Шеридан Ричард Бринсли

Писарро

Ричард Бринсли Шеридан

Писарро

Трагедия в пяти действиях

Перевод Надежды Вольпин

ПОСВЯЩЕНИЕ

Той, чье одобрение этой драмы и чья искренняя радость по случаю ее успеха у публики были для меня и дороже и приятнее самого успеха, - посвящаю эту пьесу.

Ричард Бринсли Шеридан

ОТ АВТОРА

Так как два опубликованных перевода пьесы Коцебу "Испанцы в Перу" получили, насколько мне известно, широкое распространение, у публики есть полная возможность вынести свое суждение о достоинствах и недостатках драмы, поставленной театром Дрюри-Лейн.

1799 г.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Аталиба - царь Кито.

Ролла |

} его полководцы.

Алонсо |

Кора - жена Алонсо.

Орано - перуанский офицер.

Писарро - предводитель испанцев.

Эльвира - любовница Писарро.

Альмагро |

Гонсало |

} соратники Писарро.

Давилья |

Гомес |

Вальверде - секретарь Писарро.

Лас-Касас - испанский священник.

Слепой старик.

Мальчик.

Оросембо - старый кацик.

Слуга Оросембо.

Часовой.

Перуанские воины, жрецы и жрицы Солнца, перуанки, испанские офицеры и

солдаты и другие.

Место действия - Перу.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Роскошный шатер рядом с палаткой Писарро. В одном углу шатра мы видим спящую под балдахином Эльвиру. Входит Вальверде, смотрит на Эльвиру, опускается на колени и хочет поцеловать ее руку. Эльвира проснулась, встает, глядит на

него в негодовании.

Эльвира. Наглец! Ты по какому праву нарушаешь короткий сон, которым истомленная моя душа так редко может позабыться в этом шумном стане? Что ж, рассказать мне твоему господину об этой дерзкой измене?

Вальверде. Я слуга Писарро - в этом ты права; он верит мне, и я хорошо его знаю. Потому и спрашиваю: каким волшебством он покорил твое сердце? Какой проклятой силой удерживает твою любовь?

Эльвира. И это говорит доверенный секретарь Писарро?

Вальверде. Низкого рожденья! Груб в обращении и грубого ума! Жестокий, неотесанный, хотя, где надо, сдержанный и хитрый. Смолоду - дерзкий, в зрелости - злой. Пират, поддерживаемый законом... Люди в его глазах, что скот, весь мир - добыча! И вот он возведен в испанские герои - первый среди испанских завоевателей! Да, ради рыцаря, столь безупречного, Эльвире вполне пристало бросить знатную свою семью, благородное имя и родной очаг, чтобы сносить капризы, делить опасности и преступления-любовника такого, как Писарро!

Эльвира. Ого! Вальверде читает мне мораль! Но пусть я - заблудшая, что можно мне поставить в упрек? Ослепление, страсть - назови, как захочешь; а что привязало тебя к недостойному, презренному этому вождю? Грязная нажива вот твоя цель, низкий обман - твое средство! Когда бы мог, ты и мной овладел бы, но лишь в расчете усилить свое влияние на Писарро. Я знаю тебя!

Вальверде. Клянусь, ты неправа: вини, в чем хочешь, перед тобой я чист. Но смейся, издевайся, тешь свой легкий нрав, пока не поздно: печальный час надвигается, и боюсь, слишком быстро.

Эльвира. Вальверде еще и пророк!

Вальверде. Эльвира, выслушай! Позор недавнего поражения, жажда мести опять привели Писарро сюда, в Перу. Но поверь, он слишком полагается на собственные силы и склонен недооценивать противника. Здесь, в чужой стране, где ни страх, ни подкуп не приведут в наш лагерь ни одного сторонника, - на что нам надеяться здесь? Армия ропщет под гнетом растущих лишений, пока Писарро убирает в мишуру награбленных богатств свой шатер веселья и роскоши, и наши силы убывают с каждым днем.

Эльвира. Разве павшие не оставляют вам наследства?

Вальверде. А разве грабеж и добыча - единственная наша цель? Разве в них - честолюбие Эльвиры?

Эльвира. Нет, сохрани господь. В моих глазах презренны и побуждения ваши, и средства, и цели. Но я не положусь ни на кого из вас: во всем вашем войске нет никого, кто обладал бы сердцем, кто говорил бы от души. Исключение одно - старик Лас-Касас.

Вальверде. Он? Фанатик противного толка - и худшего.

Эльвира. О, когда б я знала раньше этого доблестного человека, моя судьба была бы совсем другой!

Вальверде. Не сомневаюсь. Тогда Писарро не так легко бы совратил тебя! Прости, но я и по сей день не надивлюсь.

Эльвира. Вальверде, слушай... Когда впервые чистая моя мечта проснулась для любви, Писарро был кумиром моей родной страны. Подумай: самоучка, обязанный во всем лишь самому себе, он сам пробился, возвысился и стал героем. А я - я создана была такой, что покорить меня могли только величие и слава. Каждому известно: когда Писарро в легком судне отчалил от Панамы, с ним не было и сотни сторонников. Прибыв на остров Галло, он шпагой провел на песке черту и сказал: "Переступи, кого пугает мысль идти с вождем на смерть или к победе". Осталось тринадцать человек, и герой твердо стал во главе. В ту минуту, когда я услышала этот рассказ, сердце мое вскричало: "Писарро мой властелин!" Что разглядела я после, что передумала, выстрадала, об этом я рассказала бы тебе, когда б ты был достоин моего доверия.

Вальверде. Я и не требую. Но несомненно, пока Алонсо де Молина, недавний воспитанник и друг нашего полководца, стоит во главе неприятельских сил, Писарро не победит!

Звуки труб за сценой.

Эльвира. Тише! Он идет. Держись храбрее. Как смущенно смотрят вражда и тайна! Живо сделай честное лицо... если можешь.

Писарро (за сценой). Закуйте в цепи и караульте. Я сам его допрошу.

Входит Писарро. Вальверде кланяется, Эльвира смеется.

Писарро. Чему ты улыбаешься, Эльвира?

Эльвира. Плакать и смеяться без причины - одна из жалких привилегий бедных женщин.

Писарро. Эльвира, ты мне объяснишь причину, я так решил!

Эльвира. Тем лучше. Люблю решительность - и я решила не объяснять. Однако из наших двух решений мое надежнее: оно зависит от меня самой, твое же - от другого.

Писарро. Фу! Что за чушь!

Вальверде. Эльвира смеялась над моими опасениями, что...

Писарро. Над опасениями?

Вальверде. Да, что Алонсо с его искусством и талантом так обучит армию врага, так укрепит...

Писарро. Алонсо! Изменник! Как я любил этого человека! Благородная мать еще мальчиком вверила его моему покровительству.

Эльвира в задумчивости расхаживает по сцене.

Он пировал за моим столом, спал в моем шатре. Я разглядел в нем первые ростки таланта и доблесть, окрепшую вместе с ними. Я часто ему рассказывал о наших ранних похождениях, о том, сквозь какие пробились мы бури, какие опасности преодолели. Когда я говорил ему, как высадились мы на незнакомой земле, как потом в трудах и голоде, в раздорах и лишениях редели с каждым днем наши ряды, как в тесном вражеском кольце, непоколебленный, я выстоял, шел твердо к цели, укреплял свою власть, невзирая на тайный ропот и на прямой мятеж, и с оставшейся горстью верных пришел наконец к победе... Когда, говорю, я рассказывал об этом юноше, Алонсо со слезами счастья и восторга кидался мне на шею и клялся, что у него только одна честолюбивая мечта - идти до гроба за таким вождем.

Вальверде. И что же разорвало привязанность, так возникшую?

Писарро. Ее убил Лас-Касас. Он обольстительной силой, ханжескою проповедью человечности зажег в душе Алонсо новый жар, который побудил его, как говорит этот мальчишка, преступить закон отечества ради законов человеческого сердца.

Вальверде. Да. Предатель тебе изменил, перешел к перуанцам и стал врагом Писарро, врагом Испании.

Писарро. Но сперва неустанными уговорами он силился отклонить меня от цели, выбить меч из уверенной этой руки. Он без конца говорил о гуманности и справедливости, он называл перуанцев невинными, безобидными нашими братьями.

Вальверде. Их?.. Закоснелых язычников - нашими братьями?

Писарро. Но когда безумец увидал, что слезы увещаний, которыми он обливал мою грудь, падают на кремень, он сбежал и перешел в лагерь врага: затем, употребив во зло познания, полученные им в школе Писарро, мальчишка насадил среди новых союзников такую военную дисциплину, так умело повел их, что вскоре разбил меня наголову - признаюсь в этом со стыдом - и заставил позорно покинуть этот край.

Вальверде. Но час отмщения настал.

Писарро. Настал. Я возвратился с удвоенною силой, и дерзкий юноша узнает скоро, что Писарро жив и помнит, благодарный, чем он обязан своему ученику!

Вальверде. Но неизвестно, жив ли сам Алонсо.

Писарро. Известно: жив. Нами только что захвачен в плен его оруженосец: там, по его словам, двенадцать тысяч, и ведут их Алонсо и перуанец Ролла. Сегодня они свершают торжественное жертвоприношенье на своих безбожных алтарях. Мы нападем на них врасплох, и приносящий жертву станет жертвой сам!

Эльвира. Бедные! Собственной кровью оросят они свои алтари!

Писарро. Вот именно!

За сценой звуки труб.

Эльвира, удались!

Эльвира. Почему я должна удалиться?

Писарро. Потому что здесь собрались мужчины обсудить мужские дела.

Эльвира. Да! Мужчины! Мужчины! В вас нет благодарности, нет человечности.

Вальверде отходит в сторону.

А женщина... она и оскорбленная любит! В дни веселья и пиров ее глаза должны гореть для вас одушевлением, надеждой и восторгом, а в час неудачи вы ищете покоя и утехи на ее груди. Когда же дело идет о вашем надменном безумстве - о вашем тщеславии, - тогда вы пренебрегаете ею, как игрушкой или как рабыней... Я не уйду.

Писарро. Хорошо, оставайся и, если можешь, молчи.

Эльвира. Болтливы те, кто не умеют думать. Я буду размышлять, а мысль это молчание.

Писарро (в сторону). Гм... С недавних пор в ней появилось что-то такое... (Строго и подозрительно смотрит на Эльвиру, которая с властным видом выдерживает его взгляд.)

Входят Лас-Касас, Альмагро, Гонсало, Давилья, офицеры, солдаты. За сценой звуки труб.

Лас-Касас. Писарро, мы явились на твой призыв.

Писарро. Привет, досточтимый отец. Друзья, привет! Друзья и соратники, наступает час, который, как надеется Писарро, увенчает наградой нашу бесстрашную решимость и долгие труды. Полагая себя в безопасности, противник беспечно посвящает этот день торжественному жертвоприношению. Если смело и неожиданно мы нападем на перуанцев в час их празднества, поверьте слову вашего вождя - победа будет наша.

Альмагро. Мы слишком долго мешкали на берегу... Запасы истощились, солдаты ропщут. В бой! А там... Вооруженному - смерть, беззащитному -цепи.

Давилья. Всем перуанцам - смерть!

Лас-Касас. Милосердное небо!

Альмагро. Да, генерал, в атаку - и без промедленья! Тогда не придется больше Алонсо, нежась в постели, радоваться нашим мукам и презирать нашу мощь.

Лас-Касас. Алонсо... Злорадство и самонадеянность чужды его природе.

Альмагро. Зато в природе Лас-Касаса - защищать своего ученика.

Писарро. Ни слова об изменнике! Или пусть его имя звучит для вас кровавым призывом к нападенью и мести. Мы как будто согласны во всем?

Альмагро и Давилья. Согласны!

Гонсало. Во всем! В бой! В бой!

Лас-Касас. Неужели еще не исполнилась мера вашей жестокости? В бой... Всеблагое небо! На кого вы пошли! На царя Аталибу, на Инку, в чьем незлобивом сердце все жестокие ваши обиды до сих пор не распалили вражды! На Инку, который и оскорбленный и победоносный хлопочет всегда лишь о мире, На бедный народ, который не утеснил никогда ни одно живое существо! Народ, который в детском неведении принял вас, как долгожданных гостей - с жарким радушием, с чистосердечным доверием. Щедро и широко хозяева этой страны открывали пред вами двери своих домов, делились всем своим достоянием, богатством, вы же им отплатили обманом, поношением, гнетом. Эти глаза сами видели все, о чем я говорю: вас приняли, как богов, вы повели себя, как дьяволы!

Писарро. Лас-Касас!

Лас-Касас. Писарро, слушай меня! Слушайте меня, полководцы! И ты, всемогущий, чьи громы могут повергнуть в прах алмазную скалу, чьи молнии могут проникнуть в сердце потрясенной земли! О, пусть твоя мощь придаст силы словам твоего слуги, как дух твой укрепляет отвагой волю его! Заклинаю вас, полководцы... соотечественники... заклинаю, не возобновляйте в ненасытной жадности вашей тех гнусных зверств, не глумитесь над мирным этим народом. . . Но тише, стон мой, не рвись! Не падай росой, слеза бесполезной скорби; кручина сердца, не приглушай мою речь! Я прошу об одном: пошлите меня еще раз к тем, кого вы зовете врагами. О, позвольте мне прийти к ним вестником раскаяния вашего, и я вернусь от них с благословением и миром... Эльвира, ты плачешь?.. Но почему же в этот грозный миг ни единое сердце не забилось, кроме твоего?

Альмагро. Потому, что здесь нет баб, кроме нее и тебя!

Писарро. Оставьте свару. Время летит, и мы упустим случай. Офицеры, вы готовы идти немедля в бой?

Альмагро. Готовы!

Лас-Касас. Кровопийцы! (Опускается на колени.) Боже! Ты избрал меня своим слугой не для того, чтобы я проклинал - я должен был бы благословлять детей моей отчизны, но сейчас благословить их - значит кощунствовать против святости твоей... (Встает.) Нет! Проклинаю ваше дело, убийцы! Проклинаю узы крови, соединившие вас! Пускай раскол, бесчестье и разгром опрокинут ваш замысел, убьют вашу надежду! Да падет на вас и на ваших детей безвинная кровь, которую вы прольете сегодня! Я ухожу от вас навсегда! Этим старым глазам не придется больше страшиться ужасов, свидетелями которых вы так часто делали меня. В пещерах, в дебрях лесных найду пристанище, жить буду с тиграми, с дикими зверями, и когда мы встретимся вновь - встретимся перед правым судом бога, чье кроткое учение, чье милосердие вы отвергли сегодня, тогда и вы узнаете ту муку, ту скорбь души, которые сейчас раздирают грудь обвинителя вашего! (Хочет уйти.)

Эльвира. Лас-Касас! Возьми меня с собой, Лас-Касас!

Лас-Касас. Останься! Потерянная, обманутая госпожа! Я здесь не нужен. Но, может быть, твоя женская прелесть успеет склонить к состраданию там, где бессильны благочестие и разум. Спаси, если можешь, неповинных 'братьев твоих. Тем искупишь ты грех свой; и милость, которую ты окажешь другому, осенит и тебя. (Уходит.)

Писарро. Как, Эльвира! Ты бросаешь меня?

Эльвира. Я в смятении, в ужасе... Твоя бесчеловечность... И этот добрый старец... О, сейчас он мне представился святым, нет, больше чем святым, а вы - вы хуже, чем прах земной!

Писарро. Состраданье порою приличествует красоте.

Эльвира. Человечность всегда приличествует победителю.

Альмагро. Так! Слава богу! Избавились от старого святоши.

Гонсало. Он, надо полагать, теперь соединится со своим питомцем, с ханжой Алонсо.

Писарро (к Альмагро). Проведем же смотр и - в поход! Жертвоприношение назначено на полдень. Поговорим с проводниками Пусть каждый офицер получит точный маршрут для своего отряда. Если нападем врасплох, мы победим, а если победим, ворота Кито откроются пред нами.

Альмагро. И тогда Писарро станет королем Перу.

Писарро. Не сразу. Честолюбию порою следует спрашивать совета у скромности. Царь Аталиба должен пока что сохранять в руке тень скипетра, Писарро - делать вид, что он зависит от Испании... до той поры, когда залог успеха и мира, рука царевны...

Эльвира в сильном волнении вскакивает.

не обеспечит мне прочно корону, которой я домогаюсь,

Альмагро. Так лучше всего. Мы видим, что в планах Писарро доблестью воина руководит мудрость государственного мужа.

Вальверде (Эльвире). Поняла, Эльвира?

Эльвира. Да! Это... лучше всего... это прекрасно!

Писарро. Ты как будто обижена? Эльвира, однакож, сохранит всю власть над сердцем правителя. Подумай, я вижу пред собою скипетр.

Эльвира. Обижена?.. Нисколько... Ты же знаешь: твоя слава - мой кумир. А это будет такая слава, такой заслуженный почет!

Писарро. Ты что-то недоговариваешь.

Эльвира, Ничего... Так, женский вздор... или, быть может, ревность. Но пусть не помешает она царственному шествию героя.

За сценой звуки труб.

Вас призывает оружие... Ступайте, ступайте, храбрецы, достойные соратники Писарро!

Писарро. Ты не пойдешь со мной?

Эльвира. Пойду, конечно. И первая восславлю будущего короля Перу!

Входит Гомес.

Альмагро. Ага, Гомес! Ты с чем?

Гомес. На той горе, в заросли пальмовых деревьев, мы захватили старого кацика. Бегством он спастись не мог, мы взяли их обоих голыми руками - его и слугу. Но на языке у старого одни насмешки да ругань.

Писарро. Тащи его сюда.

Гомес выходит из шатра и возвращается, ведя Оросембо и его слугу. Они в

цепях и окружены стражей.

Кто ты, прохожий человек?

Оросембо. Сперва скажите, кто из вас главарь этой шайки разбойников?

Писарро. Ха-ха!

Альмагро. Безумец!.. Вырвать ему язык, не то...

Оросембо. Не то услышишь слово правды.

Давилья (обнажив кинжал). Можно мне вонзить ему в сердце клинок?

Оросембо (к Писарро). В твоем войске много еще таких героев, как этот?

Писарро. Наглец!.. Эта дерзость скрепила твой приговор. Ты умрешь, седовласый грубиян. Но сперва ты выложишь нам без утайки все, что знаешь.

Оросембо. Я знаю то, в чем ты меня сейчас заверил, - что я умру.

Писарро. Поменьше бы дерзил, так, может, сберег бы жизнь.

Оросембо. Жизнь старика - иссохший ствол, ее беречь не стоит.

Писарро. Слушай, кацик. Сейчас мы выступаем против перуанцев. Нам известно: есть потайной проход к убежищу в горах, где вы укрыли ваши семьи. Проведи нас по нему - и назови награду. Если хочешь богатства...

Оросембо. Ха-ха-ха-ха!

Писарро. Тебе смешно мое предложение?

Оросембо. И предложение твое и ты! Богатство... Мое богатство в двух дорогих и храбрых сыновьях. И в небесах я накопил блага - награду за добрые дела на этом свете. Но все же главное мое сокровище при мне.

Писарро. Что ж это? Говори!

Оросембо. Могу сказать, потому что твоим оно не будет никогда. Это сокровище - чистая совесть!

Эльвира сидит неподвижно и с величайшим вниманием слушает Оросембо.

Писарро. Думаю, не найдется больше ни одного перуанца, который смел бы говорить, как ты.

Оросембо. А я хотел бы думать, что не найдется больше ни одного испанца, который смел бы действовать, как ты.

Гонсало. Упрямый язычник!.. Сколько солдат в вашем войске?

Оросембо. Сочти листья в том лесу.

Альмагро. Укажи, где слаб ваш лагерь.

Оросембо. Нигде - он со всех сторон огражден частоколом правды.

Писарро. Где вы укрыли ваших жен и детей?

Оросембо. В сердцах мужей, в сердцах отцов.

Писарро. Ты знаешь Алонсо?

Оросембо. Знаю ли я его... Алонсо... знаю ли! Он благодетель нашего народа... Ангел-хранитель Перу!

Писарро. Чем заслужил он это прозвание?

Оросембо. Тем, что не схож с тобой.

Альмагро. Кто такой Ролла, ваш второй военачальник?

Оросембо. На это отвечу, потому что я люблю и слышать и повторять имя героя. Ролла - сородич царя Аталибы, полководец, боготворимый войском. На войне он - тигр, разгоряченный копьем охотника; в дни мира - кротче, чем ягненок-сосунок. Он был помолвлен с Корой, но, поняв, что ей милей Алонсо, отступился от прав своих и от душевного покоя во имя дружбы и ради счастья Коры. Но он ее не разлюбил, он сохранил любовь - горячую и чистую.

Писарро. Так! Романтический дикарь!.. Я встречусь с ним, и скоро.

Оросембо. Лучше не встречайся: взор его, благородный и грозный, тебя испепелит.

Давилья. Молчи... иль трепещи!

Оросембо. Разбойник безбородый! И перед богом я не трепетал, так что мне трепетать пред человеком? Или пред тобой, когда ты даже и не человек?

Давилья. Еще хоть слово, дерзостный язычник, и я тебя сражу.

Оросембо. Рази, христианин! А после хвались среди своих: я тоже убил перуанца.

Давилья. Ступай же в ад! Вот моя месть. (Вонзает в него кинжал.)

Писарро. Стой!

Давилья. Ты бы мог терпеть и дальше эти оскорбленья?

Писарро. И потому он должен умереть без пытки?

Оросембо. Верно! (Давилье.) Заметь же, юноша, ты в опрометчивости спас меня от дыбы, а себя лишил полезного урока: ты мог увидеть, как злобно месть изобретала бы терзанья- и как стойко их выносил бы тот, кто чист душой.

Эльвира (прижимая голову Оросембо к своей груди). О! Вы все - чудовища! Открой глаза, безвинный мученик, открой глаза и перед тем, как умереть, дай мне свое благословенье. Как мне жаль тебя!

Оросембо. Меня жалеть? Меня? Когда я на пороге блаженства! Прими благословенье, женщина! Испанцы... небо да обратит ваши сердца к добру и да простит вас, как я прощаю.

Писарро. Убрать...

Оросембо, умирающего, уносят.

Давилья! Если ты еще раз так безрассудно...

Давилья. Извини мое горячее негодование...

Писарро. Довольно... (Указывая на второго пленника.) Развяжите. Отпустим эту тварь. На пользу будет, если разнесет он весть о том, как жалуют у нас за дерзкий вызов... Ого! Я слышу, наше войско двинулось.

Слуга (проходя мимо Эльвиры). Если твое заступничество, женщина, избавит от глумления останки моего несчастного хозяина...

Эльвира. Я поняла.

Слуга. Его сыновья, быть может, отблагодарят тебя за доброту, когда не смогут взыскать за смерть отца.

Писарро. Что говорит раб?

Эльвира. Он на прощанье благодарит тебя за милость.

Писарро. А вот и стража и проводники.

Видно, как между палатками проходят воины.

За мной, друзья. Распределим посты, и не успеет Солнце, перуанский бог, уйти в морскую глубину, как орошенный кровью испанский флаг взовьется над стенами поверженного Кито.

Все, кроме Эльвиры и Вальверде, уходят.

Вальверде. Не дерзко ли это, что мои надежды крепнут по мере роста жестокостей, которые, как я вижу, потрясают душу Эльвиры?

Эльвира. Я, кажется, схожу с ума! Куда бежать от этих страшных зрелищ?

Вальверде. Не может ли преданность Вальверде служить тебе прибежищем?

Эльвира. Что мог бы ты сделать, чтобы меня спасти? Чтобы отомстить за меня?

Вальверде. Все, чего потребуют твои обиды. Скажи слово - и деспот, истекая кровью, падет к твоим ногам.

Эльвира. Мы еще, возможно, поговорим об этом. Теперь оставь меня.

Вальверде уходит.

Нет! Не эта месть... не этим орудием. Позор, Эльвира, хотя бы на мгновенье обратиться в мыслях к недостойному предателю!.. Жалкий обманщик, изменяющий хозяину, который ему доверился, - разве он будет верен заветам любви, заветам чести?.. Писарро хочет покинуть меня... да, меня, которая ради него пожертвовала... Боже!.. Чем я для него не жертвовала! Но смирю сегодня эту гордость и жажду мести, чтобы еще раз испытать его. Мужчины! Устав от нежной любви добродетельной женщины, вы ищете новой утехи на груди распутницы, сумевшей взять вас лестью. О, такое сердце, которому вы дали залог вашей верности, - его вы можете оскорбить и покинуть и, заглушив упреки совести, не опасаться больше ничего, потому что, поруганное и брошенное, оно находит гордое пристанище в своей незапятнанной славе - в чистой совести. Но вот безудержный развратник покидает женщину, коварно отняв у нее сперва и эту естественную защиту и это утешение... что он оставил ей? Отчаянье и месть! (Уходит.)

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Уголок на берегу в кольце деревьев и скал. Кора играет с ребенком. Алонсо любуется ими.

Кора. Признайся, похож он на тебя? Или ты скажешь - нет?

Алонсо. Скорее все же на тебя - прозрачный твой румянец и милая улыбка.

Кора. А бронзовые волосы, Алонсо? И светлые глаза... О, точный образ моего властителя! Отрада сердца моего! (Прижимает ребенка к груди.)

Алонсо. Наш маленький, сдается, меня обкрадывает: он со мною делит, Кора, твою любовь или по меньшей мере ласки. До его рождения они принадлежали только мне.

Кора. Ах нет, Алонсо! Материнская любовь нисколько не обеднит отца. В ней новая живая радость. Сердце женщины в благодарном порыве рвется к виновнику ее двойного счастья.

Алонсо. Неужели Кора приняла всерьез мой упрек?

Кора. Мне кажется, малыш вот-вот заговорит, и это будет последний из трех праздников, назначенных природой для сердца матери, чтоб вознаградить его за непрестанные тревоги.

Алонсо. Какие же три праздника?

Кора. Восторг рождения я опускаю: он не совсем бескорыстен. Но, когда впервые, подобно белому цветку, покажется зубок из алой почки, где он таился, - это ли не праздник? Затем, когда от рук отца ребенок без поддержки побежит с веселым смехом и радостно уткнется лицом в колени матери - для материнского сердца это второе торжество. Но слаще третий праздник: когда впервые язык младенца, запинаясь, произнесет благословенные слова: отец и мать!.. О, эта радость светлее всех других!

Алонсо. Кора, любимая!

Кора. Алонсо! Каждый день мой и каждый час я воссылаю благодаренья небу за то, что есть у меня мой сын и ты!

Алонсо. Небу - и Ролле!

Кора. Да, небу и Ролле; а ты не благодарен им, Алонсо? Не счастлив ты?

Алонсо. Это спрашивает Кора?

Кора. Но почему тогда стал неспокоен твой сон? Почему настороженным слухом в ночной тиши нередко я улавливаю твой приглушенный вздох?

Алонсо. Забыла? Разве я не воюю против родины? Против братьев?

Кора. А разве они не замышляют уничтожить нас? И разве не все люди братья?

Алонсо. Что, если они победят?

Кора. Тогда я побегу и встречусь с тобою в горах.

Алонсо. Побежишь, Кора? С ребенком на руках?

Кора. А что? Когда, почуяв опасность, мать бежит с младенцем, ты думаешь, ей ноша тяжела?

Алонсо. Кора, любимая, ты хочешь вернуть мне покой?

Кора. О да! Хочу! Хочу!

Алонсо. Тогда спеши к убежищу в горах, туда, где прячутся все наши женщины и девушки, где дети наших воинов укрылись до окончания войны. Не может Кора противиться желанью и мужа, и сестер, и своего царя.

Кора. Алонсо, я не могу тебя оставить. О, каждый час разлуки ты будешь являться моему воображенью израненный, покинутый, один средь поля. Я не могу тебя оставить! Нет!

Алонсо. Со мною будет Ролла.

Кора. Да. Пока идет сраженье, - и там, где яростней оно, там будет Ролла. Отомстить он может, но не спасти. Он будет рваться к опасности - он ради нее оставит даже и тебя. А я клялась покинуть мужа только вместе с жизнью. Дорогой! Мой дорогой Алонсо! Или ты хочешь, чтоб я нарушила обет?

Алонсо. Будь по-твоему. Во всем великом и прекрасном ты выше всех - в отваге, в нежности, в правдивости... Ты - моя гордость и мой покой, ты все для меня! И есть же на свете глупцы, которые гонятся за счастьем и в поисках его проходят мимо любви!

Кора. Алонсо, я не могу тебя благодарить: молчание - вот голос истинного чувства. Кто хочет чувство выследить по звуку, тот его теряет...

Шум за сценой.

Что там? Царь идет?

Алонсо. Нет, это полководец расставляет стражу - она должна окружать храм во время богослужения. Это идет Ролла, первый и лучший из героев.

Звуки труб. Входит Ролла.

Ролла (на ходу). Ставь их на холме, против испанского лагеря.

Кора. Ролла! Мой друг, мой брат!

Алонсо. Ролла! Мой друг, мой благодетель! Чем, как не жизнью, могли б мы уплатить тебе наш долг?

Ролла. Живите в мире, а про долг забудьте: Ролла вознагражден с лихвой.

Кора. Ты видишь этого младенца? Он - кровь моего сердца. Но, если когда-нибудь он станет любить и чтить Роллу меньше, чем своего родного отца, ненависть матери падет на него!

Ролла. Ох, довольно! Какую жертву я принес? За что благодарите? Счастье Коры - вот что было целью моей любви. Я вижу Кору счастливой. Цель достигнута, и я вознагражден. А теперь, Кора, выслушай совет друга. Ты должна укрыться, должна уйти в священные пещеры, в тайное убежище, куда сегодня, после жертвоприношения, удалятся наши женщины - все, даже жрицы Солнца.

Кора. Я в опасности здесь - с Алонсо... и с тобою, Ролла?

Ролла. Писарро, как говорят, задумал захватить нас врасплох. Своим присутствием ты, Кора, не поможешь нам - ты даже станешь помехой.

Кора. Помехой?

Ролла. Да, поверь. Ты знаешь, как мы любим тебя, мы оба - твой муж, твой друг. Ты рядом с нами - и наши помыслы, и доблесть, и жажда мести уже не наши! Никакой разумный расчет нас не заставит уйти от места, где будешь ты. Не кинемся на помощь к другим, чтоб не отнять защиты у Коры. Ты пойми: кто любит преданно, тот на войне не будет самим собой, когда он не уверен, что его любимая удалена от опасностей боя.

Алонсо. Спасибо, друг! Я сам сказал бы то же.

Кора. Чрезмерная забота порождает не доблесть, а только страх. Она мне льстит, но убедить бессильна. Недоверчива жена.

Ролла. А мать? И мать не верит?

Кора (целует ребенка). Мать верит. Поступайте со мной, как знаете. Мой друг, мой муж! Ушлите меня, куда хотите.

Алонсо. Дорогая! Благодарим - и я и друг.

Раздается марш.

Ты слышишь? Аталиба приступает к жертвоприношению. Ты, Ролла, говоришь, что нас как будто рассчитывают захватить врасплох? И один из моих слуг исчез, я слышал. Захвачен или изменил - не знаю.

Ролла. Безразлично. Мы все равно готовы дать отпор. Кора, ступай; пред горным алтарем молись о нашей победе: горячая молитва трепещущей жены и бедной матери поднимется к престолу Милосердия и, верю, отвергнута не будет.

Уходят.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Храм Солнца. На сцене верховный жрец, жрецы и жрицы. Посередине - алтарь. Торжественная музыка. Входят с одной стороны воины и царь Аталиба. С

другой - Ролла, Алонсо и Кора с младенцем.

Аталиба. Привет, Алонсо. (Ролле.) Родич, привет. (Коре.) Благословенно счастливое дитя счастливой матери.

Кора. Да ниспошлет Солнце свое благословение отцу народа!

Аталиба. В благоденствии детей живет и счастье их царя. Друзья! Как настроение воинов?

Ролла. Оно такое, какого требует наше правое дело. "Победа или смерть!" - их клич: "За Инку! За родину! За бога!"

Аталиба. Ты, Ролла, в грозный час всегда умел вдохнуть высокий дух в офицеров. Так скажи им слово, перед тем как приступить нам к освящению знамен, которые они так доблестно оберегают.

Ролла. Но еще никогда пред грозным часом они не нуждались так мало в зажигательной речи... Мои отважные соратники - вы, соучастники моих трудов, и чувств, и славы моей! Разве могут слова Роллы разжечь сильнее пламенное рвенье, живущее в ваших сердцах? Нет. Вы сами оценили, как и я, всю гнусность тех коварных заверений, которыми хотят нас обольстить нагло ворвавшиеся к нам чужеземцы. Ваш благородный разум сравнил, как сравниваю я, те побуждения, которые в такой войне, как эта, одушевляют их - и нас. В постыдном исступлении они сражаются за власть, за право грабежа, за новые земли. А мы - за родину, за наши алтари, за свой очаг. Ведет их к нам искатель приключений, и они идут за ним из страха, подчиняясь силе, им ненавистной. Нас ведет наш царь, которого мы любим; мы служим божеству, которое высоко почитаем. Где они проходят в гневе - там их путь отмечен пожарищем. Где мирно остановились - там дружбу омрачило горе! Они похваляются, будто пришли улучшить нашу жизнь, просветить умы, освободить нас от ярма тяжелых заблуждений! Но кто же хочет дать нам свет свободы? Те, кто сами - рабы страстей и алчности, рабы гордыни! Они нам предлагают покровительство - такое, какое коршуны дают ягнятам: крылом прикроют и сожрут! Они нас призывают променять все наше достояние, все верное наше наследье на сомнительное счастье игрока, на блеск заманчивых посулов. Ответ наш прост: мы признаем престол, освященный народным избранием, мы соблюдаем закон, завещанный от наших честных отцов, мы следуем вере, которая учит нас жить в любви ко всему человечеству и умирать с надеждой на загребное блаженство. Скажите это чужеземцам, напавшим на нас, и скажите еще, что мы не ищем перемен, и меньше всего таких перемен, какие несут нам они.

Шум одобрения среди воинов.

Аталиба (обнимая Роллу). Теперь, благочестивые друзья, не забывая священной этой правды, приступим к жертвоприношению.

Торжественное шествие. Жрецы и жрицы Солнца выстроились в ряды по обе стороны алтаря. Верховный жрец подходит к алтарю, и начинается служба: молитвенные возгласы верховного жреца подхватывают хоры жрецов и жриц; на алтарь нисходит сверху огонь. Все встают и возносят голоса в

благодарственной молитве.

Жертва принята. Теперь к оружию, друзья! Готовьтесь к битве!

Входит Орано.

Орано. Враг!

Аталиба. И близко?

Орано. Весь склон горы, тот, за которым я был поставлен наблюдать, пришел в движение. Они идут со всею скоростью к нашему покинутому лагерю как будто их кто уведомил об этом молебствии.

Ролла. Их надо встретить, не дав дойти до лагеря.

Аталиба. Вы, дочери мой, берите ваших дорогих детей и поспешите к убежищу.

Кора. Алонсо! (Обнимает его.)

Алонсо. Мы встретимся еще.

Кора. Благослови нас в последний раз перед уходом.

Алонсо. Небо благословит тебя и защитит, возлюбленная. И тебя, мой крошка!

Аталиба. Скорей, скорей! Здесь дорог каждый миг!

Кора. Прощай, Алонсо! Помни: жизнь твоя - моя жизнь!

Ролла. А Ролле ни слова на прощанье?

Кора (подает ему руку). Прощай! Да будет с тобою бог войны; но приведи ко мне назад Алонсо. (Уходит с младенцем.)

Аталиба (обнажая меч). Братья мои! Сыновья мои! Мои друзья! Я знаю вашу доблесть! Если ждет нас поражение - гоните из сердец отчаяние. Если ждет победа - пусть первым вашим побуждением будет милость. Алонсо, тебе я поручаю защитить тесный проход в горах. В лесу направо я ставлю Роллу. А сам я пойду вперед, навстречу противнику и буду биться, доколе не увижу, что мой народ спасен, или пока народ мой не увидит, что царь убит. Боевой наш клич Солнце и Родина!

Марш. Уходят.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Место в лесу между храмом и лагерем.

Входят Ролла и Алонсо.

Ролла. Здесь, друг, мы расстаемся, но скоро, надеюсь, встретимся вновь победителями.

Алонсо. Или, возможно, мы расстаемся навеки. Ролла, постоим минуту, пока наши войска нас не догнали; есть у меня к тебе на прощание слово...

Ролла. Сейчас в языке есть одно только слово - в бой!

Алонсо. И есть второе: Кора!

Ролла. Кора? Говори.

Алонсо. Нам этот час несет...

Ролла. Победу или смерть!

Алонсо. Возможно, одному - победу, другому - смерть.

Ролла. Или мы оба падем в бою.

Алонсо. В этом случае жену и сына я завещаю небу и царю. Но, если я один паду, будь, Ролла, ты моим наследником.

Ролла. Как?

Алонсо. Пусть Кора станет тогда твоей женой. А ты будь отцом моему ребенку.

Ролла. Мужайся, Алонсо! Гони малодушные помыслы!

Алонсо. Ролла! Я пробовал их бежать, но напрасно - предчувствия гнетут мне душу; ты знаешь, это не сломит меня в бою. Все же обещай мне то, о чем прошу.

Ролла. Если будет на это воля Коры - обещаю. (Протягивает ему руку.)

Алонсо. Ты ей скажешь: таково было мое последнее желание! И передашь мое благословение ей и сыну.

Ролла. Передам... Теперь скорее на пост - и пусть за нас поговорят мечи!

Обнажают клинки.

Алонсо. За царя и Кору!

Ролла. За Кору и царя!

Уходят в разные стороны. За сценой тревога,

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Перуанский лагерь. Входят слепой старик и мальчик.

Старик. В лагерь никто не вернулся?

Мальчик. Только вестник. Из храма все бросились навстречу врагу.

Старик. Слышишь? Звон битвы! Эх, кабы видели глаза! Взялся б и я за меч и умер бы смертью воина! Мы совсем одни?

Мальчик. Да!.. Я надеюсь, мой отец останется жив.

Старик. Он исполнит свой долг. Я больше тревожусь, сынок, за тебя.

Мальчик. Дедушка, милый, я буду с тобой.

Старик. Если испанцы ворвутся сюда, они разлучат нас, дитя.

Мальчик. Пустое, дедушка! Они же сразу увидят, что ты старый и слепой, что ты без меня не обойдешься.

Старик. Бедный мальчик! Как плохо ты знаешь сердца этих извергов.

Пушечный выстрел.

Чу!.. Сраженье приближается - я слышу, ревут огненные орудия жестоких иноземцев...

Доносятся крики.

При каждом выстреле я невольно сжимаю руку в кулак и воображаю, что держу в ней меч! Увы! Я могу служить родине только своими молитвами. Небо, огради Инку и его отважных воинов!

Мальчик. Отец! Бегут солдаты...

Старик. Испанские, сынок?

Мальчик. Нет, перуанцы.

Старик. Как! С поля битвы? Бегут? Не может быть!

Входят два солдата перуанца.

Расспроси их, сынок!.. Откуда вы? Как там идет сраженье?

Солдат. Нельзя нам остановиться. Мы за подмогой посланы - туда, за холм. Не в нашу пользу день.

Старик. Тогда скорей! Скорей!

Солдаты убегают.

Мальчик. Я вижу, сверкают остриями копья.

Старик. Это перуанцы. Они сюда не повернут?

Входит воин перуанец.

Мальчик. Воин, поговори с моим слепым отцом.

Воин. Я послан сказать слепому старику, чтобы он уходил в горы. Боюсь, все погибло. Аталиба ранен.

Старик. Живо, мальчик! Веди меня на холм, увидишь всю равнину.

За сценой тревога. Входит раненый Аталиба, за ним Орано, офицеры, солдаты.

Аталиба. Рана моя перевязана. Это пустяк, поверьте. Я могу вернуться на поле сражения.

Орано. Прости слуге, но жрец, приставленный к хоругви, сказал нам: если пала наземь кровь Инки, не будет войску в этот день удачи, доколе Инка не оставит поля.

Аталиба. Суровый запрет! Мои бедные храбрые воины! Мне больно, что я больше не могу наблюдать, как вы доблестно бьетесь. Однако поспешите, вернитесь к товарищам, ни одного воина я не желаю отрывать от боя. Ступайте. Отомстите за павших братьев.

Орано, офицеры и солдаты уходят.

Нет, я не ропщу; моя судьба меня нисколько не печалит. Лишь за тебя, мой народ, я страшусь, за тебя болит мое сердце!

Подходят старик и мальчик.

Старик. Слышу я, сетует голос несчастного... Кто ты?

Аталиба. Тот, кто покинут надеждой.

Старик. Жив ли Инка, наш царь?

Аталиба. Пока еще жив.

Старик. Значит, ты не покинут! Ничтожнейшему в народе Аталиба оградой.

Аталиба. А кто оградит Аталибу?

Старик. Бессмертные силы. Они защитят справедливость. Доброта Аталибы привлекла к нему сердце народа и милость небес.

Аталиба (в сторону). Как нечестивы были мои сетования! Как чудесны, Всевышний Вершитель, деянья твои! В этот горчайший для смертного час, который я считал вершиною страданья, ты посылаешь мне самое сладостное утешение - даешь мне увериться, что и вправду я любим народом!

Мальчик (возвращаясь из глубины сцены). Незнакомец! Отец... Глядите! К нам сюда бегут какие-то люди - такие отвратительные!

Аталиба. Ха! Испанцы!.. А я, Аталиба, злосчастный беглец... Нет и меча у царя, чтобы хотя продать подороже царскую жизнь.

Входят Давилья, Альмагро и испанские солдаты.

Давилья. Это он!.. Наша надежда сбылась!.. Я знаю его хорошо - это царь!

Альмагро. Скорей отсюда! Хватайте и бежим! Как бы нам не нарваться на перуанцев. Они и в бегстве страшны. Этой тропой мы выйдем к нашим.

Давилья, Альмагро н испанские солдаты удаляются с пленным Аталибой.

Старик. Аталиба! Несчастный я старик, не дано мне увидеть его светлое лицо!.. Мальчик, зачем не повел ты меня под мечи этих мерзавцев!

Мальчик. Отец! Наши все бегут сюда, чтоб укрыться.

Старик. Нет, чтоб отбить царя! Они его не бросят.

За сценой тревога. Появляются перуанские офицеры и воины, пробегают через сцену, за ними Орано.

Орано. Стойте, говорю. Вас призывает Ролла.

Офицер. Мы не можем биться с их страшными машинами.

Входит Ролла.

Ролла. Стой, трусы, подлецы!.. Страшитесь смерти, а стыда не страшитесь? Гневом своим клянусь, я пригвозжу к земле того, кто первый двинется... или вонзайте подлые свои клинки в сердце вождя, чтобы не видеть ему вашего позора! Где царь?

Орано. Слепой старик и мальчик рассказали мне, что неприятельский отряд - тот самый, видно, что так внезапно оставил поле, - только что захватил его в плен. Они еще в виду.

Ролла. И пленником уводят Инку?.. Вы слышали, бесчестные? Глядите! Эта пыль клубится над кровавой тропой, которою испанцы, бессовестно глумясь, поволокли царя, отца!.. Наш Аталиба в оковах. А теперь бегите, спасайте, когда хотите, собственную шкуру!..

Старик. Голос Роллы благословенный... И благословен мой горький жребий, лишивший меня света: я счастлив, что угасшие глаза не видят срама этих бледных трусов, осмелившихся не пойти за Роллой спасать царя!..

Ролла. Вы содрогнулись от вражеского грома - и не сражены этим укором? О, влить бы в жилы вам хоть каплю благородной крови, бушующей напрасно в сердце незрячего старого воина. Вечный позор падет на вас, когда теперь вы от меня отступитесь. Ну что ж... пойду один... один умру со славой бок о бок с Инкой!

Солдаты, Ролла! И мы с тобой!

Гремят трубы. Ролла убегает, за ним Орано, офицеры и солдаты.

Старик. Богоподобный Ролла! И ты, святое Солнце, из туч своих пошли ему на помощь разящие лучи. Скорее, мальчик, душа не терпит - заберись повыше и говори, что видно там?

Мальчик. Я, дедушка, залезу на этот вот утес и там взберусь на дерево. (Карабкается на скалу, затем на дерево.) Ага! Я вижу их... Ага... Испанцы повернули, спускаются по склону.

Старик. Ролла идет за ними следом?

Мальчик. Да... идет... летит стрелой! Он машет рукою нашим воинам...

Слышен пушечный выстрел.

Теперь огонь и дым.

Старик. Да! Огонь - оружье этих дьяволов.

Мальчик. Ветер развеял дым. Смешались.

Старик. Ты видишь Аталибу?

Мальчик. Да. Ролла рядом с ним. Его клинок, когда разит, мечет огонь!

Старик. Благословенный Ролла! Не щади их, извергов!

Мальчик. Отец, отец! Испанцы побежали!.. О! Аталиба, я вижу, обнял Роллу. (В радости размахивает шапкой.)

Слышен победный клик, взыграли трубы и т. д.

Старик (падает на колени). Источник бытия! Как может все мое иссякшее дыхание возблагодарить тебя за один этот миг моей жизни. Мальчик, сойди ко мне и дай мне тебя расцеловать. Нет больше силы.

Мальчик спускается, подбегает к старику.

Мальчик. Позволь, я помогу тебе, отец. Ты так дрожишь...

Старик. От радости, сынок!

Мальчик уводит старика. Клики, трубы. Входят Аталиба, Ролла, перуанские

офицеры и солдаты.

Аталиба. От имени народа, которому сегодня ты спас государя, прими этот знак благодарности. (Отдает Ролле свое алмазное солнце.) Слеза, скатившаяся на алмаз, быть может, затмит на время блеск, но дар не обесценит.

Ролла. Божья рука, не моя, спасла Аталибу.

Входят перуанский офицер и солдаты.

Привет тебе, воин. Как там дела у Алонсо?

Офицер. Алонсо своим одушевлением рассеял тот испуг, который поначалу внес смятение в наши ряды. Но боюсь, мы должны теперь оплакивать потерю Алонсо. В преследовании врага рвение завлекло его слишком далеко!

Аталиба. Как! Алонсо убит?

Первый солдат. Я видел, как он упал.

Второй солдат. Нет, верьте мне: я видел сам, он снова встал и бился, а потом был окружен, обезоружен...

Аталиба. Победа! Мы дорого ее купили!

Ролла. Кора! Кто скажет тебе?

Аталиба. Ролла, наш друг погиб, наша родина спасена! Личное горе должно отступить перед правом народа на торжество. Однако сперва исполним наш первый, наш священный долг - долг, налагаемый победой: осушим слезы вдов и сирот, слезы тех, чьи заступники погибли в битве за родину!

Все уходят под звуки триумфального марша.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Ущелье между огромных скал. Жены и дети перуанских воинов - и среди них Кора с младенцем - группами рассеяны по сцене. Они попеременно поют

Первая перуанка. Ты видишь что-нибудь, Сулуга?

Сулуга. Да. Двух перуанских воинов. Один взошел на склон, другой укрылся в зарослях в долине.

Вторая перуанка. Еще один! Идет сюда! Он бледен и напуган.

Кора. Сердце у меня как будто рвется из груди.

Входит, запыхавшись, первый перуанский солдат.

Женщина. Что? Радость? Или смерть?

Солдат. Сраженье не в нашу пользу. Аталиба ранен и захвачен в плен.

Женщина. Отчаянье и горе!

Кора (упавшим голосом). Что с Алонсо?

Солдат. Я его не видел.

Первая женщина. Куда нам теперь бежать?

Вторая женщина. Поглубже в лес.

Кора. Я не уйду.

Второй перуанский солдат (за сценой). Победа! Победа! (Стремительно вбегает.) Радуйтесь! Мы победили!

Женщина (вскочив). Привет! Привет вестнику счастья! А Инка?

Солдат. Во главе своих отважных воинов. Сейчас он будет с ними здесь.

Слышен вдалеке победный воинский марш. Женщины и дети хором выражают тревогу и ликование. Входят воины. Они поют песнь победы; ее подхватывают все. Входят Аталиба и Ролла, которых встречают восторженными кликами. Во время

этой сцены Кора с младенцем на руках обходит ряды - ищет Алонсо.

Аталиба. Благодарю, благодарю вас, дети! Поверьте, я совсем здоров. Кровь остановлена, а рана не опасна. Кора (Ролле). Где Алонсо?

Ролла молча отворачивается.

(Падает к ногам Аталибы.) Отдай мне мужа! Отдай отца ребенку!

Аталиба. Мне горестно, что с нами нет Алонсо.

Кора. Но ты надеешься его найти?

Аталиба. Да. Горячо надеюсь.

Кора. Аталиба! Он не убит?

Аталиба. Нет! Боги не могли отвергнуть нашу молитву.

Кора. Он не убит, Аталиба?

Аталиба. Он жив - в моем сердце.

Кора. Царь! Не мучай меня. Говори: нет у ребенка отца?

Аталиба. Кора! Родная! Не надо так отметать слабую нашу надежду.

Кора. Слабую нашу... Но все же... значит, есть надежда! Ролла! Ты мне скажи, правдолюбец!

Ролла. Алонсо не найден.

Кора. Не найден. Что это значит? Ролла, и ты не хочешь сказать? О, не давайте мне слушать раскаты далекого грома: пусть лучше молния сразу мой мозг опалит... Не говори: "Не нашли". Сразу скажи: "Убит".

Ролла. Это было бы ложью.

Кора. Ложью? Спасибо за доброе слово! Но все же... Не томи меня неизвестностью. (Падает на колени.) Протяни свои ручки, дитя. Может быть, невинность твоя скорее растрогает их, чем страдание матери.

Ролла. Алонсо в плену.

Кора. В плену! У испанцев! Пленник Писарро! Тогда он погиб.

Аталиба. Не предавайся отчаянию. Мы отправляем посла предложить самый богатый выкуп от нашего племени.

Первая перуанка. О! На выкуп Алонсо - золото наше, драгоценные наши уборы - все! все!.. Вот, милая Кора, вот, вот...

Перуанки срывают с себя украшения, подбегают к детям, снимают и с них,

несут Коре.

Аталиба. Да! На выкуп Алонсо не пожалеет никто ничего. Благодарю, небесный отец, что дал ты мне власть над такими сердцами!

Кора. Еще одна милость, царь: позволь мне идти вместе с послом.

Аталиба. Кора, помни: ты не только жена, ты и мать. Не играй же своею женскою честью и безопасностью сына. Там, среди этих варваров, юность твоя и красота и невинность младенца только вернее скуют на Алонсо цепь и сердце его истерзают страхом за вас. Кора, жди возвращенья посла.

Кора. Научи, как дожить до него?

Аталиба. А теперь пойдем, возблагодарим богов за победу и помолимся о спасеньи Алонсо.

Марш и процессия. Все удаляются.

КАРТИНА ВТОРАЯ.

Лес.

Входит Кора с младенцем.

Кора. Бедный ты мой, маленький мой, что станется с тобою?

Входит Ролла.

Ролла. Кора, ты звала. Я здесь.

Кора. Мое дитя, мой сын!.. Есть у тебя еще отец?

Ролла. Кора, покуда Ролла жив, как может твой сын быть сиротой?

Кора. Он скоро и мать потеряет. Ведь не думаешь ты, что я буду жить, когда не станет Алонсо?

Ролла. Ради его ребенка - будешь. Кора, если ты Алонсо любила, слушай, что скажет друг Алонсо.

Кора. Так мне придется слушать весь мир. Кто не был другом Алонсо?

Ролла. В своем прощальном слове он...

Кора. В прощальном слове... (Порывисто.) О, говори!

Ролла... Доверил мне две драгоценные вещи: благословенье сыну и свой последний наказ тебе.

Кора. Его последний наказ! Последний... Скажи, какой?

Ролла. Если я погибну, сказал он (им владело печальное предчувствие), обещай мне, Ролла, взять Кору в жены. Стань отцом ребенку... Я обещал, и мы на том расстались. Заметь, Кора: я передаю тебе его завет, потому что я дал Алонсо слово; сам же я не притязаю ни на что, ни на что не надеюсь.

Кора. Что это? Разум затмился? Или... Какой страшный свет вдруг озарил мой мозг! Алонсо! Ты пал жертвой своего бесхитростного сердца: когда бы ты не говорил тех слов, не завещал себе на гибель злосчастных этих чар...

Ролла. Кора! Какое мерзостное подозренье смутило твой ум?

Кора. Да-да! Все ясно... Высокий духом, он не разглядел ловушки. Дал завести себя в то роковое место, где доблесть не могла осилить целое полчище убийц. Он пал - пал и напрасно призывал на помощь Роллу! Ты смотрел издалека и усмехался. Мог его спасти, мог - и не спас.

Ролла. Светлое солнце! Чем заслужил я? Кора! Лучше проси, чтоб я вонзил в свое сердце этот меч!

Кора. Нет! Живи! Живи ради любви! Ведь ты ее искал! Любви, цветы которой расцветут над кровавой могилой твоего друга, преданного, убитого... Но ты принес мне последние слова Алонсо. Так слушай теперь мои: скорей мой сын высосет яд из истерзанной материнской груди... скорее обниму я холодный труп ничтожнейшего из наших воинов, павшего рядом с Алонсо, чем назовет он (указывая на младенца) Роллу отцом, чем назову я Роллу мужем!

Ролла. Зови меня, Кора, тем, что я есть: твоим другом, твоим заступником!

Кора (не слушая). Прочь! У меня один заступник - бог!.. С младенцем на руках я пойду на поле резни. Там вот этими ладонями буду поворачивать к свету каждое изрубленное тело - буду искать, как ее ни исказила смерть, сладостную улыбку моего Алонсо, страшным криком буду выкликать его имя, пока достанет сил. И, если тлеет в нем хоть искра жизни, он узнает голос Коры, на миг откроет неугасшие свои глаза, и последний взгляд их благословит меня. Но если мы не найдем его... тогда, мой мальчик, я понесу тебя в испанский лагерь... Твой кроткий взор проложит мне дорогу сквозь тысячу мечей. Там тоже люди. Найдется ль сердце, чтобы отогнать жену, которая разыскивает истекающего кровью мужа, или младенца, который кличет заточенного в тюрьму отца? Нет-нет, дитя, мы пройдем безопасно повсюду. Матери с осиротевшим младенцем на руках самой природой дана охранная грамота - иди по всей земле! Да-да, мой сын, пойдем искать отца. (Уходит с младенцем.)

Ролла (стоит, онемев, наконец прерывает молчание). Когда б я заслужил хоть тень твоих упреков, Кора, я был бы такою подлой тварью, какой я все-таки не создан быть. Спасти ее - вот первая моя задача. Вторая - обелить себя в ее глазах. (Уходит.)

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Палатка Писарро.

Писарро в мрачном и яростном возбуждении шагает по сцене.

Писарро. Судьба! Своенравная богиня! Губи меня и злорадствуй. Я все же буду верен себе. Но подари меня перед крушеньем последней улыбкой, дай мне успешно отомстить. Улыбкой этой пусть будет смерть Алонсо.

Входит Эльвира.

Кто там? Кто посмел войти? Почему стража забыла долг?

Эльвира. Стража хорошо помнит свой долг, но она не может применять насилье, когда ей отказывает в повиновении Эльвира.

Писарро. Чего ты хочешь?

Эльвира. Посмотреть, как переносит герой свое несчастье. Ты, Писарро, утратил твердость духа. Ты - не ты.

Писарро. По-твоему, я должен ликовать, что неприятель под водительством Алонсо пронзает копьями отважные сердца моих верных соратников?

Эльвира. Нет! Я хочу тебя видеть холодным и мрачным, как ночь после пронесшейся бури. Спокойно угрюмым, как страшная та тишина, что предшествует содроганью природы. И хотела бы видеть в тебе крепкую веру, что встанет новое утро, когда воинский дух воспрянет, не страшась будущего, не сокрушаясь о прошлом.

Писарро. Женщина! Эльвира! Когда бы у всех моих воинов были сердца, как твое!

Эльвира. Тогда корона Кито увенчала бы сегодня твою голову.

Писарро. О! Пока этот бич моей жизни и славы - Алонсо, ведет войска противника, нет у меня надежды.

Эльвира. Писарро! Я пришла, чтоб испытать героя еще в одном: уже не в мужестве - в великодушии! Алонсо - твой пленник!

Писарро. Как?

Эльвира. Это верно. Вальверде видел только что, как волокли его в цепях по лагерю. Я почла наилучшим сказать тебе это сама.

Писарро. О, да благословит тебя небо за добрую весть! Алонсо в моих руках! Тогда я - победитель, победа моя!

Эльвира. Писарро, это дикарская, недостойная радость. Поверь, ты только сильней разжигаешь во мне желание видеть того человека, чья доблесть, чей талант страшат Писарро, чьи неудачи для Писарро - торжество, чьи узы для Писарро - залог успеха.

Писарро. Стража!

Входит стража.

Ведите сюда испанца-пленника Алонсо! Живо! Тащите предателя ко мне!

Стража уходит.

Эльвира. Какая ждет его судьба?

Писарро. Смерть! Смерть в медленных муках! Доведенных до крайней черты! Все, что может придумать пламенная жажда мести и выдержать угасающая жизнь.

Эльвира. Позор! Теперь пойдет молва: Писарро доказал перуанцам, что не мог победить иначе, как став убийцей Алонсо!

Писарро. Пусть говорят... Все равно... Его судьба решена.

Эльвира. Что ж, делай, как знаешь. Но помни: когда ты прольешь кровь этого храброго юноши, Эльвира потеряна для тебя навсегда.

Писарро. Откуда такое участие к незнакомцу? Что тебе в судьбе Алонсо?

Эльвира. В его судьбе - ничего, в твоем величии - все! Думаешь, я могла бы тебя любить без почета и блеска, без заслуженной славы твоей? Ты не знаешь меня!

Писарро. Ты и сама должна бы знать меня лучше. Должна бы знать, что, когда я возненавижу кого, я предаюсь безраздельно мести...

Вводят Алонсо в цепях, под стражей.

Привет, привет, дон Алонсо да Молина, давненько мы не видались. Ты смотришь так свежо, как будто жил все время беспечной сельской жизнью. Как ты мог среди ратных трудов и тревог сохранить этот цветущий вид, беззаботный покой? Открой мне твою тайну.

Алонсо. Она не пойдет тебе впрок. При всех трудах и тревогах войны здесь (кладет руку на сердце) всегда мир.

Писарро. Насмешник!

Эльвира. Он правильно ответил. Зачем глумишься над несчастным?

Писарро (к Алонсо). И ты, я слышал, женат, у тебя сын, прелестный мальчик... Он унаследовал, конечно, от отца его честность, от матери верность.

Алонсо. Он унаследовал, надеюсь, от отца презренье к распре, гнету, лицемерию, от матери - чистоту, доброту и правдивость, и на него, конечно, по наследству перешла вся ненависть Писарро!

Писарро. Несомненно! И все же мне жалко бедного сиротку. Потому что завтрашнее солнце увидит этого младенца лишившимся отца. Алонсо, твои часы сочтены.

Эльвира. Писарро, нет!

Писарро. Уходи или страшись моего гнева.

Эльвира. Я не уйду. И мне твой гнев не страшен.

Алонсо. Прекрасная и великодушная! Не расточай понапрасну жалость. Ты не остановишь тигра, когда он запускает когти в свою добычу.

Писарро. Дерзкий мятежник! Ты отступился от государя и от бога.

Алонсо. Это ложь.

Писарро. Разве ты не изменил, скажи, полкам отечества... не перешел к подлым язычникам, не воевал против родной страны?

Алонсо. Нет! Я не отступник! Я не создан жить среди разбойников! Пиратов! Убийц!.. Когда эти полки, обольщенные мерзким блеском золота и гнусным твоим властолюбием, забыли честь кастильцев и предали человеческий долг, тогда они отступились от меня! Не против родины я воевал, а против тех, кто захватил ее державную власть. Когда я стал впервые под знамена моего отечества, это были: справедливость, вера, милосердие. Если они низринуты, втоптаны в грязь, то нет у меня отечества и нет державной власти, которая вправе меня обвинить в мятеже.

Писарро. Но еще существует власть, чтобы тебя предать суду и покарать.

Алонсо. Где мои судьи?

Писарро. Ты взываешь к суду военного совета?

Алонсо. Да. Если в нем еще заседает Лас-Касас; если нет - взываю к небесному суду.

Писарро. А взывая к дурости Лас-Касаса, чем оправдаешь ты свою измену?

Эльвира. К дурости Лас-Касаса? Понятно! Его кроткую проповедь твоя бессердечная мудрость зовет скудоумием. О, зачем не жила я так, как я готова умереть - разделяя дурость Лас-Касаса!

Алонсо. Ему я мог бы и не рассказывать о гнусных зверствах, прогнавших меня от вас; я только ласково взял бы его за руку и провел бы по всем привольным полям вокруг Кито; там, во многих местах, где недавно была бесплодная пустыня, я показал бы ему пашню, и луг, и расцветающий сад пусть видит, как травы, цветы и колосья всем дыханьем своим приветствуют светлое солнце и утверждают надежду трудолюбивого пахаря. Это, провозгласил бы я, создано мной! А потом рассказал бы, как древние обычаи, губительные предрассудки, упорные, странные, нередко смущают суеверный ум обманутых, этих детей. Затем я повел бы его по бесчисленным деревням, где живут они все, словно братья, общиной, в доверьи друг к другу; показал бы, как под знойным солнцем Довольство румянцем горит на ясном лице Труда и как радостный Досуг со смехом ведет их потом к веселью и отдохновению - это тоже сделано мною! Но с еще большей гордостью - в тихий час между трудами и сном, посвященный не веселью, не работе, не отдыху, а тому, кто все это освятил и установил, - я показал бы ему сотни глаз, сотни рук, добротою отвоеванных у заблуждения, в чистой вере воздетых к единому богу! Это тоже, я мог бы сказать ему, дело Алонсо! И тогда престарелый Лас-Касас заключил бы меня в объятия. Из глаз его, глядящих в небо, скатилась бы на мою склоненную голову слеза благодарности, и одна эта чистая капля была бы для меня самым лучшим доказательством, что я поступал правильно здесь, на земле, - вернейшим залогом, что милость создателя будет мне наградой за гробом!

Эльвира. Счастливый, благородный Алонсо! И ты хочешь, Писарро, заразить страхом смерти того, кто так мыслит, так действует?

Писарро. Дерзкий, упрямый мечтатель! Но знай, здесь тебя не ждут умильные слезы твоего покровителя: он бежал, как ты, и, я не сомневаюсь, примкнул к врагам Испании! А ждет ли тебя та награда, на которую ты так рассчитываешь, это ты узнаешь раньше, чем ты, пожалуй, думаешь; клянусь обидами моей страны и собственной обидой, завтрашний рассвет увидит твою смерть.

Эльвира, Нет!.. Писарро, выслушай меня! Пусть не всегда справедливо поступай всегда великодушно. Не ссылайся ты на обиды отечества - не из-за них ты злобствуешь, они тут ни при чем. Ярость твою против этого юноши разжигает твоя личная ненависть, личная месть. Если так, - а взор твой сейчас изобличает, что это правда, - не кощунствуй, не говори о праведном суде, о деле родины: дай пленнику в руки оружие и выйди в поле, сразись с ним на равных.

Писарро. Услужливый адвокат, защитник измены - молчи!.. (Отходит в глубину сцены.) Уведите его. Он знает приговор.

Алонсо. Твоя месть нетерпелива, благодарю: для меня твоя ненависть милость. А ты, прелестная заступница несчастного, прими мое прощальное благословение. Этот лагерь - не место для тебя. Когда бы ты жила среди моих дикарей, как их зовут, ты там нашла бы подруг с таким же сердцем, как твое.

Писарро. О да! Поручим ей доставить Коре весть о твоей смерти.

Алонсо. Бесчеловечный! Хоть от этой пытки ты мог бы меня избавить! Но злоба твоя меня не поколеблет. Я иду на смерть, и память мою многие благословят, никто не проклянет. Ты останешься жить - и останешься тем, кто ты есть: Писарро!

Стража уводит Алонсо.

Эльвира. Ты видишь? Щеки мои горят огнем презрения. Низость твоей мести терзает мне душу стыдом.

Писарро. Как понимать твое романтическое безумие? Он - мой противник, и он в моих руках.

Эльвира. Он в твоих руках - значит, не противник. Писарро, я не требую от тебя добродетели, не жду благородства души - я только прошу, чтобы ты уважал, как подобает, свою славу; не становись же убийцей собственной чести. Как часто ты клялся мне, что жертва, на которую твоя великая доблесть склонила Эльвиру, была самым гордым твоим торжеством! Ты знаешь, мне чужд обычный женский склад ума. Моя душа не склонна к смиренной любви в тесном домашнем кругу. Ей не довольно среди хозяйственных хлопот болтать с ребенком и ждать скучных утех, какими дарит женщину безвестный любовник. Нет! Мое сердце создано, чтобы припадать, благоговея, к стопам того, кого оно полюбит; для моих ушей существует одна только музыка - хвала его славе; мои губы улыбнутся не на любовный лепет, а только при рассказе о подвигах любимого; голова моя закружится, когда прочту я о благодарственной дани ему от его государя и родины. Я должна всем существом трепетать от восторга, когда приветственный клик толпы возвещает приход моего героя. Должна любить его всей душой - ревностно, благоговейно. Видеть пред собой одну лишь цель, признавать лишь эти узы, чтобы весь мой мир был в нем одном! Такая любовь это по меньшей мере не обычная женская слабость... Писарро, разве не была такою моя любовь к тебе?

Писарро. Была, Эльвира.

Эльвира. Так не делай же так, чтобы я сама себя возненавидела, остерегись сорвать маску, обнажая подлый обман, который меня сгубил! Не совершай поступка, который, может быть, сейчас, пока у власти, ты сможешь обелить перед людьми, но за который в грядущих веках ты будешь заклеймен презрением... Потомство отвергнет тебя и проклянет.

Писарро. А если потомство восславит мои дела, ты думаешь, бренные кости мои загремят "от восторга в гробу? Такою славою бредит мечтатель-юнец - мне она непонятна. Я ценю иное; пусть слава при жизни даст мне почет, поддержку народа против злобы врагов... приблизит к цели... усилит мою власть!

Эльвира. Каждое слово твое, каждый миг, что я тебя слушаю, рассеивает ту волшебную дымку, сквозь которую я глядела на тебя. Ты - человек большого имени и маленькой души. Я вижу, ты не рожден понимать, что значат истинные слава и величие. Иди! Меняй на льстивый лепет своего мимолетного дня сверкающий ореол бессмертного имени. Иди и уставься взором на песчинку под своей стопой и презри звездный балдахин над головою. Славе, державной богине гордого честолюбия, служат не так: кто ищет почета при жизни, стоит только жалким зазывалой в дверях ее храма и, не брезгуя, ловит в грязном дыхании каждого проходимца слово хвалы. Он не посмеет подойти к алтарю, не возложит на него благородную жертву, и никогда не будет воздвигнут над алтарем его боготворимый образ, никогда для памяти своей он не добьется славного бессмертия.

Писарро. Эльвира, оставь меня.

Эльвира. Писарро, ты меня разлюбил.

Писарро. Это не так, Эльвира. Но что мне странно - этот неуместный интерес к другому! Возьми назад свой упрек.

Эльвира. Нет, не возьму, Писарро! Я еще для тебя не потеряна, еще цела последняя нить, которая связывает мою судьбу с твоею. Не разрывай ее - не проливай кровь Алонсо!

Писарро. Мое решенье твердо.

Эльвира. Хотя бы в тот же час ты потерял навек Эльвиру?

Писарро. Хотя бы и так.

Эльвира. Писарро, когда не чести, не человечности, послушайся хоть голоса любви; припомни жертвы, какие принесла я ради тебя. Не бросила я разве для тебя родителей, друзей, доброе имя, родную страну? При побеге разве я не шла на то, что, кидаясь в твои объятия, похороню себя в пучине гибели? Не делила я с тобою все превратности, грозные штормы на море, опасные встречи на берегу? Даже сегодня, в этот страшный день, когда шумела битва, кто стоял, непоколебимый и преданный, рядом с Писарро? Кто свою грудь подставил щитом под удары врага?

Писарро. Все это верно. В любви - ты чудо среди женщин, на войне - ты образец для воина. И потому тебе принадлежит по праву все мое сердце и половина всего, что я приобретаю.

Эльвира. Дай мне убедиться, что я владею твоим сердцем - остальное меняю на пощаду для Алонсо.

Писарро. Довольно! Если б я и хотел помедлить с казнью, сейчас ты каждым словом ускоряешь его судьбу.

Эльвира. Значит, завтра Алонсо умрет?

Писарро. Ты веришь, что это солнце сядет? Так же непреложно при его восходе Алонсо умрет.

Эльвира. Тогда - свершилось! Нить разорвана... навеки. Но запомни... До сих пор я много раз давала тебе повод сомневаться в моей решимости - даже при самой большой обиде, - но теперь запомни: те губы, которые с холодной усмешкой, с мстительною злобой могут оскорблять врага, когда он пал, те губы уже никогда не получат залога любви. Та рука, которая, не дрогнув, подпишет кровавый приговор, предаст ненужной пытке жертву, открывшую сердце свое, та рука уже никогда не пожмет руку друга. Писарро! Не презирай моих слов, не пренебрегай ими! Я чувствую, как благороден пыл, которым дышат сейчас мои мысли... Кто не способен чувствовать, как я, тот жалок в моих глазах; кто чувствует, но не желает поступать, как поступила б я, того я презираю!

Писарро (поглядев на нее молча, с деланой улыбкой пренебрежения). Я выслушал тебя, Эльвира, и отлично понял, какой благородный пыл вдохновляет тебя, ловкий адвокат, ратующий за добродетель! Поверь, я сострадаю твоим нежным чувствам к юному Алонсо! Он умрет на рассвете! (Уходит.)

Эльвира. Так. Справедливо, что я унижена, - я позабыла, кто я, и, вступившись за невинного, заговорила языком добродетели. Я по заслугам получаю пинок от Писарро. Лейтесь, лейтесь, слезы слабости, - последние, какие прольют эти глаза. Как может женщина любить, Писарро, ты слишком хорошо узнал, - теперь узнаешь, как она может ненавидеть. Да, неколебимый! Не дрогнувший ни разу перед смертельным риском! Не ты ли на Панамском гребне бросил вызов бушующим стихиям, разорвавшим молчание той страшной ночи, когда пошел ты, как за своим сапером, за раскатом грома и, вступив на поколебленную землю, водрузил свой флаг над огненным жерлом вулкана! В морском сражении, когда, подорванный снарядом, твой корабль разлетелся в щепы, не ты ли вступил на горящий обломок и поднял над головой свой сверкающий меч, словно и тут, перед гибелью, весь мир вызывал на бой?! Иди же, бесстрашный, и встреть последнюю, самую грозную в жизни опасность встреть и перенеси, если можешь, ярость женщины, оскорбленной тобою! (Уходит.)

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Темница в расселине скалы.

Алонсо в цепях. У входа расхаживает часовой.

Алонсо. В последний раз я видел, как сомкнулся над светилом мглистый океан. В последний раз сквозь щель над головой я вижу мерцанье звезд. В последний раз, о солнце (и близок этот час!), я встречу твой восход, увижу, как под косым твоим лучом белесый утренний туман рассеется в сверкающие капли росы. Потом наступит смерть, и я паду, не встретив полдня жизни... Нет, Алонсо, прожитую жизнь не исчисляй на жалкий счет часов и дней, когда дышал ты: достойно потраченную жизнь мерь благородной мерой дел - не лет. Тогда роптать не станешь - тогда благословишь ты судьбу за то, что в свой недолгий век ты послужил орудием защиты слабых и угнетенных и через тебя пришло к ним счастье! И в преклонные года умрет безвременно, кто не оставит на земле ни в ком воспоминания о добром деле. Долго прожил лишь тот, кто жил, верша добро.

Входит солдат, показывает часовому пропуск. Тот удаляется.

Что ты принес?

Солдат. Мне велено доставить вам в темницу завтрак.

Алонсо. Кто велел?

Солдат. Донья Эльвира: она и сама зайдет сюда до рассвета.

Алонсо. Отнеси ей мое сердечное спасибо, а завтрак возьми себе, приятель, - мне не понадобится.

Солдат. Я служил под вами, дон Алонсо. Простите мне это неловкое слово, но я всей душой жалею вас. (Уходит.)

Алонсо. Да, в лагере Писарро жалеть несчастного - на это нужно прощение... (Смотрит в дверь.) А на востоке как будто уже сквозят во тьме полоски света. Если так, - мне остается час жизни. Нет, не буду следить за приближением зари. Во мраке этой кельи моя последняя мольба к тебе, Благая Сила, о жене и о ребенке. Дай прожить им в целомудрии и мире, дай им чистоту души - все другое не ценно. (Уходит в глубину пещеры.)

Часовой. Кто тут? Живо отвечай! Кто тут?

Ролла (за сценой). Монах. Я пришел навестить узника.

Входит Ролла, переодетый монахом.

Скажи, приятель, не Алонсо ли, пленный испанец, сидит в этой тюрьме?

Часовой. Он самый.

Ролла. Мне нужно с ним поговорить.

Часовой (преграждая ему дорогу копьем). Нельзя.

Ролла. Он мой друг.

Часовой. Да будь хоть брат - нельзя.

Ролла. Какая судьба его ждет?

Часовой. Он умрет на рассвете.

Ролл а. О!.. Значит, я пришел во-время.

Часовой. Как раз во-время, чтобы увидеть его казнь.

Ролла. Солдат, мне нужно с ним поговорить.

Часовой. Назад! Назад! Нельзя.

Ролла. Молю тебя, хоть минуту...

Часовой. Напрасно хлопочешь - мне дан самый строгий приказ.

Ролла. Я видел, оттуда вышел только что посыльный.

Часовой. У него был пропуск за подписью, которая для нас закон.

Ролла. Взгляни на эту золотую цепь, на эти драгоценные каменья. В твоей родной стране они составят для тебя и для твоей семьи огромное богатство, о каком ты и мечтать не смел. Бери - они твои. Дай мне побыть с Алонсо одну минуту.

Часовой. Прочь! Ты вздумал меня купить? Меня! Коренного кастильца! Я знаю свой долг.

Ролла. Солдат! Есть у тебя жена?

Часовой. Есть.

Ролла. И дети?

Часовой. Четверо - славные мальчуганы, такие бойкие!

Ролла. Где они у тебя?

Часовой. На родине, в деревне - в той самой хижине, где и я родился на свет.

Ролла. Ты любишь детей и жену?

Часовой. Люблю ли? Видит бог, как люблю!

Ролла. Солдат! Вообрази, что ты приговорен к смерти - к жестокой казни в этой чужой стране. Какая была бы у тебя последняя просьба?

Часовой. Чтобы кто-нибудь из товарищей отнес мое предсмертное благословение жене и детям.

Ролл . А если бы этот товарищ стоял у входа в твою тюрьму... И тут ему сказали бы: "Твой друг и соратник умрет на рассвете... но тебе, его товарищу, нельзя поговорить с ним ни минутки... Нельзя отнести его предсмертное благословение бедным детям и горюющей жене", - что ты подумал бы о том, кто прогнал бы товарища от порога?

Часовой. Чего ты хочешь?

Ролла. У Алонсо есть жена и сын... Я пришел только за тем, чтобы принять для нее и для ее младенца последнее благословение от моего друга.

Часовой. Входи. (Удаляется.)

Ролла. О добрая природа! К тебе прибегнуть - и никогда мольба не будет напрасной. Все на земле, в чем дышит жизнь и что одето телом - и человек, и зверь, житель дикого леса или воздушной высоты, - несет в своей груди родительское сердце, и это сердце ты обвила неразрывной нитью любви к детенышу: потянешь" - и вновь оно с тобой. Кровавый коршун рассекает бурю стальным крылом, но грудь его, над сердцем, одета в мягкий пух, как у лебедки, и над своими бесперыми птенцами горлинка не склонится нежней!.. Да, он выходит, запирает наружные ворота... Алонсо! Алонсо! Друг! Ах... мирно спит! Алонсо... вставай!

Алонсо. Как! Мой час истек?.. Что ж. (Выходит из глубины сцены.) Я готов.

Ролла. Алонсо, узнаешь?

Алонсо. Чей голос я слышу?

Ролла. Роллы. (Сбрасывает плащ.)

Алонсо. Ролла! Мой друг! (Обнимает его.) Святое небо! Как ты прошел сквозь стражу? Неужели эта одежда... " Ролла. Стражник пропустил меня. Нельзя терять ни мига на разговоры. Я эту рясу сорвал с убитого монаха, когда шел сюда по полю битвы; она послужила мне пропуском в твою тюрьму. Теперь бери ее ты - и беги!

Алонсо. А Ролла?

Ролла, Останется здесь за тебя.

Алонсо. И за меня умрет? Нет! Лучше мне всю вечность на дыбе.

Ролла. Я не умру, Алонсо. Писарро нужна твоя жизнь, не жизнь Роллы; ты скоро вырвешь меня из тюрьмы; а не вырвешь - ну что ж? Я одинокий, подточенный чинар среди пустыни: никто его не ищет, не живет под его сенью. А ты - ты муж и отец. От твоей жизни зависит жизнь милой жены и беспомощного младенца. Иди, Алонсо! Иди! Спаси не себя - Кору спаси и ребенка!

Алонсо. Друг! Не тревожь моего сердца, Я приготовился умереть в мире.

Ролла. В мире? А ту, для которой ты поклялся жить, предашь безумию, горю и смерти? Потому что, поверь, я оставил ее в таком безысходном отчаянье... Только твое немедленное возвращенье вернет ей рассудок.

Алонсо. О боже!

Ролла. Если ты и сейчас колеблешься, слушай, Алонсо: ты знаешь, конечно, что Ролла, дав слово, всегда его держит. Так вот: если из упрямой гордости ты откажешь другу в высоком счастье - спасая тебя, сохранить жизнь Коры, - клянусь священной правдой, никакая сила в мире не заставит меня отсюда уйти. И тогда утешайся гордым своим торжеством: гляди, как рядом с тобой умирает Ролла, и при этом знай, что Кора и твой сын обречены на гибель.

Алонсо. О Ролла! Ты сводишь меня с ума!

Ролла. Беги! Еще минута, и все потеряно. Близок рассвет. За меня не бойся. Я вступлю в переговоры с Писарро о перемирии, о сдаче, чтобы выгадать время, конечно. А ты между тем с горстью отборных храбрецов пройдешь потайными тропами. К ночи вернешься сюда, вырвешь друга и с торжеством приведешь назад, к своим. Да! Не медли, не медли, Алонсо, дорогой! Скорее... Скорей!

Алонсо. Ролла! Боюсь, твоя дружба увлекает меня прочь от прямого пути и от чести.

Ролла. Разве когда-нибудь Ролла склонял друга к бесчестью?

Алонсо. Мой спаситель! (Обнимает его.)

Ролла. Я чувствую на своей щеке твои жаркие слезы... Иди! Я уже получил награду. (Набрасывает на Алонсо монашескую одежду.) Так!.. Спрячь лицо и крепче придерживай цепи, чтоб не бряцали. Да хранит тебя небо!

Алонсо. Ночью свидимся вновь. С помощью божьей я вернусь, чтобы тебя спасти - или погибнуть с тобой! (Уходит.)

Ролла (один). Прошел наружные ворота. Спасен! Он скоро обнимет жену и ребенка... Кора, теперь ты мне веришь? В первый раз за всю мою жизнь я обманул человека. Прости мне, бог истины, если я поступил не по правде. Алонсо обольщается мыслью, что мы свидимся вновь... Да! (Поднимает руки к небу.) Там! Там мы встретимся, верю: там обретем в покое радость вечной любви и дружбы; на земле несовершенна она, смешана с горечью. Я отойду стража может вернуться до того, как Алонсо пройдет сквозь кордоны. (Отступает в глубину сцены.)

Входит Эльвира.

Эльвира. Нет, Писарро не прав в своих грубых упреках - мой восторг перед юношей, перед его благородством не зажег в этом сердце недостойного чувства. И если Алонсо отвергнет месть, в которой я поклялась - отмщение тирану, чья смерть одна лишь и может спасти эту страну, - что ж, тогда мне останется радость вернуть его Коре и милому сыну и народу, беззлобным его дикарям, которых он доблестно взял под защиту. Алонсо, выходи!

Ролла появляется из глубины сцены.

Ах!.. Кто ты? Где Алонсо?

Ролла. Бежал.

Эльвира. Бежал!

Ролла. Да. И преследовать его нельзя. Прости мне это насилие (хватает ее за руку), но для Алонсо дорог каждый миг.

Эльвира. А если я кликну стражу?

Ролла. Кликни - все-таки Алонсо выиграет время.

Эльвира. Что если я (выхватывает кинжал) освобожусь вот так?

Ролла. Вонзи мне в сердце свой клинок. Но я и мертвый буду судорожной хваткой держать тебя.

Эльвира. Пусти. Даю слово: я не подниму тревогу, не пошлю погоню.

Ролла. Хорошо. Я верю твоему слову. Отвага и страсть в этом взоре говорят мне, что у тебя благородное сердце.

Эльвира. Кто ты? Отвечай свободно. По моему приказу стража удалилась за наружные ворота.

Ролла. Мое имя - Ролла.

Эльвира. Перуанский полководец?

Ролла. Им я был вчера. Сегодня - испанский пленник.

Эльвира. И на это толкнула тебя дружба с Алонсо?

Ролла. Алонсо - мой друг, я готов за него умереть. Но есть побуждение сильнее дружбы.

Эльвира. Кроме дружбы, одно только чувство могло вызвать такой благородный порыв.

Ролла. И это...

Эльвира. Любовь!

Ролла. Да. Она.

Эльвира. Ролла, ты истинный рыцарь! Так знай - я здесь за тем же, что и ты, - я пришла спасти твоего друга.

Ролла. Как! Женщина, одаренная нежной душою и смелостью, - и не Кора!

Эльвира. Так низко думает Ролла о женских сердцах?

Ролла. Нет-нет, вы и хуже нас... и лучше!

Эльвира. Ролла! Если бы я спасла тебя от мести тирана, вернула тебя твоей родине, а родине мир, ты мог бы тогда сказать, что Эльвире не чуждо добро?

Ролла. О сделанном буду судить, когда узнаю средство.

Эльвира. Возьми кинжал.

Ролла. Зачем?

Эльвира. Я проведу тебя в палатку, где спит злодей Писарро - бич невинности, проклятье твоего народа, дьявол, разоривший твою злосчастную страну.

Ролла. Не понесла ль и ты обиду от Писарро?

Эльвира. Глубокую - со всем смертельным ядом презренья и надругательства.

Ролла. И ты просишь, чтоб я убил его во сне!

Эльвира. А разве не хотел он убить Алонсо в цепях? Спящий и узник равно беззащитны. Слушай, Ролла: пусть для сердца моего в этом отчаянном решении таится горькая услада, но я отринула все личное - злобу, жажду мести - и чувствую: на это страшное дело я иду во имя человеческой природы, по зову святой справедливости.

Ролла. Бог справедливости никогда не освятит злодеяния, как ступень к добру. Высокие цели не достигаются низкими средствами.

Эльвира. Перуанец! Если ты так холоден к обидам твоей родины, женская моя рука, как это ни противно сердцу, сама нанесет удар.

Ролла. И тогда ты погибла неотвратимо! Погибла за Перу! Дай мне кинжал.

Эльвира. Иди за мною, но сперва - страшная, жестокая необходимость - ты должен заколоть часового.

Ролла. Солдата, который здесь по воинскому долгу?

Эльвира. Да, его. Иначе, увидав тебя, он тотчас поднимет тревогу.

Ролла. Чтобы выйти, я должен убить часового? Бери кинжал - не могу.

Эльвира. Ролла!

Ролла. Этот солдат - человек. Не всякий, кто одет в человеческий облик, - человек. Он отклонил мои мольбы, отклонил мое золото, не пропуская меня, - его подкупило только его собственное сердце. Даже ради спасенья моего народа не трону я этого человека!

Эльвира. Тогда возьмем его с собой - я отвечаю за его жизнь.

Ролла. Уговор простой: хотя бы делу грозил провал, лучше я приму смерть на костре, но не дам упасть волосу с головы этого человека!

Уходят.

КАРТИНА ВТОРАЯ

В палатке Писарро.

Писарро в беспокойном сне лежит на ложе.

Писарро (во сне). Не щадить предателя!.. Теперь поближе к сердцу... Эй, там, отойди-ка, я хочу видеть его кровь! Ха-ха! Хочу услышать еще раз этот стон.

Входят Ролла и Эльвира.

Эльвира. Здесь. Не теряй ни секунды.

Ролла. Уходи. Это кровавое зрелище не для женщины.

Эльвира. Миг промедления...

Ролла. Ступай! Удались в свой шатер и сюда не возвращайся. Я сам к тебе приду. Никто не должен знать, что в деле замешана и ты. Молю!

Эльвира. Я уведу часового. (Уходит.)

Ролла. Итак, он в моей власти, проклятый нарушитель мира моей родной страны, и он спокойно спит. О небо! Как может этот человек спокойно спать!

Писарро (во сне). Прочь! Прочь! Мерзкие бесы! Не рвите грудь!

Ролла. Нет, я ошибся - ему не знать вовек услады сна. Смотрите, честолюбцы безумные! Вы, чья нечеловеческая гордость топчет счастье народов, проливает реки крови, смотрите на сон виновного! Он в моей власти - один удар, и все!.. Но нет! Сердце и рука не повинуются - не может Ролла быть убийцей! Однако Эльвира должна быть спасена. (Подходит к ложу.) Писарро! Проснись!

Писарро (вскакивает). Кто тут?.. Стража!

Ролла. Молчи, одно лишь слово - и смерть. На помощь не зови. Эта рука будет быстрее стражи.

Писарро. Кто ты? И чего ты хочешь?

Ролла. Я твой враг. Я перуанец Ролла. И не смерти твоей хочу - я мог тебя убить во сне.

Писарро. Что дальше скажешь?

Ролла. Сейчас, когда ты в моей власти, отвечай: хоть когда-нибудь перуанцы причинили зло или обиду тебе или твоему народу? Хоть когда-нибудь ты или твои приспешники, держа в своей власти перуанца, дали ему пощаду? Почувствуй же теперь - всем сердцем почувствуй, если есть оно у тебя, - что значит месть перуанца! (Бросает кинжал к его ногам.) Вот!

Писарро. Возможно ли! (Смущенный, отходит в сторону.)

Ролла. Писарро удивлен - но почему? Я думал, для христиан прощение обиды - святой завет. Теперь ты видишь: перуанец следует ему на деле.

Писарро. Ролла, ты в самом деле удивил меня - и покорил. (Словно в нерешительном раздумье, отходит в сторону.)

Возвращается Эльвира.

Эльвира (не замечая Писарро). Свершилось? Убит? (Видит Писарро.) Как... жив еще? Я погибла!.. И вам, несчастные перуанцы, не будет спасенья... О Ролла! Ты предал меня?.. Или струсил?

Писарро. Как? Неужели...

Ролла. Прочь! Эльвира сама не знает, что говорит. Оставь меня, Эльвира, заклинаю, вдвоем с Писарро.

Эльвира. Как? Ролла, ты думаешь, я устранюсь? Иль стану подло отрицать, что это я вложила в руку Роллы нож, чтоб вонзить его в сердце тирана? Нет! Я об одном жалею - что доверилась слабой твоей руке, что не нанесла удар сама. О, ты узнаешь скоро: милосердие к этому извергу - самая злая жестокость к твоему народу.

Писарро. Стража! Живо! Стражников сюда! Взять эту сумасшедшую.

Эльвира. Да, стражников! Я тоже их зову! И знаю, скоро им придется вести меня на казнь. Но не мечтай, Писарро, что ярость и огонь в твоих глазах заставят меня содрогнуться. И не думай, что на этот умысел меня подвинул женский гнев, обида и боль растоптанного сердца. Нет, когда бы только это - тогда раскаянье и стыд меня бы придавили, сломили. А сейчас пусть я в смятении, пусть разбита, но я восстала за такое большое дело, что погибну торжествуя. И последним живым своим дыханьем я признаю гордо свою цель: спасти миллионы невинных от кровавой тирании одного, избавить поруганную землю от Писарро.

Ролла. Когда бы деянье было так же благородно, как эта цель, тогда бы Ролла, не колеблясь, свершил его,

Входит стража.

Писарро. Взять эту чертову ведьму. Она замышляла убить вашего военачальника.

Эльвира. Ради спасенья ваших душ - не прикасайтесь Ко мне. Я узница ваша, и сама пойду за вами. А ты, их торжествующий начальник, ты выслушай меня. Но сперва - к тебе, Ролла: прими мое прощение. Даже если бы я пала жертвой твоего благородства, я и тогда преклонилась бы пред тобой. Но не ты - я сама навлекла на себя смерть, ты же пытался меня защитить. Однако я не хочу сойти в могилу, провожаемая твоим презрением. Если бы только ты знал, каким колдовским обольщением этот лицемер исподволь подрывал добродетель безвинного сердца! Как даже в той смиренной обители, где я жила, он подкупом и угрозами воздействовал сперва на тех, кому я больше всего доверяла, пока мое распаленное воображение не привело меня, шаг за шагом, к бездне моего позора...

Писарро. Почему не повинуются мне? Убрать ее отсюда!

Эльвира. Прошлого не возвратить. Но если б, Ролла, ты узнал мою историю, ты бы меня пожалел.

Ролла. Я тебя жалею - от всей души!

Писарро. Мерзавцы! Тащите ее в тюрьму!.. Готовьте все для пытки, немедленно!

Эльвира. Солдаты, еще минуту. Скажу в прославление вашего генерала. Пусть узнает изумленный мир, что хоть однажды приговор Писарро был делом справедливости. Да, подвергай меня страшнейшим пыткам, какие только истязали человеческое тело: это будет справедливо. Да, прикажи твоим любимцам палачам выкручивать суставы этих рук, которые тебя дарили ласками - и даже защищали. Вели им лить расплавленный металл в кровавые орбиты этих глаз, которые смотрели в твое грозное лицо с такой любовью, с таким благоговением; потом приблизься к телу, распятому на колесе, - насыть свой дикий взор смертельной судорогой этой поруганной груди, которая еще недавно тебя покоила... Я все снесу: все будет справедливо, все! И, когда ты отдашь приказ исторгнуть жизнь из тела - в надежде, что, наконец, твой огрубелый слух упьется музыкой моих предсмертных криков, - я не издам ни стона. И до последнего своего содрогания моя терпеливая плоть будет издеваться над твоею местью, как смеется над твоею властью моя душа.

Писарро (силясь скрыть волнение). Ты слышишь эту тварь, чьи руки готовили убийство?

Ролла. Да! И если ее обвинение ложно, выслушай его не дрогнув. Если же оно справедливо, не отягчай ее страданий мыслью о тех муках совести, которые навлечет на тебя ее казнь.

Эльвира. А теперь - мир, прощай! Прощай, Ролла! Прощай и ты (к Писарро), отверженный... Потому что я знаю, никогда раскаянье и угрызенья не очистят твоей души. Мы встретимся еще! Ха-ха! Пусть на земле тебя страшит сознанье, что мы встретимся еще за гробом! И, когда настанет твой смертный час, слушай, с отчаянием слушай неприкаянной душою страшный звон. И тогда услышишь проклятье смиренных отшельниц, от которых ты выкрал меня. Услышишь последний вздох моей матери, крик ее разбитого сердца, которым ока взывала к богу, обвиняя погубителя своей дочери! И услышишь захлебнувшийся в крови стон моего убитого брата, убитого тобою, мерзкое чудовище, когда искал он искупленья за поруганную честь сестры! Я слышу их сейчас! Воспоминания сводят меня с ума! Чем же в смертный час будут они для тебя?

Писарро. Еще минута промедленья, и я вас всех казню...

Эльвира. Я сказала все, и последняя бренная слабость ушла из сердца. Теперь с несокрушимым духом, с неизменной твердостью встречу я свою судьбу. Что не жила я благородно - в том заслуга Писарро. Что я благородно умру - в этом будет моя заслуга. (Уходит под стражей.)

Писарро. Ролла, мне не хотелось бы, чтобы ты, доблестный и славный воин, поверил гнусным россказням сумасшедшей бабы. Причина всей этой ярости, увы, распутная страсть к молодому мятежнику, к Алонсо, который сейчас - мой пленник.

Ролла. Алонсо уже не пленник.

Писарро. Как!

Ролла. Я затем и пришел, чтоб его спасти - я обманул стражу, и он спасен. Вместо него - я твой пленник.

Писарро. Алонсо бежал! И уже никогда мое сердце не усладится местью?

Ролла. Изгони из сердца подобные чувства, этим вернешь ему покой.

Писарро. Пусть выходят, встречусь с любым врагом лицом к лицу: но не могу я сражаться с собственной природой.

Ролла. Тогда, Писарро, не притязай на имя героя. Победа над самим собою - единственное торжество, в котором удача не имеет доли. В битве случай может вырвать у тебя лавровый венок и тот же случай может увенчать им твое чело: но в схватке с самим собою будь только тверд - и победа твоя.

Писарро. Перуанец! В отношении тебя я не выкажу себя неблагодарным или невеликодушным. Вернись к своему народу - ты свободен.

Ролла. В этом ты себя ведешь, как повелели честь и долг.

Писарро. Я не могу не восхищаться тобою, Ролла. Мы должны стать друзьями.

Ролла. Сжалься - и прости Эльвиру! Стань другом добрых чувств, станешь тогда и моим. (Уходит.)

Писарро. Честолюбие! Скажите, где призрак, за которым я гонялся? Где та единственная радость, которая меня манила? Громкое имя мое? Его очернила зависть. Моя любовь осмеяна изменой. Слава моя? Ее затмил мальчишка, мой выученик! Месть моя посрамлена суровой честью моего противника-дикаря - и я повержен и покорен природным величием его души! Ах, я хотел бы повернуть назад - и не могу; хотел бы - и не могу - уйти от этих мыслей!.. Нет! Раздумье и память - мой ад! (Уходит.)

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Густой лес. На заднем плане - хижина, почти скрытая за ветвями деревьев. Сильная гроза с громом и молниями. Кора склонилась над младенцем, лежащим на

постели из листьев и мха.

Кора. Природа, ты слабей любви. Мой беспокойный дух гонит меня неустанно вперед, меж тем как измученное тело гнется и дрожит. А ты, мой мальчик... не потому, что ослабела я от милой ноши, но как могла я отказать тебе в покое и не уложить на эту бедную постель! Дитя! Когда б узнать наверно, что твой отец не дышит - уже не дышит, - о, я бы тут же легла с тобою вместе, мой родной, легла бы... навсегда!

Гром и молния.

Я не прошу тебя, нещадная гроза, утишить ярость свою из состраданья к Коре; и, если пощадит твой гром невинный сон младенца, не стану я будить моего уснувшего ангела, хоть, видит небо, я жажду услышать голос жизни, почувствовать ее рядом с собою. Но я все вытерплю, пока не изменил мне остаток разума. (Поет.)

Без крова я, но не страшусь ничуть

Твоей, гроза, неукротимой силы.

Жги, молния, - вот я открыла грудь,

Лишь посвети мне до родной могилы.

При свете молний - к ледяным губам

Прильну и мертвая останусь там...

А ты, - твой детский сон глубок,

Но ты проснешься, мой сынок,

Вновь для веселья.

Улыбкой встретишь ты рассвет...

Отец твой не проснется, нет,

Он спит в могильной келье!

На листьях сына уложила мать

Они теплей, чем стынущие руки;

На них в грозу покойней крошке спать,

Чем подле сердца, бьющегося в муке.

Из мха и листьев постлана постель,

А грудь моя - плохая колыбель.

Спи, милый, спи! Твой сон глубок,

Но ты проснешься, мой сынок,

Вновь для веселья.

Улыбкой встретишь ты рассвет...

Алонсо не проснется, нет,

В могильной келье!

Гром и молния.

Нет, она неумолима, бесчувственная стихия! А ты все спишь, мой ангел, и улыбаешься во сне! О смерть! Когда подаришь ты такой же отдых матери младенца? Но я могу укрыть его получше от бури; этот плащ... (Укутывает младенца своим покрывалом и плащом.)

Издалека доносится голос Алонсо.

Алонсо. Кора!

Кора. Ах!

Алонсо (снова). Кора!

Кора. Сердце разорвется! Небо! О, не обманывай меня! Это не голос Алонсо?

Алонсо (ближе). Кора!

Кора. Он... он! Алонсо!

Алонсо (дальше). Кора! Любимая!..

Кора. Алонсо!.. Здесь!.. Я здесь! Алонсо! (Бежит на голос.)

Входят два испанских солдата.

Первый солдат. Что я тебе говорил? Мы выбрались к их форпостам, а эти голоса, что мы сейчас слыхали, - перекличка часовых.

Второй солдат. Вот и отлично. Нам чертовски повезло: бежали от неприятеля и наткнулись на потайной горный проход.

Первый солдат. Сюда. Солнце, хоть и в тучах, а слева от нас. (Замечает младенца.) Это что еще? Ребенок, не будь я солдат!..

Второй солдат. Да. Чудный малыш. Знаешь, самое божеское дело - отобрать младенца у матери-язычницы.

Первый солдат. Верно! Самое божеское дело! Дома есть у меня такой же пусть играют вместе; но посмотри, приятель, как он одет, - это не простой дикаренок. Идем!

Солдаты забирают младенца и уходят.

Входят Кора и Алонсо.

Кора (за сценой). Сюда, Алонсо, дорогой... Теперь я не собьюсь - здесь, здесь, под этим деревом. Ну кто бы мог поверить, что сердце матери не сразу отыщет путь? Сейчас увидишь сына мирно спящим; или, если он проснулся, я подниму его, он глянет на тебя большими синими глазами и улыбнется. Да-да... Постой, вот тут, я разбужу его от розового сна и подниму румяного, как зорька. (Подбегает к месту и находит только плащ и покрывало. Она рывком хватает их с земли - младенца нет. Вскрикивает и стоит, онемев от горя.)

Алонсо (подбегая к ней). Кора!.. Дорогая!

Кора. Он исчез!

Алонсо. О боже!

Кора. Исчез! Мой маленький! Мой сын!

Алонсо. Где ты его оставила?

Кора (кидается на землю). Здесь! На этом месте!

Алонсо. Успокойся, Кора, любимая! Он тут, конечно, - проснулся и отполз куда-нибудь неподалеку... мы его найдем. Ты твердо помнишь, что оставила его на этом самом месте?

Кора. Не эти разве руки постелили постельку, сделали навес?.. И разве не этим покрывалом он был укутан?

Алонсо. Тут хижина - так незаметно притаилась.

Кора. А! Да-да! Тут он и живет - дикарь, укравший моего ребенка... (Стучит в дверь, кричит.) Отдай мне сына!.. Вороти мне мое дитя!

Из хижины выходит Лас-Касас.

Лас-Касас. Кто призывает меня из печального одиночества?

Кора. Отдай мне ребенка! (Вбегает в хижину, зовет.) Фернандо!

Алонсо. Силы небесные! Глаза меня не обманули? Лас-Касас!

Лас-Касас. Алонсо, мой милый юный друг!

Алонсо. Мой почитаемый наставник!

Обнялись.

Кора (вернувшись). Ты обнимаешь его, когда он еще не возвратил нам сына?

Алонсо. Увы, мой друг, в какую горькую минуту мы встречаемся!

Кора. Но взгляд у него - сама доброта и человечность. Добрый старик, сжалься над несчастной матерью, и я до последнего дня моей жизни буду твоею служанкой. Но только не говори - из жалости не говори, что он не у тебя... не говори, что ты его не видел. (Убегает в лес.)

Лас-Касас. О чем она?

Алонсо. Это моя жена. Я только что вернулся, бежал из испанской тюрьмы, и узнал, что она укрывается в этом лесу. Услышав мой голос, она оставила нашего мальчика и бросилась ко мне.

Лас-Касас. Как! Оставила дитя?

Кора возвращается.

Кора. Ты прав!.. Прав! Я не мать... Я оставила сына, покинула его, младенца... Но я пройду хоть на край земли, а сыщу его. (Убегает.)

Алонсо. Прости меня, Лас-Касас, не могу... Спешу за нею!.. Ночью я предпринимаю попытку освободить из плена Роллу.

Лас-Касас. Я не оставлю тебя, Алонсо. Ты должен ее образумить. Она побежала в сторону вашего лагеря. Не дожидайся меня, я слаб на ноги, поплетусь за тобой потихоньку.

Уходят.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Форпост испанского лагеря. На заднем плане по круче сбегает в бездну

горный поток, над которым легло мостом упавшее дерево.

Альмагро (за сценой). Веди его сюда. (Входя.) Он это все сочинил.

Солдаты вводят скованного Роллу.

Ролла. Сочинил? Ролла сказал неправду?!.. Хотел бы я встретить тебя в пустынном месте, окруженного всем твоим войском, а при мне чтоб был только меч и вот эта рука!

Звуки труб.

Альмагро. Да кто же поверит тебе, будто Ролла, прославленный перуанский герой, схвачен тут, как шпион, рыскающий по нашему лагерю?

Ролла. Я рыскал?

Альмагро. А вот ответишь самому генералу - он здесь.

Входят Писарро и его офицеры.

Писарро. Кого я вижу? Ролла?

Ролла. О, ты удивлен, конечно.

Писарро. И в цепях?

Ролла. Столь крепких, что можешь приблизиться ко мне без страха.

Альмагро. Стража его схватила, когда он пробирался мимо наших постов.

Писарро. Сейчас же расковать. Поверь, я сожалею об этом оскорблении.

Ролла. Благородные слова.

Писарро. И не могу я видеть Роллу, славного воина, безоружным. Прими же эту шпагу, хоть она и служила твоему врагу. (Подает ему шпагу.) Испанцы умеют почитать доблесть.

Ролла. А перуанцы - забыть обиду.

Писарро. Не могут ли тогда Писарро и Ролла прекратить вражду и стать друзьями?

Ролла. Когда нас разделит море - да! Я могу уйти?

Писарро. Иди свободно.

Ролла. И меня не перехватят снова?

Писарро. Нет. Распорядись, чтоб Роллу свободно пропустили через все посты.

Входят Давилья и солдаты с младенцем.

Давилья. Тут два наших солдата. Вчера их захватили, но они бежали из перуанского плена - и тем самым потайным проходом, который мы так долго пытались разыскать.

Писарро. Молчи, неосторожный! Не видишь разве? (Указывает на Роллу.)

Давилья. В дороге они набрели на перуанского ребенка; он, вероятно...

Писарро. На что мне этот дьяволенок! Киньте в море.

Ролла. Милосердное небо! Это сын Алонсо!.. Дайте его мне.

Писарро. А! Сын Алонсо!.. (Хватает ребенка.) Привет тебе, прелестный заложник. Ну, теперь Алонсо опять мой пленник!

Ролла. Ты не отберешь дитя у матери?

Писарро. Не отберу? Когда я встречусь с Алонсо в жаркой битве, думаешь, не дрогнет его бестрепетное сердце при напоминанье, что стоит мне промолвить слово, и ребенку - смерть!

Ролла. Не понимаю тебя.

Писарро. У моей ненависти к Алонсо - давний длинный счет. Его уладит месть, и ей поможет этот заложник.

Ролла. Мужчина! Человек! Нет-человек ли? Ты поднимешь руку на младенца? Во имя всего святого - смотри, он улыбается тебе!

Писарро. Скажи мне, он похож на Кору?

Ролла. Писарро, ты жжешь мое сердце огнем! Если тронешь младенца, не думай, что кровь его бесследно уйдет в песок. Нет! Верная страстной надежде, что бьется сейчас в моем негодующем сердце, она взовет к великому богу природы и человечности и громко потребует возмездия проклятому детоубийце!

Писарро. На это иду.

Ролла (кидаясь к его ногам). Смотри, я у ног твоих, я, Ролла, - я, подаривший тебе жизнь, я, никогда не гнувший спину, не склонявший голову ни пред одним человеком. В муке смиренно молю... простертый во прахе, заклинаю тебя: пощади младенца, и я твой раб!

Писарро. Ролла! Ты можешь свободно уйти, но младенец останется при мне.

Ролла. Так этот меч - дар неба, а не твой! (Выхватывает младенца.) Кто сделает хоть шаг за мною вслед, умрет на месте. (Уходит с младенцем.)

Писарро. В погоню! Немедленно! Но щадить его жизнь!

Альмагро, Давилья и солдаты уходят.

Как яростно бьется! А! Он валит их наземь... а теперь...

Возвращается Альмагро.

Альмагро. Трое храбрых бойцов уже пали жертвой твоего приказа - щадить жизнь этого безумца. Если он достигнет тех зарослей...

Писарро. Больше его не щадить.

Альмагро уходит.

Их пули достанут его... Нет, уходит... Ага!.. Вскочили на коней... Перуанцы заметили... Влез на утес, обернулся... Теперь отступление Ролле отрезано.

Преследуемый по пятам солдатами, Ролла по стволу дерева проходит, как

по мосту, над пропастью.

Стреляют - пуля попала в него. (Кричит), Так! Живо! Живо! Хватайте ребенка!

Ролла сбрасывает в пропасть ствол, послуживший ему мостом, и скрывается в

скалах в глубине сцены, унося младенца.

Возвращается Альмагро.

Альмагро. Ад и дьявол! Сбежал!.. С младенцем... и невредим.

Давилья. Нет, он унес с собою свою смерть. Не сомневайся, я видел сам, пуля попала ему в бок.

Писарро. Но младенца у нас вырвали - сына Алонсо! О, яд несытой мести!

Альмагро. Довольно! Мстят не словами, а делом! Не забудем, что мы узнали потайной проход, который через ущелья и пещеры приведет нас прямо в горное убежище, где перуанцы спрятали жен и все свои богатства.

Писарро. Ты прав, Альмагро! Быстрее мысли собери отряд отборных воинов - немного, мы не числом возьмем. Постой, Альмагро! Вальверде знает, что сегодня казнят Эльвиру?

Альмагро. Знает. У нее есть одна просьба...

Писарро. Не выслушаю ни одной.

Альмагро. Пустая - дать ей платье послушницы, в котором ты впервые ее увидел: ей претит идти на казнь в роскошном одеянии, напоминающем ее позор.

Писарро. Хорошо, делай, как знаешь. Но передай Вальверде: когда вернусь, я должен услышать, что она мертва - за это он отвечает головой.

Уходят.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Шатер Аталибы.

Входит Аталиба, за ним Кора и Алонсо.

Кора. О, не беги от меня, Аталиба! Кому же, как не царю, принесет свое горе несчастная мать? Боги отвергли мольбу!.. Мой муж, мой Алонсо... разве он за тебя не сражался? И разве мои мальчик, мои крошка, если ты вернешь его мне, не пойдет, когда вырастет, в битву?

Аталиба. Любезная дочь, моя бедная Кора! Мольбой ты изранила доброе сердце властителя, не облегчив своего.

Кора. Наш властитель - и не властен отдать мне дитя?

Аталиба. Когда награждаю заслугу, когда облегчаю народу нужду, я знаю тогда, что такое высокая слава царя; когда же я слышу, что люди страдают, и не могу им помочь, тогда я горюю о бессилии человеческой власти.

Голоса (в глубине сцены и за сценой). Ролла! Ролла! Ролла!

Входит, истекая кровью, Ролла с младенцем, за ним перуанские солдаты.

Ролла. Твой ребенок! (Кладет младенца на руки Коры и падает.)

Кора. О боже! Он весь в крови! Ролла. Это моя кровь, Кора! Ал он со. Ролла, ты умираешь! Ролла. За тебя, за Кору. (Умирает.)

Входит Орано.

Орано. Изменники открыли врагу наше горное убежище! Враг уже избивает мирных жителей, укрывшихся там.

Алонсо. Не терять ни минуты!.. За мечи!.. Ваши жены и дети зовут вас! Понесем впереди тело любимого героя. Это разожжет святую ярость наших воинов... Теперь, злодей Писарро, смерть на пороге - моя или твоя! Вперед! Боевой наш клич - месть и Ролла!

Уходят. Стрельба.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Горное убежище.

Входят Писарро, Альмагро, Вальверде, испанские солдаты.

Писарро. Что ж! Если мы окружены, погибнем в центре их кольца. Где Ролла и Алонсо - спрятались?

Входят Алонсо, Орано и перуанцы.

Алонсо. Алонсо отвечает сам, а меч Алонсо говорит за Роллу.

Писарро. Ты знаешь, что за тобою численный леревес. Ты не посмел бы встретиться с Писарро один на один.

Алонсо. Перуанцы, ни с места! Поединок!

Писарро. Испанцы! Не вмешивайтесь и вы.

Сражаются. Алонсо роняет расколотый щит, падает на землю.

Теперь, изменник, - в сердце!

Вбегает Эльвира в том одеянии, в котором она впервые предстала пред ним. Писарро, охваченный ужасом, пятится. Алонсо, вскочив, снова вступает в

поединок и убивает противника.

Громкие крики торжества со стороны перуанцев.

Входит Аталиба и обнимает Алонсо.

Аталиба. Мой храбрый Алонсо!

Альмагро. Алонсо, мы сдаемся. Оставь нам только жизнь! Мы сядем на корабли и навсегда покинем этот берег.

Вальверде. Эльвира не станет отрицать: я спас ей жизнь, она же спасла твою.

Алонсо. Не бойтесь. Вам смерть не грозит.

Испанцы слагают оружие.

Эльвира. Вальверде сказал правду. Он к тому же не знал, что встретит здесь меня. Какой-то странный, неодолимый порыв привел меня в это место.

Алонсо. Эльвира, великодушная! Как выразить словами, чем я сам, и Аталиба, и его спасенная страна обязаны тебе! Если хочешь - останься среди нас, и благодарный народ...

Эльвира. Нет, Алонсо! Дело моей дальнейшей жизни ясно для меня. Смиренным покаянием я постараюсь искупить свою вину, которая давно, как ни таилась я под маской пошлого веселья, грызла мне сердце. Когда, очищенная в пламени страданий, моя душа осмелится припасть к престолу Милосердия, ища заступничества для других - для Коры и ее младенца, для тебя, Алонсо, и для тебя, великодушный Аталиба, и для народа, которым правишь ты, - тогда молитва Эльвиры вознесется к богу Природы! Ты, Вальверде, сохранил мне жизнь. Так полюби же человека, не следуй тем постыдным примерам, которые ты видел постоянно вокруг себя... Испанцы, возвратитесь на родину и убедите правителей своей отчизны, что они избрали неверный путь к могуществу и славе. Скажите им, что жадность, тщеславие, завоевания никогда не сделают людей счастливыми, народ - великим. (Удаляется, бросив, проходя, взгляд молчаливой муки на безжизненное тело Писарро.)

Звуки труб. Вальверде, Альмагро и испанские солдаты уходят, унося с

собой по знаку Алонсо тело Писарро. Музыка.

Алонсо. Аталиба! Не подумай, что в день победы я пожелал омрачить торжество, если я предлагаю сперва уплатить должную дань светлой памяти нашего Роллы.

Торжественный марш. Шествие перуанских воинов, несущих на носилках среди военных трофеев тело Роллы. Жрецы и жрицы, свершая обряд, поют над носилками погребальную песнь. Алонсо и Кора становятся на колени - он по

одну, она по другую сторону - и в безмолвной скорби целуют руки Роллы.

Занавес медленно опускается.

КОММЕНТАРИИ

ПИСАРРО

(Pizarro)

На английском языке пьеса опубликована в 1799 году. На русский язык переведена впервые.

В основу своей переделки Шеридан положил перевод Марии Гасвайлер. Пьеса сведена в меньшее количество сцен по сравнению с "Испанцами в Перу" Коцебу, но сюжетная схема оригинала в основном сохранена.

К стр. 415. Писарро Франсиско (1478-1541) - испанский конквистадор, в прошлом свинопас, затем солдат. В июле 1529 года, выдвинувшись в нескольких экспедициях, был назначен наместником и главнокомандующим испанскими войсками в Перу. В 1532 году ему удалось разбить перуанское войско и некоторое время спустя овладеть всем Перу. Погиб в междоусобной борьбе, вспыхнувшей между испанскими военачальниками.

К стр. 421. Инки - правители Перу со II века до испанского завоевания в XVI веке, соединявшие в своем лице высшую духовную и светскую власть.

Комментарии составлены Ю. КАГАРЛИЦКИМ.

Content

Шеридан Ричард Бринсли
Писарро