Силверберг Роберт

Как все было, когда не стало прошлого

Роберт Силверберг

Как все было, когда не стало прошлого

Перевод С. Монахова

День, когда какой-то гад всыпал вызывающее амнезию снадобье в резервуары, откуда питалась система водоснабжения Сан-Франциско, был самым забавным днем в истории города.

Пелену тумана, висевшую в воздухе вот уже недели три, в конце концов в ту среду стало относить вдоль побережья к Беркли, и появившееся солнце подарило старому городу самый светлый и теплый день за весь 2003 год. Температура, поднялась намного выше двадцати градусов, и даже старики, так и непривыкшие к стоградусной шкале, чувствовали, что на улице жарко. От Золотых Ворот до Эмбаркадеро жужжали кондиционеры. "Пасифик Газ энд Электрик" зарегистрировала между двумя и тремя часами пополудни самую высокую нагрузку за все время своего существования. Парки были забиты толпами народа. Люди пили неимоверное количество воды, некоторые значительно больше других. К вечеру те, кого особенно мучила жажда, уже начали кое-что забывать. Наутро у каждого горожанина, за небольшим исключением, начала исчезать память. Это был идеальный день для совершения ужаснейших преступлений.

***

За день до того, как не стало прошлого, Пауль Мюллер серьезно обдумывал вопрос о побеге из штата, чтобы скрыться в одном из прибежищ должников - Рено или Каракасе. В том, что он задолжал почти миллион красненькими, и его кредиторы начали бушевать, была не только его вина. Дело дошло до того, что они через каждые три часа посылали роботов-сборщиков, чтобы не давать ему покоя ни на минуту.

- Мистер Мюллер! Мне поручено известить вас, что вами просрочен платеж суммы в размере 8005 долларов 97 центов компании "Современные Развлечения Инкорпорейтед". Мы изучили ваше финансовое положение и обнаружили, что вы неплатежеспособны, поэтому если вы не внесете 395 долларов 61 цент до одиннадцатого числа сего месяца, мы можем счесть необходимым применить к вам конфискационные процедуры. Поэтому советую вам...

- ...количестве 11 554 фунта 97 пенсов, подлежащая оплате до 9 августа 2002 года, до сих пор не получена компанией "Путешествия на Луну Инкорпорейтед". Согласно кредитным законам 1995 года, мы можем прибегнуть к помощи суда с последующим получением постановления об обязательной личной отработке, если только нами не будет получена сумма...

- ...пеня за неуплату составляет, как это оговорено в контракте, четыре процента в месяц...

- ...обязаны немедленно погасить свою задолженность...

Мюллер уже притерпелся к этому. Роботы не могли дозвониться до него - "Пасифик Телефон энд Телеграф" уже несколько месяцев как отключила его от сети - и только слонялись вокруг, вежливые бледнолицые машины, разрисованные эмблемами корпораций, и мягкими чистыми голосами расписывали ему, как глубоко он увяз в трясине, как быстро громоздятся друг на друга штрафы, и что они собираются с ним сделать, если он немедленно не уплатит все долги.

Попытайся он улизнуть, они просто отправились бы за ним по улицам неутомимым маршем, разнося весть о его беде по всему городу. Поэтому он и не пытался бежать. Но очень скоро их угрозы могли осуществиться.

С ним могли обойтись жестоко. Постановление об обязательной отработке, например, превращало его в раба. Он работал бы на кредитора, получая установленную судом плату, но каждый цент шел бы в погашение долга, а получаемые от хозяина пища, одежда и кров были бы на редкость жалкими. Его могли заставить года два-три выполнять лакейскую работу, от которой отвернулся бы и робот, чтобы получить с него долг. Хуже всего была бы конфискация. В этом случае он мог бы, до конца дней своих вкалывать на какую-нибудь компанию, чистя башмаки или гладя сорочки. Решение могло быть и совсем изощренным, и тогда он и его, потомки, появись они у него, будут выплачивать определенную часть от среднего дохода, пока долг (со все нарастающими процентами) не будет погашен полностью. Для борьбы с неплательщиками существовали и другие ухищрения.

Он не мог объявить себя банкротом. Правительства штатов и федеральное правительство покончили с законами о банкротстве в 1995 году после так называемой кредитной эпидемии восьмидесятых, когда пошла мода делать долги, а потом сдаваться на милость правосудия. Тихой гавани банкротства больше не существует. Если вы неплатежеспособны, вам так или иначе суждено попасть в лапы своих кредиторов. Единственный путь спасения - махнуть в оазис, местность, где приняты законы, препятствующие выдаче беглецов. Таких оазисов около дюжины, и там можно неплохо устроиться, если только вы научитесь продавать свои способности по высокой цене. Вас ожидает прекрасная житуха, потому что там все строится на оплате наличными. Наличные за все, даже за стрижку. Мюллер считал, что он не пропал бы: он занимается звуковой скульптурой, и его работы всегда пользуются спросом. Ему нужно только несколько тысяч долларов, чтобы купить себе основные инструменты - своих он лишился недели три назад - и тогда он бы смог снять студию в одном из оазисов, недосягаемый для механических ищеек. Он полагал, что у него еще остался друг, который одолжит ему несколько тысяч. Во имя искусства, так сказать. Если повезет.

Если он безвыездно проживет в оазисе десять лет, то освободится от долгов и выйдет оттуда свободным человеком. Есть только одна загвоздка, совсем маленькая. Если человек попадает в оазис, по возвращении в большой мир он навсегда лишается всех видов кредита. Он не сможет даже взять почтовую кредитную карточку и должен позабыть о банковской ссуде. Мюллер не был уверен, что он смог бы прожить подобные образом, расплачиваясь за каждый пустяк наличными всю свою оставшуюся жизнь. Это было бы весьма тоскливо и затруднительно. Даже хуже: это было бы варварством.

Он сделал на памятной табличке пометку: Позвонить Фреду Монсону и одолжить у него три куска. Взять билет до Каракаса. Купить инструменты.

Жребий брошен... Если только он не передумает до утра.

Он без энтузиазма взглянул на ряд блестящих, построенных сразу же после землетрясения белых домов, спускающихся вдоль крутой улицы, ведущей от Телеграфного Холма к Пристани Фишермана. Они непривычно сверкали в свете солнца. Прекрасный день, подумал Мюллер. Прекрасный день, чтобы поваляться на пляже. Проклятье. Проклятье. Проклятье. Ему скоро стукнет сорок. Он вошел в этот мир в тот черный день, когда президент Джон Кеннеди покинул его. Он рожден в ужасный час и обречен на вечные несчастья. Мюллер поморщился. Подошел к крану и налил стакан воды. Это все, что ему позволено сейчас пить. Снова в который уже раз он попытался проанализировать, как же ему удалось так запутаться. Задолжать почти миллион! Он с мрачным видом опустился на кровать.

Когда он проснулся, близилась полночь. Впервые за последнее время он чувствовал себя лучше. Словно свет, который сиял сегодня над городом, проник в его душу. Мюллер был в прекрасном настроении. Хотя еще не понял - почему.

***

В элегантном здании на Морском Бульваре проводил свою ежедневную тренировку Изумительный Монтини. Изумительный Монтини, профессиональный мнемонист - маленький изящный человечек шестидесяти лет, никогда и ничего не забывающий. Дочерна загорелый, с косо подстриженной челкой, уверенным блеском в глазах и брезгливо поджатыми тонкими губами. Он достал с полки книгу и открыл ее наугад. Это был старый томик Шекспира, привычная разминка перед выступлением в ночном клубе. Он пробежал взглядом по странице, кивнул, быстро глянул на другую, еще на одну и улыбнулся про себя. Жизнь благоволила Изумительному Монтини. Во время гастролей он зарабатывал тридцать тысяч долларов в неделю, превращая свой удивительный дар в выгодное предприятие. Завтра ночью он на неделю отправится в Лас-Вегас, потом в Манилу, Токио, Бангкок, Каир и далее вокруг света. Того, что он заработает за двенадцать недель, хватит на целый год.

Все очень просто. Он знал кучу всяких фокусов. Пусть ему прокричат двенадцатизначное число, он прокричит его в ответ. Пусть его забрасывают длинной чередой бессмысленных слогов, он без запинки повторит эту абракадабру. Пусть на экране компьютера появляются сложнейшие математические формулы, он воспроизведет до последнего знака. Память его была превосходна - и визуальная, и слуховая, и какая угодно.

Фокус с Шекспиром (каждый раз вгоняющий в тоску своей шаблонностью) всегда вызывал восторг, смешанный у впечатлительных натур с преклонением. Большинству людей казалось фантастичным, что человек может запомнить страницу за страницей целые пьесы. Он любил открывать свои выступления этим номером.

Он протянул книгу Наде, своей ассистентке, а также своей возлюбленной. Монтини предпочитал узкий круг знакомств. Ей было двадцать лет. Она была рослой, выше него, с широко расставленными льдистыми глазами и водопадом сияющих искусственным лазурным светом волос: все это - по последней моде. На ней был прочный лифчик прекрасная упаковка для такого содержимого. Нельзя сказать, чтобы она была звездой, но она делала вещи, которых он от нее ждал, и делала их неплохо. Года через полтора он собирался подыскать ей замену. Эти женщины быстро утомляли Монтини. У него была слишком хорошая память.

- Поехали, - сказал он.

Она раскрыла книгу:

- Страница 537, левая колонка.

Перед глазами Монтини всплыла страница.

- "Генрих IV", часть вторая, - сказал он, - Король Генрих: "Ты это говорил?". Хорнер: "С разрешения вашего величества, я никогда не думал и не говорил ничего такого. Бог свидетель, меня ложно обвиняет этот мерзавец". Питер: "Клянусь своей пятерней, милорды, он сказал мне это однажды вечером на чердаке, когда мы чистили доспехи лорда Йорка". Йорк: "Поденщик подлый, грубый негодяй"... [Пер. Е. Бируковой.]

- Страница 778, правая колонка, - сказала Надя.

- "Ромео и Джульетта". Слова Меркуцио: ..."глаз, кроме твоего, увидит в этом повод для ссоры? Голова твоя полна задора, как яйцо полно желтка, хоть ее столько раз рубили во время ссор, что удивительно, как она до сих пор не разбита, как яйцо. Раз ты сцепился с человеком из-за того, что он кашлял на улице и этим будто бы разбудил твоего пса, оравшего на солнце. А не напал"... [Пер. Т. Щепкиной-Куперник.]

- Страница 307, с четырнадцатой строки справа.

Монтини улыбался. Ему нравилась эта улыбка. Неплохо. И такие штуки неплохо проходят во время съемок.

- "Двенадцатая ночь", - ответил он. - Герцог: "Ох, как стара! Ведь женщине пристало быть моложе Супруга своего: тогда она (обыкновеньям мужа покоряясь) сумеет завладеть его душой" [Пер. Э. Липецкой.].

- Страница 495, левая колонка.

- Минутку, - сказал Монтини. Он налил в высокий стакан воды и выпил ее тремя глотками. - От этой работы горло пересыхает.

***

Тейлор Браскет, капитан-лейтенант космической службы США в отставке, легкой пружинящей походкой возвращался домой, на Оук-Стрит, проходящую прямо за Голден Тейт Парк. В свои 71 командор Браскет все еще был способен совершать пешие переводы и надеялся по первому же зову вернуться в строй. Он считал, что сейчас страна нуждается в нем как никогда, ибо социализм, подобно лесному пожару, охватил половину европейских стран. Стоять на страже родного дома. Защищать то, что осталось от традиционной американской свободы. Все, что нам надо, считал командор Браскет, это кобальтовые бомбы на орбите, готовые низвергнуть геенну огненную на головы врагов демократии. Что бы ни значилось в договорах, он должен быть готовым к защите Родины.

Идеи командора Браскета не получали широкого распространения. Конечно, люди уважали его, как первого американца, высадившегося на Марсе, но он-то знал, что за его спиной о нем говорят как о ненормальном, чокнутом, дожившим до нового времени ополченце, пугающем всех Красными мундирами. У него хватало чувства юмора понимать, что в глазах современной молодежи он просто чудаковатый старик. Но он был искренен в своем стремлении сохранить свободу Америки - защитить молодежь от кнута тоталитаризма - и не обращал внимания на насмешки у себя за спиной. Весь тот великолепный солнечный день он провел в парке, стараясь втянуть в разговор кого-нибудь из молодых и объяснить им свою позицию. Он был вежлив, внимателен и настойчиво искал того, кто бы им заинтересовался. Вся беда была в том, что его никто не слушал. Ах, эта молодежь... Голые до пояса - и парни, и девушки, в открытую накачивающиеся наркотиками, без причины употребляющие грязные словечки... Временами командор Браскет начинал склоняться к мысли, что битва за Америку уже проиграна. Впрочем, он никогда не отчаивался.

Он пробродил по парку довольно долго. Вернувшись домой, он прошел через комнату, где висели, лежали и стояли его трофеи, в кухню, открыл холодильник и вынул бутылку воды. Каждые два дня ему доставляли по три бутылки воды талых снегов с гор. Он приобрел эту привычку лет пятнадцать назад, когда впервые пошли разговоры о присутствии в воде фторидов. Его не задевали едва заметные улыбки, появляющиеся, когда он признавался, что пьет только талую воду; он не обращал на них внимания. Он уже пережил многих таких весельчаков и сохранил завидное здоровье в награду за отказ пить грязную радиоактивную воду, которую пили все. Сперва хлориды, потом фториды, а теперь наверняка еще какая-нибудь гадость.

Он сделал большой глоток.

Никто не может сказать, что за отрава может оказаться сегодня в системе городского водоснабжения, сказал он себе. Я чокнутый? Пускай думают так. Однако пить лишь ту воду, в которой уверен, будет только здравомыслящий человек.

***

Нат Халдерсен, скорчившийся, словно младенец в утробе матери, закрыл глаза и попытался облегчить душевную боль. Новый день. Приятный солнечный денек. Счастливые люди гуляют в парке. Отцы с детьми. Он больно закусил губу, заглушая боль разбереженной раны. Он был большим мастером по части самобичевания.

Сенсоры его постели в психотравматическом отделении Мемориальной больницы Флетчера постоянно наблюдали за ним, посылая диктору Брайсу непрерывный поток сведений. Пат Халдерсен знал, что он был человеком без тайн. Гормональный уровень, степень ферментации, дыхание, кровообращение, даже вкус слюны во рту - все немедленно становилось известно больничному персоналу. Когда сенсоры обнаруживали, что уровень его депрессии опустился ниже некоего предела, из тайников матраца высовывались ультразвуковые сопла. Чувствительные рыльца наводились на нужные вены и накачивали его соком силы, чтобы взбодрить. Современная медицина была поистине чудодейственна. Вот только вернуть Халдерсену его семью она не могла.

Дверь открылась. Вошел доктор Брайс. Главный врач смотрелся на все сто: высокий, важный, все еще привлекательный, с седыми висками, ну просто воплощение силы и средоточие тайн. Как всегда, он сделал большую паузу, прежде чем посмотреть на череду экранов дисплеев, показывающих все подробности состояния Халдерсена.

- Нат, - спросил он, - ну, как ты?

- Никак, - буркнул Халдерсен.

- Не расположен поболтать?

- Не особенно. Дай лучше воды.

- Ну, конечно, - Брайс налил стакан воды и подал его Халдерсену. - Ослепительный денек сегодня. В парке погулять не хочешь?

- Я выйду из этой палаты через два с половиной года, доктор. Я уже говорил вам об этом.

- Время часто ломает слово. Физически ты в порядке.

- Я пока этого не чувствую, - ответил Халдерсен. Он протянул пустой стакан. - Еще.

- Чего-нибудь покрепче?

- Водичка хороша, - Халдерсен закрыл глаза. В голове его закружились навязчивые картины: ракетоплан, разваливающийся над, полюсом, пассажиры, сыплющиеся, словно зерна из коробочки мака, Эмили, падающая вниз, вниз с высоты восьми тысяч футов. Ее золотистые волосы подняты вверх холодным ветром, короткая юбка полощется у бедер, длинные стройные ноги судорожно ищут, обо что бы опереться. А рядом падают дети, ангелочки, низринутые с небес. Вниз, вниз, вниз, на белое нежное руно полярных снегов.

- Они покоятся в мире, - говорил Халдерсен. - А я опоздал, и я остался. И заговорил Иов и сказал: "Да сгинет день, когда я был рожден, и ночь, когда было сказано: Вот зачато дитя человеческое" [Ветхий Завет. Книга Иова, гл. 3, ст. 2-3.].

- Это было одиннадцать лет назад, - сказал доктор Брайс. - Почему ты не прогонишь эти навязчивые мысли?

- Глупый разговор. Почему _эти мысли_ не покидают меня?

- Потому что ты этого не хочешь. Ты вжился в свою роль.

- Сегодня что-то трудно говорить, а? Дай мне еще воды.

- Встань и налей сам, - сказал доктор Брайс.

Халдерсон горько усмехнулся. Он встал с постели, чуточку неуверенно пересек комнату и налил себе воды. Он прошел все виды терапии - симпатическую, антагонистическую, наркотическую, шоковую, ортодоксальную, фрейдистскую, трудовую. И все без толку. В его мозгу снова и снова проступала картина раскрывающегося горохового стручка и падающих вниз на фоне голубовато-стального неба фигур. "Бог дал, бог взял, да святится имя его. Душа моя устала от жизни моей" [Ветхий Завет. Книга Иова, гл. 1, ст. 211 гл. 10, ст. 1.]. Он поднес стакан к губам. Одиннадцать лет. Я опоздал на ракетоплан. Я согрешил с Мари, и Эмили умерла, и Джон, и Босс. Интересно, на что похоже падение с такой высоты? На свободный полет? Может, в нем даже есть какое-то удовольствие? Халдерсен осушил стакан.

- Жарковато сегодня, а?

- Да, - согласился Халдерсен.

- Ты точно не хочешь немного прогуляться?

- Ты же знаешь, что нет, - Халдерсен поежился. И вдруг, резко повернувшись, схватил врача за руку. - Когда же это кончится?

- Пока не захочешь забыть.

- Как я могу заставить себя забыть что-то? Тим, Тим, разве нет какого-нибудь снадобья, чего-нибудь, чтобы стереть память.

- Ничего эффективного.

- Врешь, - пробормотал Халдерсен. - Я читал про амнезификаторы. Ферменты, пожирающие РНК памяти. Эксперименты с диизопропилом фторфосфата. С пуромицином С...

- Мы не можем пока контролировать их воздействие, - перебил его доктор Брайс. - Мы не можем так вот запросто отыскать кусок травмированной памяти и стереть ее, оставив нетронутой всю остальную. Нам пришлось бы действовать наугад, в надежде наткнуться на нужную область, и кто знает, что бы мы стерли попутно. Ты бы проснулся, излеченный от своей травмы, но, возможно, не помня ничего, что происходило с тобой, скажем, от четырнадцати до сорока лет. Может, лет через пятьдесят мы будем знать состав и дозу для каждого...

- Я не могу ждать пятьдесят лет.

- Мне очень жаль, Нат.

- Дай мне это лекарство. Может, мне повезет.

- Поговорим об этом в другой раз, ладно? Эти лекарства экспериментальные. Пройдет еще много месяцев, прежде чем я осмелюсь испытать их на человеке. Ты должен всеми силами...

Халдерсен отключился. Он теперь видел лишь внутренним зрением, в миллионный раз возрождая свои горестные воспоминания, привычно возвращаясь к добровольно взятой на себя роли Иова. "Брат я змиям и совам друг. Кожа моя черна на мне, и кости мои истлели от жара. И все во мне уничтожено им, и нет меня; и надежду мою вырвал он, словно древо" [Там же, гл. 7.].

Психиатр продолжал говорить. Халдерсен не слушал его. Он выпил еще воды, стараясь справиться с дрожащими руками.

***

В ту среду Пьер Жерар, его жена, два сына и дочь только к полуночи смогли урвать время, чтобы перекусить. Каждый из них одновременно был и владельцем, и шеф-поваром, и официантом, и уборщиком маленького уютного ресторанчика "Зеленый Горошек" на Сэнсом Стрит. Дела в тот вечер шли необычайно, на редкость чудесно. Как правило, они выкраивали время для еды около половины шестого, перед тем, как начинался вечерний наплыв посетителей, но сегодня люди начали заполнять ресторанчик раньше - видимо, хорошая погода ускорила их обмен веществ - и до самого часа коктейлей ни у кого не было свободной минутки. Жерары привыкли поворачиваться быстро, поскольку владели, наверное, самым популярным в городе семейным бистро, у которого было много страстных приверженцев. Однако, подобная ночь - это уже слишком!

Они скромненько пообедали тем, что осталось: ребрышки цыпленка, немного отдающего жженой пробкой Шато Бейчеваль 97-го года, опавшее суфле и так далее. Их страшно мучила жажда. Одной из их причуд была эвианская вода, импортируемая из Франции. Нога Пьера Жерара вот уже тридцать лет не ступала на землю родного Лиона, но он сохранял многие привычки, свойственные его соотечественникам, в том числе, и тягу к минеральной воде. Французы не пьют много, но употребляемая ими вода должна выливаться только из бутылки и никогда из крана. Иначе есть риск испортить печень. Человек должен заботиться о своей печени.

***

Фредди Монсон в тот вечер заехал на Гиари к Хелен, и они отправились на ту сторону, в Саусалито, чтобы, как обычно, отужинать в "Ондире". "Ондир" был одним из четырех ресторанов - и все четыре славились старыми традициями - в которых он появлялся с неизменным постоянством. Он никогда не изменял своим привычкам. Каждое утро он неизменно просыпался в шесть и в семь уже сидел в оффисе у экрана, изучая то, что произошло на европейском рынке, пока он спал. В семь тридцдть местного времени открывалась биржа Нью-Йорка, и начиналась настоящая работа. В одиннадцать тридцать биржа Нью-Йорка закрывалась, и Монсон шел перекусить - всегда в "Зеленый Горошек", владельцу которого он помог однажды стать миллионером, посоветовав вложить акции в фирмы, слившиеся через два с половиной года в гигантскую "Консолидейтед Нуклеоникс". В тринадцать тридцать Монсон возвращался в оффис и занимался собственными делами на бирже тихоокеанского побережья. Трижды в неделю он кончал в три, но по вторникам и пятницам задерживался до пяти, проворачивая дела на биржах Гонолулу и Токио. Потом - обед, спектакль или концерт - всегда в сопровождении хорошенькой женщины. К двенадцати часам он старался уже быть в постели.

Человек в положении Фредди Монсона _обязан_ быть собранным. Он регулярно утаивал от своих клиентов от шести до девяти миллионов и держал все подробности этих махинаций в голове. Он не мог доверить их бумаге, потому что всюду могли оказаться глаза сканнеров; не мог он прибегнуть и к помощи электроники, поскольку всем известно: доверенное одному компьютеру может оказаться известным какому-нибудь другому, какую бы надежную защиту вы ни применили. Поэтому Монсону приходилось помнить подробности пятнадцати, а-то и больше, сделок, постоянно меняющуюся схему вычетов, а человек, которому приходится держать свои мысли в строгом порядке, быстро привыкает к порядку во всем остальном.

Хелен прильнула к его плечу. Он ощутил тонкий запах психоделических духов.

Монсон переключил машину на саусалитскую сеть и с удовольствием откинулся на спинку сиденья, доверяя управление транспортному компьютеру. Хелен проговорила:

- Знаешь, вчера вечером я видела у Брайсов две скульптуры твоего обанкротившегося друга.

- Пауля Мюллера?

- Его самого. Это очень хорошие скульптуры. Одна из них зажужжала, когда я подошла поближе.

- Что это ты делала у Брайсов?

- Я училась в колледже с Лизой Брайс. Вчера она пригласила нас с Мартой.

- Никогда бы не подумал, что тебе уже столько лет, - сказал Монсон.

Хелен хихикнула:

- Лиза намного моложе мужа, дорогой. Сколько может стоить скульптура Мюллера?

- От десяти до двадцати тысяч. Знатоки дают и больше.

- И при этом он на мели?

- Пауль обладает редким даром к самоуничтожению, - ответил Монсон. - Он просто не понимает, что такое деньги. Этим он спасает в себе художника. Чем глубже он увязает в долгах, тем лучше идет у него работа. Он создает, так сказать, поневоле. Хотя он, похоже, переборщил с последним своим кризисом. От отчаяния он перестал работать вообще. По-моему, это преступление против человечества, когда художник не работает.

- Как ты красиво говоришь, Фредди, - промурлыкала Хелен.

***

Когда Изумительный Монтини проснулся в четверг, он сразу не осознал, что что-то изменилось. Его память была подобна вышколенному слуге, всегда оказывающемуся под рукой, как только его хотят позвать. Так и ряды фактов, закрепленных в его памяти, оставались разрозненными, пока в них не возникала нужда. Библиотекарь мог бы, оглядев полки, заметить пропажу книг. С Монтини же такого не могло случиться. Он повалялся с полчасика в постели, потом встал, принял молекулярный душ, позвонил насчет завтрака, разбудил Надю и велел ей заказать билеты на ракетоплан до Лас-Вегаса. И, наконец, словно пианист, пробегающий перед выступлением несколько арпеджио, чтобы размять пальцы, он обратился в свое хранилище за Шекспиром и не обнаружил его на месте.

Он остался внешне спокойным, только ухватился за астрагал, украшавший киноокно, и в замешательстве уставился на мост. У него никогда не было нужды прилагать какие-либо усилия, чтобы вспомнить какой-нибудь факт. Он просто смотрел, и факт появлялся. Но где же Шекспир? Где левая колонка на 136 странице и правая на 654-й, где правая колонка на странице 806, шестнадцатая строка снизу? Пропали? Он побледнел. На экране его памяти белели одни чистые страницы.

Спокойно. Это необычно, но это не катастрофа. Ты перенапрягся, и ты с этим справишься, вот и все. Расслабься, попытайся достать из хранилища что-нибудь другое...

Нью-йоркская "Таймс", третье октября 1973 года, среда. Так, вот первая страница, очень отчетливо видимая: бейсбольный репортаж в нижнем правом углу, шапка о воздушной катастрофе - крупный черный шрифт, даже кредитная стоимость видна. Отлично. Теперь попробуем...

Сент-луисская "Пост-Диспетч", 19 апреля 1987 года, воскресенье. Монтини вздрогнул. Он видел верхние четыре дюйма страницы и ничего больше. Стерто начисто.

Он пробежался по страницам газет, хранящихся в его памяти. Некоторые из них оказались на месте. Некоторые - нет. Некоторые, как "Пост-Диспетч" - с пробелами.

Его щеки запылали. Кто это решил вдруг позабавиться с его памятью?

Он снова попытался вспомнить Шекспира. Неудача.

Чикагский справочник за 1997 год. На месте.

Учебник географии за третий курс. Вот он - большой красный том с грязными пятнами на страницах.

Ксерокопия бюллетеня за ту пятницу. Отсутствует.

Он рухнул на диван, купленный в Стамбуле, как он помнил, 19 мая 1985 года за 4200 турецких фунтов.

- Надя! - закричал он. - Надя! - Голос его напоминал карканье. Она выглянула из ванной. Льдистый узор вокруг ее глаз был уложен едва ли наполовину, и лицо от этого казалось каким-то перекошенным.

- Как я выгляжу? - торопливо спросил он. - Мой рот... с ним все в порядке? А с глазами?

- Ты красный, как рак.

- Не то!

- Я не знаю, - пожала она плечами. - Ты какой-то взволнованный, но...

- Я лишился половины мира, - сказал Монтини. - У меня, наверное, удар. На лице что-нибудь заметно? Это первый симптом. Зови доктора, Надя! Удар, удар! Это конец Монтини!

***

Пауль Мюллер, проснувшийся в ту среду в полночь и чувствовавший себя странно посвежевшим, никак не мог собрать разбегающиеся мысли. Почему он полностью одет и почему он спал? Видимо, задремал и не заметил, как уснул? Он попытался вспомнить, что он делал днем и не вспомнил. Он испытывал легкое недоумение, но отнюдь не подавленность. Руки чесались по работе. Ему чудились пять скульптур и, казалось, просили, чтобы их начали делать.

Пожалуй, прямо сейчас и нужно начать, подумал он. И поработать до утра. Вот эта маленькая щебечущая вещичка серебристого цвета - с нее и начну. Слеплю остов, а может, и электронику немножко успею...

- Кэрол! - позвал он. - Кэрол, где ты?

В странно пустой комнате загрохотало эхо.

Только теперь Мюллер заметил, как мало вокруг мебели. Кровать... кушетка, а не их двуспальная кровать, стол, шкафчик-термос для продуктов, несколько тарелок. Ни следа ковров. А где скульптуры? Его собственная коллекция лучших работ? Он заглянул в студию и обнаружил голые стены. Все инструменты таинственным образом исчезли, осталось только несколько разбросанных по полу эскизов. А где жена? Кэрол! _Кэрол!_

Ничего не понять. Похоже, пока он дремал, кто-то очистил весь его дом, стащив всю мебель, все скульптуры и даже ковер. Мюллеру приходилось слышать о таких ребятах. Они заявлялись с фургоном и вели себя нагло, разыгрывая киношников. Видимо, они накачали его каким-то наркотиком, чтобы он не мешал. Невыносима была мысль, что он лишился скульптур. Остальное было несущественно, но эта заветная дюжина была ему по-настоящему дорога. Он счел за лучшее вызвать полицию и бросился к аппарату коммуникационной сети, но его не было. И _его_ сперли?

Он зашагал от стены к стене, не в силах найти ответа ни на один вопрос, и тут его взгляд упал на собственную памятную табличку. Позвонить Фредди Монсону и одолжить три куска. Взять билет до Каракаса. Купить инструменты.

До Каракаса? Отдохнуть, что ли? И почему купить инструменты? Видимо, они исчезли до того, как он заснул. Почему? И где его жена? Что вообще происходят? Он подумал, что стоит позвонить Фредди Монсону прямо сейчас, не дожидаясь утра. Фредди может что-нибудь знать. К двенадцати Фредди всегда дома. С ним, наборное, опять одна из этих чертовых кукол, а он не любит, когда его отвлекают. Ну и плевать.

Что толку в друзьях, если их нельзя беспокоить всякий раз, когда тебе плохо?

Он выскочил из комнаты, припоминая, где находится ближайший автомат, и чуть не налетел в холле на гладкого робота-сборщика.

"Эти жестянки не знают жалости, - подумал Мюллер. - Всегда они досаждают человеку". - Этот, видимо, шел к увязшему по уши в долгах семейству Никольсенов, чья квартира располагалась дальше по холлу.

Робот произнес:

- Мистер Пауль Мюллер? Я полноправный представитель "Интернейшил Фабрикейшн Картель Амальгамейтед". Я здесь для того, чтобы напомнить, что на вашем счету значится неоплаченная сумма в размере 9150 долларов 55 центов и что раз вы не ответили на три наших предыдущих извещения, с девяти часов завтрашнего утра с нее будет браться пеня в размере пяти процентов за месяц. Далее, я должен сообщить...

- У тебя что, нейтрончик соскочил? - огрызнулся Мюллер. - Я не должен ИФК ни цента! У меня сегодня паршивое настроение, и не выводи меня из себя!

Робот терпеливо произнес:

- Показать вам копию договора? Пятого января 2003 года вы затребовали от нас следующие металлоизделия: три четырехметровые трубы из старинного иридия, шесть десятисантиметровых сфер из...

- Пятое января 2003 года будет через три месяца, - перебил его Мюллер, - и у меня нет времени выслушивать свихнувшегося робота. Мне необходимо срочно позвонить. Ты можешь соединить меня с линией связи вместо того, чтобы нести эту бредятину?

- Я не уполномочен разрешать вам пользоваться моими возможностями.

- Дело крайней важности, - отрубил Мюллер. - Человеческая жизнь в опасности, а я тут с тобой спорю!

Робот моментально включил сирену, оповещая всю округу об опасности, и выдвинул устройство связи. Мюллер назвал номер Фредди Монсона.

- Я могу обеспечить только звук, - сообщил робот, соединяясь с коммуникационной сетью. Прошла минута. Затем из решетки громкоговорителя на груди робота раздался знакомый глубокий бас Фредди Монсона:

- Слушаю. Чего вы хотите?

- Это я, Пауль. Я очень сожалею, что поднял тебя, Фредди, но у меня большие неприятности. Я так думаю, то ли я сбрендил, то ли все остальные.

- Естественно, все остальные. Что у тебя стряслось?

- У меня исчезла мебель. Робот-сборщик вытрясает из меня девять кусков. Я не знаю, где Кэрол. Я не могу вспомнить, что я делал вчера. Я обнаружил запись насчет билета до Каракаса, сделанную моей рукой, и не могу понять, зачем он мне. И...

- Можешь не продолжать, - сказал Монсон. - Я ничем не могу тебе помочь. У меня самого неприятности.

- Но мне хоть можно прийти к тебе и поговорить?

- Совершенно незачем! - отрезал Монсон. Потом добавил уже более мягко. - Послушай, Пауль, я вовсе не хотел орать на тебя. Но со мной кое-что случилось. Очень неприятное...

- Не притворяйся. У тебя Хелен, и ты желаешь, чтобы я оставил тебя в покое. О'кэй.

- Нет. Честно, нет, - отозвался Монсон. - У меня вдруг произошла большая неприятность. Я оказался в сложной ситуации, и ничем не могу тебе помочь. Мне бы самому кто помог.

- А в чем? Может, я смогу что-нибудь сделать?

- Боюсь, что нет. И с твоего разрешения, Пауль...

- Ответь мне наедай вопрос. Где мне искать Кэрол? Ты не знаешь?

- Я так полагаю, что у мужа.

- Я ее муж.

Большая пауза. Наконец, Монсон произнес:

- Пауль, но она ушла от тебя шестого января и в апреле вышла замуж за Пита Кастина.

- Нет, - сказал Мюллер.

- Что нет?

- Нет, это невозможно.

- Ты что, наглотался таблеток, парень? Нанюхался дряни? Травки накушался? Знаешь, извини, но у меня сейчас нет времени.

- Скажи, по крайней мере, какой сегодня день?

- Среда.

- Какая среда?

- Восьмое мая. Впрочем, скорее, уже девятое, четверг.

- А год?

- Ради бога, Пауль...

- Год?

- 2003.

У Мюллера опустились плечи.

- Фредди, я где-то потерял полгода, Для меня сейчас октябрь 2002 года. Я подцепил заразную форму амнезии. Это единственное объяснение.

- Амнезия, - произнес Монсон. Напряжение в его голосе исчезло. Она и тебя мучает... Амнезия... А может быть - эпидемия амнезии? Она что, заразная? Пауль, тебе действительно лучше зайти ко мне. Знаешь, у меня то же самое...

***

Тот четверг, девятое мая, обещал быть таким же прекрасным днем, как и прошедшая среда. Солнечные лучи снова залили Сан-Франциско. Небо было чистым, воздух - теплым и нежным. Командор Браскет проснулся как всегда рано, заказал обычный спартанский завтрак, просмотрел утренний ксерофакс с новостями, потратил около часа на диктовку мемуаров и часов в девять вышел прогуляться. Он повернул на Хай Стрит - скопище всевозможных магазинов - и обнаружил, что улицы по непонятной причине заполнены народом. У людей были сонные глаза, и они слонялись бесцельно, словно лунатики. Пьяные? Наркоманы? За пять минут командора трижды останавливали молодые люди, интересующиеся, какой сегодня день. Не час, _день_. Он отвечал, кратко и презрительно. Он старался быть терпеливым, но ему было трудно не презирать этих слабых людей, неспособных удержаться от отравления собственного мозга стимулянтами, наркотиками, психоделиками и прочей дрянью. На углу Хай и Масоник его остановила хорошенькая девушка лет шестнадцати, с глазами загнанной лани.

- Сэр, это ведь Сан-Франциско, правда? То есть я собиралась приехать сюда из Питсбурга в мае, а раз сейчас май, то ведь это Сан-Франциско, да?

Командор Браскет, коротко кивнул и раздосадовано отвернулся. Он был рад увидеть через дорогу Луи Сандлера, управляющего местным отделением "Бэнк оф Америка". Сандлер стоял у дверей банка. Командор поспешно перешел улицу.

- Это сущее наказание, Луи, - возмущенно проговорил он. - Вся улица забита ненормальными. Сегодня что, карнавал, посвященный шестидесятым?

Сандлер улыбнулся в ответ и сказал:

- Это меня так зовут? Луи? А вы случайно не знаете моего второго имени? Как-то так получилось, что оно совершенно вылетело у меня из головы.

Только тут до командора Браскета дошло, что в городе происходит нечто ужасное, а может, не только в городе, но и во всей стране, что наконец, случилось то, чего он всегда так опасался: левые захватили власть, и настало время надеть свой старый мундир и сделать все, что в его силах, чтобы отразить врага.

***

Нат Холдерсен проснулся в то утро полным радости и растерянности, чувствуя, что он как-то странно и прекрасно изменился. В мозгу его что-то билось, но это не была боль. Ему казалось, что с его плеч снята гнетущая ноша, что рука смертельного недуга отпустила свою хватку.

Он спрыгнул с постели, полный вопросов:

- Где я? Что это? Почему я не дома? Где мои книги? Отчего я так счастлив?

Помещение походило на больничную палату.

На мозг словно набросили вуаль. Он мысленно приподнял ее и начал вспоминать, что он обратился в... во Флетчеровский Мемориал... в прошлом августе... нет, в позапрошлом в связи с сильным нервным расстройством, вызванным... вызванным...

Он никогда не чувствовал себя более счастливым, чем в тот момент.

На глаза ему попалось зеркало. В нем отражалась верхняя половина Натаниеля Халдерсена, доктора философии. Нат улыбнулся отражению. Высокий, жилистый, носатый человек с густыми соломенными волосами н наивными голубыми глазами улыбнулся в ответ. Отлично сложенное тело. Он расстегнул пижаму. Бледная, лишенная волос грудь; выступающие на плечах эполеты костей.

Я долго болел, подумал Халдерсен. Теперь пора и честь знать. Студенты, наверное, заждались. Хватит валяться. Где одежда?

- Сестра! Доктор! - он трижды нажал кнопку вызова. - Эй! Кто-нибудь!

Никого. Странно. Всегда приходили. Халдерсен пожал плечами и вышел в холл. В дальнем конце он увидел трех санитаров. Они шептались о чем-то, низко склонившись голова к голове. На него они не обратили внимания. Мимо проскользнул робот, неся подносы с завтраком. В то же мгновение по холлу промчался молодой врач. Он даже не остановился, когда Халдерсен окликнул его. Халдерсен раздраженно хмыкнул, вернулся в палату и занялся поисками одежды. Он не нашел ничего, кроме тощей пачки журналов, валяющейся на полу маленькой кладовки. Он еще трижды нажал кнопку. Наконец, в комнату вошел робот.

- Мне очень жаль, - сказал он, - но, персонал больницы сейчас занят. Чем могу служить, доктор Халдерсен?

- Мне нужна одежда. Я ухожу домой.

- Мне очень жаль, но записи о вашей выписке нет. Без распоряжения доктора Брайса, доктора Рейнольдса или доктора Камакуры я не могу вас отпустить.

Халдерсен вздохнул. Он уже знал, что робота не переспоришь.

- Где сейчас эти три джентльмена?

- Они заняты, сэр. Вы, возможно, знаете, что в городе утром сложилась критическая ситуация. Доктор Брайс и доктор Камакура помогают создать комитет общественного спасения. Доктор Рейнольдс сегодня на работе не отмечался, и мы никак не можем его отыскать. Видимо, что он стал жертвой сегодняшнего происшествия.

- _Какого_ происшествия?

- Потери памяти большой частью населения, - ответил робот.

- Эпидемия амнезии?

- Это одно из объяснений происшедшего.

- Как могла... - Халдерсен замолк. Теперь ему стала понятна причина собственной радости. Только вчера днем он обсуждал с Тимом Брайсом возможность применения амнезификатора для его излечения, и Брайс сказал...

Халдерсен больше не помнил причины своей болезни.

- Минутку, - остановил он направившегося к выходу робота. - Мне нужна информация. Почему я оказался здесь?

- Вас мучили неприкаянность и бездеятельность, первопричиной которых, по мнению доктора Брейса, была личная потеря.

- Потеря чего?

- Вашей семьи, доктор Халдерсен.

- Ну да. Все правильно. Я припоминаю... У меня была жена и двое детей. Эмили. И маленькая девочка... Маргарет, Элизабет, что-то в этом роде. И мальчик по имени Джон. Что же с ними случилось?

- Они были пассажирами межконтинентального воздушного лайнера 5-го сентября, рейс сто три - Копенгаген-Сан-Франциско. Ракетоплан разгерметизировался над Арктикой в результате взрыва. Никому не удалось спастись.

Халдерсен выслушал все это совершенно спокойно, словно ему рассказывали про убийство Юлия Цезаря.

- А где в это время был я?

- В Копенгагене, - ответил робот. - Вы собирались вернуться в Сан-Франциско вместе с семьей, однако согласно вашему личному делу, хранящемуся в больнице, вы вступили в чувственную связь с женщиной по имени Мари Расмуссен, встреченной вами в Копенгагене, и вернулись в отель, когда ехать в аэропорт было уже поздно. Ваша жена, видимо, осведомленная о причине вашей задержки, решила не дожидаться вас. Последующая смерть ее и ваших детей привела к появлению у вас сильнейшего чувства вины, так как вы считали себя ответственным за все происшедшее.

- Такую позицию я и _должен_ был занять, - сказал Халдерсен. Преступление и наказание. Моя вина, моя огромная вина. Я всегда слишком болезненно относился к греху, даже когда грешил сам. Из меня вышел бы отличный ветхозаветный пророк.

- Желаете выслушать дальше, сэр?

- А что там дальше?

- В архиве есть доклад доктора Брайса, озаглавленный: "Комплекс Иова". Изучение гипертрофированного чувства вины.

- От этого меня избавь, - сказал Халдерсен. - Можешь идти.

Он остался в одиночестве.

"Комплекс Иова? - подумал он. - Не слишком-то подходит, а? Иов не был грешником, и все же постоянно подвергался наказанию. Порой просто из-за прихоти Всемогущего. Я бы сказал, что мое с ним отождествление носит несколько поверхностный характер. Тут скорее Каин: "И воззвал Каин к Господу: "Наказание мое больше, чем я могу вынести" [Ветхий Завет. Книга Бытие, гл. 4, ст. 13.]. Каин был грешником. В моем же случае согрешил я, а Эмили умерла за это. Когда? Одиннадцать, пятнадцать лет назад? Теперь я не знаю об этом ничего, кроме того, что только что сказал мне робот. Я бы определил это как искупление забвением. Я искупил свой грех и отныне свободен. Мне больше незачем здесь оставаться. Врата узки и извилист путь, в жизнь ведущий, и мало число тех, кто его отыщет. Мне надо идти. Может быть, я чем-то смогу помочь другим".

Он завязал пояс купального халата, напился воды и вышел из палаты. Никто его не остановил. Лифт, похоже, не работал, но он отыскал лестницу и спустился по ней, хотя его отвыкшие от движения суставы чуть ли не скрипели. Ему год, если не больше, не приходилось ходить далеко. На первом этаже царил хаос: повсюду сновали возбужденные доктора, санитары, пациенты, роботы. Роботы вовсю старались успокоить людей и вернуть каждого на свое место.

- Разрешите, - решительно и спокойно повторял Халдерсен, прокладывая себе путь. - Разрешите. Разрешите, - он вышел, так никем и не задержанный, через центральный вход. Воздух был свеж, словно молодое вино. Халдерсен чуть не заплакал, когда он защекотал его ноздри. Он был свободен. Искупление забвением. Происшествие в небе Арктики больше не занимало его мысли. Он глядел на него со стороны, словно это случилось с семьей кого-то другого и очень давно. Халдерсен бодро зашагал по Ван Несс, чувствуя, как былая сила возвращается ногам с каждым шагом. Вдруг из двери выскочила безудержно рыдающая молодая женщина и с размаху налетела на него. Он подхватил ее и не дал ей упасть, удивляясь неизвестно откуда взявшейся у него силе. Она задрожала и прижалась к его груди.

- Могу ли я что-нибудь сделать для вас? - спросил он. - Могу я чем-нибудь вам помочь?

***

Фредди Монсон начал испытывать панику еще в среду, за ужином в "Ондине". Неожиданно его стала раздражать Хелен, обставившаяся цыплятами с трюфелями, и он начал думать о бизнесе. К его изумлению, оказалось, что он не может вспомнить все детали. Так он почувствовал первый испуг.

Все осложнилось еще тем, что Хелен продолжала тараторить про искусство звуковой скульптуры вообще и о Пауле Мюллере в частности. Она проявляла такой интерес, что у Монсона начала зарождаться ревность. Не собирается ли она прыгнуть из его постели к Паулю? Не подумывает ли она о том, чтобы сменить богатого, обаятельного, но совершенно прозаического биржевика на безответственного, безденежного, но необычайно одаренного скульптора? Конечно, Хелен бывала в компании и других мужчин, но Монсон всех их знал и не считал соперниками, они были пустышками, свитой, призванной заполнять те ночи, когда у него не было для нее времени. Пауль Мюллер - совершенно другое дело. Монсону была невыносима мысль, что Хелен может бросить его ради Пауля. Поэтому он мысленно переметнулся на манипуляции прошедшего дня. Он удержал на тысячу долларов привилегированных акций Лунного Транзита из вклада Шеффера, заложив их в качестве дополнительного обеспечения, чтобы покрыть дефицит в собственном долговом обязательстве фирме Комсат, а потом, подоив счет Ховарда на пять тысяч акциями Юго-восточной Энергетической Корпорации, он... или эти акции позаимствованы со счета Брюстера? У Брюстера преимущественно акции предприятий общественного пользования. У Ховарда тоже, но он строит свое благополучие на Среднеатлантической Энергетической и вряд ли имеет отношение к Юго-Восточной. Так или иначе, вложил ли он эти акции в угорихское Оборудование по Обогащению Урана или пустил их в качестве своих маклеров в Антарктическую Аренду Буровых Машин? Он не мог вспомнить.

Он не мог вспомнить!

Он не мог вспомнить...

Каждое дело лежало на своей полочке в его памяти. Но все детали куда-то пропали. В голове кружились и сталкивались цифры, словно мозг его парил в невесомости. Все сегодняшние дела вдруг улетучились. Это испугало его. Он принялся механически пережевывать пищу, соображая, как бы ему уйти отсюда, избавиться от Хелен, добраться до дому и постараться восстановить в памяти сегодняшние действия. Странно, он отчетливо помнил все, что происходило вчера - колебания Ксерокса, двойной опцион Стил - но сегодняшний день был начисто стерт, минута за минутой.

- Тебе хорошо? - спросила Хелен.

- Нет, - ответил он. - Похоже, я что-то подхватил.

- Венерианский вирус. Он всех мучает.

- Да, должно быть, так. Венерианский вирус. Тебе, пожалуй, сегодня лучше оставить меня.

Они прикончили десерт и торопливо вышли из ресторана. Он подбросил Хелен до ее квартиры. Чувствовалось, что она была сильно расстроена, и это обеспокоило его, но совсем не так, как то, что случилось с его головой. Оставшись в одиночестве, он попытался восстановить события сегодняшнего дня, но оказалось, что теперь он не помнит гораздо больше. В ресторане он еще помнил, что за кусок он урвал и откуда, хотя и не твердо знал, что он собирался делать с каждым из них. Теперь он не мог даже припомнить названий акций. На руках у него было на несколько миллионов чужих денег, все подробности он держал в голове, а мозг отказывался ему служить. К тому времени, как позвонил Пауль Мюллер - это было уже за полночь - в нем начало подниматься отчаяние. Он слегка воспрял духом, впрочем, только слегка, узнав, что странные вещи, затронувшие его мозг, поразили Мюллера гораздо сильнее. Мюллер не помнил ничего, происшедшего позднее прошлого октября.

- Ты обанкротился, - вынужден был объяснить ему Монсон. - Ты носился с сумасшедшей идеей учредить центральный пункт обмена произведений искусства, нечто вроде биржи - такое может прийти в голову только художнику. Ты не позволил мне и слова сказать поперек. Потом ты принялся подписывать векселя и условные долговые обязательства, и раньше, чем твоему проекту исполнилось шесть недель, тебе предъявили с полдюжины судебных исков - дело начало выдыхаться.

- Когда все это началось?

- Эта идея обуяла тебя в начале ноября. К рождеству у тебя уже были серьезные неприятности. Ты уже наделал кучу долгов, которые так и оставались непогашенными, и твое имущество пошло с молотка, В твоей работе наступил странный застой, ты не мог ничего создать. Ты действительно ничего не помнишь, Пауль?

- Совершенно ничего.

- В феврале наиболее рьяные кредиторы стали обращаться в суд. Они забрали все, кроме мебели, а потом забрали и мебель. Ты обошел всех своих друзей, но они не смогли собрать даже и близкую сумму, потому что ты одалживал тысячи, а должен был сотни тысяч.

- А тебя я насколько расколол?

- На одиннадцать кусков, - ответил Монсон. - Но о них ты не тревожься.

- Я и не тревожусь. Я вообще ни о чем не тревожусь. Ты говорил, у меня был застой? - протянул Мюллер. - Все в прошлом. У меня руки тянутся к работе. Все, что мне нужно, это инструменты... то есть деньги, чтобы, купить инструменты.

- Сколько они могут стоить?

- Два с половиной куска, - ответил Мюллер.

Монсон откашлялся:

- Хорошо. Я не могу перевести их на твой счет, потому что тогда они отправятся в карманы кредиторов. Я возьму в банке наличные. Ты возьмешь завтра три куска, и вперед!

- Благослови тебя бог, Фредди, - сказал Мюллер. - Эта амнезия неплохая штука, а? Деньги так заботили меня, что я не мог работать. А теперь я совершенно спокоен. Я все еще в долгах, но меня это ни капельки не волнует. Теперь расскажи, что случилось с моей женой?

- Кэрол все это надоело, и она ушла, - ответил Монсон. - Она с самого начала была против этой идеи. Когда тебя закрутило в жерновах, она вовсю старалась вытащить тебя, но ты все пытался свести концы с концами при помощи новых долгов, и она обратилась в суд за разводом. Когда она стала свободной, на сцене появился Пит Кастин.

- В это труднее всего поверить. Выйти замуж за дилера, за человека, не способного ничего создать... настоящего паразита...

- Они всегда были хорошими друзьями, - перебил Монсон. - Не буду говорить, что любовниками, потому что не знаю, но они всегда были близки. И Пит не так уж и ужасен. Он обладает хорошим вкусом, интеллигентностью, всем, чем может обладать художник, конечно, кроме одаренности. Я думаю, что Кэрол попросту устала от одаренных мужчин.

- Как я это воспринял? - спросил Мюллер.

- По тебе ничего нельзя было сказать, Пауль. Ты был слишком занят своими финансовыми делами.

Мюллер кивнул. Он задумчиво подошел к одной из своих работ трехметровой конструкции из тонких опалесцирующих стержней, пробегающей весь звуковой спектр до верхнего предела слышимости, и провел двумя пальцами по глазку активатора. Скульптура принялась тихонько бормотать. Мюллер немного постоял и сказал:

- У тебя был очень расстроенный голос, когда я разговаривал с тобой по фону, Фредди. Ты говорил, у тебя тоже амнезия?

Стараясь, чтобы голос его звучал как можно беззаботнее, Монсон ответил:

- Я обнаружил, что не могу припомнить некоторые важные сделки, заключенные сегодня. К несчастью, все подробности этих сделок хранились у меня в голове. Но может быть, все это вернется, когда я высплюсь.

- Да. В этом я тебе никак не могу помочь.

- Никак.

- Фредди, откуда взялась эта амнезия?

Монсон пожал плечами.

- Наверное, кто-то высыпал что-нибудь в воду, или нашпиговал им пищу, или еще что-нибудь. Теперь такое время, что никогда ни в чем не можешь быть уверен. Знаешь, Пауль, мне надо поработать. Если хочешь, можешь лечь у меня...

- Спасибо, мне совершенно не хочется спать. Я заскочу утречком.

Когда скульптор ушел, Монсон около часа лихорадочно сражался с амнезией, но потерпел неудачу. Он так и не вспомнил того, что хотел. В третьем часу ночи он принял снотворное, действие которого длилось четыре часа, и заснул. Когда он проснулся, то с ужасом осознал, что ничего не помнит, начиная с первого апреля и кончая вчерашним днем. В течение этих пяти недель он совершал бесчисленные перемещения ценных бумаг, используя собственность других в качестве параллельного обеспечения, играя на своей способности возвращать каждый маркер на место раньше, чем владелец решит поинтересоваться состоянием своих дел. Он всегда все помнил. Теперь он не мог вспомнить ничего. Он вошел в свой оффис в семь часов утра, как обычно, и привычно включил каналы информации, чтобы просмотреть курсы на, биржах Цюриха и Лондона. Но колонки цен на экране были какими-то странными, и он понял, что оказался не у дел.

***

В этот самый момент домашний компьютер доктора Тимоти Брайса послал сигнал, и из-под подушки донесся тихий, но настойчивый тревожный голос:

- Время вставать, доктор Брайс. - Брайс завозился. После запрограммированного десятисекундного интервала голос произнес, но на этот раз более резко: - Время вставать, доктор Брайс! - Брайс сел на кровати и вовремя: поднятая с подушки голова предотвращала третье, более неприятное предупреждение, за которым следовали мощные аккорды симфонии "Юпитер". Психиатр открыл глаза.

К своему удивлению он обнаружил, что делит постель с ошеломительно красивой девушкой.

Девушка была смуглой блондинкой с медового цвета волосами, полными бледными губами и тонкой стройной фигурой. Она выглядела чрезвычайно, молодой, по крайней мере, лет на двадцать моложе его. На вид ей можно было дать лет двадцать пять - двадцать семь. На ней не было ничего, и она крепко спала, непроизвольно надув губки. Его не удивила ни ее красота, ни ее нагота, ни ее молодость. Он был ошарашен тем, что не имел ни малейшего понятия, кто она такая и как она оказалась его постели. У него было такое чувство, что он вообще видит ее в первый раз. Во всяком случае, имени ее он не знал уж точно. Может, он подцепил ее вчера на вечеринке? Он никак не мог вспомнить, где он был вчера вечером, и тихонько тронул ее за локоть.

Она мгновенно проснулась, заморгала и с усилием тряхнула головой.

- Ой! - воскликнула она, увидев его, и до подбородка закрылась простыней. Потом улыбнулась и отбросила ее в сторону. - Это глупо, глупо быть скромницей _сейчас_.

- Согласен. Привет.

- Привет, - сказала она. Она выглядела такой же смущенной, как и он.

- Это звучит идиотски, - признался он. - Похоже, что я вчера накурился какой-то дряни, потому что, боюсь, я не совсем помню, как затащил вас сюда. И как вас зовут?

- Лиза, - сказала она. - Лиза... Фальк, - она перескочила через свое второе имя. - А вас...

- Тим Брайс.

- Вы не помните, где мы встретились?

- Нет, - ответил он.

- И я тоже.

Он поднялся с постели, испытывая некоторые неудобства из-за собственной наготы и борясь со смущением.

- Мы, должно быть, накурились одной и той же дряни. Знаете, стеснительно улыбнулся он, - я даже не помню, хорошо ли мы провели с вами эту ночь. Надеюсь, все было отлично.

- Думаю, что да, - ответила она. - Я тоже ничего не помню. Но у меня очень приятное чувство... как со мной всегда бывает после... она остановилась. - Мы не могли встретиться только вчера вечером, Тим, и...

- Откуда ты знаешь?

- У меня такое чувство, что я знаю тебя гораздо дольше.

Брайс пожал плечами.

- Не понимаю. Все-таки, видимо, мы были вчера хороши, может, вообще чуть тепленькие. Мы встретились, пришли сюда и... что дальше?..

- Нет. Я чувствую себя здесь, как дома. Словно я хожу к тебе очень давно.

- Прекрасная идейка. Но я уверен, что это не так.

- Тогда почему я чувствую себя здесь как дома?

- В каком смысле?

- Во всех смыслах, - она подошла к шкафчику и положила руку на сенсор. Дверца открылась. Видимо, он настроил компьютер на ее прикосновение. Интересно, когда он успел сделать это? Она заглянула внутрь.

- Моя одежда, - сказала она. - Гляди. Все эти платья, пальто, туфли. Целый гардероб. Никаких сомнений. Мы живем вместе, но забыли об этом.

По его спине пробежал холодок.

- Что с нами сделали? Слушай, Лиза, давай-ка оденемся, поедим и сходим в больницу, обследуемся. Нам...

- В больницу?

- Во Флетчеровский Мемориал. Я ведь психиатр. Нам вчера что-то подсунули такое, что вызывает ретроградную амнезию, и мы страдаем теперь провалами памяти. Это может оказаться серьезным. Если это снадобье вызывает повреждение мозга, амнезия может быть необратимой, а мы с тобой до сих пор топчемся на месте.

Она испуганно поднесла пальцы к губам. Брайс ощутил внезапное теплое желание защитить эту прекрасную незнакомку, оберегать ее и заботиться о ней и осознал, что он, видимо, влюбился, хотя и не помнил, кто она такая. Он стремительно подошел к девушке и крепко и пылко обнял ее. Она прижалась к нему, и плечи ее дрогнули.

Без четверти восемь они вышли из дома и пошли по непривычно пустым улицам в больницу. Брайс ввел девушку в помещение для персонала. Тед Камакура был уже там, готовый к обходу. Невысокий японец коротко кивнул и сказал:

- Приветствую, Тим, - глаза его замигали. - Здравствуйте, Лиза. Зачем вы здесь?

- Ты ее знаешь? - спросил Брайс.

- Почему ты спрашиваешь?

- Это очень серьезно.

- Конечно, знаю, - ответил Камакура, и его приветливая улыбка сразу же пропала. - Что-нибудь произошло?

- Ты ее, может, и знаешь, а я - нет, - сказал Брайс.

- Господи. Кому и знать ее, как не тебе.

- Скажи мне, кто она, Тед?

- Это твоя жена, Тим. Вы уже пять лет, как женаты.

***

В то утро Жерары успели к половине двенадцатого прибраться и тихонько готовили "Зеленый Горошек" к дневному наплыву. В кастрюлях вовсю бурлил суп, противни с эскарже готовы были отправиться в печь, соус принимал необходимую остроту. Пьер Жеpap был чуточку удивлен, что большинство постоянных посетителей не спешило оказаться в зале. Не было видно даже мистера Монсона, обычно пунктуально являющегося в половине двенадцатого. Некоторые посетители не пропускали ленч в "Зеленом Горошке" вот уже пятнадцать лет. На бирже, видимо, произошло нечто поистине ужасное, подумал Пьер, раз все эти финансисты остались у своих панелей и оказались настолько занятыми, что не нашли времени позвонить и отменить свои заказы. Возможно, так оно и было. Просто невероятно, чтобы все постоянные посетители вдруг забыли предупредить его. А может, биржу взорвали. Пьер записал на табличке, что после ленча следует позвонить маклеру и справиться о случившемся.

***

В два часа пополудни в тот четверг Пауль Мюллер был в "Художественных товарах Мечникова" на северном побережье. Ему надо было купить сварочный карандаш, кое-что из металла, громкоговорящие краски и прочие вещи, необходимые для возрождения его карьеры скульптора.

Мечников сухо приветствовал его словами:

- Ничего в кредит, мистер Мюллер, даже на никель не отпущу.

- Великолепно. Сегодня я плачу наличными.

Дилер просветлел.

- Если так, то все в порядке. Неприятности кончились?

- Надеюсь, что так, - ответил Мюллер.

Он подал перечень. Все вместе это стоило 2300 долларов. Когда подошло время платить, он объяснил, что должен просто-напросто дойти до Монтгомери-Стрит и взять деньги у своего приятеля Фредди Монсона, который должен ему три куска. Мечников снова начал багроветь.

- Пять минут, - успокоил его Мюллер. - Я вернусь через пять минут!

Однако, когда он добрался до оффиса Монсона, то обнаружил, что внутри царит беспорядок, а самого Монсона не видно.

- Он не оставлял конверта для мистера Мюллера? - спросил он у потерявшей рассудок секретарши. - Мне обещали вчера передать здесь в руки нечто очень важное. Вы не посмотрите?

Девушка попросту бросилась от него прочь. Так же поступила и другая. Дородный маклер сказал, чтобы он уходил.

- Мы закрываемся, парень! - рявкнул он.

Растерянный Мюллер вышел на улицу.

Не рискнув возвращаться к Мечникову с известием, что он все-таки не может заплатить, Мюллер отправился домой. Около двери расположились три робота-сборщика, принявшиеся обрушивать на его голову обещания всевозможных кар, как только он подошел.

- Очень жаль, - сказал Мюллер, - но я совершенно ничего этого не помню.

Он вошел к себе и со злостью плюхнулся на голый пол, думая о великолепных скульптурах, с которыми мог бы сейчас возиться, попади ему в руки инструменты. Пришлось ограничиться эскизами. В конце концов, эти, кровопийцы оставили ему бумагу и карандаш. Это не так удобно, как экран компьютера и световой карандаш, однако Микеланджело и Бенвенуто Челлини великолепно обходились и без компьютерного экрана и светового карандаша.

В четыре часа раздался звонок в дверь.

- Убирайся! - заорал Мюллер в микрофон. - Вали к моему поверенному. Я не собираюсь выслушивать тебя, жестянка. Следующего же полоумного робота, который попробует сунуться сюда, я...

- Это я, Пауль, - произнес отнюдь не механический голос.

Он бросился к двери. Снаружи, окружая Кэрол, стояло семь роботов и они пытались войти, но он отшвырнул их в сторону и пропустил девушку. Робот никогда не рискнет поднять лапу на человеческое существо. Он с размаху двинул дверью по их металлическим лбам и запер ее на замок.

Кэрол выглядела совсем хорошо. Ее волосы были длиннее, он помнил их, и она прибавила фунтов восемь во всех подходящих местах. Она была одета в сверкающее платье пикабу, которого он никогда не видел и которое было абсолютно не к месту днем, но на ней оно смотрелось просто великолепно. Она выглядела по крайней мере лет на пять моложе, чем на самом деле; видимо, полтора месяца жизни с Питом Кастином дали ей больше, чем девять лет с Паулем Мюллером. Она покраснела. Она тоже выглядела несколько скованной и напряженной, но это, похоже, было явлением чисто поверхностным, результатом какого-то огорчения последних нескольких часов.

- Похоже, что я потеряла свой ключ, - произнесла она.

- Что ты здесь делаешь?

- Я не понимаю тебя, Пауль.

- Я хочу сказать, зачем ты пришла?

- Я здесь _живу_.

- Вот как? - хрипло рассмеялся он. - Это очень забавно.

- У тебя всегда было ужасное чувство юмора, Пауль, - она остановилась позади него. - А вот это уже не шутки. Где _все_? Мебель, Пауль. Мои вещи, - она неожиданно расплакалась. - Я совсем расклеилась. Я проснулась сегодня в какой-то совершенно странной комнате, совершенно одна и весь день проходила в каком-то дурмане. Наконец, я пришла домой и вижу, что ты выбросил все вещи, которые мы с тобой нажили вместе и все... - она закусила губу. - Пауль!

"И у нее тоже, - подумал он. - Эпидемия амнезии".

Он тихо сказал:

- Очень смешно об этом спрашивать, Кэрол, но не скажешь ли ты мне, какой сегодня день?

- Ну... четырнадцатое сентября... или пятнадцатое...

- 2002 года?

- А ты что думал? 1776-го?

"У нее еще хуже, чем у меня, - сказал себе Мюллер. - Она потеряла еще целый месяц. Она забыла про мое рискованное предприятие. Она забыла, что я потерял все деньги. _Она забыла, что ушла от меня_. Она считает, что она все еще моя жена".

- Иди сюда, - сказал он и провел ее в спальную. Он показал на кушетку, стоящую на месте их кровати. - Сядь, Кэрол! Я должен тебе кое-что объяснить. Вряд ли в этом много смысла, но я постараюсь быть понятным.

***

Ввиду подобных обстоятельств, концерт Нью-йоркской филармонии, назначенный на четверг, был отменен. Тем не менее, оркестр в половине третьего собрался на репетицию. Союз требовал ежедневных (оплачиваемых) репетиций. Поэтому оркестр собрался, несмотря на происходящий катаклизм. Но сразу же возникли трудности. Маэстро Альварес, дирижирующий исключительно электронной палочкой и гордо отвергающий партитуру вообще, внезапно, словно рухнув в волчью яму, в замешательстве осознал, что "Четвертая" Брамса полностью улетучилась у него из головы. Оркестр весьма разнообразно отреагировал на его неуверенное дирижирование. У некоторых музыкантов не возникло никаких трудностей, но ведущий скрипач в ужасе уставился на свою левую руку, соображая, как поставить пальцы, чтобы извлечь из скрипки нужные ноты, второй гобой никак не мог найти нужные клапаны, а первый фагот безуспешно пытался собрать свой инструмент.

***

К вечеру Тим Брайс уже собрал достаточно сведений, чтобы понять, что же произошло не только с ним и с Лизой, но и со всем городом. Снадобье - или снадобья - почти наверняка распространенное через систему городского водоснабжения, повредило память почти каждого жителя. Беда современной жизни, подумал Брайс, заключается в том, что наука каждый год приводит ко все новым и все более ужасным бедствиям, но забывает дать заодно и способ бороться с ними. Лекарства, влияющие на память - не новинка. Они появились тридцать - сорок лет назад. Некоторые из них он изучал. Память - это частично химические, частично электрические процессы. Некоторые лекарства воздействуют на электропроводные окончания, через которые проходят нервные импульсы, некоторые - на молекулы, на которых основана долговременная память. Брайс знал способы нарушения кратковременной памяти путем стирания цепочек рибонуклеиновой кислоты, РНК памяти, с помощью которых происходит запоминание. Но все эти лекарства были экспериментальными, неуправляемыми, способными подчас выкинуть совершенно неожиданный фокус. Он не решался испытывать их на человеке. Он и представить себе не мог, что кто-то попросту высыпет их в акведук, подвергая город всеобщей лоботомии.

Его кабинет во Флетчеровском Мемориале превратился в импровизированный центр, руководящий спасением Сан-Франциско. Здесь были, мэр, съежившийся и бледный, шеф полиции, измотанный и растерянный, периодически потирающий поясницу и глотающий таблетки, сонный представитель коммуникационной сети, нервно оглядывающий сляпанную на скорую руку систему, с помощью которой приказы Комитета Общественного Спасения, возглавляемого Тимом Брайсом, становились известными всему городу.

От мэра не было вообще никакого толка. Он не мог вспомнить даже дорогу до своего кабинета. Шеф полиции был в еще худшей форме: он всю ночь провел на ногах, поскольку забыл, помимо прочих вещей, свой домашний адрес и боялся спросить об этом компьютер в страхе, что его лишат должности за пьянство. К настоящему моменту шеф полиции знал, что не у него одного сегодня проблемы с памятью; он узнал в архиве адрес и даже успел позвонить жене, но был близок к потере сознания. Брайс настоял на том, чтобы эти двое оставались здесь в качестве символов порядка; ему были нужны их лица и голоса, но отнюдь не помощь их сбившихся с панталыку служб.

По кабинету слонялась дюжина или около того разных людей. В пять часов пополудни Брайс сделал заявление по радио, прося всех, чья память о последних событиях осталась неповрежденной, собраться во Флетчеровском Мемориале.

- Если за последние двадцать четыре часа вы не пили водопроводной воды, с вами все в порядке. Приходите сюда. Вы нам нужны.

Собралась прелюбопытная компания. Там был прямой, словно шомпол, старый генерал космоса Тейлор Браскет, помешанный на пище без примесей и пивший исключительно талую горную воду. Там была семья французских рестораторов: мать, отец и трое взрослых детей, предпочитающих минералку родной страны. Был там торговец компьютерами по имени Макберни, уезжавший по делам в Лос-Анджелес и поэтому не пивший местной воды. Был там местный полицейский по имени Олдер, проживающий в Окленде, где не было случаев потери памяти, он бросился прямиком по берегу, лишь только услышал, что в Сан-Франциско беда. Это было еще до того, как по распоряжению Брайса все дороги в город были перекрыты. Были там и другие, чьи цели были сомнительны, а память в порядке.

Три экрана, поставленных представителем коммуникационной службы, показывали происходящее в ключевых точках города. Сейчас на одном из них был район Фишермановой Пристани, снимаемый с площади Жирарделли, на другом - вид на финансовый район с вертолета, кружащегося над старым Ферри Билдинг Музеум, на третьем - Голден Гейт Парк, обозреваемый камерой, установленной на грузовичке. Везде было одно и то же: суетящиеся люди, задающие вопросы и не находящие ответов. Пока еще не было заметно открытого грабежа. Не было пожаров. Полицейские те, кто был способен действовать - держались наготове. Роботы для подавления волнений патрулировали центральные улицы, готовые, если будет нужно, накрывать паникующие толпы вязким одеялом из пены.

Брайс обратился к мэру:

- Я хотел бы, чтобы в шесть часов тридцать минут вы обратились к народу с призывом сохранять спокойствие. Мы дадим вам все, что нужно будет сказать.

Мэр промычал что-то нечленораздельное.

- Не беспокойтесь, - сказал Брайс. - Вот вам слуховой аппарат, я скажу вам все, что надо. Сосредоточьтесь на том, чтобы говорить внятно и смотреть в камеру. Если вы будете дергаться, словно испуганный кролик, нам всем конец. Если вы будете выглядеть спокойным, мы, может быть, и выпутаемся.

Мэр закрыл лицо руками.

Тед Камакура шепнул:

- Нельзя выпускать его в эфир, Тим! Он сломался, и это будет заметно!

- Мэр города обязательно должен показаться, - возразил Брайс. Дай ему двойную дозу возбуждающего. Пускай произнесет одну единственную речь и отправляется домой.

- А кто тогда будет говорить потом? - спросил Камакура. - Ты? Я? Шеф полиции Деннисон?

- Не знаю, - протянул Брайс. - Нам нужен авторитетный человек, чтобы выступать примерно каждые полчаса, и будь я проклят, если у меня есть для этого время. Или у тебя. А Деннисон...

- Могу я предложить кое-что, джентльмены? - это был старый космический волк Браскет. - Я хочу предложить себя в качестве информатора. Вы согласитесь, что у меня довольно большой авторитет. И я привык разговаривать с людьми.

Брайс с ходу отмел эту идею. Этого чокнутого правого, этого сочинителя страстных бредовых посланий в каждую газету штата, этого современного Пола Ревира? Его - в информаторы? Однако, подумав, он согласился. Никто по-настоящему не обращает внимания на такие крайние политические взгляды. Пожалуй, девять из десяти жителей Сан-Франциско, если не все десять, видят в Браскете всего-навсего героя Первой Экспедиции на Марс. Командор был старым конем чистых кровей, элегантный, подтянутый, свежий. Глубокий голос, немигающие глаза. Воплощение силы и уверенности.

Брайс сказал:

- Командор Браскет, если мы сделаем вас Председателем Комитета Общественного Спасения...

У Камакуры перехватило дыхание.

- ...могу ли я быть уверен, что заявления, которые вы будете делать с экрана, будут строго ограничены рамками решений, вырабатываемых Комитетом в целом?

Командор Браскет холодно усмехнулся:

- Вы хотите, чтобы я был вашим ставленником, так?

- Нашим информатором с официальном титулом Председателя.

- Как я сказал: ставленником. Хорошо, я согласен. Я буду послушно открывать и закрывать рот, словно марионетка, и не позволю себе своих радикальных экстремистских высказываний. Вы ведь этого хотите?

- Я полагаю, мы верно поняли друг друга, - сказал Брайс и улыбнулся, получив в ответ на удивление теплую улыбку.

Он нажал клавишу на панели информационного устройства. Кто-то, находящийся восемью этажами ниже, откликнулся, и Брайс спросил:

- Что нового говорят анализы?

- Я переключу вас на доктора Мэдисона.

На экране возник доктор Мэдисон: пухлый краснолицый мужчина, похожий на торговца пивом. Он возглавлял отделение радиоизотопов и знал свое дело.

- Это действительно водопровод, Тим, - сказал он сразу же. - Мы говорили это еще полтора часа назад, а теперь мы знаем это наверняка. Я выделил следы двух супрессантов мозга, и похоже, там есть еще третий. Одно хорошо: все это не смертельно.

- Расскажи мне про них, - попросил Брайс.

- Прежде всего, мы имеем целую кучу производных ацетилхолина, начал Мэдисон, - которые рассоединяют синапсы и нарушают кратковременную память. Затем имеется еще что-то вроде производного пуромицина, расщепляющего белок, влияющее на РНК памяти и затрагивающее более глубокую память. Подозреваю, что мы можем столкнуться с каким-нибудь новым экспериментальным амнезификатором, с чем-то, чего я пока еще не выделил, способным вызвать повреждения основной моторной памяти. Так что мозг поражается и сверху, и в середине, и в глубине.

- Это многое объясняет. Люди, не помнящие, что они делали вчера, люди, не помнящие взрослую жизнь и те, кто не может вспомнить даже собственного имени... эта штука задевает все уровни.

- В зависимости от метаболизма, возраста, структуры мозга и количества выпитой вчера воды.

- Вода все еще отравленная? - спросил Брайс.

- Я осмелюсь сказать, что нет, Я исследовал пробы воды из районов, близких к месту забора. Там все в порядке. Служба водоснабжения провела проверку по всей линии; они говорят то же самое. Видимо, эта дрянь попала водопровод вчера утром, дошла до города и теперь вся уже сошла. В трубах может что-нибудь остаться, поэтому с водой пока надо быть поосторожней.

- Что говорит фармакопея о действии этой штуки?

Мэдисон пожал плечами.

- Одни предположения. Тебе известно, об этом больше, чем мне. Это пройдет?

- Только не в обычных условиях, - ответил Брайс. - Происходящее можно рассматривать как процессы обрыва соединительных цепей и копирования поврежденной памяти случайным образом. Так сказать, перевод, на другой путь - а именно: создания дубликата поврежденного места при том, однако, условии, что эта копия не будет, в свою очередь, стерта. К одним людям память вернется, хотя и по кусочкам, через несколько дней или недель. К другим - нет.

- Прекрасно, - сказал Мэдисон. - Ладно, не буду тебя отвлекать, Тим.

Брайс щелкнул выключателем и обратился к представителю коммуникационных сетей:

- У вас есть слуховой аппарат? Приладьте его за ухо достопочтенному мэру.

Мэр затрепетал. Аппарат был установлен на место.

Брайс сказал:

- Мистер мэр, я собираюсь произнести речь, а вы будете повторять ее вслед за мной. Вот о чем я хочу вас попросить прежде, чем дать вам время собраться: внимательно вслушивайтесь в то, что я буду вам говорить. Говорите не спеша и представьте, что завтра выборы и ваше избрание зависит от того, как вы сегодня будете держаться. Не стоит зажимать себя. Передача пойдет с пятнадцатисекундной задержкой, у нас есть стирающее устройство, так что мы сможем исправить любую вашу оговорку. Нет абсолютно никаких причин держаться напряженно. Ну как? Способны вы выложиться?

- У меня голова идет кругом.

- Просто слушайте то, что я буду вам говорить и повторяйте это в камеру. Отбросьте все свои политические рефлексии. Сейчас вам представился удобный случай показать себя героем. Мы переживаем исторический момент, мистер мэр. Все наши поступки будут потом изучаться, как изучают сейчас события пожара 1906 года. А теперь начали. Повторяйте за мной: "Люди прекрасного города Сан-Франциско"...

Слова легко слетали с губ Брайса и, чудо из чудес, мэр повторял их чистым и звучным голосом. Окончив речь, Брайс почувствовал вздымающуюся внутри него волну силы и уверенности, словно он был избранным вождем города, а не самозванным диктатором. Это было любопытное чувство, граничащее с экстазом. Лиза, наблюдавшая за его действиями, послала ему влюбленную улыбку.

Он улыбнулся в ответ. В эту минуту своей славы он был почти способен забыть про боль, причиненную тем, что память об их совместной жизни исчезла без следа. Все остальное осталось. Но пять лет супружеской жизни были стерты начисто с идиотской избирательностью проклятым наркотиком. Камакура сказал ему недавно, что лучшей пары он не знал. И как не было ничего. Правда, Лиза перенесла точно такую же потерю. Редчайшая случайность. Отчего-то это несколько помогало мириться с утратой. Было бы просто ужасно, если бы один из них помнил хорошие времена, а другой - нет. Пока он был занят, он почти забывал о тяжкой утрате. Почти.

***

- Через минуту будет выступать мэр, - сказала Надя. - Послушаешь? Он объяснит, что случилось.

- Плевать, - тупо проговорил Изумительный Монтини.

- Это что-то вроде эпидемии амнезии. Я была на улице и все узнала. Она у _всех_. Не только у тебя! Ты думал, что это удар, но с тобой ничего не случилось.

- Мой мозг разрушен.

- Это временно, - голос ее был резок и неубедителен. - Это что-нибудь в воздухе. Испытывали какой-то порошок и просыпали его. И все все забыли. Я вот не помню прошлую неделю.

- Я вот о чем, - проговорил Монтини. - Все эти люди... у них нет памяти, даже когда они здоровы. Но я-то? Со мной все кончено, Надя. Хоть в могилу ложись. Нет никакого смысла трепыхаться.

Голос из динамика произнес:

- Леди и джентльмены, достопочтенный Элиот Чейз, мэр Сан-Франциско...

- Давай, послушаем, - сказала Надя.

На настенном экране появился мэр с торжественным, говорящим "нам всем грозит опасность" лицом. Монтини взглянул на него, пожал плечами и отвернулся.

Мэр заговорил:

- Люди прекрасного города Сан-Франциско, мы переживаем сейчас, наверное, самый тяжелый день со времени катастрофы в апреле 1906 года. На этот раз не трясется земля, не полыхают пожары, и все же вновь на нас обрушилось бедствие.

Как все вы, конечно, знаете, жители Сан-Франциско прошлой ночью были поражены чем-то, что лучше всего можно определить как эпидемию амнезии. Наблюдалась массовая потеря памяти, начиная с легкой забывчивости и кончая почти полным уничтожением собственного сознания. Специалистам Флетчеровского Мемориала удалось найти причину этого уникального и неожиданного заболевания.

Оказалось, что преступные элементы всыпали в систему городского водоснабжения некоторые из лекарств, употребление которых строго ограничено. Они способны расщеплять структуры мозга, образующие память. _Действие этих лекарств кратковременно_. Нет никаких причин для тревоги. Даже те, чья память затронута очень серьезно, вскоре обнаружат, что она к ним постепенно возвращается, и есть надежда, что полное восстановление памяти займет считанные часы или дни.

- Врет, - пробормотал Монтини.

- Ответственные за случившееся преступники еще не схвачены, но их арест ожидается с минуты на минуту. Сан-Франциско - единственное пострадавшее место, что означает, что лекарства были выпущены только в городской водопровод. В Беркли, Окленде и на всем побережье спокойно.

Во имя всеобщей безопасности я приказал перекрыть все мосты в Сан-Франциско, а также прибрежную скоростную магистраль и прочие крупные транспортные артерии города. Эти запреты останутся в силе до завтрашнего утра. Целью этих мер является предотвращение беспорядков и возможного проникновения в город нежелательных элементов, пока трудности не будут преодолены. Мы, жители Сан-Франциско, обеспечены всем необходимым и сумеем справиться со случившимся без вмешательства со стороны. Однако, я разговаривал с президентом и губернатором, и оба они заверили меня, что необходимая помощь будет оказана.

Водопроводная вода в настоящее время чиста, и приняты все меры по предотвращению повторения подобного преступления против миллиона ни в чем не повинных граждан. Однако я должен сказать, что в трубах еще несколько часов могут оставаться плохо растворимые соединения. Я советую ограничить свои потребности в воде до дальнейших распоряжений и кипятить воду, которую вы собираетесь использовать.

И последнее. Шеф полиции Деннисон, я и прочие представители городских властей будут тратить все свое время на удовлетворение нужд города, пока кризис не будет ликвидирован. Вероятно, у нас больше не будет времени выступать публично. Поэтому я принял решение учредить Комитет Общественного Спасения, состоящий из видных граждан и ученых нашего города, в качестве координирующего звена, осуществляющего управление городом и информацию населения. Председатель этого Комитета - ветеран многих космических экспедиций, командор Тейлор Браскет. Сообщения о ходе кризисной ситуации будут исходить от командора Браскета, пережившего эти события без вреда для себя, и можете считать, что слова, которые он будет говорить, это слова представителей городских властей. Благодарю вас.

На экране появился Браскет. Монтини хмыкнул.

- Взгляни, кого они отыскали! Патриотичный маньяк!

- Оказывается, это проходит, - отозвалась Надя. - С твоим мозгом будет все в порядке.

- Я знаю эти лекарства. Надежды никакой. Я погиб, - Изумительный Монтини побрел к дверям. - Мне нужно подышать. Пойду прогуляюсь. До свидания, Надя.

Она попыталась остановить его. Он оттолкнул ее. Войдя в Морской Парк, он направился к яхт-клубу. Сторож узнал его и молча пропустил. Монтини побрел к пирсу. "Говорят, что действие кратковременно. Что все пройдет. Мой мозг будет в порядке. Сильно сомневаюсь". Монтини молча глядел на черную маслянистую воду, поблескивающую отражениями фонарей на мосту. Он снова пробежался по разрушенной памяти, отмечая провалы. Исчезли целые разделы памяти. Стены обвалились, пластиковые плиты рухнули, обнажая голый каркас. Разве так можно жить? Осторожно, собрав всю свою волю, он заставил себя спуститься по железной лесенке в воду и оттолкнулся от пирса. Вода была ужасно холодной. Башмаки были страшно тяжелыми. Он поплыл к острову со старинной тюрьмой, сомневаясь, впрочем, что сможет долго оставаться на поверхности. Он плыл и проверял свою память, осматривая, что осталось, и видел, что осталось менее, чем достаточно. Чтобы испытать, уцелел ли его дар, он попробовал воспроизвести речь мэра и обнаружил, что слова разбегаются и путаются. Это к лучшему, сказал он себе, продолжая плыть, и постепенно ушел под воду.

***

Кэрол собиралась остаться с ним на ночь.

- Мы больше не муж и жена, - вынужден был напомнить он.

- С каких это пор ты стал следовать условностям? Мы жили вместе до того, как стали мужем и женой, почему бы нам не жить вместе после того, как мы перестали быть мужем и женой? Возможно, мы дадим начало новому греху, Пауль. Послебрачному прелюбодеянию.

- Не в этом дело. Дело в том, что ты стала ненавидеть меня, когда у меня начались эти финансовые неурядицы, и ты бросила меня. Возвращаясь ко мне, ты поступаешь вопреки своему собственному разуму и добровольному решению, принятому в прошлом январе.

- Для меня прошлый январь наступит только через четыре месяца, возразила она. - Я вовсе не ненавижу тебя. Я. тебя люблю. Всегда любила и буду любить. Я совершенно не представляю, как это я бросила тебя, и ты тоже не помнишь, что я тебя сбросила, так почему же мы должны принимать во внимание то, что для нас не существует?

- Хотя бы потому, что ты стала женой Пита Кастина.

- Для меня это звучит совершенно нереально.

- Однако Фредди Монсон сказал, что так оно и есть.

- Если я вернусь у Питу, - сказала Кэрол, - я буду чувствовать себя грешницей. Только потому, что я считаюсь женой Кастина, ты толкаешь меня у нему в постель. Он мне не нужен. Мне нужен ты. Почему я не могу остаться у тебя?

- Если Пит...

- Если Пит. Если Пит! Я считаю себя женой Пауля Мюллера, ты считаешь меня своей женой, и наплевать мне на болтовню Фредди Монсона и всех остальных. Это глупый довод, Пауль. Оставим это. Если ты хочешь, чтобы я ушла, скажи мне об этом прямо. В противном случае я останусь.

Он не смог выгнать ее.

У него была одна узенькая кушетка, но они сумели устроиться на ней. Это был не слишком удобный, но веселый способ. Он снова на время почувствовал себя двадцатилетним. Утром они долго не могли насмотреться друг на друга, а потом Кэрол отправилась купить чего-нибудь к завтраку, поскольку его линия была отключена, и он не мог заказать себе пищу. Как только она отворила дверь, робот-сборщик возвестил:

- Мы прибегли к закону о персональной отработке, мистер Мюллер, и теперь ожидается судебное разбирательство.

- Знать ничего не знаю, - отозвался Мюллер. - Пошел вон!

Сегодня, сказал он себе, надо добраться до Фредди Монсона и выбить из него деньги, купить нужные инструменты и снова приняться за работу. Пусть мир сходит с ума. Пока он работает, все обстоит прекрасно. Если он не отыщет Фредди, возможно, он сможет совершить покупку на кредит Кэрол. Она официально разведена с ним, поэтому его долги не должны затрагивать ее счет. Она вполне может заплатить Мечникову пару кусков в качестве миссис Кастин. Возможно, банки сейчас закрыты по причине кризиса, но Мечников вряд ли станет требовать с Кэрол наличные. Он закрыл глаза и представил себе, до чего же это здорово - снова создавать скульптуры.

Кэрол не было около часа. Когда она вернулась, нагруженная покупками, с ней был Пит Кастин.

- Он увязался за мной, - объяснила Кэрол. - И никак не отставал.

Кастин был стройным, уравновешенным, сдержанным человеком атлетического сложения. Он был немного старше Мюллера - чуть-чуть за сорок - но казался весьма молодым. Он спокойно сказал:

- Я был уверен, что Кэрол придет сюда, Пауль. Я надеюсь, ночь она провела у тебя?

- Это имеет значение? - спросил Мюллер.

- До некоторой степени. Я бы предпочел, чтобы она провела ночь со своим первым мужем, нежели с кем-то третьим.

- Да, она была у меня, - устало произнес Мюллер.

- Лучше бы она сейчас вернулась домой. В конце концов, она _моя_ жена.

- Она об этом не помнит. Я тоже.

- Я знаю, - дружелюбно кивнул Кастин. - Я, в свою очередь, не помню, что со мной было до двадцати двух лет. Не назову даже первого имени своего отца. Однако Кэрол моя жена, и это объективная реальность. Она ушла от тебя не от хорошей жизни, и я полагаю, что она не собирается больше здесь оставаться.

- Почему ты говоришь все это мне? - спросил Мюллер. - Если ты хочешь, чтобы твоя жена пошла домой, скажи ей, чтобы она шла домой.

- Я так и сделал. Она сказала, что не пойдет, пока ты ей не прикажешь.

- Это так, - отозвалась Кэрол. - Я знаю, чьей женой я себя _считаю_. Если Пауль прогонит меня, я с тобой пойду. Но только тогда.

Мюллер пожал плечами.

- Я был бы дураком, если бы прогнал ее, Пит. Она нужна мне, и наш разрыв абсолютно нереален для нас обоих. Я знаю, что это нехорошо по отношению к тебе, но ничем не могу помочь. Думаю, тебе не составит труда добиться расторжения брака, как только суд выработает законы применительно к подобным случаям.

Кастин долго молчал.

Потом, наконец, произнес:

- Как твоя работа, Пауль?

- Я обнаружил, что целый год не мог создать ни единой вещи.

- Это так.

- Я собираюсь начать все сначала. Можешь считать, что меня воодушевила Кэрол.

- Замечательно, - произнес Кастин безучастно. - Я уверен, что эта небольшая путаница с нашей... э... общей женой не повлияет на гармонию наших деловых отношений, которая нас всегда так радовала.

- Ни в коем случае, - заверил его Мюллер. - Все, что я сделаю, пойдет к тебе. Черт подери, почему я должен злиться на тебя? Кэрол была свободна, когда ты женился на ней. Есть только одна маленькая загвоздка.

- Какая?

- Я разорен. У меня нет инструментов, я не могу работать без инструментов, а купить их я не в состоянии.

- Сколько тебе надо?

- Два с половиной куска.

Кастин сказал:

- Где у тебя инфор? Я сделаю перечисление кредита.

- Он давным-давно отключен телефонной компанией.

- Тогда давай, я выпишу тебе чек. Скажем, даже на три куска. Аванс в счет будущей продажи, - Кастин порылся в карманах, ища бланк. - Лет пять не приходилось его заполнять. Удивительно, как привыкаешь к инфору. Держи. И всего хорошего вам обоим, - он отвесил вежливый горьковатый поклон. - Надеюсь, вы будете счастливы вместе. Позвони, когда закончишь штуки две-три, Пауль. Я пришлю фургон. Надеюсь, к тому времени у тебя будет уже телефон.

Он вышел.

***

- Это истинное блаженство - способность забывать, - вещал Нат Халдерсен. - Спасение забвением, как это называю я. То, что случилось на этой неделе с Сан-Франциско - отнюдь не бедствие. Для некоторых из нас это самая прекрасная вещь.

Его слушали. Человек пятьдесят собралось у его ног. Он стоял на возвышении для оркестра в парке, прямо напротив Нового Музея, Сгущались тени. Пятница, второй день кризиса, подходила к концу. Прошлой ночью Халдерсеен спал в парке и сегодня собирался сделать то же самое. После побега из больницы он обнаружил, что его квартира заперта, а все его имущество перенесено в хранилище. Не имеет значения. Он будет жить на доходы с земли, и этого хватит. В нем зажглось пламя пророчества.

- Позвольте мне рассказать, что случилось со мной, - выкрикнул он. - Три дня назад я был в больнице, лечился от психического расстройства. Некоторые, я вижу, улыбаются, видимо, говоря, что мне следует туда вернуться, но нет! Вы неверно меня поняли. Я не мог смотреть на мир. Где бы я ни проходил, я видел счастливые семьи, родителей с детьми и испытывал от этого приступы ярости и зависти и совершенно не мог заставить себя работать. Почему? Почему? Да потому, что моя собственная жена и дети погибли в воздушной катастрофе 1991 года, вот почему, а я опоздал на ракетоплан, ибо совершил в тот день грех. За мой грех умерли они, и жизнь моя превратилась в нескончаемую пытку! Но теперь все это вылетело у меня из головы. Я согрешил, и я претерпел, и теперь я избавлен от страданий милосердным забвением!

Из толпы послышался голос:

- Если ты все забыл, откуда тебе все это известно?

- Хороший вопрос! Восхитительный вопрос! - Халдерсен ощутил выступающий пот, нагнетающийся в кровь адреналин. - Я знаю это только потому, что мне рассказал это вчера утром больничный робот. Но это пришло ко мне со стороны, из вторых рук. Все пережитое мной, все старые раны, все стерто. Вся боль прошла. Да, конечно, я грущу, что погибла моя ни в чем не повинная семья. Но здоровый человек за двенадцать лет приучается управлять отрицательными эмоциями, он принимает утрату как должное и идет впереди Я был болен, болен именно _этим_ и не мог жить со своим горем, а теперь могу, я смотрю На это объективно, понимаете? Вот почему я говорю, что есть блаженство в возможности забыть. А что сказать про вас? Среди вас могут быть те, кто тоже пережил болезненную утрату, а теперь не может вспомнить о ней, избавлен теперь и очищен от боли. Есть тут такие? Есть? Поднимайте руки. Кто омыт священным забвением? Кто из вас знает, что очистился, хоть и не помнит от чего?

Руки начали подниматься.

Люди плакали, люди радовались, люди махали ему. Халдерсен ощутил себя немного шарлатаном. Но только немного. Он всегда чувствовал в себе нечто от пророка, даже когда прикидывался безобиднейшим ученым, консервативным профессором философии. У него имелось то, что необходимо каждому пророку: острое ощущение контраста между виной и невинностью. Осознание существования греха. Это осознание двинуло его поведать свою радость людям, отыскать сотоварищей по избавлению... нет, апостолов... чтобы основать прямо здесь, в Голден Гейт Парк, церковь забвения. Больница могла давным-давно дать ему это лекарство и избавить его от муки. Брайс отказался, Камакура, Рейнольдс - все эти сладкоречивые доктора. Им нужны были новые испытания, эксперименты на шимпанзе, бог знает, что еще. И бог сказал: "Натаниэль Халдерсен достаточно выстрадал за свой грех". И вложил он лекарство в систему водоснабжения Сан-Франциско, то самое, в котором отказали ему врачи. По трубам, впускающимся с гор, потекло сладостное забвение.

- Пейте со мной, - выкрикнул Халдерсен. - Все те, кому больно, кто живет в скорби! Мы сами примем это лекарство! Мы очистим наши страждущие души! Пейте же благословенную воду и пойте славу господу, давшему нам забвение!

***

Фредди Монсон всю вторую половину четверга и всю пятницу провел у себя дома, отключив всякую связь с внешним миром. Он никому не звонил и не отвечал на звонки, игнорировал телеэкраны и только трижды за эти тридцать шесть часов включал ксерофакс.

Он знал, что все кончено, и пытался теперь решить, что же делать дальше.

В памяти, похоже, установилось какое-то равновесие. Ничего, кроме пяти недель биржевой деятельности, не исчезло. Дальнейших пропаж не наблюдалось, и все же приятного было мало. Вопреки оптимистичному заявлению мэра, Монсон не видел ни единого признака того, что провалы в памяти начинают заполняться. Он был неспособен реконструировать исчезнувшие подробности.

Непосредственной опасности пока не было, он знал это. Большинство клиентов, чьими счетами он манипулировал, были дубовыми головами, которые не станут интересоваться состоянием дел, пока не получат ежемесячный отчет. Они предоставляли ему неограниченные полномочия, так что он мог использовать их вклады, прежде всего, для своей выгоды. До сих пор Монсон всегда был способен закончить любую операцию за месяц, и по отчетам ничего не было заметно. Ему постоянно приходилось решать проблему изъятия ценных бумаг, что должно было отражаться на отчете, и он решал ее, колдуя над домашними компьютерами клиентов, заставляя их стирать информацию о подобных изъятиях: абсолютно надежной системы защиты существовать не может. Таким образом, он мог удержать на десять тысяч акций "Юнайтед Спейсуэйз" или "Комсат", или ИБМ недели на две, использовать этот кусок в качестве собственного дополнительного обеспечения, а потом вернуть его на место, да так, что комар носа не подточит. И вот, через три недели должны были появиться ежемесячные отчеты, демонстрируя счета, пестрящие совершенно необъяснимыми пробелами, и он готовился к предстоящей катастрофе.

Неприятности могли начаться даже раньше и прийти с любой стороны. С того времени, как начались неприятности в Сан-Франциско, биржевые цены резко пошли вниз. Видимо, в понедельник следует ждать звонков от встревоженных клиентов. Биржа Сан-Франциско, конечно же, была закрыта. В четверг утром она так и не открылась, поскольку множество маклеров было тяжело поражено амнезией. Но биржи Нью-Йорка работали, и они весьма тяжело отреагировали на новость из Сан-Франциско, скорее всего из-за боязни заговора, способного повергнуть всю страну в хаос. Если бы в понедельник открылась местная биржа - если бы - цены на бумаги скорее всего, были бы равны нью-йоркским или что-то около того и продолжали бы падать, и Монсона попросили бы предоставить наличные или ценные бумаги в погашение недостачи. У него совершенно не было наличных, а единственным способом раздобыть ценные бумаги было запустить руки в счета других клиентов, усложняя свое положение. С другой стороны, если он не будет отвечать на звонки клиентов, это только выдаст его, и он никогда не сможет поместить акции в нужное место, даже если и вспомнит куда.

Он попался в западню. Он мог либо потрепыхаться недели две-три, ожидая падения топора, либо бежать прямо сейчас. Он предпочитал не ждать.

А куда? В Каракас? Рино? Сан-Паулу? Нет, оазисы не сулят ему ничего хорошего, потому что он не должник. Он вор, а оазисы укрывают лишь банкротов, а не преступников. Ему надо бежать дальше, в Лунный Купол. Луна не выдает преступников. Но и не оставляет надежды на возвращение.

Монсон потянулся к инфору, намереваясь позвонить своему агенту по путешествиям. Два билета до Луны, пожалуйста. Один ему, другой Хелен. Если она не расположена к путешествию, он отправится один. Нет, облет меня не интересует. Но агент не отвечал. Монсон еще несколько раз набрал номер. Потом подпал плечами, решив позвонить напрямую, набрал номер "Юнайтед Спейсуэйз". Занято.

- Следует ли повторить ваш вызов? - спросил инфор. - При существующем положении вещей потребуется дня три, чтобы пробить его.

- Забудь о нем, - ответил Монсон.

До него только сейчас дошло, что Сан-Франциско перекрыт. Даже если он и купит билеты до Луны, до космопорта он доберется разве что вплавь. Он заперт, пока не откроют транзитные магистрали. Когда это будет? В понедельник, вторник, пятницу? Не могут же закрыть город насовсем... или могут?

Все, что ему оставалось делать, это молча ждать, куда повернут события. Обнаружит ли кто-нибудь его проделки с вкладами раньше, чем он найдет способ бежать на Луну, или же возможность побега представится ему слишком поздно? С этой точки зрения паническая ситуация превращалась в интересную и азартную игру. Весь уикэнд он потратит на поиски возможности выбраться из Сан-Франциско и если потерпит поражение, ему останется только стоически глядеть в лицо надвигающимся событиям.

Успокоившись таким образом, он вспомнил, что, обещал передать Паулю Мюллеру несколько тысяч долларов на оборудование студии. Монсон почувствовал угрызения совести от того, что позволил себе забыть об этом. Он любил оказывать помощь. И даже сейчас, что значили для него два или три куска? У него была куча имущества, которое не могли описать по суду. Он вполне мог дать Паулю немного денег прежде, чем юристы наложат на них лапы.

Одна только проблема. При нем было меньше сотни наличными - у кого их в наши дни больше? - а он не мог перевести деньги на счет Мюллера, потому что у Пауля не было больше ни кредита, ни инфора. И откуда было достать столько наличных - время уже позднее, да, и город парализован. Уикэнд уже близился. Тут Монсону пришла в голову мысль. Что, если он отправится завтра утром в магазин вместе с Паулем и просто переведет все, что тому нужно, на свой счет? Прекрасно. Он потянулся к телефону сказать, что все устроилось, вспомнил, что Мюллеру теперь не позвонишь, и решил сообщить об этом Паулю лично. Прямо сейчас. Так или иначе, ему нужен свежий воздух.

Он был почти готов к тому, что встретит за дверью робота-бейлифа, поджидающего его, чтобы арестовать. Но за ним, понятно, никто еще не охотился. Он направился к гаражу. Была прекрасная ночь, прохладная, звездная, садним лишь намеком на туман на востоке. Огни Беркли слегка мерцали сквозь эту дымку. Улицы были тихи. Во время кризиса люди предпочитали сидеть дома. Он быстро добрался до дома Мюллера. Перед дверьми расхаживали четыре робота. Моисеи бросил на них неприязненный взгляд, взгляд человека, который знает, что за ним по пятам идет шериф. Но вышедший на порог Мюллер не обратил на сборщиков ни малейшего внимания.

Монсон сказал:

- Прости, что я никак не мог встретиться с тобой. Я. обещал тебе денег...

- С этим все в порядке, Фредди. Сегодня утром у меня был Пит Кастин, и я занял у него три куска. Студия уже готова. Заглянешь посмотреть?

Монсон вошел.

- Пит Кастин?

- Для него это великолепное вложение. Он делает деньги, если у него есть мои вещи на продажу, так? Поэтому он больше всех заинтересован помочь мне начать все снова. Мы с Кэрол весь день собирали арматуру.

- Кэрол? - спросил Монсон. Мюллер показал в сторону студии. На полу было разложено все необходимое для создания звуковой скульптуры: сварочный карандаш, вакуумный колокол, большой бак с обмазкой, несколько разъемов, мотки проволоки и тому подобные вещи. Кэрол запихивала раскиданные упаковочные коробки в мусоропровод. Подняв глаза, она неопределенно улыбнулась и провела рукой по длинным темным волосам.

- Хелло, Фредди.

- Вы снова подружились? - спросил он в замешательстве.

- Никто и не помнит никакой вражды, - ответила она. И улыбнулась. - Ну разве не замечательно потерять такие воспоминания?

- Замечательно, - произнес Монсон бесцветным голосом.

***

Командор Браскет произнес:

- Могу я предложить вам воды?

Тим Брайс улыбнулся. Лиза Брайс улыбнулась. Тед Камакура улыбнулся. Даже мэр, эта пустая ореховая скорлупа, и тот улыбнулся. Командор Браскет понял значение этих улыбок. Даже сейчас, после трех дней тесного контакта, его все еще считали повернутым. Бутылок, принесенных из дома на командный пост, должно было хватить на неделю. Ему твердили, что вода городского водопровода безопасна для питья, что она очищена от амнезификаторов; но почему никто не мог понять, что его недоверие к питьевой воде восходило еще к тем временам, когда про пожирающие память лекарства и слыхом не слыхивали? В резервуарах полно и других химикатов.

Он поднял стакан, словно собирался сказать "Ваше здоровье", и подмигнул им.

Тим Брайс сказал:

- Командор, нам бы хотелось, чтобы вы снова обратились к населению в десять тридцать. Вот ваш текст.

Браскет внимательно просмотрел лист. Содержание, полное, впрочем, всяческих оговорок, в основном сводилось к тому, что не обязательно всегда кипятить сырую воду.

- Вы хотите, чтобы я обратился к населению, - произнес он, - и сказал всему Сан-Франциско, что теперь пить из кранов безопасно, а? Это меня немного пугает. Даже подставная марионетка имеет какое-то право на честность.

Брайс в замешательстве бросил на него быстрый взгляд. Потом рассмеялся и забрал текст.

- Вы абсолютно правы, командор. Я не должен был просить вас сделать подобное заявление, принимая во внимание... э... ваши специфические воззрения. Давайте, сделаем по-другому. Вы начнете с того, что представите меня, а я поговорю о том, что надо, а что не надо кипятить. Идет?

Командор Браскет оценил ту тактичность, с которой отнеслись к его взглядам.

- Я к вашим услугам, доктор, - ответил он с достоинством.

***

Брайс кончил говорить, и огни прожекторов погасли. Он спросил Лизу:

- Как насчет ленча? Или завтрака, или что там подходит по времени?

- Все готово, Тим. Я жду только тебя.

Они поели в голографической комнате, которая служила кухней командного поста. Их окружали массивные камеры и баки с травящей жидкостью. Их догадались оставить одних. Эта совместная трапеза, которую они так быстро закончили, была единственным элементом личной жизни за пятьдесят два часа, прошедшие с того момента, как он обнаружил ее спящей подле себя.

Он во все глаза смотрел на сидящую напротив стройную блондинку, которая, как говорят, была его женой. Как совершенна линия ее губ, завиток ушной раковины! Как прекрасны карие глаза в обрамлении золотистых локонов! Брайс знал, что никто не вздумает их порицать, если они сейчас запрутся на несколько часов в какой-нибудь комнате. Он был не так уж необходим, и ему так много надо было узнать о своей жене. Но он не мог оставить свой пост. Он не выходил из больницы - и даже с этого этажа на протяжении всего кризиса. Он держался только на том, что через каждые шесть часов хватал на полчаса усыпляющую проволоку. Возможно, это было иллюзией, порожденной недосыпанием и обилием информации, но он начинал верить, что спасение города целиком зависит от него. Всю жизнь он занимался излечением больных мозгов отдельных людей; теперь в его распоряжении был целый город.

- Устал? - спросила Лиза.

- Настолько, что не чувствую усталости. Мой мозг настолько высох, что череп не отбрасывает тени. Я близок к нирване.

- Я думаю, худшее позади. Город приходит в себя.

- И все же дела еще плохи. Видела самоубийц?

- Плохо?

- Ужасно. Норма Сан-Франциско - двести двадцать в год. За два с половиной дня мы приблизились к пяти сотням. А это только известные случаи, обнаруженные тела и так далее. Видимо, это число надо удвоить. О тридцати самоубийствах доложили в ночь на четверг, о двухстах днем, еще о стольких же - в пятницу и уже о пятидесяти - сегодня утром. По крайней мере, похоже, что волна их начинает спадать.

- Но _почему_, Тим?

- Некоторые люди болезненно реагируют на утраты. Особенно на утрату целых кусков собственной памяти. Они негодуют... они сломлены... они уничтожены... и они тянутся к спасительным таблеткам. Самоубийство в наши дни так доступно. В старые времена при крушении планов били вдребезги домашний фаянс; теперь выбирают путь в никуда. Конечно, есть особые случаи. Человек по имени Монтини, выловленный у берега... профессиональный мнемонист, проделывающий свои фокусы в ночных клубах, полностью потерявший память. Я не могу винить его за то, что он сделал. И я полагаю, что было множество других, кто держал все в голове - игроки, маклеры, бродячие поэты и музыканты - и предпочел бы покончить с собой, нежели попытаться что-то вспомнить.

- Но если действие лекарств проходит...

- Проходит? - перебил ее Брайс.

- Ты это сам говорил.

- Я поднял эту оптимистическую шумиху для блага граждан. Мы не располагаем экспериментальными данными о влиянии этих лекарств на человека. Черт подери, Лиза, мы ведь не знаем даже количества этой дряни, попавшей в воду. К тому времени, как мы смогли взять пробы, вся система была уже чиста, а мониторы, установленные на насосной станции на случай появления заговорщиков, так и не показали ничего необычного. Я совершенно потерял надежду на хоть какое-нибудь возвращение памяти.

- Но оно происходит, Тим. Ко мне уже начало кое-что возвращаться.

- _Что_?

- Не кричи на меня так. Ты меня пугаешь.

Он ухватился за край стола.

- Ты в самом деле начинаешь вспоминать?

- С самых краев. Про нас с тобой.

- Что например?

- Обращение за разрешением на брак. Я стою совершенно голая внутри диагностической машины, и голос из динамика приказывает мне смотреть прямо в сканнеры. И немножко помню церемонию. Совсем небольшая группка друзей, гражданская церемония. А потом мы сели в ракетоплан до Акапулько.

Он мрачно взглянул на нее.

- Когда это началось?

- В восемь утра, по-моему.

- Ты помнишь что-нибудь еще?

- Чуть-чуть. Наш медовый месяц. Робот-коридорный, который по ошибке сунулся к нам в ту волшебную ночь. Ты не...

- Не помню ли? Нет. Нет. Ничего. Совершенно ничего.

- Это все, что вернулось ко мне из прошлой жизни.

- Ну, правильно, - сказал он. - Более старые воспоминания всегда возвращаются раньше при любой форме амнезии. Подальше положишь поближе возьмешь.

Руки его дрожали не только от усталости. По телу разливалась какая-то странная опустошенность. Лиза помнила. Он - нет. Может, это объясняется ее молодостью, биохимией мозга или...

Ему была невыносима мысль, что они не делили больше забвение на двоих. Он не желал, чтобы амнезия стала односторонней. Было просто унизительно не помнить собственной свадьбы, тогда как она помнила. Ты неразумен, сказал он себе. Врачу, исцелися сам?

- Давай, вернемся, - сказал он.

- Но ты же не кончил...

- Потом.

Он вошел в помещение штаба. Камакура держал в обеих руках телефонные трубки, записывая на диктофон новые сведения. Экраны жили утренней жизнью города: суббота, толпы на Унион Сквер. Камакура повесил обе трубки и сказал:

- Я получил интересные сообщения от доктора Клейна из Леттермановского Центра. Он говорит, утром у них заметили первые признаки восстановления памяти. Пока лишь у женщин моложе тридцати лет.

- Лиза говорит, что она тоже начинает вспоминать, - сказал Брайс.

- Женщины моложе тридцати лет, - повторил Камакура. - Правильно. Еще: число самоубийств постепенно сокращается. Мы, похоже, начинаем выпутываться из этой истории.

- Ужасно, - сказал Брайс бесцветным голосом.

***

Халдерсен жил теперь в десятифутовом куполе, поставленном одним из его апостолов посредине Голден Гейт Парк, на запад от Арборетума. Вокруг него быстро выросло еще пятнадцать куполов поменьше, придавая местности вид современного эскимосского поселения с пластиковыми иглу. Заселяли этот лагерь мужчины и женщины, у которых осталось так мало памяти, что они даже не помнили, как их зовут и где находится их жилье. Он подобрал дюжину этих потерянных душ в пятницу, а в субботу вечером их стало уже на сорок больше. По городу распространилось известие, что всех таких неприкаянных рады принять к себе проживающие в парке. Во время катастрофы 1906 года такие вещи тоже случались.

Несколько раз к ним заглядывала полиция. Сначала осанистый лейтенант попытался уговорить всю группу отправиться во Флетчеровский Мемориал.

- Понимаете, это то место, где ухаживают за жертвами эпидемии. Доктора дадут им что-нибудь, а после мы попробуем опознать их и отправить к родственникам...

- Возможно, этим людям лучше всего некоторое время воздержаться от встреч с родственниками, - возразил Халдерсен. - Некоторое расслабление... открытие удовольствий в забвении... вот и все, чем мы здесь занимаемся.

Сам он отправился бы во Флетчеровский Мемориал разве что под конвоем. Что же касается других, то он чувствовал, что способен дать им больше, чем кто-либо в больнице.

Второй раз полицейские пришли в субботу днем, когда группа уже значительно разрослась, принеся с собой передвижное коммуникационное устройство.

- Доктор Брайс из Флетчеровского Мемориала желает поговорить с вами, - сказал другой лейтенант.

Халдерсен взглянул на оживший экран.

- Хэлло, доктор. Беспокоитесь за меня?

- Я беспокоюсь теперь за все, Нат. Какого черта вы делаете в парке?

- Основываю новую религию.

- Вы больны. Вы должны вернуться в больницу.

- Нет, доктор. Я больше не болен. Я прошел нужную терапию и нахожусь в прекрасном состоянии. Это было великолепное лечение; селективное уничтожение памяти, как я и просил. Болезни больше нет.

Брайса, казалось, заинтересовали эти слова. Серьезность официального представителя на минуту исчезла, уступив место профессиональному интересу.

- Любопытно, - произнес он. - Нам встречались люди, забывшие одни лишь существительные, и люди, забывшие, с кем состоят в браке, а также люди, забывшие, как играют на скрипке. Вы первый, кто забыл про травму. Все же вам надо вернуться. Вы не можете верно оценить свое состояние при воздействии внешних факторов.

- Ничего, смогу, - сказал Халдерсен. - Я в порядке. И я нужен моим людям.

- Вашим людям?

- Бездомным. Заблудшим. Потерявшим память.

- Мы собираем таких людей в больнице, Нат. Мы хотим вернуть их семьям.

- Разве это обязательно хорошо? Может быть, некоторым из них полезнее побыть некоторое время вдали от семьи? Эти люди выглядят счастливыми, доктор Браде. Я слыхал, всюду происходят самоубийства. Везде, но не здесь. Мы применяем терапию взаимной поддержки. Ищем радость в забвении. Это, похоже, действует.

Брайс довольно долго смотрел на него с экрана. Потом бесстрастно проговорил:

- Хорошо, идите пока своим путем. Но я бы хотел, чтобы вы перестали проповедовать эту мешанину христианства и фрейдизма и покинули парк. Вы все еще больны, Нат, и вам людям грозят серьезные неприятности. Я еще поговорю с вами позднее.

Связь прервалась. Полиции пришлось уйти ни с чем.

В пять часов Халдерсен обратился к своим людям с краткой речью, посылая их в качестве миссионеров для розыска новых жертв амнезии.

- Спасите, сколько будет в ваших силах, - напутствовал он их. Ищете отчаявшихся и ведите их в парк, пока они не наложили на себя руки. Объясните им, что потерянная память - это еще не все на свете.

Апостолы отправились в путь. Они возвращались, ведя более несчастных, чем они сами. До захода солнца группа выросла более чем до сотни человек. Кто-то приволок экструзер и выдул еще штук двадцать куполов и навесов. Халдерсен произнес проповедь радости, вглядываясь в блеклые глаза и вялые лица тех, чье самосознание было начисто стерто в ту злополучную среду.

- Стоит ли сдаваться? - обратился он к ним. - Кому из вас предоставлен шанс самому создать свою жизнь? Каждому. Ваша память чистый лист бумаги! Избирайте, какой проделаете путь, лепите свои "я" по собственной воле - вы возрождены святым забвением, вы все. Отдыхайте теперь те, кто пришел к нам вновь. Остальные пусть отправятся в путь, ища скитальцев, заблудших и потерянных, прячущихся в городе...

Когда он кончил говорить, то увидел кучку людей, проталкивающихся к нему со стороны Южной Дороги. Халдерсен торопливо пошел им навстречу, опасаясь неприятностей. Подойдя поближе, он увидел полдюжины своих апостолов, вцепившихся в неряшливого, небритого испуганного маленького человечка. Они швырнули его под ноги Халдерсену. Человечек дрожал, словно заяц, окруженный сворой гончих. Глаза его блестели. Его клиновидное лицо - с острым подбородком и с выступающими острыми скулами - было бледно.

- Это он отравил воду! - завопил кто-то. - Мы отыскали его в меблированных комнатах на Иуда Стрит. У него там целый мешок отравы, схемы городского водопровода и пачка компьютерных программ. Он признался. Он признался!

Халдерсен взглянул на человечка.

- Это правда? - спросил он. - Это сделали вы?

Человек кивнул.

- Как вас звать?

- Не скажу. Требую адвоката.

- Убейте его! - взвизгнула какая-то женщина. - Оторвите ему руки и ноги!

- Убей его! - пронесся по толпе ответный рев. - Убей его!

Халдерсен понял, что все эти люди запросто могут превратиться в неуправляемую толпу.

Он обратился к схваченному:

- Скажите, как вас зовут, и я защищу вас. Иначе я ни за что не отвечаю.

- Скиннер, - едва слышно пробормотал человечек.

- Скиннер. Вы отравили воду?

Еще один кивок.

- Зачем?

- Чтобы покончить.

- С кем?

- Со всеми. С каждым.

Классический параноик. Халдерсен почувствовал к нему жалость. Но только он. Толпа жаждала крови.

Высокий мужчина взревел:

- Заставьте этого ублюдка выпить его же дрянь!

- Нет, убей его! Затопчи его!

Голоса становились все более угрожающими. Теснее смыкались разъяренные лица.

- Послушайте меня! - закричал Халдерсен, и его голос перекрыл рокот толпы. - Сегодня вечером здесь не будет убийства!

- Что ты собираешься делать? Выдашь его полиции?

- Нет, - ответил Халдерсен. - Мы будем жить вместе. Мы научим этого несчастного блаженству забвения, а потом сообща разделим нашу новую радость. Мы люди. Мы обладаем способностью прощать даже закоренелых грешников. Где этот порошок? Кто-то говорил, что нашли лекарство. Сюда. Сюда. Кладите. Так. Братья и сестры, покажем же этой темной, заблудшей душе путь к спасению. Так. Так. Дайте мне, пожалуйста, воды. Благодарю. Сюда, Скиннер. Поставьте его на ноги, будьте добры. Держите его за руки. Как бы он не упал. Минутку, я найду нужную дозу. Так. Так. Сюда, Скиннер. Прощение. Сладостное забвение.

***

Работать вновь было так хорошо, что Мюллер не мог остановиться. В субботу к полудню студия была готова. Он уже давно в подробностях продумал скелет первой фигуры. Теперь все зависело только от его усилий и времени. Скоро ему будет что показать Кастину. Он заработался до поздней ночи, соединяя арматуру и наскоро проверяя последовательность звуков, которые должна была издавать скульптура. Ему в голову пришло несколько интересных идей насчет звуковых триггеров - устройств, включающих звук при приближении зрителя. Кэрол была вынуждена напомнить ему про ужин.

- Не хочу отвлекать тебя, - сказала она, - но, похоже, если этого не сделать, сам ты не остановишься.

- Извини. Восторг созидания.

- Оставь немножко энергии на другие дела. Есть и другие восторги. Хотя бы восторг от еды.

Она все сготовила сама. Великолепно. Он снова вернулся к работе, но в половине второго Кэрол снова отвлекла его. Теперь он и сам подумал, что надо кончить. Он с лихвой отработал дневную норму и был покрыт благородным потом, который выступает, когда работаешь на совесть. Две минуты под молекулярным освежителем - и пота как не бывало, одна лишь прекрасная усталость выложившегося виртуоза. Он не ощущал такого вот уже год.

Наутро его разбудила мысль о неоплаченных долгах.

- Роботы все еще здесь, - сказал он. - Они не ушли. Да и с чего бы это? Даже если во всем городе замрет жизнь, никто ведь не прикажет роботам угомониться.

- Наплюй на них, - сказала Кэрол.

- Что я и делаю. Но не могу же я наплевать на долги. Расплачиваться-то все равно придется.

- Ты же работаешь. У тебя будут доходы.

- Ты знаешь, сколько я должен? - поинтересовался он. - Почти миллион. Если в течение года я буду создавать по скульптуре в неделю и продать их по двадцать кусков за каждую, я сумею расплатиться со всеми. Но я не могу работать с такой скоростью, да и рынок не сможет поглотить столько Мюллеров, а Пит, определенно, не станет покупать их все в счет будущей продажи.

Он отметил, как потемнело лицо Кэрол при упоминании о Пите Кастине.

Он сказал:

- Знаешь, что я сделаю? Сбегу в Каракас, как и собирался до всех этих фокусов с памятью. Я буду работать там и переправлять все, что сделаю, Питу. Возможно, года за два-три я сумею расплатиться с долгами по сто центов за доллар и спокойно вернуться сюда. Как ты думаешь, это возможно? Я хочу сказать, если смоешься в оазис, неужели тебе на всю жизнь забьют все кредиты, даже если ты потом заплатишь все, что должен?

- Не знаю, - ответила Кэрол как-то издалека.

- Надо будет узнать попозже. Главное - что я снова работаю, и должен отыскать местечко, где меня не будут дергать. А там я со всем расплачусь. Мы ведь едем в Каракас вместе, так?

- Может, мы никуда и не поедем, - ответила Кэрол.

- Но как же...

- Ты ведь собирался сейчас работать?

Он принялся за работу, составляя при этом мысленный список кредиторов и мечтая о том дне, когда каждое имя будет перечеркнуто жирным крестом. Когда он почувствовал голод, он вышел в гостиную и обнаружил там мрачно сидящую в кресле Кэрол. Глаза ее покраснели от слез.

- Что случилось? - спросил он. - Не хочешь в Каракас?

- Пауль, пожалуйста... давай, не будем об этом...

- У нас действительно нет выбора. Ну, то есть, если только мы подберем другое место. Сан-Паулу? Спалато?

- Не это, Пауль.

- Тогда что же?

- Я начинаю вспоминать.

Воздух отхлынул, и он очутился в пустоте.

- Ох... - выдохнул он.

- Я помню ноябрь, декабрь, январь. Твои сумасшедшие поступки, обязательства, финансовую путаницу. Наши скандалы. Ужасные скандалы.

- Господи.

- Развод. Я помню, Пауль. Это началось еще той ночью, но ты был так счастлив, что мне не хотелось ничего говорить. А утром все стало еще яснее. Ты так ничего и не помнишь?

- Начиная с октября - ничего.

- А я помню, - произнесла она потрясенно. - Ты ударил меня, ты знаешь это? Ты укусил мои губы. Ты швырнул меня так, что я ударилась о стену вот здесь, и ты бросил в меня китайскую вазу, и она разбилась.

- Господи!

- И то, как был со мной ласков Пит, я тоже помню, - продолжила она. - Мне кажется, я почти помню, как выходила за него, как была его женой. Пауль, мне страшно. Я чувствую, как все в моей голове встает на свои места, и мне страшно, словно это мой мозг тогда разбился. Мне было так хорошо эти несколько дней, Пауль. Мы словно снова были молодоженами. Но теперь вся ожесточенность возвращается на свое место, вся ненависть, вся скверна - все вновь оживает во мне. Я так плохо поступила с Питом. Мы с тобой, пятница, дверь, захлопнувшаяся за ним... Он вел себя как настоящий джентльмен. Обстоятельства таковы, что он спас меня, когда мне было совсем невмоготу, и я кое-что должна ему за это.

- Что ты собираешься делать? - спросил он совсем тихо.

- Мне кажется, я обязана вернуться к нему. Я его жена. Я не имею права оставаться здесь.

- Но я совсем не тот, кого ты ненавидела, - запротестовал Мюллер. - Я старый Пауль. Тот, каким я был в том году и раньше. Тот, кого ты любила. Я избавился от всей этой дряни.

- А я нет. Пока.

Они умолкли.

- Мне кажется, я должна вернуться, Пауль.

- Как хочешь.

- Мне кажется, я должна. Я желаю тебе только хорошего, но оставаться здесь я не могу. Это повлияет на твою работу, если я снова уйду?

- Пока не знаю.

Она еще раза три или четыре повторила, что ей кажется, что она должна вернуться к Кастину. В конце концов, он любезно сказал, что если она так считает, он не смеет ее задерживать, и она ушла. Он полчаса слонялся по дому, который снова сделался таким ужасающе пустым. Он едва не пригласил ради компании одного из роботов. Однако, вместо этого он принялся за работу. Работа пошла на удивление хорошо, и спустя час он и думать забыл о Кэрол.

***

В воскресенье Фредди Монсон сделал перевод кредита и ухитрился положить большую часть ликвидных бумаг на свой старый счет в Лунном Банке. Поближе к вечеру он пошел на пристань и нанял трехместную летучку, принадлежащую рыбаку, рискнувшему потягаться с законом. Они взмыли над берегом, не зажигая огней и пересекли побережье по диагонали, через некоторое время приземлившись несколькими милями севернее Беркли.

Монсон взял такси, на котором добрался до Оклендского аэропорта и сел там на двенадцатичасовой ракетоплан до Латинской Америки, где, после многочисленных переговоров, в которых он дал полную волю фантазии, купил себе место на луннике, стартующем в десять часов утра. Он провел ночь в зале ожидания космопорта. У него не было с собой ничего, кроме одежды, надетой на нем. Вся его великолепная обстановка, все картины, костюмы, скульптуры Мюллера и все прочее осталось дома и могло быть продано, чтобы предотвратить возбуждение против него исков. Все равно плохо. Он знал, что на Землю ему уже не вернуться - ни в том случае, если придет ордер на арест, ни в том случае, если ему будет совсем невмоготу. Хуже некуда. Здесь столько времени было так хорошо. Кому понадобилось сыпать в водопровод эту дрянь? У Монсона была одна опора. Одно из положений его философии гласило, что рано или поздно независимо от того, насколько четко вы планируете свою жизнь - судьба разверзает у вас под ногами бездну, и вы падаете в неизвестное и малоприятное нечто. Теперь он знал, что так оно и есть. По крайней мере, с ним.

Дело дрянь. Он думал о том, есть ли у него шансы начать все снова. Есть ли вообще на Луне нужда в биржевиках?

***

Обращаясь в понедельник вечером к населению, командор Браскет сказал:

- Комитет Общественного Спасения рад довести до вашего сведения, что все худшее позади. Как, несомненно, уже обнаружили многие из вас, память начинает возвращаться. У некоторых процесс восстановления протекает быстрее, у других медленнее. Завтра с шести утра вновь начинают работать маршруты до Сан-Франциско. Снова начнет работать почта, и дела войдут в свою обычную колею. Уважаемые граждане, мы еще раз продемонстрировали истинно американский дух. Наши праотцы могут радоваться, глядя на нас! Как умело избежали мы хаоса, как дружно сплотились мы, помогая друг другу в час, который мог бы стать часом развала и отчаяния.

Доктор Брайс просил меня напомнить вам, что те, кто до сих пор страдает серьезными нарушениями памяти - особенно те, кого мучает потеря самосознания - у кого нарушились жизненно важные функции организма или произошло еще что-то серьезное - должны сообщить об этом в дежурное отделение Флетчеровского Мемориала. Там вам будет обеспечено надлежащее лечение и компьютерный анализ для тех, кто не может найти свой дом и свою семью. Повторяю...

Тим Брайс подумал, что лучше бы старому командору не садиться на своего конька - рассуждения об истинно американском духе, особенно с учетом того, что в следующей же фразе он приглашал оставшихся жертв амнезии в больницу. Впрочем, протестовать было бы просто немилосердно. Старый космический волк трудился в поте лица оба эти дня в качестве Голоса Кризиса, и некоторые патриотические отступления вряд ли смогли бы принести какой-либо вред.

На самом деле все обстояло далеко не так хорошо, как это следовало из речи командора Браскета, но надо же было как-то поддержать людей.

Брайс пробежал взглядом последние цифры. Количество самоубийств достигло девятисот, начиная со среды. Воскресенье оказалось неожиданно тяжелым днем. По крайней мере, сорок тысяч человек не знали, кто они такие, хотя их и рассортировывали примерно по тысяче в час - кого в семьи, кого - в больницу для интенсивного лечения. Примерно у семисот пятидесяти тысяч человек были нелады с памятью. С детьми, в основном, было все в порядке, и с большинством женщин тоже. Но люди постарше и почти все мужчины едва ли могли надеяться на восстановление памяти. Даже те, кто почти излечился, не помнил событий вторника и среды, да и вряд ли когда-нибудь вспомнит. Впрочем, для большей части людей их прошлое могло быть преподнесено в виде уроков истории.

Именно так Лиза рассказывала ему об их жизни.

Прогулки, которые они совершали... хорошие времена... плохие времена... посещение гостей, друзья, их мечты... все это она описывала так живо, как только могла, и он запоминал каждый анекдот, стараясь снова сделать все это частью себя. Впрочем, он знал, что это бесполезно. Он узнавал очертания, а не содержимое. Хотя это было все, на что он мог надеяться.

Он вдруг почувствовал себя смертельно уставшим.

Он спросил Камакуру:

- Есть что-нибудь новое из парка? Говорят, эти наркотики действительно в руках Халдерсена?

- Похоже, так и есть, Тим, Я слышал, они схватили того типа, который отравил водопровод и напичкали его же амнезификаторами.

- Пора убирать оттуда Халдерсена, - сказал Брайс.

Камакура покачал головой:

- Нет еще. Полиция опасается любых действий в парке. Там все готово взорваться.

- Но если эти снадобья попали...

- Давай я позабочусь об этом, Тим. Слушай, почему бы вам с Лизой не пойти домой отдохнуть? У тебя с четверга не было ни минуты отдыха.

- Так ведь ни у кого...

- Ерунда. У всех были какие-то передышки. Теперь твоя очередь. Через худшее мы уже прошли. Расслабься, выспись, займись любовью. Узнай свою прелестную жену.

Брайс покраснел.

- Я лучше побуду здесь, пока не почувствую, что мне действительно можно уйти.

Нахмурившийся Камакура вышел переговорить с командором Браскетом. Брайс вперился в экраны, пытаясь разобраться в происходящем в парке. Минуту спустя к нему подошел Браскет.

- Доктор Брайс!

- Да?

- Вы освобождаетесь от обязанностей до среды. Возвратитесь, когда зайдет солнце.

- Минутку...

- Это приказ, доктор. Я Председатель Комитета Общественного Спасения, и я приказываю вам покинуть больницу. Вы ведь не будете нарушать приказ?

- Послушайте, командор...

- Идите! Не возражать! Это приказ.

Брайс пытался протестовать, но он слишком устал, чтобы бороться. В двенадцать часов он уже ехал домой с разламывающейся от усталости головой. Лиза сидела за рулем. Он молча сидел рядом с ней, стараясь вспомнить их совместную жизнь. Без толку.

Она уложила его в кровать. Он не мог сказать, сколько он проспал, но проснувшись почувствовал ее рядом - теплую и бархатистую.

- Приветик, - сказала она. - Вспомнил меня?

- Да, - солгал он ей. - Да, ну конечно же!

***

Мюллер проработал всю ночь и закончил каркас до рассвета. Он немного соснул и рано утром принялся наносить внутренние слои громкоговорящей краски - тысяча динамиков, размером чуть больше молекулы каждый, в квадратном дюйме - с помощью которой скульптура обретала свое звучание. Когда это было сделано, он оторвался от работы, обдумывая внешние формы, и к семи вечера был готов приступить к следующему этапу творения. Его душой овладели демоны созидания. Он забыл про еду и боялся только, что его свалит сон.

В восемь, когда он как раз преодолел инерцию предыдущей бессонной ночи, раздался стук в дверь. Стук Кэрол. Он отсоединил звонок, а у роботов не хватало ума постучать. Он с трудом открыл дверь и увидел Кэрол.

- Ну так что? - спросил он.

- Так что я вернулась. Так что все позади...

- И что же дальше?

- Можно мне войти? - спросила она.

- Наверное. Я работаю, но проходи.

- Я разговаривала с Питом, - сказала она. - Мы оба решили, что я должна вернуться к тебе.

- Ты не очень-то последовательна. Тебе не кажется? - спросил он.

- Я принимаю все так, как есть. Когда я потеряла память, я пришла к тебе. Когда я все вспомнила, я почувствовала, что должна уйти. Я не _хотела_ уходить. Я чувствовала, что _должна_ уйти. Это две разные вещи.

- В самом деле, - согласился он.

- В самом деле. Я вернулась к Питу, но мне не хотелось с ним оставаться. Мне хотелось к тебе.

- Я ударил тебя и прокусил тебе губу. Я швырнул в тебя вазу работы Минга.

- Не Минга, а К-Анг-Си.

- Извини. С моей памятью еще не все в порядке. Так или иначе, я совершал пре неприятнейшие поступки, и ты ненавидела меня достаточно сильно, чтобы решиться на развод. Зачем тогда ты вернулась?

- Ты был вчера прав. Ты совсем не тот, кого я ненавидела. Ты старый Пауль.

- Даже если ко мне вернется память об этих девяти месяцах?

- Даже тогда, - сказала она. - Люди меняются. Ты прошел сквозь ад и вышел с той стороны. Ты снова работаешь. Ты перестал быть угрюмым, гадким, замкнутым. Мы отправимся в Каракас или куда ты захочешь, ты начнешь работать и расплатишься со всеми долгами, как ты и говорил вчера.

- А Пит?

- Он расторгнет брак. Мы договорились об этом.

- Добрый старый Пит, - проговорил Мюллер и покачал головой. Сколько продлится наше счастье, Кэрол? Если ты думаешь, что до среды твое решение может вдруг измениться, лучше скажи мне об этом прямо сейчас. Тогда мне не стоит ввязываться в это дело.

- Не может измениться. Никогда.

- Даже несмотря наго, что я бросил в тебя вазу работы Ги-Ченг-Анга?

- К-Анг-Си, - поправила она.

- Точно. К-Анг-Си, - он заставил себя усмехнуться. И вдруг на него обрушилась вся усталость прежних дней и ночей. - Я вроде бы переработал, - сказал он. - Неистовство созидания во искупление потерянного времени. Давай, прогуляемся.

- Великолепно, - согласилась она.

Они вышли и нос к носу столкнулись с роботом-сборщиком.

- Зайдите вечером, сэр, - сказал Мюллер.

- Мистер Мюллер, я представляю отдел кредитных перечислений Акме Брасс и...

- Обращайся к моему поверенному, - отрезал Пауль.

С моря накатывались волны тумана. Звезд не было видно. Огни вечернего города едва проступали в белой пелене. Пауль с Кэрол неторопливо шли по парку. Он ощущал странную легкость в голове не от одного лишь недосыпания. Сон и явь слились воедино. Это были необычные дни. Они прошли в главные ворота и теперь медленно брели по площади перед музеем, рука в руке, ни слова ни говоря друг другу. Они миновали консерваторию, и тут Мюллер заметил впереди толпу, тысячи людей, смотрящих на возвышение для оркестра.

- Что это там? - спросила Кэрол. Мюллер пожал плечами. Они затесались в толпу.

Минут через десять они пробились достаточно близко к сцене, чтобы видеть происходящее. На сцене стоял высокий, тонкий человек с диким взглядом и нечесаной рыжей шевелюрой. Рядом с ним стоял маленький сгорбившийся человечек в рваной одежде, и еще с дюжину стояли с боков, держа глиняные чаши.

- Что тут такое? - спросил Мюллер соседа.

- Религиозный обряд.

- Что-что?

- Новая религия. Церковь Забвения. Вот тот - главный проповедник. Что, ничего не слыхал?

- Совершенно ничего.

- Началось все это в пятницу. Видишь вон того типа с крысиной физиономией? Около проповедника? Это он высыпал в воду эту дрянь. Он сознался, и его заставили выпить его собственную отраву. Теперь он ничего не помнит и помогает проповеднику. Вот чертово отродье!

- А что они делают сейчас?

- В чашах у них это снадобье. Они пьют и все забывают. Пьют и забывают.

Сгущающийся туман заглушал слова человека на возвышении. Мюллер старался разобрать, о чем он говорит. Он видел просветленные глаза фанатиков. От предполагаемого отравителя исходило сияние. Из темноты всплывали слова:

- Братья и сестры... радость, сладость забвения... придите к нам, живите с нами... забвение... прощение... даже самым большим злодеям... забудьте... забудьте...

Чаши обошли стоящих на сцене. Люди, пришедшие, чтобы пополнить ряды последователей нового учения, принимали чаши, отпивали, счастливо кивали головами. В углу сцены стояли трое мужчин с твердыми лицами и наполняли чаши вновь.

По спине Мюллера пробежал холодок. Он вдруг подумал, что то, что зародилось на этой неделе в парке, будет жить долго, будет жить даже тогда, когда события в Сан-Франциско станут достоянием истории; ему почудилось, что нечто невидимое и страшное вырвалось на волю и раскатывается по всей стране.

- Примите... испейте... забудьте... - выкрикнул проповедник.

- _Примите... испейте... забудьте..._ - отозвалась криком толпа.

Чаши пошли по рукам.

- О чем это он? - шепотом спросила Кэрол.

- Примите... испейте... забудьте...

- _Примите... испейте... забудьте..._

- Благословенно есть сладостное забвение.

- _Благословенно есть сладостное забвение_.

- Сладостно сложить с себя тяжкую ношу души.

- _Сладостно сложить с себя тяжкую ношу души_.

- Радостно возродиться вновь.

- _Радостно возродиться вновь_.

Туман все сгущался. Мюллер уже с трудом видел здание аквариума, стоящее через дорогу. Он покрепче сжал руку Кэрол и стал подумывать, что пора выбираться отсюда.

Он должен был согласиться, что в чем-то этот проповедник прав. Разве не стало лучше ему самому после того, как попавшее в кровь лекарство смыло часть его прошлого? И все же... увечить мозг подобным образом, намеренно, с радостью, испивая забвение до дна...

- Благословенны есть те, кто может забыть, - выкрикнул проповедник.

- _Благословенны есть те, кто может забыть_, - ревом отозвалась толпа.

- Благословенны есть те, кто может забыть, - услышал Мюллер свой собственный крик. Его вдруг начала бить дрожь. Он почувствовал внезапный страх: он ощутил мощь этого странного нового движения, крепнущую силу лишенной всякого смысла проповеди. Создавалась новая религия, культ, предлагающий полнейшее освобождение от всего, что давит на человека изнутри. Они могут синтезировать эту пакость тоннами, подумал Мюллер, и напичкать ей весь город. Тогда все станут другими, все смогут вкусить радость забвения. Никто не сможет их остановить. Спустя некоторое время никто и _не станет_ их останавливать, Мы будем пить воду и забывать все больше и больше. А потом мы начисто сотрем всю боль и все грустные воспоминания. Мы изольем чашу доброты и изгоним из себя прегрешения прародителей наших, предадим горе, что парит кругом, и предадим все на свете: душу, себя, мозг. Мы изопьем сладостное забвение. Мюллера передернуло. Резко повернувшись и крепко схватив Кэрол за руку, он протолкался через толпу и с угрюмым видом устремился в туманную ночь, стараясь найти выход из парка.

Content

Силверберг Роберт
Как все было, когда не стало прошлого