Сидоренко Андрей

Заяабари (походный роман)

Андрей Сидоренко

Заяабари

Сложно сообразить — что это — роман,

походный дневник, история с приключениями...

Пусть будет "походный роман"

(Примечание публикатора)

Посвящение

После тридцати новые друзья не заводятся, а старые только теряются. Древняя истина. Но, к счастью, у любого грустного правила всегда находятся радостные исключения.

С Шурой Кушнаревым я познакомился, когда мне исполнилось 34. Мы вместе летали на парапланах неподалеку от Феодосии. Летать с Шурой одно удовольствие, он — не пижон, как некоторые воздухоплаватели, и готов прыгать с горы, даже когда в небе тишина и нет восходящих потоков, которые унесут тебя высоко.

Шура — абсолютно не привязанная к предметам и деньгам личность. Поздней осенью 1998 года он взял и подарил мне компьютер. Приезжаю к нему в Москву попить пива, а он мне — компьютер. Через месяц выяснилось, что цена вещи — 1000$. Вот на эти деньги я издал книгу. Иначе бы — никак.

Год назад Шура чуть было не угробился насовсем, а ведь я его предупреждал: "Не летай, дорогой друг, на той сомнительной штуковине, на которой ты летаешь. Продай ее от греха подальше". Не послушал меня Шура и на следующий день грохнулся, и весь переломался, да так, что собирать его заново крымские врачи отказались из-за неумения — пришлось ехать в Москву.

Перенеся две операции-сборки, он уже вполне сносно может ходить и все чаще с тоской поглядывает в небо. Но тоска эта временная потому, что он уже обзавелся новым парапланом и намеревается скоро взлететь.

Будь здоров, Шура Кушнарев! Живи долго, и пусть дети твои будут похожи на тебя. И пусть тем, кто с ними повстречается, будет так же хорошо, как мне сейчас, когда я знаю, что у меня есть друг.

ЗАЯАБАРИ

Заяабари — у бурятских шаманистов означает судьба, рок. Это действие верховной божественной сущности Хухэ Мунхэ Тэнгри — Вечно Синего Неба. Все, что с нами происходит значимого, — это Заяабари. Рождение и смерть, то, зачем и почему мы живем — это Заяабари. Заяабари непостижимо, оно указывает нам путь, конца которому нет — это странствие, путь без цели, путь любви, путь в небеса, Хухэ Мунхэ Тэнгри.

О странствии можно говорить много и все без толку. Я расскажу, как это происходит на самом деле, как это случилось однажды со мной, но так до сих пор и не закончилось.

Кому-то покажется, что эта книжка ни о чем, но это не так. Она о любви, которая приходит раз и на всю жизнь, о пути, который никогда не пройти, о цели, которую никогда не достичь. Слов в книжке много. Они всякие: короткие и длинные, меткие и некстати, резкие и нежные, поверхностные и со смыслом. Но как их не переставляй и не заменяй на другие — главного ими все равно не высказать. Потому, что главное у меня в груди и оно бессловесное, его можно только нечаянно ощутить и обрадоваться.

В основном наше внимание занято так называемыми повседневными хлопотами, которым, по сути, цена грош, а занимают они нас полностью, порождая страх остаться без них. Но как только мы оказываемся в положении, когда заботиться не о чем, вдруг обнаруживается, что жизнь без этих самых хлопот существует и даже очень неплохо. И посещают нас разные новые и необычные мысли. Как, например, то, что нечего было бояться оставить всю нашу привычную суету и начать жить по-другому, да так, что все вокруг преображается, начинает петь и светиться разными красками, на душе становится радостно и хочется плакать и смеяться одновременно. Если такое произошло, то считайте, вам повезло, потому что таким образом вы оказались в начале пути, пути в никуда — это странствие.

И пусть весь этот мир никогда не изменится, и пусть в нем будет царить невежество и страх, и та великая радость, которой вдруг захотелось поделиться с другими, рассеется и исчезнет, вам все равно чертовски повезло, что испытали это чувство, потому что только тогда вы и жили по-настоящему.

Была ранняя осень 1995 года. Роскошные пейзажи Южного берега Крыма раскинулись по разные стороны от меня: сзади были горы, впереди — море, с боков — мысы. Я стоял на берегу Черного моря и занимался созерцанием горизонта. Ничего там, вдали, не было видно, я и не пытался ничего отыскать. Не были милы мне прелести осени, не был мил мне никто, и не было нужды в чьей-либо милости, потому что душа моя была полностью опустошена и я даже не знал, чего хотеть, и знать не хотел.

Мой народ, не успев сообразить что к чему, решил жить по-капиталистически, и я с ним заодно. Я честно старался стать буржуем, и у меня даже получалось. Но вдруг понял, что делаю чего-то не то, совершенно не то, ради чего мама меня родила. Но куда себя в жизни девать, тогда толком не знал. Именно это обстоятельство заставляло глядеть в даль, не моргая.

Мне нравилось в детстве заплывать ночью подальше в море, окунуть голову в воду и смотреть вниз в черноту пучины. От этого голова начинала кружиться, и я запросто мог потерять сознание. Я чувствовал очарование бездны, ощущая себя очень одиноким, отчего становилось немного жутко, но это почему-то нравилось.

Примерно такие же чувства я начинал испытывать тогда в реальной жизни. То, что виделось впереди, была черная пустота, которая открывала дорогу в неизвестность. Жуткое чувство перемешивалось во мне с чувством предвкушения неимоверного блаженства от близости таинственного. Я начал зависеть от этой неопределенной прелести, которая с каждым днем заявляла о себе все отчетливей. Толчком тому послужили несколько одиночных полетов на параплане в горах. Сам не знаю, почему, но чувствовал какую-то святую обязанность полетать в одиночестве на фоне врожденного панического страха высоты.

Я стоял один на краю большой горы. Подо мной разверзлась величественная пустота воздушного пространства. Чувствовал себя уж очень необычно, как будто меня забыли на другой планете. Острота впечатлений усугублялась еще и тем, что я был недостаточно опытным пилотом и ни черта не разбирался в метеорологии. Атмосферу воспринимал в первую очередь как стихию, непредсказуемую и коварную. Страх великий властвовал надо мной, проникая в каждую клеточку организма, отчего тело даже как-то слабо чувствовалось. Я смотрел вниз и никак не мог представить себя там — внутри необъятного воздушного пространства. Какие только умственные усилия не предпринимал, ничего не получалось: как будто уперся в невидимую непреодолимую преграду.

Наверное, я сошел с ума. Что здесь делаю я — взрослый человек? Мне бы заняться чем-нибудь другим: полезным и серьезным. Но чем? Все вдруг показалось совсем неинтересным и скучным, даже в кругосветное плавание не хотелось. У меня как-то сразу не стало пути назад. В одно мгновение показалось, что я старый дед, пацан-пионер, грудной ребенок, и как будто меня вовсе нет.

Что происходит? Я уже не я, а какая-то шахматная фигура, которую двигают вперед с целью пожертвовать, чтобы победить. Невидимая здоровенная ручища схватила меня за грудки и швырнула в пропасть.

Земля улетела из-под ног со страшной скоростью, куда как более той, с которой работала у меня мысль. Не успеваю соображать, что происходит. А происходило немыслимое: я свистел через воздушное пространство, болтаясь на стропах, привязанных к куску тряпки площадью 25 кв.м. Сильно захотелось спеть что-нибудь громко и с выражением, но, так и не вспомнив подходящей песни, принялся орать что попало, отчаянно болтая ногами.

Я помню каждый миг моего первого настоящего полета. Даже не надо засыпать, чтобы увидеть все, как в кино. Горы пришли в движение и стали как-то необычно передвигаться и наклоняться. Здоровенные крымские сосны виднелись внизу как остатки травы на выбритом животными лугу. Сразу вспомнились кадры из голливудского фильма "Дикая Орхидея", но не там, где показывают красавца Микки Рурка и его жертву, а там, где кинокамера пролетает на вертолете над Рио-де-Жанейро в самом начале, когда еще не понятно, о чем кино: про секс или про убийства. Крымские горы ничуть не хуже тамошних, американских, а даже, по-моему, краше, но мне почему-то казалось, что я лечу в Южной Америке. Наверное от того, что это совсем другой край земли, а мне было так необычно и так радостно.

Тогда я даже и не подозревал, что от страха нельзя освободиться с помощью воли. Мне очень хотелось стать бесстрашным, и я начал отчаянно летать с большой горы совсем один. Это крайне безрассудно, но мне было все равно — я превратился в раба страсти, которая возбуждала до крайности. Но почему-то страх не исчезал, а только прятался. Так летал потом долго, аж три года, пока наконец не понял, что хожу вокруг какой-то нерешенной задачи и просто в состоянии заблуждения трачу свою жизнь, попусту рискуя при этом здоровьем. Если бы в определенный момент мне не повезло, как не повезло многим моим товарищам по полетам, я бы угробился, не имея под этим фактом никакой идейной основы. Было бы обидно, честное слово.

Как-то раз на высоте 1 км подлетаю к морю. Подо мной родной поселочек, который навевает сразу все воспоминания детства. Огромная высота не скрывает мельчайших деталей: кажется, что различаю лица прохожих. Атмосфера прозрачнейшая, отчего горизонт слегка отодвинулся в сторону Турции. Неожиданно попал под воздействие неведомой силы, которая начала увлекать в направлении заграницы, и я взял курс на открытое море. Вскоре земля оказалась за спиной, и если не вертеть головой, то можно было ее и вовсе не замечать. Надо мной была бесконечная синь небес, подо мной — пустота и море. Я почувствовал себя вольной птицей. Так и тянуло лететь и лететь вперед, никогда больше не возвращаясь вниз, на землю.

Я ощутил себя глубоко одиноким, отчего стало грустно и радостно сразу. Грустно от того, что терял все, оставаясь один, а радостно от того, что как бы обретал себя заново. Чувствовал себя так, как, наверное, чувствует блудный сын, возвратившись домой после долгой разлуки. Я испытал дивную радость, она заставляла меня молчать и слушать тишину. Все происходило недолго, каких-нибудь пять минут, после чего чувства собрались в точку и запрятались глубоко внутри меня.

Жизнь текла, а маленькая точечка внутри жила себе спокойно и просто ждала подходящего момента, чтобы снова заявить о своем существовании. Я все время знал, что она там, во мне, но очень боялся потревожить, воспринимая ее как бесценный дар волшебного происхождения. Я начинал любить ее постепенно и осторожно, боясь спугнуть и расстаться навсегда. Мы беседовали во сне и наяву, и постепенно я открывал для себя много разных счастливых прелестей, которые происходили во мне, не производя на окружающих никакого впечатления, потому что внешне никак не проявлялись. Со временем отметил, что точка внутри начала потихоньку расти, пока, наконец, не завладела полностью всем моим существом и не стала моей сущностью, моим миром и моей жизнью.

В один прекрасный момент я почувствовал органическую необходимость просто существовать в течении жизненной реки. Взял да перестал стремиться достичь того, что, по сути, мне совершенно не нужно, и все вдруг начало происходить само по себе, как бы без моего участия. Я решил отправиться в путешествие, в настоящее, большое путешествие, о котором мечтает, наверное, каждый, но так никогда и не успевает решиться. С каждым днем все более отчетливо ощущал необходимость этого, и не потому, что хотел увидеть новые интересные места, а потому, что не чувствовал в себе привязанности к какому-либо месту. Ничего конкретного не планировал, просто ощутил душой потребность пути. Я хотел идти и идти только вперед, нигде не останавливаясь, и в этом процессе начинал усматривать свою целостность и гармонию. Тянула вперед страшная пустота, очень похожая на ту, которую всегда вижу, глядя в водную темень ночного моря.

Очень скоро начал мечтать о лодке, куда загружу нехитрый экспедиционный скарб, как в Ноев ковчег, и отправлюсь, куда глаза глядят. Как будет она выглядеть, пока не представлял, но знал точно, что для ее приобретения понадобятся деньги и немалые. От бизнеса меня мутило, поэтому заработать решил старым и испытанным способом: поехать в Москву и подрядиться на высотные работы. Дело это я знал хорошо и особо не волновался за успех предприятия, несмотря на то, что подобными вещами не занимался со студенческих времен.

Приехав в столицу, направился к своему другу Мише Шугаеву жить до выяснения местоположения той организации, которая готова будет заплатить много денег за то, что я ей чего-нибудь сделаю нехитрое на огромной высоте.

Миша, учился со мной на физтехе. Давно это было. Закончив обучение, он распределился в Московский институт физики Земли и начал посвящать свою жизнь служению отечественной науке. Когда я содержал свою фирму по производству солнечных установок, Миша проявлял дивную верность своему ремеслу и бизнесом заниматься не хотел, а продолжал работать в своем институте в надежде получить Нобелевскую премию за изобретение формулы, которая объяснит сразу все на свете. По-моему, к тому времени он ее уже придумал, но чтобы убедить мир в своей правоте, Мише надо было чего-то там еще доказать. А чтобы это доказать, надо было еще что-то доказать и т.д. Цепочка получалось внушительной длины, но Миша мужественно и кропотливо шел к намеченной цели во имя блага всего человечества. Деньги его не интересовали совершенно, и он вместе со своей семьей мучился на одну зарплату научного сотрудника. В то время он подарил мне книжечку — сборник статей, где была и его публикация на тему о природе твердых тел. Подарил от всей души. А я не прочел. Сейчас попытался найти у себя среди книг. Не поленился — перерыл все и не нашел. Прости, Миша! Но сейчас, обремененный капиталистическими заботами, ты уже, наверное, забыл, о чем там речь. Мысли твои устремлены далеко вперед, в направлении обычного буржуйского счастья.

Нас много, друзей-однокурсников. И за время застоя каждый успел позаниматься наукой и даже что-то написать. Удивительно то, что практически никто не удосужился ознакомиться с трудами своего друга. Так ли уж важны были наши сочинения, если друзьям они безразличны? Над чем-то несущественным мы, видно, старались, незаметно для себя.

Миша поселил меня у себя дома на раскладушке в углу. Я давно привык к этой раскладушке и знал ее особенности: ложиться надо было осторожно и сразу всем телом, иначе гнилой брезент мог треснуть. Я не мог позволить себе валяться как попало. Лежа на спине, нельзя было сильно прижимать подбородок к груди и расслаблять полностью мышцы спины, иначе зад будет касаться пола. Позже Света, супруга Миши, начала стелить на раскладушку ненужный ковер — жить стало легче. Даже можно ворочаться по ночам.

Без Мишиной помощи у меня ничего бы не вышло вообще, как не вышло бы без помощи всех моих друзей, старых и новых. Я их всех очень люблю и дорожу воспоминаниями. Я молюсь за их благоденствие и счастье. В душе постоянно присутствует теплое чувство, похожее на благодарность, только гораздо честнее.

Долго у Миши жить стало неудобно, хотя он не возражал. Надо было срочно найти работу и жилье, и я, закусив удила, занялся поисками, которые в скором времени увенчались успехом.

Нашлась контора, которая испытывала нужду в услугах альпиниста. Ремонтировать надо было швы на панельных шестнадцатиэтажных домах. Для начала работы требовалось раздобыть альпинистское снаряжение, но, стесненный материально, я не мог позволить себе купить все необходимое в магазине. Помог мой друг Шура Пономарев.

С Шурой знаком вечность. И то, что мы когда-то не знали друг друга, кажется неправдой. Мы вместе учились в одном институте и в одной группе, вместе начинали лазать по пещерам в студенчестве, потом работали на Сахалине, пытаясь двинуть вперед науку.

Шура спас мне жизнь, вытащив из полыньи, а сейчас не придает этому факту никакого значения. Но я чувствую себя обязанным ему, как родителю.

Мы, в основном, забываем платить по счетам. Лично у меня их накопилось прорва. На протяжении всей своей жизни хочу купить цветы прекрасной женщине Евгении Захаровне, зубному врачу, которая совершенно бескорыстно воевала с моим кариесом лет двадцать подряд. С Дальнего Востока я ей привозил такие подарочки, что она всегда качала головой, глядя в мою открытую пасть. Только благодаря ей еще способен чем-то жевать. Так вот, цветы я ей до сих пор не подарил.

С Пономаревым складывается очень похожая ситуация. Однажды я все-таки притащился к нему с бутылкой по поводу своего спасения, но он так ничего и не понял.

На Сахалине была осень 1983 года. По первому льду мы с Шурой пошли на рыбалку и взяли с собой моего четырехлетнего сына Федю. Искали рыбацкое счастье на озере Тунайча, которое представляет из себя лагуну примерно 10х10 км и находится в сорока километрах от Южно-Сахалинска на восточном побережье острова.

Рыба не ловилась, и мы решили перейти в другое место, ближе к Охотскому морю. Побрели вдоль берега по льду. Я шел впереди и тащил санки с сыном. Вдруг лед подо мной начал трещать и прогибаться. Мне удалось отскочить на твердый лед, но в том месте, где только что был, образовалась полынья, и в нее по инерции вкатились санки. Не раздумывая, прыгаю следом, хватаю сына и отшвыриваю его подальше на прочный лед.

Те, кто хоть отдаленно представляет подобную ситуацию, поймут, что шансов на благополучный исход у меня было немного. Мы находились метрах в 300 от берега. Веревки с собой не было. Попытки вылезти самому не увенчались успехом: лед ломался, не давая возможности отжаться на руках о край полыньи. Друг Пономарев оказался молодцом и не суетился. Он оценил ситуацию и стал медленно подползать в моем направлении. Лед под ним прогнулся, и он не рисковал приблизиться. Если бы на его месте был я, то начал бы действовать более решительно и, скорей всего, потерпел роковую неудачу. Но Шура мешкал и что-то соображал. Я сообразил быстрее. Снял рюкзак, который был у меня за плечами, и кинул его на лед, не выпуская одной лямки из рук. Шура осторожно дотянулся до рюкзака и медленно вытащил меня. Лед под нами прогнулся сантиметров на тридцать, предупреждая о своей готовности треснуть в любую секунду.

Именно в такие моменты начинаешь чувствовать в себе жизнь по-настоящему. Каждая клеточка организма мобилизована на выживание, и ты ощущаешь себя несколько иначе. Мир преображается и воспринимается с поразительной остротой. С потрясающей точностью могу воспроизвести все детали тех событий. Стоит только призадуматься, и все начинает вдруг проявляться и видеться, как наяву. Я думаю и чувствую себя, как тогда. Настоящее отступает и исчезает. Всамделишная жизнь кажется нереальной, и забывается, как сон.

Мама у Шуры — настоящий космонавт. Она была дублером легендарной Терешковой и состояла в отряде космонавтов много лет. Жаль, что ей так и не удалось слетать в Космос.

Я очень уважаю маму Шуры Пономарева, но чувствую, что находится она далеко от меня, на совершенно другой орбите. Подобные чувства мы обычно испытываем к человеку, который совершил что-нибудь очень выдающееся, например, возглавил ООН или обошел пешком вокруг земного шара. Переживания таких людей мы, простые смертные, не в состоянии даже представить, поэтому интерес к ним естественным образом падает, и во время восхищения по поводу геройства недостаток откровенности прячем за вежливостью. Про космонавтов я читаю только в газетах, но видеть живьем никак не могу привыкнуть.

Путь в небеса у индийских йогов делится на восемь условных этапов. Первый включает в себя обет непринятия подарков. Считается, что подарки делают человека зависимым, не давая возможности душе вырваться за пределы реальности. Основываясь на этом, я обрек свою душу вечно рождаться и страдать в поднебесной, потому что принял в подарок от Шуры 300 метров капроновой веревки диаметром 12 миллиметров.

Остальное необходимое снаряжение приобрел в магазине "Альпиндустрия". Это, конечно, тоже потребовало определенных расходов, но по сравнению со стоимостью веревки они оказались незначительными. Теперь можно приступить к работе.

Я покинул гостеприимный кров друга Миши Шугаева и отправился жить в непосредственной близости от домов, которые должен был ремонтировать. Поселили меня в маленькой комнатке, служившей складом электрооборудования. Кровати и другой мебели там не было. Хорошо, что предусмотрительно, по старой походной привычке, захватил из дому спальник.

Удивительные чувства испытывает человек, когда ему приходится жить на складе. Это не похоже на жизнь дома, и так же не похоже на жизнь в палатке на природе. Дома вы живете с чувством уюта и защищенности. В палатке при определенной сноровке тоже можно достигнуть этого состояния, все-таки палатка — тоже дом. А вот ночевка на складе не подарит никогда такого ощущения. Здесь вы будете чувствовать себя вещью, оставленной на хранение или просто брошенной и забытой.

По вечерам я лежал в спальнике и читал избранные труды Свами Вивекананды, пытаясь проникнуться идеями любимого ученика великого Рамакришны Парамахамсы. Чтение трудов знаменитого индуса навевало тоску по поводу необходимости заново рождаться в разных телах на одной и той же планете. Индусам это кажется утомительным, и воспринимают они это как своего рода наказание. Мне бы это тоже надоело, если бы вдруг вспомнил все свои предыдущие жизни. Я толком не могу разобраться с моей текущей, а подвергать анализу все предыдущие — это, по-моему, кошмарный труд. Вот тогда бы точно устал жить. Наверное, забывать — благо. С другой стороны, зачем тогда жить, если нечего вспомнить?

Чтение трудов Свами Вивекананды не внесло ясность в этот вопрос, а, наоборот, посеяло в душе смятение, несмотря на то, что автор старался высказываться предельно просто и темпераментно для упрощения понимания.

Занялся подготовкой снаряжения. Надо было прочно сшить много разных ленточек и тесемочек так, чтобы в результате получилась подвеска, в которой собрался висеть на высоте 50 метров над землей.

Комнатушка моя не была изолированной и входила в состав конторки, которая днем превращалась в проходной двор, а ночью — в помещение для дежурных лифтеров. Народ смотрел на меня примерно так же, как я смотрю на маму Шуры Пономарева. Для них я был инопланетянин. Мужики, видя снаряжение и кучу веревок, относились ко мне почтительно и обращались на "Вы".

Наконец, я подготовил все необходимое и полез на крышу. Перелез через карниз, спустился метра на два и завис основательно. Устройство для спуска было сделано не очень правильно, и веревку заклинило наглухо. Болтаюсь на высоте 15-ти этажей — и ничего не могу сделать. Из такого положения можно довольно просто выйти с помощью специальных устройств, предназначенных для подъема по веревке. Но их у меня не было.

Холодина страшная! Ветер. Помочь мне некому. И тут вспомнились студенческие годы, когда мы, одухотворенные молодостью, лезли в пещеры в поисках приключений. Вольный ветер дул на нас. И сейчас на меня тоже дул ветер, но только не вольный, и никаких романтических иллюзий он не навевал. Потому что висел на веревке я не по доброй воле, а из коммерческих соображений, и было не до романтики. Мне надо было отцепить эту чертову веревку во что бы то ни стало. Провозился долго, пока наконец не освободился.

Если находиться в теплом и уютном помещении, то климат в Москве представляется вполне нормальным, но когда в этом климате приходится долго висеть на веревке между небом и землей, он кажется самым несносным. Осенние московские небеса никогда не бывают в полном порядке. Облака серые и мрачные, ветер сильный и порывистый. Спустившись на землю, всех этих прелестей не замечаешь. Москвичам-пешеходам совершенно невдомек, что творится над их городом.

Контора, где я работал, состояла из множества отделений, которые обслуживали разные районы. В каждом отделении были свои порядки и нравы. Те, которые располагались неподалеку от офиса, отличались от удаленных большей добропорядочностью и меньшим потреблением спиртного на душу трудящегося. На периферии пили ужасно много и мрачно. Я жил далеко от офиса, и мне постоянно приходилось стряхивать со своего спальника невменяемое тело какого-нибудь электрика, а однажды даже тело самого начальника отделения.

Дочитав Вивекананду, занялся созерцанием облупившегося потолка на складе электрооборудования. Думал о том предназначении, которое подарила мне страна, обучив в престижном вузе, и что мне теперь с этим добром делать. Делать было совершенно нечего. Мировой прогресс теперь будет обходиться без моего участия. И где он теперь находится, этот мировой прогресс? Где-то в далеких странах, которые настолько далеки, что кажутся выдуманными. И занимаются там, в далеком-далеке, какой-то ерундой: например, придумывают новый телевизор, который лучше старых, и никак не могут остановиться в своем яростном стремлении все улучшать. Я не испытываю большего счастья, глядя на современный телевизор, чем когда в давние времена смотрел у себя дома обыкновенный черно-белый. Не это главное и не оно оставляет в душе след. Размер экрана и качество изображения тут совершенно ни причем. Над какими-то несущественными вещами старается человечество.

По старой научной привычке меня увлекали вопросы мироздания, и все свободное время я проводил в Ленинской библиотеке, пытаясь состыковать представление Канта о времени с современными воззрениями на мир, как на случайный процесс. Занимало это сильно, и я ощущал себя натурфилософом древности, потому что работал над темой в одиночку. Раньше, во времена моей молодости и застоя, подобное было немыслимо, а сейчас, в условиях капитализма — запросто: сижу себе в Ленинке и делаю, что хочу. Посидел где-то неделю, пока не обнаружил, что до всего самого интересного додумался впереди меня великий и мудрый лауреат Нобелевской премии Илья Пригожин. Он молодец: первый сообразил, что форма рождается из хаоса. Прочел у него описание одного забавного эксперимента. Записали электрические сигналы мозга у здорового человека и у больного на голову. Оказалось, что у здорового данные носили случайный характер, а у больного — систематический. Получалось, что упорядоченная мысль появлялась на свет из исключительной первоначальной чехарды в мозгу.

Основываясь на этом, я должен был додуматься до чего-то очень и очень интересного, потому что в голове у меня царил кавардак полнейший. Иногда я смотрел на люстру в читальном зале No2 и думал над тем, что я здесь делаю: ничем не занимаюсь и ни к чему не стремлюсь, а по идее должен бы. Расскажи кому-нибудь, чем занимаются безработные экс-физики, меня сочли бы за идиота. Мир кругом рушится, надо бороться за место под солнцем и, толкаясь локтями, пробиваться наверх, к великим идеалам капитализма. Толкаться локтями я не собирался, а Ленинка грела душу, и чувствовал себя в своей тарелке, хотя и без места под солнцем.

Ничего великого я, конечно, не высидел. Ясность мысли не увеличилась, а, наоборот, уменьшилась в связи с отсутствием ответов на вновь появившиеся вопросы.

Сидение в библиотеке прерывал прогулками по Арбату в поисках пищи. Питался бананами и был подобен негру, который жует нашу северную клюкву в условиях экваториальной Африки. И то и другое — не в коня корм. Древний закон о том, что питаться заморскими продуктами вредно, мной игнорировался полностью. Я не собирался соблюдать диету, а просто хотел подольше просуществовать на те небольшие деньги, которыми располагал. Бананы — самый дешевый корм в Москве, и они мне надоели, как и прогулки по Арбату с этими бананами.

За месяц пребывания в Москве я отремонтировал один дом и познакомился с трудами Ильи Пригожина. Если бы не он, пришлось тратить время на открытия природы времени и формы, а так я спокоен за судьбу человечества. Теперь все люди могут спать спокойно и не мучиться вопросом, откуда взялась форма и что делать с этой напастью.

Устал от Москвы, и она, похоже, от меня тоже. Не люблю этот город за то, что он такой большой и, вместо людей, здесь одна сплошная масса народа. Провинциальный я, видимо, человек по своей внутренней природе. Тянет всегда из города прочь. И чем больше город, тем дальше хочется. Наверное, поэтому после окончания московского вуза распределился на Сахалин.

Уехал домой, в Крым, ждать причитающуюся мне зарплату. Прекрасное настало время.

Благодарю судьбу за то, что она предоставила тайм-аут в моих бытовых заботах и позволила увидеть мир чуть дальше своего кончика носа. Как мне раньше не хватало побыть самим собой! Как это важно и нужно для каждого человека! Только в такие моменты можно ощутить течение жизни.

Я задумался над тем, кто же я есть на самом деле? Думал долго и пришел к неутешительному заключению, что представляю из себя жалкое и ничтожное зрелище: какой-то сгусток условностей, комплексов и страхов без особой причины. Именно страхов. Моя эгоистическая природа по сути своей страшится всего на свете: я боюсь умереть, боюсь непредсказуемого будущего, боюсь нищеты и тюрьмы. Боюсь всего, но с возрастом научился делать вид, будто не боюсь ничего. Мы все, взрослые, так делаем. Мы боимся даже признаться сами себе, что боимся. Все мои героические усилия на протяжении жизни по преодолению страха гроша ломаного не стоят. Я с детства боялся высоты, а сейчас многое из того, чем занимаюсь, связано с высотой: основной мой заработок — промышленный альпинизм, основной вид деятельности, кроме заработка, — парапланеризм. Я привык к высоте, и, казалось, таким образом победил сам себя. На самом деле просто договаривался со своим страхом на время. Взамен получил иллюзию победы.

Позвонил в Москву и выяснил, что можно приезжать за деньгами. Примчался в контору и после целого дня, проведенного в ожидании счастливого момента, наконец получил положенную сумму.

Была зима. Мороз страшный. Но это не могло остановить меня отремонтировать еще один дом, чтобы разбогатеть снова. Я занялся привычным альпинистским делом, но только в ужасных климатических условиях. Температура падала низко, а иногда и очень низко, случалось даже до -30. Мастика, которая применялась для герметизации швов, такой температуры не выдерживала и очень быстро затвердевала.

Мороз и неправильные температурные характеристики мастики заставляли меня крутиться при производстве высотных работ, как белке в колесе. Место, где размешивал мастику с растворителем, находилось метрах в трехстах от здания, которое ремонтировал. Размешав мастику, выскакивал на улицу и бежал на объект, поднимался на лифте на шестнадцатый этаж, залезал через чердак на крышу и бежал к тому месту, где свешивалась вниз заранее приготовленная веревка. Быстро пристегивался, переваливался через край, упирался в стенку коленками и, прижимая подбородок к груди, рассматривал, не перекошено ли спусковое устройство. Если все было нормально, то брал ведро, цеплял его карабином к себе и быстро спускался к месту ремонта. В течение всего этого времени мастика постепенно из вязкой массы превращалась в твердое тело. Надо было суетиться, и я это делал. В моем распоряжении было буквально несколько минут, после чего всю процедуру надо было повторять заново.

По вечерам я занимался стаскиванием со своего спальника пьяных тел тружеников Бирюлевского ремонтно-эксплуатационного управления и разглядыванием обшарпанного потолка на складе электрооборудования. Потолочный вид навевал воспоминания о том, как раньше работал научным сотрудником в советском учреждении. Как здорово было сидеть в теплом помещении и тужиться над научной проблемой! Как здорово было болтать в курилке с коллегами на научные и ненаучные темы! И как же мне грустно сейчас среди пролетарского народа по вечерам. Я не вижу никакой разницы между пролетариатом и интеллигенцией — ее нет. Я просто терпеть не могу идиотов. Не понимаю, как можно пить много просто так и, не успев порадоваться жизни, провалиться в бессознательное небытие. Зачем так? Будь человеком: умри, но не мучай природу своим существованием.

Вечер не приносил отдыха ни душевного, ни физического. Хорошо, что сам производственный процесс длился недолго. Высотные работы — дорогостоящая штука, и в конторе не было столько денег, чтобы оплатить мой непрерывный труд. Кроме того, у меня не было нужды трудиться много. Не нужен был мне излишек средств для приобретения различных полезных на первый взгляд предметов. Довольно было исключительно малого. Обходился вполне одной кружкой металлической, одной миской алюминиевой и одной ложкой тоже алюминиевой. Питался, в основном, кашей, бананами и чаем. С такой разгильдяйской диетой полноценный физический труд не совместился бы ни за что. Но работал я недолго и поэтому мог позволить себе истощить организм. К телу я относился снисходительно и старался избежать только серьезных проблем, как, например, падение с 16-го этажа. Мысли мои уносились в даль. Я наблюдал себя в небесной заоблачной вышине, летящего в неизвестном направлении в поисках чудесной птицы, окрашенной в синий цвет.

Слегка разбогатев, занялся поисками лодки. Столица выбором не баловала. В магазинах были только байдарки. Не внушали они уверенности, и я чуть было не решился начать самостоятельно строить плавсредство, как вдруг натолкнулся в турклубе на объявление о продаже большой надувной лодки под названием "Рафт". Созвонился по телефону и приехал по указанному адресу.

Я попал в цех по производству надувных лодок. В глаза сразу бросилось изделие 4 на 2 метра, с диаметром борта — 0,5 метра, грузоподъемностью — 900 кг и водоизмещением — 2200 литров. Вот это да! Сразу захотелось процитировать осла из мультфильма о Винни Пухе: "Это мой любимый размер". На такой штуковине можно и океан переплыть. Кстати, Ален Бомбар пересек Атлантику на надувной лодке примерно с такими же габаритами.

Одно из преимуществ "Рафта" в том, что он исполнен из двух оболочек: наружная сделана из прочной толстой ткани с полипропиленовой пропиткой, а внутренняя — из прорезиненного капрона. Причем герметичная внутренняя оболочка по размеру несколько больше наружной и негерметичной. Наружная оболочка перенапрягается от надутия внутренней, которая чувствует себя свободно и липнет к наружной изнутри, не выпуская огромную массу воздуха. По-моему, гениальное решение. Лодку можно было накачать до кондиции, которая непосвященного наблюдателя введет в состояние священного трепета перед чудесным изобретением. Надувная вещь становилась деревянной на ощупь и внушительной на вид. Хорошо было и то, что лодка состояла из четырех независимых секций: утопнуть на ней вдруг довольно сложно.

Стоимость лодки выражалась астрономической цифрой. Больше всего поразило то, что железяки, являющиеся причиндалами для гребли и парусного вооружения, стоили столько же, сколько и сама лодка. Я опечалился и собрался было уже обзавестись плавсредством поменьше. Но мужчины, труженики цеха, оказались люди душевные. Они прониклись моей печалью и предложили по сходной цене другой "Рафт", но бывший в употреблении. Я воспрянул и попросил надуть бывшее в употреблении судно немедленно. Надувание на фирме было поставлено на широкую ногу и осуществлялось с помощью пылесоса. Не успел опомниться, как взору моему предстала лодка чуть поменьше той, которую увидел только что, но тоже — ничего себе: большая и толстая.

Если поставить на возвышенность мужчину и заставить женщин двигаться строем перед ним, то скоро в глазах у него зарябит, и он устанет рассматривать и оценивать их прелести: ноги, грудь, живот и т.д. Но может случиться так, что ему повезет, и он почувствует душевное смятение от вида ничем, на первый взгляд, не примечательной особы. Его может пронзить изнутри электрический ток неизвестной природы, могут произойти и другие чудеса, сигнализирующие мужчине на возвышенности о том, что пора влюбляться. Он спускается с пьедестала вниз, глаза у него неестественно блестят, он подходит к объекту любви на близкое расстояние, плюхается на колени и начинает нести всякую романтическую чушь, пытаясь склонить даму испытать взаимность и побыстрей.

Примерно то же самое произошло и со мной. Я увидел СВОЮ лодку. Она полностью соответствовала моим внутренним душевным процессам. На вид не выглядела как что-то особенное. Она просто лежала в надутом состоянии, лениво демонстрируя свои прелести без малейшего желания быть проданной. Я начал влюбляться, и как мужчина с опытом не требовал любви ответной сразу, а собирался разжечь страсть в ней и в себе с помощью ударного труда, изготавливая необходимые железные причиндалы (покупать их за сумасшедшие деньги не собирался).

Запала мне лодочка в душу моментально, и я готов был упасть на колени перед бывшим в употреблении плодом чужого технического творчества. Чувство было особенное и новое для меня, потому что ко всякого рода приспособлениям отношусь обычно равнодушно. А тут даже не приспособление, — просто надувная вещь. Удивился я себе и полез в карман за зарплатой, которую отдал почти всю главному мужчине. Денег было не жаль.

Из лодки выгнали воздух, не дав налюбоваться чудом вволю. Опытные руки мужчин-сотрудников цеха скрутили лодочку и бесцеремонно впихнули в баул, тоже бывший в употреблении. Не успел я опомниться, как оказался один на один со своим счастливым приобретением за воротами предприятия на фоне неприветливого индустриального пейзажа и леса. Чудесное надувное изделие, даже находясь в мешке в свернутом состоянии, грело душу, и я двинулся в направлении Курского вокзала с чувством внутреннего комфорта.

Во время езды в поезде No 67 Москва-Симферополь я испытывал нетерпение поскорей приехать домой, чтобы придать лодке естественный надувной вид.

Лодочка в надутом состоянии заняла все свободное комнатное пространство. Но я не огорчался, передвигаясь внутри жилища боком вдоль стен, а испытывал безмерное счастье от приобретения вещи, которая позволит мне уплыть куда-нибудь далеко.

В одну из ночей случилось чудо. Я вдруг проснулся от предчувствия чего-то необычного и значимого. В полном сознании и здравом уме начал терять ощущение тела, пока не провалился в бездну. И увидел золотистый свет, но скорее это был не свет, а густая масса. Слышался гул, но не ушами, а каким-то другим органом. Гул нарастал, достиг высшей точки и прекратился внезапно. Золотистый туман рассеялся, и показались горы, покрытые лесом. Я не был наблюдателем просто так, а был участником таинственного процесса, потому что падал на местность с небес медленно и нежно, как на парашюте. Вершины гор поравнялись с моим падающим телом, и я увидел под собой море. До воды долететь не удалось — все прекратилось вдруг, стоило мне только захотеть запомнить местность. Я лежал с закрытыми глазами, надеясь, что все еще может повториться, но ничего не произошло.

Видение потрясло меня до глубины души, несмотря на то, что в нем на первый взгляд не было ничего особенного. Подумаешь: горы и море! Потрясение произошло от того, что я видел СВОЕ МЕСТО на планете, именно то место, которое греет душу и которое заключает в себе все впечатления о мире. Показалось, что мир для меня начинается и кончается именно там, именно там то место, из которого я начался непонятным для себя способом.

Я почувствовал в себе желание стать нищим. Раздать все, что у меня есть, остаться в рубище и на четвереньках отправиться в странствие на поиск увиденного мистического места.

Мне холодно и голодно. У меня нет дома и прибежища. Народ шарахается от моего вида и запаха. Но мне все равно. Я стал холодом, голодом и нищетой в поисках счастья и любви. Дайте мне сейчас все блага мира, и я не пойму их прелестей, потому что их не существует, кроме как в больном воображении. Я вдруг почувствовал себя знающим все на свете, только высказаться не было сил. Я грязный, длинноволосый и бородатый. Сплю где попало. Так продолжалось долго, и процесс увлек меня основательно: даже начал забывать свое прошлое. Я полз на четвереньках по свету в неизвестном направлении и плакал от радости существования. Я плакал с утра до вечера. Слезы мои не были слезами печали, это были слезы глубокой первозданной тоски и радости. Ночью спал в позе зародыша, но сна как такового не было, а была просто тишина вокруг, которую должно познать без движения. И я лежал в ночи, боясь спугнуть тишину. Прошло много времени, и я понял, что мои попытки тщетны, и что мне не хватит жизни найти загадочное место, но вместе с тем я понял: ничего другого не остается, как только идти вперед, потому что все остальное в жизни потеряло смысл. Я оставил этот смысл где-то на обочине дороги, не помню, когда и где.

Я стоял посреди степи, обдуваемый ветрами, и не знал, куда идти. Спросить направление было не у кого. И я пошел вперед в бесконечность пространства. Вдруг все вокруг: и небо, и земля завращались и начали терять очертания. Вращение стало беспорядочным. Я не знал, где верх, а где низ. Но зато знал точно, что идти надо вперед и только так можно представлять из себя цельность, — иначе существование прекратилось бы вообще. На самом деле оно и так уже почти прекратилось, остались только смутные ощущения от стертых воспоминаний.

Мысль о мистической неизвестной местности не покидала меня, и я начал искать ее на карте, вглядываясь в географическое изображение планеты в надежде угадать необозначенные детали. Мысленно облетел все горные массивы Земли и ничего похожего на то, что мне надо, не нашел. Я воспользовался методом исключения: сначала исключил Антарктиду, потом Африку, не долго думая — Австралию и Америку из-за ее удаленности, Европу как бестолковое для настоящих путешествий место и т.д. Прошел месяц, и передо мной осталась одна-единственная карта с изображением Байкала. Взору открывались огромные безлюдные до сих пор пространства без путей сообщения. Размер территории поражал воображение. Дикая природа края сообщала о себе неизвестные и загадочные вещи через географическую карту масштаба 1:1000000.

Вначале у меня не было ничего: ни чертежей, ни материалов, из которых надо сделать все необходимое, чтобы передвигаться как с помощью весел, так и под парусом. Я хотел построить универсальную лодку, чтобы на ней можно было преодолевать горные пороги и ходить под парусом на тот случай, если занесет меня в морские просторы. Похоже, что я захотел всего сразу, но на меньшее был не согласен.

Занялся конструированием. Дело продвигалось ужасно медленно, и я начал подумывать, не заработать ли еще денег и купить стандартный набор необходимых железяк у москвичей, гори все синим пламенем.

Хорошо, что я этого не сделал, иначе бы не удалось вложить душу в лодку.

Вспомнилось, как со своими студенческими друзьями переплывал на плоту Аральское море. Я был руководителем проекта, но скорее идейным. Полностью посвятить себя техническому творчеству не было возможности: летом должен был пройти службу в военных лагерях, как раз перед самым началом покорения моря. Душой проекта и техническим руководителем стал на это время мой друг Женя Ковалевский. Благодаря ему, в основном, все получилось. Выстрадать рождение плавсредства выпало на его долю. Не видел я тогда в этом ничего особенного.

Мы плыли по Аральскому морю уже дней десять. Неделю не было видно берегов. Мы болтались где-то посередине моря и переживали последствия ночного шторма, который оставил нас практически без пресной воды и еды. Питаться приходилось остатками риса и луком. Воду экономили. Я пробовал пить морскую. Дело приняло серьезный оборот. Жарища страшная. Дня три мы находились в зоне штиля. Надоело бездействие. Романтические настроения из наших мозгов уже давно выдул штормовой ветер и высушило солнце. Мы жили надеждами на скорое возвращение. Я лежал на палубе рядом с Женей Ковалевским, который задумчиво уставился в горизонт.

— Я мечтал об этом путешествии всю жизнь, — сказал Женя.

На душевные переживания у меня тогда сил не оставалось, просто запомнил его слова и продолжил мучиться на солнцепеке.

Я вижу Женю Ковалевского в том времени прямо из настоящего отчетливо и ясно. Я смотрю в его глаза и вижу момент счастья, как раз то, ради чего только и стоит прожить жизнь.

Сейчас он женат и полностью занят семейными неурядицами, но взор его иногда обращается к тому счастливому моменту, словно к сказке. Я люблю этого прекрасного человека.

Хорошо, что вспомнил Женю. Это помогло избежать главной ошибки, которую допускает начинающий странник, забывая, что путешествие начинается гораздо раньше, чем процесс передвижения. Как театр начинается с вешалки, так и путешествие начинается с подготовки к нему.

Я работал с утра до вечера, не зная покоя и не нуждаясь в отдыхе. Я отдался процессу создания чудо-лодки полностью, не обращая внимания на факт общественной бесполезности затеи. Мне в первую очередь хотелось быть честным перед собой. Я хотел сделать то, о чем мечтал с детства: построить корабль и отправиться в плавание, причем корабль и плавание должны быть самыми настоящими.

Начали происходить странные вещи. Стоило только заняться строительством лодки для поиска птицы счастья, как сразу начали встречаться чудесные люди, которые помогали мне бескорыстно. Оценивая весь тот объем труда, который произвел с помощью своих друзей, прихожу к выводу, что в одиночку просто не смог бы сделать то, что удалось. Но тогда я не рассчитывал свои возможности: влекомый неведомой силой, несся вперед на всех парусах.

В Ялтинском яхт-клубе познакомился с Петей Крячко. Мы разговорились о дальних странах, опасных путешествиях и прелестях неизведанного. Радостно было встретить в Ялте человека со здоровыми романтическими устремлениями к прекрасному, несмотря на гнет капитализма. Петя, правда, не разделял мою тягу к странствиям по далеким местам — ему хватало романтики и приключений неподалеку от дома, в глубинах родного Черного моря. Нераскрытые морские тайны представляли из себя невспаханную целину. Здесь были и затонувшие корабли всех времен, и затопленные древние города, и россыпи старинных амфор, и многие другие прелести. Петя посвятил любимому делу всю сознательную жизнь. Венцом его деятельности была компрессорная установка гигантских размеров, с помощью которой можно отправить в подводное плавание с аквалангами значительную часть местного населения. Но ялтинский народ почему-то упорно не хочет вырабатывать всю мощь Петиной установки. Редко в местной акватории можно увидеть пузыри от любителей подводного плавания. Петя был типичной "белой вороной". Наверное, поэтому мы быстро нашли общий язык.

Петя ввел меня в круг яхт-клубовской братвы и позволил трудиться в их мастерской, где было все необходимое, включая фрезерный станок.

Даже на первый взгляд работы было невпроворот, а в процессе труда ее оказалось еще больше. Я старался не думать о всей работе целиком, чтобы не испугаться. Зарядился терпением и вооружился любовью к производству, осознавая прелесть постройки плавсредсва собственными руками. Для меня это было непросто, потому что я не практический человек и за свою сознательную жизнь не произвел на свет никакой вещи, а всегда пользовался чужими. Раньше мне приходилось участвовать в производственных процессах, где требовалось напрягать силу-волю, но там не рождались на свет полезные предметы. Я сосредоточился на бестолковости своей жизни и убедил себя довести материализацию идеи до конца, не щадя живота своего. Преисполнившись энтузиазмом, начал пилить, точить и фрезеровать железяки с утра до вечера без перекуров и перерыва на обед.

На территории яхт-клуба красовалась здоровенная яхта, на которую я смотрел как на недоступное счастье и никак не мог уяснить поведение ее хозяина, живущего в далекой Москве. Как можно спокойно жить, владея кораблем с неограниченным районом плавания, и не отправиться в кругосветное путешествие? Я бы даже и не задумался — бросил все и укатил в дальние страны. Каждый день перед тем, как встать к станку, я должен был пройти мимо яхты, и каждый раз сердце мое екало.

День шел за днем, и дело потихоньку продвигалось. Смастерил каркас и сделал весельную систему в первом приближении. Пришло время водных испытаний, которые решил провести в рабочем режиме без тени торжественности и предрассудков.

Предупреждали меня яхтсмены, что любое касание воды лодкой считается как спуск на воду, а это событие первостепенной важности. Игнорирование традиционного морского ритуала может привести к нехорошим последствиям. Я был не против, но торжественность момента решил перенести на потом, когда лодка будет готова к генеральному спуску. Однако в божественной области мое намерение в зачет не пошло, и первое плавание закончилось катастрофой: утонуло весло. Оно было железное и погрузилось в морскую пучину с легкостью топора.

"Ерунда, — подумал я, — сейчас достану".

Кое-как добрался до берега, попросил у яхтклубовцев акваланг, гидрокостюм и занырнул в студеные весенние воды Черного моря. Гидрокостюмчик пришелся не в пору, и холод завладевал моей плотью все сильней. Начался шторм, вода стала мутной. Я не плавал, а лазал на четвереньках по дну и наощупь пытался обнаружить весло, но тщетно. Высосал последние литры воздуха из баллона и ни с чем выплыл на поверхность. Теперь больше никогда не буду нарушать морские традиции.

Мастерить конструкцию приходилось из разного случайного хлама. Лопасти для весел, например, сделал из старого перекореженного противня, который валялся на свалке в лесу. Железяка, похоже, побывала под гусеничным трактором. Сделать на ней ровную поверхность было тяжко, но я справился.

Пришла весна, и крымская природа начала благоухать. Небо, горы и море переглянулись в недоумении и приготовились к изменению климата. Девицы начали щеголять по набережной с голыми коленками. Вороны на городской свалке резвились вовсю. Суровая капиталистическая действительность не могла справиться с законами природы и отступала под действием радостных выражений лиц народа. Население курортного городка терло руку об руку в предвкушении летнего заработка, легкого, как дождь в Париже.

Производственный процесс засосал по горло и сидел у меня в печенке. Я настолько погряз во всякой мелочевке, что даже временами начал забывать, ради чего тружусь не покладая рук. Так всегда бывает, когда что-либо происходит долго. Однажды, плавая по морям и перенапрягаясь от обязательного труда, я вдруг очнулся и никак не мог понять, что я здесь, среди ревущих сороковых, делаю? Было холодно и неуютно, жалеть меня некому, на берегу никто не ждет, кроме мамы с папой в далеком Крыму, и не понять, зачем все это надо, ведь приехал я за романтикой. И где она? Что-то не так, где-то ошибка в расчетах, и я пролетел мимо цели. Черт побери!

Так было тогда в дальневосточных морях, но что-то похожее происходило и сейчас. Меня интересовали всякие безделушки: болтики, гаечки, крючочки и блочечки. Доставание всех этих предметов могло послужить основой для остросюжетного сериала. Эти штучки занимали меня полностью и не оставалось ни сил, ни времени, чтобы погрезить-помечтать о чем-то, от чего становится тепло на душе.

Мозги человеческие устроены так, что они не способны охватить сразу много, и поэтому в каждый момент времени я был полностью увлечен какой-то безделицей. Например, думал, как лучше сделать руль. Подобные думы сменяли одна другую непрерывно, и не было никакой возможности представить лодку как единое целое. Не было видно конца и края техническим заботам, пока не решил, наконец, закруглиться и отправиться в плавание на полуфабрикате.

Выточенных мною железяк скопилась тьма, и некоторые начали теряться: природа вещей не намерена была терпеть такое неразумное количество всяческих приспособлений. Я соглашался с природой вещей и не обижался на естественную убыль деталей.

Осталось сделать парус и приобрести такелаж. Парусное дело состоит из сложностей, которые обывателю могут показаться выдуманными. У меня появилась толстая книга про паруса, и я как человек научный начал углубляться в тонкости, которых оказалось много. В результате напряженных размышлений на свет появился чертеж, который вызвал недоумение у наиболее посвященных в парусное ремесло. Все начали считать, что ветер не задержится в моем парусе, лодка будет стоять на месте и даже может поплыть назад. Мне же надо было плыть вперед, и я не знал, что делать: следовать советам яхтклубовцев или соглашаться с толстой книгой.

Работал я в режиме аврала, как советский завод в конце пятилетки. Но иногда притормаживал, чтобы осознать происходящее. Грезил я о дальних странах, неизвестных морях и опасных путешествиях. Некоммерческая ориентация затеи кружила голову, и душа стремилась отлететь прочь.

Строительство плавсредства для дальних странствий — это производство не просто так, а исключительно душевное занятие. Процесс создания конструкции, которая унесет тебя в даль далекую, есть, по сути, начало путешествия. Без этого процесса не будет цельности. Странствие должно быть подготовлено в душе, выстрадано и взрощено в мечтах заранее, иначе все может оказаться сплошной внезапностью без понимания. Так со мной было раньше, когда работал в море.

Все экспедиции были для меня неожиданностью и воспринимались, как гром среди ясного неба, оставляя в душе след недоумения. Я не мечтал о плавании, оно не было для меня душевной потребностью. Это была не любовь, а физический труд сродни супружескому долгу. Страшная вещь — этот супружеский долг, который придумало человечество для собственного обмана и удобства существования. Наш святой долг состоит в том, чтобы сделать с телом супруга ряд стандартных процедур медицинского характера. Какой орган при этом отвечает за любовь? Мозги, что ли?

Я ползал на четвереньках по крыше яхт-клуба с паяльником в руках и кроил парусную ткань. Поползав с час, умышленно прерывался, смотрел на результат, потом в небо с целью осознания момента. Я чувствовал себя творцом, и производство становилось для меня процессом рождения чуда. Что может быть более захватывающим, чем материализация мечты-идеи?! Я глубоко убежден, что именно на таких мечтах стоит мир. Исчезнет некоммерческая мечта — и мир померкнет, не имея причины для радости.

Парус — особенная часть судна. Он нужен не только для того, чтобы ветер над морями не носился зря, а еще и для поддержания романтического настроя мореплавателя на надлежащей высоте. Мой романтический настрой он поднимал до небес даже в несшитом состоянии, лежа на крыше яхт-клуба.

Меня никто не учил, как делать паруса, эту науку пришлось познать самостоятельно через ручной труд и умственные страдания над чертежами.

Сшить парус вручную практически невозможно. Помог яхтклубовец Саша Гарайский. Когда шитье завершилось, я сразу же полез на крышу собирать каркас, чтобы поставить мачту и поднять парус: надо было посмотреть, какое у него будет "пузо". Это как раз та самая штука, ради которой делается фигурный раскрой и от чего зависит, как лодка поплывет.

Скрутил и свинтил все необходимое, привязал парус к рейкам и, преисполненный торжественностью момента, потянул за веревочку — парус поднялся и надулся. Пузо получилось что надо. Я испытал восторг.

Надутие ветром паруса на крыше яхт-клуба ознаменовало начало цепочки праздничных событий, связанных с окончанием строительства. Из многих частностей и деталек начала появляться на свет цельная вещь.

Чудесная сила отрывала меня с насиженного места. Душа моя была уже где-то не здесь, а тело должно было еще находиться в Ялте и проявлять заботу о необходимых технических деталях, которые надо было обязательно учесть, чтобы отправиться в дальние страны и при этом не отдать концы преждевременно по недоразумению.

Идеализированный мир дальних стран, созданный в уме и потому достаточно комфортный и безопасный, начинал рушиться на глазах. Будучи достаточно искушенным жизнью в местах отдаленных, решил сделать прививку от клещевого энцефалита. Оказалось, что уже поздно: делать ее надо было в три захода, и начинать осенью.

"Ничего страшного", — подумал я и начал ходить с этой мыслью, пока не встретил друга Женю Шубина, ведущего невропатолога города Ялты, годы юности и зрелости которого прошли в Забайкалье. Как врач, он был знаком со страшной заразой, отчего начал хоронить меня заранее. По его словам, вернуться живым из тех мест у меня шансов не было. Женя — шутник, но в данном случае не шутил. Убеждал он меня долго и настойчиво не отправляться в опасное путешествие. Жажда моя к жизни возросла, и уже совершенно не хотелось загнуться от какой-то там козявки, страдая напоследок от недостатка серого вещества в мозгу. Доктор Шубин с медицинской точностью обрисовал все стадии отхода в мир иной после укуса энцефалитного клеща. Напоследок он проникновенно перекрестил меня и попрощался на всякий случай навсегда. Далекая Сибирь начинала материализовываться и приближаться.

Весной два раза смотался в Москву за деньгами. Первый раз чуть не зря. Позвонил в свою контору, и мне сообщили, что можно приехать и получить деньги. Приехал — денег не было. Зато я в очередной раз вдоволь насмотрелся на пьяные смурные лица тружеников Бирюлевского ремонтно-эксплуатационного управления.

Без денег возвращаться нельзя, и я решился на беззаконие, возглавив фирму, хозяева которой очень стеснялись того, что натворили. Я примерно представлял, чем все может закончиться, но тогда это был единственный выход из моего финансового тупика. В присутствии государственного нотариуса я заготовил себе приговор подлинными подписями на куче важных документов.

"Черт со мной", — думал я.

Второй раз съездил более удачно, и мне удалось получить зарплату, но уже в последний раз. Контора шла ко дну, денег не хватало ни на что.

Весна разошлась не на шутку и стала уже походить на лето. Крымское солнце старалось зря — народ на отдых не валил. Аборигенам не терпелось поскорей начать богатеть за счет приезжих, потому что богатеть, перепродавая товар друг другу, за зиму надоело. Тем более, что ни у кого это особенно не получалось.

Генеральный спуск моей лодочки на воду не ознаменовал фактического окончания строительства. Оставалась масса мелких нерешенных проблем, отчего становилось не по себе. Конец производству решил положить одним махом, назначив отъезд на 1 июня, планируя добраться до Иркутска через Свердловск.

Накануне отъезда позвонил Миша Шугаев и сообщил, что на 1 июня намечается встреча выпускников нашего курса в честь пятнадцатилетия окончания института.

Ни разу не удосужился побывать на подобного рода сборах и решил попробовать. Ничего интересного не ожидал, потому что не видел многих однокурсников с момента окончания института.

В какой-то популярной медицинской статейке прочел, что человеческий организм полностью обновляется несколько раз в течении жизни, причем по частям: легкие, например, перерождаются за 8 лет, кости — ненамного дольше, а слизистая желудка и пищевода — вообще за неделю. Точные цифры сейчас не помню, но с уверенностью могу сказать, что за 15 лет человек меняется полностью. Если у нас вдруг что-нибудь заболит или начнет ненормально функционировать — мы уже чувствуем и воспринимаем природу по-другому. О чем можно говорить, если поменять всю плоть? В общем, встреча, по-моему, должна была превратиться в вечер знакомств.

Но мне все-таки было интересно почувствовать течение времени на конкретном примере старения своих однокурсников и себя. Принял приглашение Миши и поменял билет до Свердловска на билет до Москвы.

Я стоял в тишине своей квартирки и смотрел на кучу барахла, предназначенного для передвижения моего тела по географической местности. Я сделал то, чего, действительно, очень хотел, причем желание мое имело глубокую внутреннюю природу и страдало там, в темноте нутра моего, долго, аж с самого детства. Это то светлое, что мы хороним заживо еще в юности, а потом забываем в суете мирской навсегда. У каждого, скорей всего, захоронено разное, а во мне в непроявленном виде долго находилось то, что вижу. А вижу я перед собой на полу четыре рюкзака и две связки железяк по два с лишним метра длиной.

На мгновенье показалось, что я сошел с ума, потратив столько времени и сил на производство непонятно чего. Я вдруг понял, что стоит только задуматься о чем-нибудь мирском, и вещи передо мной превратятся в кучу ненужного хлама. Это на самом деле так, потому что вряд ли из них можно сделать что-нибудь полезное для улучшения быта. Передо мной, действительно, был хлам. Все прелести находились у меня внутри в качестве мечты-идеи. Кажется, что вообще все вокруг придумано нами и сконструировано одним только умственным усилием.

По мере приближения отъезда весь привычный мир начинал потихоньку становиться чужим, и ощущал я в нем себя ненужным приложением. Все стремились создавать пользу с выгодой, чтобы потом эту выгоду превратить в сытость, безопасность и комфорт. Бесполезными для жизни казались мне тогда подобные прелести, не возбуждали они желания принять участите в этом процессе: хотелось воли. Я смотрел в сторону леса и начинал понимать волков, которые все время туда глядят.

Перед отъездом пошел к Пете Крячко просить помощи. Он согласился доставить меня в Симферополь на своих "Жигулях" и помочь загрузиться в поезд.

Я не мог поверить, что наступило время, когда начало везти на хороших людей, которые появлялись вроде ниоткуда и вдруг, как грибы после дождя.

Когда я был бизнесменом, то в основном встречал не очень порядочных людей. Вспомнив прошлое, поделил количество хороших людей на количество нехороших и получил страшно маленькую цифру, отчего сделалось грустно и обидно за человечество и за себя. Может быть, так только у меня получается, а всем остальным везет по-другому? Не знаю точно.

Я занимался некоммерческим делом от всей души и из последних сил и начал замечать вокруг себя только хороших людей. Петя был первым и очень хорошим человеком. Он принимал душевное участие в моих производственных мучениях, облегчая напряжение наполовину. Факт душевного участия — очень важная и нужная штука, без нее мы делаемся неправильными и только мешаем природе развиваться в направлении счастья. Я забыл об этом во время борьбы за существование на бизнесменской стезе. В то время думал, что хорошее должно быть, и я об этом знаю, и то, что оно, это хорошее, мне редко попадается на глаза — случайное недоразумение, которое должно закончиться и скоро. Но "скоро" с дивным упорством не наступало, и я смекнул, что, наверное, это "скоро" есть хорошо замаскированное "никогда".

Мне надоел Симферопольский вокзал своим привычным видом. Я приезжал и уезжал с него несчетное количество раз, и он начал восприниматься мной не как вокзал, а как троллейбусная остановка. В первые годы ученичества в Москве я с сентиментальной тоской приезжал сюда и уезжал отсюда. Мне было немного жаль себя за то, что тело мое переносится далеко от домашнего очага. Мне было жаль себя, но этого я не осознавал и пытался внушить себе любовь к дороге. Душа юноши воспринимала разлуку как стихийное бедствие и напрягалась в процессе приспособления к жизненным неурядицам. Со временем чувственность притупилась, и я привык видеть Симферопольский вокзал. Мое равнодушие не угнетало нисколько, и я никогда не думал об этом, а сейчас задумался и шлепнул себя ладонью по лбу.

Я вдруг понял, что разучился чувствовать дорогу и разлуку. Стал бесчувственным к дороге, и мне казалось, что это есть проявление жизненного опыта, через приобретение которого я должен становиться солидней, спокойней и равнодушней к событиям. Страшная штука — быть бесчувственным.

Как здорово в детстве было смотреть в окно поезда, автобуса или машины! Казалось, что можно смотреть в окно и ездить вечно. Я восторгался любым пейзажем, и сердце мое трепетало. Почему же, когда подрос, разучился радоваться дороге?

Я хочу смотреть в окно и видеть мир в радужных красках, ведь он такой и есть на самом деле этот мир. Хочу чтобы все было как в детстве, хочу удивляться и радоваться ерунде, хочу мечтать о прекрасном и далеком, хочу верить, что все люди добрые. Я много чего хочу.

Когда случается приземлиться на параплане на городской пляж, то взрослые лежат под солнцем в прежних позах. Зато детишки сбегаются ото всюду.

Равнодушие — болезнь сродни запору. Но не изобретено еще лекарства для души аналогично слабительному.

Я помню Юру Павлова и наши пьянки в ресторане аэропорта Южно-Сахалинска. Мы сидели в затрапезном заведении и пили водку, глядя на белоснежные лайнеры, уносящие счастливчиков далеко на материк. Было немного грустно, но зато мы правильно воспринимали аэропорт как начало разных дорог, которые заставляют тебя мечтать о чем- то хорошем и далеком. Правда, после одного такого возлияния нас поместили в местный вытрезвитель, но это не беда — главное, мы имели тогда правильный настрой по отношению к разлуке и дальним странам.

Подали поезд. Нагрузившись тяжестями, мы пошли в атаку на вагон. Проводник, с заторможенной психикой, не успел среагировать и возразить. Я опасался, что пакет с трубами не развернется в тамбуре, но напрасно. Опасался долго, а трубы развернулись быстро.

Загрузились удачно, и даже осталось время помолчать перед отходом. Не помню, когда меня провожали в последний раз. На Сахалине этого не было, хотя очень хотелось. Мне вспоминались фильмы про моряков. Пароход отваливает. Он стоит на палубе грустный и мужественный, а она на причале — грустная и нежная. Расстояние между ними увеличивается за счет работы двигательной установки — грусть возрастает. На него и на нее наваливаются волной воспоминания, которые они сберегут в сердцах на время разлуки.

Ничего подобного со мной на Сахалине не происходило. Были грязные, вонючие причалы, никто на них не стоял, не провожал и не встречал. Разлука была работой, и неправильность расставания с землей превращалась у нас внутри в печаль, которую мы пытались уморить водкой.

Забыл я, что должен переживать провожаемый. Мужики стояли на перроне и уходить преждевременно не собирались. Печаль выражали мужские лица, и до меня начинало доходить, куда еду.

Поезд тронулся, медленно набирая скорость, и вдруг на перроне я увидел отца, а он меня. Отец собирался поехать меня проводить, но в машине не было свободного места, и он 2,5 часа трясся в троллейбусе. Несмотря на то, что поезд уже набрал скорость, он успел передать сверток с продуктами, который собрала мать.

Елки-палки, мне 37 лет, я уезжал далеко и надолго кажется несчетное количество раз, а родители все переживают, как будто сажусь в поезд впервые. Милые мои, я ничего не могу с собой поделать. Видимо, мне надо постоянно куда-то уезжать, просто необходимо, чтобы сердце немного щемило и было чуть-чуть грустно. От этого в душе прибавляется радости, которой хочется поделиться с миром, где ее, по-моему, недостаточно.

Жизнь начала превращаться в праздник. Но я еще полностью не осознавал, что со мной происходит, а, тем более, что ждет впереди. Пока все было знакомо: поезд Nо 68 Симферополь-Москва, крымские степи за окном, потом мелитопольские и т.д., в соответствии с географической картой и расписанием. Все было так, как всегда, но не совсем: внутри меня происходило что-то важное. Я начинал странствовать.

Мое путешествие не началось в определенное время. Нельзя сказать, что началось оно с момента принятия решения построить лодку. Не началось оно и сейчас, когда тело мое переносится по стране и железной дороге. Кажется, оно было со мной всегда, как будто и не было долгих забот о бренном. Казалось, что вся моя прошлая жизнь была просто долгом, который нужно отдать, чтобы стать самим собой.

Быть самим собой — это самое удивительное путешествие, которое только возможно осуществить. У него нет начала и нет конца. Я начал жить в неизвестном направлении. Словно начал играть в волшебную лотерею, которая не имеет выигрышей, но каждый билет в ней — счастливый.

Я въехал в столицу, как вольный ветер. Не нужно было мне в этом городе ничего, кроме друзей. Все то, чем жил большой город, представлялось чужим и непонятным. Круг целей и путей к ним замыкался сам на себя, исключая меня из игры, как не соблюдающего правил. Я чувствовал себя чужим и бесполезным для большого города. Неловко даже как-то было топтать землю здесь просто так. Надо было делать как все: сначала озадачиться чем-то а потом стараться достигнуть, сметая препятствия на своем пути. Я не собирался. Я хотел видеть только своих друзей и немного погрезить-погрустить о прошлом, о будущем.

Меня встречал друг Миша Шугаев. Столько торжественных моментов сразу я не испытывал давно. Только вчера меня провожали, как в последний путь, а сегодня уже встречают.

Миша — преуспевающий бизнесмен, зарабатывает кучу денег и завел себе по такому случаю черную служебную "Волгу" с шофером Сашей.

Миша отвез меня к себе домой ночевать, а на следующий день мы поехали на встречу выпускников.

Не понимаю таких встреч. Разные мы стали и очень. Мы сбились в кучу и пытались придумать свое прошлое заново — это невозможно, его нет навсегда.

Ко мне подошла немолодая женщина, мать двоих взрослых детей, и объявила, что двадцать лет назад была в меня влюблена. Я слушал рассказ мужчины-однокурсника о том, как он покупал акции АО "МММ". Потом слушал рассказы еще от разных мужчин и разных женщин. Я старался выслушать всех, кто хотел говорить, пытаясь понять, что с нами произошло: мы живем всерьез или пока еще нет?

В основном, кто-то у кого-то что-то покупал, потом продавал. Все истории изобиловали какими-то подробностями и из них только и состояли, не было чего-то главного, на месте которого существовала усталость от времени. Есть ли вообще это непонятное главное? Или оно заключается в совокупности множества несущественных событий?

Я люблю видеть своих друзей, но такие встречи мне не по душе. Веет от них какой-то бестолковщиной и пустотой. Нет в них душевной гармонии, а есть просто чисто механическое собрание повзрослевших людей из разных мест с разными мыслями и совершенно независимыми жизнями. Друзья остаются и так друзьями, а вот однокурсниками мы уже давно не являемся. Объединяют нас осколки ненужных воспоминаний, а по сути — ничего. Я думаю, такие встречи надо запретить по всей стране, чтобы люди не тратили попусту время и не морочили друг другу головы. Да здравствуют друзья!

Ужасный город Москва. Не могу к нему привыкнуть, несмотря на то, что прожил здесь в общей сложности лет семь. Заканчивая обучение в институте, мне не терпелось уехать отсюда далеко.

Я не в обиде на этот город, который старался мне понравиться. С ним меня многое связывает. Помню душевный подъем от выгуливания институток по улицам ночной Москвы. Помню романтические приключения, которые могут произойти только в молодости. Здесь много чего у меня произошло впервые. Я рос здесь. И тем не менее не люблю этот город. Не представляется он мне цельным природным образованием. Все в нем выдумано: и внешний вид, и внутреннее содержание, и даже отношения между людьми кажутся неправильными. Не видно здесь людей: вместо них толпа народа, и я невольно перестаю ощущать себя здесь как произведение искусства природы. Это очень неправильно, так о себе думать, и вредно.

Мне как-то совершенно не нужен город, даже маленький. Мир людей стал состоять из друзей, которые разбросаны по всему свету, и людей вообще. Так я стал жить. Друзья мои, как маяки для парохода, без них невозможно сориентироваться, и жизнь превращается в плавание без захода в порты. В конце концов, и это тоже с нами должно произойти, но напоследок хочется, чтобы было кому помахать ручкой. С каждым днем я все более ощущаю готовность совершить такое плавание и нутром чую его очарование. Мне снятся сны про это. Прелесть, а не сны! Как полеты!

Города рождены нашим страхом перед самим собой. Мы боимся оказаться одни и поэтому сбиваемся в кучу. Страх движет и руководит нами неумолимо, причем мы так привыкли к нему, что даже и не замечаем.

Конструкция города ужасна и чудовищна. Он состоит из огромного количества стен, которыми мы отгораживаемся друг от друга, проявляя свою природную тягу к уединению. Но не можем с этим полностью согласиться, чтобы не испугаться, и поэтому уверенно чувствуем себя, когда за стенкой находится сосед, от которого отгородились и которого не любим. Ведь никто из нас не любит своих соседей, в лучшем случае мы равнодушны к ним. Мы знать не хотим соседей, но боимся оказаться без них. Сосед испытывает к нам ответное чувство, которое тем самым усиливается и как объединяющее свойство заставляет нас жить по его правилам. Это ужасная зараза.

Я вижу не город, а огромное существо-монстра, которое живет непонятной для меня самостоятельной жизнью. Легкие чудовища состоят из домов, в которых мы с вами, как частички воздуха, необходимого ему для дыхания. Дома-легкие дышат нами каждый день: утром выдох (все пошли на работу), вечером вдох (вернулись с работы) и т.д. Мы уже не сами по себе — мы часть этого существа. Не хочу так.

В Иркутск я должен был попасть через Новосибирск, куда хотел заехать повидать своего старого институтского друга Ваню Ландгрова.

Вся жизнь Вани Ландгрова необычна до чрезвычайности. То, что он до 36 лет ни разу не был женат, тоже можно отнести к выдающимся достижениям. За это время я не вытерпел и успел жениться аж три раза — толку от этого никакого. Ваня выглядит очень мудрым по сравнению со мной, потому что не спешил с этим делом.

Ванина жена, ташкентская уроженка, жила себе на юге и не тужила, пока не появился Ваня и не начал морочить женщине голову. На фоне узбекской бедноты Ваня смотрелся завидным женихом. У него тогда было две машины, квартира в Бердске и кило пчелиного яда, на сборы которого Ваня потратил три года жизни, пропадая в степях Казахстана. По мировым ценам яд оценивался в 250000$. Невеста воодушевилась перспективой и пошла за Ваню. Молодожены уехали в Сибирь жить по-новому.

Сказочные замки мечты, построенные до свадьбы, вскоре начали рушиться. Во время семейной жизни выяснилось, что квартира, в которой жил Ваня, ему не принадлежит, а является собственностью его друга. И несмотря на то, что жил он в ней долго и пустил уже корни, выметаться было надо. Молодая жена загрустила.

Грусть увеличилась еще и оттого, что пчелиный яд никто не хотел покупать ни за какие деньги.

Грусть достигла предела, когда жена узнала, что Ванины авто гроша ломаного не стоят. Первая машина марки "Победа", которую Ваня впопыхах приобрел для удовлетворения возникшего вдруг пристрастия к технике, имела древнюю историю, и это было ее единственной ценностью. Когда я собрался обзавестись дешевым транспортным средством, то обратился к Ване с просьбой продать старинную вещь. Он сказал, что продать, конечно, может за смешную цену, но покупать не советует. При этом он начал с тоской рассеяно глядеть в пространство перед собой.

Второе авто было вроде ничего: оно ездило, но ценности все равно не имело.

Грусть молодой жены Ваня пытался изгнать с помощью рисования перспективы счастья огромного сибирского размера. Масштабность мысли его не была замкнута созданием только отдельно взятого семейного рая. Мысли уносились в далекое прошлое и далекое будущее. В прошлом Ваня видел поколения семейств, которые, толпясь под одной крышей, имели счастье и гармонию коллективного житья, сплоченного кровным родством. В перспективе Ваня видел мрак, если дело пустить на самотек и подвергнуть влиянию устоявшихся в современном мире порочных привычек к разрушению клановости.

— Так дело не пойдет, — решил Ваня и начал строить воздушные замки и надувать мыльные пузыри. Сначала строительство носило только умственный характер, но вскоре мечты начали воплощаться. События напоминали времена Петра Первого, князя Владимира и господина Горбачева одновременно. Ванины идеи были настолько могучи, что им не терпелось материализоваться побыстрей.

Под воздействием Ваниных речей все его родственники (мама с папой и сестра с мужем) попродавали свои отдельные благоустроенные квартиры в центре города и купили землю у черта на рогах с захудалым строением в виде домика с тремя малюсенькими комнатушками. Родственники заехали в строение и начали сообща жить в условиях каменного века. Вскоре после того, как Ванин друг выставил его из своей квартиры, семейство молодоженов Ландгровых тоже переехало в это же строение и теперь все уже вместе начали дружно ютиться под одной крышей. Но это не конец сказки.

На этом же участке Ваня затеял строительство домища циклопических размеров. К стройке отнесся по-серьезному и заказал специальный проект. Проектировщики постарались и на свет появилась мечта в виде кучи чертежей. Жилище состояло из двух прилепленных друг к другу трехэтажных строительных конструкций, которые могуче выглядели не только над землей, но также вгрызались в почву огромными подземельями, где планировались гаражи, мастерские, бани с бассейнами и еще Бог весть что.

Ваня закончил физтех и поэтому мыслил очень нестандартно. Это проявилось в том, что дом он хотел слепить из опилок. А чтобы опилки не разлетелись по ветру, он сжалился и решил добавить в них немного цемента для надежности. Получалась масса, напоминающая коровьи кизяки.

Не мог сибиряк Ваня упереться в мелкомасштабность родового домостроения. Душа его рвалась на просторы капитализма и требовала мощи деяний. Окрыленный удивительными свойствами опилок, смешанных с цементом, он затеял организацию производства строительных изделий из прогрессивного материала. Но сибиряки не поддавались на Ванины агитации покупать для своего же блага изделия из опилкобетона и не хотели рисковать жизнью, пытаясь оградить свои тела от ненастий и стужи с помощью новшества. Производство лопнуло, а вместе с ним и надежды на продолжение материализации воздушных замков. Ванина молодая жена загрустила основательно и начала часто вспоминать Ташкент.

В это время семейство Ландгровых ютилось на летней кухне нового родового имения. Ванину жену, ташкентскую уроженку, от зимней стужи спасали мысли о солнечной далекой родине. Жена рвалась на юг. С целью сохранения семьи Ваня ее никуда не пускал. Жена покорилась и страдала от северного климата и бытовых тягот с тоской во взгляде. Правда, сейчас жизнь у Вани начала потихоньку налаживаться. Он пристроился в большой фирме возглавлять маленький филиал.

О Ване можно рассказывать ужасно много и страшно интересно. Обо всем, конечно, мне не написать, и, по идее, я должен с Ваниной темой притормозить, но никак не могу остановиться. Люблю я этого человека всей душой.

В 1987 году Ваня бросил заниматься наукой. Потянуло его на волю, и он заделался пчеловодом. Пчеловодство в чистом виде не признавал, а занимался только добычей пчелиного яда. Весной он садился в свою "Ниву" и уезжал на промысел в Казахстанские степи. Так продолжалось несколько лет, пока до него, наконец, не дошло, что пчелиный яд никому не нужен.

Проветривать мозги на степном ветру Ване надоело, и он решил зажить жизнью писателя-отшельника. На волю рвались неудовлетворенные творческие позывы научного работника. Ваня решил посвятить жизнь человечеству и осчастливить его литературным творчеством, сообщив при этом народу много чего интересного, познавательного и поучительного. Подход ученого-физика к литературе был основательным и говорил о великой решимости достичь заоблачных высот. Подготовку к своему писательскому будущему он начал с изучения грамматики и положил на это год жизни. Изучив предмет, Ваня взялся сочинять небылицы в неизвестном никому стиле. Рассылал он свои творения по разным издательствам, откуда получал вежливые отказы. Ваня крепился, но скоро энтузиазм оставил его, и он покорился судьбе. Мне очень жаль, что так вышло. Из его слов я понял, что во время писания он находился в состоянии, близком к счастью. И писал бы себе, раз нравится. Но кончились деньги. Это бывает.

У меня сейчас положение не лучше, чем было у него тогда. Живу, кажется, на 20$ в месяц и очень хочу закончить то, что вы сейчас читаете.

Я взял билет до Новосибирска в плацкартный вагон. Проблема отгрузки моего негабаритного багажа легла камнем на душу и вогнала в печаль, которая еще больше увеличилась, когда сходил в разведку на Ярославский вокзал. Перрон преграждали молодцы в камуфляжной форме, занимающиеся проверкой квитанций об оплате багажа и вымогательством. Мои финансы не позволяли ублажать вымогателей и переплачивать за лишний вес. Решил использовать метод коллективного натиска, который заключается в том, что меня должен провожать народ в количестве не менее, чем количество мест багажа. Мест было 5. Каждый провожающий должен был взять по одному месту и пройти мимо камуфлированных молодцов, не вызывая подозрений. Дальше предполагалось действовать по обстоятельствам и загрузить багаж в вагон. Так было задумано.

Миша Шугаев провожать меня отказался. Сказал, что в день зарабатывает по 500$ и не может себе позволить их не заработать. Но зато дал личное авто с шофером Сашей. На проводы пришли мои друзья: Вова Анисимов, Валера Саяпин и Женя Ковалевский.

Женя явился как на праздник: в белой рубашке с галстуком. Последний раз, на моей памяти, в таком виде он появился на одном из занятий по военной подготовке. Рукава рубашки были засучены, что говорило о решимости совершить подвиг. Вова отлучился и вернулся с журналом "Плейбой". Купил издание специально для меня и вручил молча.

Вот в этом поступке — весь Вова. Я ему рассказывал про дальние страны, бескрайние просторы и синюю птицу. Он слушал молча, пытаясь понять меня, и наконец вычислил, что для полного счастья мне не хватает именно "Плейбоя". Спасибо, друг! Твой журнальчик совершит удивительное путешествие.

Все, кого встречаю, хоть немного да завидуют мне. Завидуют и удивляются, потому что перестали верить в то, что можно на самом деле поехать за синей птицей. Видел я радость и доброту в глазах людей и начинал понимать, что, наверное, делаю что-то важное и нужное. А что может быть важней того, от чего люди становятся хоть на немного добрей? Что может быть важнее веры в мечту и в то, что можно жить мечтой, а не мечтать в жизни зря?

Подали поезд. Подали поздно.

Проводница в моем вагоне оказалась очень нехорошей женщиной и отказывалась пускать меня вместе с грузом. На уговоры не поддавалась и деньги не брала. Первый раз такую вижу. Мешки я быстро пристроил в соседние вагоны за дополнительную плату, а вот трубы никто брать не хотел — требовали разрешения начальника поезда. Потащили железяки к начальнику в другой конец состава. К начальнику очередь. Ждем. Время идет. До отхода минут пять. Я растолкал очередь, прорвался в вагон, добрался до начальника и получил добро грузиться в багажный вагон. Загрузились. Бегом возвращаемся к своему вагону, где Женя и Вова провели среди масс разъяснительную работу, и теперь все уже знали, что в их поезде едет "великий путешественник". Проводница, наконец, растаяла и за минуту перед отходом говорит: "Ладно, давай сюда свои вещи". Благодетельница!

На прощание мужики начали спонсировать меня деньгами: по сто тысяч дали Вова и Валера. Это как-то покрыло непредвиденные багажные расходы.

Поезд тронулся. На душе стало радостно от того, что у меня есть друзья, и даже проводница, нехороший человек, показалась привлекательной и доброй. В знак незлопамятности я, протискиваясь из тамбура между ней и стеной, толкнул ее животом в грудь — и она улыбнулась. Мир прекрасен!

Я думаю, жить надо так, чтобы было кому тебя провожать.

Впервые еду на восток по железной дороге. Поездами я ездил только по меридианам, а по параллелям — только летал. Как-то подсчитал, сколько за свою жизнь налетал. Оказалось около трех недель. Ужасно становится только от одной мысли, сколько керосина высшей очистки потребовалось извести, чтобы создать подъемную силу, которая не давала мне упасть на землю целых три недели.

Когда впервые летел на Сахалин, смотрел в окно на протяжении всего полета и ничего там внизу не видел, кроме тьмы кромешной.

"Оказывается, наша планета, в основном, безлюдна", — подумал я, и стало жалко человечество, которое затерялось в бескрайних просторах Земли. Я летел над Сибирью, и огромные пространства без видимости человеческих следов завораживали. Может быть, пилоты специально выбирали такой маршрут, чтобы удивить пассажиров?

Вскоре душа очерствела во время производства экспедиционных работ вдали от цивилизации, и я перестал удивляться ужасному соотношению бескрайних просторов и населенных пунктов.

Сибири как таковой я не видел. Она была всегда от меня далеко на востоке или далеко на западе, или где-то далеко внизу, под крылом самолета. Несколько раз бывал в Новосибирске и один раз на Алтае, но это не считается. Я не знал этой огромной и далекой страны совершенно. Ее вид на карте впечатлял и сворачивал мозги набекрень из-за необходимости изменения масштаба мышления. Я ехал в направлении этой страны и с каждым новым моментом чувствовал ее приближение.

Поведение народа на станциях начало меняться. Появлялись дикие и нетипичные повадки, которых не увидишь при движении с севера на юг. На одной из станций примерно на второй день езды наблюдал милиционера, который гонялся за тетечкой-торговкой. Погоня чем-то отдаленно напоминала бег с препятствиями. Тон гонкам задавала шустрая тетечка, которая отчаянно не хотела попадать в лапы закона. Она неслась по перрону с максимально возможной скоростью и старалась неожиданно шмыгнуть под вагон, и у нее это получалось. Я дивился ее прыти. Милиционер не отставал. Он ловко нырял под вагон, не пугаясь забрызгать мундир нечистотами, которые протекали через отверстия вагонных гальюнов. Фуражка у представителя власти постоянно падала в железнодорожную грязь. Меня поражал не сам процесс погони, а тот огромный энтузиазм и упорство в достижении цели, которыми были преисполнены догоняющий и догоняемая. Они полностью отдавались доисторическому пьянящему чувству погони — убегания. Что особенного могла сделать перронная торговка?

Приближался Урал. Вышел на неизвестной станции подышать открытым воздухом. Пространство, видимо, необходимо для дыхания так же, как кислород и азот. По платформе шастали торговцы всякой ерундой. Вокруг меня собралась кучка, стараясь всучить воблу, колбасу, водку, мороженое и газированную воду. Вдруг ни с того ни с сего двум торговкам шлея под хвост попала, и они сцепились. Бой был не на жизнь, а насмерть, и противоборствующие стороны всамделишно решили покалечить друг друга от всей души. Первая колотила вторую здоровенной воблой, а вторая первую — палкой сухой колбасы. Лица драчуний были перекошены от взаимной нелюбви.

Тетечки были в летах, и возраст их приближался к той отметке, когда в самый раз начать думать о мире ином и жизни там. Похоже, этот вопрос их не волновал, как не волновало и то, что помирать лучше добрым. А чтобы это произошло, надо подобреть не в момент отдачи концов, а немного загодя. Но бойцов не интересовал мир иной более, чем место под солнцем.

— Хорошо тебе: приехал — и уехал, а нам тут оставайся и борись за жизнь, — скажут тетечки.

— Да, — отвечу я, — мне хорошо, мне чертовски хорошо, что еду в дальние страны за синей птицей. Очень хочу, чтобы так было всегда, и я не хочу никого бить воблой по морде ради собственного благополучия, несмотря на то, что именно этим заставляет заниматься капитализм. Формы этого мордобоя могут быть разными и на вид вполне приличными, но суть их при этом остается неизменной, именно той, которую продемонстрировали перронные торговки неизвестной станции Российской империи. Я не запомнил названия станции и по расписанию уточнять не стал, потому что это не имеет никакого значения. Важно только то, что мы стали злые и жестокие, а это очень плохо. Я не хочу быть злым и жестоким, и я хочу сделать хоть что-нибудь, чтобы мир стал чуточку добрей. Я даже готов Байкал переплыть.

Иногда очень хочется закричать и сообщить человечеству о том, что оно свихнулось окончательно, но я не делаю этого, потому что люди разучились слушать друг друга, даже когда им о чем-то важном кричат прямо в ухо.

Пейзаж за окном начал смурнеть и потихоньку превращаться из среднерусского в западносибирский. Незаметно перевалили Уральский хребет и оказались снова на равнине. Далекие города становятся близкими, и их можно видеть в упор, а не на карте.

Как могут люди спокойно жить, разделенные такими огромными расстояниями, и не испытывать ежедневный восторг от этого факта? Это не чисто сибирская особенность, а скорее общечеловеческая. Везде так.

Лет десять назад я путешествовал по Кавказу и решил, как бы между прочим, залезть на гору Казбек. Поселился в горном селе. С первого взгляда меня поразило равнодушие местных жителей по отношению к величественному виду большой горы. Жители ходили по улицам селения и, не обращая внимания на гору, глядя, в основном, себе под ноги, и никто из них не мог разделить со мной великий восторг от грандиозного пейзажа.

Казалось, что поезд едет слишком быстро, потому что я не успевал сообразить, как происходит мое перемещение по Сибири. Я хотел понять и почувствовать эту страну сходу, но не успевал за скоростью поезда. Поездная езда чем-то напоминает сон, который проносится по уму, оставляя после себя лишь еле заметный след смутных ощущений. За окном мелькали картинки из далекого мира чужой жизни, в которой я не успевал представить себя как следует. Мир проносился мимо меня с бестолковой скоростью.

Улучшать жизни с помощью увеличения скорости передвижения — совершенно ни к чему. Согласно теории относительности Энштейна пределом улучшения можно считать скорость света. Совершив кругосветное путешествие с такой дурной скоростью, мы окажемся в глупом положении, а не на пределе возможностей.

Очень вредная привычка — стремиться сделать жизнь лучше. Жизнь надо жить, а не улучшать. Незаметно для нас процесс улучшения жизни превращается в способ существования, во время которого забывается то, ради чего затевалась суета. Очень заразительно и увлекательно, оказывается, иметь в своей основе способ существования, ориентированный на улучшение жизни, до которой у нас в результате руки не доходят.

У меня не было никакого умственного занятия, как только разглядывать Вовин подарок — журнал "Плейбой". Читал статейку про то, как избавиться от похмельного синдрома с помощью капустного рассола и парацетамола с витамином С. Подобные печатные произведения перемежались на страницах издания с видами обнаженных женщин. Спасибо тебе, друг Вова!

Соседи попались все сибиряки. Одни из них ехали в большие города юга Сибири, другие — в маленькие на север. Те, кто ехал на север, таили во взгляде печаль-тоску, которую не могли высказать словами полностью. Северяне были не просто из маленького городка, а из страшного захолустья, куда нет дорог. Рассказывали о пространствах, среди которых жили, серьезно и уважительно, боясь наговорить лишнего, чтобы потом природа не обиделась и не сделала их жизнь еще более суровой и совсем невыносимой. Они жаловались на правительство, которое их обижает и на недостаток кислорода в северной атмосфере.

Я пересек Западно-Сибирскую равнину по 55 параллели и подъехал к Новосибирску. Ваня должен был меня встретить. Я очень надеялся, что он сообразит и быстро подойдет к вагону.

Иван не только не сообразил быстро подойти к вагону, он не сообразил вообще явиться вовремя, и выгрузка превратилась в стихийное бедствие. Повыкидывал вещи из разных вагонов на перрон и оставил их валяться без присмотра, пока бегал получать железяки, сданные в багажный вагон. Я не обижаюсь на Ваню, потому что на него нельзя обижаться, как нельзя обижаться на детей и стариков.

Природа зарезервировала часть человеческих мозгов специально для того, чтобы мы могли ориентироваться во времени и в пространстве. Однако при конструировании организма Вани Ландгрова природа почему-то решила, что лучше будет приспособить этот резерв для рождения великих идей и необычных мироощущений.

Ваня опаздывал везде и постоянно, причем опоздание на час у него за опоздание не считалось. Когда вместе ездили на Алтай, я был в роли организатора будней путешественников. Под конец, когда мы уже вернулись в Новосибирск, и мне все это надоело, решил пустить жизнь на самотек и посмотреть заодно, что из этого получится.

Ваня договорился со своими товарищами встретиться на следующий день в 10-00. Наступило утро. Ваня продрал глаза около 10-00. До 11-00 соображал где находится, и ничего не делал — просто курил и существовал. Далее у Вани проснулось чувство голода. В квартире ничего съедобного не оказалось — пошли в магазин. Вернулись в 12-30. Приготовление пищи отняло время до 14-00. Прием пищи — с 14-00 до 15-00. Чаепитие и перекуры — с 15-00 до 16-00. После чего Ване ни с того ни с сего вздумалось заняться ремонтом фотоаппарата. Разобрал его полностью и не знал, как собрать. В конце концов собрал в 19-30. С 19-30 до 20-00 перекуривал неудачу ремонта. Потом решился-таки отправиться на встречу. Но просто так уехать было нельзя — надо было попить чай и покурить. Процесс продолжался до 21-30. Наконец мы прибыли в назначенное место в 22-00, т.е. с опозданием на 12 часов!

Я затащил весь свой скарб в здание вокзала, сложил в кучу и начал глядеть по сторонам, пытаясь осознать приезд в Сибирь. Ничего не получалось. На Новосибирском железнодорожном вокзале Сибирью не пахло. Жизнь здесь была организована без учета особенностей устройства внешнего мира. Все свободные места вдоль стен занимали коммерческие ларьки, которые торговали всевозможными продуктами, вредными для здоровья: шоколад, водка, синтетическое печенье и прочее. А полезными, вроде манной каши, не торговал никто. Книжные развалы пестрели обложками литературы, герои которой дают волю похоти, убивают себе подобных, жульничают, разводят бесконечную сентиментальную чушь и экстрасенсорную муть. Капитализм был в разгаре, и предложение готово было удовлетворить любой оплачиваемый спрос.

Ждать Ваню пришлось недолго — всего 2 часа. Он появился передо мной неожиданно, рот его был растянут до ушей. Иван — настоящий йог и даже лучше, потому что настоящие йоги усилием воли пытаются войти в состояние вне времени и вне пространства. Ване же, наоборот, требуется воля, чтобы выйти из этого состояния и спуститься на землю. Явился он ко мне в промежуточном состоянии между небом и землей. Очарование мощного сибирского организма распространялось на большое расстояние. Мы обнялись и обрадовались.

Машина у Вани была все та же, в которой мы ездили на Алтай шесть лет назад. Сейчас она создавала впечатление, что недавно перенесла вооруженный налет. Вид авто демонстрировал исчезновение у Вани любви к технике.

Мы неслись по шоссе от города прочь в направлении земли, покрытой лесом, где Ваня строил родовое имение, необходимое для жизни под одной крышей людей, связанных кровными узами.

Приехали на место стройки. Я сразу почувствовал свою ничтожность по сравнению с тем, что может сделать человек с помощью ручного труда. Я погрузился в состояние легкого транса: впечатление от сооружения можно сравнить с тем, как если бы оказался свидетелем строительства Египетской пирамиды Тутанхамона. Изделие состояло из толстенных бревен собранных в хитрый каркас трехэтажного размера и напоминало бурелом. Сооружение походило на страшное чудище, которое приснилось мне следующей ночью в виде кошмара.

Ваня пошел в дом по делам, а я стоял снаружи и смотрел на воплощение мысли, силясь понять порыв души, который заставил материю превратиться в гигантское нечто, заключающее в себе ужасную силу тайного смысла. Из жилища вышел Иван, встал рядом со мной, задрал голову и стал глядеть на строение по-хозяйски и с умилением. Смерклось совсем, и стройка превратилась в идеальное место для съемки фильмов ужасов.

Ваня с женой жили через дорогу в избе, которую ему удалось арендовать почти за даром. Жена поддалась зажигательным речам мужа о прелестях жизни в ветхом строении на земельном участке, и они сняли дом вместо благоустроенной квартиры. О том, что это была ошибка, я сразу прочел в глазах жены. Еще увидел там же безмерную тоску ташкентской уроженки по жаркому климату.

Ваня — герой, потому что взял под свою опеку женщину с ребенком. Это, я считаю, великий и мужественный поступок. Я бы не смог относиться к чужому ребенку, как к своему. Кроме того, любовь к женщине вроде как бы обязывает тебя полюбить ее ребенка. А это уже не свобода, необходимая для истинных чувств, которые мы можем испытывать к своему чаду по вынужденной причине физиологического родства. Раз пробовал сделать, как Ваня, но у меня ничего не получилось, и я признал себя несостоятельным, потому что не хотел врать никому и себе в том числе.

В ногах супружеского ложа поставили раскладушку и велели мне на ней спать по ночам. Перед настоящим странствием я должен был закалить свое тело тяготами ночевок в стенах различных жилищ с чужими запахами и привычками, должен вытеснить из себя привязанность к теплу и уюту, постепенно заменив ее согревающим душу чувством внутреннего комфорта. Дома должны сделаться ненужными для меня.

Друзья передавали меня из рук в руки как эстафетную палочку. Но пока не попал еще в те последние руки, которые запустят меня в даль, чтобы я окончательно превратился в брошенный и свободный предмет. Это то, к чему я устремляюсь во время головокружительного процесса преодоления огромных расстояний.

Длительная езда на поездах с пересадками начинала производить во мне впечатление значительной силы, чего никогда бы не произошло, прилети в Новосибирск на самолете. Если бы я был президентом Всемирного Объединения Свободных Странников, то запретил бы соратникам перемещаться на самолете, чтобы не уничтожать прелесть расстояния с помощью скорости. Расстояние надо уважать, а не обращать на него внимание — скверно и неуважительно по отношению к природе вообще. Земля сделана такая большая для того, чтобы мы могли понять величие мира и проникнуться мечтой о прекрасном и непостижимом. На случай изобретения самолета размер Земли рассчитан не был, а мы, не подумав, начали строить скоростные летательные аппараты и свистеть на них по пространству, не замечая мира и упуская из виду существование мечты о далеком.

Не нужна цель — она всегда несущественна, велик и грандиозен только процесс, поэтому звезды над нами так далеки. Они специально заброшены так далеко на тот случай, если мы исчерпаем пространство Земли для поддержания жизни великой непостижимой мечты. Мы не понимаем звезд. Их загадочное существование в далеком-далеке является просто подсказкой нам о бессмысленности достижения чего-то и выдумывания цели. Нет там ничего в дальних галактиках, весь мир — под ногами и у нас внутри. Если бы я был диктатором какого-нибудь царства-государства, то запретил бы своим подданным смотреть на звезды без разрешения и специальной подготовки. Смотреть на звезды без спроса разрешалось бы только влюбленным, бездельникам и пустым мечтателям.

Проснулся от кошмара, потому что приснилась Ванина стройка, внутри которой ведьмы устроили шабаш. Они бегали по стройке голые и писали на стенах неприличные слова. Пора было вставать: с утра мы должны заехать навестить нашего институтского друга Андрея Брызгалова.

Андрей Брызгалов — настоящий буржуй. Он живая легенда и образчик российского капитализма, потому что достиг головокружительных высот в бизнесе исключительно благодаря страшной силы воле. Трудится он финансовым директором Сибирского отделения "Союзконтракт". Это могучая контора, торгующая куриными окорочками в огромных количествах.

Все поступки и помыслы Андрея Брызгалова — геройские и требуют от него значительной растраты жизненной силы. Потребность жить в режиме перенапряжения и отсутствия свободного времени заложена глубоко внутри его существа. Он живет взахлеб. Только то, что он высасывает в день по три пачки сигарет, заставляет меня восхищаться уровнем его пренебрежения к собственной природе. Я видел людей, которые прикуривают новую сигарету от только что выкуренной, но никогда не видел, чтобы курили две сигареты сразу. Брызгалов так делал.

Жить просто буржуем для Андрюши неинтересно. Торговля окорочками после настройки дела попала в колею и покатилась сама по себе, усыпляя интерес к жизненной перспективе с элементами таинственности и необычности. Напрягается при этом только нервная система. А это лишь вносит смуту в душу, не принося удовлетворения более изощренным тщеславным инстинктам. Совсем другое дело — руководить научным учреждением. Это удовольствие иного плана, потому что руководимые люди имеют более глубокое умственное содержание, с ними интересней и как-то привычней. Ведь Брызгалов по образованию физик. Но научные учреждения сейчас только закрываются и, чтобы стать директором одного из них, кроме просто желания надо быть еще и академиком или членом-корреспондентом, на худой конец. Всего этого Брызгалов при желании и определенной удаче мог бы достигнуть, но такой путь долог и тернист, а жизнь коротка, и директором быть хочется. Поэтому он решил создать свой собственный маленький институтик и сразу же его возглавить. А чтобы возглавленный народ не скучал, придумал им занятие, которое было, по сути, развитием его последней технической мысли в пору работы в Сибирском институте. Занимался он тогда конструированием сканера — прибора для снятия копии с изображения с помощью компьютера. Прибор, естественно, не имел аналогов в мире и мог запоминать объемные объекты с ужасной точностью. Зачем вещь народному хозяйству, я никак до сих пор в толк не возьму, хотя выслушал подробный доклад Брызгалова. Наверное, зачем-то и нужна, мне просто невдомек, как невдомек и покупателям, потому что с реализацией технического чуда есть проблемы. Тем не менее Брызгалов является директором собственного научного учреждения. И если на институтской скамье он взращивал в глубине души тщеславные устремления к высоким административным постам в науке, то мечты можно считать осуществленными и теперь можно продолжать жить дальше в направлении новых свершений. Но два здоровенных чудовища-предприятия: одно — торговое, другое — научное держат его на привязи наглухо в позе святого распятия на придуманном им же самим кресте. Дома его вид начали забывать из-за того, что папа решил уничтожить себя ради науки и торговли. Я не думаю, что Брызгалов — жертва обстоятельств. Его душевная потребность пожертвовать собой во имя чего-то находит свое практическое применение при любом устройстве общества. При социализме жизнь Брызгалова, его внешний вид и бешеный блеск очей говорили о том, что он готов принести себя в жертву отечественной науке и умереть при конструировании чего-то важного для народного хозяйства. Капитализм всего-навсего изменил форму жертвоприношения, и Брызгалов стал убиваться приемлемым для нового социального устройства способом.

Я приехал к Андрею на службу отдать честь и уважить наше общее прошлое. Он повзрослел, но, как и прежде, был нечесаный и бородатый. Несмотря на занимаемый высокий пост, на работу ходил в свитере и любил сидеть на подоконнике, демонстрируя наличие внутреннего душевного комфорта, вполне достаточного для того, чтобы наплевать на комфорт внешний.

Мы стояли у подоконника отлично меблированного офиса. С удовольствием бы сел, но Андрей не предлагал, а я скромничал и продолжал терпеть неудобства. Тяга к подоконникам у Брызгалова имеет, наверное, ту же глубинную внутреннюю природу, что у котов.

Лет десять назад, пролетая над Сибирью из Сахалина в Крым, решил по дороге заскочить в Новосибирск и заглянуть к Брызгалову в гости. Он сразу отвел меня на кухню, толстыми ломтями настрогал колбасу, положил ее на подоконник и призвал меня угощаться. Сам же открыл бутылку вина, раскурил сигарету и замер в комфортной позе курильщика, упершись задом в подоконник с колбасой. Садиться тогда он тоже не предлагал.

Встреча с Брызгаловым у офисного подоконника отбросила невольно мое сознание к событиям десятилетней давности, и я испытал радость от ощущения огромного промежутка времени.

Как всегда, Брызгалов курил и болтал языком, а я молчал и слушал. Говорил он о работе, о сканерах и еще о чем-то. Мне было все равно, что он там несет, я просто радовался встрече и удивлялся тому, что высокие посты и деньги не очень сильно его изменили. Мысли мои то и дело уносились в студенческую общагу города Долгопрудный через пространство и время и возвращались назад в город Новосибирск. Договорились о том, что завтра идем в баню.

На ночь глядя мы решили попариться в Ивановской бане, расположенной на участке его родового имения. Баня была старенькая и досталась Ивану от бывших владельцев участка. Банька создавала впечатление, будто внутри ее разорвался снаряд. Пар вырывался наружу из многочисленных щелей, а доски у палубы существовали каждая по отдельности, обнажая во время ходьбы по ним черноту провала и голую неухоженную землю.

Коммерческий директор "Союзконтракта", исполнительный директор концерна "Хорс" и безработный путешественник разделись, представив окружающей среде свою природу неприкрытой и одинаковой.

Перед баней Брызгалов забежал в супермаркет на бензозаправке и за каким-то чертом стал демонстрировать широту размаха русского буржуя. Он по-хозяйски начал ходить между стеллажами с изобилием и швыряться деньгами. Накупил всякой дребедени на 100$ и призвал меня взором вместе порадоваться такой жизни. Я не присоединился, потому что не считал съедобными те предметы, которые он приобрел. Взял он какого-то дорогого вина и много снеди в пакетиках. Позже не сдержался и выдал, что его поведение в нерусском магазине неприличное и бестолковое и даже вредное для тела и духа. За эти деньги я покрываю огромное расстояние от Москвы до Иркутска с целью материализации великой мечты-идеи, из-за которой страдал и долго. Неужели надо было обязательно съесть и выпить на 100$ ерунды? Мне не жалко Брызгаловские 100$, Просто не могу понять, зачем нужен для счастья тот продукт, который он купил. Я и так был на небесах от друзей и бани. Достаточно чая, если приспичило — выпей водки, все остальное здесь просто не нужно.

Я воспринимаю Брызгалова как знакомого члена политбюро — знакомого, но очень далекого. Мы смотримся с ним как два инопланетянина, и я не могу примерить его жизнь на себя, а он мою. Мыслим мы настолько по-разному, что только создаем впечатление, будто друг друга понимаем. В этом я не усматриваю ничего плохого. Мир такой, как есть, и многие вещи и существа в нем, далекие от понимания, делают его несколько загадочным и поэтому прекрасным. Неправильное восприятие загадочности заставляет нас раздражаться от незнания. Причина раздражения проста и кроется в нашем желании обладать тем, что на самом деле недоступно даже пониманию. Глупо просто. Загадочность сродни нижнему белью, которое делает женщину сексуальной. Без него она просто голая. Не надо стараться разгадать все, иначе пора будет умирать от скуки. Брызгалов не терпит таинств. А я их обожаю и жить без них не могу.

Напарившись, начали разгуливать голые по стройплощадке для ознакомления с объектом и технологией. Ваня с энтузиазмом рассказывал о невиданных качествах опилкобетона. Мы слушали с уважением и пытались осознать грандиозность идеи целиком. Сбегал за фотоаппаратом, чтобы запечатлеть то, как два голых дядьки при луне ковыряют пальцами стенку на стройке. Брызгалов запаниковал и испугался за то, что я когда-нибудь напишу книгу и выставлю на обозрение народа его голый зад. О книге, кстати, я тогда и не мечтал. Но не за народ испугался Брызгалов, а за то, что в издание могут заглянуть его дети и увидеть папу голым. Какой хитрый ход мыслей организовался у него в мозгах за такой короткий промежуток времени! Я поразился неугомонности моментального мышления. Не смог бы так.

Мы засели в парилку снова. Брызгалов допил дорогое вино, и его понесло. Оказывается, что он не такой, каким мы его видим. Я приободрился.

— Я в душе спонсор, а не производитель, — сказал Брызгалов.

Я сразу взял бутылку и начал изучать этикетку. Градусов в содержимом было немного, и пьянеть особо было не с чего. Оснований не верить ему не было — он уже спонсирует существование своего собственного института.

Но Брызгалов, похоже, был действительно пьян, потому что начал шарить глазами по сторонам и искать, что бы ему профинансировать и удовлетворить, наконец, спонсорский зуд. На глаза попался строящийся объект Ваниного родового имения.

— Сколько тебе надо денег для окончания строительства, друг? — спросил Брызгалов.

Ваня назвал астрономическую цифру. Ни один мускул не дрогнул на лице прирожденного спонсора. Ваня был равнодушен к спонсорам и отмахнулся от Брызгалова, как от надоедливого насекомого. Брызгалов не унимался.

— Хочешь кого-нибудь заспонсировать — заспонсируй вон его, — ответил Ваня и направил большой палец руки через плечо на меня.

Мои финансовые запросы оказались значительно меньше Ваниных, и Брызгалов сник. Чутье бизнесмена подсказывало, что с этой незначительной суммой ему придется расстаться на самом деле, и что отказываться и кокетничать я не буду.

Мне, действительно, нужны были деньги. Их у меня было недостаточно, чтобы вернуться назад, в Европу. Окрыленный духом свободы, я особенно не волновался за свое будущее: руки-ноги есть — заработаю где-нибудь, напрягусь и пострадаю немного, не привыкать.

Париться закончили поздно ночью. В душе у меня образовалось пространство, которое заполнилось теплотой воспоминания о той дивной банной ночи. Вся та незначительная чушь, которую несли мужики, въелась в память и засела там надолго.

На следующий день снова занялся созерцанием Ваниного строительства, пытаясь еще раз проникнуться великой идеей. Я силился представить себя примерным главой семейства, которым никогда не был, и попробовал прочувствовать заново рождение идеи счастья родового существования — ничего не получалось. Подошел Иван и мы вместе продолжили созерцать разруху строительства.

— Вань.

— Чо.

— Ты полностью уверен в том, что делаешь?

— Вроде, да.

— Так объясни мне, зачем вот это? — я не переставал смотреть на стройку.

— Ну, здесь хорошо. Лес. Водохранилище, которое называют морем.

— Ты в этом году сколько раз купался в водоеме?

— Ни разу.

— А в лес ходил?

— Не-а.

— Вань.

— Чо.

— Я здесь несколько дней. Купался три раза и в лес ходил.

...

— Вань.

— Чо.

— Я тебя не понимаю.

Иван молчал. Мочал и я. Я знал, чего он хочет: чтобы ему и его близким было хорошо. Он хочет защитить их от сибирской стужи с помощью толстых стен и парового отопления; он хочет построить свое счастье с помощью уюта и благополучия внутри строения, которое должно содержать в себе все для безопасности и удобства. А чтобы было лучше, всего должно быть много и все должно быть надежное. Идея неплоха, но по расчетам для ее реализации Ваня должен принести в жертву себя полностью, что он и делает. Мне жалко Ваню, очень жалко, хочется даже прижать его голову к своей груди и погладить по волосам.

Я тоже искал счастья в предметах и не нашел. Похож я был на ребенка, который сидит в песочнице и лепит ненужные и временные вещи. Он очень увлечен и не видит ничего вокруг, даже самого главного — неба. Я долго играл во взрослые песочницы, пока не сообразил, что для того, чтобы смотреть в небеса, они просто не нужны и даже вредны, как помеха. Мне жалко было расставаться с ними сначала, но это прошло.

Мы мечтали раньше с Иваном отправиться в дальнее путешествие на лодке по реке Оби в Северный Ледовитый Океан; мы хотели чудес и мы хотели любить природу целиком в ее первозданном виде. Мысли наши тогда были в небесах, а тела, по необходимости, здесь, на земле. На них можно было почти не обращать внимания: такими второстепенными они нам казались.

Сейчас Ваня ни о чем подобном не мечтает. Он работает, строит родовое имение и пьет по выходным водку в компании или в одиночестве дома, на кухне и где придется. Чертовым зельем он пытается уморить последнюю оставшуюся в живых мечту о далеком прекрасном и нематериальном. И это правильно, потому что в нормальном состоянии это нематериальное доставляет нам вполне ощутимые неудобства в виде печали и тоски, если не находит выхода в область прекрасного.

Я очень люблю Ваню, и когда его хватит кондрашка с перепою, готов бросить все, если к тому времени будет что бросать, и приехать к нему в Сибирь подставлять судно под парализованное тело.

Никакая нужда не может быть оправданием перед природой, чтобы нам, человекам, заботиться только о продолжении рода, добывании пищи и создании очага. Все божественно и прекрасно в этом мире: и воздух, и вода, и лес, и еда, и женщины, и дети, и все, что только можно видеть и чувствовать. Но кем мы будем, если станем заботиться только об этих вещах? Нет в них ничего важного, кроме их божественного происхождения и необходимости для существования. Где среди этих предметов место, где мы можем приютить то великое прекрасное нечто, что прет из нас наружу в виде стремления к полету, к свободе, к любви всего мира целиком, что заставляет забывать о теле своем бренном? Нет его. А мы часто думаем, что есть. Однажды я очень испугался, когда вдруг представил, что вот так день за днем в повседневной суете дотяну до своего конца. Не интересно как-то стало сразу жить, и очень страшно, как будто неожиданно оказался совсем один среди однообразного черного космического пространства.

В Новосибирске нет чувства, что ты находишься в далекой Сибири. Нет ничего необычного и отличного от европейской северной части средней полосы России. Валяюсь на пляже Обского водохранилища и жду приезда Ивана с работы. Жарко. Над головой небо степей. Чувствую себя немного не в своей тарелке, потому что рядом нет ни гор, ни моря. Всегда так себя чувствую среди степей и равнинных лесов. Могу терпеть их какое-то время и даже смогу пожить среди такой природы, но недолго, потому что со временем чувства мои придут в расстройство от неправильного пейзажа, с которым не могу слиться душой.

Я люблю пустыни. С их равнинным рельефом еще могу, как-то ужиться, но никак ни с рельефом средней полосы. Какую-то свою предыдущую жизнь я скорей всего прожил в песках.

Как только оказываюсь в Кара-Кумах или просто в Узбекистане, то очень быстро и очень глубоко проникаюсь идиотизмом местной неспешной жизни. Я сам не люблю спешить, но узбеки пошли дальше меня. Я ими восторгаюсь. Как можно договориться и никуда не спешить всем народом! Это чудо природы. Люблю Узбекистан и пустыни вообще значительно больше, чем Западно-Сибирскую равнину. По ней могу только путешествовать, а в пустыне смог бы жить. Меня тянет туда.

Обычный и привычный для россиян пейзаж окрестностей Новосибирска сам по себе не внушал ничего, кроме стандартного очарования водоема, леса и неба. Однако чувство внутреннего комфорта, не взволнованное новосибирскими окрестностями, все-таки слегка взбудораживалось чем-то другим, что находилось по соседству. А по соседству находились Среднесибирское плоскогорье, Саяны и другие горные страны вместе с Байкалом. Сам Байкал не ощущался из-за расстояния, но зато чувствовалась где-то рядом гигантская необжитая территория. Ваня говорил, что там, дальше на восток, будет все по-другому. После Красноярска начнется настоящая тайга, дикая и могучая, как мамонт. Я, конечно, это знал по карте, но как ничтожны такие знания по сравнению с осознанием и восприятием всего того величия, что на этих картах отображено! Начинаю проникаться близостью дикой и огромной территории. Временами становится жутко от того, что еду один. Местный народ относится к моей затее не так, как в Европе. Здесь понимают, что еду далеко, один и надолго. Сибиряки воспринимали Байкал конкретней, чем европейцы. Многие бывали там и именно они бросали на меня печальный взгляд, когда узнавали о том, что еду один. Между тем свое предприятие я сам не воспринимал так серьезно. Вид у меня был бравый, но в душу постепенно начинали закрадываться сомнения в надежности мероприятия. Сильные эмоции по этому поводу пока не испытывал: все-таки Байкал был далеко, меня полностью занимала радость от общения с друзьями.

На следующий день Ваня вывел меня в свет. Свет состоял из коллег по работе, которые собрались поиграть в волейбол, попариться в сауне и поесть-попить. Ваня работает в достаточно большой фирме с амбициозным названием концерн "Хорс". Фирма занимается торговлей куриными окорочками и является основным конкурентом Брызгаловскому "Союзконтракту".

Во время застолья присутствующие узнали от Вани, что я собираюсь переплыть в одиночку Байкал. Тотчас же в помещении воцарилась тишина. Притих и я, потому что не знал, за кого меня теперь будут здесь держать: за героя или за психа.

Народ не сговариваясь посмурнел. Мне стало не по себе. Произведенная печальными взглядами атмосфера надавила на меня и ввергла в сомнение. Сказать честно, я толком понятия не имел, что ждет впереди, и в основном уповал на удачу, предпочитая не думать о возможных неприятностях.

Один человек встрепенулся и начал писать мне сопроводительное письмо в Иркутск, адресованное в городскую пожарную инспекцию. Вот оно: "Сережа! Если нужна будет помощь — помоги. Юра". К письму прилагался телефон, который я бы и так запомнил, потому что это телефон Иркутской пожарной службы 01. Теперь я мог спокойно отправляться к черту на рога. Какая именно помощь мне понадобится в Иркутске, не уточнялось. Но по глазам самого Юры чувствовал, что там со мной может стрястись все что угодно. Далекая, дикая и опасная страна начинала приближаться ко мне через грустные взгляды сибиряков, побывавших в тех краях. Передо мной открывалась ужасная перспектива сгинуть там без следа.

Сопроводиловка в иркутскую пожарную службу приобрела вид более внушительный, когда на обратной стороне ее Брызгалов написал следующее: "Иркутск, Жемчужная, 14/3, т. 35-39-36. Александр Семенович Коган. Сказать что от Гончара Александра Михайловича. Обращаться по поводу клещей". Я не знаю, кто такой Александр Семенович, но, наверное, он очень хороший человек и, скорей всего, крупный специалист по клещам, потому что людям, ворочающим крупными деньгами, каким является Брызгалов, свойственна привычка по любому поводу обращаться к самому крупному специалисту в требуемой области знаний или народного хозяйства. Как мне мог помочь Александр Семенович, если меня вдруг укусит энцефалитный клещ, я понятия не имел. Скорей всего никак, т.к. все клещи, которые встретятся мне на пути, будут очень далеко от того места, где живет и трудится Александр Семенович.

Через несколько дней после волейбола на меня снизошла благодать концерна "Хорс" в виде безвозмездной помощи. Основанием для благодати послужило заявление друга Вани. Вот оно:

Президенту Кулешову Н.

от Ландгрова И. Ф.

Прошу для успешного осуществления одиночного перехода Байкал — Ангара — Енисей — Тунгуска выдать путешественнику Сидоренко А. А. продукты:

— тушенка 72 банки х 7,15 т.р.

— томаты в с/с 24б х 6,25 т.р.

— манго в сиропе 48б х 5,75 т.р.

на сумму — 940.8 тыс.руб.

и денег для приобретения иммуноглобулина 300 т.р.

итого: 1240.8 т.р.

10.06.96 Подпись (Ландгров И. Ф.)

Ваня взял меня за руку и ввел в кабинет президента Кулешова Н. За красивым столом сидел сам Кулешов Н. и имел очень представительный вид. Рядом с ним я выглядел погорельцем, пришедшем за милостыней. Ваня подтвердил подлинность моей персоны и действительность намерений. Кулешов углубился в изучение Ваниного заявления. Мне стала ужасно интересна его реакция на "Байкал — Ангара — Енисей — Тунгуска" (Не пойму, почему Иван написал такую ахинею). Во время чтения документа лицо президента было невозмутимо. Я думаю, оно было бы так же невозмутимо, напиши Ваня вместо Тунгуски — Землю Санникова или Антарктиду. Кулешов наложил резолюцию, мы попрощались, и я снова почувствовал себя в роли камикадзе, которого провожают в последний путь — таким значительным взглядом на прощание одарил меня президент. Подобных взглядов накопилось уже достаточно, и все они начали давить мне на психику.

Я стоял на берегу Оби и глядел на воду. Непривычно видеть реки и воду в них, зажатую берегами. Я родился, жил и работал, в основном, в тех местах, где массы воды находились в свободном от суши состоянии, и не было у них никакого противоречия с берегами, которые вежливо подступают к воде с одной стороны. У рек ситуация неблагоприятная: суша ведет себя нагло и давит на воду с двух сторон, отчего она течет в направлении морей и океанов, желая освободиться. Освобожденная вода и вольный ветер обнимаются и пляшут от счастья, образуя волны, которые лупят по берегам, пытаясь припомнить суше причиненные обиды. Волны — признак свободной воды, поэтому на реках их нет.

Мне стало жалко Обь и воду в ней особенно, потому что ждет ее несладкая участь в северных морях. После долгого и нудного течения среди сибирских болот вода вместо обретения счастья оказывается в Обской губе. Берега отступают в разные стороны, но не совсем, и вода не может сообразить, как ей быть: начинать радоваться или еще рано. Обская губа отвратительна, она издевается над чистыми устремлениями воды к прекрасному, к свободе.

Дальше воду ждет не лучшая участь, потому что попадает она в холодное и мелкое Карское море: и волна не та в таких условиях, и льда много. Грустно мне очень.

Мы тоже часто вынуждены жить в указанном направлении или под действием обстоятельств, как река вынуждена течь туда, куда ее направляют берега. Только обстоятельства по большей части выдумываем сами. И свободу обретем тогда, когда будем жить без обстоятельств и перестанем их себе выдумывать. Часто мы устаем стремиться к свободе и начинаем просто существовать день за днем. Так утомленная вода, потеряв правильное направление, превращается в болота.

Я вспомнил последние годы своей жизни и пришел к неутешительному выводу, что жил на болоте. Но мне не было жаль себя — я жалел воды Оби, и от этого становилось чуть лучше на душе. Я даже хотел попробовать спасти воды огромной реки с помощью любви и отправиться вместе с ними в студеные моря на своей лодке прямо сейчас. Может быть, природе стало бы от этого легче, несмотря на то, что я такой маленький, а она такая большая. Я жил бы на туловище анаконды-реки долго и терпел вместе с ней все тяготы и невзгоды большого путешествия к свободе. Под конец пути мы вместе бы оказались в море и, наверное, я почувствовал то, что чувствует река. Может, мне повезло бы, и я узнал, что такое настоящая свобода в ее натуральном природном воплощении. Когда-нибудь именно так и поступлю, но не сейчас: я еду дальше, в направлении далекой горной страны, где, как мне кажется, живет много счастливой воды.

По карте воды действительно много. Но насколько она там счастлива, можно убедиться только самому, отдав часть своей жизни совместному существованию. Я хочу туда. Извини, река Обь, и будь здорова.

Пора уезжать. Загостился у Вани и начал уже расслабляться, чего вовсе не стоит делать. В таких случаях чувствую себя страшно дискомфортно, организм теряет остроту восприятия мира, и жизнь начинает проходить впустую.

Какими бы хорошими друзья ни были, жить у них долго нельзя, потому что для дружбы необходима разлука. Дружба — продукт ума и фантазии, и для поддержания ее в живых материальное тело, к которому эта дружба относиться, надо временно устранять, чтобы идеализировать природу и иметь возможность радоваться встречам.

Одного провожатого Ивана мне было мало. Поезд, на котором собирался ехать в Иркутск, проходящий и вдвоем мы могли не успеть загрузиться, учитывая то, что часть вещей надо сдавать в багажный вагон. Обратился за помощью к Брызгалову. В помощи он не отказал, но предоставил ее в традиционной для буржуя манере — взялся организовать проводы, не собираясь сам в них участвовать. Для этой цели он выписал двух охранников из своей конторы.

Ситуация напоминала ту, когда на приглашение пойти попить чай в ответ слышишь: " я пить не хочу". Разве можно подобное услышать от жителей пустынь и жарких степей Юга? Никогда, потому что чаепитие — это не просто утоление жажды, это, в первую очередь, общение с целью порадоваться жизни сообща. Простая и старинная истина. Но, к сожалению, население, особенно в больших городах, начало утрачивать замечательную традицию. Чай пьют с целью согреться, напиться или запить синтетические заграничные сладости.

Брызгалов не житель степей Юга, а типичный российский капиталист, поэтому суетлив, практичен и в чаепитии не смыслит ничего, как не видит в проводах товарища душевного акта. Как я мог ему объяснить, что самое главное для меня — его присутствие, а физические усилия — дело второстепенное? Брызгалов воспринимал проводы как перетаскивание тяжестей и махание на прощанье рукой, а мое путешествие — как преодоление трудностей и опасностей. А чтобы сэкономить свои силы и драгоценное время, он отправил таскать тяжести и махать рукой посторонних людей, полностью убежденный в том, что процедура проводов от этого не пострадает. Еще как пострадает!

Проводы нужны провожающим не меньше чем провожаемому. Суть проводов — в подготовке к разлуке. Это очень умственное занятие, во время которого происходит смешение чувств радости и печали, — как раз то, что необходимо для души, чтобы не дать ей зачерстветь и погибнуть.

На прощание Брызгалов подарил мне 500 000 рублей, которые оказались очень кстати, как и все дары друзей. Спасибо тебе, Брызгалов! Ты избавил мое тело от лишних страданий безденежья вдали от дома.

После того, как все погрузили, мы стояли с Иваном около вагона и занимались провожанием. Было тепло изнутри от того, что мы знакомы полжизни и еще просто от того, что Ваня возвышается надо мной своим ростом в 196 см и своим весом в 125 кг. Он тоже хотел на Байкал, но не мог себе этого позволить.

Я представил себя на его месте, и мне стало себя до слез жаль. Но Ваня не нуждался в жалости, он нуждался в деньгах и материалах для строительства. При строительстве счастья он совершенно забыл о существовании свободы. Я вижу только один выход из создавшегося положения: мне надо жениться на его жене временно, всего на каких-нибудь пару лет, чтобы отправить Ваню по свету в поисках синей птицы.

Возьми все, что есть у меня самого ценного — мою лодку, друг, и плыви себе, куда глаза глядят. Потом ты можешь вернуться и подменить меня, обалдевшего от быта и забот о хлебе насущном, чтобы дожить свою жизнь.

Поезд тронулся, и на прощание Ваня сунул мне в руку 50 000 рублей, сказав, что это на счастье. Спасибо, Ваня. Я вскочил в вагон и из тамбура в открытую дверь продолжал смотреть на друга, который стал уменьшаться, до тех пор, пока не исчез совсем.

Проводник закрыл дверь, и я оказался запечатанный внутри вагона. В окне мелькали огни города Новосибирска, где у меня оставались друзья и знакомые — хорошие люди. Остался один и принялся соображать, что со мной происходит. А происходило то, что вокруг себя вижу много прекрасных и добрых людей.

Я не собираюсь менять мир — просто еду, куда глаза глядят. Мир сам меняется вокруг в лучшую сторону, он поворачивается ко мне лицом по собственному желанию. За последние десять лет я не видел столько прекрасных людей, искренне желающих мне удачи и помогающих в трудную минуту. Я еду один и далеко, а получается, что далеко не один. Везде меня встречают, провожают и помогают, как-то само по себе получается.

Во время жизни я начал замечать, что люди мечтают о большом путешествии, не обязательно о таком в точности, как мое, и не обязательно на Байкал, но обязательно мечтают. Мечтают все: старики и старухи, мужчины и женщины и даже молодежь, все без исключения грезят о синей птице и о дальних странах, но почему-то у большинства мечта так и остается мечтой.

От того, что народ видел меня живого, отправляющегося в дальние страны за туманом, на душе у большинства становилось немного радостней, и это было видно. А что может быть важнее, чем та радость, которую можно подарить?! Только от этого мы и становимся счастливей и лучше. И я поддался вредному для души чувству, считая, что, может быть, делаю важное и нужное дело, производя на свет радость. И я стал похожим на возгордившегося от сознания своей значимости заправщика аквалангов, который думает, будто люди дышат под водой из-за его усилий, а не благодаря природе вещей, и от этого делаются счастливее, и что он заслуживает благодарности. Я не хочу быть похожим на наивного заправщика баллонов. Радость и любовь должны существовать лишь только благодаря одной необходимости и, по большому счету, заслуги в этом нашей никакой нет. В мире любви и радости наш эгоизм становится ни при чем.

Заснул поздно, в разгар ночи, а наутро проснулся и посмотрел в окно. Пейзаж было не узнать. Природа одичала. Лес стал более дремуч, и непонятно почему. Он состоял из деревьев, каждое из которых по отдельности ничего из себя особенного не представляло. Это были, в основном, деревья хвойной породы, остальные, с листьями на ветках, встречались реже и как бы между прочим. Деревья произрастали во множестве, и, кажется, договорились между собой о чем-то важном и тайном, о том, что незаметно для глаз, но хорошо воспринимается внутренностями организма, которые находятся под грудной клеткой. Начинаю догадываться, почему здешний лес переименовали в тайгу — от внутреннего содержания тайного смысла, а не по определению, которое дает В. Даль: "Тайга — обширные сплошные леса, непроходимая, исконная глушь, где нет никакого жилья на огромном просторе, кой-где зимовки лесовщиков, или кущника, поселяемого нарочно для приюта проезжим".

Очень по-старинному сочно сказал Даль, но о главном умолчал — все это могло быть в лесу дремучем просто, а не в тайге. Я пока еще не был в сибирской тайге, вижу ее только из окна вагона, но и этого уже достаточно, чтобы почувствовать нечто особенное и волнующее.

Однажды был в этих краях пролетом. Самолет, перенося меня из Хабаровска в Москву, забарахлил и совершил вынужденную посадку в Братске. Нас выпустили из фюзеляжа на волю, и я окунулся в непривычную атмосферу Сибири. В районе аэропорта врезались в память несколько больших деревьев, которые стояли отдельно и не могли считаться лесом, но я почувствовал их мощь, которую они хранили как добрую память о ранее вырубленной здесь тайге. Отдельные деревья из тайги — жалкое зрелище, они как зверь в клетке. Деревья не человек, и нет в их природе свойства жить отдельно.

Тогда хотелось отсюда убраться поскорей, потому что чувствовал себя в сибирской атмосфере несколько неуютно, и я без грусти о тайге улетел. Но те несколько больших деревьев в Братском аэропорту, которые человек пожалел и не зарубил, запомнил.

Если бы я ехал по делам в командировку, то пейзаж в окне не впечатлял бы так сильно, как сейчас. Я бы бестолково воспринимал его как декорации к спектаклю, в котором мне не доведется принять участие. Но сейчас я смотрел на тайгу, как на место, где придется жить, и пытался понять, каким образом эта природа станет для меня домом родным. Ничего не получалось: гораздо проще было представить тайгу как стихийное бедствие.

Я не Дерсу Узала и страна с таким непривычным климатом и природой воспринималась мной, как эскимосом джунгли Амазонки. Впереди была тайна, покрытая мраком. Это пугало, но вместе с тем и радовало. Радость усиливалась чувством причастности к важному и большому событию в моей жизни.

Не было впереди препятствия, которое надо преодолеть и с почестями вернуться домой. Я просто ехал вперед. Я был в пути без начала и конца. Я ехал прямиком в детство, в то далекое мистическое прошлое, которое придумали взрослые, чтобы оправдаться перед самим собой за утрату светлой мечты, которой нас наделяют небеса в самом начале жизни. Душа моя требовала странствия.

Жизнь она только тогда прекрасна, когда все вокруг как бы происходит само по себе и природа светится от счастья гармонии. Это значит, что ты попал в струю, а не прешь против течения или в сторону. Я, кажется, в нее попал, в эту струю.

За свою жизнь я наездился в поездах, страшно даже начинать считать сколько, для меня-то уж точно ничего особенного происходить не должно. Не должно, а происходит. Чувствую, что могу взлететь от ощущения свободы и счастья. Чувствую возрождение особенного состояния души, позабытого значительной частью человечества за годы напряженного труда над созданием современной цивилизации. Я тоже потел вместе с человечеством и боролся за идеалы материализма, пытаясь осчастливить себя и окружающих с помощью производства вещей для удовольствия и добычи пищи для еды. А теперь я говорю человечеству: хватит, баста! Я иду своей дорогой. Я еду вперед по велению сердца, а не по необходимости. Я не собираюсь себя сдерживать: во мне происходит счастье, во мне происходит свобода, во мне начинается странствие — путь в никуда. Я так хочу.

Поезд несся через леса, реки, города. Человеческая атмосфера на станциях поменялась. Не было тетечек-торговок, ведущих борьбу за существование. Для меня возникло неудобство, потому что питался в основном натуральным продуктом, как то: вареная картошка и зелень, а носители продукта — тетечки исчезли, и я оголодал. В Красноярске врезал дождь, холодный и неприветливый. Шмыгнул в вагон. Как оно будет без вагона в тайге и в таком климате?

Была середина июня. Летом в моем южном понимании и не пахло. Надо привыкать воспринимать природу по-северному.

Под брюхом вагона показался Енисей, и скоро его не стало. Большую реку Енисей мне не было так жалко, как Обь: он не тек среди болот, и ему было веселей.

Попутчик студент-сибиряк сказал, что Енисей — широкая и поэтому противная река. Ему нравится сплавляться с друзьями по маленьким шумным речкам. Что бы он сказал об океане, где берегов вообще не видно? Разве можно судить о женщине только по размеру бюста? Какой неправильный студент мне попался и неуважительный к своей среде обитания. На великую реку он махнул рукой, как на обрыднувшую тещу. Как можно так о природе?! Большая река старается и уносит прочь воды, не давая затонуть его населенному пункту. Напряжение реки огромно, потому что северные моря далеко и воды много. Какой беспечный и нечуткий к стараниям реки повстречался мне студент.

Попутный народ изменился и уже значительно отличался от европейцев. Взгляды и речи стали прямее и естественнее.

Перед самым отъездом из дома ялтинский яхтклубовец Леша Марков дал мне адрес иркутянина, с которым познакомился шапочно на одной из московских выставок, посвященной туризму. Звали его Валерий Николаевич Горшков и был он директором иркутского клуба "Байкал серф".

Я позвонил ему еще из Ялты. Хотел поинтересоваться насчет климата и, вообще, как там Байкал поживает до того момента, пока его не переплывут на надувной лодке.

Неожиданно для меня Валера очень серьезно отнесся к моей затее. Байкал был у него под боком, и он знал, что это такое, а я — нет. Вообще-то европейцы воспринимают Священное море вовсе не так, как сибиряки. На большом расстоянии объект кажется выдуманным. Сибиряки ближе в своих представлениях к реальной картине, а иркутяне — еще ближе.

Я не пытался возбудить интерес к своей персоне, но на другом конце провода Валера, чувствовалось, возбудился и не на шутку, и, похоже, начал подозревать, в своем ли я уме. После разговора с ним я пошел разглядывать карту Байкала еще раз, и повнимательней: не пропустил ли что-нибудь особенное, из-за чего так всполошился сибиряк Валера Горшков. Карта не открыла никакого тайного смысла, и я решил разобраться во всем на месте. Из Новосибирска еще раз позвонил Валере, и он пообещал встретить. С какой стати, спрашивается?! Понятно, когда помогают друзья, а тут совершенно незнакомые люди.

Я не мог понять, что такого особенного делаю, если вдруг вокруг появляется столько хороших людей? Что я им могу дать взамен? Что, собственно, происходит? Я погружаюсь в атмосферу праздника, и казаться, что это — только сон. Даже иногда становилось страшно проснуться вдруг среди мрака безысходной тоски и отвратительных злобных человеческих рож. Я мог проснуться бизнесменом — весь в долгах и обязательствах. Но, слава богу, я не спал, и я не был бизнесменом.

Можно ли ездить в поездах долго? Можно, но не больше шести дней. Именно столько я добирался до Иркутска в общей сложности и уже начинал чувствовать, что наездился под завязку. Езда как часть путешествия доставляла радость, но дальше уже начиналось бы просто издевательство над организмом. Шесть дней вполне достаточно: меньше может не хватить для осознания обширности поверхности планеты. А сейчас я верю, что Земля круглая лишь только потому, что перевел маленькую стрелку часов на пять делений вперед.

Мелькание природы за окном не воспринималось уже как реальность, а начало казаться вымыслом, как телевизионное изображение. Сознание требовало восприятия конкретных объектов, чтобы сделать их привычными и запомнить. Я не мог удовлетворить сознание сразу и просил его потерпеть: осталось совсем чуть-чуть. Проехали станции с загадочными названиями: Залари, Кутулик, Тельма. Миновали менее загадочные — Ангарск и другие. Пошел в тамбур, чтобы стоя выглядывать Иркутск на горизонте, пытаясь проникнуться торжественностью момента встречи с конечной остановкой.

Встреча состоялась в суете — выгружаться пришлось самостоятельно. Сформировал кучу из вещей, встал рядом и начал обозревать окрестности, которые ничего особенного из себя не представляли: вокзал был как вокзал, перрон тоже был как перрон, асфальтированный. Иркутянин и байкальский серфингист Валерий Николаевич Горшков отсутствовал. Я поделил расстояние, которое осталось до Байкала, 80 км, на то расстояние, которое преодолел, 5000 км, получилось очень мало — 0.016. И я успокоился.

Долго ждать не пришлось. Со стороны вокзала на меня надвигались мужики. Их было двое. Мне стало неловко от того, что я один и совершенно им не знакомый, но это ненужное чувство вскоре покинуло меня. Загрузились в "Жигули" и поехали. Машина принадлежала Турчанинову Глебу. На визитке он обозначается как официальный представитель Производственно-коммерческого предприятия "Фан Спорт".

В окне авто мелькал город Иркутск. Экскурсоводы из иркутян оказались никудышные — о своем городе и пару слов толком не сказали, вероятно, считая, что примелькавшийся им за годы жизни здесь пейзаж ничего из себя интересного не представляет. Но я был путешественником, и поэтому мне было интересно все. Конечно, не абсолютно все, как это было интересно моему другу Ване Ландгрову, когда он приехал ко мне в гости в Крым. С удивительной дотошностью начинающего краеведа он интересовался буквально всем, что попадалось ему на глаза. Когда на глаза попался Симферопольский железнодорожный вокзал, его вдруг заинтересовало, в каком году он был построен. Какого нормального человека, кроме путешественника-зануды может интересовать дата постройки ж/д вокзала? Но такие подробности меня не интересовали, потому что у меня плохая память на даты и в последнее время я перестал воспринимать мир как энциклопедию. Исторические точности имеют смысл, если в событии есть духовное содержание, все остальные летописные факты похожи на бухгалтерский отчет за истекший период. Историю событий, которые произошли, как просто физические усилия, нужно представить в виде таблицы и сложить в архив. Не нужна душе история физических усилий, потому что нет смысла в этих усилиях, и от увеличения их количества он не появится.

Иркутск, в отличие от Новосибирска, своим внешним видом создавал радостный фантом в душе. Чувствуется, что во время строительства города люди о чем-то задумывались, о хорошем. Свидетельство тому наличие центра и места для променада. Есть в городе где погулять и при надобности поводить даму, и покормить ее чем-нибудь несущественным и вредным, вроде мороженого. Но пользы от этого больше, чем вреда потому что дама будет рада праздничной процедуре еды деликатеса. От этого она станет больше любить кавалера и на земле счастья прибавится.

Единственное, на что обратили мое внимание Валера и Глеб, так это на памятники старинного сибирского зодчества.

— Во! — сказал Глеб и показал пальцем на памятник. Я увидел почерневшую деревянную избу без хитростей в архитектуре. Смотрю на достопримечательность, и никак не могу уловить тайный смысл памятника. Ничего, кроме защиты от ненастья, изба не обозначала. Просто состояла из деревянных стен и крыши. Какую такую изюминку спрятали в примитивном строении зодчие с помощью топора, ума не приложу?! И как эту изюминку чуют сибиряки — для меня тоже загадка. Или просто им нечего больше назвать памятником, а любить историю хочется, чтобы не чувствовать себя без роду без племени?

Сибиряки-патриоты собиратели старины! Не принимайте мои рассуждения близко к сердцу. Я и грандиозные европейские памятники архитектуры в грош не ставлю из-за их душевной ненадобности. Милее сердцу мне изба сибирская, вот как эта в окне, но не как памятник, а просто так, потому что памятник — это глупость.

Два года назад я съездил в Стамбуле по коммерческой нужде. Наплевав на необходимость носиться как угорелый по городу, забрел в исторический музей и просидел целый день у саркофага с фараоновской мумией. Саркофаг доставили в Стамбул из Египта турецкие археологи в прошлом веке. Посетителей не было. Я сидел один вместе с тысячелетней мумией в полумраке мраморного зала и пытался понять, зачем фараона вынули из пирамиды и принесли в музей. Какие чувства я должен испытывать, глядя на мумию: восторг и радость или грусть и печаль? Или засушенный фараон должен помочь мне ощутить свою причастность к чему-то великому, к тому, что было раньше и никак до сих пор не закончится? Что во мне должно произойти такого особенного, ради чего надо было раскурочить гробницу и увезти мумию? С таким же успехом можно было играть головой фараона в футбол лишь только потому, что она круглая. Это не история и не уважение к ней — это мракобесие какое-то. Мне стало жаль фараона и совестно за современников.

Люди вложили свой труд и душу в создание монумента, которому придали значение идола или божества. Только в этом его смысл и история. Прошли века, и появились исследователи, которые пытаются докопаться до истины в буквальном смысле и никак не унимаются в своих стараниях. Ребята эти похожи на тех искателей, которые с помощью вскрытия человеческого тела пытаются обнаружить его душу. Ясно как день: вещь она только тогда имеет свое содержание, когда воспринимается целиком. Глупо воспринимать книгу по отдельным страницам и свою любимую женщину по частям.

Возьмите любимую женщину, разденьте ее и положите свою голову ей на живот, обнимая бедра, или что больше нравится. Вам представляются прелести счастья обладания и экстаза. В голове начинает строиться целый сказочный замок на эту тему. Вы строите и строите его, пока пирамида не достигнет неустойчивости и не рухнет, превратившись в прекрасный миг. И снова вы на исходных позициях, как будто ничего не было. Прелесть происшедшего нематериальна и поэтому сказочна.

Сдалась мне эта изба-памятник, если я не могу войти в нее и попить чаю с гостеприимными хозяевами, и порадоваться вместе жизни и сделать мир чуть лучше от совместного добра. К черту все памятники — неочеловеченные вещи, похожие на скорлупу от выеденного яйца!

Еще хуже бывает, когда памятники используются для гордости, а именно для этого они, в основном, используются, для гордости, а не для любви. Это очень плохо, потому что с помощью гордости нельзя увидеть мир дальше кончика своего носа.

Пришло время, и я понял, что мир — это воздушные замки. Все самое прекрасное в жизни — и есть воздушный замок. Из него не сделать памятник.

Наконец, мы приехали и высадились у входа в подвал, где располагался клуб иркутских серфингистов "Байкал серф". Из подвала высыпали юные и не очень члены клуба и помогли перетащить вещи.

Оказавшись внутри подвала, я сразу вспомнил детство, когда мы, пацаны, болели подвальной лихорадкой: мы занимались исследованием подвалов домов и оборудовали там себе из разного хлама гнезда, где собирались и чувствовали себя в уюте и безопасности. Подвал Валеры Горшкова очень смахивал по своему внутреннему содержанию и впечатлению на подвальные гнезда моего детства, только здесь все было оборудовано по-взрослому и, как на пароходе: были даже свои кают-компания и камбуз.

На клубных складах царил душевный хаос из спортивного инвентаря. Доски виндсерфинга разных моделей напоминали сушеные китовые плавники и навевали тоску по тем далеким и теплым местам, где они были изобретены. Сам же виндсерфинг в здешних северных условиях смотрится, как валенки в экваториальной Африке. Но Валера так не думает, он давно, похоже, перестал удивляться такой экзотике и жил с ней по привычке спокойно, как будто народ гонял по Байкалу на серфе еще со времен Ермака. Мне бы такая идея и в голову не пришла, а Валере пришла и оказалась заразительной. Иркутяне — народ горячий и падкий на экзотику. Число поклонников виндсерфинга стремительно растет, так что того и гляди Иркутск превратится в новую мировую столицу удивительного спорта.

Байкальский виндсерфингист Валера Горшков — историческая личность, потому что совершил подвиг: впервые переплыл Байкал поперек на доске с парусом, преодолев 70 км. воды.

Я поселился в кают-компании на полу, рядом с клубным сторожем Сережей Арбатским. Сережа сторожил клуб, потому что жилья своего не имел. Сначала Валера платил ему деньги, а потом перестал. Сережа и так приходил сторожить: деваться ему было некуда. Сережа молод, ему, наверное, 25, работает где-то по компьютерной части и между прочим. Жизнь его здесь похожа на вольную жизнь ковбоя дикого американского Запада. С Сережей Арбатским мы проводили вечера за разговорами про Байкал.

Мне надо было пожить в Иркутске несколько дней для того, чтобы запастись продуктами в дальнюю дорогу и достать некоторые мелочи, которые могли бы пригодиться .

Глеб, любезнейший человек, повез меня на оптовый продовольственный рынок, где было все необходимое и по приемлемым ценам. Во время плавания продукты закупать негде: кругом будет глушь.

Глеб позвал меня к себе в гости на ужин и пригласил своего отца, который за 30 лет объездил все байкальское побережье. Папа Глеба, старый таежный волк, выглядел, как герой романов Джека Лондона. Роста был исполинского и широк костью, взгляд спокойный и проницательный. Во всем облике отражался дух просторов дикой байкальской природы. По сравнению с ним я смотрелся туристом-матрасником. Стол накрыли от всей сибирской души. Я сидел напротив папы Глеба и пронизывался его оценивающим взглядом. Что такого во мне можно было разглядеть во время еды?! Но он смотрел на меня по-хорошему, потому что мужик, чувствовалось, душевный и от силы добрый. Примерял он мой вид и на предмет того, смогу ли сделать то, что задумал, или скорей всего сгину по пути от непредвиденных обстоятельств. Вид у меня обычный, если не принимать во внимание бороды, но поскольку мы в Сибири, то и борода — обычная вещь. Так что ничего из себя особенного не представлял.

Я узнал об опасностях, которые меня подстерегают. Трудно выделить главную.

Клещ распространяет одну из самых опасных для человека инфекций — энцефалит. Понятие энцефалит объединяет множество болезней, которые характеризуются воспалением головного мозга. У заразы несколько форм: клещевой, комариный, гриппозный, энтеровирусный и пр. В зависимости от формы и тяжести заболевания можно либо остаться инвалидом, либо сыграть в ящик. Я позвонил в местную санэпидемстанцию, и там меня не утешили: местный клещевой энцефалит — самый скверный, клеща в здешних лесах много и опасность заражения очень велика. Сказали, что без прививки нечего на природе делать.

Прививку я не сделал. Вместо этого купил иммуноглобулин и шприц на всякий случай. Если укусит клещ — уколюсь. На коробке с иммуноглобулином значилось страшное предупреждение, что впрыскивать в организм зелье можно только при наличии рядом отделения антишоковой терапии или реанимации. Вот так лекарство! Понадобится мне эта терапия или нет, я не знал и проверять не хотел — все равно ее там рядом не будет. Работники СЭС посочувствовали мне и пожелали удачи. Спасибо.

Как ни странно, к страшной заразе местное население относится предельно беспечно и прививки не делает. Переболевших энцефалитом я здесь встретил много. Во народ!

Следующая опасность — это ветры, которые достигают здесь ураганной силы и налетают очень неожиданно. Особенно нежелателен в моей ситуации ветер "горняк", который срывается с гор и может унести в море и там лодку перевернуть. Дальше, конечно, у меня должны начаться крупные неприятности, потому что окажусь в ледяной воде и помогать мне будет некому. Предсказать ветер трудно, и может случиться так, что если вдруг застигнет всего лишь в 20-ти метрах от берега, то рискую не выгрести. Я кажется начинал понимать, во что вляпался. С расстояния 5000 километров такие детали кажутся несущественными.

Медведя на Байкале тьма, особенно на второй половине пути, севернее острова Ольхон, где у них специальный медвежий заповедник. Ночевать на этом участке рекомендовали только в зимовьях.

С медведем я повстречался только один раз в жизни на Сахалине. Была у меня облюбована изба на берегу моря, куда ходил иногда пожить в одиночестве. Однажды приехал на место и вижу — народ ошалелый из тайги валит: в лесу объявился медведь-подранок.

"Ерунда, — думаю, — пронесет", и пошел. Ночью зверь пожаловал ко мне в гости. Ничего особенного он не сделал, просто походил около избы, а потом ушел. Лежу в спальнике сам не свой. Наутро надо возвращаться домой. Идти до станции около 2-х часов. Прошел немного, как вдруг услышал в кустах звуки приближения большой животной массы. Зверя не видел, но чуял. Я очень приободрился и припустил. Расстояние до станции покрыл за какие-то полчаса.

Здесь же драпать будет некуда, и мне категорически не рекомендовали убегать от зверя. Если повстречаю, то должен стоять и не шевелиться: может, пронесет. А когда начинаешь бежать, у медведя просыпается инстинкт преследования и он бросается в погоню. После того, как догонит, у него проснется другой инстинкт — убийцы. А если стоять и не будить в медведе зверя, то может все и обойдется.

Местная природа спешила заверить меня в своих серьезных намерениях и полном отсутствии чувства юмора. В мае этого года на окраине города Иркутска медведь задрал насмерть человека. В самом городе! И хотя это был не очень населенный район, тем не менее это произошло в черте города. Медведь, вероятно, ошалел от массовых лесных пожаров, которые случились той весной. Диво-дивное — пожары весной!

Прижимы. Тоже достаточно опасная байкальская особенность. Прижимы — это скалы, которые напирают на Байкал, не давая никакой возможности образоваться даже маленькому пляжику. Растягиваются прижимы километров на 15.

Еще одна напасть оказалась совершенно для меня неожиданной — гюрза, ядовитая змея, которую знаю и видел в Узбекистане и Казахстане не раз. Но что она здесь водится, не мог поверить. Оказывается, водится и в изобилии в районе острова Ольхон.

И как самое несущественное после всего этого можно воспринимать крайнюю малолюдность на 800-километровом протяжении береговой линии от Листвянки до Северобайкальска. Случись чего — рассчитывать придется только на свои силы, помогать некому и караул кричать бесполезно.

Посоветовали избегать случайных людей на берегу. Места здесь глухие, и народ шатается разный, все больше странный, случается и беглый. В московском турклубе прочел отчет о путешествии студентов по забайкальской речке. На одной из стоянок они нашли человеческий череп. Не думаю, что весь берег усеян черепами. Но как разовый факт такое не исключено. Вот так.

На прощание старый таежник глянул на меня очень грустно и засомневался в удачном завершении моего предприятия. Каково было мне после таких бесед! Но я скорей готов был сгинуть в глуши, только бы не отступить. Жизнь моя начиналась сейчас заново, и путь у нее был один — вперед.

На самом деле все эти страсти-мордасти я воспринимал, в отличие от местных жителей, в совершенно другом приоритетном порядке: меньше всего хотелось быть укушенным клещом, все остальное надеялся пережить. Иркутяне же, наоборот, клеща ни во что не ставили. Наибольшие сомнения и беспокойства у них вызывал тот факт, что отправляюсь в дальнюю дорогу совсем один. Нельзя сказать, что я был к этому совершенно равнодушным, но с перспективой заболеть энцефалитом и сравнивать нечего.

Глеб и его отец помогли мне существенно. Более толкового рассказа об особенностях Байкала, обитателях его окрестностей и климата я больше не слыхал. Ни в одной книжке такого нет.

Валера Горшков доукомплектовал меня продуктами, которые остались от иностранной экспедиции. Несколько лет назад иностранцы приехали побродить по тайге и немного одичать. Одичав, они отказались пить суррогатный кофе в пакетиках как продукт, противоречащий окружающей природе. Кофе валялся на складе целыми россыпями. Народ его попивал только с глубокой тоски, потому что срок годности продукта вышел и он по вкусу стал напоминать какой-то медицинский препарат. Пить его можно было только на выдохе, чтобы ядовитые пары не залетали в ноздри, иначе подташнивало. Я не привередничал и продукт в качестве подарка принял. Остальные дары Валеры были просто бесценны — это сахар в банках и еще какие-то консервы, съесть которые в городских условиях никто не мог. Я решил, что они приготовлены из мяса бегемота, потому что я перепробовал в этой жизни, кажется, все виды мяса, включая мясо собаки, обезьяны, моржа, нерпы, акулы и змеи. На бегемоте остановился не потому, что под впечатлением съеденного продукта мне начинала видеться Африка, а потому что ничего подобного я никогда не пробовал, и бегемотины тоже никогда не ел.

"Стало быть, это бегемот — подумал я, — пусть будет. В глуши и в тоске глядишь дозрею и съем экзотику". Мясо бегемота обладало очень полезным свойством — его нельзя съесть много. Это могло пригодиться, если вдруг придется провести долгие месяцы в тайге из-за какой-нибудь невозможности продолжить путь. Все могло произойти.

Любезности иркутян не было границ. Валера пообещал забросить меня на берег Байкала в поселок Листвянка и устроить там жить какое-то время, пока не соберу лодку и не буду готов отвалить. У него там была изба, что-то вроде дачи.

От Иркутска до Листвянки недалеко — час езды. Проехали мимо музея сибирского деревянного зодчества. Вовнутрь не зашли, а просто пронеслись мимо. Но иркутяне успели-таки на ходу возгордиться памятниками старины, которые представляли из себя деревянные строения разного назначения расположенные на одной территории, обнесенной забором, и создавали издали впечатление продукции кружка юных дровосеков при местной лесопилке. Проносясь мимо на большой автомобильной скорости я не успел подумать по-другому. Сибиряки же так не думали — они знали больше, но тогда мне было не до ахов по поводу произведений топорной работы. Я думал о том, как уцелеть в глуши среди дикого зверья. Цивилизация отдалялась от меня, и я мысленно прощался с ней навсегда не то чтобы серьезно, а так, на всякий случай.

Справа протекала река Ангара, совсем не такая, как представлял ее на основании политической карты Советского Союза. Ангара оказалась очень могучей рекой и несла воды непривычно для европейца много и быстро. Я привык к крымским речкам, которые можно перепрыгнуть или переплюнуть. Наличие небольшого количества воды было понятно для сознания вполне: где-то что-то подтаивало малость и подтекало, образуя речку. Но откуда берется столько воды сразу, как в Ангаре, сознание крымчанина воспринимать отказывалось. Мое тело казалось незначительным природным образованием по сравнению с водостоком мощной речищи. Факт впечатлял.

Реки удивительны тем, что вода в них движется, отчего в человеке возникают необычные и специальные чувства, особенно когда воды много и она быстрая.

Я не отношусь к типу людей, которые гордятся своим героическим прошлым. Мои путешествия по морям и океанам не заставляют меня смотреть неуважительно на водоем другой природы и меньшего размера. В природном факте я вижу только прелесть его неповторимой особенности и не вспоминаю об океане, когда нахожусь в другом месте. Я зауважал Ангару как непонятный для меня природный объект. Непонятный, потому что у меня возникло от встречи с ним только первое поверхностное впечатление. А чтобы понять реку, надо посвятить ей часть своей жизни.

Я смотрел на реку, как на тигра, как на что-то дикое и недоступное. Байкал таким не казался — я собирался с ним жить.

Въехали в Листвянку. Поселочек невелик и растянут вдоль берега залива. Домишки ютятся по падям между лесистыми сопками. Я приготовился к встрече с затрапезностью и грязюкой сибирского захолустья. Этого не понадобилось: поселочек был чистенький и имел на редкость приветливый и душевный вид. Избы из лиственницы бросались в глаза, создавая особенное и приятное настроение. Лиственница — удивительное дерево, она придает строению чистоплотность и дарит ее обитателям легкость дыхания.

У Валеры с дачей происходят одни недоразумения и крушение надежд. Сам появляется здесь редко и на вопрос, зачем ему дача, ответить толком не может, а только мучается догадками и воспоминаниями. Строение он сдал своим знакомым задаром в надежде, что те отстроят баню во время проживания. Но знакомые отжили положенный срок, а баню не построили. Валера стоял во дворе своего домовладения, смотрел не моргая в пространство перед собой и чесал затылок. Я пристроился и начал соучаствовать.

Выгрузив вещи, мы начали куролесить по поселку в поисках знакомых, чтобы сообща обрадоваться жизни, лету и наличию Байкала поблизости. Знакомых оказалась тьма.

Нас собралось человек 10 за одним столом. Я был незнакомый и поэтому в основном сидел и молчал. Говорить было кому. Местные отличались от горожан спокойным нравом и еще более широко открытыми глазами при взгляде в упор. Иркутяне по инерции были озабочены городом и не могли расслабиться полностью. Мысли их частично находились в уюте благоустроенных квартир. Обитатели деревни благоустроенных квартир вдали не имели и поэтому чувствовали себя посвободней. Компания сидела тесно сплоченным дружным коллективом и производила внутри помещения атмосферу радости и любви. Я погрузился в эту атмосферу, и во мне начали просыпаться давно забытые чувства, порождаемые присутствием правильных людей, которых последний раз видел, трудясь и живя на Сахалине во времена своей молодости.

Люди везде разные, но, безусловно, существует что-то общее для тех, кто живет в одном месте. Это своего рода душевная суть объединенного существования. Она питается настроением и духом сожителей, а также питает все вокруг тем, что имеет. Так рождается и существует дух сообщества. Дух жителей Листвянки — это дух братства и товарищества. Но все-таки это не север, где люди сплачиваются больше от того, что они все вместе оказались в большой дыре. Там, в коллективе, в основном производится атмосфера печали и тоски от удаленности и заброшенности, и только потом на основе этого возникают те особенности поведения, которые характерны для северян. Здесь все по-другому: это не север и не островная земля и нет необходимости в понятии "материк". Народ живет коренным образом, поэтому объединяет его не удаленность от цивилизации, а что-то другое, местное байкальское.

Капитализм, конечно, оказал влияние на быт и нравы жителей, но не настолько, чтобы разрушить чудесные особенности духа местного товарищества. В российской буржуазной Европе сейчас отношения между людьми настолько изменились, что, кажется, ничего хорошего на корню не осталось и нет в живых того образца, с которого можно будет со временем начать возрождение нации. Очень похоже на то, что российский генофонд сохранился только здесь, в Сибири. Об этом можно догадаться по открытым взглядам жителей глубинки. Именно они, эти жители сибирских захолустий, являются носителями духа нации, того, чего не приобрести за деньги и не восстановить так просто, если однажды растерять.

Разговоры наши застольные были всякие, но, в основном, радостные. Заговорили о клещах, для которых сейчас был самый сезон. Оказалось, что двое из присутствующих переболели энцефалитом, и что самое поразительное, так это то, что ни у кого не было прививки. Удивляюсь беспечному отношению сибиряков к страшной болезни: ее воспринимали чуть ли не как насморк.

Вышел на воздух ощутить байкальский простор и увидел местное население в количестве трех человек, которые в честь лета и воскресенья устроили праздник. Местность, где разыгрался праздник, представляла из себя косогор, наверху которого сидели мужик с бабой и горланили песни под гармонь. Напевы были старинные и соответствовали местной природе. Третий участник торжества карабкался по косогору вверх, пытаясь достигнуть высшей точки и влиться в коллектив. Желание его было велико, и я его понимал, потому как сам был не прочь присоединиться к певунам.

На косогоре была неровность в виде крутяка, который обязательно надо было преодолеть, чтобы достичь гармониста и солистку. Как только третий мужик достигал перегиба, он поскальзывался и сползал вниз, на исходную позицию. Косогор был крут и карабкаться приходилось на четвереньках. Попытки мужик возобновлял с потрясающим упорством и повторил их уже раз десять. Он был пьян в дым. Для его друзей он как будто не существовал. Они и не собирались ему помогать, несмотря на то, что подползал к ним очень близко. О помощи мужик не взывал, демонстрируя потрясающей силы душевное качество, похожее на упрямство, только гораздо круче — что-то вроде упорства с оттенком поразительной твердолобости. Обижаться за отсутствие помощи не собирался — обиду не понял и не принял бы никто. Между ними царил дух залихватской отчаянной радости и добродушия.

Я только первый день в Листвянке, но уже этого оказывается достаточно, чтобы ощутить неповторимую особенность местного населения.

Пошли к Пламеневскому в гости. Владимир Пламеневский — человек необычный и одержим всевозможными творческими порывами. Ему лет пятьдесят с небольшим, у него достаточно молодая и симпатичная жена. Вместе они рисуют картины и развешивают их на стенах собственной галереи, которая располагается тут же, во дворе. Владимир, уроженец Севастополя, стало быть земляк. Но к землякам своим я равнодушен, и этот факт ни в коей мере не определил моего отношения к нему. Поражало в нем другое и, в первую очередь, молодецкий задор по отношению к жизни вообще.

Когда я завел разговор о кругосветном плавании на яхте, он сразу воспрянул духом и быстро согласился проделать путешествие со мной на пару. До материализации идеи, думаю, у него дело бы не дошло: все-таки он не такой псих, как я, но от того, что у него возникло искреннее стремление, становилось тепло на душе, и я обрадовался наличию чудесной личности просто так, как солнцу на небе.

Из господина Пламеневского прут наружу творческие силы в страшном количестве, превращаясь в произведения живописи, стихи и архитектурные строения причудливой формы. По собственному проекту он построил дом и картинную галерею рядом. Внутренность дома похожа на каюту старинного парусника, в которой поселился ученый-натуралист. Книг полно, и они радуют глаз. Удивительно то, что Пламеневский построил прекрасный просторный и светлый дом из горбыля, причем денежные затраты были до смешного незначительные.

Я вспомнил друга Ваню, который возводит свое дорогостоящее медвежье логово. Друга Ваню стало жаль. Мне нравится дом господина Пламеневского гораздо более памятников деревянного сибирского зодчества в виде неказистых изб. Строение Пламеневского воздушное, просторное, светлое и теплое. Мне даже кажется, что внутри помещения звенят маленькие колокольчики. Молодец мужик. Но сколько труда заложено в его доме! Я бы так не смог: не то, чтобы сил не хватило, просто в голову не пришло. Восхищаюсь такими людьми, для меня они — герои, которые совершили немыслимый подвиг труда. И все-таки окружающий мир не такой, как сказочный и хорошо придуманный мир господина Пламеневского. Сибирь куда как более дремуча и угрюма.

Договорившись, что через пару лет махнем вокруг света, пошли в картинную галерею. Здание, в котором она находилась, было подобием дома хозяина и представляло из себя крышу без стен. Внутри полно картин с местными видами в ненатуралистическом стиле. Если бы я был женщиной, то постарался бы отбить Пламеневского у его жены и женить на себе, чтобы жить как в раю среди картинок, овеянных духом свободы и творчеством.

Создание картин и строительство чудо-дома не истощили Пламеневского до конца, и остаток сил он решил израсходовать на написание стихов. Я не литературный критик, поэтому подаренный им сборник стихов с дарственной надписью воспринимаю просто как память о чудесном человеке, которого уже не раз пытаюсь поздравить с Новым годом и никак не соберусь. Мне стыдно и каждый раз даю себе клятвы сделать это на следующий год обязательно.

Собрание порешило, что мне обязательно надо познакомиться с Виктором — бывшим капитаном Научно-исследовательского парохода " Верещагин", который принадлежит Лимнологическому институту. Виктор много лет плавал по Байкалу и наверняка знает много чего полезного об особенностях местного климата. Вечером я был у него в гостях. Виктор рассказал, как предвидеть страшный ветер горняк. Стопроцентной гарантии предсказания на все возможные случаи возникновения горняка нет, но есть некоторые, наиболее типичные приметы. Часто бывает, что перед первым порывом ветра можно наблюдать облака, которые переваливают через горы. Бывает и так, что над горами повисает облако и когда оно поднимается вверх и образуется просвет, жди беды. А может случиться, что не будет никаких облаков и все неприятности начнутся просто так, сами по себе и очень неожиданно. Я уже перестал соображать что-либо по этому поводу.

За короткое время моего пребывания на земле иркутской я уже столько наслышался страстей про Байкал, что в самый раз было либо повернуть оглобли в обратную сторону и вернуться домой, либо отправляться в путь, не мороча себе голову предсказаниями катаклизмов и перестать томиться предчувствиями беды.

К Виктору меня привез Валера. Выйдя из машины, мы пошли в направлении убогого одноэтажного строения по типу малосемейки. Дорогу нам перегородили трое мужиков, смотревших на нас в упор, и одетые во что попало. Создавалось впечатление, что нацепили они на себя без разбора вещи из бабушкиного чулана, лишь бы только кое-как прикрыть тела.

Сразу вспомнился мой лучший сахалинский корефан — старший электромеханик НИС "Искатель" Валерка Булычев. Перед тем, как уйти в запой, он снимал с себя все вещи, кроме трусов, и облачался во что-нибудь, чего не жалко. Однажды по случаю облачился в костюм сварщика, скроенный из толстенной брезентухи, и прожил внутри его месяц, пока запой не кончился. За это время успел схоронить своего дружка-собутыльника, на квартире которого устраивался праздник жизни. Позже Валерка сокрушался по поводу того, что взялся пить с тем, кто пить, по существу, не умеет. Вот так: если не можете остаться в живых после месячного запоя, причем каждый день надо пить до полной отключки, то нечего с Валеркой Булычевым садиться за один стол.

Мой Сахалинский кореш одевался в лохмотья по случаю выпивки, а мужики, перегородившие нам путь, были трезвые, и я терялся в догадках, за кого их принимать. Вскоре выяснилось, что они представители творческой интеллигенции города Иркутска. Пятенко Сергей — музыкант и играет в разных местах, где платят и где для души. Дубанов Николай и Кравкль Женя — профессиональные театралы. Чем они в театре занимаются, так и не понял. Понял только то, что они там далеко не последние люди, но дело не в этом. В театре я все равно ничего не смыслю, и для меня они были просто людьми, которые смотрят на мир очень правильно, потому что хотят увидеть в нем прекрасное.

Экзотический вид их одеяния объяснялся тем, что Николай и Сергей помогают Жене строить баню на его земельном участке. Ничего особенного в этом ребята не усматривали, а я усматривал, потому что жил последние девять лет в Европе. Люди там себя так не ведут. Просто представить не могу, чтобы один крымчанин помог своему другу крымчанину строить баню.

Я сам крымчанин, и у меня нет на родине друга, которому я хотел бы помочь строить баню. Не жалею об этом, и я очень люблю то место, где родился как память и как привязанность. Мне нравится там жить, там мой дом, там у меня папа с мамой и сын Иван, который приезжает ко мне в гости.

Николай, Сергей и Женя! То, что вас объединяет, и то, что вы делаете друг для друга, в Европе является пережитком прошлого, а новое поколение об этом даже не догадывается. Вы не осознаете своих поступков и правильно делаете, потому что осознание может привести к гордости, а гордость к неискренности, после чего воздушный замок рухнет, потеряв опору. Берегите себя, ребята, вы — бесценное народное достояние!

Мы сидели на кухне у Виктора, пили водку и чай. Мне было хорошо от того, что нахожусь среди людей, излучающих в мир дружбу и доброту, и немного жаль себя за то, что я в гостях и мне никак не успеть принять участие в чудесном празднике жизни под названием дружба, ведь для дружбы надо время, а я им не располагал. Одной ногой я был уже не здесь, а где-то далеко, в безлюдной дали бескрайних байкальских просторов.

Узнав о том, что собираюсь переплыть Байкал, мужики всполошились и начали много говорить об опасностях одиночного плавания вообще и по Байкалу в частности. Я видел сибиряков, в душах которых теплится великая мечта о путешествиях и дальних странах, и понял еще сильней, что мечта эта одна из самых важных у человека. Вдруг захотелось посвятить свою жизнь строительству воздушных замков, глядя на которые захочется обрадоваться просто так и опечалиться о чем-то несущественном и прекрасном.

Когда-то я был другим человеком, мне хотелось оставить о себе след, создать что-нибудь монументальное, вечное или полезное, на худой конец. В этом я видел смысл своего существования. Но в один прекрасный момент вдруг увидел с предельной ясностью, что природа уничтожает и предает забвению все: и людей, и то, над чем они стараются всю жизнь.

Мир устроен очень правильно, и все, что появляется в нем, должно исчезнуть когда-нибудь, наверное, чтобы вновь появиться, а может просто так — навсегда. Непонимание прелести и удивительной гармонии этого факта заставляет нас биться головой о стенку, противореча природе в бесплодной попытке создать вещь на века. Нет в природе такой вещи, и нет в ней нужды. Все, что мы делаем, очень примерно можно считать этюдными набросками к большой и главной картине, которую нам никогда не нарисовать. Мы раскрашиваем облака.

Мужики сговорились и дали мне диктофон, чтобы вдали от цивилизации я наговорил навеянные ветрами и одиночеством "ценные" мысли. Диктофон был заграничный и стоил денег, но мужикам жалко не было. Мне понравилась эта идея, а особенно — отсутствие жалости.

Жизнь моя перестала существовать, как будни. Я — странник, и все вокруг начало представляться полным таинств и прелестей. Душа моя была открыта к восприятию заново увиденного мира. За тайной не надо далеко ходить, ее просто надо уметь разглядеть, потому что она всегда при нас, только в незамеченном состоянии. Прекрасен был вечер, прекрасны были люди, прекрасная была премерзкая байкальская погода, прекрасен стал каждый день, казавшийся праздником, прекрасна была жизнь, как миг радости. Только такой она и должна быть. Жизнь.

Сортир у Виктора представлял из себя минералогическую выставку байкальской каменной природы. На полках красовались образцы минералов и разноцветные кристаллические друзы — смотрелось роскошно, не хватало только музейных табличек с названиями. Туалет-музей хотелось посещать часто не из-за выпитого чая, а из-за давнишней любви к камням.

После того, как Виктор ушел из Лимнологического института, он обзавелся собственным пароходом и разъезжал на нем по Байкалу с разными коммерческими и некоммерческими целями. Вскоре пароход стало содержать накладно, и он его продал. Теперь вместо парохода у него коммерческий ларек под вывеской "Омуль-продукты".

Я тоже плавал по разным морям и океанам и тоже содержал ларек, но только с другим названием. Жалко себя за то, что потратил часть жизни на мышиную возню. Не имею никакого права относиться как-нибудь к ларьку "Омуль-продукты" и не буду, но было бы радостно видеть капитана за капитанским делом, а не за прилавком.

Я хочу, чтобы все капитаны и моряки побросали свои коммерческие ларьки и отправились в плавание кто на чем может просто потому, что это здорово, и потому, что они все этого очень хотели в детстве, когда мечтали о морях и дальних странах. Грустно от того, что при переходе страны на капитализм многие моряки остались без моря. Не так грустно за рабочих, оставшихся без станка, как за моряков. Море — это в первую очередь мечта, а не средство производства, поэтому особенно грустно. Убитая мечта — как нечаянно уничтоженная красивая и бесполезная в хозяйстве птица. Над курицей не плачут.

Моя лодка представляла из себя полуфабрикат, и сборка ее начала напоминать процесс строительства. Чего-то не хватало, и приходилось срочно что-нибудь придумывать из подручных материалов. Я снова окунулся в атмосферу трудового подвига и героических усилий.

Познакомился с двумя ребятами, которые трудились научными сотрудниками в Лимнологическом институте и занимались изучением ластоногих. Заглянул к ним вечером на чай, и они показали замечательные слайды, которые сделали во время одной из экспедиций. Смотрю на ребят, как на ископаемых. Сейчас в стране живые научные сотрудники — большая редкость. Служебной перспективой они явно не были довольны и в скором времени собирались уехать кто куда. Бедные ластоногие — они вынуждены будут существовать без научных сотрудников и неизученными.

Оказавшись в институтском общежитии, я погрузился в атмосферу прошлых лет, когда молодым специалистом приехал на Сахалин изучать природу океана. Общага, куда меня поселили тогда, очень смахивала на ту, в которой сейчас находился. Архитектурного стиля у строения не было. Имелся при нем только тип — барачный, и было построено оно не для жизни, а для существования, которое допускалось двух видов: брачное и холостяцкое. Молодые специалисты были холостяки и жениться не собирались. На вопрос "почему?" они молча, с оттенком отчаяния и безысходости махали рукой в направлении поселка Листвянка.

Здание Лимнологического института проектировалось под стать храму науки. Были здесь колонны, широкие лестницы и много свободного бестолкового пространства, растянутого преимущественно вверх. Потолки были настолько высоки, что, попадись археологам будущего при раскопках это здание, они могут подумать, что люди жили в наше время метра по четыре ростом. Но звание "храм науки" обязывало иметь высокие потолки, зато в строениях для жизни служителей храма потолки сделали предельно низкими, наверное, для того, чтобы научные сотрудники имели разнообразие. Институт вместе с общежитием смахивал на особняк с затрапезными хозпристройками для жизни домашних животных.

Зашел в институт и увидел старинные карты на стенах, а также засушенные трупы животных. Вскоре по коридорам начали водить экскурсантов — я оказался ни при чем и вышел наружу. Вокруг института, в основном, была грустная необжитая пустота.

Когда привозили очередную группу экскурсантов, из "храма науки" выскакивал научный сотрудник, не имеющий удовлетворения в зарплате, и начинал приторговывать самоцветами. Пройдясь внутри здания, я не обнаружил признаков научной деятельности: народ не курил в коридоре и не сновал с папками и чертежами из комнаты в комнату, и вообще, похоже, никого не было в живых, кроме научного сотрудника-экскурсовода и научного сотрудника-торговца самоцветами. Основной штат явно отсутствовал — наверное, уплыл в море за открытиями или пытался разбогатеть где-то на стороне с помощью коммерции. Что-то в учреждении было не так. Оно полностью превратилось в музей и скоро среди экспонатов должен появиться научный сотрудник живой и за работой. Его задачей будет сидеть в помещении и что-нибудь несущественное на бумаге рисовать, но с умным и сосредоточенным видом. Для экскурсантов будут приоткрывать дверь и показывать: вот, смотрите, только тихо, он работает. В специально отведенное время его можно будет покормить чем-нибудь из рук. Размножаться ему будет запрещено, потому что маленьких научных сотрудников некуда девать, к жизни в условиях неразвитого капитализма они не приспособятся. Их надо будет разводить в специальных питомниках на тот случай, если вдруг какому-нибудь капиталисту приспичит что-нибудь изучить.

Ненужная вещь — Лимнологический институт в современных условиях, как мороженое на северном полюсе. И изучение поведения ластоногих кажется выдуманным занятием не от мира сего. Странно и печально. Лет пятнадцать назад это казалось важным и нужным делом. Женщины любили научных сотрудников, я знаю. А сейчас на этот шаг могут решиться только те, которым уже терять нечего. У научных сотрудников в любви нет будущего. Так они скоро повымрут совсем. Жаль, конечно, — они такие забавные!

Ребята явно родились не в то время. В них был дух ученых Дальнего Востока 70-80-х годов, они обладали всеми теми прекрасными качествами, которые присущи личности, имеющей бескорыстные устремления к нематериальному. Откуда это у них в наше время? Мне понадобилась помощь, и они сразу же согласились помочь.

Я жил в Валериной даче-избе вместе с Надеждой Перфильевной Крупицкой, бабушкой лет 70-ти, и ее внучкой Викой, прелестным десятилетним созданием. Надежда Перфильевна угощала меня местной экзотикой — варениками с черемшой. Очень вкусное и необычное блюдо. На Сахалине такого почему-то не делают, несмотря на то, что черемши там произрастает много.

Надежда Перфильевна в молодости работала надзирателем в сталинских лагерях и имела родственников, приближенных к тогдашнему высшему свету. Кто точно у нее были родственники, не помню, только гостила она у них на территории Кремля, видела самого Сталина и даже здоровалась с ним. Кроме того, ездила по Байкалу вместе с Индирой Ганди. Я поверил ей и про Сталина, и про Индиру Ганди. Вообще-то, когда мне рассказывают всякие небылицы, я обычно всему верю.

Встречу со Сталиным Надежда Перфильевна помнила до мельчайших подробностей, и я выслушивал эту историю каждый раз по вечерам. Потом мы пили чай и ложились спать рано. Спалось в избе на редкость покойно. Думаю, это из-за того, что она срублена из лиственницы, или место, на котором она стоит, особенное, или это бабушка Надежда Перфильевна убаюкивала меня своими рассказами. Скорее — от всего сразу и еще от Сибири.

Просыпался от тишины и ходил к колодцу за водой вместо зарядки, потом завтракал вместе с Надеждой Перфильевной, слушал про Индиру Ганди и про то, как ей понравился байкальский омуль. Затем принимался за устройство своей лодки. Это занимало меня полностью до самого вечера. Так продолжалось пять дней. Погода была капризная и, в основном, сумрачная: низкие свинцовые тучи, холодный пронизывающий ветер и дождь. Несмотря на то, что был конец июня, ходил я в свитере и в синтепоновской куртке. Погода напоминала Крымскую, но только зимой.

Собирать лодку страшно надоело, но пренебречь недоделанными мелочами я не мог. Какая-нибудь ерунда вдали от цивилизации может обернуться крупными неприятностями.

Лодку на ходу я так и не испытал. Торжественный спуск на воду в Крыму спуском можно было считать только очень условно: лодка не проплыла нисколько, а была только полита шампанским. Испытаниями я должен был заняться во время плавания. Конечно же, так поступать никому не рекомендую — это крайне опасно. Вода в Байкале ледяная, где-то +4 С и если вдруг перевернусь, то шансы на благополучный исход в дали от людей будут невелики.

Наступил тот долгожданный момент, когда я, наконец, подготовил свою лодку. Она вдруг перестала существовать как множество составных частей, а превратилась в нечто целое. Казалось, что она имеет право на существование наравне со мной, человеком. Просто не может говорить — и только, но с ней рядом я почему-то не чувствовал себя одиноким. Нас стало двое.

Дождь временно прекратился, и я пошел смотреть на Байкал, про существование которого уже забыл, будучи увлеченный предстартовой суетой и новыми хорошими людьми.

Листвянка задумана очень неуютно. Вдоль Ангары растянулась широкая по здешним меркам набережная, которая была предназначена только для удобства машин. По набережной совершенно не хотелось гулять, по ней можно было только следовать из пункта А в пункт Б.

Иду по набережной навстречу ветру и навстречу Байкалу. Поселочек закончился, и я попал на местную судоверфь. Признаков действующего производства видно не было. На стапелях ржавели корпуса яхт класса "Гидра".

Во времена начала перестройки местные энтузиасты организовали здесь строительство яхт. Построив одну, сели на нее и поплыли вокруг света. Не дотерпев до конца, мореплаватели высадились в США, поселились там насовсем и обзавелись новыми женами. Прямо как история с "Баунти".

Без энтузиастов верфь осиротела, и на ней сейчас могут по привычке сделать только сварной железный корпус яхты. Судя по слою ржавчины на готовом корпусе, хозяина ему не находилось давно. Недоделанная яхта грустила о штормах и дальних странах без особой надежды на лучшую жизнь. Захотелось пожалеть ее и купить, чтобы отправиться в дальние страны искать счастья по чужим морям и океанам. Но я небогат и поэтому просто молча постоял около, а потом отправился дальше.

Я не знал, где остановиться первый раз, чтобы поглядеть именно на Байкал, а не на Ангару. Листвянка, по большому счету, находится на берегу Ангары, и только своей восточной оконечностью подступает к самому морю. Когда же именно мне надо было остановиться, замереть, открыть рот и преисполниться радостью от первой встречи с Байкалом, неизвестно. Все-таки решил дойти до мыса и уже там открыть рот, удивиться и задуматься о чем-нибудь хорошем.

Верфь заканчивалась пустынным берегом с корабельным хламом. Вскоре добрался до мыса и заглянул за перегиб. Передо мной открывалось пространство, заполненное небом, горами и водой. Цивилизация как будто перестала быть, она собралась в кучу и, отступив назад, находилась вся целиком далеко у меня за спиной. С первого взгляда понял только то, что впереди жутко и неприветливо.

На меня сверху полил дождь, а сбоку подул ветер. Я стоял молча, пытаясь сообразить куда попал. Промок и продрог. Душа не стремилась в необъятную даль, она стремилась в Валерину избу пить чай с Надеждой Перфильевной.

Но почему-то я не мог уйти сразу, а стоял, не шевелясь, и все смотрел на открывающийся впереди горизонт, обозначающий даль неведомую. Она действительно казалась неведомой, несмотря на то, что существуют карты. И я никак не мог представить себя там, внутри нее. Я не представлял, что отправлюсь туда и один. Как будто что-то не пускало вперед, держа на привязи невидимой нитью здесь, в поселке Листвянка. Я не чувствовал ничего общего с тем, что увидел. Я чувствовал наличие чего-то огромного и сильного, но рядом и на расстоянии. Главная тайна была для меня недоступна. И чего ради она должна быть доступна вот так ни с того ни с сего? Мы не прожили вместе ни дня, мы не пережили того, что объединяет.

Я был в разных местах планеты и видел разные пейзажи, но никогда не доводилось видеть перед собой пространство с великой таинственной пустотой внутри, никогда не случалось находился так близко перед неизвестностью и никогда не было так одиноко, как тогда, когда стоял обливаемый дождем и обдуваемый ветром на берегу непонятного для меня водоема, окруженного горами.

Я вернулся в избу и сразу лег спать. Ужинать не хотелось и читать "Плейбой" перед сном тоже.

Утром пересмотрел все свое имущество и пришел к выводу, что технически готов к отплытию. Отход назначил на следующий день. Сходил к научным сотрудникам в общежитие, помылся в душе и договорился о помощи. Мог бы и сам управиться, но это потребовало героических усилий. Лодка с парусным снаряжением и запасом продовольствия весила, наверное, килограммов 130.

Следующий день наступил, и Дима с Сережей пришли точно в назначенное время. Но отход не состоялся: погода была премерзкая, как и все предыдущие пять дней.

Под вечер дождь перестал, и я пошел на мыс снова смотреть на Байкал. Не давал он мне покоя, а по ночам снилась всякая чертовщина. Прошел по знакомой набережной, неприспособленной для гуляния, пересек верфь, пожалел ржавый корпус недоделанной яхты и вскоре оказался на мысу. Передо мной открылась совсем другая картина. Краски моря и неба были не такие как вчера и создавали впечатление совершенно другого места. Но черная-причерная дыра в перспективе существовала независимо от раскраски природы. Она приводила все мои чувства в страшное смятение, будто стою на краю пропасти неизвестной глубины.

Домой вернулся в полной уверенности, что завтра точно удастся отправиться в путь.

Я привык жить в Валериной избе, привык к Надежде Перфильевне и к внучке Вике. Казалось, что живу здесь очень долго, чуть ли не всю жизнь. Испытывать подобные чувства страннику, наверное, не стоит: все-таки это привязанность, а тем более привязанность к месту.

Вспомнил фильм, который посмотрел по телевизору не так давно. Фильм рассказывал о канадском коренном жителе-индейце, который живет на берегу моря вместе со своей большой семьей. Детей у него тьма. Кормятся они в основном мидиями, которых добывают тут же, неподалеку от жилища. Внимание зрителей режиссер и оператор старались обратить на то, как тяжко жить аборигенам и добывать пищу своим трудом в холодной воде северного моря. С отцом семейства составили беседу в виде интервью. Говорили о том о сем, и как бы между прочим спросили, чего бы он хотел больше всего. Я приуныл глядя на экран в надежде услышать какую-нибудь ерунду. Но индеец сказал, что самая заветная мечта у него в жизни — это идти вперед и не останавливаться на одном месте дольше, чем на один день. Ответил он не совсем точно на поставленный вопрос, потому что спрашивали его о желании, а он рассказал о мечте. Это очень разные вещи. Мечта порождает новый путь, а желания — только страдания и напасти. Какой индеец душевный человек!

Настало утро. Как всегда, позавтракал с Надеждой Перфильевной и внучкой Викой. Чем-то теплым и душевным тянуло от доброй бабушки, словно к корове щекой прислонился и ощутил бесконечность теплоты большого организма. Она решила пойти меня проводить, может быть, просто из любопытства, или просто так, но думаю, что она хотела пожелать мне удачи.

Вышел из избы наружу и увидел умытую утром, выспавшуюся за ночь природу. Краски небес изменились с мрачных на радостные; лес, уставший от холодов и черных туч, весело шумел, деревья махали ветками, помогая ветру дуть. Я сразу забыл ненастье прошлых пяти дней и начал мыслить категориями лета и солнечного дня.

В условленное время Дима и Сережа не пришли, и я начал перетаскивать лодку к воде самостоятельно, но вскоре ребята появились и помогли перенести оставшиеся вещи на маленький пляжик, образованный галечным наносом речки Крестовки. Откуда ни возьмись — Валера Горшков с приятелем.

Я начал оборудовать лодку. Надо было поставить и закрепить на нее каркас, растянуть мачту, уложить парус и сделать еще много всяких мелочей, на что ушло примерно два часа.

Во время возни ничего вокруг себя не замечал — внимание было полностью занято неотложными и важными мелочами: то полчаса искал на берегу кусок подходящей проволоки, то распаковывал вещи и искал фотоаппарат и т.д. Я пребывал в состоянии заботы и предстартовой суеты, толком не осознавая, зачем это все надо, пока наконец не переделал все необходимое. И в тот же миг мир как представление начал меняться и очень существенно. Я увидел лодку как большое существо, которое я сам произвел на свет божий. Это было мое творение, и я любил его. Лодка стояла на мелководье, слегка покачиваясь на волне и потираясь брюхом о байкальское дно, — ласково и нежно. Я — папа Карло, а лодочка моя — Буратино. Она воплотилась из идеи в душевный предмет, ожила и начала свое существование. Стою поодаль и смотрю на детище, пытаясь привыкнуть.

Новые чувства завладели мной. Через несколько минут я останусь один. Все привычное должно стать далеким, а непривычное — близким и родным.

Страна, куда отправляюсь — огромная дикая территория, обросшая лесом, и лишь в некоторых местах на моем пути живут люди. Основное время придется провести вдали от этих мест, рассчитывая только на свои силы и удачу. Я вдруг понял, что никогда раньше не был предоставлен сам себе по-настоящему, но всегда неосознанно стремился к этому. Мне это необходимо, как воздух.

Передо мной не плод романтических грез, а огромной величины море — своевольное существо. Хочу понять его. Я вижу чудище, которое не испытывает никаких сентиментальных эмоций, выдуманных человеком от жалости к себе и из любви к уюту.

Я много раз уходил в море на настоящем большом пароходе делать большие и важные дела. Дела были настолько большие, что одному с ними не сладить, и поэтому нас было много. Каждый знал свое дело. Были и у меня обязанности, которые приходилось выполнять, чтобы быть полезным и не казаться отдельным. Но пароход был не мой, и плыл он по своим делам — я только принимал участие и выполнял чужое задание.

Сейчас все по-другому. Я один — и передо мной мой корабль, и поплывет он туда, куда мне надо, и все по-настоящему. Мгновение остановилось и стало прекрасным. Вся предыдущая жизнь казалась подготовкой к этому событию.

Море, мой корабль и я. Весь мир для меня теперь состоит только из этих вещей — это мой мир.

Друзья провожали меня, они желали мне удачи перед дальней дорогой. Что может быть прекрасней таких моментов?! Именно они останутся с тобой навсегда и именно их ты будешь вспоминать в радости и печали. Именно из таких моментов складывается жизнь, потому что только они и есть жизнь, остальное — недоразумение. Во всяком случае, у меня так получается.

Упершись коленом и обеими руками в борт, я лягнул ногой берег и отвалил. Выгреб подальше, поставил парус и при легком боковом ветре начал свое путешествие.

По-моему, провожающие ждали от меня чего-то необычного. Наверное, я должен был произнести речь на прощание или сделать что-нибудь значимое и запоминающееся, что соответствовало бы торжественности момента.

Ничего такого я не сделал. Просто лягнул ногой берег и уплыл. Я не мог высказать те чувства, которые переполняли меня, нет таких слов. Я хотел высказаться с помощью тяжкого труда путешественника. Лягая берег ногой, я любил весь мир, я любил всю жизнь в себе и в тех замечательных людях, которые нашли время проводить меня в путь-дорогу.

Лодка с парусом — удивительное изобретение. Никакой мотор не может обрадовать путешественника так, как парус. Великое счастье — рассекать водный простор под действием ветра. Без лодки с парусом море становится скучным и неинтересным. Ветер зазря носится над водой, разгоняя волну. Но ведь волны никуда не движутся, они просто топчутся на месте, создавая видимость движения. Только ветер по-настоящему может путешествовать, поэтому хождение под парусом напоминает мне скорее полет, чем плавание. Лодка как будто не движется, а просто стоит на месте и молчит, только берега, меняя свои очертания, проплывают мимо меня — все как во время полета на параплане в больших горах.

Я пролетел мимо пристани, обогнул мыс Лиственичный и взял курс на северо-восток. На мысу показался Валера с фотоаппаратом. Еще раз с ним попрощался, сделав несколько крутых разворотов. Ветер значительно усилился и лодочка развила приличную скорость.

Замерз. Надел на себя все теплые вещи — не помогло. Достал полипропиленовый коврик и замотался им вокруг пояса.

Ветер крепчал. Во время порывов лодка получала опасный крен и мне постоянно приходилось менять курс, чтобы не перевернуться. Появилась волна, вначале небольшая, но вскоре выросла до 1 метра.

В трех километрах от мыса Лиственичный находится мыс Сытый. Его проскочил на значительной скорости и взял курс на мыс Толстый. Странное название. Наверняка у этих мест есть древние и поэтичные имена. Коренное бурятское население — народ очень душевный и к природе относится испокон веков с божественным восторгом и почитанием. В ход у них идут легенды, души умерших предков, но никак не "Толстый".

Курс на мыс Соболев. Стараюсь не отходить далеко от берега.

Если вы думаете, что, оставшись один среди воды и гор, я начал испытывать чувство тоски по удаляющемуся от меня человечеству или скуку, не зная, чем заняться, то будете глубоко заблуждаться. Радость от начала новой и необычной жизни была настолько велика, что я даже переставал на время ощущать себя, как отдельный элемент вселенной. Если бы не холод, то тело стало бы незаметным и его можно было вовсе не учитывать.

Попал на другую планету. Погода изменилась с пасмурной на ясную. Небо омрачалось только несколькими облачками, на которые можно было не обращать внимания. Цивилизация прекратила свое существование для меня очень неожиданно. Передо мной открывалась девственная местность с ее первозданной красотой.

Слева по борту проносятся сказочные пейзажи. Они состоят из небольших покрытых лесом гор в несколько сот метров высотой. Горы иногда обрываются в море утесами. Красота! Не успеваю ее воспринимать, как следует. Очень быстро передвигаюсь, со скоростью аж 5 км/час. Хочется пожить в каждом месте по отдельности и подолгу. Хочется посвятить частичку своей жизни каждому проплывающему мимо деревцу, утесу и даже каждому камешку прибрежной гальки. Коротка моя жизнь — как миг.

Замерз и очень сильно. От воды собачий холод.

Скалы и утесы — агрессивные и хищные объекты, они не дают путешественнику расслабиться и думать о природе, как о мягкотелом существе.

Раньше, наверное, с самого детства и до тех пор, пока я не начал по-настоящему путешествовать, передвижение по планете представлялось мне как нечто интересное, сказочное и обязательно уютное. Там, где не уютно — туда не хотелось. Или все-таки хотелось, но не так, чтобы воспринимать этот неуют, а просто находиться рядом. Когда был совсем маленьким, я свивал из пухового одеяла гнездо, забирался в него и смотрел наружу, на окружающий мир как на чуждое мне образование, на которое только и можно что смотреть, но никак не соприкасаться. Мне было хорошо в пуховом гнезде, наверное, так же хорошо, как всякому, кто смотрит о путешествиях по телевизору. Я подрос и оказалось, что мир сконструирован не так, как мне хочется. Он неуютен, этот мир. Уже не помню точно когда, но во мне наступил перелом, и я наконец сообразил, что в неуютности этой есть особая прелесть, настоящий вкус, вкус жизни. Вымышленный уют при этом забрался глубоко вовнутрь меня и исчез там насовсем. Это как новорождение. Тот у кого это не получается, по моему, начинает пить, пытаясь обрести внутренний комфорт-уют, который противоречит природе вещей. Мы можем соприкоснуться с миром только через неуют. Это основа осознания себя как отдельного и целостного существа. Где-то здесь рядом пролегает дорога к бесстрашию, к свободе.

Ветер неожиданно сдох. Убираю парус и берусь за весла. Только не подумайте, уважаемый читатель, что все так быстро и просто: сначала я должен был спустить парус, сложить его и закрепить к каркасу; потом отвязать весла, вставить их в уключины; разобрать и установить руль; поднять шверты, снять с себя часть лишней одежды. Я пустился в плавание на полуфабрикате, и много чего так и осталось в недоделанном состоянии, в частности, весельная система. Чтобы ее установить, надо было привязать и отвязать много всяких ленточек-тесемочек. Пока с ними возился — дунул ветер и меня понесло на скалы мыса Соболева. Волнение усилилось и лодку могло ляпнуть об утес и порвать. До скал оставалось всего несколько метров, как мне удалось поставить весла и в самый последний момент отвернуть и избежать катастрофы.

Волны гуляют по морю не для того, чтобы доставлять нам неприятности, как это может показаться начинающему мореплавателю, они существуют для того, чтобы помочь ему лучше понять природу воды, по которой он плывет. Волны везде разные. В океане, например, волны медленные и длинные, такое впечатление, что они сделаны не из воды, а из разбавленного киселя.

Байкальская волна крутая и нервная какая-то, что говорит о вспыльчивом характере водоема. Погода здесь меняется без предупреждения, все происходит вдруг и ни с того ни с сего. Только что дул свежий ветер, я летел по морю, как чайка над волнами, и вдруг все прекратилось. Скоро ветер снова появился, и я не знал, что мне делать: ставить парус или браться за весла. Иду на веслах.

Погода резко изменилась. Впереди замаячила черная туча, солнце скрылось и все вокруг раскрасилось наоборот. Ветер изменил направление и через некоторое время усилился. Гребля из удовольствия превратилась в каторжный труд.

Впереди — мыс Большой Кадильный, его рассекает речка с одноименным названием. Жалко и речку, и мыс за то, что на них сэкономили названия, как будто первопроходцы опасались, что запаса фантазии может не хватить, чтобы назвать все подряд на своем пути. Надо было просто позвать кого-нибудь на помощь, а не мучить природу однообразием.

При впадении в Байкал речка образовала небольшую долину, где приютились три избы.

Вечерело. Я причалил к берегу, вытащил лодку на галечный пляж и замер, глядя далеко вперед себя.

Передвижение по морю в условиях постоянно меняющейся погоды не дает возможности оглядеться вокруг не спеша. Слишком много всего, о чем надо заботиться. Нет возможности сознанию затихнуть, чтобы не мешать душе осознать действительность.

Я глядел вдаль. Натруженное веслами тело гудело, сердце гоняло кровь по жилам в счастливом темпе. Пространство над головой казалось бесконечным. Душа сделалась невесомой и устремилась ввысь.

Пролетая над Байкалом, заметил женщину, она начала говорить, и я приземлился. Женщина была не похожа на тех, которых довелось видеть раньше. Хотя внешний вид ее ничем особенным не отличался, в поведении и в манерах чувствовалась какая-то необычность, очень странная и на первый взгляд неуловимая черточка характера. Речь и движения тела были неторопливыми, не то чтобы она делала все и говорила медленно, нет — она просто никуда не спешила, как будто не было у нее будущего, о котором надо заботиться и переживать. Величайший божий дар эта способность — никуда не спешить. Жители городов так не умеют. Не спешить — это не значить делать все медленно, это в первую очередь уметь ощущать жизнь в тот момент, когда она действительно происходит, то есть сейчас. А мы живем наоборот: заботами о будущем — о том, чего нет. Жизнь при этом проносится мимо, она делается неосознанной и незамеченной. Мне кажется, неправильно, так существовать, даже вредно.

Подошел мужчина, муж удивительной женщины. Как всех обычных мужчин, его в первую очередь интересовали всякие необычные приспособления. Он уставился молча на мою лодку и удивился.

Стемнело. Байкал успокоился от дневного ветра и начал засыпать под открытым небом, утыканным звездами, засыпал вместе с ним и мыс Большой Кадильный, готовился отойти ко сну и я, странник Андрей.

Вода перестала лупить волнами берег. Суша окончательно договорилась с водой и между ними пролегла недвижимая граница. В оконечность мыса Большой Кадильный можно было ткнуть пальцем и сказать: вот он. Так я и сделал, потом встал на это место и обратил взгляд к небу, к далеким и неизвестным мирам.

Как можно жить на свете и не замечать каждый вечер такое чудо над собой?! Живя в городах, мы забываем о существовании неба и звезд. Я не городской житель, а поселковый, но тоже не смотрю по вечерам на звезды. Как глубоко я заблуждался, удивляясь какой-нибудь ерунде во время жизни! Какая она маленькая и ничтожная, эта ерунда, по сравнению со звездами, но мы почему-то не смотрим на них и перестаем удивляться. От этого разучаемся любить мир, и он становится для нас далеким, как те звезды, на которые не обращают внимание.

Обнаружил на небе Большую Медведицу, Кассиопею, Орион и созвездие Дельфина. Больше ничего не знаю, кроме Южного Креста, но он далеко. Убедившись, что все созвездия на своих местах, я успокоился и пошел спать.

Утром попрощался с обитателями мыса Большой Кадильный и продолжил свой путь. Плыву вдоль скалистых отрогов в направлении мыса Голоустный, который является частью дельты одноименной речки. На запад от дельты расположилось селение Большое Голоустное, а на восточном берегу чуть выше есть еще одно село и тоже Большое Голоустное. Явно народ экономил названия, припасая их, наверное, для более важного случая.

Правые притоки Голоустной: Нижний Кочергат, Средний Кочергат и Верхний Кочергат. И как бы случайно: Ундун Дабан — приток Нижнего Кочергата. Чуть северней Голоустной речка Еловка — вот это можно считать образцом русских названий. И никаких тут левых и правых Еловок нет. Я перевел дух, обрадованный за речушку с колокольчиковым именем.

Об опасностях, которые подстерегают мореплавателя при прохождении дельты Голоустной, меня предупреждали заранее. Урочище Голоустной в районе поселка образуется узким пространством, зажатым крутыми и достаточно высокими берегами. Получается своего рода труба, из которой может дунуть очень сильно и неожиданно. Если в этот момент оказаться в створе, то может унести в море и даже перевернуть. У страшного ветра есть страшное имя — Харахаихой.

Заранее почуял, что место гиблое. Очень интересное ощущение: это не беспокойство и не страх, а скорее очень необычный внутренний дискомфорт. При подходе к поселку лес отступил вглубь континента, оставив прибрежные сопки лысеть в тоске. Веселого ландшафта не стало. Деревья не хотели жить здесь по неизвестной причине, и мне показалось, что приближаюсь к старому давно не посещаемому кладбищу. Впечатление это усилила заброшенная, если судить по виду, церквушка на переднем плане села. Самого же населенного пункта видно не было — он спрятался за сопкой, как будто стыдился своего вида. Окрестности не создали впечатления, что жизнь здесь бьет ключом. Людей не видно. На пристани и в небольшом порту рядом — тоже ни души. Все как будто ушли на демонстрацию, на фронт или встречать космонавта. Неизвестность причины, от чего произошло безлюдье, действовало на психику угнетающе.

Небольшой порт, по всей видимости некогда функционирующий, представлял из себя нагромождение железных и деревянных остовов. Вид его был ненормальный и уродливый, как у городской свалки.

Погода решила измениться. Солнце спряталось за черными тучами — Байкал сразу же потемнел и посмурнел. Вхожу в створ урочища Голоустной. Ущелье открыло пасть пустого пространства между гор, угрожая Харахаихоем. При подходе к дельте вплотную, мне показалось, что я вообще не на Байкале, а на каком-то другом и совершенно обычном озере: вода мутная, а дно — илистое.

Из долины реки задуло. Я сделал глупость — поднял парус. Огибая дельту, старался удалиться на безопасное расстояние, чтобы не сесть на мель, но не рассчитал и на мель все-таки сел.

Не знаю, можно ли называть Харахаихоем то, что на меня дунуло, но дунуло прилично и, сидя на мели, лодочка получила серьезный крен (парус я еще убрать не успел). Кое-как, снявшись с мели, убрал парус и установил весла. Пока возился — отнесло в море.

Сразу вспомнились рассказы старых таежников и морских волков о том, как лодки уносит ветром в море и там переворачивает. И что такие случаи обычно происходят в местах подобных тому, где я сейчас находился и отчаянно пытался выгрести к берегу. Харахаихой...

В 5-ти км от мыса Голоустный находится мыс Роговик. Курс туда.

Прибрежные сопки постепенно начали обрастать хвойными деревьями. Темнело. Небо, вода и суша изменили свои цвета очень быстро, как будто в спешке переоделись. Ветер сделал последний вздох перед ночной спячкой и затих. Байкал замер. Вечерняя тишина пуховым одеялом нежно накрыла все вокруг и дневные недоразумения, чуть не обернувшиеся для меня катастрофой, начали казаться нереальными. Надо было подумать о ночевке. Прохожу устье речки Еловки и решаю не уходить далеко от объекта природы с таким милым названием. Обогнув прижим, увидел небольшой пляж и выбрал его для ночлега.

Ничего не хочется делать. Не спешу ставить палатку и готовить пищу. Стою и смотрю себе под ноги, на то место, где у меня будет дом на одну ночь. Дом на одну ночь... Дом, где попало... Так лучше всего можно почувствовать, что живешь на планете — маленькой точечке во Вселенной.

Проснулся среди ночи от того, что сорвало палатку. Выскочил наружу — ветра нет, полный штиль, только где-то высоко в небе слышится гул от движения огромной массы воздуха. Залез назад. Палатка снова начала сотрясаться, как будто подъехал самосвал и вывалил на меня кирпичи.

Настало утро, я открыл глаза, и мой маленький мир, состоящий из пространства внутри палатки, засветился светом зари. Казалось, что нет ничего: ни Байкала, ни тайги, ни даже планеты Земля. Весь мир состоял из меня и пустоты, обтянутой палаточной тканью. Если бы кто-нибудь начал рассказывать о том, что где-то есть моря, горы, леса и пустыни, я не поверил бы ни единому слову.

Ничего не хочу. Безумно хорошо. Ни о чем не мечтаю. Не узнаю своего тела и даже не очень его чувствую. Кажется, что я только сейчас родился. Дивное состояние.

Скоро во мне пробуждается желание жить в большом мире. Я покидаю маленький уютный мирок и становлюсь частью огромного пространства, заполненного водой, горами и небом. С первым же вдохом внутри этого пространства в меня входит новый день — это новый день новой жизни, которая начинается заново. Я рисую свою жизнь на белоснежном листе бумаги нового дня. Я хочу ощутить каждый миг моей новой жизни, как произведение искусства, как единственный и неповторимый миг счастья, которое происходит лишь только оттого, что я знаю о существовании мира.

Чистка зубов и полоскание полости рта в холоднючей байкальской воде — отличный заменитель зарядки. Чувствую корни зубов, и мне хочется засунуть голову в костер для согрева мозгов.

На завтрак молочная рисовая каша, как в детском садике.

Погода по здешним представлениям нормальная: воздух градусов 13, вода + 4, по небу несутся серые тучи — того и гляди пойдет дождь. Лето в разгаре.

Собрался и отвалил. Не прошло и пяти минут, как левая уключина начала подозрительно скрипеть. Пластмассовый хомут оказался плохо подогнан и дюралевое весло начало протираться. Если оставить все как есть, то скоро останусь без весла, а запасного нет. Причаливаю к берегу и занимаюсь ремонтом. Провозился около часа, пока удалось что-то сделать.

Курс на мыс Нижние Хомуты. Глядя на карту, можно удивиться, зачем назвали совсем непримечательную на вид географическую особенность — берег не выдавливается в море значительно. Но наяву мыс видно хорошо, особенно когда проплываешь недалеко от берега. Мыс Нижние Хомуты — скалистый и очень красивый. За ним на небольшом расстоянии следуют еще два мыса, которые с целью экономии фантазии и слов назвали Средние Хомуты и Верхние Хомуты. Местные привыкли к таким названиям, а у меня никак не получалось. Как можно красивейший мыс обозвать "хомутом"!

Погода великолепная. Небо лишь наполовину прикрылось белыми реденькими облачками и стало напоминать женщину, облаченную в кружевной пеньюар. Кружева будоражат мужское воображение, заставляя его выдумывать несуществующие чудеса. Облака на небе тоже заставляли меня мечтать о чем-то несуществующем и далеком от реальности, о тех же женщинах.

Долго радоваться небесной синеве не пришлось — через полчаса наползли серые облака, загородив небо полностью, и радужное настроение исчезло без следа, уступая место просто молчаливому существованию в монотонном процессе гребли.

Прохожу мыс Верхние Хомуты и вдруг вижу людей на берегу, которые машут руками.

"Может быть, нужна помощь?", — подумал я, и, изменив курс, стал приближаться к берегу.

На небольшом галечном пляжике стояли два мужика с лицами обгоревшими на солнце до черноты. Помощь им была не нужна — они сами хотели кому-нибудь чем-нибудь помочь. Заприметив меня на горизонте, начали махать руками, решив, что именно мне помощи не хватает. Они с ходу пригласили меня пить, гулять и радоваться жизни прямо сейчас.

Я не сразу понял, как они здесь оказались: лодки на пляже не было. Но присмотревшись, увидел ее в лесу привязанную к деревьям. Очень странными показались мне мужики, которые живут в лесу вместе с моторной лодкой. Мы пожелали друг другу удачи, и я поплыл странствовать дальше.

Вдали показался Бакланий Камень — небольшой скалистый островок размером 20х20х10 м. Бакланов на нем давно уже нет, осталось одно только название на память. Замечательную птицу извели лет тридцать назад. Жаль, конечно, у нее было красивое местное имя — корморан.

Сейчас Бакланий Камень заселили чайки. Когда проходил мимо, чайки взмыли в воздух и начали на меня орать.

Подошел ближе — и меня атаковали: чайки набирали высоту и срывались в пике, целясь клювом мне в череп.

Вспомнился далекий Курильский остров Шикотан. Работал я тогда младшим научным сотрудником в Сахалинском комплексном научно-исследовательском институте. На Курилы меня послали изучать страшные волны цунами. Как-то раз в свободное от изучения цунами время забрел я вглубь острова и неожиданно подвергся нападению стаи ворон, их было штук 20. Они так же, как чайки с Бакланьего Камня, набирали высоту и срывались в пике в направлении моего черепа. Тогда я пожалел, что у меня не было каски. Вороны проявляли редкую наглость и даже, случалось, лупили меня крыльями по голове. Размером они были почти с индюка. Таких огромных бройлерных ворон никогда больше не видел. Там, на далеком острове Шикотан, я не стал испытывать судьбу и дал деру вниз по стометровому обрыву прямо к берегу Тихого океана.

Чайкам с Бакланьего Камня было далеко до обнаглевших ворон острова Шикотан, и я смотрел на потуги местных пернатых с некоторым снисхождением. Куда им.

Бакланий Камень, проплыв мимо, стал уменьшаться в размерах, пока не превратился из скалы, засиженной чайками, в необычное воспоминание, чудным образом связанное с далеким островом Шикотан и моим прошлым, которое перемешалось с настоящим, возбуждая удивительным способом. Я потерялся в пространстве-времени: то ли я на Курильских островах и молодой, то ли на Байкале и значительно старее. Приятно так себя чувствовать, и думаю, очень полезно для души.

Въезжаю в бухту Песчаная, и сразу же вспоминаю Надежду Перфильевну, и то как она гуляла здесь с Индирой Ганди. Я представил знаменитую индианку, прогуливающуюся по пляжу взад-вперед, и никак не мог подобрать ей подходящий наряд, чтобы ее вид не противоречил природе. То ли она должна быть в одеянии байкальских аборигенов, то ли в чем-нибудь индийском, национальном. Но костюм байкальских аборигенов, исполненный в основном из выцветшей брезентухи, явно не подходил Индире Ганди, и я оставил ее во всем индийском. Удивительно, но она все равно гармонично вписывалась в местный пейзаж и не казалась инородным телом, наверное, потому, что сам пейзаж окрестностей Песчаной бухты не походил на сибирский вообще и на байкальский в частности. По тому настроению, которое дарила здешняя природа, ее можно было отнести к тропикам или к субтропикам, но никак не к Сибири.

Бухта Песчаная заезжена туристами до такой степени, до какой Бакланий Камень засижен чайками. Это общепринятое мнение, и на первый взгляд, конечно же, чувствуется присутствие человека. Но по европейским меркам место все-таки достаточно дикое. Туристов я обнаружил всего несколько, а может быть, это были и не туристы вовсе, а так просто — люди непонятного назначения.

Несколько обнаженных женских тел лежали на песке. Я старался плыть потихоньку, чтобы не спугнуть дам, но все-таки спугнул. Они встрепенулись и начали смотреть в мою сторону, как Ассоль на горизонт. Я подплыл поближе, и дамы, разглядев меня, нечесаного и небритого, перестали глядеть на горизонт как Ассоль, а стали смотреть на меня, как на неопознанный инопланетный объект. По какой-то причине дамы не разговаривали, и на мое приветствие ответили неопределенными вялыми движениями тел, после чего упали на пляж загорать дальше.

"Странные женщины, — подумал я, — не байкальское какое-то у них поведение. Видимо, их привезли откуда-то издалека и забыли вернуть на место".

Бухта Песчаная — местечко на редкость прелестное и даже слишком: не в меру оно уютное и, по-моему, вовсе не байкальское. Образовалось оно, наверное, от какого-то неизвестного чуда, вроде Тунгусского метеорита, или как-нибудь еще, не совсем обычно.

Песчаная — сказка, если не обращать внимания на творения рук человеческих в виде затрапезных строений, созданных без спроса у архитектора. Строения предназначались для отдыха трудящихся, которых почему-то не видно, несмотря на то, что был июль. Видны только не похожие на отдыхающих люди, которые слоняются по берегу непонятно зачем. Среди слоняющихся половина состояла из молодцов с бритыми затылками, большими животами и автоматами. Зачем все это здесь?

От пристани протянул еще метров сто и поравнялся с избой, отдельно стоявшей на самом берегу. Изба представляла из себя душевный предмет, она существовала совершенно отдельно и независимо от архитектурного недоразумения в виде базы отдыха, расположенной рядом. Около избы женщина занималась по хозяйству чем-то нехитрым. На самом берегу сидел мужчина и неспешно починял рыбацкие причиндалы. На вид ему было лет 40-45. Из-за широкого костяка и крепкого природного телосложения выглядел он мощно и добротно. Густая шевелюра и борода умеренной длины только усиливали впечатление. Жизнь мужчины представлялась мне могучим и спокойным потоком, уносящимся вперед, к заранее и хорошо известной цели.

Я не такой человек, и все у меня не так, как у него: и по земле хожу не так основательно, и думаю не так постепенно и правильно, поэтому отношусь к таким людям с большим уважением, как к космонавтам, в числе которых мне никогда не быть.

Разговор с местным населением обычно начинается с того, как это я додумался путешествовать по Байкалу в одиночку. Разные люди реагируют по-разному, но все, как правило, недоумевают. Жители Байкала очень хорошо знают свое море и куда более моего представляют, что меня подстерегает. Поэтому в их взглядах часто вижу печаль.

Я не гордый человек, но поводов возгордиться у меня было предостаточно. Мой вид и то, что я один, все-таки заставляли уважать меня сходу.

Как выяснилось, я не совсем представлял, что меня подстерегает впереди. Места, которые простираются дальше на север — самые гиблые. Там ждут громадные прижимы и стережет страшный ветер-горняк, который достигает здесь чудовищной силы. Налетает он совершенно неожиданно. Рассказали несколько историй, как людей на лодке уносило в море, а дальше — крутая волна и ледяная вода добивали несчастных. Мне по-серьезному очень не советовали продолжать путешествие. Дело поворачивалось так, что мне в самый раз повернуть назад и убираться отсюда подобру-поздорову.

Представьте мое состояние и что должен был думать, когда на протяжении всего пути каждый встречный человек относится ко мне, как к покойнику.

Огромная масса холодной байкальской воды, находясь подо мной в течении всего дня, высосала остатки тепла из нижней части туловища, и я начал опасаться, как бы не застудить почки, которые уже чувствовал. Жители бухты Песчаной спасли меня от верной гибели, подарив новые, ненадеванные ватные штаны — мечту последних нескольких дней. На всякий случай я предложил взамен деньги, но мужчина и женщина наотрез отказались и даже разговаривать на эту тему не хотели.

Удивительный сибирский феномен. Предо мной находилось семейство, состоящее из мужчины, женщины и детей. Явно с деньгами у них не все в порядке, как и у всех жителей России, живущих честно и правильно. Штаны стоили немалых денег, которые можно использовать для улучшения благосостояния или купить еду. Я готов был выложить, действительно, приличные деньги, потому что оценивал свои почки достаточно дорого. Конкурентов не было и цену на ватные штаны можно взвинчивать до небес, но ничего подобного не произошло.

Тот мир, где я жил до Байкала, так не устроен: там бы с меня содрали три шкуры, не моргнув глазом. Мне очень обидно за мой народ и за себя, за то, что привык к неправильной жизни, совершенно позабыв о том, как надо. А ведь знал и жил как надо на далеком Сахалине. Ведь жил той жизнью, когда не считают деньги и когда впереди всего ставят твои человеческие качества. Благословенны те дни!

Здесь на Байкале во мне в первую очередь видели странника, которого впереди ждал долгий и опасный путь и который тратит жизнь на строительство воздушных замков и поиск птицы удачи. Какой народ! Какое правильное отношение к странникам! Я очень благодарен этим людям. Возьми они деньги, не добраться мне благополучно домой.

Мы распрощались и сердце мое чуть защемило, как будто выпил бокал чудодейственного бальзама.

Такие встречи, как след от падающей звезды, исчезают после того, как их прожили. Единственное, что после них остается, так это только воспоминания, которые греют душу на протяжении всей оставшейся жизни. Я люблю эту жизнь в основном за такие встречи и незначительные на первый взгляд события, как, например, подарок ватных штанов.

Обогнул мыс Большой Колокольный, который действительно смотрится, как большой каменный колокол, и въехал в Губу Сенную. Она показалась мне еще чудесней Песчаной. Скалы, обрывающиеся в мор, раскрашены в розовые цвета, отчего кажутся теплыми.

Длина береговой полосы в Сенной Губе примерно 4 км, и я довольно быстро преодолел это расстояние по невозмущенной ветром поверхности воды. Бухта заканчивалась скалистым мысом совсем не торжественного вида. Мыс невысок, всего метров тридцать, и состоит из немонолитной крошащейся породы, отчего кажется дряхлым и отжившим свой век. Такая природа камня угнетает.

Дальше, за мысом, растянулся прижим неизвестной длины. Отгреб чуть мористей и не увидел ему конца. Время ни то ни се — часов 17: можно продолжить путешествие и иметь серьезный шанс не найти подходящую для ночлега бухту, а можно и остановиться, но тогда у меня останется много неизрасходованных сил и вынужден буду лечь спать в незамученном состоянии, чего терпеть не могу. Решаю плыть вперед.

Небо было синее-пресинее, ни облачка. На море полный штиль. Пейзаж омрачали только раскрошенные скалы, которые проплывали слева по борту. Ничто не предвещало ничего, и я расслабился, задумавшись просто так и ни о чем. Сознание, перегруженное дневными впечатлениями утомилось и сделалось тупым. Я зажил ничем: ни будущем, ни прошлым, и настоящее меня особенно не волновало. Все жизненные планы были предельно просты: догрести до плоского места на берегу, поужинать и лечь спать. Время текло постепенно, как в старину. Я начал грезить и, сильно увлекшись, как бы перестал существовать, — просто взял да превратился в незаметное условное обозначение на карте Байкальского моря.

Из состояния эйфории вышел от смутных предчувствий. Постепенно мной завладело чувство необъяснимой тревоги. Я перестал летать в облаках, вернулся на землю и, оглядевшись вокруг, ничего в природе особенного не заметил: по прежнему на море штиль, а небо — без облаков. Не было ни одной из известных мне примет — предвестника страшного атмосферного катаклизма. Но почему-то непонятное чувство не покидало меня. Еще раз оглядев природу, обнаружил лишь еле заметную отличительную особенность — морской горизонт в направлении на северо-восток почернел тонкой полоской.

Со временем полоска становилась толще и вскоре значительная часть моря потемнела. Я начал догадываться, что через несколько минут у меня возникнут серьезные проблемы. Берег с пляжем, куда можно пристать в случае чего, находился далеко, а справа от меня красовалась громадина неприступных скал неизвестной протяженности.

На меня надвигается стена из ветра чудовищной силы. Начинаю быстро соображать, что предпринять. Во-первых, надо сделать все, чтобы лодку не перевернуло. Для этого я развернулся кормой по направлению к ветру и приготовился, в случае чего, упасть грудью на борт в качестве балласта. Второе, надо было не допустить, чтобы меня ляпнуло о скалы. Это грозило повредить корпус лодки и пустить меня вместе с вещами на дно. Учитывая ледяную воду, спасать снаряжение и себя будет очень сложно, если вообще возможно.

Спереди на меня надвигалось нечто, а сзади был скалистый прижим, и я вдруг почувствовал, кажется, то же самое, что переживали солдаты Второй Мировой, исполняя приказ "Ни шагу назад!".

С Байкалом и атмосферой творилось черт знает что. Между взволнованным морем и молчаливой водной гладью можно было провести границу хорошо отточенным карандашом. Когда до нее оставалось метров пятьдесят, увидел как ветер сдувает с поверхности воды пену. А это говорило о том, что скорость ветра больше 22 м/с.

Вдруг я перестал ждать беды и мне захотелось непонятно чего, но обязательно чего-то очень чрезвычайного. Сделалось настолько покойно на душе, что я даже не знал, куда деваться от радости сознания той великой пустоты, которая образовалась на месте страха перед неизвестностью. Очень захотелось встретить грудью какую-нибудь страшную неожиданность, чтобы впитать в себя ее суть и преобразовать в радость. Захотелось, чтобы на меня что-нибудь обрушилось и заставило бороться за существование. И это произошло. Лодку болтнуло первым порывом ветра и понесло на скалы. Отчаянно пытаюсь работать веслами — бесполезно. Хорошо, что быстро сообразил опустить шверты и начать выгребать под углом к ветру в направлении назад. Вскоре береговая линия совпала по направлению с ветром и меня понесло. Громко и с выражением пою песню про Стеньку Разина. Иногда кажется, что лодку даже приподнимает над водой. Нести меня таким образом могло сколь угодно долго, аж до самой Листвянки, но я не смел появиться в таком беспомощном состоянии перед жителями села, которые проводили меня, как героя, и как будто навсегда.

Перед самым входом в Сенную Губу мне удалось резко завернуть за мыс и укрыться от чудовищного ветра. За мысом образовалось затишье по размерам чуть больше моей лодки. Я в нем спрятался и выходить никуда не хотел. Всего в десяти метрах от меня, проносится воздушный поток адской силищи, как будто работает какой-то гигантский пылесос. Жуткий сквозняк совершенно не похож на ветер, рожденный физически обоснованными атмосферными причинами.

Отсидевшись несколько минут в тихой заводи и переведя дух, направился к берегу, где стояли две избы, обозначенные на карте, как "Лесн.". Двигаться пришлось против ветра, который, загороженный мысом, несколько ослаб, но все равно был ничего себе, и какие-то несколько сот метров исчерпали остаток моих сил. Вытянув лодку на берег, упал на него и сразу перестал что-либо хотеть.

Ко мне подошел мужик лет 60-ти с охотничьим ножом в руке. Говорить не спешил. Оценивающим взглядом посмотрел на меня, на лодку, потом на Байкал. Я заботил его меньше, чем мясо в зубах. Он зацыкал, потом открыл рот и полез туда пальцем. Не помогло. Тогда он засунул туда нож, воткнул между зубами и начал проворачивать. Я почувствовал вкус металла и сморщил лицо. Мужик выплюнул кусок мяса и разговорился:

— Верховик прихватил?

— Вроде того, — отвечаю.

— Из далече будешь?

— Из Ялты.

— Далековато...

— Да я, в основном, на поезде ехал.

Мужик отрешился от темы, снова зацыкав зубами и потянулся за ножом.

— Может, все-таки лучше палкой?, — осмелился порекомендовать я.

Он смерил меня взглядом и, поставив в уме, наверное, оценку "удовлетворительно", нагнулся, поднял щепку и начал ее стругать. Мужика звали Женя. По отчеству не отрекомендовался, не видя в этом никакой надобности. Он относился к такому типу людей, которым отчество ни к чему.

Лодку он посоветовал привязать к бане, которая находилась тут же, на берегу. Я подтащил лодку и привязал ее веревочкой за крючочек на всякий случай. Но Женя сказал, что так дело не пойдет и взялся помогать. Лодку поставили вертикально, прижали к стенке дном и привязали намертво всеми имеющимися у меня веревками.

Вещи я затащил в баню и занялся организацией своего нового жилища. Это отняло несколько минут. Достал спальник и бросил его на пол — постель готова.

Баня не жилье, в ней не пахнет человечиной. Она — что-то среднее между детсадовским деревянным домиком для игр и перевязочной в поликлинике. Я сидел на полу и слушал ветер за окном. Казалось, что меня нарядили во все чистое полотняное и выпустили в лес на волю босиком. Очень интересно жить в бане. Не спешу готовить пищу, а просто сижу и пытаюсь почувствовать себя вроде как дома. Но этого не получается. Окружающее со всех сторон дерево продолжало казалось чужим и от моих умственных усилий родней не становилось. Дерево не было агрессивно настроенным — оно бесчувственное, как стерильный бинт.

Я сидел в бане и не чувствовал уюта, как будто вдруг оказался совсем один и голый среди бескрайней пустыни, и негде приткнуться для жилья, и получить порцию необходимой для человека жалости — все вокруг чужое и одинаковое.

Пришел Женя и позвал к себе в гости. Мы ели суп из сохатины и почти сырую рыбу.

Жизнь Женя прожил лесником, это его на карте обозначили как "Лесн.". Жил он здесь страшно долго, пока не состарился до пенсионера. Лицо сморщилось от возраста и в лучах керосинового пламени было похоже на лицо мумии фараона, которого я видел в Стамбуле.

— Два года назад у меня собака из тайги принесла человеческую руку, — начал Женя задушевный разговор.

...

— Милиционеры личность обглоданных животными человеческих остатков так и не установили. Безнадежное это дело искать убийцу в тайге, — сказал Женя. — Вот ты, к примеру, один, без ружья, без рации, и даже приемника у тебя нет погоду слушать. Никто тебя не ждет на основании контрольного срока. Случись чего — никто тебя и не кинется. А кинутся — так не скоро и найдут: до Северобайкальска целый континент расстояния. А потом кто-нибудь обнаружит все, что от тебя сохранилось, а узнавать уже нечего. Так народ здесь и пропадает: уходит, бывало, в тайгу — и с концами. А ты один. А знаешь, что там впереди, за Ольхоном? Там, брат, глушь. Сам увидишь.

Снаружи в ночи выл ветер. Во все стороны от меня и Жени простиралась бескрайняя тайга. Мы сидели за столом и молча смотрели друг на друга. Свет керосинки нарисовал под глазами у нас страшные черные тени. По-моему Женя и сам испугался того, что наговорил. Я представил Байкал, каким он видится из космоса, и понял, что, действительно, трудно будет обнаружить мои кости, обглоданные дикими животными, и еще трудней опознать по ним меня.

На пустынном берегу стоял одинокий странник и держал в руках мой череп. Путник никак не мог решиться, что делать — оставить находку валяться дальше или взять домой в качестве сувенира. Подумав с минуту, он положил ее на место и пошел путешествовать дальше. Не взял он мою засушенную голову, потому что лень было с ней таскаться в дальней дороге. Череп имел дурной запах и мог провонять все вещи в рюкзаке. Я остался загорать и обветриваться. Одиноко мне было, но надежда на то, что стану сувениром и буду стоять на чьей-нибудь полке, не покидала насовсем, потому что помер я слишком рано и еще не разучился надеяться. Байкал...

За долгую жизнь в глуши у Жени накопилась тьма невысказанных мыслей, и он хотел начать с самого главного и уже было начал, но невольно скатился к наболевшему и почти к бытовому — к проблеме прописки его в этом захолустье. Что-то там у него не вязалось с начальством, но все, в конце концов, разрешилось, и он стал теперь полноправным хозяином своей хижины.

Было уже за полночь, когда я пошел спать. Банька одиноко стояла на берегу моря и мне показалось, что ждет меня, только стесняется в этом признаться. Для меня она не была уже совсем чужой, я немного привык к ней — ведь она мой дом, пусть на одну ночь, но все-таки дом.

Наутро пробудился счастливым и непонятно почему. Банька за ночь сделалась уютной, как будто волшебник поработал, пока я спал. Обжитость образуется не от того, что ты запомнил расположение предметов внутри жилища, а от чего-то другого, более существенного и таинственного, от мыслей, наверное, или от снов.

Удивительная вещь странствие — ураган встреч и разлук, новоселий и переездов. Все смешивается и превращается в настоящий праздник — сказочный карнавал жизни. Хочется любить мир.

Небеса не предвещали ничего хорошего. Они были мрачны, как будто не умылись с утра и не сделали зарядку. По морю носился ветер.

Я уселся на прибрежную землю и задумался о Байкале. По-моему, ни об одном сибирском объекте природы не написано столько всякой всячины, как о Байкале. Неутомимая жажда знаний, которой были воодушевлены исследователи, толкала их на научные подвиги, не имеющие к сути здешней природы никакого отношения. Первопроходцы ринулись измерять и описывать Байкал с поразительной дотошностью. Нет такого моря в мире, где берега были бы так детально описаны и измерены. Взять хотя бы труды Я. Черского. В Ленинской библиотеке откопал отчет его экспедиции по исследованию берегов Байкала. Все уважают Черского, и я тоже: — великий муж и герой. Но ведь его исследования — это препарирование живого существа. Представьте себя на месте Байкала, представьте, что измерили вас полностью, вычислили все, что только можно вычислить: вес печени, объем мозга, кислотность желудочного сока и т.д. Потом записали все аккуратно в книжечку, которую предъявят всякому, кто пожелает с вами познакомиться. А может, с вами захочет познакомиться женщина на предмет любви и увидит вас записанного в книжечке по частям с безумным количеством подробностей. Всего в этой книжечке будет в изобилии: научных выводов, оригинальных вычислений и табличных данных, всего там будет вдоволь — не будет только вас, потому что вы — не деталь и не подробность, и не суть физико-химического процесса, вы даже не их совокупность, вы — вещь неделимая и неизмеряемая. Вас никто не полюбит по частям, в таком виде вы никому не нужны.

Если с человеком так поступать не нужно и даже вредно, то почему можно с морем, которое все любят, потому что не полюбить Байкал способен только человек, который не способен любить вообще. Почему раздраконили байкальскую природу на кусочки, на детальки, и потом пытаются собрать из этого что-то цельное? Не получится этого никогда, как не получится склеить вдребезги разбитое зеркало. И чем подробнее наши знания, тем меньше осколки, и тем меньше в них толку, а все вместе они — просто куча мусора.

Совсем не вредно знать глубину водоема — вредно на основе этого создавать впечатление и представление о нем, о его сути.

Вот выдержки из книги о Байкале (книга совершенно ненаучная, она сконструирована для народного потребления): "...водоем, воды в котором больше, чем в Азовском море, в 92 раза, в Белом — 4,3 раза, и столько же, сколько в пяти Великих североамериканских озерах, вместе взятых! По объему его превосходит лишь Каспий..."

У меня есть друг сибиряк Ваня Ландгров, он весит 125 кг, а у меня всего 80, но я никогда не представлял его в 1,5625 раза тяжелей себя. На людях такое сравнение могло бы сойти за шутку, правда, с большой натяжкой, но автор цитаты не шутит и, действительно, представляет себе Байкал в 4,3 раза больше Белого моря и призывал нас удивиться этой ерунде вместе с ним.

Дальше-лучше: "Я. Черский в 1886 г. насчитал 174 мыса (Я уверен что никто не сосчитал все мысы у берегов Черного моря.), из них 101 (кошмар!) находится на северо-восточном побережье, 73 — на юго-восточном... заливы... из них самый большой Баргузинский площадью 725 кв. км. (он же самый глубокий 1284 м), Чивыркуйский — 270, Провал — 197, Посольский — 35, Черкалов — 20, Мухор — 16 кв.км...". И еще много чего к этому приплетено в таком же духе. Какого черта! Я физик по образованию и математик тоже, но я никогда не могу вот так с ходу представить себе "Баргузинский залив площадью 725 кв.км" даже примерно. Для этого я должен извлечь квадратный корень из 725. Получается 26,92582403567 км. Стало быть площадь залива равна площади квадрата с такой вот стороной. Теперь попробуйте представить такой квадрат. Ни у кого ничего не получится.

Если вывести весь сибирский народ в степь и устроить соревнование по представлению квадрата Баргузинского залива, то до десятых долей километра дело, я думаю, не дойдет. Разброс в результатах представления будет страшный, наверное от 10 до 50 км. И никто не сможет воткнуть флажок в степь на отметке 26,92582403567 км. Никто. Краеведы, мать вашу! Свихнуться можно от такой арифметики.

Разверзлись небеса, открывая бесконечную синь. Ветер стих, развернулся и сделался попутным. Я поспешил собираться.

Женя вышел меня проводить. Ему было жаль, что нам так и не удалось поговорить как следует. Наверное для этого понадобилась бы целая неделя, потому что Женя — старый и пережил на своем веку всякое, и, наверняка, у него накопилось много безответных вопросов или просто тоски-печали. Мне тоже хотелось с ним пообщаться и не торопясь, попариться в бане, но меня тянуло вперед. Я чувствовал себя на пороге посвящения в великое таинство природы.

Отвалив от берега поставил парус и, как всегда, через несколько минут ветер стих.

В течении первой половины дня стараюсь приноровиться к местным ветрам. Кажется, несчетное количество раз пытался идти под парусом — ничего не получалось. Как только поднимаю парус и напяливаю на себя все теплые вещи, ветер неожиданно стихает, и надо опять переодеваться и переоборудовать лодку под весла. Ветер дует минут по 15, иногда — 30, и сила его достаточна, чтобы существенно ускорить и облегчить продвижение вперед, но массы воздуха проносятся надо мной совершенно бесполезно и только сбивают с толку. Наконец сообразил, что надо, и переделал рейковый парус на прямой. С таким парусом управляться проще и его можно быстро поднимать и опускать, не бросая весел. Получилось неплохо, правда при сильном ветре лодка кренилась и могла перевернуться. Так чуть было не потерпел крушение, проходя губу Песочная (тоже еще название: сначала бухта Песчаная, а за ней Песочная).

Берега лесистые и довольно крутые, иногда обрывистые. Ближе к воде лес смешанный, выше — похоже, состоит из одной лиственницы.

Земля, простиравшаяся от меня по разные стороны, исконно инородческая, бурятская: русские здесь пришлые. С этим связаны бездушные названия мест в большинстве случаев. Называют природу, как правило, только для обозначения или в честь кого-то или, что самое страшное вообще, не называют никак. Сколько больших гор не названо русскими: посмотрите на карту. У бурят же, наоборот, существует множество всевозможных духов связанных с различными местами. Такое отношение к миру я думаю более правильное, любовное и бережное, но вместе с тем необычное для нашего понимания. Мы, русские, можем просто поговорить на эту тему, но чтобы попытаться проникнуться идеей одухотворенности конкретного природного объекта, такого нет. И в Библии об этом не написано, там все как-то вообще.

Природа здешняя одухотворена не нами, но ничего в этом плохого нет — не разрушить бы то, что уже существует.

Бурятский народ очень необычен. Необычность его проявляется во всем. Взять хотя бы народные способы бередить душу жалостью с помощью песен и поверий. Вот что я нашел в докладах Императорского Географического Общества за прошлый век.

В стародавние времена в городе Иркутске отлавливали молодежь с целью подлечиться нетрадиционным способом (молодой человек — жертва почему-то был обязательно бурятской национальности). Его отлавливали и на стенке распинали, приколотив гвоздями. Потом с живого тела срезали бритвами куски мяса для приготовления снадобья. Жертва обязательно должна быть живой, иначе мясо потеряет целебные свойства. При этом бедный бурят не ощущал боли и пел песню:

От блеска ножа-бритвы

Трясется мое тело,

От блеска ножа — складня

Сотрясается моя голова,

Если бы я поступал по слову отца,

Не был бы пойман,

Если бы я слушал матери,

Не приехал бы в Иркутск.

Наверное, отец обо мне спросит.

Скажите, что остался на базаре,

Скажите, что коричневой шелковой материей торгует.

Пожалуй, если снова спросит,

Отдайте вырученный серебряный перстень.

Скажите, что на базаре задержан.

Всего разрезают и рассекают, скажите.

Если мать спросит,

Скажите, в Иркутске остался,

Пестрым торгует, скажите.

Повернется и опять спросит, —

Выньте и отдайте ей серебряный перстень иржи.

Скажите, что задержан в Иркутске,

Скажите, что разрушают и уничтожают.

Песню эту напевал несчастный бурят своим товарищам, которые стояли тут же рядом. Они стояли и запоминали слова песни, после чего ее начали петь буряты заунывным и печальным напоем повсеместно, заливаясь при этом горючими слезами.

Жалостливость не бурятская отличительная черта — это достояние всего человечества. Жалости полно у нас, у русских: тот же "замерзающий ямщик" или современные жалостливые туристические песенки. Не все, конечно, туристические песни жалостливые, а только, на мой взгляд, самые неудачные. Содержание их незатейливое: группа людей залезла в глухомань и сидит там, обливаемая дождями и обдуваемая ветрами, выполняя при этом тяжкий и рискованный труд. А тем временем где-то далеко, в городах сидят такие же, но в тепле и уюте. Мы с вами должны представить и тех и других сразу, почувствовать разницу и преисполниться чувством жалости. В студенчестве мы никогда не пели таких песен, но на самом деле их очень много. Однако до бурятской жалости нам, славянам, далеко.

А что же товарищи бедного бурята? Они не бросились на выручку и не убежали со страху домой, они стояли рядом и запоминали слова предсмертных стонов своего приятеля. Необычно все это.

В этот день прошел 40 км. Шел до позднего вечера и никак не мог найти себе подходящего места для стоянки: пляж был или узок или усыпан здоровенными булыганами, на которых не поставить палатку. Начало темнеть, и я высадился на небольшом пляжике всего метров пять в ширину. Обычно, когда останавливаешься для ночлега, то стараешься найти какую-то особенность: корягу причудливой формы, широкий и плоский берег, защищенный мысом от ветра, наличие дров поблизости и т.д. Там, где я остановился, не было ничего особенного. Походил по берегу и не нашел никакого обоснования для места, на котором поставить палатку. Все вокруг одинаковое: по виду, по впечатлениям и по тому безразличию, с которым относилась данная местность к моей персоне.

Место не представляло из себя никакой особенности — оно было обычным и скучным.

За день страшно устал и чувствовал себя опустошенным, даже не хотелось разводить костер и готовить пищу. Сижу на обычном камне в совершенно обычном месте, не испытывая никаких особенных ощущений. Даже не грезится: я просто существую.

Если не понять природу, то покоя в таком положении не обрести ни за что, и пережить душевный дискомфорт можно только с помощью воли. Подумаешь, переночевать одному в палатке, подумаешь — в неизвестной местности! Я ночевал и в более гиблых местах и рисковал, кажется, своим телом гораздо более, чем сейчас. Не в этом дело. Я хотел понять, как надо правильно жить здесь, на этом неприметном месте, как обрести состояние душевного покоя и единения с миром: организовать здесь с помощью примитивных средств уют и таким образом отделиться от мира? Или надо почувствовать себя единым с природой и раствориться в ней?

Мне показалось, что не надо быть привязанным к месту, и я представил себя таким. Стало хорошо и свободно. Это очень непривычная свобода — свобода от привязанности к месту. Она не порождает отрицательных эмоций и, тем более, безразличия. Безразличие — пошлое и тупое состояние, и к свободе не имеет никакого отношения. Свобода — неземное чувство, похожее на отсутствие необходимости в доме, но не вообще, а конкретно. Вообще я и так живу вне дома, но это не то, потому что каждый день строю себе подобие дома и создаю очаг. То, о чем я говорю — совсем другое. Это, мне кажется, основа странствия, его душевный фундамент. Это то, что толкает все время вперед и заставляет не задерживаться на одном месте, не вить гнезда, постоянно искать непокоя и неуюта. Страшная сила. Но от ее действия все-таки достаточно легко освободиться и спрятаться в мечтах о чем-то другом. Тогда волшебства не произойдет. Но если удастся познать эту свободу, хоть ненадолго, то можно будет почувствовать весь мир как пристанище, как судьбу, как воздух, без которого нет жизни, и как совершенно необустроенную природу, безуютную стихию. Именно такой он и есть, мир — безуютный.

Стало холодно на душе, как-то необычно холодно. Казалось ветер продувал меня насквозь, не воспринимая мое тело как препятствие. Но я не терпел этот странный холод. Я был открыт для него полностью. От этого образовался во мне покой необычайной глубины и особого качества. Не хотелось ни спать, ни есть, не хотелось даже поделиться своими ощущениями с кем-то, потому что не понятно как это можно сделать с помощью слов. Я посмотрел на темное сумеречное небо, и мне захотелось летать. Легкость была необыкновенная, и притягивали меня к земле какие-то несколько граммов массы тела.

Ночью пошел дождь. Проснулся в 7-30 — дождь. Палатка потихоньку протекает. Внутри уже небольшая лужа. Холодно. Все небо в сплошных тучах. Палатка у меня в общем-то неплохая, но маленькая, двухместная — в ней, кроме меня, еще куча вещей, которые не должны промокнуть. Лежу по стойке смирно и шевелиться не смею. Выскакиваю наружу поправить тент. Промок и замерз. Залез в спальник отогреваться. На какое время надо запасаться терпением — неизвестно: на час, на день или на несколько дней. Но делать нечего, зато можно отдохнуть и подумать о чем-нибудь.

Я прислушался к миру: он стал другим без людей. Если сказать, что вокруг была тишина, значит ровным счетом ничего не сказать. Вокруг была бездна тишины и пространства. Все-таки мир кажется нам ограниченным по причине наличия людей рядом. Без них он представляется как единое бесконечное целое. Именно таким я его почувствовал. Огромные пространства, которые простирались вокруг, поглощали мои мысли. Они не отражали их и мысли терялись, не сумев вернуться ко мне. Я стал похожим на огромный пустой барабан и не было у меня никакого внутреннего содержания — одно только внешнее представление. Вспомнил о диктофоне, который подарили ребята и попробовал на него что-нибудь наговорить, как вдруг почувствовал, что не могу говорить. Нет, конечно, произносить слова я себя мог заставить, но смысл этих слов до меня не доходил и звуки, как бы рассеивались в бесконечном пространстве.

Я слышу тишину. Какое прекрасное состояние: тишина пронизывает полностью всего меня, завладевает каждой клеточкой.

В городе нет тишины, потому что для настоящей тишины надо еще много свободного пространства. Тишина — это не отсутствие звука. Тишина — это отсутствие человека. В природе никогда не бывает тихо совсем, даже в пещерах. Но натуральные звуки не мешают тишине — они дополняют ее гармонию. Смуту вносит только человек. Отсутствие людей поблизости чувствуется очень сильно. Сознание этого факта пьянит.

Но безлюдье — это еще не одиночество, которое достигается только при осознании и чувствовании своего положения. Вот когда пройдет страх, беспокойство и успокоится ум, тогда открываются бесконечные дали счастья ощущения мира.

Чувство мира и его сущности — это как бы жизнь заново. Я лежу и чувствую тишину, ощущая все, что находится в огромном пространстве вокруг. Я чувствую огромную массу воды, горы и бесконечное небо. Каждая деталь вселенной была во мне, а я был везде. Я растворился в природе и меня будто не стало. Я стал счастливым.

Шел дождь. Я лежал в спальнике в палатке и ничего не видел, кроме тента над головой. Мне не было нужды видеть что-либо. Я потерял время.

Дождь, казалось, никогда не закончится, как вдруг задул ветер, облака рассосались, появилось синее небо и солнце — все вокруг не узнать.

Мрачные краски сменились радостными всего за несколько минут, и настроение мое преобразилось так же стремительно: только что я летал в облаках, а теперь полон энергии и решимости продолжить путь. Предо мной открывается манящий горизонт. Я хочу туда.

Пальцы на руках разбиты и опухли, на трех из-под ногтей вытекает гной, если надавить. На мозоли внимания не обращаю. Лодку постоянно приходится подкачивать. Для этих целей у меня две ножные помпы-лягушки. Одна порвалась уже на второй день. Остался с одной. Дорожу ею — как бы чего не вышло. Лодку по-другому не накачать.

Окончательно утвердил способ передвижения по-байкальски: иду на веслах, а при попутном ветре ставлю прямой парус, весел при этом не убирая. Ветер то появляется, то исчезает, случается, даже меняет направление. Начинаю привыкать к такой чехарде.

Прохожу устье Бугульдейки. Горы расступились, обнажая долину реки. Место опасное, но не очень, потому как нет у реки значительной растопыренной и мелководной дельты, как у Голоустной, и можно держаться в безопасной близости от берега.

Бугульдейка — это ворота в другой мир. Пейзаж преображается до неузнаваемости, как будто светская дама после бала снимает красивое платье и облачается в лохмотья, превращаясь заодно в бабу-Ягу. До этого она плясала менуэты и очаровывала всех — теперь же она дряхлая старуха с колдовскими наклонностями. Но дряхлая она только на вид — внутри чувствуется наличие таинственной силы.

Горы безобразно оголились и стали выглядеть как бритый череп новобранца. Места начались гиблые. Не представляю, как надо себя при этом вести: может стоит опечалиться?

Как будто не в Сибири. Окрестности похожи на песчаные и безжизненные отроги берегов Аральского моря. Показалось, что я в Казахстане. Будто чудо произошло и я стал способен путешествовать через пространство и время.

Обогнул Бугульдейскую пристань и пошел вдоль берега, стараясь не удаляться более чем на 200 метров. Погода начала портиться: небо посмурнело и покрылось сплошными серыми облаками, Байкал нахмурился и поменял расцветку.

На берегу бурят ловит рыбу странным способом. На расстоянии метров пятидесяти от него плывет небольшая деревянная конструкция — кораблик. Рыболов идет вдоль берега и тащит его за собой, причем кораблик не приближается к берегу, а движется вдоль. Я не заметил приспособление сразу и зацепил веслом. Пока распутывал леску, — разглядел конструкцию. Она нехитрая: к кораблику привязаны две лески: одна тянется к хозяину, другая, с грузилом и крючком, должна опускаться в водную пучину чтобы обдурить рыбу. Бурят показался мне странным, потому как сохранял глубокое молчание и, вроде, не замечал меня. То, на чем я плыл его не интересовало совсем. Он был невозмутим, как тибетский лама, и пролетай я мимо на метле, он, похоже, не вышел бы из своего дивного состояния. Так я увидел первого бурята. Мы не поздоровались и, как следствие, не попрощались. Какой-то самостоятельный, цельный и самодостаточный у него был внутренний мир, не имеющий выхода наружу. Или все-таки имеющий, но в недоступном для моего понимания и восприятия месте. Потянуло азиатским востоком, вспомнился Вьетнам и сбил меня с толку. Я потерялся среди своих чувств, воспоминаний и впечатлений, и казалось, что нахожусь в далекой восточной заграничной стране, только непонятно, в какой именно.

Держу курс на мыс Голый. Он действительно голый и ничего удивительного из себя не представляет, как и его название. Постепенно прихожу в чувства после резкой перемены обстановки и даже начинаю привыкать к перспективе остаться вечером без дров. Лес отступил далеко вглубь континента, лишь только кое-где видны отдельные деревья, иногда небольшой реденький лесок. Плавника на берегу нет, а бегать по горам за дровами неохота.

Жизнь моя проходит по большей части на воде, к берегу не пристаю в течение всего дня. Я привязался к воде, и без нее мне как-то не по себе. Я — водяной человек.

Небо неожиданно прояснилось. Какое же все-таки оно огромное и очень синее! Захотелось улететь ввысь. Даже представил, что я уже там, в вышине, лечу себе в неизвестном направлении.

Очень необычное небо на Байкале, оно не похоже на небо степей, и в нем просматривается космическая чернота, как в горах.

Как я понимаю бурят, которые назначили небо самым верховным божеством из тьмы божеств, необходимых для существования великих шаманских представлений о мире! Хухэ Мунхэ Тэнгри — Вечно Синее Небо. Ничего к этому небу не приклеить, кроме сказочного Хухэ Мунхэ Тэнгри, никакие христианские представления не подходят к байкальскому небу. Ни к чему здесь обрядность и мышление христиан. Поп с кадилом так же неуместен здесь, как шаман с бубном в Иерусалиме.

Нельзя насиловать природу с помощью не к месту сконструированных представлений. Шаманизм — тоже конструкция, но он видит мир вещей в одухотворенном свете, и это очень правильно. Здесь нельзя по-другому. Чтобы понять это, надо быть здесь и попытаться услышать то, что вокруг существует. И то, что жизнь у природы здесь особенная и одушевленная нетрудно почувствовать. Все, кто был на Байкале знают это и, уехав отсюда, хранят в душе сказочные воспоминания. Просто материя в голом виде не способна так влиять на людей, какую бы изысканную форму она ни принимала. Не способны просто камни и вода запасть в душу. На душу воздействует только душевная сила, которая присутствует здесь повсеместно и в больших количествах. По этой причине не рекомендовано приезжим находиться здесь долго. Говорят, можно серьезно нарушить душевное равновесие.

Хухэ Мунхэ Тэнгри. Это пошло от монголов из тьмы времен, еще до Чингиз-хана, который считал себя наместником в поднебесной Хухэ Мунхэ Тэнгри и исполнителем его воли. Хухэ Мунхэ Тэнгри не существо, а сущность, первопричина, что-то вроде Брахмана и Атмана в буддизме, но не совсем, потому что наделено полом — мужским, и является источником жизни. Женское начало — это земля, и производит на свет только форму. Все действия неба — это Заяабари — судьба, рок. Вот так... Теперь мир вокруг стал таким, каким и должен быть в этом месте планеты. Я весь во власти небес. Заяабари.

О словах написано много всякого: слова обожествляют или, наоборот, ни во что не ставят. Многие великие недовольны были словами из-за того, что они не позволяли им выразить свои хитрые мысли и переживания. Не в словах дело, а в слушателе, но без слов и слушателя нет. Чтобы дознаться до сути, слово надо пережить. Заяабари.

Полностью привыкнуть к этим местам я так и не сумел, не по мне они. Непонятно, почему здесь и далее нет деревьев? Наверное, что-то не так, или лес просто не хочет здесь жить.

Тянулся заунывный берег. Впереди виднелись громады мысов Вора-Елга и Крестовский. Надо подумать, где расположиться на ночь. Для жизни берега совершенно не приспособлены: узкие пляжи без дров, прижимы. Но вот, наконец, показалось что-то более-менее приемлемое — падь Марта. Падь возникла из рельефа довольно неожиданно. Горы в этих местах как будто соревнуются между собой: кто больше надавит на Байкал. Многим это удается лучше, и они образуют мощные прижимы с отвесными желтыми скалами. Я высадился на берег, поставил палатку и пошел за дровами.

Уже почти стемнело, как вдруг из лесу раздался рев. Орал непонятно кто да так, что в самый раз этим звуком озвучивать фильмы ужасов. Звук был нечто среднее между лаем и хриплым ревом. Ничего подобного я раньше не слышал и не представлял, что кто-нибудь на нашей планете может так рявкать. До источника звука было каких-нибудь 100 метров. В сумерках я разглядеть ничего не мог, понял только то, что чудище никуда уходить не собирается. Что это за живность, узнал от местных жителей только спустя несколько дней — горный козел. Но тогда я ничего не знал.

Представьте: темень, я один, до ближайшего человека лесника Жени 40 км., ружья у меня нет, есть только перочинный ножик со сломанным лезвием; страшный рев поблизости; деваться некуда. Надо ложиться спать и ждать своей неизвестной участи. Развел костер и приготовил пищу из риса с тушенкой, вскипятил чай, а чудище в лесу все не унималось. Зачем столько и так громко кричать? Наконец, я привык к воплям и перестал обращать на них внимание. Если бы поблизости находился саблезубый тигр, реакция у меня была такая же. Происходящее выглядело чересчур фантастичным.

Что это во мне: тупая невосприимчивость или отсутствие страха? Скорей всего первое, потому что чувства явной угрозы не было. Видимо, чтобы ощутить реальность угрозы, надо увидеть, как на твоих глазах дикое животное разрывает на куски тело товарища. Такого я еще не видел и поэтому к хищникам на природе отношусь достаточно спокойно.

Чувствую, как преображаюсь. Наполняюсь невидимым эфиром. Мои ощущения трудно определить словами, это нечто среднее между волшебным спокойствием, отсутствием страха, чуткостью, радостью, чувством растворения в окружающем мире и многим чего еще.

Когда оказываешься совсем один, то все вокруг начинает восприниматься несколько необычно. К этому поначалу трудно приладиться, но ненужные чувства скоро покидают. Можно конечно оградить себя от необычностей с помощью суеты: можно насобирать дров и устроить пионерский костер, можно заняться рыбалкой или другими полезными делами. В мелких заботах приблизится время сна, а на следующий день можно загрузить себя заново. Поступив таким образом, вы лишитесь основной прелести странствия: не сможете увидеть, услышать и почувствовать мир.

Подстелил полипропиленовый коврик и сел на него. Передо мной были костер, Байкал и бархатистое черное небо. Звезды очаровывали фактом своего существования. Голова шла кругом от неизвестной причины их появления там, в неведомой дали. Первопричина всему была над моей головой — Хухэ Мунхэ Тэнгри, начало всех начал, верховная божественная сущность, и я — и все.

Помню, как в детстве смастерил телескоп, лазил на крышу по ночам глядеть на звезды и мечтать стать астрономом. Ничего необычного на небе, кроме звезд и планет я не видел — так мне казалось тогда. А сейчас, думаю, что был счастлив, просто этого не понимал. Мне казалось, что занятие это, хотя и увлекательное, но все-таки недостаточно веселое. Для полноты счастья хотелось заняться чем-нибудь еще, например, девочками — и занимался. И звезды оказывались ни при чем. А я думал, куда они денутся со своих мест? Звезды, конечно, никуда не девались — делся я. Я стал смотреть себе под ноги.

А сейчас мысли мои полностью были о звездах и ничего больше не хотелось. Всяческие увеселения казались далекими и безделушечными. Поначалу к этому трудно приладиться: хочется чем-то заняться, куда-то деться, но это достаточно быстро проходит, примерно, через полчаса ничегонеделания. Ум перестает суетиться и вы, наконец, видите просто небо. Звездам не надо развлекаться: они просто есть. Они не добрые и не злые. Оттого, что их так много и что все они смотрят на меня своими глазками-искорками, иногда бывает неловко, как будто вдруг ни с того ни с сего оказался голый на сцене перед множеством зевак.

Бурятские небеса обетованные, и живет там тьма небожителей разного назначения. Одни — добрые, другие — злые. Сначала мне было жаль небеса из-за того, что там обитают всякие нехорошие существа. Но позже, когда вычитал, что природа добра и зла едина, то успокоился. Я не хотел сталкиваться со злыми созданиями, но допускал их существование в качестве необходимого для природы балласта. Небожители называются Тэнгрии, их два лагеря: западные Тэнгрии — добрые и восточные — злые, и могут навредить человеку. Тэнгриев много, они всякие разные, но для меня важней всего:

ГУРБАН ШАЛХИН ТЭНГРИИ — трое богов ветра,

СЭГЭЭН СЭБДЭГ ТЭНГРИ — божество холода,

ЗАЯН САГААН ТЭНГРИ — дарующий счастье.

Я не мог представить конкретно каждого из них, потому что не видел никогда их изображений, но, по-моему, не так это и важно. Главное — знать, к кому обращаться за помощью в случае чего. Услуги Гурбан Шалхин и Сэгээн Сэбдэг мне требовались постоянно в течение дня, а по вечерам я о них не думал: мысли были заняты куда более романтическими звездными созданиями. Их немного, но зато они величественны и прекрасны.

Большая Медведица, по одним представлениям, — семь мудрых старцев, вознесшихся в небеса, а по другим — верхние части черепов семи сыновей легендарного кузнеца Хожор. Черепа видеть на небе не очень-то и приятно, поэтому мне нравятся больше семь старцев, которые задумались и вознеслись ввысь.

Пояс из трех звезд в созвездии Орион — это три убитых оленя каким-то важным охотником из легенды. Оленей, конечно, жаль.

Компания старцев не нарушает моего одиночества из-за страшного расстояния, которое нас разделяет. Но мысленно могу слетать к ним. Там, в далеком космическом далеке, мы вместе сидим у костра и молчим. Нам не надо произносить слова, чтобы понять друг друга. Мы сидим и думаем разные думы обо всем на свете, отчего нам безмерно хорошо. Сегодня мы еще не расстались, а я уже начинаю мечтать о том, что завтра опять будет вечер и мы снова увидимся.

Думы старцев полны космической печали об устройстве мира, они знают все, только сказать не могут, поэтому мы их не слышим и не знаем точно, о чем им мечтается.

Я не пытался останавливать свои мысли о суетном прошлом — их не остановить специально. Даю им зеленый свет, и они, пометавшись в пространстве ума и сообразив, что на них не обращают внимания, постепенно затихают и вскоре утихомириваются совсем. Я как будто перестаю существовать.

На что это похоже? На любовь с женщиной, но только не в нижней части туловища, как это обычно происходит, а внутри черепа.

К сожалению, полеты в небесах когда-нибудь заканчиваются. Они не могут быть вечными и в этом их прелесть тоже.

Когда долго летаешь на параплане — надоедает. В один момент вдруг чувствуешь себя не летящим, а просто подвешенным на стропах высоко над землей: пора приземляться. Хухэ Мунхэ Тэнгри. Козел в чаще угомонился, наконец, и я иду спать.

Пришло утро и начался день. Его невозможно удержать и сохранить. Он неизбежно пройдет и исчезнет, оставив за собой след в виде сомнения о его всамделишном существовании.

Лежу в спальнике и смотрю вверх, думая о прелести бессмысленного и бесцельного существования. Я просто живу, унося свое тело, мысли и душу в плавном течении времени на пути в никуда. Я вижу бездну.

Цель, наверное, выдумывается для того, чтобы оправдать способ своего существования, которым мы не совсем довольны и не знаем до конца, что с этим существованием делать. Цель вредна, потому что уничтожает таинство. Прелесть мира в таинственности, а суть тайны в ее нераскрытости. Тайна дарит нам путь без конечного пункта, без цели. Поиск смысла — это препарирование таинства, а постановка цели — его заведомое уничтожение.

Вылез из палатки и увидел Байкал. Он был раскрашен по-утреннему ненавязчиво в нежнейшие волшебные полутона, которые только намекали о существовании чего-то вечного и прекрасного.

Я думал про любовь и вспоминал друга Ваню, который купил за сумасшедшие деньги землю у воды. Я пытался понять Ваню еще раз с большого расстояния и не смог. Даже представил, что мне предложили купить кусок земли где-нибудь здесь, где хорошо. Сосредоточился, но так и не понял, зачем это может понадобиться. Я стоял и смотрел на Байкал, и не было нужды покупать то место, на котором стоял. Я счастлив на нем совершенно бесплатно. На мгновение даже стало неловко от того, что как будто живу даром. А может быть, жизнь даром и есть та свобода, о которой все только и делают что мечтают? Жизнь даром...

Пошел прогуляться в падь Марта в надежде обнаружить следы ночного чудища и ничего не нашел. Неужели все показалось?!

Готовить завтрак не стал, просто доел то, что оставалось в котелке после ужина. Процесс поедания пищи перестает меня увлекать, видимо, от одиночества. В обществе за собой такого не замечал: при виде товарища аппетит растет. Большинство желаний — продукт коллективного творчества. Одиночество оставляет для тела только самые необходимые потребности. В этом состоянии природа человеческая сориентирована в основном на то, чтобы только не мешать жить. Одиночество — чудодейственный бальзам для тела и духа.

Покидая падь Марта, я попрощался с ночным чудищем — горным козлом, и взял курс на мыс Вора-Елга.

Плавая по обширной водной поверхности, живешь в двух стихиях: Воздухе и Воде. Мир представляется объемным и просторным. Осознаешь величие пространства. Это особое состояние, никоим образом не связанное с жизнью на суше. Земля маячит где-то в стороне и как бы между прочим. Она представляется картинкой и кажется не очень реальной. Любуешься ею, но всерьез не воспринимаешь.

Все чаще стали появляться величественные утесы, а после мыса Крестовский начались настоящие прижимы. Я оказался в царстве скал и воды. Все, что видел до этого, можно запомнить отдельно и подвести черту. Путешествие начиналось заново, в новой стране и в другое время. Если не удаляться на значительное расстояние от берега, что очень опасно, то полнеба перегородят огромнейшие скалы. Это сбивает с толку, и непонятно, как себя надо чувствовать: среди скал, среди моря или среди неба?

Если подойти совсем близко к берегу, то создается впечатление, будто попал под землю. А там страшно, там царствует могучий и грозный Эрлен-Хан со свитой многочисленных помощников.

Прижимы за мысом Крестовским поражают своей мощью, и хотя берег рядом, как убежище перестал существовать. Получалось так, что я вдруг оказался в открытом море.

Те места, к которым действительно нельзя пристать, на карте явно не обозначены, об их существовании можно только догадываться. А то, что берег изображен достаточно крутым и обрывистым, тоже ни о чем, как правило, не говорит, так что я никогда не знал наперед какая протяженность прижима.

Только здесь, за мысом Крестовским, впервые почувствовал себя оторванным от берега. Если стихия вздумает разгуляться, то до безопасного места добраться не удастся. Я не мог полностью надеяться на непотопляемость моей лодки, которая травила воздух довольно серьезно и ее постоянно приходилось подкачивать. Последняя оставшаяся в живых помпа тоже не внушала особого доверия.

Стало страшно неуютно. Я вдруг почувствовал себя далеко от всего: от людей, от спасительного берега и от цивилизации. Стало одиноко.

Раньше в подобных ситуациях я обычно стискивал зубы, напрягал волю и переживал неприятность. Но сейчас вдруг до меня дошло, что нет толку для души от такого преодоления, как не бывает толку от попыток завладеть чем-либо с помощью силы. Можно добиться только видимости покорения. К сущности так не приблизиться, как нельзя силой добиться любви. Можно совершить в точности все механические действия, которые проделывают влюбленные, но любви не достичь, потому что она не достигается.

Вспомнилась вся прошлая жизнь и показалась до обидного зряшной. Я развернул оглобли и взял курс в открытое море, уплывая все дальше и дальше. Исполинские скалы уменьшались в размерах, пока не превратились в условные обозначения. И странно было думать, какое впечатление величия и могущества они создают вблизи. Скалы показались нереальными, а страхи — выдуманными.

Стало ужасно жаль себя за то, что прожил долго, так и не успев сообразить, что в этом мире вообще делаю. Стало жаль себя за то, что не приблизился к истине ни на шаг, проделав путь в 37 лет. Я лег на спину и мной овладело удивительное спокойствие. Даже не спокойствие, а какая-то странная опустошенность проникла в меня. Так, наверное, чувствует себя скорлупа от съеденного яйца.

С берега подул ветер и стал уносить меня еще дальше в море. Он был не очень сильным, примерно 3 м/с, но моя лодочка, представляющая из себя воздушное сооружение, развила приличную скорость. Было все равно, куда меня несет, и я продолжал лежать, глядя в небо. Неожиданно заснул. Сон, словно волшебное мгновение, как будто просто моргнул, но в этот миг прошел целый час, и за это время меня отнесло от берега, наверное, километров на 5.

Проснулся будто родился. Чувствую себя несколько необычно, и мир начал представляться заново. Я обнаружил небо над головой, а под собой — километровую толщу воды. Я увидел землю вдали и начал грести в ее направлении. Земля приближалась и представления мои о ней начали потихоньку совпадать с реальностью. Заяабари.

Курс на гору Токдора. Надо преодолеть опасное место — залив Усть-Анга, который расположен между горными массивами, образующими горловину, откуда, по байкальским обычаям, может дунуть вдруг и сильно. Хочу предупредить путешественника, который захочет пройти это место на утлом суденышке: не поленитесь и обойдите залив вдоль берега, иначе можно нарваться на неприятность. Западная часть залива состоит из многокилометрового прижима. Скалы огромнейшие и мрачные.

Выбрал я не самый лучший маршрут, начав преодолевать около четырех километров открытого водного пространства под прицелом горловины залива Усть-Анга.

Посмотрев на часы, прикинул, когда примерно смогу достичь берега. Никогда не загадывайте наперед, особенно на Байкале. Наверное, это дурная примета. Всякий раз, когда пытался что-нибудь предвидеть или рассчитать, со мной обязательно случалось непредвиденное.

Как всегда, ничто ничего не предвещало. На море полный штиль. Вдруг водная гладь сначала подернулась местами легкой рябью, но уже через минуту вся вода разом сморщилась. Ветер усиливался стремительно, не давая привыкнуть к тому, что уже есть. Он вел себя очень необычно, и непонятно было, откуда он взялся: как по щучьему велению.

Меня начало сносить в море, и лишь ценой героических усилий удалось выгрести к берегу напротив лысой горы Токдора, которая прикрывает собой небольшой залив Ая. Залив представляет из себя идеальное убежище от всех ветров, кроме восточного. Он изящной запятой огибает гору Токдора. Берега обрывистые и скалистые. Высадиться можно только на небольшом пляжике в дальнем конце залива. Там же — зимовье.

Вечерело. Я осмотрелся в поисках удобного места для стоянки. Останавливаться в зимовье залива Ая не хотелось. В этом случае пришлось бы сделать крюк и проплыть лишние 4 км. Решаю пересечь залив и попытаться засветло добраться до более-менее хорошего плоского берега, который просматривался вдали на расстоянии примерно 8 км.

Мечтаю о большом количестве горячей пищи. Не хочется ничего особенного: просто рис с тушенкой и горячий чай — божественная еда. Тушенку скорей всего придумали на небесах.

Погода под вечер решила меня побаловать. На море воцарился штиль, и 8 километров я преодолел за два часа.

Под конец настолько выдохся, что сил хватило только на то, чтобы вытащить лодку на берег. Через некоторое время пришел в себя и стал способен двигаться, но не полностью: пальцы на руках приняли форму рукоятки весла и не хотели разгибаться. С трудом удалось распаковать вещи и поставить палатку.

На берегу — люди: трое мужчин в возрасте от 30 до 40 лет и две женщины чуть помоложе. Приехали из Иркутска. Я не понимал, что они тут делают. В ближайшей округе не было леса — одни голые сопки с выжженной солнцем травой, а всего в сотне километров южнее и ближе к Иркутску — прекрасные леса и чудные берега. Самые неприглядные и неприветливые на вид места именно здесь. Оказалось, все просто: до красивых мест на машине не добраться.

Компания моих новых знакомых была разношерстная: Женя — военный, Александр — врач, Сергей — командир пассажирского авиалайнера иностранной марки "Боинг", принадлежащей иркутской авиакомпании. Не могу сейчас вспомнить, что же их объединяло на самом деле, кроме дружбы. По-моему, они вместе учились, но могу ошибаться. Это не главное. Важно то, что они все вместе казались мне очень необычными, как и природа вокруг. Встреча наша напоминала сон. Я уже неделю путешествую по диким местам и вдруг откуда ни возьмись — командир "Боинга", и совсем не похожий на тот образ, который зарезервирован в моем сознании просто так, на всякий случай. Командир воздушного лайнера должен быть мужчиной лет 45-ти, крепкого телосложения, с легкой сединой и представлять из себя нечто среднее между хорошо ухоженным военным и директором автотранспортного предприятия. Сережа таким не был: ему было лет 35 и выглядел как нечто среднее между младшим научным сотрудником, засидевшимся на своей должности, и шофером-дальнобойщиком. Его причастность к авиации подтверждала только летная меховая куртка. Врач тоже казался неправильным и был похож на инженера-электронщика, а вот с военным все было в порядке — он выглядел, как настоящий военный.

Байкальская ночь — загадочное явление природы. Вы как будто не в ночи, а в театре с выключенными люстрами. Свет погасили, и сейчас должно произойти что-то необычное, чарующее и непонятное, что-то вроде спектакля магического театра для сумасшедших из "Степного волка", но ни в коем случае не балет.

Я всего два раза ходил на балет в Большой театр во времена студенчества и оба раза на "Жизель". Весь театр закупил наш институт и зрители полностью состояли из студентов и преподавателей. Второй раз шел на "Спартак", но попал все равно на "Жизель". С Лиепой что-то стряслось, и тему балета поменяли неожиданно, когда все уже сидели по местам. Я сидел в боковой ложе во втором ряду, и весь вид мне преграждала голова майора Ходарева, нашего преподавателя с военной кафедры. Я честно пытался понять балет и приобщиться таким образом к обществу интеллигенции, ведь после окончания института я надеялся стать интеллигентным человеком и тренироваться начал заранее. Ничего у меня с балетом не получалось.

В первом акте все внимание было занято поиском удобного положения своего тела, в котором можно замереть и попытаться прочувствовать таинство сценического действа. Мешала голова майора, которой он постоянно вертел. Удобную позу так и не нашел, и, отчаявшись, пошел в буфет пить коньяк с товарищами. На второй акт майор не вернулся (наверное, из буфета), и я пересел на его место в первый ряд. Наконец стало видно все, и ничто, казалось, не мешало приобщиться к театральному волшебству. Программки у меня не было, и я точно не знал, что там на сцене пытаются изобразить. Однако догадывался, что надо уловить момент прекрасного, но не знал, с чего начать, и стал просто следить за балеринами, пытаясь прочувствовать изящество форм и движений. После прочувствования очень хотелось выйти на другую орбиту и стать более интеллигентным.

Дамы разделились на две небольшие группки и разбежались в разные стороны. Не понял, зачем.

"Хорошо. Пусть будет так", — подумал я, и приготовился удивиться чему-нибудь другому.

Потом каждая балерина встала на одну ногу, а другую задрала вверх и в таком неудобном положении все вместе начали прыгать друг другу навстречу, смыкая ряды. Я пытался заставить себя проследить изящество и получить от него удовольствие, но вместо изящества услышал грохот: это барышни-лебеди долбили деревяшками, вшитыми в тапочки, об пол во время приземления после прыжка. Поначалу старался этого не замечать, но так и не смог себя заставить. У меня сложилось представление не об изяществе и легкости, а о том, что на сцене марширует взвод солдат. Я начал всматриваться в лица зрителей в надежде там найти подсказку, но лица ничего не выражали или выражали, но не понятно что. Как ни старался, так и не смог распознать очарование балетного искусства, и я снова пошел в буфет пить коньяк с такими же безразличными к искусству товарищами.

Байкальская ночь не похожа на балет, потому что балет — выдумка и к природе никакого отношения не имеет. Здесь все по-другому — все вокруг не продукт ума, а первозданный мир, предназначенный для душевной радости. Небо становится черным не из-за того, что Земля повернулась к Солнцу спиной, а потому, что тьма снизошла с небес. Байкальская темень настолько очаровательна и необычна, что ее буквально можно ощупать, как материальный предмет, бархатистый и нежный. Волшебная ночь. И все люди внутри этой ночи — сказочные существа. Мы сидели в байкальской ночи, окутанные темнотой, и мы испытывали странное чувство — байкальский синдром. Сергей сказал, что если люди подружились на Байкале, то это на всю жизнь. Такое колдовское восприятие мира — очень правильное и полезное для души занятие. У всех, кого встретил на Байкале, был именно такой настрой. Правда, у каждого он проявляется по-разному, но природа явления одна — источник жизни, который присутствует здесь незримо и который наполняет радостью всех, кто здесь оказался.

Мы запекали рыбу хитрым способом: коптили ее в медицинском футляре для стерилизации шприцов. Дно футляра посыпали опилками, а на сетку клали несколько рыбин. Потом ставили все это хозяйство на огонь. Минут через пять готова царская пища.

Говорили обо всем и ни о чем, но только хорошее. В эту дивную ночь в чудесной стране Байкал над миром царили дружба и доброта. Неправильный мир, где всем заправляли алчность, ложь, насилие и полный букет страстей человеческих, был далек от нас. Мы были островком счастья, затерянном в океане жизненных неурядиц. Благословенны те дни!

Я сделал несколько фотографий, и все они ночные. Желтую голую землю, которая попала в кадр, можно принять за часть пустыни или Луны, а тьму вокруг нас — за бесконечное космическое пространство. Наверное, мне так только кажется, но очень хочется так думать. Мы сидим около костра и тянемся руками к огню. Можно подумать, что совершается тайный магический обряд.

Где-то далеко случился шторм и на берег накатила бесшумная волна. Еле успел спасти свою палатку от затопления. Там, где заново ее поставил, берег оказался не очень ровным, и спать пришлось не в горизонтальном положении, отчего наутро чувствовал себя, как побитый. Но стоило только умыться в Байкале — усталость как рукой сняло. Я снова преисполнен сил.

В условиях Дальнего Востока ни за что не смог бы за день преодолевать 40-50 км на моей тихоходной шаланде. А здесь удается. Я в прекрасной форме. Беспокоят только пальцы на руках, которые с каждым днем нарывают все больше и гной из них выходит уже самостоятельно. Суставы опухли, и сжать руку в кулак не получается. Лицо обгорело дальше некуда, кожа слазит слоями. Становлюсь похожим на байкальских аборигенов-лесников. Иркутяне по сравнению со мной выглядят как туристы-матрасники. Рассчитываю дотянуть до залива Мухор, там остановиться и подлечиться.

Попрощался со своими новыми друзьями и продолжил путь. Впереди, между мысом Улан-Нур и мысом Орсо, меня ждет страшный прижим протяженностью километров 7. Огибаю мыс Улан-Нур. По правому борту открывается величественный вид на огромные скалы, круто обрывающиеся к морю. Дунул попутный ветер. Ставлю парус.

Ветер усилился и через полчаса достиг 15-20 м/с. Суденышко мое утлое и при хорошем порыве в такую погоду его запросто может перевернуть. Чтобы не рисковать, убираю парус и иду на веслах.

Подхожу к мысу Орсо. Скальная громадина возвысилась надо мной. Море разволновалось не на шутку. Некоторые волны обрушивались шипящим гребешком и заливали лодку. Недавно покинутый уютный берег с очагом, стал казаться ужасно далеким и даже больше: вообще не существующим.

Я вдруг почувствовал, как дышит Байкал. Дыхание это не поверхностное, а очень глубинное, и происходит оно где-то далеко внутри моря, в самом его сердце. Удивительно чувствуешь себя, когда ощущаешь под собой дышащее существо исполинских размеров.

Выхожу на траверз мыса Орсо, и сразу начинаются чудеса. Впереди по курсу на расстоянии примерно метров 300 на воде непонятно что происходит. Вижу необычное пятно на воде диаметром примерно 200 метров. Вокруг него была штилевая зона около 50 метров, а внутри — море как будто кипит, образовывая водяные султаны до полуметра высотой. Так и не найдя подходящего объяснения необычному явлению, направляюсь ему на встречу. Стоило только заплыть во внутрь таинственного пятна, как сразу же лодка начала вести себя очень странно: она не качалась на волнах, как положено, а беспорядочно телепалась разными своими частями. И стала похожа на бразильских танцовщиц, исполняющих зажигательные южные пляски. Подо мной что-то булькало и хлюпало. Казалось, будто плаваю в кипятке и скоро сварюсь. Подналег на весла и через несколько минут оказался за пределами чуда, но удивляться не перестал. Ветер изменил направление на противоположное и задул на меня. В то же время на расстоянии всего 300 метров ветер продолжал дуть по прежнему, разгоняя волны с барашками. Два ветра страшной силы с противоположными направлениями перли друг на друга и, сталкиваясь, порождали таинственное "кипящее" пятно. Сначала я подумал, что это "ротор", который образуется при обтекании мыса потоком воздуха. Но в этом случае ветер должен менять направление постепенно. Я даже привстал, чтобы лучше осмотреть море, но ничего особенного не увидел. Диво-дивное!

Понадобились все мои силы, чтобы выгрести против ветра, иначе болтался бы внутри чудесного пятна до тех пор, пока стихия не угомонится. Два километра, отделяющих меня от ближайшего места, где можно пристать к берегу, преодолел за полтора часа.

Вытащил лодку на берег, лег на спину и стал разглядывать облака на небе.

Примерно через час ветер немного поутих и можно было отправляться в путь. До пролива Ольхонские ворота оставалось 13 километров по прямой, а с учетом изгибов береговой линии — около 15. К концу дня я надеялся пройти пролив и попасть в залив Мухор (или Мухур. На разных картах названия разные).

Захотелось поскорей добраться до земли обетованной. Мысли, не утерпев, рванули вперед к заветной цели, и начало казаться, что вот уже за следующим мысом откроется вид на долгожданный пролив. Но, подойдя ближе, обнаруживал, что грести еще и грести.

Берега на редкость унылые — просто небольшие лысые хмурые холмы, круто обрывающиеся к морю. Но вот, наконец, Ольхонские ворота.

Проливы на планете Земля — удивительное природное образование. Они ни на что не похожи: это не море, где чувствуется преобладание стихии пространства, это не заливы, созданные для отдыха уставшей воды; и это не реки, где вода вся организована и устремлена. В проливе вода вынуждена тянуть нерадостную лямку условного обозначения особенностей суши. Вода — второстепенная, суша — главная. Проливная вода принесена в жертву суше лишь затем, чтобы суша могла существовать частями ради разнообразия.

Плавание в проливе вызывает особое настроение: нет того ощущения воли, как на море, но зато есть определенная торжественность от того, что земля смотрит на тебя с обеих сторон, как почетный караул.

Если плавать на большом пароходе, то природа делается почти незаметной и недоступной для понимания, как в кино. Пассажир на пароходе всего лишь наблюдатель, и все что происходит вокруг его на самом деле не касается. Это заметили еще первые путешественники в эпоху увлечения переплытием океанов на несущественных предметах. Начало массовому увлечению положил Тур Хейердал, переплыв океан на деревянном плоту "Кон-Тики". Природа не наделила человека специальными органами, которыми мы были бы способны воспринимать все вокруг как следует при движения с нечеловеческой скоростью и на расстоянии.

Когда хожу в горы, часто кажется, что иду слишком быстро и не успеваю достаточно хорошо воспринимать все вокруг. Путешествие — вещь постепенная и вдумчивая. Скорость превращает его в просто передвижение по географической местности. Жалко Землю, она страдает от невнимания, непонимания и ненужного беспокойства. Чтобы почувствовать мир, надо ходить на цыпочках, потихоньку и разговаривать шепотом.

Как только вошел в пролив Ольхонские ворота, сразу же, буквально через несколько минут задул ветер, благо попутного направления, и пошел дождь (совсем не на благо).

Вечерело. Наползли низкие свинцовые тучи. Лысые, местами скалистые берега помрачнели, стали выглядеть крайне неприветливо и напомнили мне грустный и богом забытый остров Спафарьева, затерянный на севере Охотского моря. Ветер усилился до 15 м/с, а еще через полчаса образовалась крутая волна высотой 1 метр и с гребешком. Остров Ольхон и материк сблизились на расстояние менее двух километров. Вдоль берега двигаться невозможно из-за того, что заливы вдавливаются глубоко в сушу. Ничего не остается, как плыть по самой середине пролива.

Дождь. Ветер. Холодина. Запел песню про то как бродяга к Байкалу подходит. Я не пел, а ревел, сорвал голос, но зато согрелся.

Вспомнил Магадан и уже начал настраиваться жить в северном климате, но как только завернул за мыс — ветер неожиданно стих, выглянуло солнышко и окрестности стали напоминать крымский ландшафт где-нибудь в районе Коктебеля, даже вода показалась теплой.

Но полностью почувствовать себя как в Крыму я не смог, этому мешал снег, который сползал языками с отрогов Приморского хребта, растянувшегося вдоль западного берега залива Мухор.

Названия мест в окрестности очень смачные: мысы Тутырхей, Хальтэ, Хорин-Ирги. Все-таки в одной из прошлых жизней я был азиат, трудно сказать какой именно породы, но азиат точно. Люблю все азиатское. Меня совершенно не привлекает Европа, не представляю, как там можно путешествовать. Европа, по-моему, пригодна только для экскурсий. Не могу принять сердцем западноевропейскую архитектуру всех времен, строения в ихнем стиле представляются мне игрушечными и напрасными. Даже храмы не могу воспринимать серьезно, но зато очень понимаю бурят — шаманистов, для которых храмом является вся поднебесная. Небо — купол храма... Как это здорово! Не нужна мне Европа, я — азиат, и хочу жить в направлении своего внутреннего происхождения.

Курс на мыс Онтхой, он находился совсем рядом, всего в двух километрах.

Нахожусь в заливе Мухор, который является тупиковой частью Малого моря. Мухор — тихая мелководная заводь. Впечатление такое, будто попал на обычное небольшое европейское озеро. Залив обладает двумя очень полезными свойствами: из-за мелководья температура воды здесь градусов на 10 выше, чем в Байкале, и рыбы много всякой разной.

Слева по борту показались штук десять утлых одноэтажных строений из досок, выкрашенных в казарменный зеленый цвет — это турбаза "Мандархан". Сразу видно, что, придумывая турбазу, архитекторы стремились к предельной простоте и незатейливости. Создавалось впечатление, будто оказался в степном пионерлагере, где по утрам дудят в трубу, а по вечерам — танцы под магнитофон и перед принятием пищи обязательное построение всех обитателей. Однажды в детстве меня пристроили в такое заведение неподалеку от Евпатории. Как я там маялся, страдая от тоски по дому, по горам и по синему морю. Я не запомнил всего того, что там со мной произошло, но зато хорошо помню чувства, которые испытывал: скука, обида за то, что меня завезли к черту на рога и бросили среди большого количества совершенно чужих людей, одиночество, несмотря на совершенное отсутствие возможности побыть одному. Кроме того я ни на миг не мог почувствовать себя свободным — постоянно надо было делать то, чего совершенно не хотелось: рано вставать, рано ложиться, спать днем, есть манную кашу на воде по утрам, петь пионерские песни по вечерам, играть в дурацкие игры, викторины, танцы под баян аж до 9 часов вечера и т.д. Б-р-р-р!...

Я высадился на берег и сразу пошел искать хозяина заведения, чтобы представиться. Директор турбазы Владимир Васильевич — мужчина лет 50-55, плотного телосложения с обветренным и почерневшим от загара лицом, жил тут же, на территории лагеря, в собственной избе, которая выглядела добротной и обжитой. Чернота его лица была не так чтобы очень, наверное, оттого, что жизнь он вел преимущественно оседлую. Загар на лицах местных индейцев, живущих в тайге и проводящих большую часть времени под открытым небом, отличается легкой синевой. Подобного оттенка на лицах добивались мои земляки гурзуфские алкаши, которые баловались одеколончиком. Помню двоих таких. Синели их лица очень быстро, и уже через полгода их было не узнать. Долго они не жили.

Владимир Васильевич быстро сообразил, что прибыли с меня не получить, и поселил бесплатно на территории своего дома в одной из пристроек.

Как только вступил на землю обетованную, то сразу же обзавелся массой новых друзей. Меня пригласили к столу и начали угощать всякой рыбой, в основном сорной — щукой и окунем. Как раз такую люблю больше всего. Рыба под названием "байкальский омуль" не произвела на меня сильного впечатления и значилась в моем вкусовом списке на последнем месте. Более всего по душе пришелся хариус, потом щука, потом окунь, а уж потом омуль. Водится здесь еще и сиг, но я его не пробовал, а только фотографировался на фоне здоровенной рыбины, не мной пойманной.

Щука — приятнейшая рыба, и то, что в ней много костей, неправда. Вот в красноперке костей действительно много. Эту рыбу есть и оставаться в спокойном состоянии, по-моему, невозможно. А костистость щуки сносная. Щучья кость застряла у меня в горле лишь однажды и хлопот особых не доставила. Щука — правильная рыба, природа ее уравновешенная и годится она для ежедневного употребления.

Люди, с которыми я делил их пищу, были иркутяне: Сергей — милиционер, Сергей — военный, и их жены — Оля и Ира.

Сергея-милиционера я принял сначала за представителя "братвы" из-за его плотного телосложения и короткой стрижки. На вопрос, чем он занимается в милиции, ответил, что бухгалтер. Очень я сомневаюсь. На отдых он приехал вооруженный большим черным пистолетом, из которого мы палили по бутылкам ради забавы.

Сергей — военный был относительно молчалив и мне запомнился просто как хороший человек.

Обоим Сергеям очень повезло с женами. Я даже немного позавидовал им. Но только немного, потому что жениться не собирался: не брачный у меня настал период жизни.

Благодаря Ире и Оле удалось подлечить пальцы. У меня была в аптечке только мазь Вишневского, но она совершенно не помогала. Ира посоветовала прикладывать листья подорожника. Только это меня и спасло. Травка великолепная и хорошо известна в народе, но я о ней не знал.

Утром взобрался на мыс Онтхой и окинул взором окрестность. Передо мной раскинулась Тажеранская степь, очень похожая на субальпийские луга крымских гор. В направлении на северо-восток просматривалась перспектива моего пути. Воздух был настолько прозрачен, что я отчетливо мог видеть мыс Арал на расстоянии 70 км. В Малом Море как на ладони острова Хибин, Огой, Борокчин и Замогой. Признаки жизни впереди не заметны, и я наслаждаюсь видом дикой природы.

Место, где я находился, считается самым гиблым на Байкале из-за страшного ветра Сарма, который вырывается на простор из долины одноименной реки и, достигнув ураганной силы, может натворить разрушительных чудес, например, выбросить пароход на берег. Для малюсеньких надувных суденышек, вроде моего, попасть в такой ветер — смерти подобно. А чтобы влипнуть в неприятную историю, вовсе не обязательно дожидаться самой сильной Сармы, вполне хватит средненькой, бытовой.

Я смотрел на долину реки Сарма и ничего особенного в ней не находил: просто свободное от гор пространство. Но многочисленные страшные истории заставляли угадывать в обычном ландшафте что-то таинственное и ужасное.

Легендарный бурятский эпос гласит, что именно через долину Сармы буряты начали заселять побережье Байкала, а на месте современного поселка Сарма было самое первое байкальское поселение. Странно. Мне казалось, что заселение бурятами должно было начаться со стороны Монголии.

Название "Пролив Малое Море" противоречиво: не может быть море проливом. Так его можно назвать только условно, потому что нет ощущения пролива, несмотря на то, что, по сути, это конечно пролив. Воды заключенной между островом Ольхон и материком, маловато, чтобы можно было называть ее морем. Народ нашел выход из положения не самым лучшим образом. Теперь на карте появился пролив, он же море, которое является составной частью озера. Чудно...

Я стоял на мысе Онтхой и смотрел на Малое Море. Передний план занимали два желтых и безлесых мыса, очень похожих на среднеазиатские предгорья в районе пустынь, а также на некоторые мысы Аральского моря. В моей памяти берега исчезающего моря остались именно такими. Западное побережье залива похоже на берега Черного моря между Новороссийском и Геленджиком, если, конечно, не обращать внимания на снег в отрогах Сарминского Гольца.

Теряюсь в ощущениях и толком не могу сообразить, как начинать себя чувствовать: как в Крыму, как в Магадане или как-то еще? Выглянуло солнышко, — и я оказался между 40 и 45 градусами северной широты где-то в Восточной Европе. Солнце спряталось за тучку — и я в районе Магадана. Такая смена впечатлений действует на сознание, как контрастный душ. Нахожусь в постоянном тонусе. На Дальнем Востоке такого нет, там можно спокойно настраиваться на долгую отвратительную погоду без изменений и не переживать за непрерывность впечатлений.

Погода премерзкая: сильный холодный северный ветер, дождь. Уплывать никуда не хотелось. Решаю съездить в Еланцы, позвонить домой и узнать, как там дела. Через час вышел на дорогу и вскоре уже ехал в "Жигулях" директора музея сибирского деревянного зодчества, того самого, который проезжал по пути из Иркутска в Листвянку. На острове Ольхон у директора есть изба, которую он называет дачей, и ездит туда отдыхать. Ближний свет — 300 верст!

Еланцы — типичная российская дыра с примитивными строениями, в основном из дерева. Дыра напоминала деревню Ново-Александровку на Сахалине, где я прожил 7 лет молодости. Ничто не говорило о том, что градостроители пытались соорудить какой-нибудь объект для всеобщей народной радости. Нет, все-таки одна попытка была. В поисках узла связи я набрел на летний театр, который негласно служил загоном для коз.

Прямо на сцене вожак стада, если судить по длине рогов, поставил в позу любви козу и взгромоздился на нее. Тем временем в партере козлы затеяли драку на рогах. Зрителей среди них было немного, в основном были желающие пободаться. Те, кто не бодался, просто резвились, как могли.

Народ в деревне непонятно куда подевался, и мне стоило труда найти телеграф.

В магазинчике купил пряники в надежде полакомиться, но ничего не вышло: продукт, похоже, сделали из комбикорма и мамалыги. Пряники скормил милиционерам, преграждающим путь неорганизованному транспорту на выходе из поселка. Остановился на посту и стал ждать попутку.

Хорошо, меня вовремя предупредил директор деревянного музея, чтобы при возвращении я сказал милиционерам, будто работаю на научно-исследовательском корабле, который бросил якорь в Малом Море и скоро уйдет. Иначе пришлось бы платить немалые деньги за посещение национального парка. К такой растрате я был не готов и поэтому старался изобразить из себя моряка.

На посту проторчал около двух часов. Все это время пришлось врать про корабль и тяжкую долю научного сотрудника на нем. В конце концов заврался настолько, что милиционер начал на меня косить глазом и подозревать неладное. Благо, вовремя подвернулась попутка, и я уехал. Подвозили меня два бурята. Говорили они только между собой, не обращая на меня особого внимания. Чувствовал я себя при этом в роли барана, которого перевозят в кузове грузовика.

Если бы я не был путешественником, то на пейзаж Тайжеранской степи можно было бы не обращать особого внимания. Но я смотрел на степь и видел в ней необычность. Чувствовалось присутствие таинственности и загадочности. Не русской, инородческой казалась здешняя земля, и два сидевших впереди бурята только укрепляли это впечатление.

Проехали мимо шаманских обрядовых мест. В основном это беседки с деревом неподалеку. Дерево увешано множеством разноцветных, выгоревших на солнце ленточек. Такие деревья смотрятся не совсем обычно: празднично, однако новогоднюю елку совершенно не напоминают, скорее их можно сравнить с мочалкой. В этих местах настоящие шаманы шаманят по-настоящему. Для нас, европейцев это кажется фантастикой. Тем не менее шаманизм существует и процветает до сих пор. Мне стало радостно за бурят из-за того, что они такие патриоты.

Буряты-шаманисты церквей не строят, им вполне достаточно природы, где в определенных местах сооружают нехитрое строение. Молебны проводятся в основном на открытом воздухе около какой-нибудь природной особенности: на вершине горы, у родника, около необычной скалы или дерева, на месте захоронения шамана. Места жертвоприношений постоянны и являются святынями разного ранга.

В старину христианские миссионеры потрудились на славу. К их достижениям можно отнести взрыв святого места скалы Ажирая Бухэ на Лене, уничтожение священного камня на реке Иде, сожжение шаманских рощ. Это же надо до такого додуматься — взорвать скалу! Совсем надо из ума выжить, прежде чем на такое решиться! Прямо как во времена князя Владимира, когда вводили христианство в Русь. Видимо это наша христианская традиция.

От своего имени хочу попросить прощения у всего бурятского народа и шаманов его за безобразное поведение христианских миссионеров. Пусть здравствует шаманизм и не держит ненужного зла на россиян.

В наше время, конечно же, бесчинств на религиозной почве нет. И даже русские, здесь проживающие или просто приезжие, соблюдают один или несколько простых культовых шаманских обрядов. В основном, это капанье вина на стол перед началом трапезы. Народ не понимает, зачем это надо, а если понимает, то очень приблизительно. Капание или разбрызгивание вина считают в основном как дар бурхану (богу). На самом деле это производится для угощения и задабривания духов того места, где происходит действие. Это делается для того, чтобы духи не вредили, а наоборот — оказывали помощь. Бурхан здесь ни при чем. Это скорее колдовской обряд.

Есть более сложный обряд Хаялга, включающий в себя брызгание или капание вина. Но Хаялга выполняется шаманом и содержит конкретную просьбу о помощи, избавлении от недуга и т.д.

Есть еще один обряд, связанный с капанием и брызганием вина или водки. Называется он Дашаалга. Вино брызгается на угли, обложенные богородской травой. Этот молебен может совершаться только шаманами.

Народная интерпретация шаманских обрядов примитивна, и почему-то льют вино в основном на стол, несмотря на то, что духи находятся везде. Если бы я пил, то сначала засунул указательный палец в стакан и затем щелкнул в воздух. Получились бы брызги, досталось сразу многим духам и стол оставался чистым. Но традиция оказалась заразительной, и все, как сговорились, льют вино на стол.

Вечер посчастливилось провести в компании прекрасных людей. Кроме моих новых друзей, двух Сергеев с женами, были еще их старые друзья — молодая чета из Еланцов. Выглядели вполне цивилизованно, что явно не соответствовало внешнему виду захолустья, в котором они обитали. Еще более не соответствовал мрачному виду Еланцов их радостный и душевный настрой к жизни вообще. И уже совсем необычно выглядело любовное отношение к местной природе, которое проявлялось буквально во всем. Обычно проживание в медвежьем углу утомляет и, даже если когда-то приехали за туманами, то через некоторое время об этом забываете и начинаете пребывать в состоянии легкого недоумения по поводу того, как вы здесь оказались и что вообще тут делаете. По себе знаю.

Рассказывали о том, что буряты до сих пор практикуют обряд сожжения трупов. Причем после поджога с места погребения уходят. Часто по этой причине загорается тайга, а это очень большое бедствие.

Рассказывали, как их знакомые хотели продать квартиру, но никак не получалось, а надо было очень. Снарядились и пошли к шаману на остров Ольхон. Шаман выслушал проблему и не произнес в ответ ни слова, а просто сидел за столом и пил водку стаканами. Прошло достаточно времени, чтобы считать затянувшееся молчание пустой тратой времени. Народ заерзал и собрался было уходить, так и не поняв тонкостей колдовства. В этот момент шаман набрал в рот водки и выплюнул ее в физиономию пришедшему за небесной поддержкой. Тот ошалел от такого шаманизма. Тут в самый раз набить бы шаману морду, но народ оказался скромный, а потому просто удалился в направлении домой. Через несколько дней квартира успешно продалась.

Агентства недвижимости много теряют от того, что не имеют шамана в штате.

Пока я не побывал на Байкале, о шаманизме у меня были примитивные и поверхностные представления. У всех они, примерно, одни и те же и, в основном, связаны с чучелом-шаманом, который исполняет непонятные танцы. Что при этом свершается, как правило, толком никто не знает, кроме того, что во время шаманских танцев идет общение с потусторонним — и только. На самом деле потустороннее устроено очень сложно, и процесс общения с ним далеко непрост. А откуда берутся шаманы, никто и понятия не имеет. Конечно, если захотеть, то можно найти литературу и, если поискать, то и сведущих людей, но это чисто теоретические домыслы. На самом деле народ пребывает в счастливом неведении или в заблуждении по этому поводу.

Стать шаманом непросто. Непременным условием должно быть наличие утха — шаманского происхождения, — корня. Утха может быть наследственным и приобретенным. Предпочтение отдается шаманам с утха по отцовской линии — "Халууни утха", затем с утха по материнской линии — " Хари утха".

Среди бурят раньше в особом почете были кузнецы. Они считались избранниками неба, и кузнечного происхождения — дархан утха — вполне достаточно, чтобы начать карьеру шамана.

Менее предпочтительно было спущенное с неба происхождение — буудал утха. Его приобретал тот, кому посчастливилось найти метеорит, который считался священным камнем. Метеориты — это пуговицы с одежды небесного божества Эсэгэ Малана Тэнгри или его жены Эхэ Юурэн.

У простых смертных тоже есть возможность стать шаманом. Для этого существует "Заяанай утха" — право, полученное от какого-нибудь заяна (духа-покровителя, божества) во время найгура (коллективного религиозного шествия с песнями и плясками). Шаманы с таким происхождением не могут обладать большой силой, и они не допускались к обряду посвящения. По существу они никакие и не шаманы.

Был я как-то в Москве и зашел в магазинчик под громким названием "Путь к себе". Там в основном торгуют всякой оккультной дребеденью, но меня более всего интересовали книги Джиду Кришнамурти, он великий муж и выдающийся ум. Купив то, что надо, я, осчастливленный, направился к выходу. На какое-то время мое внимание привлекла доска объявлений, где сообщалось об оказании разнообразных услуг дипломированным шаманом. На рекламной фотографии была изображена молодая особа сексуальной наружности, одетая черте во что: в балахон с побрякушками, а на голове свито огромное гнездо из перьев птиц неизвестного происхождения. Славянская физиономия ее была размалевана, как у индейца. В рекламном тексте обещали все что только страдающей или страждущей душе угодно: от изгнания злых духов до посвящения в шаманы — только плати. Удивился я тогда предприимчивости москвичей и наивности народа, который клюнет на подобную рекламу.

Быть шаманом в Москве — благодать сплошная: некому опровергнуть выдуманное шаманское происхождение. В провинции все на виду, и утху просто так на себя навесить невозможно, а в Москве — запросто. Тем более, что готовых поверить в разную чушь всегда предостаточно. В подтверждение этого ко мне подошла женщина и тоже пристроилась читать объявления в надежде найти целителя для излечения своего недуга. Начитавшись, начала донимать меня вопросами, где подыскать стоящего знахаря или шамана. Я только и сказал ей, что в Москве шаманов стоящих нет, и, чтобы обрубить все концы, добавил, что сам я не практикую. Однако этого оказалось достаточно, чтобы она начала меня просить подлечить ее. Готовность заплатить большие деньги у нее была, и этого она не скрывала. Чем ей мой вид приглянулся — не знаю, только я запросто мог взять деньги, сказать "трах тиби дох " и она бы ушла, осчастливленная подаренной благодатью через божьего посредника, т.е. меня. Конечно, я этого не сделал и, откланявшись, ушел, а она осталась и наверняка воспользовалась услугами какого-нибудь шарлатана, которых в столице пруд пруди.

Шаман — это традиционное народное явление, и он не может быть без своего народа, который верит в его чудеса. Без веры народной, уходящей в исторические корни, шаман просто чучело, несмотря на то, что обладает действительно даром, способностями и посвящением. Московский шаман — это ненужная и вредная экзотика — так же, как тропические фрукты вредно кушать на севере. Шаманизм чужд Европе, как христианство инородцам. Чужд не в принципе, а по сути, как вещь, не имеющая исторической духовной основы.

Здесь, на Байкале, я не мыслю себе иного восприятия мира, как только через мировоззрение шаманизма. Природа здешняя одухотворена по-особому, по-шамански. Если успокоиться и прислушаться к байкальскому миру, то именно это и можно почувствовать. Совсем не обязательно знать все тонкости странной религии, достаточно просто попытаться услышать о чем молчит здешний мир.

Невозможно стать шаманом, обладая только утху. Есть еще одно непременное условие — наличие призвания — "дурэ". Внешними признаками дурэ является не совсем обычное поведение: человек становится задумчивым, стремится уединиться, видит сны, уходит в горы, пытается предсказывать. Но и этого еще недостаточно.

Кандидат должен обладать хорошей памятью, интуицией, воображением, даром импровизации и другими колдовскими наклонностями.

Перед посвящением будущий шаман должен два-три года походить в подручных-учениках у опытного шамана. Только после этого может идти речь о посвящении. Об этом принимает решение вся община, потому как дело важное и сам обряд — достаточно дорогостоящее мероприятие. Это всенародный праздник, и длится он несколько дней. В результате чего шаману присваивается титул посвященного и дается право на проведение определенных обрядов в соответствии со степенью посвящения. До XX века таких степеней было пять или девять: как считать. Позже в основном ограничивались двумя.

Шаман мог быть и непосвященным. Такие выполняли в основном простые обряды. Между собой они различались:

Хаялгаши — шаман, занимающийся только капанием и брызганием вина (обряды душалга, хаялга);

Ябган и Хуурай выполняли те же функции, что и первый, и отличались между собой несущественными деталями;

Заяанай — шаман, получивший право слегка шаманить от заянов (божеств) во время найгура (религиозного праздника);

Минааши — человек, имеющий кнут. В его обязанности входит смотреть за порядком во время молебствий. Кнут — символ власти.

Особой разницы в ранге между непосвященными шаманами нет.

Для различия посвященных шаманов существует девять имен. Первые пять не имеют существенной разницы, и их можно обозначить как "Шанартай" — посвященный шаман. Далее влияние иерархии возрастает и шаманы отличаются друг от друга не только колдовской мощью, но и атрибутами:

Оргойто — имеющий железную корону с рогами.

Хэсэтэ — имеющий один или несколько бубнов.

Дуурэн — полный шаман, получивший все необходимые атрибуты.

Заарин — великий шаман, прошедший девять посвящений. Такой шаман обладал неограниченной властью и был чрезвычайно почитаем в народе. Думаю, что сейчас таких шаманов нет. Во всяком случае, я не слыхал. Те шаманы, которые находятся на острове Ольхон, по слухам, недостаточно мощны. А где находятся настоящие шаманы, никто не знает. Поговаривали, что вроде в Онгуренах есть, но никто не может сказать об этом достаточно уверенно. Все где-то что-то слышали. Я решил разобраться на месте, если удастся туда добраться.

Однако у меня не было особой нужды видеться с шаманом, как нет нужды видеться со служителями культа любых религий. По-моему, они ни в коей мере не способны приблизить нас к пониманию божественного устройства мира.

Весь мир находится внутри нас и никакого пути туда нет, потому что идти никуда не надо. Любой путь — это путь в никуда. Осознав это, можно отправляться в странствие.

Я не пытаюсь просто рассказать о событиях прошедших дней — это скучно и не нужно никому, даже мне. В мире происходит тьма событий и жизнь наша слишком скоротечна, чтобы успеть обратить внимание даже на маленькую их часть. Говорить надо только о самом важном: на остальное просто нет времени. Мне жалко свою жизнь, которую потратил на изучение ненужных вещей. Важно только то, что подскажет нам, как полюбить мир и как после этого раздать населению радость, которая тебя переполняет.

Я не воспринимаю шаманизм как набор культовых обрядов, которые исполняются шаманом или без него. Я понимаю это чудо природы как мировоззрение и в первую очередь как мироощущение. В этой культуре есть великая духовная сила, которая заложена в дивном представлении о мироустройстве. Представление это не предназначено для философствования, оно создано исключительно для практического применения. И не обязательно прыгать с бубном вокруг костра. Кому-то, может быть, это и надо, но не мне. С меня довольно того, что могу поверить и почувствовать природу, населенную божественными существами и духами. От этого мир становится сказочно красив, и его хочется любить.

Я разговорился с Владимиром Васильевичем о тех местах, которые ждут меня впереди. Оказалось, что местный народ не очень-то склонен путешествовать на большие расстояния. Не слышал, чтобы кто-нибудь из местных ходил на лодке до Северобайкальска. По-моему, таких просто нет.

На веслах ходить здесь не принято: все гоняют на моторных лодках. А до Северобайкальска, если идти вдоль берега, километров 500 будет. Чтобы проделать этот путь на моторной лодке, потребуется прорва бензина, причем в пути заправиться негде. Можно это расстояние преодолеть на катере, но тогда земля между началом и концом пути окажется незамеченной и примет форму расстояния между пунктами А и В.

Кроме того, я не слышал и не видел, чтобы кто-нибудь в этом году плавал на лодке по Байкалу, во всяком случае вдоль северо-западного берега. На всем протяжении пути не встретил ни одного путешественника, кроме людей, которые просто приехали, походили вокруг того места, куда приехали, и вскоре уехали. Через море плыл я один.

Все море было моим, и я был неотъемлемой его составной частью. Весь мир казался мне тогда как чудесный божественный дар. Он, действительно, такой и есть. Поняв это, ничего другого не остается, как только подарить себя этому миру. В такие моменты у человека пропадает жалость к себе, это начало пути к свободе, пути в никуда, это странствие.

Владимир Васильевич с сыном лишь однажды ходил в направлении на север и прошел только полпути до Северобайкальска. Рассказал он мне много страшных историй, которые случились с ним во время путешествия. И я начал понимать, что путь впереди — это совсем не то, что у меня позади. Тайга дальше на север более дремучая и зверя дикого там тьма. Медведь в основном водится как раз на пути между Ольхоном и Северобайкальском. Особенно много его после поселка Онгурен. Те, кто ходил туда на лодке, рассказывали, что за день видели до десяти медведей, которые выходили на берег. Ночевать в палатке категорически не рекомендовали. Я почувствовал себя очень неуютно. Все, с кем удалось поговорить о местах, простирающихся отсюда на север, рассказывали одни только страсти и глядели в ту сторону со священным трепетом, как португальцы смотрели на океан в доколумбовые времена. При взгляде вдаль улыбка с лиц местных жителей сразу же сползала. Дополнительно о мрачном содержании северной земли сообщали названия на карте: только одно из них "мыс Покойники" чего стоит!

Никто не был уверен в благополучном исходе моего предприятия. Отсутствие у меня ружья, по общему убеждению, сводило шансы добраться до Северобайкальска практически к нулю. Но я даже и не пытался раздобыть огнестрельное оружие, потому что не чувствовал в себе силы убить живое существо. Особой смелости для этого не надо, и, конечно же, у меня достаточно воли, чтобы нажать на курок, но делать этого не хотел категорически. Я никого за свою жизнь не убил, слава Богу, если не считать несчастных рыб. Но их жизни мы, люди, обычно не учитываем. Наверное, неправильно.

Обзавестись ружьем — это вам не просто так. Это значит, что вы готовы убить. И нет разницы, для какой цели вам понадобится ружье — для самозащиты или для нападения. Главное то, что сам факт владения оружием порождает готовность убить. Для меня это равнозначно уже свершившемуся убийству. Я не хочу быть готовым убивать, поэтому не беру с собой ружья, несмотря на то, что безопасность моя от этого страдает. Это не голословное утверждение городского любителя природы, который, вооружившись религиозной догмой, сидя в теплой квартире, призывает таежный народ не убивать несчастных животных. Я не осуждаю людей, которые питаются собственноручно умерщвленными телами жителей планеты Земля — я просто сам не хочу и не буду так поступать. Мир всем тварям!

Когда вы пытаетесь что-нибудь совершить и это что-нибудь потребует от вас усилий воли, то в скором времени наступит переломный момент, и вы обязательно должны будете стать перед выбором: продолжать начатое или лучше не надо.

Именно такой момент у меня наступил. Этому послужил ряд объективных и субъективных причин. Страсти, которых наговорили про те места, куда нелегкая несет, не могли не повлиять на меня. Иначе и быть не могло, я все-таки вполне нормальный или по крайней мере не совсем ненормальный человек, чтобы пропустить мимо ушей те многочисленные предсказания моей погибели, которых наслушался вдоволь здесь, в Тажеранской степи. Сибиряки — народ неголословный, это видно сразу. Никто из них не пугал явно, передо мной просто выстраивали ряд объективных причин, объясняющих невероятность успешного завершения моего предприятия. Причин таких оказалось уж больно много и доводы звучали авторитетно и убедительно. Остаться равнодушным к этому может только крайне твердолобая личность. Я не такой.

Пальцы у меня так до конца и не заживали. Разболелся зуб, причем не кое как, а основательно и, по-хорошему, его надо было удалить. Если прижмет вдали от цивилизации, то придется это сделать самому с помощью плоскогубцев. Я прокрутил в уме кино, как примерно это будет выглядеть, и приготовился на всякий случай к самому худшему. На душе похолодело.

Все говорило о том, что лучше не идти дальше на север, и мой внутренний голос шептал об этом постоянно. Нашептывания эти довели меня до крайне напряженного состояния.

То, что меня ждало впереди, потеряло всяческий романтический настрой. Этим можно тешить себя в уюте городских квартир или находясь на природе в безопасной близости от благ цивилизации. Романтическое состояние можно поддерживать не очень продолжительно с помощью воли или за счет изначального запаса бодрости. Обычно недели или двух вполне достаточно, чтобы от него не осталось и следа даже у самого стойкого романтика.

Впереди я увидел совершенно дикую природу без чувства юмора и способности к жалости. Там было огромное нечто, гораздо страшней того, что мне виделось в Листвянке. На всем пятисоткилометровом участке дикой природы людей практически нет, особенно после Онгурен, и я запросто могу не встретить ни души на расстоянии в сто километров.

Я начал испытывать чувства, подобные тем, которые переполняли меня в момент, когда впервые собирался сигануть с большой горы на параплане. Я должен был сделать шаг и оказаться совсем один в чужом мире воздушной стихии. Что меня ждало тогда впереди, не знал. Но знал точно, что долго страсти продолжаться не будут, и уж по крайней мере к вечеру, когда спадет термическая активность, я точно где-нибудь приземлюсь. Но сейчас передо мной открывалась перспектива оторваться от привычного мира очень надолго, и на сколько точно, предсказать невозможно. Где-нибудь в середине пути мог задуть сильный встречный ветер, и я вынужден буду сидеть в тайге непонятно сколько. Да мало ли что вообще могло случиться? Перспектива оторваться от привычного мира надолго заставляет чувствовать себя очень необычно. Наше сознание, я думаю, не очень умное, и, по моим ощущениям, путает "надолго" и "навсегда". Путаница эта вводит организм в состояние особого возбуждения, испытать которое другим способом невозможно. Вначале это меня пугало, но позже понял, что нет на свете большей страсти, чем эта. Эта страсть есть основа любви мира целиком. Испытав однажды подобное, не захочется ничего более. Сейчас я не знаю, что мне с этим делать дальше.

Ночью видел сон, будто лезу по отвесной скале. Скала высоченная — внизу облака. Лезу непонятно зачем и все попытки сообразить, что я делаю, ни к чему в результате не приводят. Как будто какая-то стена непонимания воздвигнута в моем сознании, и нет возможности ни разрушить ее, ни обойти. Я лезу вверх, пальцы мои изодраны в кровь, но о том, чтобы наплевать на все, отпустить руки и полететь вниз, не помышляю. Мне вдруг показалось, что делаю очень важное дело, настолько важное, что даже не могу сказать о нем ничего конкретного.

Только смирился со своим тяжким и безрадостным положением скалолаза, как вдруг оказался на вершине горы. Вокруг была темень кромешная и я не совсем понимал, где верх, а где низ. Для отдыха присел и увидел перед собой гроб, в котором сам же и лежал, только бездыханный. Смотрю на самого себя в гробу и думаю о том, зачем человеку такая жизнь, которой я сейчас живу. А ведь знал другую жизнь, где есть много молодых женщин, вина, веселья и бытового счастья.

Пошел снег и стало холодно. Стихия разбушевалась. Надо было подумать о ночлеге. Рядом не было никакого укрытия, и ничего другого не оставалось, как только лечь на самого себя в гроб и прикрыть крышку. Я надеялся согреться, но вместо этого начал чувствовать прибавление в своем теле необычного холода, который проникал в меня не снаружи, как это обычно бывает, а изнутри. Вскоре заснул, а потом проснулся, открыл крышку гроба, увидел мир, и вдруг понял что-то важное и бессловесное.

Я проснулся по-настоящему. Владимир Васильевич пригласил на завтрак и накормил творогом, посетовав на то, что у него сбежала корова. Чувствуя себя в долгу перед гостеприимным хозяином, сразу же вызвался отправиться на поиски пропавшего животного.

Пошел искать корову, затерянную в необъятных просторах Тайжеранской степи. Сначала искал ее там, где она может быть, а после там, где ее быть не должно. После двухчасовых поисков корова не нашлась. Я залез на самую высокую сопку в ближайшей округе, обозначенной на карте как "762" и начал глядеть в степь, но уже без всякой надежды обнаружить пропажу. Мне вспомнился ночной сон. Странный он какой-то был, как будто на самом деле все произошло. И осадок после него на душе какой-то необычный и никуда не девается.

Мы привыкли связывать бесстрашие с доблестью и агрессивностью. Отважные в нашем понимании бывают только воины и герои. Отважные — да, но не бесстрашные, потому что преодолевают свой страх с помощью усилия воли и отвлечения внимания. Если взять за основу китайское понятие мироустройства через "Инь" и "Янь", то отвага — это янь, а бесстрашие — инь. "Инь" — неагрессивное состояние. Я не хочу быть героем. Я люблю "Инь".

Утром следующего дня меня поднял Владимир Васильевич и объявил, что на дворе хорошая погода, от чего я за те три дня пока у него гостил, отвык.

Вчера вечером проводил своих новых друзей: двух Сергеев, Иру и Олю. Напоследок ребята выпили по бутылке водки, сели за рули своих авто и умчались в Иркутск.

Как только снарядил лодку и приготовился отчалить, дунул сильный встречный ветер, но я все равно отвалил и взял курс на мыс Улирба, который находится на противоположной стороне залива Мухор. От него меня отделяло километра три, но чего они мне стоили! Я упирался изо всех сил в течении двух часов, и под конец начал опасаться за то, что не смогу догрести до берега и меня сдует назад на турбазу "Мандархан". Такого лучше не допускать: возвращаться — дурная примета. Все-таки удалось добраться до берега. Неподалеку стояла машина, а вокруг нее — рыболовецкий лагерь семейства иркутян.

По моему, я теперь безошибочно могу узнать иркутянина в любой толпе, конечно же, не среди негров, а среди внешне похожих людей. Иркутяне отличаются от всех значительно, в том числе и от сибиряков. Жители Новосибирска, например, совсем другие. Иркутяне более открыты душой и непосредственны в поведении. Они очень гордятся своим иркутским происхождением и любят мир, в котором живут. Объектов для любви здесь много. В Новосибирске, например, таких мест значительно меньше. Там все в основном влюблены в Академгородок, но это не любовь, а скорее увлечение. Любви достоин только Алтай, но он далеко, и жителям Новосибирска остается только любить всю Сибирь и мир вообще. Но это трудное занятие и не всем под силу. Есть там еще водохранилище под гордым названием "Обское море". Но все это не то, не для любви.

Иркутянам с природой повезло больше, от этого они более радостные. Благодушие от прелестей мира вокруг, видимо, передается по наследству и, кроме того, само по себе заразительно. Оккультисты говорят в таких случаях о существовании эгрегора — коллективной духовной сущности, который висит над отдельно взятым народом, живет за счет мыслей каждого члена общества и в ответ заставляет население думать и чувствовать себя определенным образом. Мощный эгрегор повис над Иркутской губернией, создавая на территории здоровую атмосферу всеобщего братства. Народ, который здесь живет, находится, как мне кажется, в наиболее правильном душевном состоянии.

Я находился в обществе иркутян. Ели вяленую рыбу и разговаривали о жизни. Мы подружились очень ненадолго — спустя час я уплыл. Слова, которые мы говорили, не запомнились — смысл их был совершенно второстепенным и представляли они из себя чистую условность. Но то, что не выразить словами осталось у меня в душе. Я вспоминаю эту короткую совсем, казалось бы обычную встречу и мне становится чертовски хорошо от того, что это со мной случилось.

Короткие встречи, разговоры ни о чем... Мы встретились как бы между прочим, даже не обменялись адресами. Мы обрадовались друг другу просто так, как будто сделали акварельный набросок. Мне всегда казалось, что на основании таких вот маленьких набросочков можно создать большую и важную картину. Я не понимал тогда, что нет надобности в такой картине совершенно. Вся моя жизнь — это куча этюдных набросков к картине, которую никогда не написать. Однажды, поняв это, я опечалился, но вскоре обрадовался. Стало хорошо на душе от того, что жизнь обладает удивительной легкостью этюдного наброска. Ощущение этой легкости просто чудесно, оно и сейчас со мной. Люблю так жить.

Поднялся на мыс Улирба и решил дождаться улучшения погоды, обозревая окрестности. Ничего не вышло — северный ветер слабеть не собирался. Так и не дождавшись улучшения погоды, отчалил и взял курс на поселок Сарма. Ветер был такой силы, что во время порывов меня даже сносило назад. Прижался к берегу — стало немного легче. Через три часа я окончательно выдохся. Сил хватило только на то, чтобы дотянуть до ближайшего удобного для стоянки места.

На берегу — народ: человек пять мужиков дремучего вида — явно не из города. Они перебирали сети, упаковывали вещи, сортировали пойманную рыбу и, по всей видимости, собирались скоро уехать. Неподалеку обосновались два семейных табора рыбаков-иркутян.

Только вытащил лодку на берег — подошел мужик. Выглядел он как авантюрист-золотоискатель из рассказов Джека Лондона. Лицо обветренное и обгоревшее на солнце до синевы, на голове — копна волос, похоже, не знавшая расчески, одет он во все брезентовое и заношенное до состояния "дальше некуда". Узнав откуда я и куда держу путь, он проникся уважением и позвал сходить на ближайший утес поглядеть на Байкал и поговорить о жизни вообще. Он был лесником и мне показалось странным то, что он до сих пор не насмотрелся на Байкал. Как можно прожить двадцать лет на одном и том же месте и не устать глядеть на пейзаж, каким бы прекрасным он не был?! Тем более, что виды окрестностей не представляли из себя нечто из ряда вон — ландшафт выглядел по-северному спокойным и, казалось, не годился для ежедневного восторга.

Как правило, от длительной жизни в глуши восприятие окружающей природы притупляется. Но Байкальский лесник Володя, похоже, был исключением из правила. Он скорее походил на туземца племени, обитающего около Ниагарского водопада. Это старый анекдот, но мне он нравится.

Этнографическая экспедиция обнаружила племя аборигенов, проживающих около Ниагарского водопада. У каждого члена племени было оттопырено одно ухо, а на лбу — вмятина. Этнографы озадачились. Секрет раскрылся с утра, когда они увидели аборигена, просыпающегося от шума водопада. Тот прикладывал ладонь к уху и удивлялся: Что это там шумит? Через мгновение он соображал, что это там шумит и, шлепая себя ладонью по лбу, произносил: "Так это же Ниагарский водопад!" И так каждое утро.

Я чувствовал себя членом научной экспедиции, которая обнаружила загадку природы под названием "Феномен стойкого удивления местному пейзажу у Байкальских аборигенов".

Мы взобрались с Володей на утес, уселись на него и начали глядеть на Байкал. Вдали виднелся могучий остров Ольхон, а перед ним, как на ладони, отлично просматривались два крохотных островка — Большой и Малый Тойнак, и чуть в стороне — остров Хубын. Володя без предварительной подготовки зарядил рассказ про всю свою жизнь.

Местный народ не перестает удивлять самобытностью, яркостью своих натур и непохожестью друг на друга. Все лесники на Байкале очень разные.

Володя родом из Крыма, но уехал оттуда так давно, что крымского у него ничего не осталось, кроме очень смутных воспоминаний, которые можно отнести к разряду формальных, и нет у него в душе тоски о покинутой родине. Для тоски в душе просто не остается свободного места — все оно занято восторгом от существования в сибирской глуши.

Володя — типичный байкальский информационный вампир. Он хочет узнать от меня сразу все и обо всем. Можно просто позавидовать его жизненному энтузиазму и страстному желанию познавать мир живой и неживой природы из рассказов первого встречного.

Я уже начал испытывать чувство вины перед гостеприимными сибиряками. Меня пригласили на ужин в семейный табор с Владимир Алексеевичем во главе.

Большинству людей, которых я встретил на Байкале, отчество не идет. Владимир же Алексеевич без отчества казался голым, несмотря на то, что возраста он был далеко не почтительного — всего лет 50.

Ели щучьи котлеты величиной с ладонь. Такой огромный размер видимо соответствует широте души сибиряков. От щучьих котлет хочется дышать полной грудью, и во всем теле чувствуется необычная легкость. Их можно съесть страшно много.

На следующий день погода лучше не стала. Вдобавок ко всему с северо-востока задул ветрюган. Ничего не оставалось, как только терпеть и ждать.

Владимир Алексеевич собрался съездить в поселок Сахюрта, в народе именуемый МРС, посадить на пароход, следующий до Иркутска, свою дочь и зятя. От делать нечего я поехал с ними. Разухабистая дорога, по которой ехали не достойна быть обозначенной на карте. Тем не менее ее можно увидеть даже на крупномасштабных картах и не потому, что она хороша, а потому, что другой нет.

Поселочек МРС имеет на редкость убогий вид. Красивое название Сахюрта никак не соответствует действительности, и народ в поисках гармонии назвал захолустье МРС.

Поселок на Байкале поселку рознь. Листвянку теоретически тоже можно окрестить дырой, но она создает в душе радужный фантом, а МРС заставляет только печалиться.

В МРСе есть довольно-таки большая по здешним меркам турбаза, которая своим внешним видом очень похожа на угрюмые бараки далекого курильского острова Шикотан. Она вполне может соревноваться с ними в мрачности. И если турбаза "Мандархан" кое-как соответствовала названию турбазы, то турбаза МРС — категорично нет. Видимо, сюда надо привозить туристов, которые собрались окончательно завязать с путешествиями. Эффект будет стопроцентный.

Вокруг барака-турбазы — хорошо размешанная сахюртовская грязь. Грязь ограждалась зачем-то забором, за которым располагались убогие частные домовладения сахюртовцев. В округе виднелись лишь лысые, с понурым видом, сопки Тайжеранской степи. Некуда было положить глаз, чтобы на душе сделалось чуть лучше, чем с похмелья.

Мне ужасно захотелось познакомиться с тем, кто додумался построить здесь турбазу. Если это шутка, то не очень удачная. Если — серьезно, то психика того человека может оказаться любопытной для изучения.

Люди с мрачным видом, под стать пейзажу, входили и выходили из барака.

"Наверное это туристы", — подумал я.

В застойные времена путевками на турбазу МРС профкомы, скорей всего, награждали тех, у кого слишком много дисциплинарных взысканий. Здесь, похоже, было что-то вроде ссылки. Но что делает народ освобожденной страны здесь и сейчас — непонятно. Сюда разве что стоит привезти жену, чтобы ускорить процесс развода.

Мы проводили родственников Владимир Алексеевича и вернулись в табор. Я начал изнывать от байкальской цивилизации, а душа стала рваться подальше в глушь, где не надо любоваться творениями рук человеческих.

Не вытерпев, решил отчалить вечером, очень надеясь, что ветер вскоре стихнет, и мне удастся до темноты обогнуть дельту Сармы и заночевать где-нибудь около мыса Хадарта. Я уже потерял надежду дождаться нормальной погоды, подозревая, что здесь ее никогда не бывает. Вот уже четыре дня подряд дует ветрище как раз оттуда, куда мне надо плыть.

Для преодоления самого гиблого места на Байкале я выбрал самый неподходящий момент. Зарядившись энтузиазмом, отправился в путь при сильном встречном ветре.

Курс на остров Хунук, расположенный напротив сарминской дельты. Огибая ее, надо стараться оставить слева по борту остров Хунук, чтобы не сесть на мель.

За два часа напряженного труда удалось преодолеть всего пару километров, и когда до острова осталось совсем немного, ветер еще усилился. Я остановился, несмотря на то, что продолжал налегать на весла изо всех сил. Почему-то в голове засела дурацкая мысль, что стоит только обогнуть остров Хунук, как все будет нормально.

В природе начали происходить невидимые изменения. Внутренностями я почувствовал неладное. Ситуация напоминала ту, которая сложилась у меня на выходе из Сенной Губы. Там тоже перед началом катаклизма я испытывал странное и очень похожее смятение чувств. Только решил повернуть назад, как тот час же началось: ветер поменял направление, и, набирая мощь, задул со стороны сарминского ущелья. И это еще ничего. Сарма начала издавать странные звуки низкой частоты. Ухом они не воспринимались, но тело ощущало их довольно отчетливо. Сделалось неуютно.

Из ущелья уже не дуло просто так. Оттуда как снаряды с гулом вылетали огромные массы воздуха. О приближении очередного порыва сообщал след на воде, состоящий из пены. Как только налетал очередной заряд, я падал грудью на наветренный борт, чтобы предотвратить переворот лодки. Но порывы начали усиливаться и я сообразил, что если буду заниматься балансировкой, то берег от этого ближе не станет. Опустил шверты, взялся за весла и через полчаса благополучно вернулся туда, откуда недавно отшвартовался.

Народ как-то странно начал смотреть на меня. Сразу я не обратил на это внимание, и только несколько позже узнал, что местные рыбаки гадали, сколько же я выпил перед тем, как отправиться в путь? На следующее утро один из них действительно подошел ко мне и вполне серьезно поинтересовался размером принятой дозы спиртного. Узнав, что я не пил, смерил меня подозрительным недоуменным взглядом: все ли у меня с головой в порядке? Похоже, что меня начали держать за психа по совокупности отличительных особенностей: без рации и ружья плыл я черт те куда в одиночку, да еще явно нарывался на неприятности, пытаясь передвигаться по морю во время атмосферного катаклизма.

Ветер неожиданно ослаб и Владимир Алексеевич попросил меня помочь поставить сеть. Загрузил Владимир Алексеевича вместе с его рыбацкими причиндалами, и мы поплыли в направлении острова Большой Тойнак.

Не прошло и получаса, как со стороны острова Ольхон на нас стала надвигаться страшная черная туча. Это была даже не туча, а настоящий небесный монстр, ничего подобного раньше не видел. У меня тут же возникла идея начать коллекционировать облака и тучи. Хорошее, должно быть, дело, и под стать строительству воздушных замков.

Сетку ставить нам сразу расхотелось и правильно, иначе бы несдобровать. Вернулись назад на базу и, как оказалось, очень вовремя.

Я стоял на берегу и как загипнотизированный смотрел на тучу, не смея шевельнуться. Она быстро выросла, и, загородив полнеба, начала издавать странные для тучи звуки, подобно тем, которые исходят от локомотива, когда тот громыхает по разбитой железнодорожной колее. Море под тучей сделалось белым, вода как будто кипела. Что происходит, сообразил только после того, как на голову свалилось несколько градин размером с куриное яйцо. Втянув зачем-то шею в плечи, я побежал в укрытие, под навес летней кухни.

Чудеса продолжались минут десять и неожиданно прекратились. Небо прояснилось, выглянуло солнце и стало играть лучами по разбросанным на берегу градинам, создавая впечатление о происшедшем, как о чем-то несерьезном. На душе потеплело и сделалось как-то по особенному покойно, как-будто только что проснулся, умылся и начал жить в самом счастливом дне в моей жизни. Захотелось улыбаться, и я улыбнулся.

Я бродил по степи, просто так расходуя лишнюю от безделья силу, как вдруг обнаружил, что хожу по исторической местности. Вокруг валялись камни, похожие на надгробные плиты. Мне вспомнилось детство, как я, пацан, в поисках кладов и просто таинственного раскапывал могилы на старом татарском кладбище недалеко от своего дома.

Неухоженные надгробья лежали на земле как попало. Это был могильник Хужир-Нугэ тысячелетней давности. Какого года выпуска именно те надгробья, около которых я стоял, сказать трудно — народ здесь жил непрерывно. Остатки поселений и захоронения в таких случаях многослойные. Разобраться непосвященному в них достаточно сложно. Я и не пытался. Не важна мне была дата выпуска плиты, на которую уселся, чтобы надежней ощутить древность.

Старинное кладбище — отличное место для того, чтобы прочувствовать бренность мира в масштабе целых эпох. Свежие кладбища не дают такой возможности — на них преобладает скорбь по усопшим и смятение чувств живых участников похорон. Современные кладбища напоминают мне свалку. По крайней мере ялтинское городское кладбище выглядит именно так. Его, кстати, действительно устроили на месте старой городской свалки. Я предпочитаю сгинуть без следа где-нибудь в сибирской глуши, чем по инструкции быть зарытым в ялтинское кладбище.

Старинные могильники — отправная точка понимания нашего бытия. Из праха все происходит, все туда же и возвращается. Я сидел на древнем надгробье и чувствовал свою временную природу. То, что находилось подо мной в виде многослойного древнего праха бурятского народа, более надежно было устроено в этом мире, чем я. Я показался себе чистой случайностью, вроде условного обозначения, как будто существую по недоразумению, и очень скоро все это, под названием жизнь, должно прекратиться. Возможно, даже сейчас.

Очень незначительное по вселенским масштабам событие может прекратить мое существование в любой момент, и этим событием не обязательно должна быть какая-нибудь серьезная катастрофа: достаточно малюсенькому холестериновому тромбу ни с того ни с сего заткнуть мне жизненно важную артерию — и все: большой привет. Живем мы очень ненадежно. Конечно же, не стоит по этому поводу печалиться — таково устройство мира. Большей надежности не надо и желать, иначе она не будет соответствовать скорости накопления усталости от жизни. Иногда мне кажется, что я уже устал, и тогда хочется чего-нибудь прекрасного и вечного, чего-нибудь вроде вот этой плиты, на которой сижу.

От древнего человеческого праха веет душевными переживаниями, выдержавших испытание временем. Несущественные впечатления от жизни исчезли, но что-то важное безусловно осталось. Не может быть, чтоб вообще ничего не было. Я чувствую это, как невысказанную главную идею, над материализацией которой трудился весь народ на протяжении тысячелетий, но так и не добился результата. Результат всех усилий находился подо мной в виде археологических отложений, и нет никому до них дела.

Рыбаки-иркутяне ни о чем таком не подозревали и не хотели морочить себе голову подобными мыслями. Известие о том, что их табор стоит на месте кладбища, ни на кого не подействовало. А между тем буряты считали кладбища гиблыми местами и старались их не посещать, не говоря о том, чтобы жить на них верхом.

Место, где я находился, кишело бурятскими душами, вернее их центральной частью в виде боохолдоев.

Буряты в старину не имели единого представления о душеустройстве человека. Одни считали, что душа одна, другие полагали, что их целых три. Последние обладали более сказочным жизненным настроем. По их мнению первая душа — преисполнена исключительно доброты, и только она имеет доступ к высшим божествам — Тэнгиям. Вторая — дунда — подвержена воздействию духов, и они могут ее съесть. После человек заболевает и умирает. Если этого не произошло, то после смерти она становится боохолдоем — призраком, духом.

Третья душа постоянно находится при теле и после смерти хозяина остается на месте, оберегая его кости. Как только придет время умирать, первая душа ловится духами Эрлен-Хана и уводится на суд; вторая становится боохолдоем и продолжает жить так, как жил ее хозяин; третья — снова родится человеком.

Буряты так и не смогли договориться между собой о том, где же душа в теле располагается. Одни считали, что она находится в легких, другим, наиболее распространенным представлением было то, что душа находится в голове, в горле, печени, легких и сердце одновременно. Все это хозяйство называлось "сулдэ". Во время жертвоприношения сулдэ отделялось и сжигалось вместе с костями, кожей и ногами в специальном жертвеннике.

Душа покидает тело временно во время сна и насовсем во время смерти, но она может выскочить еще и от испуга или с вытекшей кровью. При испуге душа покидает тело через нос или рот. Если такое произошло, то можно уже заказывать похороны, если вовремя не вызвать шамана, который в срочном порядке организует обряд хурылга. После чего душа может вернуться назад, а может и не вернуться. В последнем случае она превращается в боохолдоя и бродит по миру в виде хорошо знакомого нам всем привидения.

Наиболее близка по своей природе к душе человеческая тень, на которую не рекомендуется наступать и кидать в нее острые предметы, иначе можно ранить или убить душу со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Человек может умереть по двум основным причинам: во-первых, если того захотел владыка подземного царства Эрлен-Хан (в этом случае дело считается безнадежным и кандидату в мир иной можно только выразить соболезнования и пожелать удачи), во-вторых, смерть может быть случайной, насланной какими-нибудь духами. В этом случае все может еще и обойтись, если вовремя совершить брызгание или жертвоприношение. Лекарства и целебные средства в бурятском шаманском целительстве стоят далеко не на первом месте. У них вспомогательная функция и применяются они только, когда с душевными проблемами уже покончено. Сейчас об этом как об открытии века вещает борец за идеалы здорового образа жизни No1 знаменитый лекарь-чародей Малахов Г.П. в своих гастро-энтэрологических бестселлерах.

Могила и гроб покойника являются домом второй души — боохолдоя. Покойники не любят одиночества, поэтому хоронят их на общем кладбище, в противном случае боохолдой захороненный отдельно будет стараться изо всех сил, чтобы не остаться одному.

Буряты не любят кладбищ как места скопления боохолдоев и считают его далеко небезопасным. А я с Владимир Алексеевичем и его семейством жил прямо на кладбище как ни в чем не бывало! Это нехорошо, некультурно.

В эпохальном произведении "Угрюм-река" Прохор Громов очень неудачно пообщался с боохолдоем — духом шаманки Синильги, побывав на месте ее захоронения. Чем это закончилось все мы хорошо знаем.

Шаманов и шаманок, прошедших обряд посвящения, хоронили не как всех, а с соблюдением сложного ритуала шаманских похорон. В одних случаях покойника ставили на помост — аранга, в других случаях сжигали. Души шаманов, как правило, становились эжинами — покровителями окружающей местности.

Если вас вдруг убило молнией, значит крупно повезло, потому что в таком случае вы — избранник неба. Душа вознесется на небеса, предстанет перед Тэнгриями и получит право называться Заяном. Ваши потомки станут счастливыми обладателями утха — шаманского корня.

С колдунами буряты особо не церемонились. Если кого-то из них заподозрили во вредительстве обществу, то его могли примерно наказать или казнить. В последнем случае выкапывали яму в виде колодца, опускали туда несчастного вредителя вниз лицом и закапывали живьем. Сверху вбивали осиновый кол. Душа после такой процедуры никогда не могла выйти наружу и пропадала в земле бесследно (ничего себе!).

Кладбище, на котором я находился, по всей видимости состояло из захоронений обычных людей, души которых превращаются в боохолдоев. Они ведут ночной образ жизни, гуляют, веселятся, разводят огонь. Их можно встретить не только здесь, но и на перекрестке дорог, в пустых или заброшенных домах, у подножья гор, где проходят дороги. Боохолдои боятся шиповника, боярышника и филина.

Такое оказалось дивное местечко — могильник Хужир-Нугэ, что я даже слегка забылся, мечтая о боохолдоях и бренности нашего существования. До сих пор не удавалось так хорошо посидеть на кладбище. Получилось гораздо лучше, чем когда сидел с фараоновской мумией в Стамбуле. Мумия, по всей видимости, была настоящая и саркофаг тоже, и все это хозяйство находилось в таинственно затемненном зале, и никого не было из посетителей, кроме меня, но все равно это было не то. Наверное, оттого, что мумия была не на своем родном месте, ее привезли из Египта, по дороге растрясли и она потеряла свою главную тайну. Кладбище Хужир-Нугэ никуда не перевозили, и все его осталось при нем в непотревоженном виде.

Вернулся в табор к вечернему разговору. Оказывается, Владимир Алексеевич в течении всего года готовился приехать сюда на отпуск порыбачить. Специально для этих целей он приобрел УАЗ и кучу всякого походного имущества: от палатки до кастрюль.

Я окинул взглядом хозяйственный инвентарь Владимир Алексеевича и ужаснулся масштабам энтузиазма и произведенного им труда, который пришлось вложить в подготовку к рыбалке. Хлопоты по организации моей экспедиции стали выглядеть пустяшным делом. Я вдруг осознал, какой же я на самом деле, маломощный.

Не перестаю удивляться людям и тому, что все они принимают искреннее душевное участие в моем предприятии. Оказывается, все мечтают, и Владимир Алексеевич тоже, совершить что-нибудь подобное, но все никак не получается из-за балласта бытовых обязанностей, которые, при рассмотрении с близкого расстояния кажутся очень важными, хотя таковыми не являются.

Я уносил с собой частичку души каждого, кого мне посчастливилось встретить на своем пути. Мы вместе совершали чудесное путешествие в сказочный мир, удивительный волшебный мир странствия — настоящего полета души по пути в никуда в направлении всамделишного счастья. Странствие — вовсе не отшельничество, это скорей всенародное гуляние в честь строительства храма, похожего на воздушный замок.

На следующее утро Байкал сжалился надо мной и решил сделать чудесный подарок — солнечный безветренный день, накрытый волшебной синевой небесного купола. Утром, стоило только открыть глаза, я сразу же почувствовал, что сегодня наконец-то удастся проскочить остров Хунук.

После легкого завтрака и непродолжительных сборов отправился в путь. Спустя час, миновав почти полностью утопленный в воде остров Хунук, взял курс на мыс Хадарта, расположенный примерно в 8 км на северо-восток.

Прекрасно оказаться снова в пути. Несмотря на радушие иркутян, я все-таки не мог чувствовать себя в своей тарелке. Длительное оседлое существование заставляет жить и мыслить как-то по особенному, стационарно. Путь — это чувство непривязанности к месту, а не расстояние между двумя точками на карте. В пути самое главное — это чувство пути, а не сам процесс. Без осознания и чувствования происходящего путь превращается в пустую растрату сил и времени.

Непривязанность — одно из величайших благ, которые мы способны заполучить в этом мире. И вовсе не обязательно быть буддистом, чтобы понять такую простую истину. Великий Будда Сакья Муни ничего особенного не открыл, он просто сделал популярным то, что каждый носит у себя в душе. В результате его стараний родилась организация сподвижников и последователей, которые вокруг одной простой истины обустроили сложный сказочный мир предназначенный для массового употребления. Очень красив этот мир и я его люблю.

Прошел мыс Хадарта и взял курс на мыс Уюга. Что-то во мне начало происходить непонятное. Я вдруг почувствовал, что живу на планете совсем один. Это величественное чувство ни с чем не сравнить, разве что с полетом.

У меня не стало страха ни перед будущим, ни перед огромным расстоянием впереди. Я начал растворяться в мире с огромной скоростью. Вскоре услышал очаровательную музыку. Если бы я был композитором, то запросто смог переложить ее на ноты, настолько она отчетливо звучала. Музыка похожа на композиции Пинк Флойд, но вместе с тем имела свою особенность. Звучание было на редкость слаженное и гармоничное, и мне не хотелось ничего в ней подправлять.

Музыка включилась самопроизвольно, и как выключается — непонятно. Вначале казалось, все достаточно просто — стоит лишь заняться чем-нибудь приземленным. Не тут-то было: что бы я не делал, о чем бы не пытался думать, музыка звучала очень отчетливо и не собиралась прекращаться. Звучание было как в хорошем концертном зале. На какой-то миг я подумал, что вот сейчас у меня поехала крыша, и если все происходит так бесконтрольно, то чего еще можно ждать?

Меня понесло. Тело начало звенеть изнутри от переполняющей радости, и временами я даже переставал его чувствовать. Все вокруг начало происходить как бы без моего вмешательства. Тот, кто сидел в лодке и махал веслами занимался своим делом независимо от меня. Я же мог делать все, что угодно. Стоило подумать о чем-то, и передо мной в точности воспроизводились все те события, которые вспоминал. Такие понятия, как напрягать память, лишились смысла.

Но при всем при том я чувствовал себя вполне нормально, даже более. Музыка не раздражала, и как только я перестал отчаянно хотеть ее выключить, она вдруг исчезла. Мне стало жалко. Стоило так подумать, как она появилась снова.

Над горами небо хмурилось, безоблачная часть небосвода уменьшилась в размерах и отодвинулась в сторону острова Ольхон. Через некоторое время небо неожиданно прояснилось полностью, и я перестал готовиться к дождю.

Между мысами Хадарта и Уюга — небольшая уютная бухточка, защищенная от всех ветров кроме южного. Далее мой путь лежит между островом Ольтрек и безымянным мысом. Почему-то мыс никак не назвали, несмотря на то, что он старался быть заметным и значительным, выпирая в море почти на 2 км. Бедный неучтенный мыс! Мне снова стало жаль всех неучтенных и неназванных объектов природы. Захотелось отправиться в кругосветное путешествие, побывать везде и назвать красивыми именами все незамеченные места планеты. Как было бы здорово! Хочу путешествовать не с целью открыть и изучить, а чтобы заметить и назвать. Наверное, я очень изменился и мне никогда больше не стать снова научным сотрудником.

Сразу за Бедным мысом горы начали напирать на воду, образуя крутые обрывы с прижимами. Я уже привык к страшным байкальским скалам и перестал их опасаться. Просто любуюсь исполинскими каменными монстрами. И кажется, что духи их населяющие, — добрые и ласковые существа, вроде пушистых зверьков.

Впереди — только два небольших поселочка, и те в стороне от воды. Их можно проскочить, не заметив. Я собирался посетить только Онгурен, чтобы проведать местного шамана, который по слухам там водится.

Малое Море раздалось вширь и переставало казаться малым. Впереди виден мыс Арал и северо-восточная оконечность острова Ольхон.

Прохожу мыс Улан-Ханский, который представляет из себя еле возвышающийся над водой галечный полуостров. Вода чистейшая. На значительной глубине виден каждый камешек. Тень на дне от моей лодки похожа на гигантскую рыбину.

Подобную картину я наблюдал, когда работал в море. Мы бросили якорь в одной из бухт острова Манерон, расположенного недалеко от берегов Сахалина. Вода была такой же изумительной чистоты, как и сейчас. Стою на корме и пытаюсь поймать рыбу. Вдруг по дну проехала здоровенная тень морского чудища, в точности как от моей лодки сейчас. Самого чудовища я не видел — только тень. Ничего умней не придумал, как броситься искать самый большой крючок, чтобы поймать причину тени, но вовремя опомнился, увидев на берегу несколько здоровенных сивучей. Никто, по-моему, за все время освоения северных морей не пытался ловить моржей на крючок. Я чуть было не попробовал. Представляю, какая была бы поклевка.

Когда летишь на параплане, то часто видишь свою тень. Первое время я не обращал на нее никакого внимания — все так делают, и я не помню, чтобы парапланеристы когда-нибудь разговаривали о тени. Я тоже никому не рассказывал о ней. Но последние два года обязательно ищу ее на земле, и когда ее нет, то становится немного грустно. Парапланерная тень похожа на лодочную, и мне иногда кажется, что я лечу, особенно когда смотрю не на воду, а на тень. Никогда бы раньше не подумал, что плавание сродни полету. Это действительно так, и я испытываю очень похожие чувства.

Во время плавания по очень чистой воде, какая на Байкале практически повсеместно, можно даже испугаться высоты. Для этого надо смотреть на дно, и постараться отслеживать каждый камешек. И если вдруг дно резко обрывается, то у вас слегка перехватит дух, как от падения в воздушную яму на самолете, или как если бы вы неожиданно для себя вышли на край небоскреба.

Нельзя во время плавания забывать о воде, надо обязательно чувствовать ее под собой, всю толщу, только тогда будете знать что делаете. Иначе водная стихия останется незамеченной.

Плавая по морям, я не замечал вокруг воды и ее глубины тоже. Лишь однажды в одном из южных морей представил глубину под собой. Лаг в это время показывал что-то около 4 км. Ничего особенного в такой глубине нет, но я попробовал представить ту толщу воды, которая находится под килем, и стало не по себе.

Представил, что я Мартин Иден во время своего жизненного финиша и что, выпустив из легких воздух, погружаюсь в пучину. Воображения хватило занырнуть только на 200 метров. Вокруг образовалась кромешная темень, я потерял ориентацию и почувствовал себя в космосе. Вынырнув на поверхность, я никому не рассказал, что под нами на самом деле ничего нет — только космос, и все мы здесь — космонавты, только никто об этом не подозревает. А наш корабль затерян в огромном пространстве между небом и землей. Ведь это действительно так, но почему-то никто об этом не вспоминает и не хочет даже пытаться, и плавание вместо космического полета превращается в череду однообразных дней, заполненных производственными заботами и унылым бытом.

Я чувствовал себя космонавтом. Оказывается, совсем не обязательно лететь для этого в космос, мы и так в космосе верхом на собственной планете. Какая, оказывается, ненужная вещь — космонавтика. Если жить и все время смотреть себе под ноги, то кажется что космонавт улетел далеко. Но стоит только посмотреть в небо и задуматься о звездах, то все эти космические полеты покажутся попыткой подпрыгнуть на месте.

Мне захотелось поехать в Москву и рассказать маме друга Шуры Пономарева о том, что мы все и так космонавты, и чтобы она перестала печалиться о том, что в свое время вместо нее на орбиту вывели Терешкову, которая, по существу ничуть не больше космонавт, чем рядовой дворник Петрович. Если Петрович как следует сосредоточится, то может тоже улететь, и далеко. Даже песенка про это есть. Хорошая песенка.

Глупо предпринимать усилия, чтобы оторваться от земли, не осознав, где находишься и куда движешься. Точно так же, как глупо путешествовать, не замечая мира вокруг. Мне это напоминает пассажира самолета, который летит и мечтает построить собственный самолет и начать на нем летать. О том, что уже летит, он и не думает, мысли его далеко. Он играет в увлекательнейшую игру "обдури себя сам".

Раньше я пытался достигнуть чего-то главного, пока не сообразил, что все необходимое мы и так имеем в своем распоряжении, просто не обращаем на это внимание. Устремляясь к цели, мы становимся похожими на итальянского осла, который тянет тележку вслед за привязанной на палке у него перед носом морковкой.

Чтобы сделать что-нибудь важное в жизни, вовсе не надо собираться долго. Долгие сборы и приготовления — ненужная и глупая затея. Чтобы отправиться в путешествие, достаточно только желания, время и силы часто тратятся на что-то не очень существенное. Я, например, потратил полгода на то, чтобы построить лодку. Но я мог спокойно обойтись и без нее, если вопрос стал бы ребром — путешествовать или нет. Просто нашлись силы и средства, чтобы построить лодку. Будь меньше денег — купил бы велосипед. Если бы не было и этого, то можно просто взять палку и отправиться в путь. Весь мир перед нами, он наш, этот мир, и он чертовски прекрасен!

Все очень хотят путешествовать, но у большинства эта мечта так и остается мечтой, огражденной от реальной жизни непреодолимым препятствием — нашим страхом перед самим собой. Ничто другое нас по существу не останавливает.

Как-то раз сижу в компании хороших людей. В уюте городской квартиры мы мечтаем совершить кругосветное путешествие на яхте. Глаза у всех блестят, благодушие царит в кухонной атмосфере. Чтобы купить и оборудовать яхту, нужны деньги и не малые — около 50000$. Такой суммы нам всем не насобирать. Но все очень хотят уплыть к черту на рога.

К тому времени я старался мыслить по отношению к путешествиям исключительно реально. В основу мышления закладывал ту сумму, которую можно действительно достать. И по поводу кругосветных путешествий у меня были свои конкретные соображения. Поэтому немедля перешел к делу. Сделав опрос жаждущих путешествий, вычислил, что в нашем распоряжении может оказаться 5000$. Яхты на них приличной не купить, но зато можно достать вполне приличный спасательный бот, устойчивость которого отменная (семейство Папазовых доказало это, переплыв на нем Тихий океан). Такой бот у нас в Крыму можно купить за 500$. Я даже знаю место, где можно приобрести здоровенную дюралевую лодку 12х4 метра за 350$. Если не заниматься дорогостоящей отделкой, то сделать палубу своими руками и сшить простейший парус из старых парусов, которым цена грошовая, то можно вполне уложиться еще в 1000$. На отделку можно взять доски с собой и заниматься этим в процессе плавания. Навигационное спутниковое оборудование сейчас можно купить за 400$. Итого получается 1900$. Непредвиденные расходы 500$. Питание организуем на основе проросшей пшеницы и рыбы, которую выловим в океане. По пути можно тормознуть пароход и попросить чего-нибудь съестного и т.д.

Бот можно приобрести в течении двух недель; на подготовку, связанную с переоборудованием, уйдет еще месяца три плюс непредвиденные задержки. В общем через полгода можно отвалить. Картина оказалась очень реальной и к действиям можно было приступать немедля.

— Ну, давай, мужики, покажем миру чего мы стоим! — сказал я и приготовился совершить кругосветку.

Мужики стушевались и сразу начали придумывать дополнительные препятствия, которых до этого не было. Путешественники отползли в ботву и залегли на грунт.

50000$ — цифра выдуманная нашим страхом, чтобы отделить мечту от реальности. В действительности никто не был готов отправиться в дальнее плавание — все просто боялись остаться без пустых мечтаний.

Раньше мне тоже нравились посиделки на кухнях в подобных компаниях. В тепле и уюте мир кажется прекрасным, все друзья, и способны совершить романтический подвиг. Часто это не так. Как только возникнет настоящее желание отправиться в странствие, вас ничто не остановит, потому что по сути особых преград для этого нет. Не люблю кухонные грезы.

Надоело торчать на берегу в течение последних нескольких дней и в результате у меня возникла неутолимая жажда пути. Я хотел преодолевать пространство бесконечно долго, и даже испугался, что Байкала может не хватить, чтобы обуздать мою страсть. Движение вперед представлялось самым прекрасным способом существования. Останавливаться и выходить по необходимости на берег было в тягость. Разбивать палатку и готовить пищу казалось никчемным занятием. Не было для меня большего счастья тогда, чем просто плыть вперед.

Я предпринимал серьезные физические усилия в течении всего дня, особенно когда дул встречный ветер, но не чувствовал себя обремененным и не представлял, как это занятие может надоесть. Нет ничего более увлекательного и занимательного, чем плыть вперед на надувной лодке. В голове рождаются такие забавные мысли.

Мир превратился в сказку. И это не иллюзия. Мир такой — сказочный, и то, что мы видим его сумрачным и безрадостным — глубокое умственное заблуждение.

Сначала я по наивности задумывался, как же лучше сложить книжку про путешествие, как нарисовать то великое счастье, которое переполняло тогда и не оставляет в покое до сих пор. Крутил-вертел и так и этак, и чтобы не придумывал — все было не то, неправда. Я так не хотел. В конце-концов решил написать, как было дело, особо не заботясь о тех надуманных пропорциях, которые надо якобы соблюсти для того, чтобы в произведении присутствовало чувство меры. Надо в меру пофилософствовать, в меру похохмить, в меру быть героем, в меру сентиментальным, в меру показать свою слабость, в меру, в меру, в меру... К черту меру! Я не хочу и не буду подстраивать свои переживания под выдуманный стандарт и никому не советую, иначе нарисованные картинки будут фальшивыми, будут существовать сами по себе, нисколечко не отражая таинства волшебного процесса под названием жизнь. Выдуманные картинки, они не про любовь — это мыльные пузыри.

Мысли мои нельзя воспринимать как какое-то достижение отдельно взятых хорошо проветренных мозгов. Никакие они не достижения, потому что мысль не может быть достижением. Единственный прок от нее лишь в том, что она может показаться нам как причудливая игра цветов радуги, от чего на душе станет немного радостней. И все. Остальное от лукавого. Фундаментализм мыслей сеет в мире печаль. Я не хочу опечалить мир. Мне кажется, что это я уже сделал достаточно, да и без меня производителей печали хватает. Хочу пожить для того, чтобы на мрачных рожах появилась хотя бы тень улыбки и грусти о прекрасном, о дивной заоблачной сказочной дали, которая и есть суть этого мира. Путь туда, в эту чудесную даль, — это путь в никуда, это путь в самое настоящее счастье, — это странствие.

Как-то раз включил телевизор и увидел там кино. Показывали серьезного дядю, который плакался членам своего семейства о том, что его книгу не хочет печатать ни одно издание. Он убивался от того, что потратил годы тяжкого труда на производство рукописи, а его подлецы-издатели не печатают. И слава Богу! Кому нужна такая книжка, над которой трудились стиснув зубы? Какую такую радость в мир она может произвести? Что хорошего можно ждать от писателя, который писательство воспринимает как тяжкий труд? Мысль, рожденная в муках, омрачает мир.

Сам раньше занимался подобными вещами и думал, что делаю очень важное и полезное дело. Я был научным сотрудником и придумывал для удобства человечества всякую всячину. Я в муках рожал полезные идеи и запросто мог убить свою жизнь, посвятив ее проблеме сходимости решений какого-нибудь нелинейного уравнения в частных производных второго порядка. В конце концов, если бы повезло, я достиг более-менее вразумительного результата и оформил бы его в виде статейки, которую бы никто из моих друзей не прочел. Я бы произвел на свет умственную конструкцию, думая при этом, что приближаюсь к разгадке природной тайны, или по крайней мере являюсь участником великого процесса познания истины. Это в лучшем случае, а в худшем — усовершенствовал работу какой-нибудь машины по производству вредного для человечества вещества.

Когда так думаю, то на душе становится хорошо от того, что в моей стране такой бардак, и я вдруг оказался никем. От такого положения вещей можно страшно опечалиться, но я этого не делаю, а даже наоборот: благословляю судьбу, что таким образом смог поглядеть на мир и на себя со стороны, воспользовавшись своим никому не нужным положением в обществе.

Однажды понял, что по большому счету совершенно не важно, что происходит вокруг. Главное направление жизненного пути определить можно в любой обстановке, даже в тюрьме, а сколько у нас жратвы и благ — не имеет, по большому счету, никакого значения. Индия — мировой лидер по нищете испокон веков, а между тем произвела на свет величайшую духовную культуру. Сытая Америка ничего не способна родить для души. Эта страна — большой и толстый евнух.

Раньше я жалел себя как физика, но потом перестал, когда додумался до того, что попытка состояться вредна по своей природе, как чувство жалости к себе.

Я не знаю большего счастья и не представляю его себе, чем то, как живу сейчас. У меня за душой нет ни гроша. Но зато я живу каждый день как последний. И спокойно могу умереть в любой момент, не имея ни капельки сожаления о недостигнутом в результате неуспевания. Жить каждый день как последний — это одно и то же, что не умирать никогда. Почти одно и то же. Смерть теряет смысл, когда ощущение счастья от того, что мир есть постоянно прибывает у тебя в груди и вырывается наружу, разбрызгиваясь во все стороны.

Я не чувствую под собой воды, я не чувствую над собой неба, я не вижу гор по сторонам — все смешалось и превратилось в одно большое прекрасное целое. Я лечу на своей лодке по морю Байкал, которое несется вместе с моей планетой в бесконечную темень космического пространства. Вместе, вращаясь вокруг земной оси, мы танцуем волшебный вальс и звезды аплодируют нам в такт.

Солнце зашло неожиданно для меня. Завечерело. Впереди виднелся мыс Ото-Хушун. Что творится за ним — не видно, поэтому решаю не идти дальше, а остановиться где-нибудь недалеко. Место, где я высадился, снова оказалось ничем не приметное. Совершенно обычная часть Байкальского берега, лишенная особенностей.

Очень трудно выбрать, где остановиться в подобных местах, наверное оттого, что выбирать не из чего. Для меня берег был одинаково чужой здесь и на некотором расстоянии поодаль.

Если вам попадутся такие места на пути, а они обязательно попадутся — не отчаивайтесь. Обживать их просто, если есть у вас в этом нужда. Перво-наперво надо запомнить расположение основных предметов в ближайшей округе. На моем берегу много камней и на первый взгляд они кажутся безликими булыганами. Так получается от того, что вижу их все сразу. Как только начинаю разглядывать каждый из них — они кажутся особенными. Я осматриваю каждый камень по отдельности и постепенно привыкаю к ним. Устанавливаю палатку и раскладываю вещи. Но пока нет огня, место так и останется для меня чужим.

Просто огонь не дает ничего, кроме тепла и света. Задумываюсь около костра о чем-нибудь хорошем, и мне становится уютно и тепло, как дома у мамы. Скоро я уйду своей дорогой, а место с моими мыслями продолжит существовать дальше и когда-нибудь достанется кому-то еще. И этот кто-то обязательно почувствует хорошее, и ему станет чуть-чуть веселей на душе. Я очень бережно отношусь к таким малюсеньким радостным ощущениям, собираю их и храню у себя в груди. Когда бывает грустно, вспоминаю о них, и они вспыхивают золотистыми искорками, согревая меня изнутри. Когда умру, эти маленькие огоньки останутся светиться на том месте, где меня зароют.

Сварил походную баланду из риса с тушенкой и заставил себя ее съесть. Желания поглощать пищу нет, несмотря на то, что за день проделал огромную работу. Ел на всякий случай, а вот чай пил с огромным удовольствием и помногу, случалось, даже кружек по десять за вечер.

Начал забывать свою жизнь. Кажется, что живу здесь вечно и ничем другим кроме гребли на надувной лодке никогда не занимался.

Какой прекрасный вечер! Вокруг ни души. Излишние восторги по поводу дикого одиночного существования испарились, остались только самые необходимые чувства. Ощущаю ночь. Она не покойна, эта ночь, я вижу в ней жизнь и слышу ее дыхание. По ночам природа настраивается на душевный лад. Ночь — время бодрствования боолдохоев. Самое для них здесь место. В глубокую старину на мысе Ото-Хушун жил народ.

Спать не хочется. Насобирал дров и устроил посиделки у пионерского костра. Я полюбил Байкальские вечера. Они похожи на грезы о далеком и прекрасном, о том, что никогда не сбудется. Мне стало жаль все те вечера, которые прожил просто так. Я был занят чем-то другим, важным, как казалось. Я ничего вокруг не замечал, и природа зря трудилась над вечерними красками. Для кого как не для меня она наряжалась. Сколько было таких вечеров? Страшно вспомнить.

Стемнело. Сменив солнце, звезды взялись освещать меня, землю и Байкал. Расстелил спальник у костра, улегся и, позабыв о звездах, стал смотреть на огонь. Никогда не устану глядеть на это чудо природы.

Я думал об Индии, об этой прекрасной далекой стране, в которой очень хочется побывать. Я думал об индусах, и о том, как они пять тысяч лет назад угадали, как мы будем сейчас жить. Они жалели нас еще тогда, но ничего поделать не могли.

Пока земля крутится-вертится, на ней сменяются четыре эпохи одна за одной. Длительность каждой эпохи ужасна для понимания — около миллиона лет. Каждая эпоха хуже другой. Нам не повезло и мы живем в самый неблагоприятный период, называется он Кали-юга. И самое ужасное то, что мы только начали 5000 лет назад свое долгое существование в этой самой Кали-юге, которая должна продлиться еще 432000 лет.

Вот только часть того, что про нас сочинили 5000 лет назад:

"Просто богатый человек будет слыть аристократом. Нормы законности и справедливости будут устанавливаться теми, кто сильней. Признаком учености будет просто умение жонглировать словами. Лицемерие станет добродетелью. О красоте человека будут судить по его прическе. Целью жизни будет просто набить желудок едой. Правители будут вести себя не лучше обычных воров. Люди станут жадными, ужасного нрава с отсутствием милосердия. Женщины, потеряв целомудрие, будут переходить жить от одного мужчине к другому. В городах наступит засилье воров и мошенников. Будет процветать торговля по мелочам. Люди не будут считать зазорным зарабатывать на жизнь любым самым отвратительным способом. Мужчины станут жалкими созданиями, находящимися под властью женщин. Бескультурные люди от имени бога будут зарабатывать себе на жизнь. Не имеющие никакого представления о религии люди будут с высоких помостов разглагольствовать о религиозных принципах. Умы людей будут пребывать в постоянном возбуждении. Люди будут ненавидеть друг друга из-за нескольких монет".

Может быть вам, уважаемый читатель, в жизни повезло и с частью перечисленных прелестей вы ознакомились только что. Про себя такого сказать не могу. Всего этого я насмотрелся предостаточно, но в глубине души все-таки тешил себя надеждой, что все эти безобразия — просто случайные недоразумения. А тут прочел индусскую книжечку, и оказывается: все беды наши заранее известны. Как мне стало грустно! А то, что человечеству осталось мучиться еще 427000 лет вообще ввергло меня в глубокое уныние. Но вскоре я успокоился и приготовился к длительному циклу рождений и смертей во время страшной Кали-юги. Приготовился несерьезно, а так, на всякий случай, потому как не собираюсь тянуть лямку безрадостного существования не то что на протяжении 427000 лет, а даже во время остатка своей теперешней жизни.

В этой индусской книжечке под названием "Шримад Бхагаватам" в конце повествования об ужасах нашего бытия дается рецептик, как выйти из пике, в который мы залетели всем человечеством по причине естественной смены эпох. Все очень просто: надо петь Маха-мантру "Харе Кришна" и все будет в порядке. И все... Представляете!

Мне вот уже сейчас надоело жить только от факта такого примитивного человеческого устройства, как будто я сконструирован на основе единственного рубильника или на подобие светофора. Забавно и то, что по мнению авторов другого пути нет.

К черту Маха-мантру! Я не хочу спасаться от Кали-юги таким способом, я не хочу бежать с поля боя, несмотря на то, что не собираюсь биться, потому как не с кем, кроме как с собой. Попытка спастись унизительна по своей природе, это как переезд в другую страну в поиске лучшей жизни. Так можно и Землю променять на другую планету. Я люблю свою планету и свой народ, проживающий в ужасную Кали-югу, и я не хочу жить до 100000 лет, как это происходит во время самой благодатной эпохи Двапара-юги. К черту эту Двапара-югу с ее повсеместной благодатью, я бы там от скуки сдох. Меня и в нашу эпоху поташнивает, когда случается пребывать в достатке.

Я достаточно провел на себе экспериментов и теперь знаю точно, что достаток делает человека тупым и ленивым. А пребывать в абсолютном достатке — хуже быть не может, тогда нечем будет жертвовать, и вы не будете иметь право любить. Любовь — это жертва, и чем меньше достатка, тем легче полюбить. А когда вообще ничего нет, тогда другого-то ничего и не остается, как влюбиться во все подряд.

Абсолютный достаток так же страшен как никогда не умирать. Нет, мне определенно нравится моя эпоха.

Костер догорел и я отправился спать. Боохолдои вечером и ночью в гости не пожаловали. Наверное, пожалели меня и решили не тревожить.

Байкальские утренники не похожи один на другой. Каждое новое мое пробуждение происходит по-новому, с какой-нибудь особой интонацией. Теперь я знаю, что так должно происходить всегда.

Если во время путешествия или странствия вы вдруг перестали воспринимать прелести природных явлений, то надо обязательно постараться исправиться, иначе тяготы походной жизни будут перенесены напрасно, да и собственно жизнь тоже будет протекать зря.

Я вспоминаю дни, которые сложились в череду серых, никому не нужных будней, и мне становится жаль себя. Испытываю страшное чувство вины перед миром, подарившим мне жизнь, с которой я так бездарно обращался.

Вспоминаю свою глупую семейную жизнь, которая из-за отсутствия любви превратилась в простое уничтожение времени с помощью выдумывания и решения бытовых проблем. Мозги мои были в основном заняты бизнесменскими заботами: как хитрым путем заработать деньги для приобретения благ. Казалось, что все это временное, что все должно скоро кончиться, и жизнь будет продолжаться во имя чего-то главного и важного. Стоит только побольше денег заработать — и все будет в порядке. Но сколько бы не зарабатывал, в порядок ничего не приходило. Я становился тупым и невосприимчивым. Когда моя соседка, бедная старушка, выбросилась из окна и валялась целый день на земле у меня под окном, я смотрел на нее и пытался понять, что произошло. Я ничего не понимал. Вид несчастной бабушки нисколько не вывел меня из состояния душевного равновесия, даже позавтракал вовремя и с аппетитом. Сначала подумал, что я уже достаточно взрослый и опытный мужчина и потому спокоен — не такое, дескать, видел. Все было не так, а гораздо хуже: я был просто безразличен к судьбе бедной бабушки. Это гораздо хуже, чем просто бояться. Лучше бы я не выглядел, как опытный мужчина, лучше бы повел себя как маленький мальчик — испугался и заплакал. Так было бы лучше потому, что равнодушие — это конец всему, это даже не смерть, потому что смерть как природное явление благо. Это просто бесследное исчезновение при жизни. Существование на земле с таким мировосприятием можно не учитывать — его просто нет. В таком беззвучном и безучастном состоянии человек даже не подобен животному. Его невозможно ни с чем сравнить, даже с пустотой, потому что это унизительно для пустоты, из которой развернулся весь видимый мир. Нет в поднебесной места равнодушию. Мне не жаль себя. Я знаю, что на умершего меня тоже будут смотреть таким же образом. Все сотворенное мной вернется ко мне в обязательном порядке, поэтому нет особого смысла переживать за свое нехорошее поведение. Сделанная гадость — это счет, выписанный самому себе. Старая тема.

Утро, которое встретил недалеко от мыса Ото-Хушун, вселило в меня веру в то, что не совсем пропащий я пока еще человек. Не надо было напрягаться, чтобы почувствовать особенность этого утра. Ощущение особенного сваливалось на меня, как небесный дар. Что-то наверное я сделал правильно и получил то, к чему совершенно не стремился. Так устроен мир: правильные в нем только подарки, от них радость прибавляется, а от обмена — одна печаль. Жертвуйте миру все подряд и себя в том числе, не ожидая благодарности, только тогда от чудесных даров некуда будет деваться. Слава богу, что впереди у меня есть еще кусок жизни, который попытаюсь прожить в таком духе. Удачи мне.

Выхожу из палатки и оказываюсь внутри волшебного утра. Воздух чувствуется как очень материальный предмет. Все вокруг старается произвести на меня самое лучшее впечатление. Небеса выглядят наисвежайшими, лес выспавшимся, море собралось сделать первый утренний вздох и уже набрало для этого воздух в легкие. В этот момент особенно приятно умыться. Вода живая и дарит свежесть. Я получил этот день в подарок — божественный дар. День в подарок...

На завтрак доедал то, что осталось после ужина. Но чай заварил свежий. Всегда так делаю и всегда крепкий — бальзам на душу. Бедные и несчастные любители здорового образа жизни, которые отказываются от чая! Они считают, что чай излишне возбуждает организм, особенно сосуды, а это вредно. Ерунда! Чай греет душу — это главное. Что может быть лучше кружки крепкого горячего чая у костра?! Чай и костер. Чай греет изнутри, а костер — снаружи. Вы проникаетесь теплом огня полностью. Огонь — мощный мистический факт природы, и когда наполняешься его колдовскими чарами, то в мире свершается великое таинство. Те люди, которые запрещают пить чай, ничего не смыслят в природе. В процессе любви, например, сердце готово выскочить из грудной клетки. Говорить при этом, что учащенное сердцебиение вредно для здоровья, может только очень недалекий человек. Пейте чай у костра — это полезно!

Одиночное существование вытравило из меня насовсем такие понятия, как отдых. По-моему отдых — это коллективное изобретение. Жизнь моя странническая действительна нелегка — все приходиться делать самому, но отдыхать вовсе не хочется. В шею никто не гонит, нет никакой особой задачи пройти определенное расстояние с какой-то скоростью — я никуда не спешу, меня никто не ждет, я просто живу. Но как только сажусь в лодку, во мне все преображается и я попадаю в другой мир, мир неустанного движения вперед. Сделав первый взмах веслами, уже не мог остановиться, буквально зачаровывался происходящим. Все вокруг приходит в движение, передо мной крутится увлекательнейшее кино под названием "странствие". Каждый последующий миг не похож на предыдущий. Что-то происходит важное, когда передвигаешься по планете неспеша, с правильной человеческой скоростью. При желании можно обрадоваться передвижению и с меньшей скоростью, но никак не с большей. И так кажется, что не успеваю воспринять все, что вокруг происходит.

Слева по борту — огромные горы, поросшие лесом. На исследование этого пейзажа можно потратить целые месяцы, а сколько таких картинок вижу за день! Мир проносится мимо с огромной скоростью, несмотря на то, что плыву не быстрее 4 км/час.

Движение очаровательно, оно способно разжечь настоящую страсть. Не могу остановиться. Я не плыву — я лечу. Насытиться этим невозможно, это можно только перестать любить. Но как можно перестать любить? Перестать любить — это перестать жить. Каждый миг моей новой жизни превратился в целую жизнь. Я изливаюсь наружу, словно переполненный кувшин. Я хочу полюбить весь мир. Это жертва, это свобода, это страсть, это упоение жизнью, это любовь — это странствие.

Прохожу мыс Ото-Хушун вместе с погребенными на нем останками старинных бурятских поселений. Представить страшно, сколько народу трудилось над своими жизнями здесь в течении многих веков. А теперь на мысе Ото-Хушун ничего нет, только ветер свистит в вышине и волны лупят по берегу, да изредка проплывет мимо одинокий странник на надувной лодке.

Впереди прижимы. Берег выпрямился. Заливы перестали врезаться глубоко в сушу и стали представлять из себя только названия, но названия красивые, как и всякие непонятные иностранные слова: залив Шалба-Даин-Ятор, залив Карганте. Или вот: Зундукский залив. Я не знаю точных переводов этих слов. Это не важно. Просто приятно видеть заливы и произносить их имена. Залив Карганте.

Прохожу мысы Хужир, Хохе-Нахойтуй и Зундук. Меня предупредили, что за мысом Ото-Хушун волновая толчея. Так оно и есть. Грести при такой волне одно мучение. Лодка болтается непонятно как. Трудно попасть веслами по воде, и я часто размахиваю ими в воздухе, как будто пытаюсь взлететь.

Над горами разрослись страшные кучевые облака. Таких я еще не встречал. Шапки у них огромные, наверное в несколько километров. Внутри этих исполинов происходят ужасные физические процессы. Облака появляются в самых неожиданных местах. Там, где ночевал, уже идет дождь, а надо мной синее небо, но, похоже, ненадолго. Здоровенная туча, поливая Байкал, двигается в моем направлении. Подналег на весла. Миную мыс Зундук и выхожу на длинный прижим, который растянулся на 7 км до середины залива Кодовый.

От непогоды скалы приняли зловещий вид. Туча устала меня догонять и, тормознув неподалеку, решила израсходовать свою дождевую мощь. Облегченно вздохнул, как вдруг замечаю, что впереди по курсу ко мне подкрадывается еще одна. Раньше она скрывалась за скалистым мысом размером с полнеба. Осмелев и решив больше не прятаться, туча начала яростно громыхать да так, что звук проникал глубоко во внутрь моего тела, массажируя каждый орган. Подобное можно испытать разве что на концерте рок-музыки, сидя в первом ряду перед динамиками.

Байкал старался выглядеть суровым и негостеприимным. Решаю пристать к берегу и переждать дождь. Но где? Везде сплошные отвесные скалы, высотой в несколько сот метров. Протянул вперед еще немного и обнаружил щель в скале, а рядом с ней небольшое плоское место заваленное булыганами величиной с футбольный мяч. Причалил к берегу, вытащил лодку на пляж и залез в щель, чтобы не мокнуть под дождем.

Места для сидения внутри не было, и я стал по стойке смирно, опершись спиной о холодную каменную стену. В полуметре открывался вид на мрачный каменный монолит. Я вытащил из кармана припасенное печенье и принялся его жевать, не сводя глаз со стены. Как природный объект она ничего из себя не представляла. Не на чем было остановить взгляд. Задуматься можно было только о каменной громадине, возвышающейся надо мной метров на сто, но это неинтересно.

"Дожую и уплыву", — подумал я, совершенно не обрадованный своим новым положением. Туча яростно громыхала, но дождя пока не было.

Доел печенье и только собрался покинуть убежище, как вдруг сверху хлынуло да так, словно там, в вышине, перевернули огромный чан с водой. Заскакиваю обратно в щель и продолжаю разглядывать каменную стену, настраиваясь делать это неизвестно как долго.

Щелюка была страшно неуютна и я не представлял, как в ней можно обустроить свое существование. Она, по всей видимости не посещалась человеком очень долго, может быть даже никогда потому, что никому бы и в голову не пришло здесь высадиться с какой бы то ни было целью. Щель совершенно не годилась для практического применения.

Что я здесь делаю? Может, где-то в расчетах жизненной траектории допущена ошибка, и меня занесло куда-то не туда? Наверное, я должен быть сейчас не здесь. Все, кого знаю, не сидят по неизвестным щелям, все чем-то заняты важным и озабочены своим будущим. У всех оно обязательно есть, кроме меня. И нахожусь в этой щели не случайно, а очень даже нарочно, как будто так и должно быть. И то, что снаружи идет дождь, нисколечки меня здесь не удерживает. Просто нет стремления покинуть эту чертову щель. Как-то стало все равно, где жить. Это состояние не следствие отчаяния, скорей наоборот.

Страшно неуютно. Огромная каменная масса вытягивала из моей спины последнее тепло, а из темной глубины щели воняло тем, к чему привыкнуть невозможно.

Наверное, надо прямо сейчас бросить эту дурацкую затею, вернуться домой, устроиться на работу, воссоздать семью и обустроить себе трафаретный быт для благополучной встречи старости; потом постепенно одряхлеть и мирно отдать концы в кругу домочадцев, унеся с собой в могилу воспоминания о мелких бытовых хлопотах. Я это могу сделать запросто. Я запросто найду женщину, с которой нас будет объединять одно общее чувство — страх одиночества, и мы, уже вместе, закусив удила, просто дотерпим свои жизни до конца. Даже сумеем нажить какое-то количество вещей и денег. У меня хватит сил и воли. У меня очень сильная воля. Я могу. Но не хочу. Какая-то страшная сила удерживает в этой вонючей щели посередине Байкала, и я не променяю ее на жизнь просто так. Я готов на все, черту душу продать только бы не жить день за днем сквозь серые будни.

Дождь закончился, а я все стоял в щели, боясь высунуться наружу, как будто там, снаружи, поджидает что-то страшное, и как только высуну нос, на меня набросятся и заставят делать ужасные вещи. Захотелось остаток жизни прожить в щели, и я готов терпеть вонь из темноты щелевого пространства вечность.

Выглянуло солнце, и мысли пришли в состояние легкого замешательства. Лучезарность последождевого небосвода обрушилась на природу ниагарой летней радости (звучит пошло, он это — шутка). Я сел в лодку и взял курс на северо-восток, надеясь за сегодня проскочить мыс Арал и добраться до мыса Кулгана.

Примерно через час в голове включилась музыка на полную мощность. Звуки отрывали меня от тела. Музыка напоминала композицию "Sanvean" Dead Can Dance. Я сразу же забыл, что собирался жить в щели.

Морская поверхность зарябилась, попутный ветер настиг меня, и я поднял парус. Но не прошло и получаса, как ветер усилился до штормового, и парус пришлось убрать.

Я попал в зону воздуховорота, вода подо мной закипела, и уже через несколько минут на меня обрушился встречный ветер страшной силы. Я упирался изо всех сил, но лодка практически не двигалась. К берегу пристать не было никакой возможности на расстоянии двух километров в разные стороны.

Рядом с прибрежными скалами заметил узенькую дорожку невозмущенной ветром поверхности воды. Дорожка как раз размером с мою лодку. Я поспешил туда. Ветра внутри дорожки практически не было, но когда лопасти весел выходили за границу спасительной зоны, то упирались во встречный ветер как в стену.

Через несколько минут ветер усилился еще, и с поверхности воды уже начала срываться пена. Если бы не спасительная дорожка, которая образовалась как будто специально и как по волшебству, то меня бы унесло в море.

Странно, но я совершенно перестал переживать за свою судьбу. Почему-то уверен в том, что со мной должно произойти что-то вполне определенное, и переживать по этому поводу не стоило. Тело мое боролось со стихией — сам же я летал в облаках. Не хотелось никуда. Я глядел в небеса и возносил туда, наверх, бессловесные мольбы о том, чтобы жизнь моя и дальше продолжалась в том же духе.

Раньше у меня так не получалось: испытывая лишения и неудобства, я неосознанно стремился к прекращению этих лишений и неудобств. Сейчас же — все по-другому. Ни за что не поменяю свою теперешнюю жизнь ни на какую другую, даже те мгновения, когда мне особенно тяжко, вот как сейчас, когда упираюсь изо всех сил, пытаясь пробиться против встречного ветра.

Я вдруг просто перестал стремиться к тому, чего не имею. В такие моменты мир делается удивительно правдоподобным, он перестает казаться, он начинает просто быть, и ощущается вне времени. Такое переживается естественно разве что в раннем детстве, когда ты еще толком не решил, чего начать хотеть.

От непосильного труда перестаю чувствовать пальцы на руках, но не смотря на это, не смею остановиться, иначе унесет в море. Вслед за пальцами отнимаются руки, потом поясница, а сердце дает перебои. Вхожу в залив Кодовый. Еще немного усилий, и вот наконец — ровный берег.

Удивительно, с какой легкостью человек расстается со своим тяжким прошлым. Только чуть было не отдал концы, а сейчас лень даже думать на эту тему. Лежу на берегу, смотрю в небо и ничего мне не надо, совсем ничего. Даже не знаю чего бы такого захотеть, как будто и не жил вовсе. Может это и есть счастье? Не знаю.

Погода не позволяет продолжить плавание. Решаю заночевать.

По рассказам местных жителей дальше на север должно становиться страшнее с каждым километром. С медведем могу повстречаться запросто и в любую минуту. Бывают случаи, что зверь приходит озорничать даже в поселок.

Я нахожусь в том месте, которое обозначено на карте как два малюсеньких черных прямоугольничка под названием " избы", но на самом деле изба всего одна. Второе строение — баня.

Там, вдали за бугром в направлении на север, всего в нескольких километрах, расположился поселочек Зама. Его обозначение на карте можно было обнаружить только при пристальном рассмотрении. Поселочек — типичный представитель кондового российского захолустья. Он настолько далек от цивилизации, что на уклад жизни его обитателей очень слабо влияет политическое устройство государства. Капитализм не обнаруживал здесь себя ни в коей мере, ровно как и социализм в застой. Московский супермаркет кажется здесь такой же экзотикой, как в Москве — медведи, разгуливающие по улицам поселка Зама. Сейчас в поселке живут всего несколько человек. Магазина нет, почты нет, ничего нет — каменный век.

Когда мне впервые рассказали о медведях, разгуливающих по поселку, я не очень-то и поверил, но потом поверил, когда услышал об этом неоднократно из разных источников. Чтобы рассеять неверие в подобные страсти, достаточно просто посмотреть на карту — кругом простираются необжитые просторы сибирской тайги. Отношение размеров поселка Зама к размерам безлюдных пространств вокруг можно смело считать за ноль.

Поселок скрыт от моих глаз неровностью земли, и я засомневался, есть ли он самом деле.

Изба, в которой расположился, имеет вполне приличный вид. Судя по всему, она посещалась, но крайне редко — человеческий дух выветрен напрочь. Изба вела скучное порожнее существование среди бескрайних сибирских просторов. Убранство жилища было примитивнейшим. В каждой из двух комнат стояло по кровати доисторического происхождения. Пружинные матрасы давно отжили свой век — вместо них были приспособлены неструганные доски. Из кухонной утвари имелся чайник, не знавший на своем веку чистки и кастрюля, которую вполне могли найти на раскопках древнего городища. Разглядеть живой кастрюльный металл невозможно.

Из инструментов — только топор-колун. Вид этого изобретения приводит мои чувства в состояние смятения. У меня всегда отнимается речь, когда смотрю на колун. Могу произнести только что-нибудь односложное. Слова умеренной длины не соответствуют колуну. Наверное, его придумали еще в каменном веке, когда говорить толком не умели. Колун несет на себе печать тупого существования его изобретателей. Глядя на него, хочется пить чай из ночного горшка и есть борщ совковой лопатой из ведра.

Выхожу наружу и вижу много воды — это Байкал. Видеть столько воды уже отвык за время плавания по Малому Морю. Именно здесь, на мысе Зама, заканчивается Малое Море.

Остров Ольхон для меня был своего рода спасательным кругом или запасным парашютом. Он находился все время справа по борту на расстоянии километров двадцати, и если бы унесло, то не дальше острова. Дальше такого не будет. Вместо этого будет необъятный водяной простор вплоть до восточного байкальского берега. Это очень далеко, настолько, что сознание воспринимает такое расстояние, как бесконечность. Байкал — море.

Залив Кодовый полностью защищен от штормов любого направления. На его берегах достаточно плоской земли для размещения большого человеческого поселения, но сейчас здесь ничего такого нет, кроме одной порожней избы, куда я заехал ночевать, и бани. А раньше, около двух тысяч лет назад, жизнь здесь била ключом. Археологи разрыли землю и обнаружили остатки от жизни целого народа. Боохолдоев должно быть здесь тьма.

После палатки к стационарному жилищу привыкнуть трудно. Деревьев, запиленных насмерть ради строительства стен, безмерно жаль. Мне неуютно в избе, в палатке чувствую себя гораздо лучше, но изобилие медведей в округе обязывает терпеть и мучиться среди убитых деревьев, составленных в избу. Неужели для жилья необходима такая огромная масса материи, или это просто старинный народный обычай?

Развел костер и сообразил себе нехитрую еду из гречневой каши со сгущенным молоком, подкрепился и уселся на земле пить чай с видом на Байкал.

Если вы пока еще неопытный одинокий странник, то поначалу не будете знать, чем занять себя, когда делать абсолютно нечего. Но не беда — это скоро пройдет, и необычные ощущения начнут завладевать вами. Природа, невозмущенная человеком, начинает очаровывать вас тот час же, стоит только немного успокоиться и посидеть просто так. Первозданная тишина зазвенит в ушах и захочется летать.

Странствие — это прелюдия к теме, которую никогда не сочинить из-за того, что самая главная тема невыразима и поэтому прекрасна. В эфемерности странствия собрана вся суть мира, его иллюзорность и тленность. Не противоречить этому в жизни — значит находиться в гармонии с миром. Природу странничества невозможно познать по частям, как это мы привыкли делать с природой вообще. По этой же причине нельзя точно определить этот уникальный способ существования, как невозможно дать определение любви.

Странничество подобно искусству живописи, которое через многообразие цветов и форм пытается выразить одну самую главную невыразимую истину. Никогда не создать самой главной и самой красивой картины, никогда не выучить самого главного правила, зная которое можно сотворить изобразительный шедевр. У всякого искусства одна главная тема — любовь, додуматься до которой окончательно невозможно, потому что это корень всему — великая первопричина мира. Уловив основную идею любви, мир перестанет существовать за ненадобностью. Поэтому искусство вечно. Странничество — тоже искусство, и как настоящее искусство должно быть на тему любви, и оно обязательно таковым будет, если душа ваша открыта и ум перестал выдумывать цели для пустых устремлений.

Научитесь странствовать, и жизнь ваша полностью и окончательно превратится в сплошное странствие. Иначе и быть не может. Вас обязательно понесет неведомо куда, потому что счастье там, и потому что никто еще не отказывался от счастья. Мы, люди, жадные до счастья.

Я сидел на берегу залива Кодовый и смотрел на мыс Арал, за которым дальше на север простирается незнакомая земля. Открывающаяся перспектива пространства впереди кружила голову и настраивала организм на новую, более высокую тональность.

Дни странствия — одно единое неразрывное целое: будущее кажется уже свершившимся, а прошлое, как будто еще и не начиналось. Все разбросанные во времени события считаются для моей души одним единственным прекрасным мигом, из которого происходит весь мир.

Стемнело быстро. Небо прыснуло звездами и задумалось о вечном.

Чтобы путешествовать, не обязательно переезжать с места на место. Достаточно просто наблюдать мир, который постоянно меняется, как виды в окне поездного вагона. Не успеваю отслеживать изменения в природе. Постоянно приходится привыкать к той же самой местности заново. Наступившая ночь поменяла все вокруг до неузнаваемости. Стихия неба начала преобладать. Кажется, что небо по ночам увеличивается в два раза.

Когда случается ходить под яркими звездами, то я невольно втягиваю шею оттого, что вынужден повернуться к ним затылком. В звездную ночь мне совестно идти спать: кажется, звезды могут обидеться за то, что они зря стараются светить.

Какая же все-таки силища скрыта в одиночном человеческом существовании! Как мощно жить одному! Я все пытался раньше понять это умом, но не смог, пока сам не попробовал. Каждый день, каждый миг со мной происходят чудеса. Просто невозможно всего передать, наверное потому, что я не писатель. Но очень сомневаюсь, что у писателя это хорошо получится — слишком уж все необычно, буквально все: и чувства, и мысли, и желания. Среди людей со мной такого почему-то не происходит. Наверное оттого, что природа человеческая исключительно отдельна по своей сути. Одиночество — очень важная вещь, которую современное человечество потеряло, а потом забыло.

Три главных понятия в поднебесной — страх, одиночество и свобода, должны раствориться в единстве, чтобы превратиться в любовь, завершив тем самым бесконечные мытарства человечества под названием жизнь. Нам наверное не дано полностью постигнуть это триединство до конца, оттого что конца этого нет или конец этот есть конец всему. Но меня определенно тянет жить в этом направлении, в направлении попытки нарисовать самый главный пейзаж с помощью своей линии жизни. Я осознаю тленность результата, который в принципе не может существовать и тем не менее неудержимо пру вперед к закономерному финалу, как горбуша на икромет. Опечалиться бы, но мне радостно.

Я очень любил Артура Шопенгауэра, когда переживал в себе эпоху словесного мудрствования. До него мне нравился Гегель, наверное, оттого, что в то время работал в море, и умственных упражнений явно не доставало. А для того, чтобы свернуть мозги набекрень, Гегель — в самый раз. Потом я жалел Шопенгауэра за то, что его в свое время не признали, а Гегеля — признали. На смену жалости пришла влюбленность. А теперь дышу на обоих ровно.

Я любил Шопенгауэра по очень простой причине — он думал примерно так, как мне хотелось. Это, видимо, было необходимо моему эгоизму. Отсюда рождалось ощущение удовлетворенного тщеславия, которое я сейчас определил, как любовь к писателю. Глубина его мыслей казалась бездонной. Не знаю больше никого из Европы, кто бы так глубоко осознал одиночество. Гегель про это ничего толкового не написал — слава при жизни помешала. Вот до чего додумался Шопенгауэр: "Всецело быть самим собой человек может лишь до тех пор, пока он один; кто, стало быть, не любит одиночества, тот не любит и свободы, ибо лишь в одиночестве бываем мы свободны... Далее, чем выше наше место в иерархии природы, тем более вы одиноки, притом по самому существу дела и неизбежно".

И еще: "Принуждение — неразлучный спутник всякого общества, и всякое общество требует жертв, которые оказываются тем тяжелее, чем ярче наша собственная индивидуальность. Поэтому человек избегает уединения, мирится с ним или любит его — в точном соответствии с ценой своей собственной личности... В обществе, коль скоро оно многочисленно, начинает царить пошлость... Общество... не допускает также, чтобы мы сами были тем, чего требует наша природа; оно, напротив, ради согласия с другими принуждает нас сжиматься или даже уродовать самих себя".

И наконец: " Подобно тому как любовь к жизни в основе своей есть лишь страх перед смертью, точно так же и общительность людей, в сущности, не есть что либо непосредственное, то есть она основана не на любви к обществу, а на страхе перед одиночеством..."

В последней цитате перевод я думаю сделан не совсем точно и под "любовью к жизни" скорей всего надо иметь в виду " волю к жизни".

Страх сгоняет нас в кучу, страх делает из нас стадо баранов, страх заставляет жить по правилам, страх отнимает у нас свободу, страх заставляет ненавидеть, страх заставляет убивать, со страхом мы живем, со страхом умираем.

Благословен тот миг, когда в меня впервые вселился страх. Благословенны те мгновения, когда я боялся. Это величайший небесный дар, спущенный мне для осознания своей внутренней сущности. Заяабари. Не окунувшись в страх с головой, невозможно осознать свое предназначение, невозможно прикоснуться к прелестям всего иллюзорного. Не знав неволи — не обрести свободы. Подаренная свобода не существует. В этом случае она атрофируется в безмерную скуку.

Невозможно избежать страха во время жизни. Преступно геройство, преступна отвага, преступно все, что наряжает страх, как новогоднюю елку, маскируя его под общественно пристойные явления.

Великое благо — бесстрашие. Оно противоположно геройству. Бесстрашие не есть результат волевого усилия, а совсем наоборот. Страх существует за счет воли, ею же и порождается, и оба вместе они должны исчезнуть, превратившись в прекрасный миг любви, чтобы потом возродиться заново.

Я отправился в странствие не для того, чтобы философствовать. Для этого вполне достаточно квартиры. Слова о дальних странах, прелестях путешествий и прочее можно насочинять, не сходя с места и не испытав мир на себе, как это сделал Жуль Верн. Именно поэтому его произведения хорошо читать под теплым одеялом с полным ощущением безопасности. Эти сказочки далеки от правды, и невозможно таким способом ни о чем рассказать, потому что ничего не было. Жизнь — не выдумка, какой бы чудесной эта выдумка не казалась.

Я отправляюсь в странствия рисовать сказочные картинки про любовь, которые тут же исчезают, не успев дожить до того момента, пока краски высохнут. Вместо картинок остается радость, которую можно подарить кому попало.

Когда я только решился странствовать, то был глупцом и, как все глупцы, пытался докопаться до истины. Я хотел узнать природу страха, свободы и всего того, что вокруг происходит.

До истины невозможно докопаться, потому что никакая она не тайна за семью замками, спрятанная за морями и дремучими лесами. Весь этот хлам в виде истин, путей к прозрению, ступеней развития и прочее, все это — производные нашей воли, эгоизма и страха. Путь выдуман из страха перед обретением конечного результата, которого в природе нет.

Я, наверное, рассказал слишком много, но на самом деле мыслей у меня тогда было еще больше. Черт с ними, в таком количестве они утомляют. Хватит, завтра у меня будет трудный день и я иду спать.

Байкальские сны не изобилуют чудесами, как это бывает на Алтае, например. Там сны — так сны, они начинают сниться, стоит только закрыть глаза. Каких только прелестей я там не насмотрелся, когда путешествовал вместе с моими друзьями Иваном Ландгровым и Сергеем Головиным. На Байкале вместо снов — видения.

Происходит это так: во время сна вдруг понимаю, что уже напополам не сплю. Глаза при этом не открываю в основном от лени, но знаю точно, что в любой момент могу моргнуть и увидеть реальность. Если удается какое-то время находиться в таком состоянии, ко мне придет байкальский сон.

Я уже приготовился увидеть чудеса, как вдруг почувствовал изменения во внешнем мире. Стало не до мультиков, и я открыл глаза.

Передо мной стоял человек с ружьем. Несмотря на то, что в кромешной тьме, освещенной только звездами через маленькое окошечко, никаких мелких деталей видно не было, я точно определил, что передо мной вооруженный человек. Ружья не мог не заметить, потому что оконечность ствола, именуемая в народе дулом, смотрела на меня в упор и целило в нос. Сияние звезд, отражаясь от вороненой стали оружия и рассеиваясь в помещении, создавало нездоровую атмосферу.

Положение мое явно не имело никаких преимуществ перед пришельцем. Я лежал по стойке смирно, запакованный в спальник, из которого торчала только голова.

Сразу вспомнились наставления бывалых таежников, которые не рекомендовали встречаться с людьми в тайге и начинал догадываться, почему.

Подобные сцены можно увидеть в вестерновских фильмах, но никогда бы не подумал, что сам стану участником вооруженного нападения. Я глядел на дуло и ждал, что будет дальше.

— Ты кто? — спросил человек с ружьем.

— Я — Андрей. А ты кто? — стараюсь поддерживать беседу в непринужденном тоне.

— Я — тоже Андрей. Чего это ты тут делаешь?

— В спальнике лежу и сны подстерегаю. А вот ты что здесь делаешь?

Вечер вопросов и ответов мне явно был не по душе.

— Я лесник, — ответил человек.

— Отвернул бы ты, братец, дуло, — сказал я.

Мой новый знакомый не торопясь отвел ружье, переломил его и извлек из стволов два патрона.

— Ни фига себе! У вас что здесь, война?

Андрей не ответил и по его виду я понял, что вижу человека, который живет постоянно примерно в таком стиле. Сейчас бы с этой самой избой и тем же составом оказаться на диком американском западе в семнадцатом веке. Мы бы оба очень мягко вписались в тамошнюю атмосферу. Индейцы, топор войны, скальпы — все это показалось очень даже реальным.

Было около часа ночи. Разожгли печку, вскипятили чай и затеяли ночную беседу. Андрей, высокий и статный бурят, крепкого телосложения, лет тридцати на вид, сначала показался угрюмым и не очень разговорчивым. После кружки чая его прорвало на разговор о жизни, и он выдал все про себя.

Живет он в этой глуши от роду, не выезжая почти никуда. Самая дальняя его экспедиция была на остров Ольхон, и то много лет назад. Тогда он подрядился в бригаду промышлять рыбу и сдавать ее государству, решив таким образом поправить свое материальное положение. О жизни на острове он рассказывал так, как будто его занесло к черту на рога, на Чукотку, например, или в Москву. Андрей подробно рассказал, как трудился и заработал, по его понятиям, кучу денег, которые израсходовал на сущую безделицу: купил себе золотую печатку и еще что-то в этом роде. В купленных вещах явно не было никакого толку ни уму, ни сердцу, и я не мог понять зачем было уродоваться в тяжком труде рыбака. По-моему, он и сам толком понять этого не может.

Живет Андрей в Онгуренах, но также имеет дом и в Заме. Нужды особой во втором доме у него нет. Купил его за смешную цену и так, на всякий случай — пусть, дескать будет. Изба, в которой я расположился, тоже принадлежит ему. Квартирной проблемы в здешних местах похоже не существует. Поселки практически пустые, народ сбежал в капитализм искать лучшую жизнь и дома стоят порожняком на радость боохолдоям.

К четырем часам утра Андрей уморил меня баснями до состояния, когда ничего невозможно запомнить, и я решил лечь спать, надеясь все-таки немного отдохнуть перед дорогой.

Наутро Андрей исчез так же незаметно, как появился. Его место моментально заполнилось тишиной Байкальской глуши.

Бросается в глаза местная манера разжигать костры непропорциональных размеров. Ночью мы выпили по кружке чая. Для этого пришлось израсходовать две охапки первоклассных дров. Рядом с избой, прижатые к остаткам забора, лежали в штабеле наколотые дрова. Каждая дровиняка — огромная и под стать человеку размером с лошадь. Энергии огня, запечатанной в одной такой полешке, вполне хватило, чтобы вскипятить ведро воды. Но, похоже, местный народ не морочит себе голову подобными расчетами. Андрей забросал печку дровами до упора. Лиственничные дрова сильно жарко горят, и мне показалось, что печь должна вот-вот рвануть от напряжения огня. Из дымовой трубы высунулось пламя на высоту один метр. Посторонний наблюдатель ни за что не угадал бы сколько нам надо кружек кипятка.

Посмотрел на бескрайний таежный простор, поделил его на количество дров в печи и получил страшную астрономическую цифру, которая говорила о том, что в природе от нашего непропорционального огня ничего не изменилось.

Вспомнилась давнишняя поездка в Югославию и то, как впервые увидел в продаже дрова для камина, упакованные в целлофан с этикеткой. Стоила одна дровиняка сумасшедших денег — что-то около американского доллара. В какую дурную сумму обошелся наш ночной чай страшно подумать.

Позавтракав, пошел к морю ждать погоды. Сначала ветер не мог решить, что ему сегодня делать: дуть или не дуть. Потом, все-таки решив дуть, он никак не мог выбрать нужное направление и стал метаться по морю в разные стороны по переменке. Наконец, сосредоточившись, задул со скоростью 10 м/с с той стороны, куда мне надо было плыть. Но я все равно решил отправиться в путь.

Места, на которых приходится жить, странствуя по свету, разнятся своей способностью терпеть нас. Обычно земля не любит, чтобы на ней долго задерживались, за очень редким исключением — природой определенного места, где мы сумеем счастливо просуществовать до конца дней своих, или там, где прошло детство. Остальные места неприветливы, и если вы на них поселяетесь, то живете насильно и печально.

В современном мире человек живет в основном там, где ему выгодней, не считаясь с мнением Земли. Страдание Планеты от такого безразличного отношения безмерно. Нам тоже от этого не лучше. В мире воцаряется страшный беспорядок. Мы пребываем в заблудившемся состоянии, а Планета в растерянности. Поэтому многие часто видят во сне изображения своих правильных мест. Сны не стараются говорить загадками, они делают все возможное, чтобы вывести нас на чистую воду. Они очень ясные, эти сны, в них не указаны только географические координаты. Но в этом-то и прелесть, потому что мы становимся обладателями сказочной загадки с чудесной разгадкой.

Вместо того, чтобы мотаться по свету с целью на него поглазеть, лучше тратить время и силы на поиски своих родных мест. Само по себе мероприятие чертовски романтично и его можно даже порекомендовать молодоженам.

Если бы я хотел стать бизнесменом, то организовал бы фирму по поиску утраченных мест обитания.

В основном мы живем поверх тех мест, которые нас терпеть не могут. Странствуя по свету, я научился определять предел терпения меня землей.

У того места, где только что переночевал, терпение, кажется, лопнуло и я должен покинуть его, не взирая ни на что. И я уплыл.

Обогнув мыс Арал, окунаюсь в туман. Берег исчез из видимости и я даже засомневался в его существовании.

Дивная картина предстает перед путешественником, когда скалы вдруг возникают из тумана, словно гигантские сказочные истуканы. Берега в тумане кажутся таинственными, как во сне. Боюсь потревожить их лишними звуками. Когда проходил высоченные скальные прижимы мыса Орсо, хотел орать, что и делал, а здесь, в царстве туманов, хочется только молчать. Гребу, осторожно макая весла в воду, стараясь высовывать их оттуда невысоко и потихоньку, чтобы капли, падая, не разгонялись слишком сильно и громко не булькали.

Трудно ориентироваться: пройденный путь кажется длиннее раза в два.

Неправильность душевного состояния очень просто определить, путешествуя в тумане. Насколько длинней становится пройденный путь в уме относительно реального, настолько неправильно вы существуете, и настолько же велико ваше стремление забежать вперед в будущее и оказаться там.

Через некоторое время туман рассеялся. Я без особых приключений обогнул мыс Кулгана и высадился на берег в районе устья речки Глубокая падь.

Хочу сходить в Онгурен и проведать шамана, если там он еще есть. До деревни около часа ходьбы.

Необычное чувство испытывает путешественник, когда меняет способ передвижения, а заодно и среду обитания. Я привык жить сверху воды.

Водяную жизнь гораздо проще сменить на жизнь в небе в качестве воздухоплавателя или даже на жизнь космонавта, но никак не на земное существование. Между водой и сушей — колоссальная разница. Я это понял еще когда работал на пароходе, правда не так отчетливо как сейчас. Во-первых: я был гораздо твердолобей, во-вторых: большой железный пароход не дает возможности почувствовать по-настоящему воду. Несколько дней, проведенных в утлом суденышке, могут подействовать на вас гораздо сильней и правильней, чем долгие месяцы плавания на большой железяке.

Не могу назвать настоящим путешествием плавание на большом корабле. Оно похоже на путешествие в танке. Как я могу объяснить танкисту-путешественнику, как здорово ходить босиком по земле и как важно ощущать планету своим телом. Танкист скажет, что он защищен от нападения диких зверей и ненастья, и будет безусловно прав — броня крепка. Но, защитив себя, он одновременно отгородился от мира. Танкист-путешественник надурил сам себя, положение его комично.

Конструкции вроде танка — бесполезная и очень вредная вещь. Между тем большая часть того, что выдумало человечество, подобно танку. Когда об этом вспоминаю, становится грустно.

Я гораздо более чувствую стихию моря, заплывая на малюсенькой лодочке всего на два километра от берега в Черном море, чем когда бороздил Тихий океан с чувством производственного достоинства на большом железном чудовище. Я гораздо более моряк сейчас, чем тогда, когда совершал трудовой подвиг в северных студеных и южных заграничных морях. Сейчас я водяной человек по-настоящему.

Живя на воде в шаманских местах, находишься под влиянием эжинов вод — Ушан-Ханов (царей вод). Происхождение их небесное. Они — светлые и добродетельные эжины. Буряты считают их старцами, живущими на дне глубоких водоемов. Царей аж 27. Самый главный Ушан Лопсон и его жена Ушан Дабан. Каждый из царей заведует чем-то особенным, что только с водой может случиться. Например, Гэрэл Нойон и его жена Туя Хатан олицетворяют блеск воды и гладкую ее поверхность. Дошхон Нойон — быстрое течение, Дольео Хатан — волнение.

Бреду в направлении Онгурен по проселку. На горизонте показалось село. Признаков жизни издалека и даже вблизи не видать. Такое впечатление, что случился мор от неизвестной заразы или произошла катастрофа в результате стихийного бедствия, или еще какая-то напасть. Лишь когда вошел в центр села, то обнаружил кое-где обитаемые дворы, но сам населенный пункт, чувствовалось, вымирал и стремился превратиться в археологический памятник.

Несмотря на крайнюю захолустность, Онгурен не производил впечатление затрапезности, как это здорово получалось у села Сахюрта-МРС. Никакой особенной архитектуры здесь конечно не было: все те же избы, созданные лишь для защиты человеческих тел от ненастья, но вместе с тем чувствуется во всем неторопливость и оседлость. В Сахюрте такого нет — она как проходной двор.

Мне даже захотелось пожить немного здесь, настолько местное запустение произвело благоприятное впечатление.

Зашел в произвольный двор приобрести творог. Хозяева полностью из бурят, занимаются чем-то для меня непонятным и неприемлемым — убивают барана. Мужчины участвуют в убийстве непосредственно, женщины только сочувствуют в сторонке и находятся на подхвате. Мне не обрадовались, но и не огорчились. Купил немного творога и справился о шамане. Оказывается, последний шаман умер, а новый не родился пока еще. Культовую нужду местное население ездит справлять в Улан-Удэ.

Пошел назад, жуя на ходу онгуренский творог. Не люблю есть в капитальной обстановке. Меня угнетают долгие приготовления пиршеств и изобилие яств. А в общественной столовой кажется, будто попал в тюрьму или в пионерлагерь. Еда на ходу или между прочим очень вредна для здоровья по мнению врачей и любителей здоровья, а мне нравится, и чувствую себя необязательным и свободным.

Мне нравится питаться невзначай, как это делаю здесь, на Байкале. По-другому не хочется. По-моему, обжорство имеет в основе своей коллективную причину.

Вернулся к своей лодке и, не теряя времени, отправился в путь. Хочу успеть удалиться от селения куда подальше, чтобы не спать среди коровьих кизяков, разбросанных по берегу. А может быть они вовсе и не коровьи. Здесь в тайге до сих пор бродят стада диких мустангов, их часто вижу на берегу. Сначала было непривычно наблюдать стада без пастухов. Коровы здесь тоже ходят беспризорными, отчего дичают. Одна из них, сдурев совсем, задрала насмерть человека, который спал в палатке. Что скотине взбрело в голову — трудно сказать, однако меня серьезно по этому поводу предупредили. Ничего себе! Не желаю себе такой неромантической погибели. Я готов закончить жизнь в лапах дикого зверя, только бы не быть забоданным очумевшим от лишней свободы домашним животным. Уж слишком.

Курс на мыс Хардо. Уже поздно, чтобы продолжать поиски удобного места для стоянки, кроме того мыс Хардо дает начало огромному прижиму километров пятнадцать длиной. За сегодня его точно не проскочить.

Высадился сразу за устьем реки Элигей. На берегу — недостроенное зимовье. В нем решаю заночевать.

Природа была прекрасна и великолепна везде, кроме того места, где я остановился (так и не удалось уплыть подальше от селения). Поляна вокруг зимовья сильно уделана животными разного происхождения.

Как все-таки дурно влияют человек и животные его на среду обитания. Удивительна способность людей развести вокруг своих жилищ раскардаш и сделать природу непригодной для радости. Такое впечатление, что все российские деревни сговорились учинить безобразие каждая в своей округе.

Если прикинуть трудозатраты по приведению в негодность территории около человеческих селений, то получится страшная цифра, над которой специально трудиться тяжко.

Ужинать не хотелось, вскипятил чай и, выпив кружек пять, пошел смотреть на Байкал. Расположился на береговой гальке среди коровьих лепешек, уставился на море и погрузился в думы о прекрасном и вечном.

Закружилась голова. Вдруг стало ясно и понятно, что со мной происходит настоящее приключение. Как я об этом мечтал всю жизнь! Но сейчас не мечтаю, а просто живу происходящей здесь и сейчас мечтой. То, что когда-то мне грезилось — свершилось, и по идее, должно быть немного грустно оттого, что не к чему больше стремиться. Но мне не грустно, а просто хорошо и покойно. Я обретаю себя заново, я возвращаюсь в детство, я заново рождаюсь, и меня даже как будто и нет еще.

Мечтать вредно — надо просто жить так, чтобы не о чем было мечтать. Жизнь и мечта должны быть одним и тем же, тогда не будем жить грезами, и грезить при жизни.

Смерклось совсем. Небо приуныло и покрылось облаками. Меня начал орошать дождик. Отправляюсь спать...

... Просыпаться в недостроенном здании странно. Такое впечатление, что за ночь тебя обокрали. На завтрак решаю съесть остатки онгуренского творога. Все-таки жизнь без огня лишена смысла. Невареная пища не радует тело, а приносит только охлаждение нутра и ощущение неустроенности. Вскипятил чайку и привел душу в порядок.

Погода не ладится. Только собрался отвалить — задул сильный встречный ветер. Начинать плавание вдоль длинного прижима не стоит. Терплю до 10-30, пока ветер не стих.

Наконец я снова в родной водной стихии.

Туман, туман, туман..... Кажется, что он существует вечно, и что где-то рядом мировая фабрика по производству тумана.

Моя жизнь среди байкальских туманов была долгая. Начиная с мыса Арал, они преследовали меня постоянно. Кажется, что живу в тумане вечность, и не было ни одного мига, чтобы я перестал удивляться сказочным видам.

Берег неожиданно исчез, я пытаюсь его отыскать изменяя курс, как вдруг из серой пелены появляется дерево без листьев. Очень хорошо помню, это дерево. Я его заметил вперед берега, который весь усыпан серой мелкой галькой. Казалось, что она произошла из тумана.

Удивительное создание природы — деревья без листьев. Почему-то всегда такие деревья поражали меня. Мертвые деревья очень задумчивые, и, по моему, знают что-то важное. Несомненно знают. Невозможно иметь такую печальную наружность без значительного внутреннего содержания. Обязательно должна быть важная причина.

Состояние мертвого дерева не способен передать ни один художник в мире, потому что все художники рассказывают только о своих мыслях и печалях. Это мысли живого. Засушенное дерево смотрит на мир наоборот, из вечности. Краса его первозданная, а печаль о бренном — натуральная.

Я остановился около дерева на небольшом расстоянии, боясь приблизиться к нему, чтобы не спугнуть таинства, о котором оно молчит. Никто раньше не обращал на него внимания, и подумалось о том, как много в мире незамеченного, и есть ли вообще у природы нужда что-либо особенно замечать. Похоже, что нет. Сделаться заметным и важным хочет только человек. Никак не могу взять в толк: зачем?

Высушенное дерево, закончив жизнь, замерло и сосредоточилось превратиться в прах. Величественная картина. Легкий ветерок нежно подтолкнул мою лодку и потащил в своем направлении. Волшебное дерево побледнело и вскоре скрылось из виду.

Плавая в тумане я пребывал в сказочном состоянии и совершенно не представлял, что со мной произойдет в следующий миг.

Мы не привыкли так жить. Мы хотим все знать наперед, все предвидеть и приготовиться к будущему. Мы терпеть не можем по-другому, и поэтому не замечаем, что на самом деле вокруг происходит.

Мир полон тайн и неожиданностей, и именно это заложено в его сути. Мир — случаен и поэтому прекрасен. Предопределенность — мрачна. Пытаясь устроить свое будущее, мы рисуем картинки серой краской.

Не будь один, все было бы по-другому, вернее сказать ничего не было. Представляю рядом человека, и он кажется мне толпой народа. Не по себе. Как будто съел что-то несвежее.

Туман — это не просто сплошное серое вещество. Среди него есть островки прозрачного воздуха: видимость отменная, только вокруг молочные стены. Врезаюсь в стену и плохо различаю даже корму собственной лодки.

Прижим закончился, выхожу на траверз мыса Кочериковский, который представляет из себя плоскую обросшую лесом землю с узкой полоской пляжа, усыпанного каменными булыганами. Природа мыса, по всей видимости, наносная, и нанесла его речка Хейрем, устье которой находится рядом с самим мысом.

Меня прибило свежим встречным ветром к берегу, и не было возможности продолжить путь. Сижу на бревне и пережидаю непогоду. Огляделся и обнаружил вокруг множество куч медвежьего помета. Одна из них показалась особенно свежей. Ткнул в нее указательным пальцем и сразу почувствовал тепло. Хозяин кучи находится совсем рядом.

Вспомнились фильмы про индейцев, и одновременно возникло ощущение, будто меня заперли на ночь в зоопарке с открытыми звериными клетками. Я, кажется, начал переживать то же самое, что и первобытный человек, существуя среди хищников.

Просидел около часа, вглядываясь в горизонт, очень надеясь, что там покажется какая-нибудь примета, предвещающая изменение погоды в лучшую сторону. Не дождавшись ничего, пошел гулять в лесную чащу. Поступок крайне неразумный: медведь мог появиться в любой момент.

Забрел подальше, остановился и замер. Тайга жила своей жизнью. Я окунулся в океан таинственных звуков: вокруг что-то шумело, попискивало, поскрипывало и потрескивало.

Раньше, будучи помоложе и путешествуя один, я боялся непонятных лесных звуков, особенно ночью, когда сидел у костра. Лучше, конечно, сказать не "боялся", а "остерегался". Так будет звучать пристойней, но на самом деле я боялся. А сейчас не боюсь. Мне удивительно покойно, и кажется глупо чего-то опасаться, даже медведя.

Погода наладилась. Продолжаю плавание. К вечеру добрался до мыса Рытый (названьице!) и высадился на берег в том месте, где на карте обозначено зимовье. С воды его не видно, и я на всякий случай начал настраиваться провести ночь в палатке. Побрел наугад вглубь суши и через некоторое время обнаружил зимовье, скрытое неровной землей. Зимовье имело удручающе мрачный вид. Казалось, что жила здесь баба-Яга или еще какая-то чертовщина.

Небо покрылось серыми тучами. Горы тоже стали серыми, а местами — даже черными. Ничто не радовало глаз. Мир как бы отвернулся от меня, и я почувствовал себя позабытым и позаброшенным. Трудно находиться в таких условиях, особенно когда знаешь, что быстро изменить ситуацию не в силах.

Стемнело. Пошел спать. Ночью пришел медведь и доел остатки моего ужина, которые я надеялся съесть на завтрак. Проснулся среди ночи и слышу как зверюга по-хозяйски ходит вокруг зимовья. Не дождавшись, пока он уйдет, заснул. Просто больше хотелось спать, чем страшиться хищника.

Утром мыс Рытый стал выглядеть еще мрачней: он нахмурился и посерел еще больше. Небо покрылось низкими свинцовыми облаками. Дождь. Холодно. Я поспешил убраться отсюда.

До самой оконечности мыса шел без приключений, а дальше началось. Еще вечером довольно отчетливо слышался странные звуки, которые напоминали шум горной реки. Обогнув мыс, понял, в чем причина. Здоровенные валы обрушивались на берег. Ветра не было. Откуда взялись волны — непонятно.

Вошел в зону толчеи. Двигаться вперед очень тяжело — лодка не набирает скорость. Весла трудно воткнуть в воду, часто машу ими в воздухе. За три часа преодолел всего лишь четыре километра, пока не вышел на спокойную воду.

Только прекратилась толчея — дунул встречный ветер. Стараюсь выгребать изо всех сил, но ничего не получается: стою на месте. Хочу отдохнуть. А вот и берег, к которому можно пристать и перевести дух. Но на нем разгуливает здоровенный медведь. Почуяв меня, он встал на задние лапы и начал внимательно и неторопясь меня разглядывать. Я тоже встал в рост и тоже начал его разглядывать. Не верилось, что все это происходит со мной. Казалось, что сплю или зверь ненастоящий, дрессированный. Медведь упал на четыре конечности и не торопясь пошел в чащу. Усилился ветер и мне ничего не осталось, как пристать к берегу.

Сижу на берегу и жду появления зверя из лесу. Пляж, на котором расположился, узкий, всего несколько метров, а чаща совсем рядом, и медведь может появиться неожиданно. Только через пару часов ветер немного стих. Решаю продолжить путь.

Вскоре небо покрылось сплошь черно-серыми облаками, которые совсем не казались воздушными, а скорей производили впечатление крыши, сделанной из твердого вещества. Я как будто очутился в огромном зале какого-то циклопического фантастического дворца.

Надежды на улучшение погоды лопнули. С севера задул ветрюган и потащил меня назад. Прижался к берегу — стало легче, но все равно, выкладываюсь полностью, продолжая продвигаться с черепашьей скоростью. Надо обязательно пройти километров 10 до мыса Шартлай, где должно быть зимовье. Но в таких условиях это немыслимо. Вся надежда на то, что ветер стихнет, но этого не произошло. Еще кое-как продвигался вперед под прикрытием мыса Анютха, но как только высунулся из-за него, тотчас же сдуло назад. Надо искать место для ночлега.

На мысу обнаружил разрушенное зимовье, но, к счастью, только наполовину. Остов кое-как переоборудован: крыши нет — вместо нее галечная насыпь, но главное есть стены и дверь, так что можно не опасаться ночных визитеров.

Перенес необходимые вещи в зимовье и занялся приготовлением ужина. Рис с тушенкой — пища богов. Еще немного моркови, было бы совсем здорово.

Надо мной нависла огромная черная туча. Она очень необычная, и чернота ее какая-то особенная. У меня создалось впечатление, что произошла она исключительно чудесным образом...

... Буря налетела во время чаепития. Посередь тучи образовалась дыра, похожая на вход в чернильницу, и сразу же налетел ветер чудовищной силы. Бросаюсь спасать свою лодку, которую запросто могло унести в море. Хорошо, что на пляже достаточно крупных камней, которые уложил на дно лодки.

Избавившись от обязательного труда, распрямился и посмотрел на природу. Все, что вокруг творилось, с трудом поддается описанию. Происходящее можно сравнить разве что с тайфуном. Знаю, что это. Работая на Курилах, не раз попадал.

Порывы ветра иной раз были настолько сильны, что с трудом удавалось устоять на ногах. Дождь хлестал как плетью. Уже собрался было пойти спать, как вдруг во мне что-то екнуло, и я почувствовал присутствие какого-то магического внутреннего содержания стихии или чего-то еще, не совсем понятного. Я вдруг увидел в туче не атмосферный катаклизм, а вполне одушевленное существо, обладающее дьявольской силой.

Зачем-то скинул с себя всю одежду и остался стоять голым на пустынном байкальском пляже, поливаемый обжигающим ледяным дождем и обдуваемый ураганным ветром. Кажется, схожу с ума. Что я здесь делаю? Кто я? Ошибка природы или выдуман нарочно для чего-то важного?

Стихия, похоже, всерьез решила произвести на меня впечатление, демонстрируя свою мощь. Налетел шквал, и Байкал тотчас же покрылся пеной. Дыра в туче, находящаяся до этого чуть в стороне, расположилась точно у меня над головой и принялась сосать в себя воздух, отчего за атмосферу у меня возникли серьезные опасения. Казалось, что она вся до конца улетит в тучу, и скоро нечем будет дышать.

Чувствую, что тело мое начинает жить как бы отдельно от меня. Перестаю что-либо толком соображать. Набрал полные легкие воздуха и заорал на тучу со всей дури. Орал не переставая, пытаясь высказаться, как будто все мной пережитое можно высказать только так. Я ревел, как раненый зверь, и, кажется, начал понимать волков, которые воют на луну. Я рвал глотку от всей души да так, что от моих воплей, наверное, вся живность в округе перепугалась и разбежалась.

Непривычные чувства завладели мной: я готов был возненавидеть и полюбить весь мир, я хотел жить вечно и умереть навсегда.

Дальше началась чертовщина — до сих пор поверить не могу. Я вдруг увидел на берегу кучу тел разного возраста. Тела были бледные и мертвые, они лежали друг на дружке как попало, в разных неправильных положениях. У одного, самого старого, был открыт рот, и я мог разглядеть там мертвецкую черноту пустого пространства. Стою, будто загипнотизированный и смотрю в трупный рот, как вдруг до меня доходит, что все тела в куче — это мои тела, они словно скорлупы от вылупленных яиц, оказались брошены мною на обочине жизни как пережиток. Тел в куче, наверное, около тридцати, причем некоторые из них старше меня. Лицо одного из них похоже на то, что я в детстве рисовал просто так, от нечего делать. Это лицо старца с впалыми щеками, длинными волосами и бородищей. Тогда я и не подозревал, что рисую себя через много лет. Тела смирно и бесполезно валялись, как будто запаслись бесконечным терпением в ожидании волшебной оживляющей силы.

Чудесное видение представилось лишь на миг и дальше продолжило существовать, как впечатление. Но это было не все. За спиной я почуял присутствие медведя гигантской величины, около 100 метров и стоящего на задних лапах. Я обернулся и действительно увидел его: он стоял, открыв пасть и кажется хотел зарычать. Глаза его были кровяные. Гигантский медведь показался тоже только раз, но очень отчетливо и в тот момент, когда повернулся, полыхнула молния (как в кино). Я снова заорал и продолжал вопить пока силы не покинули меня. Я почувствовал себя пустым, как большой барабан.

Соображать не могу. Побрел до зимовья и забрался в спальник. Стоило только закрыть глаза, как моментально провалился в бездну.

Пробуждение после ночного приключения очень необычное и состояние свое могу сравнить разве что с первым днем жизни на Земле. Во мне произошел какой-то перелом. Я спокоен очень необычно. Кажется, ничто не может вывести меня из этого удивительного состояния, даже если прямо сейчас наступит конец света. Слов нет — не хочу говорить и думать словами, не хочу никуда, не хочу к людям, я хочу жить здесь вечно в состоянии первозданного гробового молчания.

Чую тишину, она как бархатистое нежное существо находится везде вокруг и во мне внутри. Я могу ощупать ее. Такое чувство, как будто высунул руку из несущегося авто и ощутил тяжесть скоростного воздушного вещества.

Тишина — она главное, все из нее произошло. Она безмолвна, но вместе с тем от нее исходит странный звук, который я слышу не ушами, а мозгом. Тишина гораздо интересней, чем звук. В звуке нет глубины и содержания тишины, в то время как в тишине содержатся все звуки. Звуками можно наслаждаться, но любить можно только тишину.

Тишина, свобода, любовь, вечность — неразделимые понятия. Истинное бесстрашие есть бесстрашие перед вечностью и тишиной. Из этого должна возникнуть любовь и свобода. По-моему, так.

То место, где я оказался — чудесное до невозможности. Каждую минуту с окружающим пейзажем что-то да происходит. Вот только что был виден Байкал и горы, как вдруг воздух подернулся, словно водная гладь собралась покрыться рябью, и сразу же все вокруг исчезло в тумане.

О существовании гор и Байкала можно только догадываться. Туман настолько густ, что с трудом различаются предметы всего в нескольких метрах. Он, кажется, завладел миром раз и навсегда, и я даже успел настроиться жить на ощупь и наугад долго, как вдруг пелена пришла в движение, по ней пошли гулять волны, как по морю, и вскоре все опять замерло, но уже по-другому: из тумана образовались острова, а между ними — чистейший воздух. Потом острова все разом взмыли вверх и, повисев немного, исчезли, но не насовсем, а всего лишь минут на десять. За это время я успел налюбоваться окрестностями, даже разглядел противоположный берег Байкала, а до него километров пятьдесят. Вскоре туман появился снова, потом опять исчез, потом опять появился. Словно нахожусь на планете в доисторические времена и не удивлюсь, если обнаружу в небе птеродактиля, а из лесу выйдет непуганый динозавр. Планета Земля превратилась в сказку.

Как только вижу горизонт, так во мне сразу просыпается неудержимая тяга — вперед! Никогда раньше подобного не было. Мне просто хотелось путешествовать, видеть разные места, людей, но никогда не испытывал настоящей страсти по отношению к передвижению. А сейчас я полностью во власти чар пути. Во мне поселился неукротимый зверь, и не позволяет спокойно жить на одном месте. Я хочу только вперед — не могу по-другому. Лишь только в пути чувствую себя. Это величайшая страсть.

Погода дрянь: только отплыл — пошел дождь и задул встречный ветер сначала потихоньку, а затем резко без предупреждения усилился. Туман. Непонятно как все это может существовать одновременно.

Промок и продрог. Курс на мыс Шартлай. До него километров десять. Ничего не загадываю наперед. Шартлай могу достигнуть через час, а могу и через несколько дней.

Странные ощущения. Не хочу в уют. Это, по-моему, самое правильное состояние. Хочу, чтобы так было всегда.

Собрал, кажется, самую богатую в мире коллекцию облаков. Плыву в направлении мыса Тытэри, любуясь облаками, которые гигантскими водопадами стекают по горам вниз к Байкалу. Но так не везде: другие горы стоят не шевелясь, облепленные ослепительно белыми кучеряшками, и похожи на баранов.

Прохожу мыс Тытэри. Байкальский хребет начинает сторониться моря и берег постепенно выполаживается. Встречный ветер немного ослаб, но все равно двигаюсь очень медленно. Остатки сил покидают меня. Отдыхаю несколько минут, и снова в путь. Прохожу мыс Покойники. Какое душевное название! Так и не узнал, за что его так обозвали. В мыс врезается просторная лагуна, а, чуть дальше, примерно в двух километрах — метеостанция. Держу курс на нее в надежде попасть в баню — очень хочется.

Место в районе мыса Покойники имеет мощное внутреннее содержание. Недалеко отсюда, по другую сторону Байкальского хребта берет начало Лена-река — эта гигантская водяная змеюка длиной 4400 км. Захватывает дух от того, что такая мощная речища берет начало здесь неподалеку и что именно отсюда я могу достигнуть Ледовитого Океана. Это же другой край земли! Мне вдруг захотелось попробовать совершить такое путешествие. Как здорово. То, что река берет начало именно тут — не случайность. Место — явно особенное, это чувствуется. Трудно сказать почему. Может быть, глубоко под землей происходит какой-то важный для планеты таинственный процесс?

Все вокруг находится в неустанном движении. Суша то исчезает в тумане, то неожиданно появляется снова.

Обессиленный, догреб до метеостанции, вытащил лодку и упал на землю. Похож я на кашалота, который приплыл издалека, выбросился на берег и решил умереть. Каждый сердечный удар кажется последним.

Что-то подобное со мной уже произошло раньше, когда я чуть было не отдал концы, замерзая в сахалинской тайге. Тогда тоже было удивительно хорошо и покойно. Холод не ощущался, единственным желанием было сесть под дерево, облокотиться спиной и заснуть. Спасла меня от верной погибели спиртовая настойка дальневосточного лимонника. Малюсенькая бутылочка со снадобьем случайно оказалась в рюкзаке.

Сейчас лимонника у меня не было и я мучился, восстанавливая силы естественным путем.

Чудодейственный бальзам — Байкал, от него исходит мощный флюид, который восстанавливает силы очень нежно, но быстро. Минут через десять я начал приходить в норму. У себя на родине в самом казалось благодатном для человека климате я бы ни за что так быстро не очухался. Страшная сила исходит здесь ото всюду, и я очень хорошо чувствую, как наполняюсь ей. Ощущения необычные, наверное, оттого, что природа самой силы необычна. Но сначала тело наполняется чувством предвкушения восторга и как бы звенит изнутри. После чего хочется сделать что-нибудь грандиозное, соизмеримое с масштабами окружающей природы. Хочется танцевать, кричать, хочется превратиться в птицу и летать над горами и лесами, и еще много чего хочется.

То место, где я оказался, по здешним меркам считается очень цивилизованным. Селение состоит аж из пяти (может быть четырех, точно не помню) деревянных домов. Порожних строений, каких обычно полно в байкальских селах, нет — все заселены либо семьями, либо бобылями, либо кем-то еще.

Ко мне подошел мужик лет 45-ти с лопатообразной бородой, точь-в-точь как из фильмов застойных времен про Сибирь или про допетровскую Россию. Я не подозревал, что людей с такой колоритной наружностью можно встретить в наше время вот так запросто. Оказывается — можно. Не имею в виду только длинную бороду, которую можно найти, если захотеть, и в большом городе, в Москве, например. Но там длиннобородый человек смотрится неестественно и надуманно, как клоун. Здесь же в глухомани все по-другому — как будто так и должно быть. Я смотрел на бороду, на дикие горы, обросшие дремучим лесом, на Байкал, и мне казалось, что вот сейчас девятнадцатый век.

Нет, все-таки знал раньше одного такого по фамилии Воронин, имени не помню. Работал он тогда, в 80-е годы, там же, где и я — в Сахалинском комплексном научно-исследовательском институте. Отличался от всех прочих сотрудников учреждения бородищей до пояса. Бороду брить перестал после того, как упал в тайгу вместе с вертолетом. Спасатели прибыли не сразу, а лишь через несколько дней. За это время пострадавшие схоронили одного пассажира, а главный пилот, сильно ударившись головой при посадке, сошел с ума и все время грозился лишить жизни научного сотрудника Воронина. Намаялся он с летчиком, и когда вернулся домой, решил больше бороду не брить.

Мужчина, который стоял передо мной, скорей всего в авиакатастрофах не участвовал. Он выглядел так колоритно по естественной причине длительного существования в глуши. Его звали Виктор, но сначала он представился по имени-отчеству и даже произнес название своей должности, что-то вроде: "старший государственный инспектор заповедника Берег Бурых Медведей". Я не запомнил ни отчества, ни точного названия должности, которой он очень гордился. Мне ни к чему. Не люблю гордиться ничем, а тем более чужими званиями, поэтому окрестил его просто лесником. На что Виктор попытался обидеться и начал втолковывать мне, что между инспектором и лесником большая разница. Так и не сообразил в чем эта разница заключается, но мы подружились.

Надежды попариться рухнули. На территории поселения мыс Покойники банька всего одна, и та не Виктора, а метеоролога, но он уехал в Кочериково отвозить немца-путешественника, который сломал ногу. Вернется наверное к вечеру. Но баня мне все равно не светит, потому что топить ее надо 12 часов!...

— Такого еще не встречал. Может, здесь не принято дверь в парилку закрывать, или воздух сильно разрежен, или еще чего?... — недоумевал я.

— Народ на Байкале встречается обычно странный и каждый по-своему: одни без ружья в одиночку путешествуют, другие — баню по 12 часов протапливают, — быстро нашелся Виктор.

Мне сразу стало легко на душе оттого, что я, со стороны такой необычный, ничего особенного из себя по здешним меркам не представляю а даже наоборот, очень гармонично вписываюсь в байкальскую жизнь.

Но наполовину мне все-таки повезло: баню недавно топили и там осталось немного горячей воды. Не кости погреть — так хоть помыться.

Все равно здорово. Вода, разогретая с помощью дров, обладает дивными свойствами: она радует тело и придает необычайную легкость дыханию. Как только умоюсь такой водой, то голова кружится, будто перед засыпанием.

Можно ли испытать счастье с помощью двух ведер горячей воды? Очень даже запросто — надо в холодном климате преодолеть полтысячи километров на весельной лодке, а затем помыться — и ты в раю.

Виктор позвал в гости и кажется задался целью закормить. На столе — изобилие яств, блюда в основном рыбные. Начали с копченой щуки, потом перешли на омуля, который оказался совершенно сырым (жена Виктора перепутала бочку и достала только что выловленную рыбу), но меня это не смутило и я съел несколько рыбин. За омулем последовал хариус, потом бутерброды с его же икрой, через некоторое время на столе появилось мясо нерпы и только потом чай. Я объелся, разомлел и вспомнил Дальний Восток.

Моему сахалинскому корешу старшему электромеханику НИС "Искатель" Валерке Булычеву понравилась девушка, которая подошла и начала на него смотреть в то время, как он в центре дальневосточного городка Ванино раздаривал детишкам конфеты "Косолапый мишка". Валерка стоял на площади и разбрасывал конфеты в разные стороны подобно сеятелю. Заприметив девушку, он запустил в небо остаток конфет вместе с кульком, подошел к ней и произнес: "Девушка, глядя на Вас, мне хочется жить!".

Мне тоже хотелось жить, как тогда Валерке Булычеву, но только от общества Виктора и его жены. За время моей жизни на материке, после того как покинул замечательный остров Сахалин, я успел отвыкнуть от душевных людей и даже начал сомневаться в их всамделишном существовании. А здесь на Байкале не могу им нарадоваться.

Я был странником и встречали меня как странника. От этого в душе происходит праздник, самый настоящий праздник, а не тот, который отмечен в календаре.

Не люблю календарные торжества — мне на них скучно. Мне скучно видеть пьяные морды, отпускающие плоские шутки. Даже Новый Год не люблю, оттого что должен радоваться по расписанию. Праздник — это радость, радость для души. Если этого нет — все остальное не имеет смысла.

Когда уехал с Сахалина и сделался материковым жителем, то разучился радоваться жизни. Я уже забыл что это такое — настоящая радость общения. Когда только собирался на Байкал, то меньше всего думал о встречах с людьми. Я хотел чего-то прекрасного, непонятно чего, но только не человеческого общества. В последнее время от людей у меня одни расстройства. А здесь, неожиданно для себя увидел людей такими, какими они и должны быть — радостными и добрыми. Я радовался людям. Я открыл их для себя заново. Я открыл целый новый мир — мир людей. Это величайшее открытие для меня, потому что я уже устал и приготовился дожить жизнь до конца отдельно. И не потому, что так решил, а потому, что перестал видеть в людях людей. И в значительной степени не во мне причина. Мой народ терпит страшное бедствие. Корабль, на котором мы все вместе куда-то плыли, утоп, и кому-то в голову пришла идея, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. И понеслось. Мы стали не спасать себя, а топить друг друга. В таких условиях выживают не сильнейшие, а гады, которые в последствии нарожают себе подобных. Они уже народились и уже живут, придумывая новые немыслимые жизненные устои.

Есть у нас в Крыму альпинист-одиночка по кличке Фантик. Залез как-то Фантик на скалу и грохнулся вниз. Лежит переломанный и смотрит в небо. Проходит мимо него группа туристов. И как вы думаете, что произошло? Ребята бросились оказывать первую помощь пострадавшему отважному альпинисту, а один из них, самый выносливый, побежал в ближайший населенный пункт вызывать горноспасателей? Ничего подобного. Ребята перешагнули через покалеченное тело героя и пошли дальше — они боялись куда-то опоздать и не захотели задерживаться. Фантика подобрал лесник случайно.

Это как раз те самые молодые ребята, которые выросли в новом обществе. Но это мой народ, и я должен его любить, потому что ничего другого не остается. Иначе я буду похож на тех туристов, которые бросили валяться израненного Фантика.

У меня есть книжка Юрия Визбора где он любит повторять, что в горах не может быть гадов. Еще как может! Не так человек устроен, что вытащи его на природу — и он похорошеет, расцветет и преобразиться. Природа не для этого сделана: она для любви устроена. А это совсем другое и никакими лишениями, нечеловеческими усилиями и прочим здесь ничего не добиться, потому что невозможно добиться любви.

Я сидел с Виктором на его малюсенькой кухоньке и страдал от обжорства. Но я был счастлив оттого, что передо мной настоящий человек живьем — значит, не все еще потеряно для отечества: у Виктора есть дети, и я уверен, он их правильно вырастит, и будет кому правильно жить.

Радости встречи обязательно должна предшествовать разлука, иначе какая это встреча? Настоящая встреча не может быть без любви, а любви не бывает без радости, как не бывает странствия без пути, как не бывает пути без встреч и разлук. Путь без любви — это путь во мраке, это не путь в никуда, это тупик.

Чтобы почувствовать вкус пищи, надо проголодаться. Сытому пища во вред. Чтобы обрадоваться встрече с человеком, надо на время перестать видеть людей. От людей тоже вред, когда они не рады друг другу. Обычно мы так не живем и не думаем. Это ужасно и мне жаль людей за то, что они разучились встречаться и расставаться.

Встреча с человеком в обычной жизни — несущественная деталь. Во время странствия — это праздник. Одиночество в обычной жизни — страшная тягость, во время странствия — это источник силы и радости. Странничество — это жизнь наоборот. И этого очень не хватает человеку.

В каждом из нас есть бог и дьявол. Каждый способен на все: на самопожертвование и на убийство, на бескорыстную растрату и на воровство, на верность и на измену, на любовь и ненависть. Человек — это такой гад, что мне иногда страшно становится от того, что он способен натворить.

Странничество порождает негласную договоренность между людьми о доброте и любви. Страшная сила возникает от одного только факта странника. Я не задумывался об этом, пока не заметил вокруг себя мир, созданный на основе доброты. Он сам таким сделался, и это был мой мир. Я увидел много доброты в людях, столько, что даже начинал чувствовать себя, почему-то, неловко. Мне хотелось сделать что-нибудь хорошее. Но что я могу?

Умы наши заражены страшным вирусом. Имя ему — "Обмен". Зараза убивает все прекрасное, оставляя вместо этого иллюзию приобретения. Микроб появился на свет от недоверия, которое сеет только вражду между людьми.

Мы усматриваем высшую справедливость в обменном принципе. Отдать ровно столько, сколько взять. Это не справедливость — это ошибка, роковая ошибка. Жизнь — не арифметика, потому что эта наука не способна учесть радость и любовь. Радость и любовь возникают от подарков и жертвы. Любовь и радость получаются, когда не требуется ничего взамен. Мы сочинили, как нам кажется, самое главное уравнение, по которому живем. Но в расчетах ошибка, чудовищная ошибка. Я не хочу жить по такой формуле.

Каким бы расчудесным не было общество, оно имеет ужасную оборотную сторону и черную тень: члены его волей-неволей уподобляются баранам, ведомым пастырем. Человек, следующий за кем-то, теряет себя и Бога в своей душе заодно. Странствие — это путь к простой истине: жизнь возможна по другому. Весь мир — это мы и есть и никуда не надо ходить, особенно далеко и особенно за кем-то. Благословен тот странник, который осознал свое отдельное и независимое положение в мире. Хочется жить, как летать, хочется сказки, хочется таинства.

Вернулся из Кочериково метеоролог Володя и поселил меня к себе ночевать.

В Володином доме я познакомился с Наташей, очень интересной сибирской женщиной 27-ми лет. Вид ее не говорил о том, что она принадлежит к слабому полу. Работа у Наташи была тоже не для слабаков — она заведует всеми бабочками и жучками на огромной территории Байкало-Ленского заповедника. Живет она у Володи временно, пока не построит себе зимовье где-то на отшибе в тайге.

По штату Наташе положено иметь настоящий пистолет для обороны, но она его никогда с собой не носит, надеясь на медвежью доброту.

Байкальские жители разделяются на два типа: одни видят в медведе лютого хищника (и небезосновательно), другие — проявляют крайнюю беспечность в этом вопросе и воспринимают зверюгу как домашнее животное.

Жители поселения мыса Покойники относятся поголовно ко второму типу и медведя всерьез не воспринимают.

Бродя по тайге, Наташа время от времени сталкивается с медведями и ничего, лишь однажды чуть было не случилась беда, когда она случайно оказалась между медведицей и ее детенышами. К счастью, все обошлось. Но так бывает не всегда. Я слышал много страшных историй о лютости и коварстве дикого зверя, и очень странно видеть людей разгуливающих по тайге без ружья. Правда, здесь это — редкость.

Некоторых медведей знают в морду, у них даже есть имена.

Было около полуночи, когда пришел сын Виктора, пацан лет 10-ти, и позвал есть пирог. Пирог был рыбный и очень вкусный. Высота кулинарного чуда сантиметров двенадцать и нарубили его от всей широченной сибирской души здоровенными кусками, которые можно удержать только двумя руками. Для сочности в пирог добавили рыбий жир. Но это не та гадость, которой нас кормят в детстве, а совсем другой жир. Он соскребается с рыбьей брюшины.

Рыбных блюд съел за вечер килограмма три и теперь на ночь глядя потянуло на чай, которого влил в себя наверное полведра. Чаек был как и полагается отменной крепости, и всю ночь я пролежал с выпученными глазами без малейшего желания заснуть.

Утро не застало врасплох, я полностью проследил его постепенное возникновение. Голова раскалывалась как с похмелья, но стоило только умыться в Байкале, как все неприятные ощущения чудесным образом исчезли без следа. Снова хочу в путь.

Метеоролог Володя погоду предсказывать совершенно не может, и не потому, что он плохой специалист, а потому что погода такая. Ее просто невозможно предсказать, даже на несколько часов вперед.

— Володь! Какая сегодня погода? — Мне стало интересно мнение специалиста.

— Да Бог ее знает, — ответил специалист.

Я распрощался с обитателями мыса Покойники и продолжил свое путешествие. Виктор надарил в дорогу сушенных щук штук, наверное, десять, каждая по полметра длиной. Их я ел каждый день в обед и очень привык. Грустно было доедать последнюю.

Странные вещи начинают происходить: я перестаю чувствовать тело. Это происходит спустя полчаса после начала гребли. Сначала мысли пребывают в смятении и путаются между собой, но вскоре они успокаиваются и я перестаю помнить о себе, как бы вообще перестаю быть, и мое плавание превращается в полет. Я будто лечу на параплане среди гор. Если не быть дубиной, то, летая на высоте 1км., можно запросто почувствовать непричастность к миру. Когда у меня это получается, я становлюсь как бы между прочим, и чувствую себя неучтенным.

Мое плавание — сплошной полет. Я теряю все, как землю под ногами во время прыжка в бездну, чтобы потом обрести заново: людей, весь мир и себя.

Прохожу мимо мрачного ущелья, через которое идет тропа к Лене-реке, всего четыре часа ходу. У меня была возможность туда сходить, но я передумал — есть физический предел и у моего организма. Кроме того, впечатления обо всем, что со мной произошло, были настолько сильны, что, добавив еще, можно перебрать.

Над ущельем висит неприветливая серая туча. Холодно, сыро и неуютно. Место серьезное и на редкость мрачное. Интересно здесь побывать, но не жить. Во всяком случае, я бы не хотел.

Мыс Покойники вместе с избами на нем скрылся из виду, и я снова — один. Иногда бывает просто хорошо: ни о чем не думается — просто гребу и существую. Но случается так, что мысли начинают как бешеные носиться внутри головы: их не запомнить просто так, если не стараться специально. Иногда что-то записываю по вечерам — не все, конечно, а только то, на что хватает терпения и сил.

Рассказы о своих мыслях — это палка о двух концах. С одной стороны, интересно, конечно читателю узнать, не только что делал путешественник, но и о чем думал. Но с другой стороны мысли странника не всегда о смешном, а это не всем по вкусу. Мне интересней всего читать, о чем думал и что чувствовал путешественник, поэтому я, перед тем как сесть за книгу, решил не стесняться писать про то, что у меня в голове тогда было.

Откуда у человека возникает неудержимая тяга к путешествиям, к передвижению, к странствию? Дурь это, блажь, потребность или что-то еще? Что же такое странничество, есть ли в этом смысл, или это просто так? Мы обычно теряемся среди известных слов, не понимая их смысла до конца: туризм путаем с путешествием, путешествие — со странствием, странствие с бродяжничеством, скитанием и паломничеством, а увлеченные восточной философией запросто могут назвать странника санньясином.

Народ о странничестве только слышал, но толком ничего не понимает и не знает, когда это началось, продолжается ли и должно ли быть.

Расскажу сказку. Она не интересная и не поучительная и воспринимать ее, по моему, тяжело. Я даже хотел ее выкинуть и уже выкинул, но потом все-таки оставил — пусть будет.

Сначала это было Ничто, и это Ничто преспокойно в таком состоянии находилось бы, не случись с ним Печаль о Несуществующем. Так произошла Двойственность, и сразу же Печаль о Несуществующем породила Радость Постижения Всего Сущего, которое таким образом уже начало Быть. Идея Быть произвела Пространство и Время для удобства восприятия того, чем все это будет заполняться. И заполнилось все это Двойственностью, которая произвела Материю и Дух. Пространство, время, материя, дух не могли сдержаться и создали весь мир с тьмой вещей и поднебесной. Из простого появилось куча сложностей, которые имеют свойство размножаться.

Бесконечно долго так продолжаться не могло, иначе первоначальное Ничто оказалось бы позабытым, и стало бы ничем. Двойственность, задумавшись над рождением Мира произвела Смерть, поэтому все рождается и умирает.

Все существует по отдельности и вместе одновременно: рождение и смерть, печаль и радость, добро и зло, знание и неведение.

Неведение так же важно для мира как знание. Неведение порождает страх, а страх — бесстрашие.

Страх получается тогда, когда мы перестаем отрицать все что есть и чего нет. Если мы не способны смириться с отрицанием воли к жизни — возникает страх смерти. Все наши несчастья таким образом возникают: не видя Двойственности, мы стремимся приобретать и получаем утрату, устремляясь к радости, — приобретаем печаль, взалкав счастья, — страдаем. Цель порождает страх, страх не достигнуть цели. Этот страх никогда не исчезнет, пока мы не утратим цель. Цель также важна, как и утрата ее, она нужна нам для того, чтобы иметь, испугаться и после отказаться от нее, обретя бесстрашие.

Чтобы собрать разбросанный по кусочкам мир, мы должны составить его из противоположных частей.

Странствие — одна из потерянных человечеством частей целого. Без него не собрать мир заново, чтобы потом он снова разобрался.

Жизнь наша — сплошное целеустремление в материальном и духовном. Мы устремляемся к чему-то конкретному, забыв о его отрицании с помощью противоположности. Сделав приобретение — забываем освободиться от него, родившись раз, — забываем о смерти, сосредоточившись на зле, — забываем о доброте и наоборот и т.д.

Странствие — это дополнение нашей жизни до единого прекрасного целого с помощью отрицания привязанности к месту, к дому, к людям, к материальному, к цели. Отсюда рождается любовь к миру.

Насупротив целеустремленности в каждом из нас возникает неудержимая тяга к перемещениям по планете без особого смысла. И коль скоро она не осознана, мы пытаемся успокоиться разными приемлемыми способами, кто на что горазд.

Но устремляясь в путь, никак не можем оставить в покое цель по привычке: мы хотим покорить, преодолеть, отдохнуть, познать. Все это важно, но мы забываем, что также важно этому и не быть.

Часто неудержимую тягу к странствию используют не так. Многие стыдятся естественного желания оставить привычную жизнь и отправиться ко всем чертям, и чтобы как-то оправдаться перед обществом, придумывают цель. И вместо странствия получается путешествие или туризм. Это трусость. Перед обществом не надо оправдываться. Оно все равно будет недовольно. Странствие отрицает общество. В свою очередь общество не остается в долгу и относится к странствию как к пережитку.

В старину под странниками понимался вообще всякий сброд по большей части. Путешественники практически приравнивались к странникам, а единственная попытка как-то осмыслить странничество была предпринята весьма категоричными личностями, которые в своем прямолинейном отрицании всего и всяк дошли до полного идиотизма. Это беспоповцы. Они считали, что миром правит антихрист, и что всякое подчинение власти — смертный грех. Оттого-то и надо до конца дней своих скитаться по свету и быть схороненным в лесу в неизвестном месте.

Странничество обязательно должно быть, как тот неизвестный элемент в таблице Менделеева, о существовании которого можно догадаться по пропущенной пустой клеточке. Странничество необходимо, чтобы человек мог осознать мир и себя.

У индусов в этом вопросе больше порядка, чем у нас, славян. Они изобрели санньяс — полный отказ от семейной и общественной деятельности с тем, чтобы овладеть наконец своими чувствами и целиком отдаться служению Богу. Это очень близко к отшельникам, живущим в уединении ради спасения души.

Сейчас у нас отшельников можно найти разве что в словарях или они возникают против доброй воли, а это не считается.

Странничество — это не санньяс, которому мир уже не нужен по существу. Странничество — это не отшельничество, потому что отшельники ведут оседлый образ жизни. Странничество — это не бродяжничество, потому что бродягами становятся поневоле. Странник не путешественник и не турист, потому что последние оба целеустремлены.

Вместе с этим странничество — это санньяс, потому что оно отрицает выгоду, семейную и общественную деятельность. Странничество — это отшельничество, потому что странник должен быть одинок. Странник — это бродяга, потому что покинул место оседлости и скитается по чужбине. Странник — это путешественник, потому что также познает мир, который открывается перед ним во всей красе и многообразии.

Странствие — это крик души о свободе, об освобождении от привязанности к тому, что тленно. Странствие — это искусство быть собой. Странствие — это путь спасения от общественного идиотизма. Странствие — это искусство быть свободным. Странствие — это любовь к людям через отрицание общества.

Конец сказки.

Прохожу мыс Большой Солонцовый. Море, слава Богу, тишайшее, но в небе творится что-то невообразимое. Исполинские колокольные облака висят над горами. Они как будто специально сделаны такими лишь для того, чтобы пугать народ и придумывать легенды про души, их населяющие. До полудня облака просто растут и молчат, а погодя, как следует сосредоточившись, начинают громыхать, соревнуясь между собой, кто сильней ухнет.

Выглянуло солнце и все вокруг преобразилось по-летнему. Знаю, что это ненадолго. Накатил туман, и я попадаю в волшебную страну, полную неожиданностей: что в следующий момент покажется передо мной — неизвестно. Первой появилась валяющаяся на берегу коряга причудливой формы, похожая на скелет доисторического животного.

Туман неожиданно улетучился, и я как бы пробуждаюсь ото сна и попадаю в другой мир, более реальный.

Дунул попутный ветер — ставлю парус. Ветер меняет направление — убираю парус. Ветер опять попутный. Туман накатил и через полчаса исчез. Надо мной появилась туча и начала грозить дождем. Подналег на весла в надежде смыться. Удалось. Только перевел дух, как впереди по курсу из-за гор выползло еще одно здоровенное облако и перегородило путь.

На дождь уже не обращаю внимание и часто даже не надеваю на себя что-нибудь дождезащитное. Естественным способом промокаю и так же естественно высыхаю. Иногда правда удается в двух свитерах промокнуть до нитки, но это бывает редко — дождь на Байкале долго не живет.

С вещами обхождение упростилось до предела. Они существуют в одной большой куче на дне лодки. Сначала о них заботился, старался, чтобы каждый предмет был на своем месте, но скоро перестал это делать. Под ногами валяются котелок, консервы, веревки и много чего еще по мелочам.

Зеркала нет, и что происходит с моей физиономией — точно не знаю, но, судя по всему, что-то страшное. Обуглившаяся на солнце шкура слазит пластами, губы потрескались.

Руки не узнать, как будто они не мои. Пальцы утолщились вдвое и почти перестали гнуться. Надоело обращать на это внимание.

Жизнь среди стихии меняет человека сильно, причем никаким другим способом не достичь этого удивительного состояния (мне даже трудно придумать ему название). Недолгое пребывание на природе, примерно около недели, можно обозначить как подготовку к настоящей жизни. Спустя две недели вы вступаете в новую жизнь, и примерно через три недели организм дичает окончательно.

Когда борьба за существование превращается в быт, а безопасная и уютная городская жизнь — в далекое и смутное воспоминание, тогда вы чувствуете себя несколько необычно, перестаете даже всерьез воспринимать разные страшные природные катаклизмы — они преображаются в красочную декорацию к волшебному спектаклю. Мысли мои далеко.

Странничество нельзя рекомендовать. Странничеству невозможно научиться, странником можно только стать. Это путь из ниоткуда и путь в никуда, и это не ремесло.

Перед тем, как заделаться странником, человек должен до этого дозреть глубоко у себя внутри. Не думаю, что странничество подойдет очень молодым людям. Не думаю также, что оно пригодно для стариков. В древнем возрасте, по-моему, для развития души больше подойдет отшельничество. Всему свое время.

Прожить жизнь наперекор законам природы — вредно, глупо и бесполезно. Похотливый, изображающий из себя молодца, старик выглядит пошло, даже если у него чудом все сохранилось. Речи юнца о духе и смерти превращаются в звон в ушах. Дед, боящийся смерти — зря прожил жизнь, молодой человек без страха — просто идиот.

Для меня провести в одиночестве много дней в глуши в молодом возрасте было просто невыносимо. Усилием воли я конечно добивался результата, но это была не жизнь, а сплошное преодоление. Последнее есть суть экстремального туризма. Человек чувствует в себе желание преодолевать, чтобы убедиться в своей силе и воле, приобретя заодно славу героя. Ничего в этом плохого нет, но и хорошего мало, особенно когда неофит калечит тело почем зря, не успев нормально дожить жизнь до ее логического конца. А логический ее конец вовсе не предполагает инвалидность, которая так же неестественна, как и сама идея, ради которой все затевалось.

Человек, идущий на неоправданный риск, на самом деле не смельчак, а всего-навсего волевая личность с непобедимым страхом. Именно страх заставляет рисковать. Это своего рода попытка убедить себя в том, что страха на самом деле нет. При этом считается, что отчаянный поступок — бесстрашный поступок. Хорошо, если все заканчивается благополучно, а если нет, то страдания от инвалидности на мой взгляд напрасны.

Раньше я думал как раз наоборот и считал, что жизнь во время экстремальных условий может что-то дать для души. Если бы я в конце концов свернул себе шею, летая на параплане (а сделать это можно запросто), то никакой такой особой истины мне не открылось. С парапланом мне просто везло, в отличие от многих моих товарищей. Я смотрел в глаза своих покалеченных друзей и пытался увидеть изменение в сознании в результате страшных травм — ничего я там не увидел. Уродства тела ни на какую новую орбиту нас не выводят — разгадка таинства находится не с помощью переломов.

Сейчас я нахожусь в одном из самых глухих мест планеты. Здесь даже не обнаружены древние поселения. Со мной может случиться все что угодно. Большинство людей считают, что рискую необдуманно, а я так не думаю. Риск возникает тогда, когда есть возможность не вернуться куда-то или благополучно не достичь чего-то. Но мне нет совершенно никакой особой нужды возвращаться — жизнь для меня происходит вся целиком здесь и сейчас. Я конечно в конце концов приплыву к людям, но меня это совершенно не волнует, нет в этом у меня потребности. Там увижу заранее известное и то, что не хочу видеть. Возвращение — это для меня суровая необходимость, а не потребность. Я рискую потерять только то, что у меня сейчас есть — ничего по сути. Наверное, это свобода.

На ночевку остановился в бухте Заворотной. Здесь раньше был карьер. Теперь он перестал действовать. На берегу несколько деревянных строений. Из обитателей только сторожа — двое молодых парней. По вечерам ребята развлекаются просмотром видеофильмов. Включают бензиновый генератор, который громыхает как трактор и смотрят кино. Я присоединился к ним и вскоре обнаружил, что ничего не понимаю, что там в телевизоре происходит. На экране бегали люди и палили друг в друга из автоматов. Они были очень увлечены своим занятием, лица их были перекошены страшными гримасами. Потом действие перенеслось в мирное время, где люди ходили с важным видом или кричали друг на друга. Как ни старался, я так и не смог понять, чем они там занимаются. Мне стало скучно от такого развлечения и я пошел глядеть на море.

Байкал напоминает Охотское море в районе Магадана. Наледи на горах в середине лета смотрятся экзотично. Я уже привык к постоянному холоду и не представляю, что сейчас где-то может быть жарко.

Настало утро. Из-за гор высунулось солнце и попробовало светить, но уже через несколько минут наползли тучи, опустились вниз и начали поливать дождем море и дикую гористую землю вокруг. Ветра почти нет, лишь только иногда по воде проносятся небольшие островки ряби, как будто Байкал слегка морщится в утренней полудреме.

Вышел из бухты и взял курс на мыс Заворотный. Через час миновал его и направился к мысу Южный Кедровый, расположенный примерно в 10 километрах.

Туман. Дождь. Радости во мне нет ни капельки. Силы на исходе. Остановиться бы и отдохнуть несколько дней, но бухта Заворотная кажется неуютной, и я предпочитаю остановиться где угодно, только не в этом месте.

Отдых просто необходим, но не могу заставить себя остановиться и отдохнуть — какая-то сила тащит вперед. Когда не чувствую движения, то нахожусь не в своей тарелке — это как наркотик. Хочу только вперед. Пред тем, как сесть в лодку, мне кажется, что вот сегодня не пройду наверное и нескольких километров. Но стоит только оттолкнуться от берега и сделать несколько гребков, как все во мне преображается, откуда-то появляются новые силы и я как бы растворяюсь в движении.

Человек обладает удивительной способностью — умением чувствовать себя первооткрывателем, и не обязательно при этом на самом деле им быть. Сознанию невдомек, что когда-то кто-то был на том месте, где вами завладело это чувство. Хронология событий важна для летописи, но не для сознания, которому вполне достаточно воспринимать просто необжитый и незнакомый пейзаж.

Но мне посчастливилось быть и настоящим первопроходцем. В студенчестве мы откопали новую пещеру в Крыму, и я оказался там, где не было людей никогда раньше. Сказочные ощущения.

То же самое со мной происходит на Байкале. Я чувствую себя первопроходцем. Хочется взлететь, чтобы сверху увидеть то, что открыл — это Байкал, это горы вокруг, это бесконечное небо над головой, это начало и конец всему Хухэ Мунхэ Тэнгри, это то, из-за чего все со мной происходит, Заяабари, это люди в глуши, это глушь без людей, это я сам.

Я лечу над Байкалом и над горами и называю все неназванное подряд: Хребет Моего Друга Шуры Понаморева, Пик Миши Шугаева, Падь Вовы Анисимова, ручей имени Пети Крячко, Ковалевская Чаща, Саяпинская Губа...

Вслед за мысом Южный Кедровый показались мысы Средний и Северный Кедровый. Примерно надо наказать тех, кто лепит на карту подобные названия. Мысы сказочно красивы, они высунулись из тумана длинными плоскими языками. Игра красок бесподобна: море серое с нежно-розовым отливом, небо то появляется, то исчезает в тумане. Над горами повисли огромные кучевые облака, черные снизу и хрустально белые наверху, а над Байкалом только кое-где перистые облачка.

Ныряю в туман: не видно ничего дальше нескольких метров. То ли плыву, то ли просто стою на месте и машу веслами. Туман загустел так, что начал моросить, и я постепенно отсыреваю. Озяб. Но вскоре выглянуло солнце и согрело.

После мыса Северный Кедровый снова туман и, кажется, надолго. Настроение мрачное.

Когда приходится долго находиться вдали от цивилизации, то рано или поздно наступит такой момент, когда вам вдруг все страшно надоест. Природные прелести перестанут удивлять и все вокруг покажется обычным, а труд ваш и доля тяжкими. В такие моменты обязательно мелькнет мысль: "Какого черта я здесь делаю?". Тот, кто говорит, что во время дальних странствий не испытал подобного — явно брешет, или это была не очень дальняя экспедиция, или не пришлось ему преодолеть что-нибудь серьезное. В общем, что-то не так.

Не решись странствовать, жил бы сейчас сытой жизнью буржуя и имел впереди перспективу улучшения своего благосостояния. Вместо этого плыву в тумане черт знает куда и непонятно зачем. Друзья мои однокурсники все сплошь капиталисты и семьянины. Наверное, я что-то не то делаю? Наверное, эта моя затея просто-напросто глупая выдумка? Наверное, надо поскорей закругляться и приниматься за строительство обеспеченного будущего, чтобы там, в будущем, у меня была сплошная тишь и благодать. Нет здесь среди моря и гор ничего чудесного, все мне кажется. Вокруг только сырость, собачий холод и дикое зверье. Чтобы до такой степени уморить свое тело, не надо забираться в такую глушь. Все это можно проделать и в Крыму с гораздо меньшими затратами. Черт бы все это побрал!

Туман пришел в движение, оторвался от поверхности воды на несколько метров и задумался над тем, как ему быть дальше. Не знаю почему, но я вдруг перестал грести и замер в ожидании непонятно чего. Туман рассеялся не весь, а только наполовину и сквозь него я увидел, как нарисованные, необычные горы. Деталей было не разглядеть, передо мной возник только намек на существование чего-то, но во мне что-то екнуло и пришло в движение. Дух перехватило и я не мог понять, что за таинственная причина вводит меня в необычное состояние.

Не успел толком сообразить, что происходит, как туман неожиданно исчез и передо мной открылся волшебный вид на горы, которые вплотную подступали к Байкалу. Это были не прибрежные скалы, а настоящие горы, состоящие из бурых скал и леса кое-где. Я забыл про хандру и уставился на сказочное великолепие.

То, что находилось передо мной, не было чем-то очень особенным. Горы как горы — я видел побольше и покрасивей. Но почему тогда со мной происходит непонятно что? Не смею шевелиться, даже моргнуть боюсь. Страшная сила непонятного происхождения потянула за душу в небеса. Что-то внутри начало происходить нешуточное. Дух перехватило и земля, то есть вода, начала уходить из под меня. Я не понимал, что происходит. Сердце переполнилось радостью и как-то даже начало звенеть.

Чудеса слегка поутихли, как только туман снова навалился на горы и скрыл их из виду, но ощущение чего-то особенного, находящегося совсем рядом, не проходило. Сказать, что испытал радость, это значит ничего не сказать. Мне захотелось обладать этим местом и быть его частью одновременно. Может быть что-то подобное можно испытать с женщиной, которую безмерно любишь и хочешь. Ты готов обожествить ее и в то же время сожрать по кусочкам, и не понятно, какое желание при этом сильней. Мне трудно это объяснить. Чувства, которые испытываются к женщине, расположены внизу туловища, именно оттуда возникает страсть, а то, что происходило со мной, было исключительно сердечным делом. В груди я чувствовал удивительное тепло. Это очень похоже на миг удовлетворения любовного жара, только во мне это присутствовало во всем теле и несравнимо дольше. Я готов стартануть в космос. Я — космонавт!

Как только горы скрылись в тумане, немного пришел в себя и начал потихоньку соображать. Первая мысль не оставляла места для сомнений: я прибыл на свое жизненно важное место. Это то, что видел во сне. Не могу поверить, что волшебство происходит со мной на самом деле.

Жизнь в одно мгновение показалась прелюдией к чему-то главному, без чего она лишена смысла. И это главное было здесь. Все те 37 лет, которые прожил, показались до обидного напрасными и несущественными.

Через некоторое время я готов был умереть из-за того, что мне некуда больше стремиться. Все самое-самое уже, кажется, получил, остальное новое будет только нагонять печаль. Зачем жить?

Чувство это охватило не грубо, вогнав в состояние тоски-печали, а очень ласково и нежно, подарив на память безмолвную тайну. Я не знал, что делать дальше, и оставался сидеть в неподвижности ничего не ожидая от жизни более того, что есть.

В чувства меня привел звук лодочного мотора, и через некоторое время из тумана вынырнула лодка. Мужик в лодке, заприметив меня, изменил курс и пошел на сближение.

Необычные чувства испытываешь, когда находишься один вдали от людей. Но еще необычней бывает, когда встречаешь такого же одинокого человека. Два человека, две крохотные точечки на карте, два условных обозначения среди бескрайних просторов тайги и воды. Но вместе с тем это целых два огромных мира. Встреча людей — это встреча миров, это событие вселенского масштаба. Жаль, что мы так все время не думаем. Было бы куда интересней жить.

Мужика в лодке звали Борис, он лесник, живет на мысе Елохин, и там у него есть баня, которую не надо топить 12 часов.

Борис ехал куда-то по своим лесничим делам и предложил на обратном пути взять меня на буксир и оттащить к себе в гости. Буксироваться отказался. Договорились встретиться у него дома, куда я добрался примерно через час.

Жилище Бориса не имело никаких архитектурных излишеств и не было на первый взгляд в нем ничего особенного. Это был обычный деревянный двухквартирный дом. Я жил почти в таком же на Сахалине и не сумел получить от этого никакого удовольствия, а приобрел только острую тоску, не переставая мечтать о благоустроенной квартире.

Глядя на дом Бориса, я почувствовал себя удивительно покойно, а разглядев повнимательней строение, обнаружил в нем много чего существенно важного и для души полезного: дом был без забора; территория вокруг него не была запахана под огород, вместо этого красовался луг из полевых цветов.

Дом без забора. Я бывал в разных лесах и видел как живут лесники, но у всех у них были заборы. А здесь нет. Вдруг вспомнил, что на мысе Покойники люди тоже обходятся без заборов, несмотря на то, что домов там несколько и живут в них в основном семьями. Это очень чудесное изобретение — дом без забора.

Забор — ужасная вещь, он произведение человеческого страха. Забор — признак нашей враждебности и недоверия. Забор — это символ нашего неправильно сконструированного мира. Внутри забора для нас все свое и родное, а там, снаружи — большой чужой мир. Хорошо — это когда все делается на благо внутризаборного пространства и его обитателей. И плохо — когда наоборот. Страх заложен в основе нашего зазаборного существования, сплошные страдания происходят от такой жизни.

Пока я стоял и глядел на сказочный дом, Борис состряпал целый таз оладьев. Сели ужинать и беседовать.

Разговаривали, как всегда, обо всем сразу. Мы рассказали друг другу свои жизни. Трудно представить, чтобы в городе случайно повстречавшемуся человеку ты излил свою душу.

Уже больше года не был в тайге, живу волею обстоятельств в городе и не могу дождаться весны, когда снова отправлюсь в сибирскую глушь пообщаться с правильными людьми. Я изнемогаю от нечеловечности вокруг, мне надоело быть чужим. Я не хочу жить за забором ни по какую его сторону.

Раньше не обращал на разговоры в глуши особого внимания: подумаешь живет человек вдали от цивилизации, поговорить ему не с кем, вот первому встречному и изливает душу. Так думал я, когда был глупым юнцом, не понимая, что за подобными простыми задушевными разговорами стоит великая тайна настоящих человеческих взаимоотношений, где нет места отчужденности и недоверию.

Борис поселил меня на пустующей половине дома. Мои апартаменты состояли из трех комнат.

— Пойдем теперь ко мне в гости, там поговорим, — сказал Борис, как будто предложил фрукты на десерт.

Среди бескрайних таежных просторов Борис жил совсем один, если не считать двух котов и собаку. Коты ненавидели друг друга до смерти и при встрече сразу же бросались в бой, поэтому одного из них все время приходилось держать в подполье, причем взаперти как правило приходилось сидеть очень хорошему, на мой взгляд, животному, доброму пушистому сибирскому коту. А на свободе гулял короткошерстный гад сиамской породы. Он даже гладить себя не позволял, а сибирский увалень, как только выходил на волю, сразу прыгал ко мне на колени и начинал ластиться — люблю таких. Собака выглядела как настоящая помоечная: худючая, шерсть клочьями и взгляд шальной, но называлась лайкой и с ней можно было ходить на медведя. Мне с трудом верилось.

Жил Борис в одиночку не нарочно, а по стечению обстоятельств. Совсем недавно он был женат на сибирской художнице из Ангарска. Но сил для жизни в глуши у нее хватило только на три года, после чего затосковала по цивилизации и укатила, оставив Бориса на 48 году жизни одного. Но он не унывает и хочет жениться еще раз на ком-нибудь, не представляя, как это можно остаться без женщины насовсем.

Тоскуя по людям, жена уговаривала мужа переехать в город, где у нее есть квартира, но он отказался, потому что не смог бы жить в городе. Здесь на мысе Елохин он уже десять лет и не представляет как можно жить по другому и где-нибудь еще.

Объездил Борис весь Советский Союз в поисках непонятно чего, даже на Камчатке в рыбаках был, но так и не сумел остановиться где-нибудь и наладить стационарную жизнь. Но вот однажды увидел Байкал и сразу же понял, что именно здесь он и должен жить долго и счастливо.

С человеком, который живет на своем месте происходят чудесные изменения. Он как бы растворяется в окружающем пространстве, становится неотъемлемой его частью. Таких людей я легко отыщу одного из миллиона. Ничего сложного: их просто невозможно представить где-нибудь еще, кроме как у себя дома. Я рисую в уме город с улицами, домами и магазинами и пытаюсь вставить в этот пейзаж Бориса. Пытаюсь, но ничего не получается: либо город исчезает, либо Борис не проявляется.

Если человек только начал жить на своем месте, то в нем, естественно, мало что изменится, и он даже может преспокойно уехать. Будет, конечно, чувство утраты, но незначительное. Но когда он успел пожить долго, когда произошло настоящее единение с местом, тогда уже нет никакой возможности разорвать эту связь, тогда существование по-другому становится немыслимым. Вынужденный отъезд превратит счастливого человека в вечного скитальца, жизнь которого обернется в сплошные муки.

С каждой минутой чувствовал что начинаю растворяться в пространстве мыса Елохин. Окружающая тишина вскружила голову — я пропал. Меня страшно тянуло здесь жить, и если бы остался хоть ненадолго, то ни за что бы не уехал.

Ваше настоящее место — не отвлеченное понятие, а очень даже конкретное. Вы начинаете чувствовать страшную силу, которая присутствует везде. От земли исходит удивительная теплота, пронизывающая тело невидимыми иголочками, небо кажется ужасно огромным, оно как будто отворяется, показывая необъятную ширь и бесконечную высь, а вода представляется волшебным веществом неземного происхождения.

Ночью долго не мог заснуть, несмотря на то, что за день натрудился достаточно. Не мог заснуть по непонятной для меня причине. Мой организм никогда не чувствовал себя так удивительно, как тогда. Я как будто наполняюсь волшебным животворящим эфиром и чувствую в себе силы сделать все, что угодно. Не узнаю себя: свои мысли, свое тело. Я словно рождался, и вся моя прошлая жизнь начала представляться в виде скоростного кино.

... Меня только что родили. Я очень маленький и голый. Комната отделана голубым кафелем. Взрослые незнакомые люди чем-то заняты, вокруг странные предметы, весь мир для меня чужой. Я начал свое существование без идей и желаний, мне даже жить толком не хочется, меня заставили. Живу за счет какого-то тайного механизма, засунутого в меня силой...

... В честь моего десятилетия родители закатили пир. На полированном столе много всяких тарелочек, блюдечек, вазочек. В этих предметах — еда. Нарядный папа произносит длинную речь. Не могу понять, зачем все это. Я хочу чего-то другого. Хочу гладить котенка, жечь костер в лесу, купаться в море до посинения. Хочу стать Ихтиандром, чтобы меня полюбила Гутеера, и я не хочу салат с майонезом. Терпеть не могу жареную жирную курицу, я люблю есть бутерброд с сахаром на улице, люблю обгоревшую шкурку от печеной картошки, люблю зеленые сливы...

... Я лезу вверх по крутой горе. Сердце мое колотится в бешеном темпе, перед глазами — круги. Это я впервые покоряю горы. Через мгновение — на вершине, подо мной километровая высота, сверху — огромная синяя пустота. В небесной вышине парят два здоровенных орла. Мне тоже очень хочется летать, и я как зачарованный смотрю на птиц, не смея шевельнуться...

... Мне постоянно в течении всей дальнейшей жизни хотелось летать. И я лечу прямо сейчас, лежа на кровати в избе на мысе Елохин и глядя в пустое пространство перед собой.

Прошлое предстало передо мной и исчезло, даже показалось, что навсегда, и я перестал осознавать, что оно у меня есть.

Под утро я устал от чудес, закрыл глаза и тотчас же провалился в черную бездну забытья.

На следующий день затопили баню, потом поехали на моторной лодке ловить рыбу. Высадились на берег недалеко от лежбища нерпы. Животные переполошились и уплыли в море, но вскоре, осмелев, вернулись всем стадом.

Нерпа — любопытное существо. На Сахалине она почти непуганая и запросто подплывает близко понаблюдать, что у людей происходит. Очень любит музыку. Но здесь на Байкале нерпа осторожная и вовсе нелюбознательная. К нам в гости ни одна не пожаловала. Животных было наверное около тридцати штук, и все они предпочли находиться на безопасном расстоянии, примерно метрах в двухстах от нас, под прикрытием скалистого мыса.

Рыбу на Байкале просто так не поймать. Ее на самом деле не так уж и много по сравнению с Дальневосточными морями, например. Или даже с Черным морем, но не сейчас, когда оно стало мертвым, а до середины семидесятых, когда рыба там еще водилась. Во время плавания я лишь несколько раз видел прошмыгнувшую под лодкой тень от рыбы, несмотря на то, что часто смотрел через прозрачную воду на дно. Один раз все-таки попробовал удить, но у меня ничего не вышло. Наверное, оттого, что я просто закинул удочку и бросил удилище в лодку, а сам в это время не переставал грести. Рыба на Байкале — не дура и чуткая, поэтому вынуждает рыбака использовать какие-то особенные неизвестные мне хитрости.

Если бы не Борис, мне так и не видать рыбацкого счастья. Я поймал лишь одну рыбину — хариуса, но зато очень большого. В длину он был сантиметров сорок. Я мужественно полчаса гипнотизировал поплавок, прежде чем дождался первой поклевки. Но сразу рыба не поймалась. Она дергала за крючок и резвилась около поплавка, выпрыгивая из воды. Я подсекал, пытаясь воткнуть крючок в рыбью губу, но тщетно. Наконец взял себя в руки, сосредоточился и победил хитрую рыбу.

Пока рыбачил, Борис бродил по тайге в надежде убить какое-нибудь животное для пропитания, а перед тем как уйти, вручил мне карабин на тот случай, если придет медведь и захочет меня обидеть. Вручая оружие, он был почему-то очень серьезным, особенно когда показывал, куда нажимать, чтобы ружье выстрелило.

Появись медведь, я бы скорей всего стрелять не стал, а залез на скалу, которая была рядом. Жалко животное. Если бы убил, то наверное тень его являлась бы ко мне во сне по ночам. Хлопот в таком случае гораздо больше, чем с живым существом. Медведь — он ведь как человек, такой же большой, и похож очень. У какого-то северного народа есть легендарное предположение, будто человек произошел от медведя. Когда представляю медведя в уме, то в первую очередь вижу его глаза. Нет, точно, не решился бы выстрелить.

Медведя здесь много, и встречи с хищником надо действительно ждать каждую минуту. Один такой каждую ночь приходит к Борису в гости. Намерения его непонятны, и если по-хорошему, то в туалет надо выходить с ружьем.

Вскоре вернулся Борис, так никого и не убив. Мы развели костер и приготовили пойманного хариуса на рожнах. Это, по-моему чисто байкальский способ готовки: сначала рыбу насаживают на палку, которую затем втыкают чуть под наклоном в землю так, чтобы рыба была над углями. Когда рыбы много — палки ставят шалашиком.

Наевшись, разговорились. Люблю это дело. Задушевные беседы в тайге хороши тем, что легко можно определить, чего ваша жизнь стоит и насколько важно то, что вы пережили.

Если бы я всего себя посвятил производству и семье, то не о чем было бы рассказать человеку у костра. Самые интересные — это рассказы о путешествиях и приключениях. Разговоры о накоплении денег на машину, о дураке начальнике, о стерве теще никому здесь не нужны.

Я немного расклеился. От постоянного переохлаждения заныла поясница. Баня немного облегчила страдания, но не излечила полностью. Вылечил Борис народным способом. Он специально сходил в тайгу за осиновой корой, приложил ее мне на поясницу и закрепил с помощью пояса из медвежьей шкуры. Засыпал с ощущением, будто лежу голый на куче дров, но зато на утро все прошло — я как новенький: готов в путь.

— Останься, поживи малость. И тебе хорошо будет, и мне не скучно. Крыша над головой есть, пищи везде полно: что в Байкале, что в тайге. Чего еще надо? Оставайся, — предложил Борис.

— Не могу. Не готов еще к стационарному существованию даже в таком чудесном месте. Вперед хочу, — мне действительно очень хотелось снова отправиться в путь, прямо наваждение какое-то. — Спасибо тебе за все, дорогой. Прощай.

Вперед, в путь! Стоит только оттолкнуться от берега и запрыгнуть в лодку — и все: срабатывает переключатель, и я уже сам себе не принадлежу. Я хочу видеть над собой небо, я хочу передвигать под собой землю, я хочу жить и захлебываться от восторга волшебного процесса движения вперед. Я хочу таким способом производить любовь для всей планеты. Пусть она будет счастлива, моя планета, и пусть ей будет веселей лететь сквозь непроглядную темень космического пространства. Я люблю мою планету с помощью странствия и мне хочется верить, что ей от этого легче.

Дорога дарит нам свободу от всего сразу — это универсальное средство. Я счастлив в пути. Я много мотался по свету понапрасну, и у меня никогда не было своего пути, а теперь есть.

Погода — чудо: ни ветерка, ни облачка, ни тумана, как не на Байкале. Такую гладкую воду вижу иногда в море, когда штиль. На озере ровная вода почему-то не удивляет, на море же это всегда поражает. Как так можно: столько воды — и тишина. В Байкале тоже много воды, и я всякий раз удивляюсь, когда нет на нем ни волн, ни ряби. В штиль байкальская вода кажется очень нежной и ранимой, и мне как-то совестно шлепать по ней веслами.

Я уплыл на север, оставив в душе сказочные воспоминания о Борисе, о бане, о рыбалке, о ночных разговорах и о чудесном месте — Береге Бурых Медведей.

Сразу за мысом Елохин на берегу изба. Она не загорожена деревьями и ее хорошо видно даже издали. Раньше в избе жил одинокий лесник, а теперь его нет — умер. Зарыли его тут же рядом с домом. Явно не по бурятским обычаям обошлись с умершим: следовало бы закопать его поодаль и не наведываться часто. Правда, к нему и так никто не ходит. Говорят, лесник был колдуном. Могилка обнесена заборчиком, и ее тоже хорошо видно. В избе сейчас никто не живет, несмотря на то, что выглядит она вполне прилично.

Я представил себя на месте колдуна-отшельника. Представил, что прожил всю свою жизнь здесь один, но так и не понял: хорошо мне было или как-то еще? Счастлив был колдун или нет? Кто его знает.

Мне захотелось пожить здесь несколько дней просто так. Но я не остался. Помолчав немного об умершем колдуне, продолжаю путь в направлении мыса Большой Черемшаный, где живет народ в количестве двух человек: один — главный и постоянный, другой — подручный и временный. Главным был Федор, и у него я надеялся узнать о расположении зимовий на моем пути, а заодно разжиться сувениром — медвежьей шкурой. Обе надежды рухнули. Федор, как и Борис, ничего толком не знал, что происходит в незначительном удалении от его жилища. И медвежьей шкуры у него тоже не было. Я не расстроился — вещей меньше.

Федор жил не просто так, а ради конкретной коммерческой выгоды. В его ведении было несколько строений, предназначенных для отдыха утомленных людей с тугими кошельками. Фирма, в которой он трудился, изначально решила процветать за счет иностранных туристов, но иностранцы наведались лишь раз и больше не захотели. Организация продолжила еле-еле существовать, перебиваясь на российских отдыхающих, которых, по всей видимости, было не густо, потому как сейчас разгар лета и никого на базе не было, кроме самого Федора и его подчиненного.

Я попытался разузнать у Федора об особенностях здешней природы, но так ничего и не добился. Он говорил много, но все как-то бестолку. Я приуныл и начал потихоньку терять интерес к говоруну, пока совершенно неожиданно не услышал рассказ об одном удивительном путешествии, масштабы которого поразили мое воображение.

В далекие застойные времена Федор с друзьями решил немного покататься на моторных лодках во время отпуска. По реке Киренге они дошли до Лены. Далее вертолетом вместе с лодками перебросились на Подкаменную Тунгуску, по которой сплавились в Енисей. Потом по заброшенному древнему каналу, соединяющему Енисей с Обью, попали на реку Кеть, затем — в Обь и спустились до Салехарда. Протяженность маршрута составила около 3500 километров. Вот это я понимаю, ничего себе!

Дальше — больше: на следующий год они взяли с собой жен и поехали в Салехард в надежде поплавать по Ледовитому Океану... Но погода подвела. Пропьянствовав неделю в Салехарде, они вернулись домой. Неудача с круизом, по-моему, ни в коей мере не умаляет высочайшего уровня отваги сибиряков.

Более всего меня поразили женщины, которые, не долго думая, готовы были отправиться за своими мужиками на край света. А ведь могли провести отпуск где-нибудь в Крыму на солнышке. Героические мужчины и отважные женщины! С такими не скучно.

Я распрощался с Федором и к вечеру достиг мыса Хибилен. На мысу зимовье, а рядом небольшое озерцо, которое даже обозначено на карте, но на самом деле это просто большая лужа — глубины в ней не более чем по колено. А я собрался было поблеснить щуку. Не повезло.

Был не поздний еще вечер, но я решил остановиться — впереди на достаточно большом расстоянии зимовий нет, и места здесь самые медвежьи. На берегу, где высадился, свежие следы размером со сковороду.

Я привык к тому, что вокруг бродят звери, и мне уже давно надоело их опасаться. Пошел бродить по берегу.

Во время дальних странствий постоянно приходится испытывать новые ощущения, каждый день хоть чуточку да что-то новенькое, а случается так, что сразу много. Вот и сейчас я начал переходить в новое качество: наступил период истощения организма.

Вообще-то я неаккуратно отношусь к описанию физических нагрузок. Перечитывая свои записки, не могу на основании их почувствовать тяжкие физические усилия, которые пришлось предпринять. Не хочу стараться на этот счет, потому что не придаю особого значения уставанию. Переутомление делает нас невосприимчивыми и, в конце концов, просто тупыми. Это не хорошо, но видимо неизбежно, если отправиться в путешествие, по масштабам сравнимое с моим.

Чувствую, что растрачиваю силы из своего резерва. Когда такое происходит, то надо всерьез подумать об отдыхе, иначе можно плохо кончить: либо сердце екнет, либо болячка какая-нибудь прицепится. Элементарная простуда с температурой в моих условиях может обернуться серьезными неприятностями.

Внутри меня потайной переключатель стал в положение "выживание". Сложные мысли перестали в голове возникать. Сознание работало на уровне бессловесных идей.

Я стоял на берегу и смотрел на Байкал, как вдруг почувствовал легкую дрожь по всему телу, будто через меня пропустили электрический ток небольшой силы. Голова загудела, сначала еле-еле, а потом все сильней и сильней, но через несколько минут звук неожиданно прекратился, образовав тишину. И в тот же миг небо заискрилось мелкими точечками, которые находились в непрерывном беспорядочном движении. Из серебряных они постепенно превратились в золотистые и начали падать вниз. Я закрыл глаза и через мгновение открыл — ничего не изменилось: с небес валил золотой дождь. Стало до того хорошо, что я позабыл обо всем на свете. Так продолжалось недолго, быть может, минут десять. Потом все постепенно прекратилось. Я глянул себе под ноги и увидел нож, самый настоящий охотничий нож. Видно, что лежит он здесь не один день, но был в полном порядке, даже с номером Ф5351.

На Байкал надвигался вечер. Тучи исчезли, небо постепенно перестало быть синим и перекрасилось сначала в серый цвет, а немного погодя — в фиолетовый, готовясь скоро почернеть и показать мне звезды. Я очень люблю этот маленький промежуток времени: ни ночь, ни вечер, а так себе. Почему-то это дивное состояние природы у людей никак не называется. Есть ночь и есть вечер, а между ними что? Не может же вечер в один миг сделаться ночью — так не бывает. Значит есть еще что-то. Вот вам и открытие.

Утром открыл глаза и не сразу сообразил, где я. Мне снился дивный сон про тропические острова, где тепло, много фруктов и красивых темпераментных женщин южно-азиатского происхождения. Мы ели бананы и крутили любовь без устали и перерывов: днем на пляже, вечером во время танцев под барабан, а ночью в тростниковой хижине. Работать не надо, пищу добывать не надо, от холода спасаться тоже не надо — красота. Я по-серьезному увлекся событиями сна, и вдруг бац — пробуждение. Я — в северной стране с холодным климатом и совсем один, взору моему открывается вид на необработанные бревна — это потолок в зимовье. Б-р-р-р...

Сварил молочную кашу, съел ее и в 10-00 уплыл на север. Прошел 20 км на веслах до мыса Мужинай и вдруг почувствовал, что сил моих больше нет, нисколечки. Все: приехали. Бросил весла и упал на дно лодки. До берега всего ничего — метров двести, но и это расстояние не преодолеть. Лежу, смотрю на небо и ничего не хочу. Через несколько минут, словно по щучьему велению, задул попутный ветер со скоростью 5 м/с. Ставлю парус. Прохожу Мужинайскую губу. Ветер усиливается до 10-12 м/с. Развиваю приличную скорость. На мысе со смешным названием Коврижка ветер начало крутить, и при перемене галса чуть было не налетел на камни. Стоило только немного расслабиться — и сразу чуть не произошла катастрофа. В моем обессиленном состоянии это вовсе ни к чему.

Иду на веслах, прохожу мыс Боолсодей. Вижу зимовье и решаю остановиться.

В зимовье в глухом одиночестве живет лесник Паша. Когда я подошел, он был занят ловлей рыбы на удочку.

"Неустроенная, должно быть, у него жизнь, раз нет сетки", — подумал я.

Позже выяснилось, что он подвергся нападению рыбинспекции и остался без орудия лова. Благо рыбы здесь изобилие и на пропитание запросто можно наловить удочкой.

Кроме удочки, у Паши, похоже, не было никакого хозяйства и даже ружья. А между тем к нему каждый вечер наведывается медведь, и сегодня тоже должен прийти.

Только мы развели костерок и собрались сварить уху из щуки, как вдруг Паша встрепенулся и начал внимательно прислушиваться. Я ничего не слышал, а Паша — слышал.

— Лодка, — сказал Паша.

— Нет никакой лодки, — напрягая слух, ответил я.

— Точно лодка, — каким-то образом убедившись в своей окончательной правоте, сказал Паша и от возбуждения совершенно без всякой надобности начал ворочать дрова в костре.

Через некоторое время я тоже услышал звук мотора. Вдали показалась маленькая точечка — источник звука. Точечка все увеличивалась, пока не превратилась в лодку. Паша опять вскочил и начал щурить глаз.

— Миха, друган — зарадовался Паша и заметался по берегу, просто так расходуя силу, останавливаясь иногда лишь затем, чтобы в очередной раз сощуриться на приближающийся объект.

Проходя на значительном удалении от берега, посудина изменила курс на нас с Пашей, и через несколько минут я мог разглядеть допотопное плавучее средство, сколоченное кое-как из досок при помощи одного топора. Шаланда была загружена тремя мужиками подозрительного вида. Смотрелись мореплаватели так, будто год прожили на необитаемом острове, питаясь чем попало.

Старшим среди них, действительно, был Миха. Лет ему было непонятно сколько, физиономия его была страшно помята и находился он в предсмертном состоянии от жуткого похмелья. Ходить и говорить Миха не мог. Он вывалился из лодки и приготовился отдать концы, но Паша таких мелочей не замечал и не переставал радоваться появлению кореша. Остальные два мореплавателя выглядели не менее колоритно и тоже мучились похмельем, но помирать пока не собирались.

Откуда они здесь взялись, куда и зачем держат путь, я не сразу догадался. Лишь только когда сварилась уха, и они, похлебав юшки, слегка отошли и были способны складывать слова, узнал, что, оказывается, они в отпуске и всего несколько дней назад покинули родное село Байкальское, что недалеко от Северобайкальска. Вышли с запасом продовольствия и водки на месяц, но по пути зарулили на турбазу, где за пару дней прикончили весь водочный запас. На следующий день вышли на своей шаланде в море и устроили пожар, который еле удалось потушить. И вот в таком обгоревшем состоянии они приехали сюда к нам с Пашей в Боолсодейскую губу.

Ребята совершенно не представляли, куда едут. Курс держали на юг до встречи с первым приключением. Никто бы не догадался, что это отпускники. Выглядели они, как беглые каторжники, спасающиеся от погони. Как бы здорово они смотрелись в курортном Крыму — заткнули бы за пояс всех московских панков и хипарей.

Все пошли спать, а я остался сидеть у костра, пока не услышал треск ломающихся веток из лесу. Вспомнив про медведя, который повадился ходить в гости к Паше по вечерам, поспешил скрыться в зимовье.

Места на нарах мне не досталось, и я завалился на полу под дверью. Ночью проснулся Миха, и его потянуло на задушевные разговоры. Рассказал обо всех своих бедах и о том, какая тяжкая нынче жизнь пошла. БАМ работает еле-еле, колхоз развалился, народ занялся выживанием. Миха видит только один выход — забирать семейство и уходить в тайгу, где всегда можно прокормиться, лишь бы власти не мешали.

— Вот Паха, он молодец. Вовремя в лесники подался. Ему бы сюда корову, тогда бы вообще лафа, — говорит Миха.

— С коровой мне не сладить, больно хлопотно, — ответил Паха.

— А ты жену заведи. Пусть приглядывает за скотиной.

Я вспомнил, что у Пахи из хозинвентаря одна только удочка, и подумал: пожалуй, одной коровы и даже жены для комплекта будет маловато.

К делу Миха подходил по-хозяйски и по-сибирски основательно, целесообразно: нужда в жене возникала из-за неудобства обращения с коровой в одиночку. Очень, по-моему, грамотный подход.

Мы проболтали до утра. За это время я был заживо съеден комарами, потому что лежал голый поверх спальника из-за страшной духоты от перенаселения маленького зимовья.

С утра для затравки Паша дал мне съесть вяленую щуку длиной 0.7 метра. После еды в руках у меня остался рыбий скелет, похожий на пилу, и я не знал, куда его кинуть. Все-таки мусор.

— Дай собаке, — подсказал Паша (у него на иждивении жили два пса непонятной породы).

— Подавится, — вспомнил я наставления собаководам-любителям. Правила кормления категорично запрещают давать собакам куриные и рыбьи кости.

— А я их цельной рыбой никогда не кормлю, — удивился Паша, — только костями. Если проголодаются, сами чего-нибудь в тайге сыщут.

Слышали бы Пашу члены московского клуба любителей-собаководов — ошалели бы. Я вспоминаю своих друзей, которые дома держат собак, и то, чем они их кормят. Сами так не едят, как их питомцы-любимчики.

Бросил собаке щучий остов, который мгновенно исчез в пасти.

На завтрак снова уха из щуки. Мне не надоедает — всю жизнь бы так питался.

Через полчаса я распрощался с Пашей и его корешами-мореплавателями-отпускниками и уплыл в направлении мыса Котельниковский. У основания мыса — губа Хары, откуда просматривается пик Черского: на вид ничем не примечательная вершина. Ее особенность в том, что она самая высокая на Байкальском хребте (2588 м) и самое главное — имеет имя. Практически все остальные вершины и пики Байкальского хребта не называются никак, несмотря на то, что они торчат вверх очень высоко. Может быть, у них и были имена когда-то, как и у множества безымянных речушек, впадающих в Байкал, но об этом никто не знает. На карте горы пронумерованы собственной высотой, как заключенные в концлагере. Бедные незамеченные горы!

Начиная с того места, где я ночевал с Пашей и его друганами-мореманами, горы постепенно отодвигаются на запад подальше от берега. Вместо гор — бугристая земля, заселенная хвойными деревьями. Пейзаж становится менее веселым.

На мысе Котельниковском — прямо на берегу радоновые источники. Раздеваюсь и погружаюсь погреть кости в одну из вырытых в прибрежной гальке ванночек. Тело покалывает и голова немного кружится — приятно.

Пытаюсь идти под парусом. Ветер дует очень странно — струей, ширина которой, наверное, метров сто. Вне струи — штиль. При перемене галса вывалился из потока и остановился, а рядом, всего в десяти метрах — сильнейший сквозняк, но чтобы попасть в него надо сначала опустить весла и убрать парус, а потом все эти операции проделать в обратном порядке. Не хочу возиться: складываю парус и иду на веслах — так надежней. Через некоторое время добрался до мыса Толстый, где обнаружил спрятанное в чаще зимовье. Чуть было его не проскочил. Решаю остановиться на ночлег.

Силы на исходе. Не смог даже полностью вытащить лодку на берег. Существовать просто так еще пока можно и вполне сносно, но предпринять даже среднее усилие — не получается.

Зимовье похоже на сарай — маленькое, старенькое, неуютное, нары короткие, но мне все равно, хочется только спать и увидеть сон про жаркие экзотические страны, где как в раю.

Тропический сон посмотреть не удалось. Я закрыл глаза, разогнался, быстро проскочил все те места где показывают сны, и через мгновение попал в хорошо мне знакомое помещение, где ничего нет — только темень. Там я и просидел до утра.

Утром меня разбудил комар. Я старался как можно дольше не просыпаться совсем, но насекомое оказалось ужасно упрямое, и ему очень хотелось побольней меня укусить. Я его убил и расхотел спать.

Ночью по всей видимости приходил медведь. Вещи, оставленные на улице валяются не там, где лежали вчера. А может, это и не медведь был, впрочем, какая разница? Мне совершенно все равно. Даже если бы из лесу появилось что-нибудь из ряда вон, слон, например, или птеродактиль, я бы не среагировал должным образом. Наверное, просто молча стоял бы и с любопытством разглядывал чудовище.

Не могу шевелить пальцами, любая попытка ужасно болезненна. С трудом удается почистить зубы и развести костер. Опустил руки в Байкал, потом погрел на костре, и так несколько раз — полегчало.

Самый изнуряющий день. Прошел всего 5 километров до мыса Красный Яр и выдохся. Дунул попутный ветер. Ставлю парус и продолжаю идти на веслах. Ветер усилился и стал порывистый. Лодку временами и очень неожиданно начинает опасно кренить. Убрал парус, и, как оказалось, очень вовремя. За считанные минуты ветер усилился до штормового, наверное, до 25 м/с. Волны выросли моментально. Они с шипящими гребешками, которые то и дело сдуваются ветром, обдавали меня брызгами.

Хорошо, что я на лодке, а не на байдарке, иначе бы несдобровать. Море выглядит очень свирепо, но иду достаточно уверенно, несмотря на крутую волну.

Байкальская волна коварная, легче было бы находиться в штормовом океане, чем бороться здесь с волнами всего до полутора метров высотой. Я знаю, что такое настоящий океанский шторм.

Промокший от брызг, подошел к устью реки Рель. Глубины около устья на карте указаны неверно даже приблизительно. Напротив устья — мелководье, которое вынужден обходить лагом к волне — кошмарный труд.

На последнем издыхании дошел до Слюдянской губы и выбросился на берег. Поставил палатку. Собрался развести костер и приготовить ужин. Не тут-то было! Со стороны гор приползла жуткая черная туча и начала метать молнии, громыхать и поливать меня дождем. О горячем ужине можно было только мечтать. Я залез в палатку и доел последние полпачки печенья вместе с тушенкой.

Ночью разразилась гроза со страшным порывистым ветром. Палатку срывало несколько раз и я бегал голый вокруг нее, пытаясь установить снова. Наконец удалось. Забрался в наполовину промокший спальник и заснул. И снился мне дивный сон, но скорей всего это был не сон, а нечто более важное. Сильная вспышка молнии сверкнула в моей голове, после чего развернулась в сознании бессловесная мысль-идея вселенского масштаба. Кажется, она сообщала мне обо всем самом интересном на свете. Мысль-идея просуществовала лишь миг, оставив меня недоумевать среди черноты пустого пространства сна.

Потом начал собираться в дальнюю дорогу, как вдруг обнаружил, что лодки моей нет совсем — подевалась куда-то. Она где-то очень далеко в связи с какими-то скучными обоснованными причинами, и я не могу отправиться в путь. И в одно мгновение до меня дошло, что потерял в жизни все. Я оказался настоящим пустым местом, и незачем стало жить. Я начал исчезать у себя на глазах.

Точно так чувствовал себя в далеком Вьетнаме, когда собирался отдать концы от неизвестной тропической болезни. Я лежал на твердой медицинской кушетке, покрытой казенной простынею без домашнего запаха, и видел себя со стороны. В какой-то момент обнаружил, что не могу говорить. Пытаюсь закричать и ничего не получается. Удалось не сразу а только, когда собрал в себе все желание жить. Я перестал летать под потолком и продолжил земное существование.

Что-то подобное происходило и сейчас, только мне показалось, что вместо души из меня может вылететь мой путь, а это куда страшней, чем умереть. Животного страха не было. Это было чувство другого плана, более сильное, вызванное возможностью потерять себя.

Я выскочил из палатки и уставился на море. Что это со мной? Я как бы терял самое мне дорогое и никак не мог понять, что же именно. Завтра буду среди людей и вроде бы должен не терять, а наоборот приобретать: скоро увижу друзей и родных. В чем же дело, что происходит?

И вдруг я почувствовал, что главное осталось где-то позади. Я смотрел на Байкал и видел страшную чарующую пустоту, как тогда, в начале пути. Великая пустота не говорила ни о чем, я только догадывался о существовании чего-то прекрасного и таинственного. Я ощущал наличие великой тайны где-то очень близко. И чтобы ее разгадать, не улавливаю всего лишь очень незначительную малость. Стоит только догадаться, в чем она, эта малость, и все должно чудесным образом разрешиться, и все в мире должно сделаться ясным и понятным. Мне остается всего чуть-чуть. Я даже мог потрогать то, что надо разгадать — вот оно передо мной.

И на мгновение показалось, что преодолел огромный путь совершенно напрасно, так ничего и не сумев понять. Но это продолжалось лишь короткий миг, и я понял, что ощущение нераскрытой тайны — самое ценное мое приобретение. Лучшего у меня не было и никогда не будет. Мне удалось быть в пути в направлении тайны, не найдя к ней разгадки. Я даже толком-то и не понимал, в чем эта тайна заключается. А просто чувствовал ее магическое очарование, и что она есть величайшая благодать.

Я стоял со своим приобретением в голом виде на берегу Байкала. Было около пяти утра. От холода тело мое дрожало, но я не чувствовал холода. Я продолжал смотреть вдаль в направлении нераскрытого таинства. Я ничего не хотел более того, что имел. Я был весь здесь и сейчас. Я был никем и не обладал ничем, кроме самой малости — мира, который был передо мной весь целиком в течении одного прекрасного мгновения, которое есть Вечность.

Content

Сидоренко Андрей Заяабари (походный роман)

Андрей Сидоренко Заяабари