она боялась не успеть. Ей нужно было сделать что-то, прежде чем это произойдёт. Одним прыжком. Она всегда всё делала одним прыжком.

А я ещё утешал её!

Когда-нибудь она будет вспоминать меня как нечто далёкое, почти призрачное, персонаж какой-то странной игры, может быть, сна... Если она вообще вспомнит обо мне. Я-то ещё услышу о ней. Если доживу, конечно. Но чего она всё-таки искала?

Я решил, что пойду и куплю ей что-нибудь в подарок. Я стоял в прихожей и уже открывал дверь, собираясь выйти. Она окликнула меня из комнаты. Она вышла в прихожую. Я обернулся. Она сказала: "Позванивай иногда, ладно?"

Я не мог понять, что она имеет в виду, и решил, что, наверное, это шутка. А потом я не вернулся. Не могу объяснить этого. Это получилось само собой. Она знала, что я ухожу, когда я ещё и сам не знал этого. Красиво получилось.

Вроде бы пытаюсь делать всё так же, а не получается. Она умела всё это делать как-то иначе... Хотя, по правде сказать, она и яичницу-то не умела как следует приготовить. Что она вообще умела? Макароны вечно переваривала, а потом они у неё слипались комом. Приходишь к такой женщине в гости, она чем-нибудь угощает. Понравилось. Записываешь рецепт, приходишь домой, готовишь то же самое. Пробуешь. Вкусно. Даже ещё лучше получилось. Но всё равно не так. Лучше, вкуснее, но не так! А почему - непонятно. О таких людях остаются потом приятные воспоминания, забыть невозможно, на всю жизнь. Если не живёшь с ними долго.

Она всегда мешала мне. С той самой ночи, когда я понял, что люблю её, она начала мне мешать и всё портить. Она подарила мне только одну ночь. Я должен был уйти, чтобы искать её снова, может быть, всю жизнь. Я должен успеть.

Я должен был уйти!

А значит, мы должны были встретиться. Единственное, в чём я никогда не сомневался. Хотя со стороны это могло показаться простой случайностью. То что я родился, тоже может показаться случайностью. Со стороны. Но я-то знаю, что я не мог не родиться. Хотя бы потому что я есть.

Те, кто обижаются на меня, не понимают этого. Что они вообще понимают. И что я могу объяснить им?

Когда она разбогатеет и станет известной, я напишу воспоминания о том, как мы жили с ней. И заработаю на этом кучу денег. И однажды в каком-нибудь роскошном ресторане я увижу её и подойду к ней, и скажу... что-нибудь скажу. И она вспомнит меня и скажет... что-нибудь скажет. Когда-нибудь однажды. Когда я разбогатею и буду рассказывать, что начинал с того что сочинял застольные речи для чужих столов. Я ещё до старости доживу. Вот будет прикол. Буду старый, богатый. Дожить бы хоть для того чтобы посмотреть, как это будет выглядеть.

Я должен был уйти.

Она сказала: "Нужно знать, чего ты хочешь, чтобы не испугаться, когда тебе это предложат". Она всегда была права, даже когда говорила то, что уже было кем-то сказано. Я говорил ей, что нужно быть самим собой. Она сказала: "Зачем с такими усилиями добиваться того, что всё равно неизбежно?" Когда-нибудь мы все станем ангелами и воспарим в небеса. Но что-то происходит с нами здесь, где мы совсем другие. Разве она и я - не одно лицо?

Это всё. Осталось ответить только на три вопроса: "Кто мы? Откуда мы? Куда мы идём?"

И ещё. Почему я всё время пишу о ней в прошедшем времени?

* * *

Я перелистал все книги своих кладовых, пытаясь соткать рисунок, но нити всякий раз обрывались и запутывались в узлы; со стороны всё казалось так просто; я говорил себе, что не могу измениться, потому что никогда не меняюсь, но что-то случилось со мной, я стал другим, и я не мог придумать название этому; я придумал их множество, но всё, что я умел, это переставлять буквы имени, тщетно пытаясь вспомнить человека, которого звали так; я не мог вспомнить его лицо, как берега той страны, где все вопросы имели простые ответы, и испугался, что не сумею вернуться; я огляделся вокруг, гадая, как назвать эту землю,- твердь под моими ногами,- и вдруг увидел, что она пустынна,- что толку в названии страны, если она пустынна!- и я понял, что, силясь придумать имя тому, что свершилось, я искал того, чего ещё нет; я рассмеялся, и мой смех прозвучал как эхо ещё не рождённого звука; мне стало легко - теперь я знал, кто научит меня языку этой страны,- у меня ещё есть время; и я сотворил женщину и нарёк её Нина.

1992 г.

Content

Сергеев Иннокентий
Terra Incognita