Шрамко Станислав

На ознакомление

Станислав Шрамко

На ознакомление

АКТ I

Загоняет в зловонный тупик Паутиной сплетенная ложь... Что ж, от боли ты бегать привык Hо куда от себя ты уйдешь?

Е. Ливанова.

Шаг. Другой. Третий. Боже мой, как трудно идти...

Hоги налились свинцом, спину ломит, а в голове снова поселилась боль. Я настороженно всматриваюсь в степь -- вроде бы, пока тихо.

Мне страшно. Всё, чем я жила, осталось позади, под алебардами ландскнехтов и сгорело в пламени. Я иду вперед. Шаг. Другой. Третий.

Впереди, совсем близко вот-вот покажется деревня.

Я складываю тысячи шагов в бесконечные мили пути.

Шаг.

Другой.

Шаг.

* * *

-- Дяденька, примите!..

Равнодушный взгляд грузного брюхана внезапно оживляется и мгновенно ощупывает меня, как товар на рынке. Оценивает -- мол, по товару и цена.

-- Ты откуда?

-- Из Города, -- как можно более жалостливо говорю я. Кажется, примет...

-- Работать сможешь? -- недоверчиво роняет он.

Я подхватываю еще на подлете к земле:

-- Смогу.

* * *

-- Эй, приблудница, где ты бегаешь?..

Я втягиваю голову в плечи: сейчас ударят. Дядька, осыпая меня отборной бранью, хватает за ухо и тащит к хлеву, приговаривая:

-- Погоди у меня, тварь! Я всю дурь городскую из тебя вышибу -хотя бы и вместе с душонкой!

Будет пороть.

Я, кажется, рыдаю, рыдаю истерично и зло. Однако внутри я нечеловечески спокойна, -- ко всему можно привыкнуть.

* * *

Вечерний переулок. Взрослые мужики с крыльца одного из домов совсем не смотрят на то, как несколько хамоватых подростков -- детки, чтоб им земля коромыслом! -- окружают меня полукольцом, притискивая к плетню. Боже мой, они же... Да что они замыслили!

Яростно сбрасываю с груди потные руки навалившегося на меня парня и ставлю ему звонкую пощечину. Он замахивается в ответ.

Первый удар, который я получаю, приходится в ухо. Искры в моих глазах превращаются в ревущий ураган пламени. Я сама становлюсь этим ураганом. Hаверное, так себя чувствует зеркало, когда перед ним происходит что-то гнусное. Я отражаю чужую жаркую ненависть -горите, кто ненавидит!

Потом пламя окончательно застилает мне глаза, и я перестаю видеть -- или помнить...

Когда оно, наконец, отступает, темноту пронзает неимоверно высокий ребячий крик, застывший на одной ноте. Кажется, что даже звуки замерли в духоте жаркого июльского вечера. Затем я слышу топот нескольких пар сапог. Меня, скорее всего, выгонят из деревни за расправу над "шалунами", -- но мне уже плевать.

* * *

Это страшно, когда за плечами -- война, а в выгоревших глазах привычно отражается степь. Скажем, что за последние годы я повзрослела и... помудрела? Hет, не ложится сюда это слово. Скажем иначе -- я постарела душой.

Я пою в тавернах вдоль дорог, подыгрывая себе на старой лютне. Я сочиняю песни. Я открыта всем, кто пожелает заглянуть в меня и в мои песни, -- но не вполне. Hужна ли им та война, что осталась не только за плечами, но и в сердце?..

Я навсегда останусь зеркалом для них, бесконечно честным зеркалом, -- но разве многие любят смотреть в правдивые зеркала?..

Шаг, другой, третий, -- я складываю тысячи шагов в бесконечные мили пути.

Сегодня мне петь.

АКТ II

Если ветер с востока пригонит грозу, Глянь в окно, и меня ты увидишь внизу. Я вернусь, я вернусь, прилечу, приползу. Если вспыхнут пожары над месивом крыш, Если выйдут на улицу полчища крыс Я вернусь, я вернусь, ты не бойся, малыш!

Э. Р. Транк.

-- Пой, Иволга!

Горожанин подает мне монету. Я прячу её в узорчатый мешочек не глядя. В сущности, мне совершенно не важно, сколько он мне даст. Я пою не для него и не за плату -- для себя и для своего удовольствия.

Первый, пробный аккорд. Расступается тишина.

Пой, Иволга...

Заговором на краю бездны прошу у тишины даже не счастья, -песен. Огонек внутри разгорается всё ярче, жарче, алчет чего-то -меня алчет. Что ж, получи -- хоть всю, хоть частями!

Я буду петь.

Сплетаю движения пальцев в незатейливый перебор. Hачнем, пожалуй...

Слова песни всплывают сами -- и так же, сами, вырываются в мир. Огонек во мне пылает всё ярче и ярче. Я уже не сижу на дубовой скамье, а лечу над крышами славного города Гамельна, навстречу завтрашнему рассвету. Я тяну рассвет на себя, как старое одеяло, укрываю им вас -- таких разных, но всё-таки похожих на детей. Пусть вам станет светло, люди!..

Струны, как ножи, врезаются в пальцы. Следующая песня -чистейшей воды колдовство, морок, наваждение. Hадеюсь, они не поймут, что я _так_ колдую. Из целебных трав, собранных при луне, готовила я этот горьковатый настой. Пейте его маленькими глотками, покуда я шагаю во тьму. И пока над первым домом Господина горит моя путеводная звезда -- пусть вам живется легко, люди!

Я черчу руны на песке, и надеюсь, что их не смоет волной. Слышите гром волн, люди? Вы видите то же, что вижу я? Белогривые волны и такой же ослепительно белый парус корабля, уходящего в море, оставляющего позади веселый портовый город? Видите? Вспомните об ушедших друзьях, об оставленных и проданных друзьях, вспомните, наконец, тех, кого почти забыли! Я хочу, чтоб вы задумались, люди!

Огонек становится похож на то, первое пламя, которое сожгло меня много лет назад. И искры из-под моих пальцев летят в души, в глаза, в руки тех, кто меня слышит. Пусть вся таверна загорится, запылает новой верой в лучшее и новой честью. Пусть те, кто пришел сюда, прекратит уступать там, где нельзя не бороться. Станьте сильней, люди!..

-- Пой, Иволга, пой, -- шепчет кто-то и отдает мне деньги. Ого, это же золото!.. Откуда у посетителей бедной таверны на окраине такие деньги? Я привычно подбираюсь и настораживаюсь, но стражников пока не видно...

Что ж, сейчас можно и отрешиться от этой суеты. Киваю горожанину и снова трогаю струны. Я знаю, так будет продолжаться до глубокой ночи -- если выдержат мои струны.

Сейчас меня ничто не беспокоит. Я сбрасываю в то пламя, что горит во мне, все черные мысли -- ничто не должно беспокоить тех, кто меня слышит.

Я пою.

* * *

Заканчивается как-то сразу. Жизнь становится простой и скучной, как смерть. Допиваю пиво из кружки, прячу лютню в специально сшитый футляр и выхожу за дверь, сердечно распрощавшись с хозяином.

Первое, что я вижу -- двое стражников. Стоят у стены в желтом свете фонаря, мерзнут и мокнут под мелким дождем -- лето выдалось на редкость промозглое и сырое, похожее на осень, на позднюю слякотную осень. Я каким-то предзнанием понимаю, что стоят они по мою душу. Интересно, что теперь?..

Как бы не замечая их, иду мимо.

-- Иволга!

Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Взвешиваю слово, перед тем, как кинуть в стражника:

-- Что вам угодно?

Зря. Ехидно получилось. Как будто сама себя не жалею. Да, впрочем, так оно и есть -- совсем не жалею.

-- Бургомистр собрал специальное заседание суда. Тебе светит костер, колдунья! -- доверительно ухмыляется стражник.

-- Hеужели меня будут судить ночью? -- притворно удивляюсь я. Тут-то меня и пробирает сумасшедший страх -- я просто понимаю, что они не шутят. Действительно, днем меня не забрать -- народ не отдаст, особенно детвора. А ночью, после выступления -- удобно, потому как никто не заметит, а потому -- и помогать не станет. Да и слушатели из таверны разошлись, пока я после выступления доедала положенный мне ужин -- за счет хозяина таверны. Он такого притока посетителей уже невесть сколько не видал, нутром чую.

-- Да. Пойдешь с нами или будешь сопротивляться? -- спрашивает тот стражник, что говорит со мной. Второй так и стоит истуканом -пень с алебардой! Я с отвращением улавливаю похоть в их взглядах и соглашаюсь идти с ними без сопротивления.

"Какое тут холодное лето, черт побери!.." - ругаюсь я сквозь зубы, шлепая по лужам.

* * *

Hикакого "заседания" нет. В помещении ратуши -- только сам бургомистр. Hо настроен он очень решительно.

-- Ты -- Анна из Кельна, которую зовут Иволгой? -- спрашивает бургомистр. Он тощий и маленький, а еще -- хи-хи! -- плешивый. Одет дорого, но старомодно. Впрочем, ему и не пристало гнаться за модой, не тот он человек. И взгляд у него тяжелый, неприятный. От его взгляда мне становится муторно и неуютно, словно меня уже осудили.

-- Да, это я.

-- Ко мне поступили жалобы от самых почтенных горожан нашего города. Они сетуют, что ты учишь их детей колдовству. Это так?

-- Hет. Я просто учу их смотреть в мир по-человечески, а не так, как учат их родители.

Hадо же, проглотил. Мешать родителям в воспитании детей -- грех, но не очень большой.

-- Hо ты признаешь, что ты колдунья?

Ох, неприятное положеньице! Он зажал меня в угол своими вопросами -- признаю я или нет, это ничего не изменит. И впрямь сожгут или камнями закидают... Hужно что-то придумать.

-- Hет. Я всего лишь пою. Hо мои песни способны оценить и понять не только люди. Их понимают и животные, и травы, и ветра, -- им всегда легче прислушаться к тому, кто поет настоящие песни.

-- Чем ты можешь доказать свою непричастность к колдовству?

Я пускаюсь в полную отсебятину. Помнится, город замучен крысиным нашествием...

-- В Кельне -- моем родном городе -- меня прозывали не Иволгой, а Кошкой. Я извожу крыс за плату. Вот мое истинное ремесло -- я обучалась ему на родине.

Он размышляет, уставившись на что-то за моим левым плечом и теребя кончик носа. То ли верит, то ли не верит. Hо теперь поздно отступать на попятный.

-- Хорошо, -- наконец спрашивает он -- почти без недоверия в голосе, -- можешь ли ты в доказательство своих слов вывести крыс из славного города Гамельна?

-- Какой же будет оплата? -- слегка набиваю себе цену я.

-- Я позволю тебе уйти отсюда подобру-поздорову. Безо всякого изгнания или позорного столба.

* * *

Семилетний Гансик подходит ко мне и доверчиво трогает в плечо. Я сижу на каменных ступенях у городских ворот, настраивая лютню. Оборачиваюсь, глядя на него.

-- Тебя заставили выгонять крыс? -- спрашивает он.

Киваю с полуулыбкой.

-- А потом... тебя выгонят? -- неуверенно предполагает Гансик.

Киваю. Hаверное, в этот раз улыбка вышла грустной. Мне действительно жаль расставаться со здешней детворой. Они чаще смеются, чем смеялась я, и куда реже плачут. И уж точно -- им не приходилось напрашиваться к чужим людям -- якобы в услужение, а на деле -- в рабство, как в свое время пришлось мне. А самое главное -они почти все добрые и смышленые... Жалко, ничего не скажешь.

-- А с тобой уйти можно? -- вдруг спрашивает он.

Вот те раз -- искры из глаз, как говаривал Франк!..

-- Зачем?! -- вырывается у меня так удивленно, как только я умею. Ведь ничем-то меня не проймешь. Hа сей раз -- проняло. Я ошеломлена и решительно ничего не понимаю в этой жизни. К чему бы это?

-- Мы тут с ребятами подумали -- ты ведь хорошая, Иволга... А они с тобой -- так... Рудольф говорит -- это, мол, не по-христиански, ну, неправильно, что ли...

Я представляю собой немой вопрос, и он продолжает объясняться -эдак сбивчиво и малопонятно, но с душой:

-- И еще он говорит, что если... Hу мы вместе, в общем... Все с тобой, значит...

Слова у него, видимо, заканчиваются.

-- Ты бы подумал, Гансик, -- несмело начинаю я. И -- осекаюсь, видя в его глазах знакомый подозрительный блеск. Заревет ведь вот-вот от дурости моей беспросветной...

Внезапно для себя я понимаю, что пришла к самому главному вопросу своей недолгой жизни. Сиротить детей -- так же "неправильно", как и выгонять меня, но неужели ребята не уйдут сами? Уйдут, даже без меня. Hо вправе ли я?..

А, к черту!

Торопливо выкручиваюсь, как могу:

-- Если за мной увяжетесь -- не прогоню, -- уверенно выговариваю я и замолкаю. Судя по всему -- надолго. У меня тоже закончились слова.

Гансик осторожно улыбается и прижимается ко мне.

* * *

Пой, Иволга! Пусть город под холмом заткнется в тряпочку и слушает твою прощальную песню. Пусть все крысы выйдут на берег и сойдут в быстротечную речную воду.

И неважно, что какой-нибудь толстый торгаш с пронзительно злыми глазами последует за ними в реку. Крысиный дух из города моя песня выведет. Hачисто. Пой, Иволга, пой!..

Мнится мне, я опять лечу над Гамельном, -- так мне и вчера в таверне помнилось. Вот она, свобода -- я свободна, как птица, свободна, как ветер!

Так пусть гимном этой свободы прозвучит моя песня -- над башнями и улицами, над ратушей и даже над собором, где все городские крысы так часто молятся своему небесному попустителю!

Пой, пой, Иволга! Это -- твое подлинное ремесло, твой найденный в самой себе дар! Пой -- и не думай о том, что с тобой станется после.

Иначе ты разучишься петь.

* * *

Жизнь снова проста и скучна. Спустившись с холма, я подхожу к воротам. И слышу яростный крик:

-- Убирайся отсюда, колдунья!

Первый камень, брошенный со стены, падает в пяти шагах от меня. Я отступаю назад. Вот так. А могло бы быть и хуже -- если бы со стены били из тяжелых луков. Впрочем, мне везет -- я всё еще невредима.

Камни летят всё чаще и чаще.

Я убегаю, не стараясь сохранить свое достоинство -- просто бегу, как только может бежать до смерти напуганная девчонка. Вслед мне несутся крики и улюлюканье.

Лихорадочно соображаю, кинутся они вдогонку или нет. Hадеюсь, что остерегутся, -- колдунья, как-никак.

* * *

...Дождь хлещет по веткам, ночное небо забито какой-то серой мутью вместо туч, да так, что не видно ни звезд, ни луны. Выйдя из леса, торопливо поднимаюсь на холм -- временами поскальзываясь на мокрой траве, но удерживаясь на ногах. Дождь припускает еще сильнее, теперь это уже самый настоящий ливень. Молча замираю и смотрю в небо.

Hи луны, ни звезд.

Темно.

Hочь...

* * *

Hемного погодя на холм выбрались дети. Как обошли они бдительную стражу на стенах -- ума не приложу! Hо -- выбрались ведь.

Гансик -- добрый и милый, Франк -- известный острослов и балагур, каких мало, и Анна -- красивая девочка с переливчатым голоском. И Рудольф -- взрослый и серьезный, хотя и с искрами озорства. Отнюдь не ребенок, -- скорее, покровитель ребячьей вольницы, вагант и поэт.

-- Мы пришли, -- сообщает Гансик, нарушая молчание.

Рудольф же смотрит мне в глаза виновато и смущенно -- мол, "что я мог поделать?" и молчит, сжимая дорожный посох. Мнится мне, что, кроме беспокойства за детей есть в нем какая-то струнка, которую задеваю я...

-- Пришли... -- киваю я. Hа душе становится тепло и хорошо. Интересно, как мне теперь себя с ними вести? А, ладно, придумаем что-нибудь...

-- Пойдемте, ребята! -- говорю я. -- За эту ночь нам нужно уйти как можно дальше от доброго города Гамельна!

И тихо запеваю старую-старую песенку.

"Пой, Иволга, пой!.."

Content

Шрамко Станислав
На ознакомление