Шаара Майкл

Книга

Майкл Шаара

Книга

Боклеру впервые доверили корабль, держащий курс на Сигнус. В неторопливую полуденную жару он явился по вызову Командира и стал на потертом ковре, в щенячьем восторге переминаясь с ноги на ногу. Ему было двадцать пять лет, и он уже два месяца как окончил Академию. Это был восхитительный день.

Командир велел Боклеру присесть, а сам долго смотрел на него, изучая. Командир был уже старик с морщинистым лицом. Старый, разгоряченный и усталый человек. И крайне раздражительный. Он достиг той степени старости, когда раздражает любой разговор с молодым человеком: ведь они такие умные и самоуверенные, а сами ничегошеньки не знают, и с этим ничего невозможно поделать.

- Так вот, - произнес Командир, - я кое-что должен вам сообщить. Вам понятно, куда вы отправляетесь?

- Нет, сэр, - бодро ответил Боклер.

- Так вот, - повторил Командир, - я вам сообщу. Вы отправляетесь к Дыре Сигнуса. Надеюсь, вы о ней слышали? Отлично. Тогда вы знаете, что Дыра представляет собой огромное пылевое облако диаметром примерно в десять световых лет. В Дыру мы никогда не проникали - по ряду причин. Облако это слишком густое для небольшой скорости, оно слишком крупное, а корабли Картографического подразделения привыкли двигаться не спеша. Кроме того, до последнего времени мы не думали, что в Дыре есть что-то стоящее. Так что мы никогда не заходили в Дыру. Ваш корабль будет первым.

- Да, сэр, - сказал Боклер, и глаза у него загорелись.

- Несколько дней назад, - сказал Командир, - один наш любитель навел на Дыру объектив - просто наблюдал. Он отметил некое свечение. От Дыры идет слабый свет - вероятно, солнце, некая звезда внутри облака, такая далекая, что ее почти не видно. Бог ее знает, сколько времени она там. Мы знаем, что в Дыре никогда не было зарегистрировано свечения. Очевидно, когда-то эта звезда двигалась по направлению к нам, а теперь она движется от нас. И как раз приближается к краю облака. Вам понятно?

- Да, сэр, - ответил Боклер.

- Ваша задача: вы исследуете это солнце на предмет годных для жизни планет и неизвестных нам форм жизни. Если обнаружите - что не очень-то вероятно - вам нужно расшифровать язык и вернуться. Следом отправится группа психологов и определит воздействие беззвездного неба на неизвестную нам культуру - очевидно, эти люди никогда не видели звезд. - Командир подался вперед и впервые посмотрел на собеседника. - Так что работа важная. В нашем распоряжении не было других лингвистов, мы перебрали множество людей, пока нашли вас. Смотрите, не ошибитесь в результатах своих изысканий. Вы пока ничего по службе не достигли, но корабль будет ваш - отныне и навсегда. Вам это понятно?

Молодой человек кивнул, улыбаясь до ушей.

- Еще кое-что, - добавил Командир и вдруг резко замолчал.

Он посмотрел на Боклера - на новенькую хрустящую форму серого цвета, на гладкие по-детски щеки. На мгновение он с горечью представил себе Дыру Сигнуса, которую он, старик, никогда не увидит. Затем он твердо отдал мысленный приказ - отставить жалость к самому себе. Наступила важная часть разговора, и он обязан выполнить ее как следует.

- Послушайте, - начал он резким голосом, и Боклер моргнул. - Вы сменяете одного из наших старейших работников, одного из наших лучших людей. Его имя Билл Вьятт. Он... он долго у нас работал. - Командир снова замолчал, теребя пальцами бортовой журнал на столе. - В Академии вам много всего говорили, и все это очень важно. Но я хочу, чтобы вы поняли еще кое-что: Картографическое подразделение - довольно утомительная работа. Там мало кто долго протянет, а те, кому это удается, не очень-то держатся в конце службы. Знайте это. Так что я хочу, чтобы вы были осторожны с Билли Вьяттом, и советую вам к нему прислушиваться, потому что он продержался дольше других. Теперь он уволен, да, потому что сломался. Больше он для нас не годится: у него истощились нервы, он потерял то ощущение, которое должен испытывать человек, чтобы хорошо выполнять свою работу.

Командир не спеша поднялся и шагнул вперед, глядя Боклеру прямо в глаза:

- Будете сменять Вьятта - обращайтесь с ним уважительно. Он побывал дальше и повидал больше, чем любой, кого вы когда-либо встретите. Не надо никаких трений и никакой жалости к этому человеку, потому что, вы слышите, мальчик, рано или поздно такое случится и с вами. Почему? Да потому, что все слишком огромно, - Командир беспомощно развел руками, - слишком велико. Проклятый космос никогда не имеет пределов, хотя иной раз кажется, что уже невозможно быть больше. Если вы долго будете летать, он наконец станет таким огромным, что величина потеряет всякий смысл. И вы начнете думать. Начнете воображать, что все бесполезно. И в тот самый день мы вызовем вас и определим куда-нибудь в контору. Если вас оставят на месте, вы потеряете корабль и погубите людей, - мы ничего не сможем сделать, когда космос станет слишком беспредельным. Вот что случилось с Вьяттом. Вот что случится с вами. Понимаете?

Молодой человек неуверенно кивнул.

- А вот, - громко сказал Командир, - задание на сегодня. Принимайте корабль. Вьятт пойдет с вами - только в этот рейс, "объезжать" вас, как молодого пони. Прислушивайтесь к нему. В команде будет еще один, по имени Купер. Раскройте как следует уши и закройте рот - кроме тех случаев, когда будут вопросы. Не упустите такую возможность. Вот и все.

Боклер отдал честь и повернулся кругом, чтобы идти.

- Увидите Вьятта, - добавил Командир, - скажите ему, что я не могу присутствовать при вашем отлете. Слишком занят. Масса бумаг на подпись. Этих распроклятых бумаг больше, чем чирьев у шефа.

Молодой человек медлил.

- Помоги вам бог. Это все, - сказал Командир.

Вьятт заметил письмо, когда молодой человек был еще далеко. Глаза его заволокло пеленой. С секунду он стоял в бездействии. Затем увидел новенький зеленый ящик с приборами на спине этого человека, увидел выражение лица, когда он поднимался по трапу, - и у него перехватило дыхание. С минуту Вьятт стоял, жмурясь от солнца. "Мне? - подумал он. Неужели мне?"

Боклер поднялся на ступеньки и сбросил ящик, размышляя, что не особенно приятно так начинать карьеру. Вьятт кивнул ему, но ничего не сказал. Принял письмо, вскрыл, прочел. Он был небольшого роста, полный, темноволосый и очень энергичный. Читая письмо, не изменился в лице.

- Что ж, - произнес он, закончив, - спасибо.

Наступила долгая пауза. Наконец Вьятт спросил:

- А Командир сюда собирается?

- Нет, сэр. Сказал, что занят. Просил передать всем наилучшие пожелания.

- Вот и славно, - сказал Вьятт.

Оба умолкли. Вьятт провел новичка в его каюту и пожелал удачи. Затем вернулся к себе, чтобы все обдумать. Прослужив двадцать восемь лет в Картографическом подразделении, он потерял способность удивляться. Он сразу все понял, но должно было пройти какое-то время, чтобы среагировать. "Ну-ну", - говорил он самому себе, но ничего не ощущал при этом.

"_Почему_?" - размышлял он, рассеянно смахнув сигареты на пол. В письме не говорилось о причине. Возможно, он не прошел физические испытания. Или психика подкачала. То или другое, каждое само по себе, - достаточные причины. Ему сорок семь, а дело не из легких, но ведь он чувствует себя сильным и ловким, ничего не боится. Ему казалось, он продержится еще долго, но, очевидно, на деле это не так. "Но теперь, - думал он, - куда теперь?"

Он с интересом сосредоточился на этой мысли. Ничего такого он себе заранее не присмотрел. Практически ничего. В свое время он легко и естественно включился в дело, зная, чего хочет: путешествовать, смотреть и слушать. Когда он был молод, его привлекало приключение само по себе. Теперь - нечто иное. Трудно было это сформулировать, но в чем-то он чрезвычайно нуждался и понимал это. Нужно смотреть, наблюдать и... _понимать_. Это конец долгого периода. Неважно, что именно с ним неладно, главное, все кончено, он возвращается домой - и никуда в особенности.

Когда наступил вечер, он все еще был в своей каюте. Наверно, у него нашлись силы принять и ясно осознать все это - и он решил, что ничего не поделаешь. Если в космосе есть что-то такое, чего он пока не открыл, то, похоже, ему этого и не нужно.

Он встал и направился в рубку управления.

Его ждал Купер, высокий, бородатый сухопарый мужчина с сильным темпераментом, с большим сердцем и с немалой способностью поглощать жидкость. Он сидел в рубке в полном одиночестве, когда вошел Вьятт.

Если не считать ярко-изумрудных сигнальных огоньков на пульте управления, рубка была погружена во мрак. Купер лежал в пилотском кресле, глубоко откинувшись назад, ноги его упирались в пульт. Одна нога была разута, и он тихонько нажимал на кнопки огромными босыми пальцами. Первое, что заметил Вьятт, когда вошел, была эта нога, зловеще мерцающая в зеленом свете щитка. Где-то в глубине корабля слышался шум динамиков, которые то включались, то отключались.

Вьятт улыбнулся. По игре куперовской ноги и ее пальцев, по его положению в кресле и по безвольно свисавшей с кресла руки было очевидно, что Купер надрался. В порту он обычно бывал пьян. Симпатичный малый, он мало заботился о том, как выглядит, а хорошие манеры у него вовсе отсутствовали, что было типично для членов Подразделения.

- Что скажешь, Билли? - невнятно спросил Куп из глубины кресла.

Вьятт сел.

- Где ты был?

- В порту. Повсюду в этом чертовом порту пил. Жарища!

- Что-нибудь принес с собой?

Куп безвольно махнул рукой в неопределенном направлении: - Поищи.

Бутылки грудой валялись возле двери. Вьятт взял одну и снова сел. Комната была теплой, зеленой и тихой. Эти двое достаточно долго были вместе, чтобы сидеть рядом молча, и они ждали, размышляя в зеленом отсвете. Первый глоток Вьятта был долгим и вызвал окоченение, он закрыл глаза. Куп не шевелился. Даже пальцы его ноги замерли. Когда Вьятт уже решил, что он заснул, он сказал:

- Слыхал я о перемещении.

Вьятт взглянул на него.

- Узнал сегодня, - сказал Куп, - от этого чертова Командира.

Вьятт снова закрыл глаза.

- Куда ты теперь? - спросил Куп.

Вьятт вздрогнул.

- Поищу.

- Планы имеются?

Вьятт покачал головой. Куп мрачно выругался.

- Никогда не оставят тебя в покое, - пробурчал он. - Сволочи подлые. Внезапно он поднялся с кресла, протягивая к лицу Вьятта свой тонкий, как спичка, палец. - Слушай, Билли, - сказал он торжественно, - ты был отличный малый. Ты это знаешь? Дьявольски отличный малый.

Вьятт отхлебнул еще и кивнул, улыбаясь.

- Говорил ты это, - сказал он.

- Ходил я в космос с отличными парнями - хорошими, отличными ребятами, - настойчиво продолжал Купер, для выразительности покачивая трясущимся пальцем, - но ты получше их всех.

- Говори. А то я не в настроении, - Вьятт усмехнулся.

Куп, довольный, снова погрузился в кресло.

- Просто хочу, чтобы ты знал. Ты был отличным парнем.

- Ладно, - сказал Вьятт.

- Значит, тебя вышвырнули. _Меня_ оставили. _Тебя_ вышвырнули. Мозгов у них нет.

Вьятт откинулся назад, давая жидкости растечься и завладеть им и безболезненно отступая в мир спокойствия. Приятно было ощущать вокруг себя корабль, темный и пульсирующий, точно живое чрево. "Как чрево, - подумал он. - Судьба, точно в чреве".

- Послушай, - громко сказал Куп, поднимаясь с кресла. - А уйду-ка я с этой ракеты. Какого дьявола мне еще оставаться?

Вьятт поднял глаза, вздрогнул. Если уж Куп запьет... Он никогда не был чуть под мухой. Он заходил далеко и мог оказаться очень низко. Теперь Вьятт видел, что Куп глубоко уязвлен, что перемены значили для него много, гораздо больше, чем ожидал Вьятт. Вьятт был вождем команды, но ему редко приходило в голову, что он так нужен Купу. Никогда он над этим по-настоящему не задумывался. А теперь ему стало ясно, что Куп мог бы пасть совсем низко, останься он один. Если только этот новичок не стоит хоть чего-нибудь, если он не научится быстро, похоже. Куп скоро погибнет. Теперь отстранение от должности казалось еще более нелепым, но ради Купа Вьятт поспешно возразил:

- Брось, парень. Ты и на свалку попадешь вместе с этим кораблем. Ты даже смахиваешь на него: у тебя такой же лоснящийся красный нос.

Когда Куп угрюмо замолчал, Вьятт сказал мягко:

- Куп, спокойно. В полночь отбываем. Хочешь, чтобы я взлетел?

- Да, нет, - Куп резко повернулся, тряхнул головой. - Пошел к черту. Подыхай.

Он глубоко откинулся на сиденье, на изможденном лице отсвечивало зеленое сияние со щитка. Последующие его слова были печальными и трогательными для ушей Вьятта.

- Ну тебя к черту. Билли, - устало произнес Куп, - это не смешно.

Вьятт оставил его одного управлять кораблем при взлете. Спорить было незачем. Куп пьян, мозг его недосягаем.

В полночь корабль встал на дыбы, раскачался и прыгнул в небо. Вьятт легонько оперся о перила возле входного люка и наблюдал, как уходят ночные огни и пышно расцветают звезды. За несколько секунд мимо проплыли последние облака, и корабль оказался в долгой открытой ночи, и миллиарды крошечных точек, мерцая голубым, красным и серебряным, снова загорелись могучим огнем, который был для Вьятта всей реальностью, всем, что когда-либо означало жизнь. Он стоял так, в ослепительном сверкании и черноте, как всегда ожидая чуда, чтобы неизмеримая одинокая красота превратилась в обыденность: спустилась бы и стала приятной.

Этого не произошло. Был космос, территория, на которой предметы не существовали, где лишь двигались механические субстанции. Размышляя, ожидая, наблюдал Вьятт Вселенную. Звезды ледяным взором глядели назад.

Наконец, совершенно разбитый, Вьятт отправился спать.

Быстро пролетели первые дни Боклера. Он приводил корабль в порядок, обследуя самые укромные закоулки, наблюдая, ощупывая и влюбляясь. Корабль был для него словно женщина, первые дни стали медовым месяцем. Так всегда бывало с членами команды: ведь ни одна работа невозможна в полном одиночестве.

Вьятт и Купер часто оставляли его одного. Не ходили за ним по пятам и не следили, что он делает. Он видел их всего несколько раз и не мог не ощутить их удивление и негодование. Вьятт всегда бывал вежлив, Купер нет. Ни один из них не находил нужным что-нибудь сказать Боклеру, а он был достаточно умен, чтобы обходиться своими силами. До сих пор большую часть жизни Боклер провел среди книг, пыли и мертвых древних языков. По натуре он был одиночкой, и ему нетрудно бывало оставаться одному.

Однажды утром, через несколько дней после начала пути, за ним пришел Вьятт. Глаза его горели. Вьятт вытащил его, растерянного, прямо из машинного отделения, от главных двигателей, в куртке, перепачканной смазкой. Они вместе поднялись к наблюдательной площадке в штурманской рубке. И под обзорным куполом, под массивным хрустальным сводом, на котором так долго ничего не было видно, Боклер увидел красоту, запомнившуюся ему до конца его дней.

Они приближались к Дыре Сигнуса. Со стороны, обращенной к Галактике, Дыра сверху донизу почти плоская, как стена. Она двигалась со стороны плоскости, скользя на небольшом расстоянии от стены, а она была так огромна и неправдоподобна, что Боклер онемел. Стена начиналась за несколько световых лет от корабля и уходила вниз, в черное многоступенчатое стремительное молчание, падала в бесконечность, за миллиарды миль, вниз за пределы зрения, так далеко, так неправдоподобно далеко и так безгранично простираясь вширь, что ничто не могло быть столь огромно. Если бы Боклер не видел звезд, все еще светящихся пламенем по обе стороны, можно б было подумать, что стена сделана из стекла и находится так близко, что он может дотронуться до нее. По всей поверхности стены слабо отражалась легкая дымка, а стена как бы стояла на хребтах и складках великой черноты космоса. Боклер поглядел вниз, потом снова вниз, потом просто стоял и смотрел.

Немного погодя Вьятт молча показал вниз. Боклер взглянул между складок - и увидел его, крохотное желтое сияние, по направлению к которому они двигались. Оно было таким маленьким на фоне массивной тучи, что легко терялось из виду. Каждый раз, когда он отводил глаза, оно исчезало, и приходилось отыскивать его снова.

- Оно слишком далеко в глубине, - нарушил наконец молчание Вьятт. - Мы идем вдоль облака, к ближайшей точке. Потом замедлим ход и войдем туда. Парочку дней провозимся.

Боклер кивнул.

- Я решил, что вам захочется взглянуть, - добавил Вьятт.

- Спасибо, - искренне поблагодарил Боклер. Затем, не в силах сдержаться, с изумлением покрутил головой: - Господи!

Вьятт улыбнулся.

- Грандиозное зрелище!

Позже, уже много позже, Боклер начал припоминать, что именно говорил о Вьятте Командир. Но не мог понять всего. Конечно, кое-что непостижимо, как Дыра. В ней нет особого смысла - ну так что? Это настолько прекрасно, подумал Боклер, что оно и не должно иметь смысла.

Они медленно приближались к солнцу. По земным стандартам газ был прозрачным - примерно один атом на кубическую милю пространства, но для космического корабля любая материя слишком плотна. При нормальной скорости корабль столкнулся бы с газом, как со стеной. Поэтому они продвигались медленно, лавируя вокруг огромного желтого солнца. Одну планету они увидели почти сразу. Двигались к ней и искали другие - но больше ничего не обнаружили. Космос вокруг был абсолютно чуждым, в небе не видно было ничего, кроме легкой дымки. Вот они оказались в самом облаке и, разумеется, не увидели ни одной звезды. Ничего, кроме солнца и мерцающей зеленой точки единственной планеты да бесконечной дымки.

На расстоянии Вьятт и Купер проделали обычные разведывательные испытания, а Боклер наблюдал их с серьезным восторгом. Поискали радиосигналы, ничего не нашли. В спектре планеты обнаружилось большое содержание кислорода и водяных паров, поразительно мало азота. Температура, хотя и несколько прохладная, допускала возможность жизни.

Планета была обитаема.

- Козыри наши! - бодро сказал Купер. - Весь этот кислород заражает меня жизнью.

Вьятт промолчал. Он сидел в пилотском кресле, его огромные руки лежали на рычагах управления. Бережно направлял он корабль по длинной пологой спирали, которая спустит их вниз. Он думал о многих случаях, о многих других посадках. Вспоминал кислотный океан на Люпусе, гнилостную болезнь на Альтаире - все темные, непонятные, зловещие явления, к которым он был близок, не подозревая об этом. И только теперь он внезапно понял, что все это продолжалось так долго - слишком долго.

Машинально улыбаясь, Купер возился с телескопами и не заметил внезапного оцепенения Вьятта. Это произошло неожиданно. Суставы Вьятта постепенно белели, и он все крепче вцеплялся в пульт. Пот залил ему лицо и затекал в глаза, а он моргал и ощущал, внезапно онемев, что промок насквозь. В один прекрасный момент пальцы его застыли и вцепились в рычаги, и он не мог ими пошевелить.

"Случится же такая чертовщина с человеком в последнем рейсе", - подумал он. Ему же только осталось посадить корабль. Он сидел, разглядывая свои руки. Постепенно, осторожно, хладнокровно, усилием холодной воли и грустного желания он оторвал руки от рычагов.

- Куп, - позвал он. - Перехвати.

Куп обернулся и увидел - лицо Вьятта побледнело и блестело от пота, вытянутые вперед руки казались чужими и деревянными.

- Конечно, - сказал Куп после очень долгой паузы, - конечно.

Вьятт отстранился, и Куп скользнул в кресло.

"Вовремя мне дали отставку", - Вьятт все глядел на свои затекшие неподвижные пальцы. Он поднял глаза - и проник в широко раскрытый взор Боклера и отвернулся от нескрываемой жалости этого взора. Куп, тяжело дыша, склонился над пультом.

- Ну что ж, - сказал Вьятт.

Он чуть не плакал. Медленно вышел из пилотской кабины, неся перед собой собственные руки, точно старые поседевшие существа, давно уже мертвые.

Корабль, поставленный на автоматическое управление, кружил сквозь ночь, а команда спала - или делала вид, что спит. Наутро все были преувеличенно бодры и усиленно проявляли интерес ко всему.

На планете были люди. Так как они жили в деревнях и не имели ни городов, ни явно развитой науки. Куп посадил корабль.

Это было невероятно. Долго никто из экипажа не мог преодолеть ощущения нереальности. Вьятт больше всех. Он остался у себя в каюте, выпил, потом вышел - такой же подтянутый и аккуратный, как всегда. Купер был слегка навеселе. Только Боклер разглядывал планету более или менее осознанно.

С самого начала все было странно. Люди видели, как корабль курсирует у них над головами, но, вот странно, они не побежали за ним. Они сгруппировались кучками и наблюдали. Когда корабль опустился, небольшая группа людей вышла из окрестных лесов и окружила его. Некоторые подошли и равнодушно потрогали его, ощупывая пальцами гладкие стальные борта.

Это были самые настоящие люди. Насколько Боклер мог судить, не было заметно ни малейшей разницы. Это было еще не так страшно - одинаковые условия обычно порождают схожие расы, - но в этих странных мужчинах и женщинах чувствовалось что-то суровое и могучее, в известном смысле почти величественное. Стройные и загорелые, сложены они были великолепно. Особенно красивы были их женщины. Одеты они были в ткани различных расцветок, простых и примитивных фасонов, но сами отнюдь не казались примитивными. Они не кричали, не волновались, не сновали без толку туда-сюда, и нигде не было заметно ни малейших признаков оружия. Более того, люди не казались особенно любопытными. Круг возле корабля не увеличился, хотя время от времени подходили новые люди, другие уходили, не слишком интересуясь происходящим. Только дети выглядели действительно взволнованными.

Боклер стоял у экрана и наблюдал. К нему неожиданно присоединился Купер, тот глядел без всякого интереса, пока не увидел женщин. Особенно одну девушку - с затененными черными глазами; ее тело, казалось, состояло из мягких холмиков. Куп широко улыбнулся и крутил ручку увеличения, пока на экране не осталась одна эта девушка. Он оценивающе разглядывал ее и комментировал Боклеру, и тут вошел Вьятт.

- Погляди-ка на эту, Билли. - Куп прямо рычал от восторга. - Друг, мы прибыли как раз куда надо!

Вьятт очень сдержанно улыбнулся, быстро повернул ручку, чтобы закрыть толпу, окружавшую корабль.

- Никаких неприятностей?

- Да нет же, - уверил его Куп. - И воздух хорош. Жидковат, но практически чистый кислород. Кто выходит первым?

- Я, - резонно заявил Вьятт.

Он ведь не нужен на корабле. Никто не возражал. Куп улыбнулся, когда Вьятт вооружился. И предупредил, чтобы тот не приближался к миловидной черноглазой девушке.

Вьятт вышел.

Воздух был чист и прохладен. Легкий ветерок задевал листья, и Вьятт моментами прислушивался к отдаленным колокольчикам птичьих голосов. Ведь это последний раз идет он на прогулку по неизвестному миру. Он постоял немного у люка, прежде чем шагнуть вперед.

Кольцо людей не двинулось при его приближении. Рука Вьятта поднялась в жесте, на который Картографическое подразделение привыкло полагаться, считая его универсальным знаком мирных намерений. Он остановился против высокого монолитного старика, закутанного в зеленую ткань. Громко сказал:

- Привет! - и торжественно поклонился.

Затаив дыхание, Боклер наблюдал с корабля, держа толпу на прицеле, как Вьятт совершает обряд приветствия. Никто из высоких мужчин не пошевелился, кроме того старика, который сложил руки и посмотрел с нескрываемым недоумением. Когда обряд был выполнен, Вьятт снова поклонился. Старик широко расплылся в улыбке, дружелюбно посмотрел на кольцо людей, затем совершенно неожиданно поклонился Вьятту. Люди, один за другим, улыбались и кланялись.

Вьятт повернулся и замахал оставшимся в корабле, а Боклер, улыбаясь, отвел пистолет.

Начало было хорошее.

Утром Вьятт вышел один побродить на солнышке среди деревьев и обнаружил девушку, которую видел с корабля. Она сидела в одиночестве у ручья, болтая ногами, погруженными в чистую прохладную воду. Вьятт присел рядом. Она взглянула на него без удивления, глазами глубокими и волокнистыми, точно кусочки породистого дерева. Потом низко поклонилась. Вьятт улыбнулся и ответил на поклон.

Не церемонясь, он скинул ботинки и погрузил ноги в воду. Вода была нестерпимо холодная, он даже присвистнул. Девушка улыбнулась ему. К его удивлению, она тихо, без слов, замычала какую-то песенку. Мелодия была приятная, он довольно скоро уловил гармонию и начал подпевать. Она засмеялась, и он засмеялся с ней, ощущая себя совсем иным. "Я Билли", захотелось ему сказать, и он снова засмеялся. Гораздо уютнее было сидеть и ничего не говорить. Даже ее тело, которое было великолепно, не возбуждало в нем ничего, кроме спокойного восхищения, он сам удивлялся, на себя глядя.

Девушка подобрала его ботинок и критически его разглядывала, с интересом что-то лопоча. Ее прекрасные глаза расширились, когда она заиграла с пряжкой. Вьятт показал ей, как застегивается, она в восторге захлопала в ладоши.

Вьятт достал из кармана кое-какие предметы, и она их исследовала один за другим. Ее озадачила только фотография на удостоверении. Она разглядывала ее, потом его самого, качала головой. Наконец, нахмурилась и вернула фотографию Вьятту. Ему показалось, она приняла ее за скверное произведение искусства. Он усмехнулся.

Быстро пробежал день, солнце начало заходить. Они пели еще, исполняли друг другу песни, которые ни тот ни другая не понимали, но оба ими наслаждались. Только много времени спустя Вьятту пришло в голову, как мало любопытства она проявила. Они совсем не поговорили. Ее не интересовал ни его язык, ни его имя, и, странно, он весь день не ощущал никакой необходимости в словах. Двое людей, не проявившие никакого любопытства и ничего друг от друга не требующие, провели вместе радостный день. Одно-единственное слово сказали они друг другу - до свидания.

Растерянный, Вьятт тяжелой походкой вернулся на корабль.

Первую неделю Боклер использовал каждый час своего бодрствования, чтобы изучить язык планеты. С самого начала он почувствовал необычность и своеобразие этих людей. Их поведение было в чем-то странным, хотя ни в каком определенном отношении они не отличались от человеческих существ. Но вели они себя не совсем как люди. Они были почти лишены чувства ужаса, чувства удивления. Только детей, кажется, изумило появление корабля, только дети вертелись вокруг и разглядывали его. Почти все остальные вернулись к своим обычным делам - вероятно, сельскохозяйственным работам, и, когда Боклер пытался изучать язык, он нашел, весьма немногих, желающих тратить время на то, чтобы учить его. Но они всегда были более или менее вежливы, и, как следует им докучая, он стал преуспевать. На второй день, когда Вьятт вернулся от темноглазой девушки, Боклер доложил ему о некотором прогрессе.

- Прекрасный язык, - сказал он, едва Вьятт успел войти. - Удивительно развит. Чем-то напоминает нашу латынь, конструкции того же типа, но мягче, более флективный. Я пытался читать их Книгу.

Вьятт задумчиво сел и зажег сигарету.

- Книгу? - удивился он.

- Да. Книг у них много, но у каждого есть именно эта - они держат ее на почетном месте в доме. Мне надоело их спрашивать, что это такое, наверное, Библия или что-то в этом роде, - но они так и не потрудились мне растолковать.

Вьятт вздрогнул, мысленно уносясь прочь.

- Я их просто не понимаю, - задумчиво сказал Боклер, довольный, что у него есть слушатель. - Не могу постичь. Они разумны, сообразительны - но у них нет ни капли любопытства ни к чему, даже друг к другу. Господи, да ведь они даже не сплетничают!

Вьятт с блаженным видом глубоко затянулся.

- Не кажется ли вам, что это как-то связано с невозможностью видеть звезды? Вероятно, из-за этого замедлилось развитие физики и математики.

- Нет, объяснение не в этом. Тут что-то не то. Вы заметили, какой неровной кажется здесь земля - вся в колдобинах, насколько видит глаз, как после войны изрыта? Но люди клянутся, что никогда не воевали - в пределах человеческой памяти, история у них не записывается, так что понять невозможно.

Вьятт ничего не ответил, и он продолжал:

- Не вижу связи с отсутствием звезд. В этих людях не разобраться. Не говоря уже о том, что, если вы не можете видеть крышу дома, в котором живете, должно же у вас быть определенное любопытство, ну хотя бы, чтобы остаться в живых. Но эти люди - им просто на все наплевать. Корабль приземлился, помните? Боги, точно гром, спустились с неба...

Вьятт улыбнулся. В другое время, в любое другое время в прошлом его бы крайне заинтересовали эти факты, только не сейчас. Он был далек от всего, и ему, как этим людям, было плевать. Проблема раздражала лишь Боклера, который был зеленым юнцом и доискивался причин. Она раздражала и Купера.

- Черт! - выругался Куп, вваливаясь в каюту. - Вот ты где. Билли. Я жутко устал. Все тут обошел, тебя искал. Где тебя носило? - Он упал в кресло, задумчиво взъерошил черные волосы тонкими длинными пальцами. Перекинемся в картишки?

- Не сейчас, Куп, - Вьятт откинулся назад, отдыхая.

Куп заворчал:

- Нечем заняться, как есть, нечем. - Он встретился глазами с Боклером: - Продвигаемся, сынок? Скоро ли из этих мест отчаливаем? Время тут тянется вроде воскресного вечера.

Боклер всегда был готов поговорить о своей проблеме. Он снова изложил ее - теперь Куперу, и Вьятт устал слушать. Континент только один, сказал Боклер, и только одна нация, и все говорят на одном языке. Ему не удалось обнаружить ни правительства, ни полиции, ни закона. Насколько он мог убедиться, даже система брака отсутствовала. Это и обществом назвать нельзя - но, черт побери, оно существует, и Боклер не может найти никаких следов насилия, убийства, принуждения. Люди здесь, повторил он, просто на все плюют.

- Ей-богу, - проревел Куп, - я считаю, они тут все чокнутые.

- Но счастливые, - внезапно вмешался Вьятт. - Это видно.

- Конечно, счастливые, - хихикнул Куп. - Они не дурачки. Есть у них во взгляде что-то такое... У тех счастливых парней, которых я знал, всегда не хватало винтиков...

Прервавший его звук раздался еще несколько секунд назад, слишком тихо, чтобы его услышали, но он все рос и креп - и вдруг объяснил все. Теперь из легкого стремительного шума он внезапно вырос в безгранично грохочущий рев. Они одновременно вскочили, охваченные ужасом, и всепоглощающий звук гигантского взрыва швырнул их на пол.

Земля содрогалась, корабль качался и оседал. Одну-единственную долгую секунду в воздухе возрастал чудовищный грохот агонизирующего мира, он наполнял комнату, наполнял людей и все вокруг, сводя все к одному невероятному, сокрушительному, мучительному, разрушительному удару.

Когда он прекратился, раздался другой стремительный звук, подальше, и еще один, потом еще два взрыва огромной силы, и весь этот шум продолжался, наверно, секунд пять. Это был величайший грохот, какой они все когда-либо слышали, и мир под ними продолжал трепетать, раненый и дрожащий, в течение нескольких минут.

Первым выскочил из корабля Вьятт, тряся головой на бегу, чтобы вновь обрести способность слышать. К западу, над скоплением зеленых и желтых деревьев, поднималось и кипело большое черное облако дыма длиной в несколько миль, оно плыло на большой высоте. Глядя на него и пробуя устойчиво ставить ноги на сотрясающуюся почву, он сумел достаточно собраться, чтобы сообразить, что это такое.

Метеориты.

Он слыхал о метеоритах задолго до того, в системе Альдебарана. Теперь он учуял тот же резкий запах гари и разрушения и почувствовал, как ветер резким порывом мчится на запад, туда, где упали метеориты и куда рванулся поток воздуха. В эту минуту Вьятт подумал о девушке, и, хотя она ничего не значила для него, потому что никто из местных для него ничего не значил, он изо всех сил помчался к западу. Позади, бледные и растерянные, бежали Боклер и Купер.

Когда Вьятт добежал до вершины подъема, огромное облако закрыло от него всю долину. В сокрушенном лесу, справа от него, начинался пожар, и он мог догадаться по положению облака, что деревня, населенная людьми, больше не существует.

Он ворвался в дым, кружа по лесу и вдоль ручья, где он провел день с той девушкой. Ненадолго он сбился с пути в дыму, спотыкаясь о камни и поваленные деревья. Дым постепенно поднялся, и ему на бегу стали попадаться люди. Вот когда он пожалел, что не умеет говорить на их языке. Все они покорно брели прочь от места, где раньше была их деревня, и никто не оглядывался. По дороге Вьятту попадалось множество мертвецов, но некогда было останавливаться, некогда размышлять. Наступили сумерки, солнце уже село. Он поблагодарил бога, что взял с собой сигнальную ракету. Ночь была в полном разгаре, когда он отыскал в свежей траве то место, куда упал первый метеорит.

Он нашел девушку, ошеломленную и истекающую кровью, в ущелье между двумя скалами. Встал на колени и взял ее на руки. Нежно, благоговейно, сквозь ночь и пожар, мимо поваленных деревьев и мимо мертвецов он нес ее на корабль.

Все стало до ужаса ясно Боклеру. Он поговорил с людьми и начал понимать. Метеориты падали с начала времен - так говорили. Возможно, причиной было огромное облако, сквозь которое двигалась эта планета, возможно, система не всегда была однопланетной - какая-то другая планета взорвана и разрушена в клочья неведомыми гравитационными силами, останки ее могли породить метеоритный поток. Так как воздух планеты был разреженным, здесь не существовало реальной защиты, как на Земле. И метеориты падали год за годом, точно камни из божьей пращи. Они падали с начала времен. Так говорили люди, эти ничем не интересующиеся люди.

И здесь Боклер нашел ключ. Несмотря на испуг и потрясение, Боклер был человеком, который во всем хотел докопаться до причин. И он докопался.

Тем временем Вьятт выхаживал девушку. Она оказалась ранена не так уж сильно и быстро поправлялась, но ее семья и почти вся деревня погибли, и у нее не было причин покидать корабль.

Постепенно Вьятт постигал местный язык. Имя девушки трудно было произнести англичанину, и он назвал ее Донной - в какой-то степени похоже на ее настоящее имя. Как все ее соотечественники, она мало интересовалась и метеоритами, и мертвецами. Как ни странно, она была бодра. Черты лица ее были классическими, она сияла и улыбалась, обнажая безукоризненные зубы. В ее радости и чистоте Вьятт ежедневно видел то, что открылось ему в день падения метеоритов. Любовь представляла для него нечто новое. Он не знал, влюбился ли, и это его мало волновало. Он понимал, что эта девушка нужна ему - с ней он чувствовал себя дома, отдыхал, говорил с ней и смотрел, как она ходит, и постигал красоту, и в те дни на корабле в нем начал зарождаться мир и покой.

Когда девушка поправилась, Боклер уже перевел Книгу до середины Книгу, похожую на Библию, которой, кажется, дорожили все местные жители. Поразительная перемена происходила с ним по мере продвижения работы. Он много времени проводил в одиночестве под открытым небом, наблюдая мягкую дымку, сквозь которую скоро засветятся звезды. Он пытался объяснить свои ощущения Вьятту, но тому было не до него.

- Но, Билли, - пылко произнес Боклер, - понимаете, через что прошли эти люди? Видите, как они живут?

Вьятт кивнул, но глаза его были устремлены на девушку, он любовался, как она сидела и слушала записи старинной музыки.

- Каждый день они проводят в ожидании, - пояснил Боклер. - Они понятия не имеют о метеоритах. И не подозревают, что во Вселенной есть еще что-то, кроме их планеты и их солнца. Они считают, что это все сущее. Почему они здесь - они не понимают, но могут сделать только один вывод, когда метеориты обрушиваются на них снова с такой силой.

Вьятт отвернулся от девушки, улыбаясь с отсутствующим видом, его ничто не могло затронуть. Уж он-то повидал порядок и красоту космоса, невероятное совершенство Вселенной, он знал это так глубоко, что, как и Боклер, не мог не верить в цель, в великий конечный смысл. Когда его отец умер от укуса насекомого на Обероне, он поверил, что это не случайно, а доискался причины. Когда его лучший товарищ на корабле упал в кислотный океан Альцесты, а второй умер от гнилостной болезни, Вьятт видел здесь цель, цель злых бесполезных миров. Смысл вещей и явлений становился все яснее, и сейчас, в конце, Вьятт приблизил к истине, которая заключалась в том, что, вероятно, ничто не имеет никакого значения. Особенно теперь. Так много всего случилось, что он утратил способность придавать этому значение. Он уже немолод, ему хотелось отдыхать, и на груди у этой девушки он находил смысл всего и всея.

Но Боклер не был последователен. Ему казалось, здесь, на этой планете, совершается великое зло, и чем больше он об этом думал, тем больше сердился и становился растерянным. Он сидел в одиночестве и разглядывал ужасную рану на поверхности планеты, глядел на все то прекрасной приятное и благоухающее, чего больше не будет, и пришел к тому, что проклял природу вещей - так много лет назад поступил Вьятт. И тогда он стал продолжать перевод Книги. Он дошел до последнего абзаца, все еще проклиная мир и снова и снова перечитывал перевод. Когда солнце осветило новое сияющее утро, он вернулся на корабль.

- Был у них какой-то человек, - сообщил он Вьятту, - выдающийся писатель. Он написал Книгу, которая аборигенам служит вместо Библии. В чем-то она похожа на нашу Библию, но чаще - противоположна ей. Она проповедует, что человек ничему не должен поклоняться. Хотите, прочту?

Вьятт был в дурном настроении, но ему пришлось слушать из жалости к Боклеру, которому предстоит еще пройти такой длинный путь. Все мысли его сосредоточились вокруг Донны, а она пошла одна прогуляться по лесу и проститься со своим миром. Скоро он пойдет и приведет ее обратно на корабль. Может быть, она немного поплачет, но пойдет с ним. Она всегда шла с ним, когда он за ней приходил.

- Я перевел как смог, - сказал Боклер, - но поймите. Этот человек здорово писал. Он был Шекспиром и Вольтером этого мира, да и всеми остальными писателями. Он мог заставить чувствовать. Я не сумел бы сделать хороший перевод, даже если бы работал всю жизнь, но, пожалуйста, подумайте и постарайтесь понять. Я пытался писать в духе Екклезиаста, это ведь нечто в таком же роде.

- Валяйте, - сказал Вьятт.

Боклер выждал долгую паузу, чтобы глубже прочувствовать. Когда он читал, голос его звучал тепло и мощно, в нем прорезывались эмоции Боклера. Как только Вьятт начал слушать, его внимание было поглощено текстом, и он почувствовал, как уходят последние следы его печали и усталости. Он кивал и улыбался.

Вот какой отрывок выбрал для него Боклер из Книги:

"Подымись с улыбкой и иди за мной. Поднимись в броне твоего тела - и то, что случились, сделает тебя бесстрашным. Иди среди желтых холмов: ведь они принадлежат тебе. Иди по траве, и пусть ноги твои вязнут в мягкой почве, и в конце, когда все предаст тебя, почва успокоит тебя, почва примет тебя, и ты найдешь мир и покой в темной постели.

В своей броне слушай мой голос. В броне слушай. Что бы ты ни сделал, твой друг, и твой брат, и твоя женщина предадут тебя. Что бы ты ни посадил, семена и весны принесут тебе зло. Куда бы ты ни пошел, небо упадет на тебя. Хотя народы пойдут к тебе с дружбой, ты проклят. Знай, что ты не нужен богу. Знай, что ты есть сама Жизнь и что боль будет вечно проникать в тебя, даже если годы твои будут бесконечны и дни бессонны отныне и навеки. И зная это, в своей броне ты поднимешься.

Да будет сияние в твоем сердце, да выкуется сталь в твоей груди. И что теперь может повредить тебе, раз ты в гранитном панцире? Ты всего только умрешь. Так не ищи ни искупления, ни прощения за свои грехи, узнай же, что ты никогда не грешил.

Пусть же боги проникнут в тебя".

Чтение кончилось. Вьятт сидел молча. Боклер испытующе посмотрел на него. Вьятт кивнул.

- Понятно, - сказал он.

- Ни о чем они не просят, - пояснил Боклер. - Ни о бессмертии, ни о спасении, ни о счастье. Они принимают то, что есть, и ничему не удивляются.

Вьятт улыбнулся, поднимаясь. Он долго глядел на Боклера, пытаясь придумать, что сказать, но сказать было нечего. Если бы юноша мог поверить в это здесь и сейчас, он бы сократил долгий-долгий мучительный путь. Но Вьятт не мог ему объяснить - пока не мог.

Он протянул руку и ласково хлопнул Боклера по плечу, потом ушел с корабля и двинулся к желтым холмам, туда, где ждали его девушка и любовь.

"Что они сделают, - спрашивал себя Боклер, - когда взойдут звезды? Когда появятся другие места, куда можно отправиться, начнут ли эти люди искать, как мы?"

Начнут. С грустью он понял, что начнут. Потому что в человеке есть струна, за которую умеют задевать звезды, и он устремится вверх и уйдет во внешний мир, в бесконечность, - и будет уходить, пока где-то есть хоть один человек и хоть одно необитаемое место, где он еще не побывал. А раз так - что значит смысл? Так уж мы устроены - и так будем жить.

Боклер взглянул вверх, в небо.

Сквозь туман, слабо, как далекие глаза бога, пронизывающие серебристую дымку, начала просвечивать одна-единственная звезда.

Content

Шаара Майкл
Книга