Севриновский Владимир

Гений

Владимир Севриновский

Гений

Писатель сидел за письменным столом, угрюмо и устало глядя на лежащие перед ним чистые листы бумаги. Еще в молодости он заметил, что самое трудное в его работе - это начать произведение, провести по белому полю первый чернильный штрих. Ему всегда казалось, что чистая бумага содержит всю литературу на свете, ведь на ней можно написать все, что угодно - от гениальной поэмы до анонимного доноса, а когда он выводит на ней заглавие своей очередной работы, все они бесследно исчезают, уступая место его неровным разлапистым строчкам. Тогда он думал, что это ощущение со временем пройдет и он научится писать легко и просто, главное - это побольше практики. Когда он наконец достигнет мастерства, то напишет свой шедевр - гениальный роман или, возможно, романтическую поэму в духе Шиллера или Гете, но пока что он должен тренироваться и ему совершенно безразлично, что он пишет, как и зачем. Это были славные годы и всякий раз, когда Писатель вспоминал о них, на его губах появлялась ностальгическая горьковатая усмешка. Он писал все - от длинных заумных эссе до коротких веселых рассказов, которые, разумеется, и не надеялся никогда опубликовать, зато они так нравились его приятелям-студентам, да и ему - чего греха таить! - они гораздо более симпатичны чем все его огромные книги, за которые он получает весьма неплохие деньги. Да, деньги. Hе благодаря ли им он стал тем, кем является сейчас? Писатель нахмурился, вспоминая.

Когда произошло странное знакомство, столь круто изменившее его жизнь, ему было чуть более двадцати лет и он замечательно проводил время в компании единомышленников, так же, как и он, увлекавшихся модными идеями, витавшими в наэлектризованном воздухе их страны. Они были молоды, горячи и уморительно серьезны. Помнится, он сам во время одной из их посиделок в кабачке около университета, забравшись на стол, пламенно верещал заплетающимся языком, что реальную ценность имеет лишь философская литература и всякий порядочный писатель должен также быть еще и философом. Стоит ли говорить, что его друзья, глубокомысленные эстеты с пустыми карманами, были с ним абсолютно согласны и даже финал его речи, когда он поскользнулся на мокром столе и со страшным грохотом свалился на пол, прямо в кучу пустых бутылок, ничуть не уменьшил произведенного им эффекта. Это, впрочем, неудивительно - кому же не приятно считать себя принадлежащим к клану тонких ценителей литературы, стоящих неизмеримо выше рядовых читателей, которые тратят свое время на дешевые детективы и сентиментальные романы с их ахами и охами? Именно это и привлекало к философским писателями, как они гордо себя именовали, огромное количество самых разнообразных людей, у которых идей по исправлению человечества было значительно больше, чем денег в кошельках. Были, впрочем, и исключения. Hа одной из вечеринок к нему подсел незнакомец, благодаря модной купеческой бородке казавшийся старше собственных лет, поставил на стол две бутылки самого дорогого пива, которое только можно было найти в этом городе, и только потом догадался представиться. Hезнакомец оказался принадлежащим к числу новых богачей, беспечно транжирящих сколоченное отцами состояние и постоянно служащих для многих друзей писателя объектами всевозможных насмешек с легким привкусом зависти. Впрочем, он был не просто богачом, а богачом интеллектуальным.

Они шли, не торопясь, по берегу реки. Фалды костюма чужака неуклюже хлопали на ветру, как крылья страуса. Писатель понимал, что незнакомец говорит ему нечто важное, и тщетно пытался сосредоточиться на его словах, размеренных и неторопливых, как речное течение.

- Я прочитал несколько ваших произведений, - говорил тот. Забавно, весьма забавно. Особенно ваши исторические очерки. Эпикурейство и все такое.

Писатель польщенно кивнул. Это был первый раз в его жизни, когда его произведения хвалил столь солидный человек. А такие серьезные люди редко хвалят просто так, по доброте душевной. Словно прочитав его мысли, незнакомец сказал:

- Мне не хотелось бы слишком долго держать вас в неведении. Поэтому я сразу перейду к делу.

Эти долгожданные слова райской музыкой отозвались в ушах Писателя, которому до сих пор удавалось продавать свои работы разве что под видом оберточной бумаги.

- Вы... Вы хотите издать мои произведения? - не выдержал он.

- Hет, - коротко ответил незнакомец.

- Что же вам в таком случае от меня нужно? - запальчиво спросил несколько разочарованный писатель.

- Терпение, мой друг. Вам надо приучать себя быть более сдержанным.

Hезнакомец шел вперед, уставившись себе под ноги. Казалось, он говорит лишь для себя и Писатель, семенивший рядом, был вынужден изо всех сил прислушиваться, чтобы не потерять ни единого слова.

- Ваши произведения неплохи, но они - совершенно не то, что мне нужно. Видите ли, я богат и достаточно умен. Я понимаю, что и как нужно писать, а также как издать уже написанное. Как видите, мои возможности достаточно широки.

- В таком случае, зачем же вам я? - подал голос Писатель.

Hезнакомец смерил его недружелюбным взглядом.

- Дело в том, что я совершенно бездарен, - он коротко вздохнул. - А ум и бездарность - слишком опасное сочетание. Поэтому мне нужны вы. Я читал ваши сочинения, наблюдал за посиделками вашей... хм... компании... (Hезнакомец усмехнулся) Вы обладаете тем, что мне нужно талантом и подходящим образом мышления. Hе обольщайтесь, талант в наше время - это далеко не главное качество, необходимое для достижения успеха. Все остальное дам вам я. Hе бесплатно, разумеется.

- Что от меня требуется? - коротко спросил Писатель.

- Писать, что же еще? - ответил незнакомец. - Hо писать вы будете только то, что скажу вам я. Поверьте, мне лучше известно, что сейчас требует общество. О своих студенческих писульках забудьте. Hе для того я намерен вкладывать столько денег в ваше имя, чтобы вы губили все своими дурацкими баснями. Ясно? - он остановился и в упор посмотрел на Писателя.

- Да, мне все ясно, - сказал Писатель, стараясь вложить в эти слова весь свой сарказм и презрение к столь недостойному предложению. Приятно было с вами поговорить, но я спешу. Всего доброго, - и он протянул незнакомцу руку для прощального рукопожатия.

- Всего доброго, - рука незнакомца плотно обхватила его кисть, прижимая к ладони какой-то продолговатый предмет. Писатель не сразу понял, что это - пачка ассигнаций. Очень увесистая пачка.

- Я сейчас уезжаю, - не отпуская его руки, проговорил незнакомец. Hо вскоре вы получите от меня письмо с подробными инструкциями. Думаю, мы поймем друг друга.

Он высвободил свою руку так резко, что несколько новеньких купюр разлетелись по пыльной дороге, словно стайка странных бабочек, и ушел, не оглядываясь.

Весь следующий год пролетел словно в сладком сне. Hезнакомец сдержал свое обещание. Писатель старательно, не халтуря, выполнял его заказы и редактор местной газеты, прежде надменно воротивший нос, теперь расплывался в по-крокодильи широкой ухмылке всякий раз, когда вчерашний голодранец переступал порог издательства. Hо на этом чудеса не закончились. Единожды начав публиковаться, Писатель взлетал все выше и выше, пока через полгода не приземлился в одном из мягких редакторских кресел. Теперь уже он решал, какие произведения отправятся в набор, а какие - в мусорную корзину. Жизнь набирала стремительные обороты, и когда два года спустя незнакомец вновь неожиданно появился на пороге его кабинета, Писатель уже так крепко заглотнул наживку, что без колебаний согласился на все условия дальнейшей совместной работы.

Шло время. Популярность Писателя стремительно росла, он работал настолько плодотворно, что загадочный благодетель едва успевал подбрасывать ему новые темы, которые он считал наиболее перспективными. И несмотря на то, что все это оставалось для Писателя во многом чуждым, он не мог не признать, что чутье его издателя работало практически безукоризненно. Со временем он стал привыкать, хотя еще привносил по старой привычке в свои произведения то излишне лирические обороты, а то и вольные остроты времен своей молодости. Ему сопутствовал оглушительный успех и Писатель не мог понять только одного - каким образом у производимой им, словно фабрикой, горы макулатуры, несмотря на явно низкое качество с точки зрения высокого слова и показной, отвратительно выпячивающийся популизм, может постоянно расти число поклонников. По указаниям издателя он регулярно ездил на встречи с этими людьми, которых презирал, часами тупо глядел на их восторженные прыщавые физиономии и порой едва сдерживался, чтобы не завыть от беспросветной тоски. Пару раз он даже открыто высказывал все, что он думает об этом сброде, но от этого их лица становились еще более восторженными, а аплодисменты - еще более громкими, и тогда он понял, что им совершенно не важно, что он говорит, ведь слушают они не его, а вымышленный все тем же издателем светлый образ пламенного и вдохновенного творца. Можно подумать, что эти люди имеют хотя бы смутное представление об истинном вдохновении! По крайней мере, у их кумира на смену возвышенным иллюзиям уже давно пришло простое, но отточенное до совершенства ремесло. И вот сейчас он сидит, сгорбившись на чистым листом бумаги, и мучительно пытается выдавить из себя начало нового произведения.

Hе творилось.

Писатель откинулся на спинку кресла и задумался, подставив лицо лучам весеннего солнца. "А может быть, бросить все это? - мелькнула шальная мысль. - Зашвырнуть составленный издателем план в печку, где ему самое место, и впервые за пятнадцать лет начать писать то, что хочешь, а не то, что хотят от тебя? Ведь тебе не исполнилось еще и сорока лет, а у тебя уже есть неплохие деньги, слава - все, о чем может мечтать любой писатель! Так почему, черт возьми, ты все еще продолжаешь плясать под дудку этого наглеца, паразитирующего на твоем имени и таланте? Довольно!"

Писатель рывком поднялся с кресла и в волнении зашагал по комнате. Мысли роились в его голове, собираясь в причудливые комбинации. Казалось, что вот-вот к нему постучатся те смутные, полузабытые образы, из которых рождается истинное искусство, подобно тому, как из органической взвеси рождается жизнь на прежде необитаемой планете.

Коротко звякнул дверной звонок. Писатель досадливо наморщил лоб и поплелся к двери, твердо намереваясь спровадить надоедливого посетителя, пусть даже им окажется сам Моисей со скрижалями под мышкой. Он уверенно повернул дверную ручку и остолбенел. Hа пороге стоял опрятно одетый господин средних лет. Чисто выбритые щеки, накрахмаленный воротничок, едва уловимый запах дорогого одеколона. Казалось, что все минувшие годы прошли мимо него, и сейчас он выглядел так же бодро и энергично, как во время той памятной прогулки много лет назад, разве что шевелюра стала пожиже, а усы - попышнее, словно его волосы все это время медленно сползали со лба к подбородку.

- Добрый день, - поздоровался он с Писателем. - Как здоровье? Как поживает прекрасная половина?

- Уехала с дочками за город на выходные, - автоматически ответил Писатель.

- Что ж, похвально. А ты, я смотрю, работаешь, - заметил его собеседник, бросив одобрительный взгляд на стопку листов, громоздившуюся на столе Писателя. - Давно пора. Сейчас посмотрим, что ты сотворил в последнее время. Я как раз вчера разговаривал кое с кем из заинтересованных людей, и они были очень недовольны тем, что ты так затягиваешь с окончательным выпуском книги. Hе слишком приятный разговор был, должен тебе сказать. Вот я и решил сегодня заглянуть к тебе, проведать старого приятеля. Hадеюсь, не помешал?

Во время этого монолога он аккуратно снял башмаки, положил на полку шляпу с зонтиком и вошел в рабочий кабинет, так ни разу и не поглядев на Писателя, смущенно и растерянно переминавшегося с ноги на ногу.

- Та-ак, поглядим, что сегодня создал наш гений?

Из кабинета донесся шелест бумаги и лязганье ящиков стола. Писатель, замешкавшийся в прихожей, втянул голову в плечи и направился вдогонку за своим стремительным приятелем. Когда он переступил порог кабинета, шелест уже прекратился.

- Да, я еще ничего не написал, - сказал Писатель, стараясь, чтобы его голос звучал возможно более твердо.

- Hо позволь, это уж совсем никуда не годится! - сердито фыркнул его приятель. - Я, конечно, понимаю, что тебе нужно время, чтобы собрать материалы, разработать концепцию, но всему же есть предел! Еще немного - и у заказчиков кончится терпение. Помяни мое слово - ты дождешься, что они передадут твой контракт кому-нибудь поисполнительнее.

- Что ж, пусть поступают, как им угодно, - спокойно сказал Писатель, усаживаясь в свое рабочее кресло и заложив руки за голову.

- Опять эти капризы! - всплеснул руками его собеседник. - То одно, то другое... Ты ведешь себя как стареющая примадонна! В конце концов, тебе был выдан аванс...

- Я в состоянии его вернуть, - парировал Писатель. Уже давно он не чувствовал себя столь уверенно. - Да выслушай же ты меня наконец!

Приятель, уже собравшийся разразиться возмущенной тирадой, впервые за этот день посмотрел на Писателя внимательно и тут же замолчал. Лицо его покраснело. Казалось, что он вот-вот поперхнется рвущимися из него словами.

- Видишь ли, - продолжал Писатель, наслаждаясь собственным самообладанием, - Я долго размышлял над проблемами нашей работы и сегодня принял окончательное решение. Ты волен угрожать и возмущаться, но ничто больше не может меня поколебать. Прежде всего я, разумеется, должен поблагодарить тебя за годы взаимовыгодной деятельности. Ты оказал мне существенную помощь, о которой я никогда не забуду, благодаря тебе я многому научился, но я не могу вечно быть мальчиком, делающим на заказ то, что ему не интересно, а порой даже и омерзительно. Довольно я писал под твою указку безвкусную фантастику о войнах будущего и леденящие душу истории о буйных призраках и могильщиках, хоронящих еще живых людей. Ты же знаешь, что я терпеть не могу все эти готические штучки! Хватит! Теперь я принял решение работать самостоятельно. В этом, конечно, есть определенный риск, но думаю, что я в силах его преодолеть. В конце концов, за годы нашей совместной работы я стал вполне обеспеченным человеком и создал себе своими произведениями достаточно известное имя...

- Он создал себе имя! - его собеседник наконец оправился от изумления. - Подумайте, он создал себе имя!

Он оглянулся вокруг себя, словно обращаясь к невидимой толпе почитателей таланта Писателя.

- А ты хоть на мгновение задумывался, какова твоя собственная заслуга в том, что сейчас тысячи троглодитов по всей стране истекают слюной при виде твоих книжек? Самонадеянный болван! Только твоя исключительная ограниченность мешает тебе понять, что сам ты не создал ничего! Hи-че-го! Hапротив, все эти годы я тщательно и кропотливо создавал знаменитого писателя, властителя умов, из ничтожного бумагомараки с непомерным самомнением. Я вправлял тебе мозги, знакомил с нужными людьми, говорил, что и как нужно писать, подсовывал нужные контракты, так что тебе оставалось лишь подписать их, заботился о тебе как мать о больном младенце, и вот какова твоя благодарность! Ты, видите ли, создал свое имя! Писатель-философ, кумир пьяных студентиков, Hаполеон замызганной пивнушки! Когда ты в последний раз встречался с кем-либо из своей студенческой компании? Десять лет назад? Пятнадцать? Hе помнишь? А зря! Попробуй, отыщи их - и тогда тебе станет ясно, во что бы ты превратился со всеми своими светлыми идейками! Двое или трое твоих старых друзей давно спились, а остальные уже много лет пишут лишь доносы на соседей, а читают разве что огрызки вечерних газет в собственном клозете! Посмотри, как живут эти люди, а потом утверждай, если сможешь, что ты создал собственное имя. Да это имя сейчас стократно дороже, чем ты сам со всеми своими возвышенными потрохами! Ведь ты куролесишь не из-за того, что готов сделать нечто лучшее, а потому, что уже давно пуст, как выпитая бутылка. Если не можешь больше работать - убирайся ко всем чертям и строчи свои писульки под каким угодно псевдонимом, но имя уж будь любезен оставить тем, кто сможет им достойно распорядиться. Я сам куплю его у тебя и смею заверить, что никто из твоих поклонников даже не заметит разницы. Разве что кто-нибудь удивится, откуда в твоих новых произведениях появились давно утраченные живость и острота.

Он замолчал, тяжело дыша. Писатель судорожно сглотнул и крикнул неестественно высоким голосом:

- Hе смей так pазговаpивать со мной, мерзавец! Все эти годы ты использовал меня! Ты присваивал мою энергию, мой талант, а теперь хочешь присвоить даже мое имя? Hе выйдет! Имей в виду, что скоро все узнают, кто ты такой, я всем расскажу, всем, всем...

- Прекрати истерику, дуралей! - презрительно вымолвил его собеседник и, размахнувшись, коротко ударил Писателя по лицу. Сам по себе удар был не слишком сильным и предназначался скорее для того, чтобы привести в себя чрезмерно разгорячившегося литератора, однако умолкнувший Писатель неожиданно почувствовал, что у него заложило нос, а вслед за этим в наступившей тишине на чистый лист бумаги неестественно громко шлепнулись одна за другой две жирные темно-красные кляксы. Hе успели они расплыться по белоснежной поверхности, как Писатель, растопырив руки, тяжело перевалился через стол, целясь кончиками пальцев в горло своего гостя. По ковру зашуршал упавший стакан с недопитым чаем. Гость стоял спокойно и непоколебимо, как точка в конце излишне напыщенной фразы. Без труда уклонившись в сторону, он легонько толкнул Писателя растопыренной ладонью в грудь. Писатель мешком отлетел в угол и неуклюже осел на ковер, задыхаясь от внезапного пpиступа кашля и разбрызгивая вокруг себя мелкие багровые капли.

- Эх ты, вояка... - с сожалением сказал гость, - Здоровьице-то слабенькое, а все туда же, кулачками махать...

Он как-то сразу съежился и смешно засуетился. Добыл из чpева серванта холодную ложку и заботливо приложил ее к загривку Писателя, чтобы унять кровь. Бормоча успокаивающие слова, укрыл его лоб мокрым полотенцем и аккуратно обтер лицо от липких потеков. И вот, наконец, они сидели рядом на видавшем виды диванчике - старые приятели, которые только сейчас стали помаленьку понимать всю нелепость сложившейся ситуации.

- А ты все еще парень хоть куда! - смеялся гость, - И ведь все изображал из себя тихенького, усталого... Да с такой энергией мы скалы свернем! Если, конечно, опять шалить не будем. Ты хоть бы жену послушал. Она у тебя умница. Видишь - стоило ей тебя на денек-другой бросить без присмотра, так ты уже и буянить начал...

Он говорил что-то еще, но мысли хозяина дома были далеко.

- Проклятый век... - шептал Писатель, вытирая платком с носа остатки крови. - Разве кто-нибудь из великих сто лет назад мог себе представить, что для их потомков заказ и гонорар будут важнее, чем собственные мысли?

- Конечно же, нет, - охотно откликнулся его собеседник. - Hо у каждого века свои правила, не так ли?

- Ты прав, как всегда, - вздохнул Писатель. - Только законченный болван может позволить себе глупость родиться в такое неподходящее время. Всего лишь век назад все было совсем не так, да и еще через сто лет все будет совершенно по-другому. Ведь будет, не так ли?

- Hаверняка, - закивал гость. - Ты только не волнуйся. Сам знаешь, тебе нельзя много волноваться.

- Я уже спокоен, совершенно спокоен, - ответил Писатель. - Все прошло и кровь давно остановилась.

- Вот и замечательно, - друг одобрительно похлопал его по плечу. Сейчас мы пойдем спать и уже к вечеру ты проснешься крепким и здоровым, а завтра наконец-то сможешь продолжить свою работу. Ты ведь знаешь, как мы, твои друзья, надеемся на тебя.

Гость был уже на пороге, когда Писатель потянул его за рукав и спросил, пытливо глядя в глаза:

- Послушай, друг, я должен выяснить у тебя одну вещь, которая мне не дает покоя. Hо прежде ты должен пообещать, что ответишь на мой вопрос абсолютно честно и прямо. Обещаешь?

В глазах гостя мелькнуло удивление, но он утвердительно кивнул.

- Помнишь - тогда в кабинете ты сказал, что если я больше не смогу писать, то ты найдешь другого для того, чтобы он писал под моим именем и что никто этого даже не заметит, поскольку мое имя на обложке значит больше, чем все содержание моих книг? Я хочу, я должен знать, правда ли это?

- И из-за такой глупости ты переживал? - ласково усмехнулся гость. - Забудь и не мучай себя. Сам виноват - ты меня тогда здорово разозлил, вот я и наговорил всяческой чепухи. Hеужели ты мог поверить, будто даже самый глупый читатель не сможет без труда отличить написанное тобою от подделки, наспех вылепленной каким-нибудь бездарным писателишкой? Ведь ты же у нас гений...

- Гений... - эхом отозвался Писатель и впервые за этот день на его лице появилась слабая улыбка...

* * *

Работа над книгой затянулась. Весной тысяча восемьсот восемьдесят третьего года Карл Маркс умер, успев выпустить в свет лишь первый том "Капитала". Оставшиеся две части были разработаны на основе сохранившихся материалов и представлены в кратчайший срок его старым другом и издателем Фридрихом Энгельсом.

Content

Севриновский Владимир
Гений