Сименон Жорж

Бегство г-на Монда

Жорж Сименон

БЕГСТВО Г-НА МОНДА

Изд. «Копирайт», 1997 г.

OCR Палек, 1999 г.

Глава I

Шестнадцатого января, едва минуло пять часов пополудни – большая стрелка чуть-чуть качнулась вправо, г-жа Монд, сопровождаемая потоком холодного воздуха, ворвалась в приемную комиссариата полиции.

Она, должно быть, выпрыгнула из такси или из собственной машины, тенью скользнула по тротуару улицы Ларошфуко, наверняка споткнулась на плохо освещенной лестнице и толкнула дверь с такой силой, что Присутствующие долго с удивлением смотрели, как медленно возвращается на место ее грязная серая створка с автоматическим замком, и этот контраст казался настолько нелепым, что, вероятно по привычке, одна из женщин в наброшенной на плечи шали и без головного убора, которая стояла в очереди уже больше часа, подтолкнула одного из ребятишек, цеплявшихся за ее юбку, и шепнула:

– Закрой-ка дверь.

До этого вторжения все были здесь как свои. С одной стороны барьера письмоводители – кто в полицейской форме, кто в пиджаках – писали или грели руки у печки; с другой стороны посетители сидели на скамье возле стены или просто стояли; когда кто-нибудь выходил со свежесоставленной бумагой в руке, очередь продвигалась на одно место, и первый письмоводитель поднимал голову; все мирились с дурным запахом, скудным светом двух ламп под зеленым абажуром, с монотонностью ожидания, с фиолетовыми чернилами, которыми заполняли формуляры, и, без сомнения, случись вдруг катастрофа, которая изолировала бы комиссариат от остального мира, все, кто здесь находились, зажили бы вместе, одной семьей.

Не толкаясь, женщина в черном с очень белым, напудренным лицом и посиневшим носом протиснулась в первый ряд. Ни на кого не глядя, она сухими, точно эбеновое дерево, и цепкими, словно клюв хищной птицы, пальцами в черных перчатках рылась в сумочке, и все ждали, все смотрели, как она протягивает над барьером визитную карточку.

– Прошу доложить обо мне комиссару.

Чтобы приглядеться к ней повнимательнее, времени было вполне достаточно, однако толком ее никто не запомнил.

– Похожа на вдову, – доложил чиновник комиссару полиции, который у себя в кабинете, полном сигарного дыма, вел дружеский разговор с главным администратором «Театр де Пари» [1].

– Попросите подождать.

И служащий, прежде чем занять свое место и взять документы, которые ему подавали, повторил:

– Попрошу подождать.

Женщина продолжала стоять. В изящной обуви с непомерно высокими каблуками она казалась на грязном полу цаплей, подобравшей под себя одну ногу. Она никого не замечала. Ее ледяной взгляд, остановившийся неизвестно на чем, возможно на золе, высыпавшейся из печки, падал сверху вниз, губы дрожали, как у старух, что молятся в церкви.

Дверь открылась. Вышел комиссар.

– Мадам...

Он закрыл за ней дверь, указал на стул с зеленой суконной обивкой, потом, держа в руке визитную карточку посетительницы, медленно обошел письменный стол в стиле ампир и сел.

– Госпожа Монд? – вопросительно произнес он.

– Да, госпожа Монд. Я живу в доме двадцать семь – а по улице Балю.

И она враждебно уставилась на плохо притушенную Сигару, которую комиссар раздавил в пепельнице.

– Чем могу быть полезен?

– Я пришла заявить об исчезновении мужа.

– Прекрасно... Простите.

Он придвинул к себе блокнот, взял серебряный цанговый карандаш.

– Вы говорите, мужа?

– Да, мужа. Он исчез три дня назад.

– Три дня назад. Значит, тринадцатого января.

– Да, именно тринадцатого января я видела его в последний раз.

На ней была черная каракулевая шуба, от которой исходил легкий аромат фиалок, руки в перчатках теребили тонкий, тоже пахнущий фиалкой платочек.

«Похожа на вдову», – доложил секретарь.

Однако вдовой она не была, по крайней мере до тринадцатого января, когда исчез ее муж. Но комиссар почему-то подумал, что она ведет себя как настоящая вдова.

– Простите, что я не знаю господина Монда: в этот квартал меня назначили всего несколько месяцев назад. Приготовившись записывать, он ждал.

– Мой муж-Норбер Монд. Вы, разумеется, слышали о торговом доме Монд, служебные помещения и склады которого находятся на улице Монторгейль?

Комиссар, скорее из вежливости, кивнул.

– Мой муж родился в том же особняке на улице Балю, где прожил всю жизнь и где мы живем до сих пор. Комиссар снова кивнул.

– Ему было сорок восемь... Я вдруг подумала: а ведь сорок восемь ему исполнилось в день исчезновения.

– То есть тринадцатого января. И у вас нет ни малейшего представления...

Разумеется, у посетительницы не было ни малейшего представления, о чем свидетельствовали ее напряженность и натянутость.

– Таким образом, вы хотите, чтобы мы начали розыск?

Ее презрительная гримаса могла означать – либо это очевидно, либо, напротив, совершенно ей безразлично.

– Итак, тринадцатого января... Простите за вопрос: у вашего мужа не было причин покончить с собой?

– Никаких.

– А какое у него финансовое положение?

– Торговый дом Монд, комиссионные и экспортные операции, который еще в тысяча восемьсот сорок третьем году основан Антони Мондом, дедом Норбера, – один из самых солидных в Париже.

– Ваш муж не спекулировал? Не играл? На камине, за спиной комиссара, стояли часы из черного мрамора, которые раз и навсегда остановились на пяти минутах первого. Почему все считали – пять минут первого ночи, а не дня? Глядя на них, все неизменно думали, что это пять минут первого пополуночи. Рядом громко тикал будильник – он показывал точное время. Будильник находился в поле зрения г-жи Монд, тем не менее она периодически склоняла длинную тощую шею и глядела на маленькие часики, которые, наподобие медальона, носила на груди.

– Оставим денежные проблемы... У вашего мужа, мадам, не было никаких интимных огорчений? Простите мою настойчивость...

– Любовницы у мужа не было, если вас интересует это.

Спросить, а нет ли у нее любовника, комиссар не решился: такое казалось просто невероятным.

– А со здоровьем у него все в порядке?

– Никогда в жизни не болел.

– Хорошо... Хорошо... Прекрасно... Не расскажете ли распорядок дня вашего мужа тринадцатого января?

– Встал он, как обычно, в семь утра. Он всегда ложился и вставал рано.

– Простите, вы спите в одной комнате? Сухой, злобный кивок.

– Он встал в семь и прошел в ванную, где, несмотря на – какая разница! выкурил первую сигарету. Потом спустился вниз.

– Вы были в постели? Снова «да», но не сразу.

– Он разговаривал с вами?

– Сказал: «До свидания», как и каждое утро.

– Вы не подумали тогда, что у него день рождения?

– Нет.

– Потом он спустился вниз...

– И позавтракал у себя в кабинете. Он там никогда не работает, но кабинетом дорожит. Большой оконный проем застеклен витражами. Мебель под готику.

Она, должно быть, не любила ни витражи, ни готику и, может быть, мечтала использовать эту комнату по другому назначению, а ее упорно занимали под кабинет.

– У вас много слуг?

– Супруги-привратники; она делает всю черную работу по дому, а он метрдотель. Потом, кухарка с горничной. Не говорю о Жозефе – это шофер, он женат и не ночует в доме. Я встаю обычно в девять после того, как отдам Розали распоряжения на день. Розали – моя горничная. Она служила у меня еще до замужества. Я хочу сказать, до моего второго замужества.

– Господин Монд ваш второй муж?

– Первым браком я была за Люсьеном Гранпре, четырнадцать лет назад погибшим в автомобильной катастрофе. Каждый год ради удовольствия он участвовал в двадцатичетырехчасовом пробеге из Мана.

В приемной очередь на засаленной скамье постепенно двигалась вперед, кое-кто смиренно выскальзывал наружу, осторожно приоткрывая дверь.

– Одним словом, в то утро все было как обычно?

– Как обычно. Около половины девятого от дома отъехала машина. Муж любил сам разбирать почту, поэтому в контору уезжал рано. Через четверть часа ушел и его сын.

– У вашего мужа есть сын от первого брака?

– У нас у каждого по сыну, а у него еще и дочь, она замужем. Какое-то время молодые жили с нами, но потом переехали на набережную Пасси.

– Хорошо, очень хорошо... Ваш муж действительно отправился в контору?

– Да.

– Он приезжал на обед?

– Он почти всегда обедает в ресторане у Центрального рынка, рядом со своим офисом.

– И когда же вы забеспокоились?

– Вечером, часов в восемь.

– Значит, с утра тринадцатого января вы его больше не видели?

– Сразу после трех я позвонила ему и попросила прислать мне Жозефа с машиной: надо было сделать кое-какие покупки.

– Он отвечал вам нормально?

– Нормально.

– Не сказал, что задержится, не намекал на возможный отъезд?

– Нет.

– Просто вечером, в восемь, не вернулся к ужину, так?

– Так.

– И с тех пор не подавал никаких признаков жизни. В конторе его тоже не видели?

– Нет.

– В котором часу он уехал с улицы Монторгейль?

– Около шести. Он мне ничего не сказал, но я знала его привычку-перед возвращением домой заглянуть на улицу Монмартр в «Арку» выпить рюмочку портвейна.

– В тот вечер он тоже заходил туда?

– Не знаю, – с достоинством ответила она.

– Позвольте спросить, мадам, почему лишь сегодня, то есть только через три дня, вы решили заявить об исчезновении господина Монда?

– Я надеялась, что он вернется.

– Подобные отлучки уже были?

– Ни разу.

– А его никогда не вызывали внезапно по делам в провинцию?

– Никогда.

– И тем не менее вы ждали его целых три дня? Не отвечая, она пристально посмотрела на комиссара маленькими черными глазками.

– Вы, надеюсь, сообщили его дочери, которая, как вы сказали, замужем и живет на набережной Пасси?

– Она сама недавно явилась в дом и вела себя так, что мне пришлось выставить ее за дверь.

– Вы не ладите с падчерицей?

– Мы не видимся с ней. Во всяком случае, последние два года.

– Но ваш муж продолжал встречаться с ней?

– Она сама приходит к нему на работу, когда ей нужны деньги.

– Если я хорошо понимаю, ваша падчерица, нуждаясь в деньгах, отправлялась на улицу Монторгейль и просила их у отца. Кстати, он ей давал?

– Да.

– Там ей и сообщили, что господин Монд не появлялся, так?

– Возможно.

– И тогда она побежала на улицу Балю.

– Где собиралась забраться к нему в кабинет и все перерыть.

– Вы догадываетесь, что она хотела найти? Молчание.

– В общем, если предположить, что господина Монда нет в живых, а это маловероятно...

– Почему?

– Повторяю, маловероятно, вопрос состоит в том, оставил ли он завещание. На каких условиях заключен ваш брак?

– На условиях раздельного владения имуществом. У меня свое состояние, дом на авеню Вилье.

– А что думает об исчезновении отца ваш пасынок?

– Ничего он не думает.

– Он до сих пор живет на улице Балю?

– Да.

– Ваш муж перед уходом не затевал ничего нового? Скажем, в делах. Для этого ведь нужен оборотный капитал.

– Кассир, господин Лорисс, имеет право подписи.

– Он нашел текущий счет в банке в порядке?

– Нет, напротив. Тринадцатого января, около шести вечера, муж зашел в банк.

– Но в это время банк должен быть уже закрыт.

– Для обычных клиентов – да, но не для него. Служащие работают долго, и он заходил через служебный вход. Муж снял со своего счета триста тысяч франков.

– Таким образом, на следующий день кассир оказался в затруднительном положении?

– Нет, не на следующий. В тот день у него не было крупных операций, и только вчера, когда для платежей потребовалась значительная сумма, он узнал о снятии денег.

– Если я правильно понимаю, ваш муж исчез, не оставив денег ни на свое предприятие, ни вам, ни детям?

– Не совсем так. Большая часть его состояния, в акциях и других ценных бумагах, находится в сейфе, в банке. Однако из сейфа он в последнее время ничего не брал, даже не спускался в хранилище, что и подтвердил мне директор. А ключ лежит дома, на своем месте, в маленьком ящичке письменного стола.

– У вас есть доверенность?

– Да.

– В таком случае... – начал комиссар с непроизвольным облегчением.

– Я заходила в банк: я ведь обещала нашему кассиру вернуть деньги на счет. В доступе к сейфу мне отказали под тем предлогом, что я не могу доказать в соответствии с формулой закона, жив ли мой муж.

Комиссар вздохнул и полез за сигарой. Он понял: это все.

– Итак, вы хотите, чтобы мы начали расследование.

Она только посмотрела на него еще раз, потом встала, вывернула шею и взглянула на часы.

Минутой позже она уже шла через приемную, где женщина в шали, клонясь влево под тяжестью ребенка на руках, униженно объясняла, что уже пять дней, с тех пор как за драку арестовали ее мужа, сидит без денег.

Когда г-жа Монд пересекла тротуар, окрашенный красным светом фонаря у полицейского участка и шофер Жозеф закрыл за ней дверцу машины, она назвала ему адрес своего поверенного, от которого уехала час назад и который теперь снова ждал ее.

Все, что она рассказала комиссару, было правдой, но детина порой является самой крупной ложью.

Г-н Монд проснулся в семь утра и тихо, не дав голодному воздуху проникнуть под одеяло, выскользнул из постели, где неподвижно лежала жена. Так было всегда. Каждое утро он делал вид, будто думает, что она спит. Он не зажигал лампу в изголовье и обходил просторную кровать в темноте, чуть тронутой тонкими полосками света, пробивающимися сквозь щели ставней. Босиком, со шлепанцами в руках. И тем не менее г-н Монд был уверен: стоит посмотреть на подушку – и он видит маленькие черные глаза жены.

Только в ванной он вздыхал полной грудью, открывал то отказа краны, включал электробритву.

Он был толстый, вернее, как говорится, крупный мужчина. Редкие светлые волосы, растрепанные по утрам, придавали его розовому лицу детское выражение.

Да и глаза, голубые глаза, пока он, бреясь, смотрелся в зеркало, выражали удивление, которое наводило на мысль о детстве. Казалось, просыпаясь по утрам, когда не чувствуешь возраста, г-н Монд удивлялся, увидев в зеркале мужчину зрелых лет, с выцветшими ресницами, короткими рыжеватыми усиками под крупным носом.

Натягивая кожу под бритвой, он гримасничал. Неизменно забывая о наполнявшейся ванне, бросался к кранам в тот момент, когда вода выплескивалась через край, и этот предательский шум доносился до г-жи Монд.

Кончив бриться, он с удовольствием, хоть и не без горечи, еще немного смотрел на себя, сожалея, что теперь он уже не толстый, когда-то искренний мальчишка, а давно – к чему ему никак не удавалось привыкнуть, зрелый мужчина, переваливший на вторую половину жизни.

В то утро в ванной он вспомнил, что сегодня ему исполнилось сорок восемь. И ничего другого. Ему сорок восемь. Скоро пятьдесят. Он чувствовал себя разбитым. В теплой воде он потянулся, чтобы снять мышечную усталость, накопившуюся за столько лет.

Он был почти готов, когда наверху зазвенел будильник: Ален, его сын, сейчас тоже встанет.

Г-н Монд кончил одеваться. В одежде он был весьма разборчив: любил костюмы без лишних складок, без пятен, мягкое прохладное белье и порой, на улице или у себя в кабинете, с удовольствием посматривал на свои начищенные до блеска ботинки.

Ему сорок восемь. Вспомнит ли об этом жена? А сын? А дочь? Никто, конечно, не вспомнит. Разве что г-н Дорисс, старик кассир, который был кассиром еще при его отце, скажет сокрушенно:

– Поздравляю вас, господин Норбер.

Он прошел через комнату, наклонился над кроватью, поцеловал жену в лоб.

– Тебе нужна машина?

– Утром нет. Если понадобится днем, я тебе позвоню.

Странный это был дом, единственный в мире для г-на Монда. Его приобрел дед, когда здание уже побывало в руках многих владельцев. И каждый внес столько изменений, что ни о каком плане теперь и речи не было.

Одни двери заделывали, другие прорубали. Из двух комнат делали одну, пол поднимали, коридор перекраивали, после чего получились неожиданные повороты и еще более неожиданные ступеньки, где спотыкались посторонние и до сих пор спотыкалась г-жа Монд.

Даже в солнечные дни здесь царили мягкие, словно пыль времен, сумерки, благоухавшие, если так можно выразиться, ароматом чуть пресным, но приятным для тех, кто давно к нему привык.

По стенам проходили газовые трубы, на черной лестнице оставались газовые рожки, а на чердаке кучей валялись ненужные керосиновые лампы разных эпох.

Некоторые комнаты перешли во владение г-жи Монд.

Чужая, безликая мебель смешалась со старой мебелью дома, оттеснив кое-что в чуланы, но кабинет сохранился таким, каким Норбер Монд знал его всегда-с красными, желтыми, голубыми витражами, которые в зависимости от положения солнца поочередно озарялись, заливая углы комнаты яркими цветными огнями.

Завтрак г-ну Монду приносила не Розали, а кухарка. Все в доме было точно распределено по минутам г-жой Монд, и каждый знал свое место в любое время дня. Впрочем, это к лучшему, потому что г-н Монд не любил Розали: вопреки образу, который вызывало ее имя, девица она была сухопарая, хворая и злая со всеми, кроме хозяйки.

В тот день, 13 января, он просмотрел газеты, макая в кофе рогалики. Слышал, как Жозеф открывает ворота и выводит машину. Г-н Монд немного подождал, глядя в потолок, словно надеялся, что сын поедет вместе с ним, во такого, признаться, никогда не случалось.

Он вышел из дома. На улице подморозило, над Парижем поднималось бледное зимнее солнце.

В этот момент г-н Монд даже не помышлял о бегстве.

– Доброе утро, Жозеф.

– Доброе утро, мсье.

По правде говоря, все началось, как грипп. В машине г-на Монда зазнобило. Он всегда страдал насморками. В иные зимы мучился целыми неделями и ходил с полными карманами мокрых платков, что его унижало. Возможно, сегодня он чувствовал себя разбитым еще и потому, что спал в неудобной позе или на его пищеварение плохо подействовал вчерашний ужин.

«Кажется, я заболею!» – подумал он. Потом, когда машина проезжала Большими бульварами, он вместо того, чтобы, по обыкновению, посмотреть время на пневматических часах, машинально поднял глаза и увидел розовые горшочки труб, выделяющиеся на бледно-голубом небе, где плыло маленькое белое облачко.

Это напомнило ему о море. От гармонии розового с голубым на него словно повеяло Средиземноморьем, и он позавидовал тем, кто живет сейчас на Юге и ходит в тонких белых шерстяных брюках.

Навстречу плыли запахи Центрального рынка. Машина остановилась у подъезда, над которым вывеска с желтыми буквами гласила: «Торговый дом Норбер Монд, основан в 1843».

За воротами раскинулся старый двор; взятый под стеклянную крышу, он теперь походил на вокзал. Двор окружали высокие, как на железной дороге, платформы, где на машины грузили ящики и тюки. Мимо, толкая перед собой тележки, проходили кладовщики в синих халатах и здоровались:

– Добрый день, господин Норбер.

Конторки со стеклянными дверьми, каждая под своим номером, располагались все на одной стороне, тоже как на вокзале.

– Здравствуйте, господин Лорисс.

– Здравствуйте, господин Норбер.

Поздравит Лорисс его с днем рождения или нет? Нет, не вспомнил, а ведь страничку календаря уже вырвал. Г-н Лорисс, которому перевалило за семьдесят, сортировал, не вскрывая, письма и раскладывал их маленькими кучками перед хозяином.

Этим утром стеклянная крыша двора была желтой. Она не пропускала солнца: слишком толстый слой пыли покрывал ее, но в хорошие дни крыша казалась желтой, светло-желтой; правда, даже в апреле, когда, например, солнце вдруг скрывалось за облаками, она, случалось, становилась настолько темной, что приходилось зажигать лампы.

Сегодня солнце имело огромное значение. Так же как и запутанная история с клиентом из Смирны, человеком явно недоброжелательным, процесс с которым тянулся уже больше полугода, но которому каждый раз удавалось уйти от своих обязательств, да так ловко, что, хотя он и был не прав, с ним в конце концов, устав спорить, соглашались.

– В бордоский «Голубой дом» груз отправили?

– Вагон скоро уйдет.

В девять двадцать, когда все уже были на своих местах, г-н Монд увидел Алена – тот шел к себе в иностранный отдел. Ален, сын Монда, не зашел к отцу поздороваться. Каждый день одно и то же. Тем не менее г-н Монд неизменно страдал от этого. Каждое утро ему хотелось сказать сыну: «Мог бы и ко мне зайти».

Он не решался. От застенчивости. Он стыдился своей уязвимости. Кроме того, сын мог неправильно истолковать его слова, посчитав, что за ним устанавливается контроль, – он ведь всегда опаздывал. К тому же Бог знает почему! Выйди он чуть раньше, сел бы в машину с отцом.

Неужели только из принципа, из желания показать свою независимость он приезжал в контору один, на автобусе или метро? Однако год назад, когда он понял, что явно неспособен сдать экзамены на бакалавра, на вопрос, что он собирается делать, Ален сам ответил:

– Работать у отца.

Только часов в десять-одиннадцать г-н Монд словно ненароком заходил в иностранный отдел, небрежно клал руку Алену на плечо и тихо ронял:

– Здравствуй, сын.

– Здравствуй, отец.

Ален был хрупок, как девушка. Его длинные загнутые девичьи ресницы взлетали, словно крылья бабочки. Он всегда носил галстуки пастельных тонов, а карманчик его пиджака украшали кружевные платочки, которые очень не нравились отцу.

Нет, это не грипп. Сегодня у г-на Монда все шло не так. В одиннадцать позвонила дочь. Именно тогда, когда у него в кабинете находились два важных клиента.

– Извините.

На другом конце провода раздалось:

– Это ты?.. Я в городе. К тебе можно заехать?.. Да, сейчас.

Сейчас он не мог ее принять. Чтобы закончить с клиентами, потребуется не меньше часа.

– Нет, днем не смогу... Я заеду завтра утром... Дело терпит.

Деньги, разумеется. Опять деньги! Муж-архитектор. Двое детей. Им всегда не хватает денег. Интересно, что они с ними делают?

– Хорошо, завтра утром.

Вот и она не вспомнила, что у отца день рождения. Монд пообедал в одиночестве в ресторанчике, где для него всегда был накрыт столик и официанты звали его просто г-ном Норбером. На скатерти и графине играло солнце.

Когда гардеробщица надевала на него толстое пальто, он увидел себя в зеркале постаревшим. Зеркало, похоже, было неважное: свой нос он видел там неизменно кривым.

– До завтра, господин Норбер.

До завтра... Почему это слово так врезалось ему в память? В прошлом году в то же самое время он почувствовал себя усталым, пресытившимся, связанным одеждой, совсем как сейчас. Он рассказал об этом Букару, приятелю-врачу, с которым часто встречался в «Арке».

– У тебя в моче нет фосфатов?

Никому ничего не говоря, Монд тайком взял на кухне баночку из-под горчицы, утром помочился в нее и увидел в золотистой жидкости нечто похожее на мелкий белый песок.

– Тебе надо отдохнуть, развлечься. А пока принимай утром и вечером вот это.

Букар выписал ему рецепт. Больше г-н Монд не решался мочиться в банку, которую, впрочем, выбросил на улице, предварительно разбив, чтобы никто ею не воспользовался. Он прекрасно понимал – здесь совсем другое.

В тот день в три часа, без всякого настроения работать, он стоял на одной из платформ застекленного двора и отрешенно смотрел на суетившихся кладовщиков и шоферов. В крытом брезентом грузовике слышались голоса. Почему он прислушался? Какой-то мужчина говорил:

– За ней бегает сын хозяина, подарки делает. Вчера он принес ей цветы.

Г-н Монд побледнел как полотно, застыл на месте, но, признаться, открытия для себя не сделал-с некоторых пор он догадывался. Речь шла о его сыне и о шестнадцатилетней помощнице кладовщика, которую взяли на работу три недели назад.

Значит, так оно и есть.

Он вернулся к себе в кабинет.

– Звонила госпожа Монд.

Машина потребовалась.

– Скажите Жозефу...

С этого момента он больше не думал. Колебаний у него не возникало. И необходимость принимать решение явно не назрела: никакого решения просто не было.

Лицо его оставалось бесстрастным. Работающий напротив г-н Лорисс несколько раз посмотрел на него украдкой и нашел, что сейчас он выглядит намного лучше, чем утром.

– А знаете, господин Лорисс, мне сегодня стукнуло сорок восемь.

– Боже мой! Простите, мсье, я совсем забыл. Дело со Смирной окончательно выбило меня из колеи.

– Ничего, господин Лорисс, ничего.

В голосе Монда, как вспомнил потом Лорисс, слышалась непривычная легкость. Позже кассир признался старшему кладовщику, который служил в фирме почти так же давно, как и он сам:

– Странно, но у него был такой вид, словно он избавился от всех забот.

В шесть г-н Монд отправился в банк, где прошел в кабинет директора, по обыкновению с готовностью принявшего его.

– Не посмотрите ли, сколько у меня на счету? На счету оказалось триста сорок тысяч франков с небольшим. Г-н Монд подписал чек на триста тысяч и получил деньги в пятитысячных купюрах, которые разложил по карманам.

– Я мог бы отправить их вам, – предложил заместитель директора.

Впоследствии он понял, вернее, так ему показалось, что в тот момент г-н Монд был еще готов оставить деньги и взять лишь несколько тысячефранковых купюр. Но об этом никто никогда не догадался.

Он подумал о ценных бумагах в сейфе. Там хранилось их больше чем на миллион.

«При такой сумме, – решил он, – у моих не возникнет затруднений».

Он знал, что ключ от сейфа в ящике его письменного стола, жене это известно, и доверенность в порядке.

Сначала он собирался уехать без денег: забирать их казалось ему низостью. Это все портило. Выйдя из банка, он покраснел и даже чуть было не вернулся назад.

А потом он больше ни о чем не хотел думать. Он пошел по улицам, время от времени поглядывая на себя в стеклах витрин. Возле Севастопольского бульвара зашел в третьеразрядную парикмахерскую, занял очередь, а когда она подошла, сел во вращающееся кресло и поспросил сбрить ему усы.

Глава II

Он делал большие глаза, по-детски, трубочкой, вытягивал губы, стараясь в зеркале не смотреть на других, а сосредоточиться на своем собственном изображении. Ему казалось, что он не такой, как все, и что теперь, разделавшись с ними, предает их. Еще немного – и он вопросил бы у них прощения.

Молодой парикмахер, однако, обслуживал его с безразличным видом. В тот момент, когда г-н Монд откинулся в кресле, парикмахер подмигнул коллегам, подмигнул быстро, машинально, без улыбки или иронии, что походило, скорее, на какой-то масонский знак. Неужели он настолько отличается от других своей ухоженностью, хорошей, из тонкого сукна, одеждой, изящной, сшитой на заказ обувью? Он был в этом уверен. И торопился завершить превращение.

К тому же ему неприятно было смотреть на парикмахера, на его розовый, выпирающий на затылке пластырь, который, видимо, скрывал мерзкий фиолетовый фурункул. Неприятно было смотреть и на коричневый от табака указательный палец, мелькавший перед глазами, вдыхать отвратительный запах никотина и мыла для бритья. Но даже эти маленькие страдания доставляли ему удовольствие!

Он только-только входил в новую для себя роль. Превращение еще не закончилось. Он не хотел глядеть ни Налево, ни направо и видеть в исписанном мелом зеркале мужчин в очереди; все они читали спортивные газеты, бросая время от времени безразличные взгляды на сидящих в креслах.

Когда в день первого причастия – он тогда учился в коллеже Станислава-Монд, опустив глаза, осторожно вернулся на свое место, закрыл лицо руками и долго сидел неподвижно в ожидании обещанного ему превращения.

То, что происходило сейчас, казалось ему бесконечно более важным. Он вряд ли мог бы не то что это объяснить, но даже логически обдумать случившееся. Когда он только что решил... Да нет, ничего он не решал. И ничего не должен был решать. Все, что он сейчас переживал, не столь уж ново. Вероятно, он часто мечтал об этом или же так часто думал, что, казалось, сейчас просто повторяет нечто уже сделанное.

Он смотрел на себя – его щека была натянута пальцами парикмахера – и думал: "Итак, жребий брошен! "

Он не удивлялся. Он готовился к этому уже давно, всегда. Только нос его не привык к запаху дешевого одеколона в таком количестве: раньше он чувствовал его, лишь когда проходил мимо какого-нибудь расфранченного рабочего. Коробил его и пожелтевший от табака палец, и пластырь, и сомнительной чистоты простыня на собственной шее.

А может быть, он сам мозолил глаза: его ведь удивляло, например, что десять человек читают одни и те же спортивные газеты; может быть, это он раздражал всех и на него будут указывать пальцем?

И если он пока не испытывал бурной радости от избавления, то лишь потому, что превращение только-только начиналось. Да, он еще совсем новичок.

– Освежить?

Он расслышал, но помедлил; затем быстро ответил:

– Простите?.. Да, пожалуйста.

Однажды он сбрил свои усики щеточкой, которые сегодня вновь исчезли. Это было давно – в самом начале его второго брака. Радостный и, как ему казалось, помолодевший, он вернулся домой на улицу Балю. Жена посмотрела на него маленькими черными, уже жесткими глазками и процедила:

– Что с вами? Вы просто неприличны.

Нет, он не стал неприличным, он стал совсем другим человеком. В его лице появилось вдруг что-то простодушное, и причиной тому явились как выдававшаяся вперед верхняя губа, так и весь рот, который, казалось, постоянно о чем-то умоляет, не то дуется и капризничает.

Монд расплатился и неловко вышел, все время извиняясь, поскольку спотыкался о вытянутые ноги ожидающих.

Всякое начало – а это было именно начало – трудно. Монд нырнул в переулок и пошел по едва знакомым кварталам. Ему казалось, что все на него смотрят, он чувствовал себя виновным и в том, что сбрил свои усы, как преступник, который боится быть опознанным, и в том, что в его карманах триста тысяч франков. А вдруг полицейский на углу бульвара остановит его и спросит...

Монд выбирал самые темные, самые таинственные улицы, освещенные почти так же скупо, как в былые времена.

Ну разве не удивительно в сорок восемь лет – именно в сорок восемь! -решиться на то, что не удалось в восемнадцать, ровно тридцать лет назад? И чувствовать себя почти так же, как тогда: не думать ни о жене, ни о детях, ни о чем случившемся с тех пор?

Он прекрасно помнил свою первую попытку. Был такой же зимний вечер. Он жил на улице Балю – он всегда жил там, – хотя занимал тогда комнату на третьем этаже, над кабинетом отца, теперь это комната Алена. В то время освещались еще газом.

Было часов одиннадцать вечера. Они поужинали вдвоем с матерью, женщиной доброй, с тонкими чертами лица, матовой кожей и меланхоличной улыбкой. В тот вечер она выглядела бледнее обычного, глаза у нее были красные, заплаканные, и огромный дом вокруг них казался пустынным. Слуги ходили бесшумно и разговаривали тихо, словно в доме несчастье.

Отец еще не вернулся, что случалось нередко. Зачем же тогда около пяти он прислал кучера за чемоданом и шубой?

Он вечно менял любовниц. С недавних пор ею была маленькая актриса ее афишами пестрел весь Париж, которая казалась опаснее других.

Отец всегда был весел, одет с иголочки; каждое утро к нему в особняк приходил парикмахер, после чего отец отправлялся в клуб заниматься фехтованием, а днем его уже видели на скачках в серой шляпе и визитке.

Неужели он ушел навсегда?

Норберу очень хотелось утешить мать.

– Иди спать, – сказал он ей с чуть печальной улыбкой. – Ничего страшного.

В тот вечер он долго стоял в своей комнате у окна, прижавшись лицом к стеклу. Погасив свет, смотрел на улицу. Шел мелкий дождь. Улица Балю вымерла, он не видел ничего, кроме двух огней: пламя газового рожка метрах в пятидесяти от дома и красноватый, словно светящийся экран, прямоугольник штор какого-то окна, за которым порой мелькала тень.

Со стороны улицы Клиши угадывалась жизнь, и Норбер Монд, прижавшись пылающим лбом к стеклу, чувствовал, как его охватывает дрожь. Позади царила глубокая, полная, пугающая тишина. Знакомый особняк, привычные комнаты, предметы, которые он видел изо дня в день, все они – он это чувствовал – жили угрожающей и страшно неподвижной жизнью. Даже воздух казался живым, таил в себе угрозу.

Черный призрачный мир сжимал его, стараясь любой ценой удержать, помешать ему уйти, узнать другую жизнь.

И тут прошла женщина. Он видел лишь черный силуэт, зонтик. Подобрав платье, она быстро шла по блестевшему от воды тротуару, потом повернула на углу улицы, и его охватило желание бежать, вырваться из дома; казалось, он, пусть даже с огромным трудом, еще может это сделать и тогда, выбравшись наружу, будет спасен.

Его подмывало сорваться с места, броситься сломя голову в поток жизни, несущийся мимо застывшего дома.

Норбер вздрогнул: в темноте бесшумно отворилась дверь. От страха он чуть не закричал и уже открыл было рот, но нежный голос чуть слышно спросил:

– Спишь?

В тот день у него еще был выбор, но он упустил свой час.

И снова упустит его, намного позже, когда будет женат первый раз.

Удивительно сладостно и одновременно страшно думать об этом теперь, когда он наконец совершил то, на что уже давно решился.

Тогда ему было тридцать два года. Он выглядел точно так же, как сейчас, может, чуть полнее: его еще в школе прозвали Булочкой! Однако рохлей он не был.

Было воскресенье. Опять воскресенье, но, насколько он помнил, – в начале зимы, в самые темные дни, когда больше чувствуется осень, чем приближение весны.

Почему в тот раз дом на улице Балю был пуст? Слуги куда-то ушли. Очевидно, было воскресенье. Но Тереза, его жена, такая хрупкая на вид, такая искренняя? Она-то что...

Дети, и сын, и дочь, болели. Нет, только пятилетняя дочь, у нее случился коклюш. Алену едва исполнился год, и в то время у него, что бы он ни съел, начиналась рвота.

И все же их мать ушла. Не важно под каким предлогом. Тогда ей верили безусловно, и уж никто не подозревал, что... Короче, он был один. Еще не совсем стемнело. Подмораживало. Не только дом, но и весь Париж с проезжающими где-то вдалеке машинами казался пустынным. Малышка кашляла. Время от времени ей надо было давать ложку сиропа – бутылка стояла на камине; Норбер и сейчас мог безошибочно указать где.

Накануне, даже в тот день утром, даже час назад он еще обожал и жену, и детей.

Сумерки пеплом затягивали дом, а Норбер так и не включал свет, расхаживая взад-вперед и все время возвращаясь к окну, задернутому гипюром в цветочек. И с навязчивой точностью познавал новое ощущение – клетчатое плетение гипюра между лбом и прохладой стекла.

Вдруг, глядя на мужчину в зеленоватом пальто, который зажигал на улице единственный газовый фонарь в поле зрения Норбера, ему стало все безразлично; дочь кашляла, но он даже не обернулся; ребенка в кроватке, может быть, рвало, а он смотрел на уходящего мужчину и чувствовал, как его самого тянет вперед, как ему тоже непреодолимо хочется куда-нибудь идти...

Идти куда глаза глядят!

Неизвестно зачем, возможно с мыслью исчезнуть, он спустился к себе в кабинет. Долго, словно оторопев, неподвижно стоял на одном месте, пока не вздрогнул от крика: знавшая его с рождения кухарка – теперь она уже умерла – еще в шляпке, с замерзшими в митенках руками, надсаживалась:

– Вы что, оглохли? Не слышите, как надрывается малышка?

И вот сейчас Монд шел по улице. Чуть ли не с ужасом он смотрел на прохожих, которые задевали его, на темные, спутывающиеся в бесконечности улицы, полные незримой жизнью.

Около площади Бастилии Монд перекусил – помнится, он пересек наискось Вогезскую площадь – в маленьком ресторанчике с бумажными салфетками на мраморных столиках.

– Завтра!

Потом прогулялся вдоль Сены. В этом он тоже непроизвольно выполнил давным-давно установленный ритуал.

Но еще оставались стыдливость, неловкость. Он действительно был новичок. Чтобы сделать все правильно, чтобы дойти до конца, ему следовало спуститься по каменной лестнице к воде. Каждый раз, переезжая утром через Сену, он бросал взгляд под мосты, чтобы оживить старое воспоминание еще тех времен, когда учился в коллеже Станислава и для прогулки ходил туда пешком; под Новым мостом он увидел двух стариков неопределенного возраста, всклокоченных, грязных, словно неухоженные статуи; они сидели на груде камней, один жевал хлеб, другой обматывал ноги полотняной тряпкой.

Монд не знал, который час. И ни разу не задумался об этом с тех пор, как вышел из банка. Улицы опустели. Автобусы проходили все реже. Потом появились толпы людей, которые громко разговаривали – должно быть, из театров и кино повалила публика.

По его понятиям, ему следовало найти какую-нибудь простенькую гостиницу вроде той, что он видел возле Вогезской площади. Но он еще не решался. Из-за своего костюма, из-за трехсот тысяч франков.

Около бульвара Сен-Мишель он вошел в скромный, но приличный дом. Пахло едой. Ночной портье в домашних туфлях долго перебирал ключи, прежде чем вручил один из них постояльцу.

– Пятый этаж. Вторая дверь. Постарайтесь не шуметь.

Впервые, в сорок восемь лет, словно сделав себе подарок на день рождения, о котором никто не вспомнил, он оказался совсем один, правда еще не став человеком улицы.

Его никогда не покидал страх кого-нибудь обидеть, оказаться не на своем месте. Нет, не из робости. Себя самого он не стеснялся, он стеснялся смутить других.

Вот уже минут десять он бродил вокруг узкого дома, найти который не составило большого труда. Светило солнце, благоухающее съестное, переполнив мясные и молочные, выплеснулось на тротуар, и пробираться сквозь толпу домашних хозяек и торговцев, которыми кишел рынок на улице Бюси, было нелегко.

Время от времени инстинктивным движением, которого он и сам стыдился, г-н Монд ощупывал карманы, чтобы убедиться, не украдены ли деньги. А кстати, как он поведет себя, если вдруг придется переодеваться при посторонних? Вопрос занимал его какое-то время, однако он нашел решение-бумага и бечевка. С бумагой все просто: достаточно купить газеты в любом киоске. Но не глупо ли покупать целый моток бечевки, когда нужен лишь небольшой кусок?

Именно это он и сделал. Еще пришлось долго идти по кварталу, где продавали только продукты, пока наконец не встретился писчебумажный магазин.

Доставать деньги при всех Монд не мог, поэтому зашел в бистро, заказал кофе, спустился в туалет. Туалет находился в подвале, рядом с бутылками; дверь не закрывалась. Это было узенькое – плечи касались стен помещеньице с серой цементной дырой в полу.

Монд завернул деньги в газету, накрепко перевязал бечевкой, остатки бумаги и веревки бросил в дыру, а когда спустил воду, она брызнула с такой силой, что замочила ботинки и обрызгала брюки.

Кофе он так и не выпил. Сознавая, что вид у него виноватый, вернулся, чтобы проверить, не следит ли за ним владелец заведения.

Потом он направился к узкому дому с голубым фасадом и надписью жирными черными буквами:

Прокат и продажа одежды.

– Вы знаете, что делает Жозеф с одеждой, которую вы ему отдаете? довольно неприязненно заметила ему однажды жена. – Он перепродает ее на улице Бюси: вы же отдаете ему почти новые вещи.

Она преувеличивала. Всегда преувеличивала. Она страдала, когда деньги транжирились.

– Не понимаю, к чему эта благотворительность: мы ему платим, и платим хорошо, даже намного больше, чем он заслуживает.

Он вошел. Маленький человек, с виду армянин, встретил его, вопреки ожиданиям, без всякого удивления. Заикаясь, г-н Монд спросил:

– Мне бы костюм, простенький, неброский... Не знаю, понимаете ли вы, что я имею в виду?

– Что-нибудь все-таки приличное? Если бы он осмелился, то сказал:

– Обычный костюм, как у всех.

По всему дому, во всех комнатах висела разная одежда, в особенности фраки, костюмы для верховой езды и даже два полицейских мундира. – Ткань потемнее, да? Не очень новый?

Вскоре Монд заволновался, потому что оставил пакет внизу, а сам находился сейчас на третьем этаже. Вдруг украдут?

Ему показывали костюмы, но почти все были ему либо тесноваты, либо велики-то рукава длинны, то брюки. Он стоял посреди комнаты в трусах, когда вошла женщина, жена торговца: она пришла что-то сказать мужу и не обратила никакого внимания на посетителя.

За кого его принимают? Конечно, за человека, который скрывается. За вора, убийцу, банкрота! Он страдал. Превращение оказалось мучительным. Зато примерно через час он будет свободен.

– Вот, кажется, пиджак на вас. Не знаю, найдутся ли подходящие брюки. Хотя постойте. Вот эти...

Монд согласился, не решаясь возражать. Правда, одежда оказалась лучше, чем ему хотелось: он выглядел в ней благополучным служащим, аккуратным бухгалтером.

– Может, возьмете еще обувь, белье? Он взял. Так же как и предложенный ему фибровый чемоданчик отвратительного коричневого цвета.

– В этом и пойдете?

– Если не возражаете, я оставлю у вас свои вещи?

Он увидел, как армянин разглядывает марку портного на костюме, и пожалел о своих словах. Он не боялся, что его будут преследовать. Ему такое и в голову не приходило, но зачем же оставлять следы?

Когда он вышел, пакет лежал на старом месте. Торговец протянул его г-ну Монду. Интересно, догадался ли он на ощупь, что это деньги?

Было десять. Время... Нет, хватит думать о том, что он делал в другие дни в это время. Пиджак чуточку жал в плечах. Пальто – значительно тоньше его собственного – давало ощущение легкости.

Почему он, не колеблясь, пошел на угол бульвара Сен-Мишель и стал ждать автобус на Лионский вокзал? Он даже не раздумывал. Не задавался вопросом: делать так или иначе?

Он опять следовал программе, намеченной ранее, но намеченной не им. Ведь еще накануне у него не было никакого решения. Все шло откуда-то издалека, из повседневного прошлого.

На площадке автобуса он снова ощупал карманы. Наклонился, чтобы посмотреть на себя в стекло. Ничто не удивляло его. Он ведь, как и после первого причастия, всегда ждал, ждал чего-то, к чему стремился и что все никак не приходило.

Было странно идти в толпе по залу ожидания с одним лишь, как у большинства пассажиров, чемоданчиком в руке, отстоять очередь в кассу, а затем покорно произнести:

– Марсель.

Его не спросили, какой класс. Дали билет третьего, на который он посмотрел с любопытством, – цвет был непривычный, сиреневый.

Монд так и шел в толпе. В общем-то, главное – не сопротивляться течению. Его толкали, давили, били по ногам чемоданами, чья-то детская коляска ударила в поясницу; громкоговоритель орал приказы, поезда свистели, и Норбер вместе с другими влез в купе третьего класса, где уже сидели три закусывающих солдата.

Больше всего ему мешал пакет, который он не догадался убрать в чемодан. Правда, чемодан и так был набит, но Монд открыл его, переложил, и место нашлось.

Неужели для него наконец началась жизнь? Он не знал. Боялся спрашивать себя. Так же как пластырь и пожелтевший палец парикмахера, его смущал запах купе, поэтому, когда поезд тронулся, он устроился в коридоре.

Глазам открывался прекрасный и в то же время жалкий вид – ряды высоких почерневших домов, мимо которых пролегал путь, домов с сотнями, тысячами закрытых или открытых окон, вывешенного белья, радиоантенн, изумительное – и в ширину, и в высоту-нагромождение кишащей жизни, от которой поезд вдруг оторвался, как только проехали улицу, уже похожую на шоссе, с последним бело-зеленым автобусом.

Потом г-н Монд уже не думал. Ритм движения завладел им. Это было все равно как плавная музыка, на которую вместо слов накладывались обрывки фраз, воспоминаний, образов, мелькавших перед глазами: одинокий домишко в поле и стиравшая у дверей толстуха; начальник станции, размахивающий красным флажком на игрушечном вокзале; пассажиры за спиной, которые беспрерывно ходили в туалет; ребенок, хныкавший в соседнем купе; один из солдат, который, открыв рот, спал в углу, согревшись на солнышке.

Он не знал ни куда едет, ни что будет делать. Он просто уехал. Позади ничего не осталось. Как ничего и не брезжило впереди. Он словно повис в пространстве. Ему захотелось есть. Все вокруг ели. На одной из станций он купил черствые бутерброды и бутылку пива.

В Лионе уже стемнело. Сам не зная почему – искушение нырнуть в темноту, усеянную огнями? – он чуть не вышел из вагона, но поезд тронулся, и г-н Монд не успел решиться.

В нем еще столько всего, в чем он разберется позже, когда привыкнет, доберется до конечной станции, приедет наконец Куда-нибудь.

Он ничего не боялся. Ни о чем не жалел. Во многих купе погасили свет. Люди засыпали, приваливаясь друг к другу, смешивая свои запахи и дыхание.

Монд все еще не решился. И, несмотря на усталость, по-прежнему стоял в коридоре на сквозняке, стараясь не смотреть в сторону соседнего вагона с красными коврами.

Авиньон... К удивлению Норбера, огромные вокзальные часы показывали только девять. Изредка он заглядывал в купе, где в багажной сетке среди других забавно связанных вещей оставил свой чемодан.

Сен-Шарль...

Не спеша Монд спустился к порту. Большие пивные на Канебьер еще не закрылись. Он смотрел на них с изумлением. Особенное любопытство возбуждали в нем мужчины за окнами у освещенных столиков, словно он не мог поверить, что жизнь продолжается.

Эти люди, как и в другие вечера, сидели на своих привычных местах, не думая о поезде. Они играли в карты или на бильярде, говорили о политике; кто-то подзывал официанта, а может быть, официант, знавший их всех по именам, сам подошел, чтобы предупредить, что заведение закрывается.

Некоторые уже выходили, задерживались на тротуаре, завершая начатый разговор, пожимали руки и расходились в разные стороны, каждый к себе домой, к своей жене, к своей постели.

Железные жалюзи опускались на витрины. Закрывались и кабачки в районе Старого порта.

Совсем рядом Монд увидел воду, прижавшиеся друг к другу катера, чуть колышимые дыханием моря. Отражения вытягивались – кто-то греб, да-да, греб даже в этот час в прохладной темноте порта, и притом был не один, поскольку во мраке слышался шепот. Может быть, влюбленные, а может, контрабандисты! Норбер поднял воротник пальто, к которому еще не привык, которое еще не ощущал своим. Подняв голову к небу, он увидел звезды. Какая-то женщина задела его, что-то сказала, и он быстро отошел, свернул направо в узенькую улочку, где заметил освещенную дверь гостиницы.

В вестибюле было жарко. За стойкой красного дерева стоял благообразный господин в черном, который спросил:

– Вы один?

Монду протянули пачку бланков, и после секундного раздумья он вписал первое пришедшее в голову имя.

– Есть одна комната с видом на Старый порт.

Служащий взял у него чемоданчик, и г-ну Монду стало стыдно: вдруг тот удивится скудости багажа.

– Третий этаж. Лифт уже не работает. Сюда, пожалуйста.

Комната выглядела уютной. Стеклянная перегородка отделяла ее от уборной. Над камином висело большое зеркало, и Норбер посмотрелся в него; он смотрелся долго, с серьезным видом; склонил голову, собираясь вздохнуть, но сдержался, снял пиджак, чуточку тесный в рукавах, галстук, рубашку.

Затем осмотрел комнату, где был совсем один, и немного пожалел, правда не до конца признавшись себе в этом, что не стал слушать женщину, которая заговорила с ним у воды.

Наконец он лег и натянул одеяло до самого носа.

Глава III

Из-под его припухших, тяжелых век текли слезы, необычные слезы. Теплые, совершенно невесомые, они, не истощаясь, лились как из глубокого источника, скапливались у решетки ресниц и, наконец, освобожденные, катились по щекам не отдельными каплями, а зигзагообразными ручейками, словно струйки воды по стеклам во время проливного дождя, от чего мокрое пятно на подушке, у подбородка, расползалось все больше.

Это доказывало, что г-н Монд не спит, не мечтает, а просто думает о подушке, а не о песке. Однако мысленно он находился не в номере гостиницы, названия которой даже не знал. Голова у него работала ясно, но не той, обычной повседневной ясностью, в которой признаются, а той, от которой наутро краснеют, поскольку она придает самым банальным предметам такую же величавость, что поэзия или религия.

Слезы освобождали Монда от усталости, скопившейся в нем за сорок восемь лет, слезы несли ему облегчение: испытание закончилось.

Он сдался. Бороться уже не было сил. Он приехал издалека – поезда как бы и не существовало, осталось лишь ощущение долгого бегства – приехал к морю, огромному голубому, удивительно живому, душе земли, душе вселенной, которое мирно дышало рядом. Несмотря на подушку – да и какое это имело значение! – он в конце длительного бега лежал у моря; он упал возле него, усталый, но уже умиротворенный, и теперь, вытянувшись, покоился на теплом золотом песке, и вокруг не было ничего, кроме моря, песка да самого Монда, и он говорил.

Он говорил, не открывая рта – в этом не было необходимости. Он рассказывал о своей безмерной усталости не от путешествия в поезде, а от долгого жизненного пути.

Сейчас он не чувствовал своих лет. И мог позволить себе надуть губы, как ребенок.

– В пределах моих возможностей я сделал такое огромное усилие...

Здесь он не был обязан выражаться ясно, как тогда, когда жаловался на что-либо жене.

В раннем детстве слуги шушукались, что он никогда не будет ходить, потому что слишком толст. И ноги у него долго оставались кривыми.

В школе он пристально, мучительно вглядывался в буквы на черной доске, и учитель говорил ему:

– Все еще не проснулись?

Так оно и было: несмотря на все усилия, он в конце концов засыпал.

– Бесполезно заставлять его учиться...

Он видел себя в углу двора коллежа Станислава; в то время как все вокруг бегали, он неподвижно сидел на скамье, забытый учителями, которые относились к нему с пренебрежением.

Однако ценой терпения и отчаянного упорства он сдал экзамены на бакалавра.

Господи, как он теперь устал! И почему на его плечи – ведь он же никому не сделал ничего плохого – почему именно на его плечи вечно ложился самый тяжелый груз? Его отец, например, ни к чему не прилагал ни малейших усилий. Он играл жизнью, деньгами, женщинами, жил в свое удовольствие и каждое утро вставал в хорошем настроении; сын видел, как он ходит, посвистывая, и в глазах у него блестит огонек удовольствия, которое он собирался получить или которое обещало представиться.

Он промотал приданое жены, но та на него не рассердилась. Он почти разорил торговый дом, доставшийся ему в наследство от отца и деда, и сыну пришлось работать год за годом, чтобы возродить фирму.

Несмотря ни на что, когда этого человека сломила наконец болезнь, он нашел рядом близких, преданную жену, которая ни разу не упрекнула его, хотя жизнь свою провела в ожидании.

На фоне моря, песка, солнца все казалось огромным, невыразимым словами. Г-н Монд распрямился и вырос, как кариатида, освободившаяся наконец от своей ноши. Он не жаловался. Не упрекал. Нм на кого не сердился. Просто теперь, когда все уже кончилось, он впервые позволил своей усталости вытекать из него так, как бегут по стеклам чуть мутные бороздки дождя, и чувствовал, как тело его обретает тепло и успокоение.

«Почему же ты было столь жестоко ко мне?» – хотелось ему ласково прошептать на ухо морю.

Он так старался, чтобы все было хорошо! Он женился в надежде иметь дом, детей: быть не сухим, а плодоносным деревом, но однажды утром жена ушла от него; он остался с мальчуганом в одной кроватке и дочуркой – в другой; ничего не понимая, ничего не зная, он бился головой об стену, а те, кого он спрашивал, смеялись над его наивностью; наконец, в ящиках стола он обнаружил гнусные рисунки, непристойные фотографии, чудовищные мерзости, открывшие ему, кем была та женщина, которую он считал целомудренной.

В глубине души он не сердился, а жалел ее: она ведь носила в себе демона. Чтобы дети не оставались одни, он женился снова.

Теперь все его тело облегченно потягивалось, и маленькие блестящие волны лизали песок рядом с ним; что если одна из них подберется к нему и станет его ласкать?

Он так Долго нес свой груз, что набрался сил. Как все это было уродливо: жена, дочь, сын... И деньги!.. Его деньги или их – он больше не знал, да и не хотел знать. Зачем? Теперь ведь все кончено, чего же еще? По коридору кто-то шел. Шаги грубо проникали в Монда, пол злобно потрескивал, где-то открылась и хлопнула дверь, потом опять тревожная тишина; он чувствовал, что вблизи, лицом к лицу и меря друг друга глазами, стоят два человека и оба они на пороге трагедии.

– Нет!

Он провел рукой по лицу, лицо было сухое; потрогал подушку, однако мокрого пятна под подбородком не обнаружил. Ресницы пощипывало, но, скорее, от усталости, а может быть, и от угля, всю дорогу летевшего из трубы паровоза; вероятно, тело ломило тоже от долгой езды.

Кто сказал «нет»? Открыв глаза, Монд сел на постели, увидел тонкую полоску света под дверью соседней комнаты, комнаты марсельской гостиницы, название которой он забыл.

Человек, сказавший «нет», крупными шагами ходил взад-вперед по другую сторону стенки. Щелкнул замок чемодана.

– Жан!

– Я сказал «нет»!

– Жан! Умоляю тебя, выслушай. Позволь мне хотя бы объяснить.

– Нет!

Они пришли с улицы, из ночи. Движения мужчины были уверенными, решительными. Он, конечно, хватал из шкафа свои разбросанные вещи и запихивал их в чемодан. Женщина, конечно, цеплялась за него, потому что послышался глухой звук удара, затем стон. Мужчина оттолкнул ее, и она чуть не упала.

– Жан, пожалуйста...

Должно быть, она обезумела. Для нее тоже перестали существовать обычные условности повседневной жизни и уважения к человеку.

– Я сейчас все объясню. Клянусь...

– Шлюха!

– Да, шлюха. Ты прав, но...

– Ты что, всю гостиницу разбудить хочешь?

– Мне все равно. Будь здесь хоть сто человек, это не помешало бы мне ползать у тебя в ногах, просить прощения, умолять.

– Заткнись!

– Жан!

– Заткнись, слышишь!

– Поверь, я сделала это ненарочно.

– Нет, это я сделал нарочно!

– Мне надо было подышать воздухом.

– Мужика тебе надо было, и все тут.

– Неправда, Жан. Я три дня не выходила из комнаты, ухаживала за тобой, как...

– Скажи еще – как мать, потаскуха.

– Ты спал. Я вышла на минутку.

– Дерьмо!

– Ведь ты не уйдешь, правда? Не бросишь меня? Лучше сразу убей!

– Охотно бы это сделал.

– Так убей.

– Не стоит труда. Отвали. Пусти меня. Тебе что, не ясно?

Должно быть, он толкнул ее снова и она упала на пол; стало тихо, затем тоном уже не трагическим, а скорее заунывным и казавшимся почти пародийным она затянула вечное:

– Жа-а-а-н!

– Хватит распускать нюни!

– Я жить без тебя не могу.

– Вот и подыхай!

– Как ты можешь говорить такое? Как ты мог забыть...

– Что забыть? То, что ты сделала для меня, или то, что я сделал для тебя? Отвечай! А лучше молчи! Куда, черт побери, ты засунула мои рубашки?

И нормальным голосом, как говорят артисты во время антракта, она отозвалась:

– Три отдала в стирку. Остальные на верхней полке в шкафу, в ванной...

Потом снова взяла прежний тон:

– Жан...

Он не пытался разнообразить свой слог:

– Дерьмо!

– Что ты собираешься делать?

– Тебя это не касается.

– Клянусь, с тех пор как мы познакомились, до меня не дотрагивался ни один мужчина.

– Кроме того, с которым ты выходила из дансинга, когда я пришел.

– Я только попросила его проводить меня до гостиницы. Я боялась... Он расхохотался. – Лучше не придумаешь.

– Не смейся, Жан. Уйдешь – завтра же сам раскаешься.

– Угрожаешь?

Угрожал-то он. Больше чем угрожал, потому что последовал тяжелый удар, видимо кулаком, потом тишина и стон:

– Ты ничего не понял. Это я... А в общем, нет. Лучше покончить с этим сразу.

– Как хочешь.

Шаги. Хлопнула дверь. Но не та, что вела в коридор, а дверь ванной. В стакан полилась вода.

– Что ты делаешь?

Женщина не ответила. Мужчина тяжело дышал. Должно быть, пытался закрыть набитый доверху чемодан. Потом обошел комнату, чтобы убедиться, не забыл ли что-нибудь.

– Прощай... – бросил он наконец с нервной веселостью.

Сразу же дверь открылась снова, и женский голос испуганно бросил:

– Жан! Жан!.. Сжалься!

– Еще чего!

– Постой, Жан. Теперь ты не сможешь отказать мне в этом. Послушай...

Он направился к двери.

– Послушай, сейчас я умру.

Он не остановился. Она ползла на коленях. Конечно, она ползла на коленях по красному, сомнительной чистоты ковру гостиничного номера; казалось, было воочию видно, как она цепляется за брюки мужчины, а тот отпихивает ее ногой.

– Клянусь... клянусь... клянусь...

Она икала, слова застывали у нее на губах.

– ...что я отравилась.

Хлопнула дверь. Шаги прозвучали по коридору и стихли на лестнице. Снизу донеслось слабое эхо разговора между уходившим мужчиной и портье в черном.

Г-н Монд стоял в темноте посреди комнаты. Нащупал выключатель и удивился, увидев себя в рубашке и босиком. Он подошел к двери в смежную комнату, прислушался, но безуспешно: ни рыданий, ни вздохов.

Тогда он покорно поднял с пола валявшиеся у кровати брюки, к которым до сих пор не привык. Домашних туфель у него не было, и он надел ботинки, не завязывая шнурков.

Он бесшумно вышел из комнаты, постоял у соседнего номера и робко постучал. Никто не ответил. Он нажал ручку, все еще не решаясь открыть дверь.

Наконец он услышал едва различимый звук, словно кто-то задыхался и силился глотнуть воздуха.

Он вошел. Номер, как и у него, разве что чуть побольше. Зеркальный шкаф открыт настежь, дверь в ванную тоже. На полу сидела женщина в забавной позе, вроде китайского бонзы. Платиновые волосы падали ей на лицо. Глаза у нее были красные, но сухие. Сложив руки на груди, она смотрела в пространство.

Женщину, казалось, не удивило его появление. Однако она все же заметила его и, не шевелясь, не говоря ни слова, смотрела, как он подходит к ней.

– Что вы сделали? – спросил г-н Монд.

В расстегнутых брюках, с уже редкими, всклокоченными, как утром после сна, волосами, в незашнурованных ботинках, он не сознавал, на кого сейчас похож.

– Закройте дверь, – вздохнула она. Потом спросила: – Он ушел, да?

И, не дождавшись ответа, закончила:

– Я знаю, он больше не вернется... Как глупо! Последние слова она прокричала с недавним исступлением, воздев руки к небу, которое словно осуждала за глупость мужчин.

– Как глупо!

Опираясь на пол руками, она попыталась подняться и в какой-то момент встала на четвереньки. Под коротким черным шелковым платьем в обтяжку виднелись длинные ноги в чулках телесного цвета. Губная помада и тушь на ресницах чуть размазались, придавая женщине вид выцветшей куклы.

– Что вы здесь делаете?

От усталости она еле держалась на ногах, но не решалась лечь в уже приготовленную ко сну постель и подозрительно смотрела на вошедшего к ней мужчину.

– Я слышал, – пробормотал он. – Испугался... Вы же знаете...

Она скривилась: ее тошнило. И совсем тихо, словно рассуждая сама с собой, простонала:

– Хорошо бы, если б меня вырвало!

– Вы что-то приняли, да?

– Гарденал.

Она ходила взад-вперед, прислушиваясь к происходящему в ней, лоб ее озабоченно наморщился.

– Я всегда носила в сумочке гарденал: для него – он плохо засыпает... Господи!

Она сцепила руки и заломила их, чтобы вызвать новый приступ.

– Меня никогда не рвало? Может, это и к лучшему.

Я подумала, когда он узнает, что я...

Женщина струсила. Ее охватила паника. Обезумевшие глаза пристально смотрели на незнакомца, она умоляла:

– Что мне делать? Скажите, что мне делать?

– Я вызову врача.

– Только не это. Вы не знаете... Нет ничего хуже. Тогда его арестуют, и он опять скажет, что я...

Она не могла стоять на месте и расхаживала взад-вперед по ограниченному пространству комнаты.

– Что вы чувствуете?

– Не знаю... Мне страшно... Если бы меня вырвало...

Монд тоже не знал что делать. Оставить ее и бежать к врачу за рвотным не приходило ему в голову, вернее, это казалось ему слишком сложным.

– Сколько таблеток вы приняли? Она разозлилась, взбешенная его беспомощностью, а может быть, и нелепостью его облика.

– Ну почем мне знать? Все, что оставалось в тюбике. Шесть-семь. Мне холодно.

Она набросила на плечи пальто, взглянула на дверь, явно намереваясь искать помощи на стороне.

– Подумать только, он меня бросил...

– Послушайте, давайте я попробую. Моя дочь тоже однажды проглотила таблетку.

Оба говорили бессвязно, а тут еще постояльцы с четвертого этажа, очевидно решившие, что продолжается скандал, стучали в потолок, требуя тишины.

– Идите сюда. Откройте рот. Не мешайте.

– Вы делаете мне больно.

– Потерпите. Да стойте же!

Он поискал, чем бы пощекотать ей в горле, и оказался настолько беспомощным, что взял у нее платок. Она держала в руке этот маленький твердый комочек, который Монд расправил и скатал жгутом.

– Ой, вы задушите меня... Ой! Одной рукой ему пришлось крепко ухватить женщину за голову, и он удивился, какой у нее маленький череп.

– Не напрягайтесь... Моя дочь тоже напрягалась... Так, хорошо. Еще немного. Ну как?

Спазмы сотрясли грудь женщины, и внезапно ее стошнило; она даже не заметила, что обрызгала человека, которого совсем не знала. Слезы застилали ей глаза, мешали видеть. Рвало ее чем-то красным, и Монд держал ее за плечи, подбадривая, словно ребенка:

– Так, так... Видите, уже лучше... Еще... Не сдерживайтесь... Давайте, давайте.

Она смотрела на него сквозь мутную пелену перед глазами, точно животное, у которого из горла извлекли кость.

– Ну что, желудок пустой?.. Позвольте-ка еще разок. Для уверенности.

Женщина покачала головой. Она слабела. Он помог ей добраться до постели; она легла, свесив ноги, и теперь тихонько постанывала.

– Если вы обещаете лежать спокойно, вести себя разумно, я спущусь вниз. Там наверняка есть газовая горелка или что-нибудь еще, на чем можно вскипятить воду. Вам надо выпить горячего, промыть желудок.

Она сделала знак, что согласна, но прежде чем выйти из комнаты, г-н Монд прошел в ванную посмотреть, не осталось ли там яда. Она с беспокойством следила за ним глазами, спрашивая себя, что он задумал. И удивилась еще больше, когда он стал рыться в ее сумочке, где лежали мятые банкноты, пудра, губная помада.

Но нет! Он же не вор! Монд снова опустил сумочку на ночной столик.

– Лежите спокойно. Я скоро вернусь.

На лестнице, стараясь не шуметь, он горько улыбнулся. Никто никогда не сделал для него ничего подобного! Всю жизнь, с тех пор как он себя помнил, он сам обычно приходил на помощь другим. Сколько раз – но напрасно! – мечтал он заболеть, чтобы увидеть, как кто-нибудь склоняется над ним, чтобы, ласково улыбаясь, на время облегчить ему груз существования.

– Простите за беспокойство, – он всегда был чрезвычайно вежлив из боязни кого-нибудь оскорбить. – Моей соседке плохо. Не будете ли вы любезны согреть для нее немного воды? Или, может быть, у вас найдется чай?

– Пройдите сюда.

Была ночь. Гостиница спала. Однако было слышно, как во мраке улицы ехали куда-то тяжелые самосвалы, иногда, чтобы разбудить заснувшую лошадь, щелкал кнутом возница.

– Вы знаете их? – осведомился портье, который сразу понял, что речь идет о постояльцах из двадцать восьмого номера.

– Нет.

– Погодите, сейчас найду спички.

В захламленной серой комнатушке был кипятильник для кофе, служивший кофейником, но портье с мрачным спокойствием людей, которые в одиночестве бодрствуют по ночам, в то время как другие спят, зажег крошечную газовую плитку.

– Я удивился, когда увидел, что он уходит. Несколько дней он болел, и она все время сидела с ним. Даже сама ходила за едой.

Г-н Монд неожиданно для себя полюбопытствовал:

– Он молод?

– Кажется, года двадцать два. Надо посмотреть регистрационную карточку. Сегодня вечером они ушли друг за другом: сначала она, потом он. А когда, час спустя, вернулись, я понял – поссорились.

И портье грубо закончил:

– Он бросил ее, да?

Вода уже закипала. Мужчина порылся в железной банке и наконец достал липовый чай.

– Если хотите, я отнесу.

– Я сам.

– С сахаром?

– Пожалуй... Да, спасибо.

Портье, конечно, говорил о ней. Но почему он сказал ему это? Может, заподозрил в каких-то задних мыслях?

– Если вам потребуется что-нибудь еще, не стесняйтесь. Я здесь до шести утра.

Он снова облокотился на стойку красного дерева, из-под которой достал открытую книгу, и погрузился в чтение.

Когда г-н Монд вернулся в комнату с чайником в руке, женщина спала или притворилась, что спит. Платье у нее задралось, обнажив бедро над чулком, и он смутился. У него не было никаких желаний, никаких задних мыслей. – Мадмуазель...

Безразличная, она приоткрыла ресницы.

– Вот, выпейте. А потом, если, конечно, сможете, я советую вам из осторожности пойти и вновь вызвать рвоту, чтобы прочистить желудок.

Он забеспокоился, увидев, какой у нее отрешенный, мутный взгляд. Она не шевелилась. Тогда он приподнял ее, поднес к губам чашку.

– Пейте.

– Горячо.

Говорила она невнятно, нечленораздельно, словно язык у нее слишком распух.

– Все-таки выпейте.

Он принудил, прямо-таки заставил женщину еще раз спровоцировать рвоту, но теперь незнакомку долго сотрясала болезненная икота и, казалось, она сердится на него за эти лишние страдания.

– Ну вот, теперь мы спокойны...

Видимо, задыхаясь, она через плечо сунула руку под платье и незнакомым Монду, но неприятно поразившим его жестом расстегнула бюстгальтер, сняла и бросила на пол.

– Ложитесь. Если хотите раздеться, я ненадолго выйду.

Она не дала ему для этого времени и с безразличным видом стянула через голову платье, которое скользнуло по ее длинному телу, словно лишняя кожа. Отвернувшись к стене, он все-таки видел женщину в дверце зеркального шкафа. Под платьем у нее ничего не было, только маленькие розовые трусики да узенький пояс для чулок. Когда она наклонилась, чтобы снять их, ее маленькие острые груди, казалось, повисли в воздухе.

Она сняла и трусики, резинка которых оставила на коже красноватый след, и, уже голая, с едва затененным внизу животом, поколебавшись, направилась на цыпочках в ванную, где повела себя так, словно в соседней комнате не было мужчины.

Она вернулась, закутанная в бледно-голубой пеньюар, но глаза ее все еще оставались мутными, рот искривленным.

– Я совсем больна, – вздохнула она, укладываясь в постель.

И потом, когда Монд подтыкал одеяло, добавила:

– Не могу больше.

Свернувшись в клубок и почти съехав головой с подушки, так что Монд видел лишь одни обесцвеченные волосы, она сразу заснула. Спустя минуту она уже сопела, и он тихо вернулся к себе за пиджаком и пальто – его познабливало.

Вскоре после того, как он устроился в кресле возле кровати, в прорезях жалюзи уже посветлело. Просыпались звуки – одни в гостинице, другие на улице. Главным образом на улице: с трудом заводились моторы – катеров, как догадался он по плеску весел в воде, сталкивались друг с другом лодки в Старой гавани, гудел заводской гудок, далеко в порту беспрерывно выли сирены пакетботов и грузовозов.

Г-н Монд погасил лампу, которую оставил включенной, и светлые полосы от жалюзи легли на стену.

Светило солнце. Монду захотелось увидеть его. Стоя у окна, он попытался смотреть сквозь планки ставней, но различил лишь узкие куски предметов, например часть токоприемника проходившего мимо трамвая, какие-то розовые и фиолетовые раковины на тележке разносчика.

Женщина больше не храпела. Она откинула одеяло, щеки у нее покраснели, губы надулись, по всему лицу разлилось болезненное выражение. Блеск кожи контрастировал с цветом румян, от чего казалось, что это совсем другая женщина: лицо стало естественнее, в нем появилось что-то очень юное, жалкое, даже вульгарное. Должно быть, она родилась в какой-нибудь хибаре на городской окраине, сопливым голозадым ребенком ползала на каменном пороге, бегала по улицам, возвращаясь с народного гулянья.

Один за другим постояльцы уходили из гостиницы, по улице мчались машины, бары, пожалуй, уже открылись, и только в еще пустых пивнушках официанты разбрасывали по серому полу опилки, протирали стекла мелом.

Монд неторопливо умылся, оделся. Убедившись, что женщина спит, зашел к себе в номер. Открыл ставни, несмотря на жалящий утренний холод, настежь распахнул окно и почувствовал, как жизнь потоком вливается в него; он видел голубую воду, далекие белые скалы, пароход с красным ободком на трубе, уходивший в открытое море и оставлявший позади изумительно белую борозду.

Он забыл об огромном море, песке, солнце и о тех признаниях, которые им нашептывал и которых, хотя от них еще оставался в нем неясный привкус слез, сейчас стыдился.

Почему ему дали номер без ванной? Ему так хотелось, чтобы по телу заструилась прохладная вода, очищая его. Наверно, из-за убогой, плохого покроя одежды, которая теперь стесняла его?

У него не было с собой ни бритвы, ни мыла, ни зубной щетки. Он позвонил, и почти сразу пришел рассыльный. Г-н Монд колебался, не зная, обременять ли его таким поручением или отказаться от уже столь близкой мечты.

– Сходите купите мне...

И, дожидаясь возвращения мальчика в униформе он видел, как тот бежит вприпрыжку по тротуару, – он стал смотреть на море, выглядевшее совсем не таким, как ночью: оно образовывало порт, где шныряли катера и где вымачивались рыбачьи сети.

Ослепленный утром, он всматривался в причал – его огромный металлический каркас загораживал горизонт, и там лишь угадывались издали крошечные фигурки людей

Глава IV

Г-н Монд ждал – ничего другого ему и не оставалось. Время от времени он подходил к двери в смежную комнату, прислушивался, потом снова возвращался к окну; резкий холод вынудил его надеть пальто, а руки засунуть в карманы.

Около девяти он подумал, что грохот города и порта помешает ему услышать голос из соседней комнаты, и он с сожалением закрыл окно. На сердце у него было тяжело; он странно улыбнулся, увидев себя в зеркале – в пальто, у разобранной постели, в гостиничном номере, где он не знал что делать.

В конце концов он, словно в зале ожидания, сел на стул у той самой двери и опять принялся строить предположения, обдумывать грозящие ему опасности; он считал до ста, до тысячи, играл сам с собой в орла или решку, решая, сидеть дальше или уйти, пока не вздрогнул, как человек, которого разбудили. Должно быть, он задремал. Рядом кто-то ходил, и не босиком, мягкими шагами, а на высоких, гулко стучащих каблуках.

Он заспешил, постучал.

– Войдите! Она была уже одета – на голове маленькая красная шапочка, в руке сумочка – и собиралась уходить. Еще немного, и он упустил бы ее. Оделась она так, словно ничего не случилось: на лице аккуратный грим, но рот странно очерчен и кажется меньше, чем на самом деле: бледная розоватость губ выглядывала из-под помады, как нижнее белье.

Смущенный, он стоял в дверях, она же, бросив на него острый взгляд, чтобы убедиться, тот ли он человек из ночи, черты которого она уже забыла, продолжала искать перчатки.

– Вам лучше?

– Я хочу есть.

Наконец она нашла перчатки красного, под шляпку, цвета и вышла из комнаты, ничуть не удивляясь, что Монд идет за ней по лестнице.

Гостиница как-то изменилась. При дневном свете вестибюль, служивший холлом, выглядел роскошнее. За стойкой красного дерева стоял портье в куртке, стены были обшиты фанерными панелями, по углам расставлены зеленые растения, у дверей дежурил рассыльный в зеленом.

– Такси, господа?

Женщина отказалась, а г-н Монд, неизвестно почему, постарался уклониться от взгляда старшего портье, хотя тот не знал его. По правде говоря, Монд стеснялся своей куцей одежды. Чувствовал себя неловко, может быть, сожалел о сбритых усах?

На улице он занял место слева от спутницы, которая шла четкими шагами, нисколько не думая о нем, но и не удивляясь его присутствию. Она сразу же повернула налево, и скоро они оказались на углу Канебьер и Старой гавани; женщина толкнула застекленную дверь ресторана и привычно проскользнула между столиками.

Монд шел следом. Три этажа больших застекленных залов, где в тесноте ели сотни людей, в то время как между столиками, в коридорах, по лестнице сновали официанты и подавальщицы с буйабесом [2], лангустами, пирамидами блюд с дарами моря.

Солнце заливало залы с окнами до самого пола, как в универмагах, так что снаружи была видна вся публика сразу. Все ели. Все смотрели друг на друга любопытными или бессмысленными глазами Порой кто-нибудь поднимал руку, нетерпеливо окликал:

– Официант!

От сильного запаха чеснока, шафрана, моллюсков першило в горле. Доминировала в шуме красная нота лангустов, которые мелькали и в руках официантов, и на большинстве столов, тонкие пустые панцири которых оставались на тарелках уже уходивших клиентов.

Женщина нашла два места у стены. Г-н Монд сел напротив. Он тотчас задался вопросом, что с таким вниманием женщина разглядывает за его спиной, и, обернувшись, понял: она смотрится в зеркало.

– Какая я бледная! – проронила она. – Официант!

– Иду!

На бегу официант подал ей внушительное меню фиолетово-красной расцветки, и она принялась изучать его с самым серьезным видом.

– Официант!

– Мадам?..

– Колбаски вкусные?

Г-н Монд поднял голову. Он был на пороге открытия. Задай, например, он тот же самый вопрос, любой официант планеты, как ему и положено, наверняка ответил бы «да». Ну разве можно представить себе официанта, который говорит посетителю: "Это невкусно! Не ешьте! "?

В ответе официанта тоже прозвучало «да», но совсем иное. Чувствовалось, что он не лжет, что он относится к женщине далеко не так, как к сотням других людей, переполнявших три этажа огромной фабрики еды.

С ней он был одновременно и почтительным, и непринужденным. Он признал ее своей и поздравлял с тем, что она преуспела. Он не хотел причинять ей вреда, а для этого требовалось понять ситуацию. Он повернулся к г-ну Монду, оценивающе спросил:

– Разрешите посоветовать?

Он не терял контакта с женщиной. Значит, неуловимая связь между ними все-таки недостаточна. Казалось, он спрашивал ее: "Что, большая игра? "

И, поскольку она оставалась безразличной, он склонился над меню, указывая пальцем некоторые блюда.

– Сначала, разумеется, дары моря. Стоило ли приезжать в Марсель и не попробовать дары моря? Вы любите морских ежей? Он утрировал свой акцент.

– Затем фирменное блюдо: буйабес с лангустами.

– Мне просто лангусты, – вмешалась женщина. Без майонеза. Я сама сделаю соус.

– Потом колбаски.

– Корнишоны есть?

– Какое желаете вино?

В районе Шоссе д'Антен [3] тоже работал ресторан, похожий на этот, и с улицы через стекла можно было видеть жующих людей. Так вот. Бог знает почему, г-н Монд завидовал им. Чему завидовал, он, по правде говоря, и сам не знал. Вероятно, возможности быть в толпе, не отличаясь от других, спокойно, бок о бок, сидеть в атмосфере дешевого шика и бодрящей вульгарности.

Посетители, в большинстве своем либо провинциалы, либо люди небогатые, приходили туда, решив: "А почему бы не позволить себе хороший обед?

Здесь, в Марселе, за соседним столиком, восседала на солнце полная немолодая женщина в меховой шубе, усугублявшей ее полноту, с крупными, настоящими или фальшивыми бриллиантами в ушах и на пальцах; она громко делала заказы, пила до дна и раскатисто хохотала в компании двух молодых людей, которым, видимо, не было еще и двадцати.

– Вы не слушаете?

Монд вздрогнул. Его спутница – как ее зовут, он не знал – смотрела на него жестко, с упрямым лицом, и в ее взгляде было столько холодной трезвости, что он покраснел.

– Скажите лучше правду. Вы из полиции?

– Я? Клянусь...

Ей хотелось в это поверить. Она, должно быть, не раз имела дело с полицией, однако настаивала:

– Как случилось, что вы оказались рядом именно в эту ночь?

И он словоохотливо, будто его в чем-то уличили, ответил:

– Я приехал из Парижа. Не спал. Только задремал, вдруг слышу...

Он был слишком честен, чтобы лгать.

– Все, что вы сказали...

На столик поставили закуску, дары моря в тарелочках, громоздившихся друг на друге, белое вино в ведерке со льдом. Г-н Монд удивился. Его скромная одежда не разочаровала официанта. А может, именно люди в скромной одежде и приходили сюда покутить?

– Я попросил шеф-повара присмотреть за вашими колбасками, – шепнул официант, наклонясь к молодой женщине.

Она же, продолжая есть ложечкой маленькие бледнорозовые кусочки морского ежа, полюбопытствовала у спутника:

– Вы женаты?

Она пристально смотрела на его обручальное кольцо, снять которое ему и в голову не пришло.

– С этим покончено, – ответил он.

– Ушли от жены?

– Вчера.

Она презрительно надула губы.

– Надолго?

– Навсегда.

– Так все говорят.

– Уверяю вас...

Он покраснел, почувствовав, что всем своим видом притворно бахвалится обретенной свободой, словно собирается воспользоваться ею.

– Здесь совсем не то, что вы думаете. Намного сложнее.

– Да, знаю.

Что она знала? Она взглянула на него, тем же жестким взглядом посмотрелась в зеркало, потом повернулась к женщине с бриллиантами и двум молодым людям.

– Лучше бы вы тогда оставили меня, – вздохнула она. – Сейчас все было бы уже кончено.

Тщательно, кончиками наманикюренных ногтей она продолжала чистить креветки.

– Вы здешняя? – спросил он.

Она пожала плечами. Уж она-то не задала бы столь глупого вопроса!

– Я с севера, из Лилля. А вы из Парижа, да? Чем занимаетесь?

Она разглядывала его костюм, рубашку, галстук. И поскольку он, смущенный, ответил не сразу, сказала изменившимся, почти угрожающим голосом:

– Надеюсь, уезжая, вы не прихватили кассу? Он не уловил смысла реплики, которую она продолжала развивать, словно собираясь расстаться с Мондом:

– Я, знаете ли, такими по горло сыта.

– Я не служащий.

– А кто же?

– Рантье.

Она снова внимательно взглянула на него. Что-то в облике спутника успокаивало ее.

– Допустим...

– Мелкий рантье.

Она, видимо, истолковала слово «мелкий» как «скупой», потому что странно посмотрела на стол, заставленный едой и бутылкой дорогого вина.

Кровь ударила г-ну Монду в голову. Он ничего не пил, лишь слегка омочил губы в запотевшем бокале, но все-таки чуть опьянел от ослепляющего света, бурлящей толпы, красного мяса лангуст, головокружительной суеты официантов, гула голосов, откровенности посетителей, надсаживавшихся, чтобы перекрыть шум и гам, звяканье вилок и тарелок.

– Интересно, где он сейчас?

И поскольку г-н Монд, не подумав, наивно спросил – кто, она пожала плечами, окончательно уяснив, с кем имеет дело.

– Он потеряет больше, чем я.

Ей нестерпимо хотелось выговориться. Не обязательно Монду-любому. Подали лангусты, и она принялась готовить себе соус, тщательно дозируя ингредиенты.

– От майонеза меня тошнит. А почему бы мне не сказать вам правду? После всего, что он сделал! Я валялась у него в ногах, никогда так не унижалась ни перед одним мужчиной – и получила каблуком вот сюда... Смотрите, след еще остался.

И правда: под гримом на верхней губе слева он разглядел небольшую припухлость.

– Ничтожество... Сын зеленщицы, который совсем недавно ходил по улицам с тележкой... И если я еще бегала за ним! Как бы не так! Знаете Лилль?

– Бывал.

– В «Красный шар» не заходили? Это небольшое кабаре в подвальчике возле театра. Хозяин держал раньше заведение на площади Пигаль... Фред... «Красный шар» посещают одни завсегдатаи, порядочные люди, не желающие появляться где попало. Главным образом промышленники из Рубе и Туркуэна. Видите, какая публика. Вечером танцуют девушки, идет эстрадная программа. Я начинала там танцовщицей три года назад.

Г-ну Монду очень хотелось узнать, сколько ей лет, но спросить он не решился.

– Официант! Замените, пожалуйста, бокал. Я уронила в него кусок лангусты.

Она не теряла нити мысли, хотя время от времени все так же посматривала в зеркало и, казалось, даже прислушивалась между делом к разговору дамы в бриллиантах с молодыми людьми.

– Как вы думаете, кто они? – спросила она вдруг.

– Трудно сказать. Во всяком случае, не сыновья.

Женщина прыснула.

– Да просто альфонсы! И встретила она их недавно Возможно, между ними еще ничего не было: вон как те двое свирепо переглядываются, не зная, кто выиграет партию. Я говорю о ней... Ладно! Держу пари, у нее лавка съестного, рыбная или колбасная, в хорошем квартале, где дела идут неплохо. Можно и позволить себе неделю-другую на юге.

Г-ну Монду принесли бифштекс.

– Сейчас будут готовы и колбаски.

Женщина продолжала:

– Меня зовут Жюли, это мое настоящее имя. А танцевала я под именем Дейзи. Посетители приходили к аперитиву – это самые приятные минуты: тогда там еще нет девиц. Мы были как друзья. Хотите верьте, хотите нет, но большинство из них относились ко мне почтительно. Они приходили туда, чтобы сменить обстановку после работы, отдохнуть от семьи, понимаете?

Был там один толстячок вроде вас, самый шикарный из всех, так он, представляете, бегал за мной чуть ли не три месяца.

Я знала, чего он хотел, но не торопилась. Он приезжал из Рубе, был человек известный, богатый. До ужаса боялся, что его увидят возле кабаре, и всегда отправлял вперед рассыльного удостовериться, нет ли кого на улице.

Он не хотел, чтобы я танцевала. Он снял мне хорошенькую квартирку на тихой улочке с новыми домами. Все так бы и продолжалось, не встреть я Жана. Когда он появлялся, то всегда приносил съестное – самое лучшее, что находил: лангустов раз в десять больше, чем здешние, ананасы, первую клубнику в маленьких, проложенных пенопластом коробочках, шампанское, и мы устраивали праздничный обед.

И вдруг совсем другим тоном она спросила:

– О чем бишь я рассказывала? Он не понял. Она кивнула на соседний столик, наклонилась и прошептала:

– Говоря с парнем о рыбе, она заметила, что никогда не позволила бы себе продавать ее по такой цене. Я была права: она торговка рыбой! Что же до молодых людей, то, видимо, до сегодняшнего вечера они жили как кошка с собакой.

– О чем я говорила?.. Ах да, что вы должны знать: я ничем не обязана Жану. Напротив! Время от времени я заходила в «Красный шар». Как посетительница. У меня там остались хорошие друзья. Но я вела себя строго, можете мне поверить.

Тогда-то я и встретила Жана. Он служил в скобяной лавке, но сначала фанфаронил – он, мол, из высших кругов. Все, что зарабатывал, уходило на одежду и выпивку. Да и красивым его не назовешь.

На свою беду, я попалась. Не пойму, как влюбилась. Сначала он говорил, что покончит с собой, если я отвергну его предложение, устраивал мне сцены по любому поводу.

Он был такой ревнивый, что я не решалась выходить из дома. Он ревновал даже к моему другу, и жизнь стала просто невыносимой.

«Вот и хорошо! Мы уедем, и ты будешь принадлежать только мне», твердил он.

Но я-то знала, что он зарабатывает всего две тысячи франков в месяц и часть должен отдавать матери.

Так вот, он добился чего хотел. Однажды вечером пришел весь бледный. Я была со своим приятелем. Он вызвал меня через привратницу, которая жила на первом этаже.

"Мадмуазель Жюли, не могли бы вы спуститься на минутку? "

По его виду привратница тоже сообразила, что дело серьезное. Он стоял в коридоре. Как сейчас вижу: торчит у вешалки, в свете цветного фонаря.

«Он у тебя?» – процедил Жан сквозь зубы.

"Что с тобой? Ты в своем уме? "

«Сейчас же спускайся. Мы уезжаем».

«Уезжаем?» «Возьми что можешь. Поезд в двенадцать десять».

И совсем тихо – от него пахло спиртным:

«Я взял кассу».

Вот как все произошло. Что оставалось делать? Я сказала ему, чтобы ждал меня на улице, а сама снова поднялась наверх. Своему приятелю я объяснила, что моя сестра, которая ждет ребенка, просит меня немедленно приехать.

Бедняга ничего не заподозрил. Разочарованный, он сделал большие глаза, поскольку в тот вечер еще ничего не получил.

«Ладно, попробую прийти завтра».

«Да, приходи завтра».

Он ушел. Я подняла шторы и увидела Жана, который стоял под газовым фонарем на углу. Я побросала вещи в чемодан. У меня был только этот. Пришлось оставить еще совсем новые платья и три пары обуви. Мы сели в ночной поезд. Жан очень боялся. Ему везде мерещились полицейские. Даже в Париже он не чувствовал себя в безопасности и не захотел остановиться в гостинице, опасаясь, что у него попросят удостоверение личности, поэтому мы сразу же пересели на марсельский поезд.

Что я должна была ему сказать? Сделанного не воротишь. Сюда мы приехали ночью. Почти час бродили с вещами по улицам, прежде чем он решился зайти в гостиницу.

Она поглощала намазанную горчицей колбаску и время от времени похрустывала маринованным огурчиком.

– Он сразу же заболел. Я сама ухаживала за ним. По ночам его мучили кошмары, он громко разговаривал, порывался встать, бился – пришлось его удерживать.

Так продолжалось неделю. А знаете, сколько он взял? Двадцать пять тысяч франков. С этими деньгами он хотел сесть на пароход в Южную Америку. Но в Марселе таких не оказалось. Все отправлялись из Бордо.

Вчера вечером я почувствовала, что задыхаюсь, что устала, что мне не хватает воздуха, и я сказала ему, что часок пройдусь. Мне надо бы догадаться, что такой ревнивец, как он, отправится следом. Да, может, я и догадывалась, но это было сильнее меня. Выйдя из дома, я даже не оглянулась. Через две улицы отсюда – не знаю их названия – я увидела свет, как в «Красном шаре», услышала музыку. Мне так захотелось танцевать, что удержаться не было сил. Я вошла. Она резко обернулась, словно вдруг почувствовала за спиной присутствие человека, о котором говорила, но увидела лишь молодую пару во всем новом, таких напомаженных и улыбающихся, что с первого взгляда становилось ясно – это их свадебное путешествие.

– Интересно, куда же он мог пойти? Насколько я его знаю, он ведь способен сдаться полиции. А если все еще бродит по Марселю, то мне следует быть настороже. Да-да!

Я потанцевала. Какой-то человек, на вид весьма приличный, похоже торговец апельсинами, предложил проводить меня.

Выходя с ним из дансинга, я увидела Жана, стоявшего на краю тротуара.

Он ничего мне не сказал. Просто пошел. А я, оставив мужчину, которого вряд ли узнаю, если увижу снова, бросилась за ним.

– Жан! – кричала я. – Послушай!

Он вернулся в гостиницу стиснув зубы, бледный как полотно. Начал собирать чемодан. По-всякому обзывал меня.

И все равно, клянусь вам, я любила его. И даже сейчас, встреть я его...

Столики пустели. Залы заполнились сигаретным дымом, запахами спиртного и ликеров.

– Кофе? Рюмочку ликера?

Еще одна картина, которая часто поражала г-на Монда и которую он подмечал на парижских улицах, вглядываясь в окна ресторанов: двое друг против друга, а между ними уже пустой столик, испачканная скатерть, чашечки с кофе, рюмки с коньяком или ликером – немолодой полный мужчина со свежим цветом кожи, счастливыми, чуть беспокойными глазами, и женщина, которая держит сумочку на уровне лица, подправляя перед зеркальцем верхнюю губу, изогнутую в форме буквы "л".

Г-н Монд мечтал об этом. Он завидовал. Жюли подкрасилась, заглянула в сумочку, подозвала официанта.

– У вас есть сигареты?

И губы ее сразу же окрасили бледный кончик сигареты розовым цветом плоти, еще более женским, чем женская кровь.

Она рассказала все. До конца. И теперь, опустошенная, смотрелась в зеркало через плечо спутника, и маленькие складки на лбу выдавали озабоченность, вновь охватившую ее. Речь шла не о любви – о жизни. Что думала она на самом деле? Два-три раза она бросала на мужчину быстрый оценивающий взгляд, прикидывая, может ли он ей пригодиться.

А он, смущенный, сознавая глупость своего вопроса, пролепетал:

– Что же вы собираетесь делать?

Она сухо пожала плечами.

Как он завидовал тем, у кого не было забот о завтрашнем дне и кто не возлагал на свои плечи никакой ответственности!

– У вас есть деньги?

Прищурив глаза от дыма, который она выпускала прямо ему в лицо, женщина взяла свою сумочку и протянула Монду.

Он уже открывал ее ночью и теперь снова увидел грим, огрызок карандаша, несколько смятых купюр, одна из которых была тысячефранковая.

Женщина жестко заглянула ему в глаза, потом презрительная, нестерпимо презрительная улыбка искривила ее губы, и она сказала:

– Меня беспокоит совсем другое.

Было уже поздно. Они оставались чуть ли не одни в опустевшем зале, где официанты начали наводить порядок и подавальщицы готовили в углу приборы к вечеру.

– Официант!

– Слушаю.

Зазвучали цифры, отлавливаемые чернильным карандашом и выстраивавшиеся в блокноте, затем листов оторвался и лег на салфетку перед г-ном Мондом.

У него в бумажнике было много денег. Он положил туда столько, сколько влезло, и теперь стеснялся открывать его, но все-таки открыл, украдкой, как скупой, и понял, что Жюли это заметила, что она увидела пачку денег и снова посмотрела на него с подозрением.

Они встали одновременно, направились в вестибюль, вышли на залитую солнцем улицу, не зная, что делать, как быть: остаться вместе или разойтись в разные стороны.

Машинально они двинулись к набережной, смешались с толпой зевак, которые наблюдали за проказами уличных сорванцов, за стариками с удочками.

Через час г-жа Монд выйдет из машины у полицейского комиссариата на улице Ларошфуко. Но г-н Монд не думал об этом. Он ни о чем не думал. Он шел посреди огромного мира. Его кожа на солнце пахла весной. Туфли покрылись тонкой пылью. Вокруг витал аромат духов его спутницы.

Они прошли метров двести, просто так, когда она вдруг остановилась.

– Не хочу больше ходить, – заявила она.

Они вернулись назад, снова прошли мимо четырехэтажного застекленного здания ресторана, где сейчас мелькали лишь черно-белые фигуры официантов. Пошли дальше, по Канебьер, и перед пивной, большой полосатый тент которой, несмотря на сезон, был опущен, г-н Монд предложил:

– Присядем?

Они сели у окна, за мраморный столик на одной ножке, он с бокалом пива, поставленным на картонный кружок, она с чашечкой кофе, который не стала пить.

Она ждала. Потом сказала:

– Я мешаю вам заняться своими делами.

– У меня нет никаких дел.

– А ведь и правда. Вы же говорили, что вы – рантье. Где вы живете?

– В Париже, но я уехал.

– Без жены?

– Да.

– Из-за женщины?

– Нет.

Ее глаза выразили недоумение, потом опять подозрительность.

– Почему же тогда?

– Не знаю. Просто так.

– У вас нет детей?

– Есть.

– И вы спокойно оставили их?

– Они взрослые. Дочь замужем.

Неподалеку от них играли в бридж какие-то солидные, преисполненные важности особы; двое парней возраста Алена играли на бильярде, поглядывая на себя в зеркала.

– Я не хочу больше ночевать в этой гостинице.

Он понял, что она стремится убежать от неприятных воспоминаний, и не ответил. Между ними пролегло долгое молчание. Они сидели, неподвижные, тяжелые, и атмосфера вокруг них омрачалась. Скоро зажгут свет. От стекла, возле которого они сидели, теперь веяло холодком. Жюли смотрела на толпу, прогуливающуюся по тротуару, – может быть, потому, что ничего другого ей не оставалось, может, просто для виду, а может, надеясь или боясь – увидеть Жана.

– Вряд ли я останусь в Марселе, – сказала она наконец.

– Куда же вы поедете?

– Не знаю. Куда-нибудь подальше. В Ниццу или в какой-нибудь уголок на берегу моря, где никого нет. Мне надоели мужчины.

В любой момент оба могли встать, попрощаться, разойтись в разные стороны и никогда больше не встретиться. Казалось, они просто не знают, как это сделать, и потому продолжают сидеть.

Чувствуя себя неловко за столиком с пустой кружкой, г-н Монд подозвал официанта, снова заказал пива. Она же задержала официанта и спросила:

– Когда уходит поезд на Ниццу?

– Сейчас принесу расписание.

Она передала его г-ну Монду, и тот нашел два поезда: один, скорый, уходил из Марселя в семь, другой, девятичасовой, останавливался на каждой станции.

– Вы не находите, что здесь уныло?

Тишина угнетала, зал казался пустым, словно между редкими посетителями было слишком много воздуха; каждый звук слышался отдельно от других, приобретал огромное значение – и восклицания картежников, и удары шаров, и сухие щелчки шкафчика для тряпок, то открываемого, то закрываемого официантом. Зажигались лампы, и от этого становилось несколько легче, но тогда, в сумерках, возникало тягостное серо-пепельное зрелище улицы, забавное шествие мужчин, женщин, детей; незнакомые друг с другом, они шли быстро или медленно, задевая, обгоняя соседей, направляясь Бог знает куда, а может, и никуда, а пузатые автобусы, битком набитые людьми, увозили свой груз по всем направлениям.

– Вы позволите?

Официант позади них задергивал на медной штанге плотные шторы из красного мольтона, одним-единственным движением сводя на нет внешний мир.

Глядя на свой бокал с пивом, г-н Монд вздохнул. Он увидел стиснувшие сумочку руки своей спутницы. И ему пришлось как бы проделать огромный путь во времени и пространстве, чтобы найти самые простые, самые глупые слова, которые, когда он их наконец произнес, растаяли в банальности обстановки:

– Мы можем сесть на девятичасовой.

Жюли ничего не ответила, но осталась сидеть; пальцы ее на сумочке из крокодиловой кожи разжались. Она закурила новую сигарету, а позже, около семи, часа аперитивов, когда пивную заполнили посетители, они вышли, серьезные и мрачные, как обычная супружеская пара.

Глава V

Иногда он хмурился. Его светлые глаза становились неподвижными. И только они выдавали тревогу; однако в такие моменты он терял почву под ногами и даже мог бы, не сохраняй он к себе известного уважения, потрогать лакированные перегородки, чтобы убедиться, что они доподлинно существуют.

Он снова был в поезде, где стоял особый запах – запах ночных поездов. В четырех купе вагона второго класса шторы были задернуты, свет выключен, и когда г-н Монд в поисках места наудачу открывал дверцы, он беспокоил спавших людей.

Он стоял в коридоре, прислонясь к перегородке с номером на эмалированной табличке. Он поднял шторы, окно было темное, холодное, липкое; изредка мелькали огни небольших вокзалов побережья, и по чистой случайности их вагон всегда останавливался у фонарей с буквами "М" и "Ж".

Норбер курил. Он сознавал, что курит сигарету, держит ее в пальцах, выпускает изо рта дым – как раз это и сбивало его с толку, вызывало головокружение; он сознавал, он постоянно видел себя без зеркала, перехватывал какой-нибудь собственный жест, какую-нибудь позу и был почти уверен, что узнает их.

Однако, как он ни рылся в своей памяти, в подобной ситуации он еще не оказывался. Без усов! В поношенном готовом костюме!

Так тянулось до этого машинального движения... Он чуть повернул голову: в углу купе Жюли, прикрыв глаза, казалось, спала, хотя порой, глядя в пространство, словно размышляла о чем-то важном.

Жюли тоже являлась частью его воспоминаний. Он нисколько не удивился, увидев ее здесь. Он узнавал ее. Боролся с собой, отказываясь думать о предыдущей жизни.

Но вот уже много раз, он был в этом уверен, он давал себе слово утром все записать, но так и не собрался, – во всяком случае, раза три-четыре, никак не меньше, ему снился один и тот же сон: он плывет в лодке-плоскодонке, гребет длинными тяжелыми веслами, а вокруг пейзаж, который он, даже спросонья, даже на расстоянии помнит до мельчайших подробностей, пейзаж, которого он никогда не видел в своей жизни – зеленоватые лагуны, голубовато-фиолетовые холмы, какие бывают на полотнах старых итальянских мастеров.

Всякий раз, когда ему снился этот сон, он, узнавая местность, испытывал удовольствие, словно вернулся в знакомые края.

Но в поезде, при Жюли такое не представлялось возможным. Норбер был спокоен. Он рассуждал. Речь шла о сцене, которую он часто видел в исполнении других актеров и теперь страстно хотел пережить сам.

Вот почему он то и дело поворачивался к купе лицом, на котором читалось удовлетворение, когда он видел спящую спутницу...

Отсюда же вопросительный жест женщины, вздернувшей подбородок, когда поезд шумно въехал в вокзал побольше и новые пассажиры бросились брать вагон приступом! Жест означал: «Где это мы?»

Поскольку застекленная дверь была закрыта, Монд произнес, чеканя слоги так, чтобы она прочитала по губам:

– Тулон...

И повторил:

– Ту-лон... Ту-лон...

Она не поняла, знаками пригласив его в купе и указав на свободное место рядом; он вошел, сел, и голос его вновь обрел звучность:

– Тулон.

Она достала из сумочки сигарету.

– Дай прикурить.

Она впервые обращалась к нему на «ты», потому что, безусловно, тоже перешагнула определенный барьер.

– Спасибо... По-моему, лучше ехать в Ниццу.

Она говорила шепотом. В углу напротив спал седой, очень пожилой мужчина, а его жена, тоже немолодая, следила за ним, как за ребенком. Видимо, он плохо себя чувствовал, поскольку она уже давала ему маленькую зеленую таблетку. Она смотрела на Жюли и на г-на Монда. И Монду было стыдно, потому что он догадывался: она плохо думает о них. А еще потому, что она сердилась на Жюли: дым сигареты мог потревожить старика, но сказать об этом она не решалась. Поезд отошел от станции.

– Ты знаешь Ниццу?

Теперь «ты» не казалось уже столь естественным. Жюли употребила его явно преднамеренно. Г-н Монд мог бы поспорить, что сделала она это из-за дамы напротив: это было вполне логично и соответствовало сложившейся ситуации.

– Немного. Не очень хорошо.

По правде сказать, он провел там со своей первой женой три зимы подряд после рождения дочери: ребенок страдал бронхитом, и в то время врачи еще рекомендовали в таких случаях Ривьеру. Монды останавливались в большом буржуазном отеле на Английском бульваре.

– А я совсем не знаю.

Оба замолчали. Она докурила сигарету, неловко притушила окурок в узкой медной пепельнице, закинула ногу на ногу, потом в поисках удобного положения вновь вытянула ноги-Монд ясно видел их в голубоватой темноте, укуталась в шелковый платок и в конце концов положила голову на плечо спутника.

Это тоже пробудило в нем воспоминания... Впрочем, нет! В этой позе он десять, сто раз видел других, пытался представить их чувства, а теперь сам стал одним из действующих лиц, и молодой человек, стоявший в коридоре, – он, должно быть, сел в Тулоне – смотрел на него, прижавшись лицом к стеклу.

Потом последовали шествие по вокзальным перронам, через пути, привычная неспешная толкотня у выхода, поиски билетов по всем карманам...

– Уверяю, вы сунули их в левый кармашек жилета.

Она снова говорила ему «вы». Со всех сторон выкрикивали названия гостиниц, но она никого не слушала. Выбирала дорогу сама. Шла прямо, пробираясь через толпу ловчее спутника, и когда они вошли в здание вокзала, сказала:

– Багаж лучше оставить в камере хранения.

У них было только по чемодану, однако чемодан Жюли был тяжелым и, главное, громоздким. Таким образом, выйдя из вокзала, они не выглядели приезжими. Они сразу же направились к центру города; стояла теплая ясная ночь, но некоторые кафе были еще открыты. Вдали светились огни казино, и отблески их ложились на гладь залива.

Жюли не выражала ни восторга, ни удивления. Она несколько раз подворачивалась на высоких каблуках и теперь держала мужчину под руку, но вела все-таки она. Не говоря ни слова, она шла вперед со спокойствием муравья, которым движет инстинкт.

– Это и есть знаменитый Английский бульвар, да? Фонари, уходящие в бесконечность. Широкая полоса бульвара вдоль моря, маленькая желтая брусчатка, пустые скамейки, вереницы машин перед казино и роскошными о гелями.

Жюли не восхищалась. Она все шла, поглядывая на улицы, которые они пересекали, наконец свернула в одну из них, приблизилась к жалюзи, закрывавшим дверь пивной, заглянула в щель.

– Зайдем посмотрим?

– Это же кафе, – возразил он.

Но она указала на дверь в том же здании, рядом с кафе, на вывеску белыми буквами «Отель» над ней. Они вошли в освещенное пространство. Жюли устало опустилась на темно-красную банкетку и сразу же – там было много народа-открыла сумочку, поднесла к лицу зеркальце и провела по губам помадой.

– Есть хотите? – спросила она г-на Монда.

В Марселе они не поужинали: перед отходом поезда, пока еще было время, они не успели проголодаться.

– Что у вас есть?

– Отличные равиоли. Если желаете, луковый суп для начала. Или бифштекс с кровью.

Некоторые столики были уже заняты – люди ужинали; перед Мондом и Жюли тоже поставили приборы. Несмотря на свет электрических шаров, в воздухе, словно гризайль, витала усталость. Присутствующие говорили тихо, ели с полной серьезностью, как полагается на настоящей трапезе.

– Посмотрите в угол налево, – шепнула она.

– Кто это?

– Не узнаете? Парсонс, один из трех братьев Парсонс, воздушных акробатов. С женой. Не стоило бы ей надевать этот костюм – она в нем какая-то маленькая и толстая. Она заменила в номере Люсьена, одного из братьев, с которым в Амстердаме случилось несчастье.

Обычные люди. Мужчина, на вид лет тридцати пяти, выглядел, скорее, хорошо одетым рабочим.

– Должно быть, они здесь на гастролях... Смотрите! Тремя столиками дальше...

Жюли постепенно оживлялась, ее апатия исчезла; чтобы подчеркнуть сказанное, она то и дело хватала спутника за руку, надеясь вызвать у него восхищение.

– Жанина Дор! Певица.

Певица с бледным лицом, обрамленным лоснящимися волосами, с глубокими тенями вокруг огромных глаз, с кровавым ртом, черная, словно ворон, трагическая и надменная, сидела за столиком одна, распахнув манто, и ела спагетти.

– Ей, пожалуй, за пятьдесят. Несмотря на возраст, только она умеет своими песнями держать зал по часу в напряжении. Я должна взять у нее автограф.

Жюли внезапно поднялась и направилась к хозяину, который стоял возле кассы. Г-н Монд не знал, что она собирается делать. Их обслуживали. Он ждал. Увидел, как она уверенно заговорила с хозяином, а тот повернул к ней голову, очевидно, согласился, и она вернулась.

– Дайте мне квитанцию из камеры хранения.

Она отнесла квитанцию и возвратилась.

– У них есть один двухместный номер. Разумеется, если это вас не смущает. Впрочем, двух свободных комнат все равно нет, а потом, это выглядело бы странно. Смотрите! Четыре девушки справа от дверей... Танцовщицы.

Она ела сосредоточенно, как в Марселе, замечая, однако, все, что происходило вокруг.

– Хозяин сказал, что еще рано. Сейчас закончилась программа в мюзик-холлах, а казино и кабаре заработают только после трех. Интересно...

Он понял не сразу. Лоб женщины прорезала капризная складка. Должно быть, она подумала об ангажементе.

– Кормят здесь вкусно и недорого. Да и комнаты, кажется, чистые.

Они пили кофе, когда рассыльный доложил, что багаж доставлен и уже в номере. Несмотря на утомительную прошлую ночь, спать Жюли расхотелось. Она смотрела на Жанину Дор, которая через маленькую дверь направилась к гостиничной лестнице

– Они все живут здесь Через час появятся и остальные.

Еще час – ну, это уж слишком, даже чересчур Она выкурила последнюю сигарету, зевнула и поднялась.

– Пойдем.

Любовью они занялись лишь на третий день. Три суматошных дня. В их комнате с окнами на узенький дворик мебель была старая, мрачная, на полу – серый потертый ковер, из которого лезли нитки, кресло покрыто ковриком, обои скорее коричневые, чем желтые, в углу ширма, а за ней – туалет и биде.

В первый вечер Жюли раздевалась за ширмой; она вышла в пижаме в голубую полосочку, но уже ночью сняла брюки: они ее стесняли.

Г-н Монд спал на соседней постели; кровати разделял ночной столик и коврик. Спал он плохо: сказывался ужин. Несколько раз, услышав в пивной шум, он хотел спуститься вниз и попросить соды.

Он встал в восемь, тихо оделся, не разбудив спутницу, которая сбросила с себя одеяло: радиатор шпарил нещадно, в комнате было жарко и душно. Может быть, это и угнетало его ночью.

Он спустился вниз, оставив чемодан на виду: пусть Жюли не думает, что он сбежал. В пустом кафе обслужить Монда было некому, и он отправился завтракать в какой-то бар, полный рабочих и служащих; потом погулял у моря, забыв о том, другом море, на берегу которого когда-то мечтал распластаться и выплакаться

Может быть, он еще не освоился? В светло-голубом по-детски небе – таким же, как на школьной акварели, было и море – гонялись друг за другом белые на солнце чайки; поливальные машины чертили мокрые полосы на щебенке дорог.

Он вернулся около одиннадцати, по привычке постучал в дверь.

– Войдите.

Она не знала, что это он. В трусиках и лифчике, включив в патрон лампы электрический утюг, она гладила свое вечернее шелковое платье.

– Хорошо спали? – спросила она.

Поднос с завтраком стоял на ночном столике.

– Через полчаса я буду готова. Который час? Одиннадцать? Вы не подождете меня внизу?

Монд ждал ее, просматривая местную газету. Он уже привык ждать. Они позавтракали еще раз, теперь вдвоем. Потом вышли на улицу и направились на Английский бульвар; возле казино она снова попросила его подождать и исчезла в игорном доме.

Затем она потащила его на одну из центральных улиц.

– Подождите меня...

На эмалированной табличке греческое имя и слово «импресарио».

Жюли вернулась взбешенная.

– Свинья! – бросила она, ничего больше не объясняя. – Может, погуляете один?

– А вы куда?

– Мне еще надо пройтись по двум адресам.

И, свирепо стиснув губы, она зашагала по улицам незнакомого ей города, расспрашивая полицейских, поднимаясь на верхние этажи, вытаскивая из сумочки записки с новыми адресами.

– Я знаю, где можно выпить аперитив.

Они оказались в «Арке», элегантном баре. Прежде чем войти, Жюли подкрасилась. Держалась она вызывающе. Г-н Монд понял: ее стесняет его убогий вид. Она даже сомневалась, сумеет ли он прилично вести себя в таком заведении, и потому сделала заказ сама, повелительным тоном, усевшись на высокий табурет и положив ногу на ногу:

– Два розовых, бармен.

Она демонстративно грызла оливки. Пристально разглядывала посетителей – и мужчин, и женщин. Злилась, что никого не знает, что она новенькая, на которую все смотрят не без удивления из-за ее дешевого платья и скромного пальто.

– Пойдем обедать.

У нее нашелся адрес и для этого. Потом, с некоторым смущением, она сказала:

– Не возражаете, если вернетесь один?.. О, дело совсем не в том, о чем вы думаете. Поверьте, после всего, что я пережила, мужчины мне опротивели, и теперь уж я не попадусь на удочку. Но я не хочу быть вам обузой. У вас ведь своя жизнь, верно? Вы были так любезны! Я уверена, что встречу кого-нибудь из знакомых. В Лилле я перезнакомилась со всеми артистами, которые приезжали на гастроли...

Спать он не лег, а пошел прогуляться в одиночестве по улицам. Потом, уже устав ходить, забрел в кино. Еще один знакомый образ, который наплывал из таинственных запасников памяти: билетерша с электрическим фонариком ведет одинокого пожилого мужчину по темному залу, где уже начался фильм, звучат голоса, и на экране жестикулируют люди, более крупные, чем в натуре.

Когда он вернулся в «Жерлис» – так называлась его гостиница и пивная, – в зале за столиком он заметил Жюли среди группы акробатов. Она видела, как он проходил. Он понял, что она говорит о нем. Он поднялся в номер, а она пришла четверть часа спустя и в этот раз разделась при нем.

– Он обещал похлопотать обо мне. Шикарный тип.

Его отец, итальянец, был каменщиком, и он начал с того же.

Еще день, потом другой, и г-н Монд стал уже привыкать, порой даже не думал об этом. В тот день после обеда Жюли решила:

– Я посплю часок – ночью поздно вернулась. Вы днем не спите?

Ему тоже хотелось спать. Они поднимались друг за другом, и он представил себе пару, пары, сотни пар, поднимающихся именно так по ступенькам лестницы. И на него повеяло теплом.

Номер еще не убирали. Обе разобранные постели являли глазам синеватую белизну простыней; на подушке Жюли остались следы губной помады.

– Вы не раздеваетесь?

Обычно, когда он отдыхал днем – в Париже, в прежней жизни, ему это изредка удавалось, – он укладывался в одежде, подложив под обувь газету. Он снял пиджак, жилет. Знакомым уже ему извивающимся движением Жюли стянула платье через голову.

Она не слишком удивилась, когда он с расширенными от смущения глазами подошел к ней. Она явно ждала.

– Задерни шторы.

Она легла, оставив возле себя место. Думала о чем-то своем. Каждый раз, глядя на Жюли, он видел у нее на лбу складку, которую хорошо знал.

В сущности, она не сердилась. Так оно было естественнее. Но возникли новые проблемы, и спать ей вдруг расхотелось. Подперев голову рукой, упершись локтем в подушку, она смотрела на него с новым интересом, словно теперь получила право требовать у него отчета.

– А все-таки, чем ты занимаешься? И, поскольку он не понял точный смысл ее вопроса, она добавила:

– В первый день ты сказал, что ты рантье. На рантье ты не очень-то смахиваешь. По-моему, они выглядят иначе. Чем ты занимался раньше?

– Раньше чего?

– Ну, до того, как уйти?

Она неотвратимо приближалась к истине, как и тогда, когда ночью, сойдя с поезда в Ницце, шла к «Жерлису», где оказалась на своем месте.

– У тебя жена. И ты говорил, что есть дети. Как же ты ушел?

– Вот так.

– Поссорился с женой?

– Нет.

– Она молодая?

– Почти моих лет.

– Понятно.

– Что вам понятно?

– Тебе просто захотелось погулять. А когда кончатся деньги или устанешь...

– Нет, здесь другое.

– Что же тогда?

И он смущенно, стыдясь главным образом все опошлить глупыми словами на разобранной постели перед женщиной с обнаженной грудью, которую она теперь от него не прятала и которая больше не вызывала у него никаких желаний, пробормотал:

– Мне все надоело.

– Ну, как знаешь, – вздохнула она.

Жюли пошла мыться – сделать это сразу после любовных утех она поленилась – и из-за ширмы продолжала:

– Странный ты все-таки человек.

Он одевался. Спать уже не хотелось. Он не чувствовал себя несчастным. Даже мерзкий гризайль атмосферы был частью его стремлений.

– Тебе хоть нравится в Ницце? – спросила она еще, выйдя голой, с полотенцем в руке.

– Не знаю.

– И я тебе еще не надоела? Говори прямо. Я думаю, как же мы оказались вместе? Это не в моем характере... Парсонс обещал мне помочь. Он в хороших отношениях с художественным руководителем «Пингвина». Я скоро выкарабкаюсь.

Зачем она говорит, что бросит его? Он не хотел этого, что и попытался дать ей понять:

– Мне сейчас так хорошо...

Взглянув на него – она как раз надевала бюстгальтер, – Жюли расхохоталась; он впервые услышал, как она смеется.

– Да ты шутник! Словом, когда захочешь уйти, скажи... Позволь дать тебе один совет: купи себе другой костюм. Надеюсь, ты не скуп?

– Нет.

– Тогда оденься поприличней. Хочешь, я схожу с тобой? У твоей жены вкуса нет, что ли?

Она снова легла. Закурила сигарету, пустила дым в потолок.

– Если дело только в деньгах, скажи, не стесняйся.

– У меня есть деньги.

Пачка купюр, завернутых в газету, все еще лежала в чемодане, и он машинально взглянул на него. С тех пор как они остановились в «Жерлисе», он не закрывал чемодан на ключ, боясь обидеть свою спутницу. Под предлогом необходимости кое-что оттуда достать он убедился: пакет на месте.

– Ты уходишь? Не зайдешь за мной часов в пять?

Днем г-на Монда можно было видеть на набережной; он сидел на скамейке, опустив голову, щурясь от солнца и синевы моря, где перед ним молнией проносились чайки.

Он сидел не шевелясь. Вокруг играли дети; иногда обруч заканчивал свой бег у его ног, иногда к нему подлетал мяч. Казалось, он спит. Лицо его как-то отяжелело, одрябло, губы оставались полуоткрыты. Несколько раз он вздрагивал: ему слышался голос г-на Лорисса, кассира. Ни о жене, ни о детях он не вспомнил ни разу, а вот старый педантичный служащий всплывал в его памяти.

Он забыл о времени, и отыскала его Жюли.

– Так и знала, что ты прилип к скамейке.

Почему? Этот вопрос долго мучил его.

– Пойдем купим тебе костюм, пока еще магазины открыты. Видишь, я думаю о тебе, а не о себе.

– Мне надо зайти в гостиницу за деньгами.

– Ты оставляешь деньги в номере? Ну, ты глупишь. Особенно если их много.

Она ждала его внизу. Чтобы не отцеплять скрепку, он взял пачку в десять тысяч франков. Горничная убирала коридор, но видеть его не могла: он закрыл дверь. Слова Жюли встревожили его. Он влез на стул и положил пакет сверху на шкаф.

Она повела его в английский магазин готовой, но элегантной одежды. Сама выбрала ему брюки из тонкой серой шерсти и темно-синий двубортный пиджак.

– В фуражке вполне сойдешь за владельца яхты.

Она настояла, чтобы он купил себе летние туфли из светло-коричневой кожи.

– Теперь совсем другое дело. Иногда я спрашиваю себя...

Больше она ничего не сказала, лишь взглянула на него украдкой.

Она, видимо, уже приезжала в «Арку» одна, потому что, когда они вошли в гостиницу, бармен сделал ей незаметный знак, а какой-то молодой человек подмигнул.

– Невеселый у тебя видик.

Они пили. Ели. Потом пошли в казино, где Жюли почти два часа играла в шар [4] и, выиграв сначала две или три тысячи франков, просадила затем все, что у нее было в сумочке.

Раздосадованная, она дала сигнал:

– Пошли!

Они уже привыкли ходить вместе. Устав, Жюли брала его под руку. Машинально они замедляли шаг за несколько метров от гостиницы, словно люди, которые возвращаются к себе.

Зайти в пивную она не захотела.

Они закрыли дверь. Жюли заперла ее на задвижку – она всегда принимала эту меру предосторожности.

– Где ты прячешь деньги? Он указал на шкаф.

– На твоем месте я поостереглась бы.

Он залез на тот же самый стул, что днем, провел рукой по верху, но обнаружил лишь толстый слой пыли.

– Ну, что там?

Он оцепенел. Она потеряла терпение.

– Что ты стоишь как истукан?

– Пакет исчез.

– Деньги?

Подозрительная от природы, она не поверила.

– Пусти, я сама посмотрю.

Ей не хватало роста даже со стула. Она сбросила вое со стола, забралась на него,

– А сколько было?

– Почти триста тысяч франков. Чуть меньше.

– Что ты сказал?

Ему стало стыдно столь огромной суммы.

– Триста тысяч.

– Надо немедленно предупредить хозяина и вызвать полицию. Я сейчас... Он удержал ее.

– Нет. Нельзя.

– Почему? Ты спятил?

– Не надо. Я объясню тебе. Впрочем, это пустяки. Я найду выход. Мне пришлют деньги.

– Так ты богат?

Теперь она просто злилась. Казалось, она сердится на него за то, что он ее обманул; она легла, не говоря ни слова, отвернулась и на его: «Спокойной ночи» ответила неразборчивым ворчанием.

Глава VI

Было и горько, и приятно. Так порой человек, испытывающий боль, холит ее в себе, оберегает, чтобы она не исчезла. Г-н Монд не сердился, не возмущался, не сожалел. Лет в четырнадцать-пятнадцать, еще в лицее, он во время Поста пережил период острого мистицизма. Дни, а порой и ночи он проводил в духовных упражнениях, стремясь к совершенству, и случайно сохранил фотографию того времени, фотографию групповую, поскольку тогда он с пренебрежением относился к воспроизведению своего образа – похудевший, печальный, с кроткой улыбкой, которая потом, когда произошла реакция, показалась ему противной.

В другой раз, уже много позже, после второй женитьбы, жена сказала ему, что ей неприятно дыхание курящего человека. Он отказался не только от табака, но и от алкоголя, даже от пива. В этом умерщвлении плоти он черпал свирепое удовольствие. Он снова похудел, да так, что через три недели пришлось идти к портному перешивать костюмы.

Важно ли теперь, как подогнана его одежда? За два месяца он похудел еще больше, но чувствовал себя бодрее. И хотя цвет лица у него из розового стал серым, он при любой возможности охотно смотрелся в зеркало, читая на своем лице не только безмятежность, но и тайную радость, и почти болезненное удовольствие.

Труднее всего оказалось бороться со сном. Он всегда любил хорошо поспать. Теперь, скажем в четыре утра, ему приходилось прибегать к маленьким хитростям, чтобы не заснуть.

Впрочем, в этот час по «Монико» разливалась всеобщая усталость. Г-н Рене, художественный руководитель, безупречный в своем смокинге и белоснежной манишке, второй раз заходил в буфетную, вызывающе сверкая ослепительными зубами.

Г-н Монд видел, как он прошел через зал: крошечный глазок на уровне лица позволял Норберу наблюдать за клиентами и главным образом за персоналом.

Г-н Рене, с гладкими волосами, синеватыми на четверть ногтями, мимоходом раздавал улыбки направо и налево, словно государь, осыпающий придворных милостями. Так, в теплом свете дансинга он следовал до двустворчатой двери, с одной стороны обитой красным бархатом, а с другой – грязной и невзрачной; и в тот момент, когда он привычным жестом толкал дверь, улыбка его исчезала, скрывая от глаз великолепные белые зубы уроженца Мартиники.

– Который час, Дезире?

Часы ведь не выставляют на обозрение публики в месте, где все искусство подчинено одной цели – сделать так, чтобы зритель забыл о времени.

Г-н Монд сам выбрал это имя. Дезире Клуэ. Еще в Марселе, когда они сидели в пивной на Канебьер, Жюли спросила, как его зовут. Захваченный врасплох, он не смог ничего придумать. На глаза попалась желтая вывеска над мастерской с другой стороны улицы: «Дезире Клуэ, сапожник».

Теперь для одних он был Дезире, для других – мелких служащих – г-н Дезире. Буфетная представляла собой длинную комнату, служившую раньше кухней в чьей-то квартире Выкрашенные зеленой масляной краской стены пожелтели, а местами потемнели до коричневого. Дверь В глубине вела на черную лестницу, что позволяло выйти из здания на боковую улицу, и порой посетители проходили через владения Дезире.

Посетители, в основном игроки, не обращали внимания ни на грязь, ни на беспорядок. Их ничуть не заботило, что на кухне «Монико» стояла скверная газовая плита, красная резиновая трубка которой все время выскакивала; на плите лишь разогревали то, что рассыльный приносил из соседнего бистро. Мойки не было. Грязные тарелки и приборы складывали в корзину, И только стаканы с буквой "М", расставленные в шкафу, мыли здесь же. На полу, под столом, держали шампанское, а на стол сваливали в кучу открытые банки с гусиным паштетом, ветчину, куски холодного мяса.

Дезире располагался в закутке, с другой стороны дансинга, на возвышении вроде эстрады, где стоял пюпитр. Он отвечал:

– Четыре часа, господин Рене.

– Долго сегодня.

В зале кроме девиц оставались едва ли с полдюжины посетителей, которые больше не танцевали; после каждой мелодии возникали длительные паузы, и г-н Рене чуть заметным движением руки, издали призывал музыкантов джаза к порядку.

Г-н Рене ел. Почти каждый раз, приходя в буфетную, он что-нибудь ел: трюфель, вытащенный пальцами из паштета, кусочек ветчины, ложечку икры, а если хотел подкрепиться основательно – наливал из бутылки остатки вина, делал большой бутерброд и, завернув манжеты, медленно ел, присев на краешек стола, который предварительно вытирал.

Выпадали минуты, когда Дезире оставался без дела. Его назначили экономом, передав под его надзор все, что имелось в буфетной: напитки, съестное, сигареты, конфетти, серпантин и прочую мишуру. Он должен был следить за тем, чтобы отсюда ничего не выносили без правильно заполненного счета, затем, через глазок, убедиться, что именно этот счет, а не другой подан клиенту – официанты ведь способны на все, однажды ночью ему пришлось раздеть одного из них, чтобы найти деньги, которые тот хотел прикарманить.

Жюли была в оранжевом зале. Ее клиенты ушли. Устроившись за столиком с Шарлоттой, крупной блондинкой, они лениво обменивались фразами, делая вид, что пьют, и всякий раз, когда проходивший мимо г-н Рене пощелкивал пальцами, вставали, чтобы потанцевать вдвоем.

В «Монико» Дезире попал благодаря Жюли. В тот вечер, обнаружив пропажу денег, он хотел уехать. Не важно куда. Куда глаза глядят. Увидев, как легко он смирился, Жюли возмутилась: она была не способна понять, что в подобном случае человек может испытывать чуть ли не облегчение.

А именно так оно и было. Это должно было случиться. По ошибке, по неопытности, из робости, если так можно сказать, он взял в Париже столь значительную сумму денег, не последовав, таким образом, неписаному, но тем не менее непреложному правилу. Решение уехать не удивило и не взволновало его: он знал – это неизбежно. И напротив, отправляясь в банк, чтобы взять триста тысяч франков, он чувствовал себя смущенным, виноватым.

В те два предыдущих раза, когда он думал о побеге, мысль о деньгах ему даже в голову не приходила. Ему следовало просто остаться на улице без денег.

И теперь это наконец случилось.

– Подожди, я зайду на минутку к хозяину.

Жюли спустилась вниз. Вернувшись через несколько минут, она объявила:

– Я не ошиблась. Ну куда ты пойдешь? Здесь наверху есть свободная комнатушка-комната прислуги Фред обычно сдает ее на месяц и недорого. А я поживу в этом номере денек – другой, и если ничего не найду, тоже переберусь на седьмой этаж. Но я уверена, что найду.

И она нашла. Сначала место танцовщицы в «Монико» дня себя, а через несколько дней и для него – должность, которую он занимал уже почти два месяца.

В принципе общего между ними больше ничего не было Изредка, когда Жюли оставалась одна, они вместе, на рассвете, уходили к себе в гостиницу. Жюли рассказывала ему о Рене, о хозяине, г-не Додвене, о своих подружках или о клиентах; он терпеливо слушал, качал головой, бессмысленно улыбался. В конце концов она теряла терпение:

– Ну что ты за человек!

– А что?

– Не знаю. Ты всем доволен. Из тебя можно веревки вить. Ты не подаешь жалобу, однако полиции не боишься – я заметила. А с этой стервой, что тебя обокрала, здороваешься, встречаясь на лестнице.

Она, как, впрочем, и он, не сомневалась, что пакет с деньгами взяла со шкафа горничная с их этажа, некрасивая девица с жирными волосами и большой мягкой грудью. Она всегда подсматривала за клиентами в номерах, постоянно слонялась по коридорам, прихватив для виду тряпку или швабру.

Жюли узнала, что ее любовник, музыкант из казино, относился к ней жестоко и презрительно.

– Держу пари-деньги у него. Он слишком хитер, чтобы сразу воспользоваться ими. Ждет конца сезона.

Вполне возможно. Ну и что?

Это просто еще одна форма его грез. Не из-за этого ли он и ушел? Он часто задавал себе такой вопрос. Когда он, будучи молодым человеком, проходил в сумерках по подозрительным улицам мимо женщин определенного пошиба, его пробирала дрожь. Он словно нечаянно дотрагивался до них и тут же, не оглядываясь, уходил крупными шагами, лишь только они пытались заговорить с ним.

Иногда, особенно зимой, он покидал свой кабинет на улице Монторгейль и под мерзким мелким дождем с четверть часа бродил по улочкам возле Центрального рынка, там, где от некоторых фонарей как бы тянет запахом грязных тайн.

Каждый раз, когда он, один или с женой, садился в поезд, да, можно сказать, каждый раз он, в вагоне первого класса, завидовал людям с жалкой поклажей, которые ехали неизвестно куда, безразличные ко всему, что их ждет.

Ночным сторожем на улице Монторгейль служил бывший преподаватель лицея, который потерял место из-за историй с девочками-подростками. Плохо одетый, нестриженый, он приходил на службу вечером с литровой бутылкой вина в кармане и устраивался в маленькой комнатушке, где на спиртовке разогревал себе ужин.

Утром, если г-н Монд из-за срочной работы являлся пораньше, он видел, как сторож, тихий, равнодушный, собирает свои вещи, машинально, для очистки совести, делает последний обход и, наконец, выбирается на улицу, освещенную восходящим солнцем.

Куда он уходил? Никто не знал, где он живет, в каком закутке будет, как зверь, отлеживаться целый день

Г-н Монд ему тоже завидовал. А теперь и г-н Дезире стал чем-то похож на него.

– Что тебе, малыш?

В чулан влетел рассыльный, разумеется к г-ну Рене, все еще занятому едой.

– Хозяин наверху?

– А что?

– Какой-то легавый – я его не знаю – идет сюда. Хочет поговорить с хозяином.

Г-н Рене тут же соскочил со стола, бутерброд исчез; он вытер пальцы, смахнул крошки с лацканов пиджака, притом так быстро, что, казалось, все это проделано одним жестом, и бросился через площадку для танцев, еле удерживаясь, чтобы не побежать, да еще стараясь улыбаться посетителям.

Не успел он добраться до главного входа, ведущего на мраморную лестницу, как дверь открылась и появился человек; вошедший, перед которым залебезил художественный руководитель, оставить пальто в гардеробе не пожелал.

Дезире не спускал с них глаз. Жюли с подружкой уже все поняли. Через глазок было видно, как г-н Рене приглашает инспектора к столу, подальше от танцплощадки, но полицейский качал головой, что-то говорил, продолжая стоять, и г-н Рене через другую дверь вышел в игровой зал. Кое-кто из полицейских, те, что были в хороших отношениях с заведением, имели туда свободный доступ, но поскольку там не все делалось по закону, новеньких приваживать не спешили.

Полицейский, высокий крупный мужчина лет тридцати пяти, ждал, рассеянно осматривая банальное убранство дансинга. Г-н Рене отсутствовал недолго; он появился вновь вместе с хозяином г-ном Додвеном, бывшим нотариусом, который и теперь еще сохранял от своей прежней профессии внешнее достоинство.

Полицейского пригласили пройти в клетушку Дезире, усадили, предложили ему шампанского.

– Пожалуйте сюда, – приговаривал г-н Додвен. Здесь нам будет удобнее беседовать... Рене!

– Да, мсье.

И Рене, который все понимал, достал бутылку хорошего шампанского, подошел к шкафу, протер два бокала.

– У нас здесь, как видите, тесновато.

А г-н Додвен, как всегда красивый, несмотря на мраморную бледность лица, принес из зала два стула с красной бархатной обивкой. – Садитесь. Вы из ниццкой бригады? Нет? По-моему, я вас раньше не встречал.

Дезире не смотрел на них. По долгу службы он следил за залом, где все с нетерпением ждали ухода последних гостей, которые все еще оставались и не давали двум десяткам человек отправиться спать.

Жюли не видела лица Дезире, но знала, что он у себя, и издали делала ему знаки, словно спрашивая: "Ну как там? Что-нибудь серьезное? "

Ответить ей он не мог. Да и к чему? Просто Жюли время от времени нуждалась в контакте с ним, например, строя гримасу, когда была удручена плохо танцевавшим или смешным партнером.

Вполголоса говорили об Императрице, и он стал прислушиваться.

– Неужели умерла? – проронил бывший нотариус подобающим тоном. – Изумительная женщина. И вы говорите, она скончалась после того, как вышла отсюда? Видно, судьба. Однако не понимаю, в какой связи...

Еще вчера Императрица была здесь, чуть ли не в пяти ветрах от невидимого Дезире, который мог разглядывать ее сколько угодно.

Кто же назвал ее Императрицей? Трудно сказать. Без сомнения, это прозвище дали ей на Ривьере уже давно. Дней десять назад Флип, рассыльный, влетел, как сегодня перед приходом полицейского, и объявил г-ну Рене:

– Шикарно! Сама Императрица!

Она вошла, огромная, тучная, желтая от жира, манто нараспашку, вся грудь в драгоценностях. Под опухшими веками безразличные, словно неживые глаза.

Она запыхалась, поднимаясь по лестнице, – «Монико» располагался на втором этаже. Остановившись, словно королева, она ждала, когда ею займутся, как полагается по протоколу. Примчался Рене, сияя и рассыпаясь в любезностях, предложил ей один столик, другой, потом усадил на банкетку, в то время как спутница Императрицы с китайской собачкой на руках шла сзади с подобающей компаньонке скромностью.

В тот вечер Дезире и глазом не моргнул, разве что улыбка его стала чуть горше.

Спутницей Императрицы была его первая жена, Тереза, которую он не видел уже восемнадцать лет. Хотя она очень изменилась, он узнал ее, но не почувствовал ни ненависти, ни злобы, лишь какая-то тяжесть упала ему на плечи, легла на и без того огромный груз, избавиться от которого он больше не мог.

Терезе, пожалуй, теперь уже за сорок: ведь когда они поженились, ей было восемнадцать. Правда, выглядела она старше своих лет. Черты лица застыли, но кожа оставалась розовой – видимо, эту сбивающую с толку неподвижность ей придавал слой румян.

Между тем улыбка у нее – а она улыбнулась несколько раз – осталась почти прежней: робкой, прелестно детской, наивной, той улыбкой, которая годами вводила г-на Монда в заблуждение насчет своей жены.

Скромная, неприметная, она ходила, чуть наклонив голову, и говорила удивительно нежным голосом:

– Как хочешь...

Или:

– Ты же знаешь: мне нравится все, что нравится тебе.

И вдруг все рухнуло: ведь это она коллекционировала в секретере непристойные фотографии, которые мужчины на Больших бульварах суют в руки прохожим; это она снабжала их примечаниями, тщательно копировала, увеличивая размеры членов до неприличия; это она – и муж ее почти не сомневался, хотя предпочитал не углубляться в расследование, – это она не давала покоя их тогдашнему шоферу, забираясь даже к нему в мансарду, а когда он возил ее по городу, заставляла его останавливаться у дверей сомнительных меблирашек.

А потом вновь обретала свою чистую улыбку и склонялась над кроватками детей!

Веки у нее покрылись морщинами, но и в этом была своя прелесть: они наводили на мысль о лепестках цветов, которые, увядая, приобретают небесную прозрачность.

Инспектор уже потягивал шампанское, закуривал гаванскую сигару, которую Дезире торопился вписать в расходную книгу – он нес за это ответственность и сразу же, как требовали правила, должен был подписать накладную у самого хозяина.

Обе женщины живут в «Плацце», рассказывал полицейский, в прекрасном номере с окнами на набережную. Трудно даже вообразить царящие там грязь и беспорядок. Убирать у себя женщины запретили. Их служанка, чешка, словачка или что-то в том же роде, забирала поднос в дверях и подавала им еду в постель, где они лежали сутками. – Когда я вошел туда с моим коллегой, всюду валялись рваные чулки, грязное белье и всякая всячина драгоценности, меха, на мебели разбросаны деньги.

– От чего она умерла? – поинтересовался Додвен.

И поскольку г-н Рене стоял сзади, он сделал ему знак выйти. Инспектор достал из кармана металлическую коробочку, вынул из нее разобранный шприц, который поднес собеседнику, глядя тому прямо в глаза. Бывший нотариус и глазом не моргнул.

– Никогда, – просто сказал он, покачав головой.

– Вот как?

– Клянусь своей дочерью, морфина здесь никогда не было. Вы знаете наше ремесло не хуже меня. Не стану утверждать, что я всегда придерживаюсь правил, – это невозможно. Тем не менее ваши коллеги, которые частенько, просто так, по-дружески заходят сюда, скажут вам, что я человек порядочный и слежу за своими служащими по мере возможности. У меня даже есть человек...

Он кивнул на Дезире.

– ...у меня даже есть человек, который наблюдает за всем происходящим в зале. Скажите-ка, господин Дезире, вы когда-нибудь видели у нас морфин?

– Нет, мсье.

– Вы приглядываете за официантами, рассыльным, цветочницами, когда те подходят к клиентам?

– Да, мсье.

– Видите, господин инспектор, если бы речь шла о кокаине, я, может, и не был бы столь категоричен. Я хороший игрок и не пытаюсь заставить поверить в то, чего нет. Среди женщин, которых мы вынуждены нанимать, рано или поздно неизбежно появляется какая-нибудь любительница кокаина. Однако шила в мешке не утаишь, и я редко когда не замечаю все уже через несколько дней. Такое случилось два месяца назад, но я тотчас навел порядок.

Возможно, инспектор верил ему, возможно, и нет. От нечего делать он бесстрастно рассматривал интерьер, изучал Дезире.

Тому стало не по себе. Через шесть дней после отъезда из Парижа, а точнее на следующий день после пропажи денег, его фотография появилась в газетах, но не на первой полосе, как фото преступников, а на третьей, между двумя объявлениями, словно часть рекламы. Клише было плохое. «Хорошее вознаграждение тому, кто сообщит об этом человеке, который, по всей вероятности, поражен амнезией».

Далее следовали описание одежды, какая была на Норбере в день его исчезновения, и адрес адвоката в Париже, личного адвоката г-жи Монд, того, что вел длившийся уже десять лет процесс из-за дома, который она унаследовала вместе с кузенами.

Монда никто не опознал. Ему и в голову не пришло, что если начались розыски, значит, ключа от сейфа оказалось недостаточно и необходимо его присутствие или по крайней мере подпись.

– Она богата?

Говорили об Императрице.

– Состояние у нее немаленькое. Еще несколько лет назад цифра исчислялась в несколько десятков миллионов. Она американка, американская еврейка, дочь швейного магната. Была замужем четыре или пять раз. Жила везде понемногу. Была, между прочим, и женой русского князя, почему ее и прозвали Императрицей.

– А другая?

Дезире отвернулся, посмотрел в зал: он все еще побаивался внимательного взгляда инспектора.

– Француженка из довольно хорошей семьи. Разведенная. Тоже всего хлебнула. Была чернорабочей, когда ее встретила Императрица.

– Вы арестовали ее?

– За что? Здесь замешаны и мужчины. Персонал гостиницы не болтлив, но иногда, по вечерам, они приглашали к себе мужчин. Кого точно – никто не знает. Подбирали их неизвестно где. Служащие всегда удивлялись, встречая их на лестнице. Предпочитали ничего не замечать, вы же понимаете.

Бывший нотариус прекрасно все понимал.

– Вчера утром, часов в десять, служанка спустилась вниз, чтобы узнать номер телефона врача. Когда тот приехал. Императрица была уже мертва, а ее подруга, еще под воздействием наркотика, видимо, ничего не соображала.

– Ваше здоровье!

– Ваше!.. Обстоятельства заставили меня прийти к вам. Мы пытаемся узнать, откуда морфин. За зиму это уже второй случай.

– Я же сказал вам...

– Помню, помню.

– Еще сигару? Возьмите несколько. Они недурны.

Инспектор не возражал, сунул сигары в карман пиджака, взял шляпу.

– Можете выйти здесь.

Дверь служебной лестницы скрипнула. Хозяин повернул выключатель и ждал, когда полицейский спустится вниз, чтобы выключить свет. Вернувшись, он разровнял сигары в коробке.

– Пять, Дезире.

– Записано, мсье.

И Дезире протянул карандаш, чтобы хозяин подписал накладную в отрывной книжке.

– Так еще и в историю влипнешь!

Г-н Додвен направился в зал к г-ну Рене, и они зашептались о чем-то возле выхода.

Жюли, подняв глаза к небу, положила ногу на ногу и подергивала левой, показывая Дезире, как ей все надоело. Влетел, словно ветер, официант, схватил две пустые бутылки от шампанского в корзине под столом.

– Воспользуюсь, пока те, кто потрезвее, в туалете.

Посетителей ослепляли огни. Весь трюк видели только танцовщицы. Две бутылки присоединились к уже выпитому клиентами, и Дезире спокойно поставил два маленьких крестика у себя в книге.

Он задавался вопросом, что же станет с его бывшей женой. Когда она была совсем юной девушкой, родители из-за ее ангельского вида называли ее Бебе. Императрица, разумеется, не оставила ей денег. Такие женщины никогда не думают о завещании.

Теперь он ничуть не сердился на Терезу. Но и не прощал. Надо ли?

– Счет на девятый столик! – прокричал в приоткрытую дверь метрдотель.

Посетители с девятого столика уходили, все шло к концу. Девушка-гардеробщица ждала с вещами позади клиентов. Молоденькая, свежая, в черном блестящем платье, с темно-красной лентой в волосах – ну прямо куколка, игрушка! – она была невестой парня-колбасника, но г-н Рене вынудил ее спать с ним. Дезире подозревал, что девушка спит и с хозяином, но она была такая скрытная, что узнать правду не представлялось возможным.

В зале двигали стулья, суетились; официанты, убирая со столиков, допивали из бутылок остатки, все что-то ели. – Налейте мне, господин Рене!

Тот подал Жюли бокал – ей хотелось пить.

– Весь вечер промучилась! Надела сегодня новые туфли – еле на ногах стою.

Она сняла маленькие золотистые туфельки, взяла расхожие, стоявшие у газовой плиты.

Дезире снимал кассу; через площадку, направляясь к выходу, шли игроки. Люди солидные, одни мужчины, в основном коммерсанты из Ниццы, они по своему положению не имели права посещать игровые залы казино. Расставаясь, они пожимали друг другу руки, словно конторские служащие после работы.

– Идешь, Дезире?

Шарлотта жила вместе с ними в гостинице. Уже рассвело, город был пуст. В море белели рыбачьи лодки с красно-зелеными бортиками.

– Правда, что Императрица умерла?

Дезире шел посередине. На углу улицы они машинально остановились перед маленьким, только что открывшимся баром. От кипятильника, который надраивал хозяин в синем переднике, вкусно пахло.

– Три кофе.

В глазах у них чуть рябило. Во рту был всегда какой-то привкус. А женщины, обе в вечерних платьях под пальто, несли с собой запах ночного кабаре. И все трое чувствовали особую опустошенность, свойственную таким, как они, – не в теле, а скорее в голове.

Они пошли дальше. Дверь «Жерлиса» всю ночь оставалась приоткрытой. Жалюзи пивной еще были опущены.

Поднимались медленно. Жюли жила на третьем этаже, комната Шарлотты находилась на пятом, а Дезире по-прежнему снимал мансарду.

На площадке они остановились попрощаться. Ничуть не смущаясь, без ложного стыда перед подругой. Жюли взглянула на мужчину:

– Зайдешь?

Иногда такое случалось. Он отказался – не хотелось – и продолжал подниматься.

– Хорошая девушка, – сказала Шарлотта. – Шикарная!

Он согласился.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Он медленно поднимался. Как-то раз, на улице Балю, он точно так же поднимался вечером к себе в комнату; тогда он шел один, а его жена, уже вторая, ждала его. И вдруг, невольно, не задумываясь, словно по необходимости, он остановился, сел, усталый, на ступеньки, просто так, без всяких мыслей, потом, услышав какую-то возню-мышь за перегородкой, покраснел, встал и пошел дальше.

Он добрался до своей комнаты, открыл ключом дверь, снова запер ее и начал раздеваться, глядя на красные крыши, которые громоздились друг над другом в утреннем солнце.

Глава VII

Черные прутья железной кровати напоминали по форме спинки стульев на Елисейских полях или в Булонском лесу. Дезире лежал под скатом потолка. Окно оставалось открытым. На карнизе ссорились птицы, грузовики, приехавшие издалека, с шумом двигались в глубине улиц, стекаясь к цветочному рынку; звуки так отчетливо разносились в почти невесомом воздухе, что, казалось, сейчас в лицо пахнет грудами мимоз и гвоздик.

Дезире тонул чуть ли не сразу; сначала, увлеченный водоворотом, он камнем шел вниз, но ни страданий, ни страха не испытывал: он знал, что коснется дна; как ареометр, он поднимался к поверхности, потом погружался и снова всплывал, и почти всегда – так длилось часами – медленно или резко перемещался вверх-вниз между сине-зеленой бездной и невидимой гладью, над которой продолжалась жизнь.

Такой свет встречался в маленьких бухточках Средиземноморья, свет солнца, – Монд постоянно ощущал его присутствие – но какой-то расплывчатый, рассеянный, порой искаженный, словно прошедший через призму, то вдруг, например, фиолетовый, то зеленый, идеальный зеленый, цвет удивительного и неуловимого зеленого луча.

Звуки достигали его, как, должно быть, достигают рыб в воде, звуки, которые слышат не ушами, а всем существом: их поглощают, переваривают, и, случается, они полностью изменяют сознание.

В гостинице еще долю царила тишина: все постояльцы были людьми ночи, но напротив обитал злобный зверь-автомобиль: всегда в одно и то же время его выкатывали из гаража, под потрескивающей струей мыли у края тротуара, а потом запускали мотор. Запускали многократно, что было уже совсем невыносимо. Г-н Монд, напрягаясь, ждал, когда хриплый голос мотора окрепнет, и потом несколько минут – он никогда не знал, как долго, – слышался рокот, пропитанный, казалось, запахом голубоватого бензина. А что делал шофер? В фуражке, в рубашке с закатанными рукавами – руки его поражали своей белизной – он, пока зверь разогревался, начищал никелированные детали.

Проходил трамвай, который каждый раз на одном и том же месте, явно на кривой, надсаживался так, словно ударялся о тротуар.

Опускаясь глубже, звуки менялись, образы теряли свою отчетливость, даже раздваивались; был, например (возможно, в тот момент, около одиннадцати, когда в соседней мансарде мылась женщина), фонтан в саду Везине, имении родителей г-на Монда, где ребенком на каникулах он спал с открытыми окнами. Он ясно видел фонтан, влажный черный камень, но кое-что запах воды – больше не мог вспомнить; он силился сообразить, что напоминает воздух тех мест, воздух каникул. Пожалуй, запах жимолости.

Легкий, как воздушный пузырь, он всплывал, на миг останавливаясь перед тем, как прорвать невидимую поверхность; он знал, однако, что солнце разрезает пополам его слуховое окно и скоро подберется к ножке кровати, что он не может нырнуть снова и что игра еще не окончена...

В это утро, как и в другие дни, в глазах у него пощипывало, кожа, особенно на губах, была шероховатой и чувствительной, сладостно чувствительной, словно на рубцующейся ране, как бывает у людей, не спавших ночью. Он лег; не сопротивляясь, позволил увлечь себя в водоворот, погрузился, но сразу же всплыл, вынырнул на поверхность, увидел – глаза его оставались открытыми – выбеленную известью стену, где на желтых деревянных шарах черным пятном вырисовывалось пальто.

Почему он разволновался из-за этой истории с Императрицей? Он закрыл глаза, попробовал погрузиться, но порыву его не хватало сил, он не находил больше изумительной невесомости утреннего сна; он вынырнул снова и, когда взгляд его упал на пальто, непроизвольно подумал об Императрице, которую опять увидел, черноглазую, темноволосую; он искал сходство, мучился, но знал, что оно было в глазах; он сделал отчаянное усилие и, вопреки всякой вероятности, вопреки очевидному, открыл, что Императрица похожа на его вторую жену, ту, от которой он сбежал. Одна была худая как спичка, другая – крупная, дряблая, но это ничего не значило. Все заключалось в глазах. Такая же неподвижность. Такое же бессознательное, огромное, великолепное презрение, неведение, вероятно, всего того, что не принадлежало ей, что не относилось к ней.

Монд тяжело повернулся на жесткой, пропахшей потом кровати. Снова, как в детстве, он привыкал к запаху своего пота. За долгие годы, за всю свою большую жизнь он забыл запах пота, запах солнца, все запахи жизни, которых люди, занятые делами, – не потому ли так все и получилось? больше не замечают.

Он приближался к истине, к открытию, и находился уже на полпути, но снова вынырнул на поверхность и подумал: довольно.

Зачем? Для чего?

Он вспомнил ее болезненную гримасу, ее детское «Ох!», когда в первый раз неловко – ему было стыдно – овладел ею. И с тех пор каждый раз, когда он, стараясь быть как можно легче, обладал ею, он хорошо знал, что взгляд у нее оставался тот же; он избегал смотреть на ее лицо, и потому близость, вместо того чтобы приносить наслаждение, становилась мукой.

Он сел на постели. Сказал себе «нет», решил лечь снова, но через несколько минут спустил с кровати голые ноги, поискал на полу грязные носки.

Увидев, что уже почти десять, Монд удивился. Панорама розовых крыш казалась совсем иной, чем в другие дни. Он побрился. Потом, когда уронил ботинок, в стенку постучали: сосед, крупье из казино с большими подкрашенными усами, призывал его к порядку.

Он спустился вниз. В коридоре первого этажа встретил горничную, ту, которая украла у него деньги и с тех пор смотрела на него так, словно сердилась. С преувеличенной любезностью поздоровался с ней, а в ответ получил лишь сухой поклон – она протирала пол мокрой тряпкой.

Он добрался до «Плаццы», но сначала, чувствуя, как все во рту вяжет, зашел в бар выпить чашечку кофе. Гостиница была цвета жирного молока; ее многочисленные окна с витражами наводили на мысль о пироге. Он задумался, пропустит ли его портье. Правда, в это время приходили в основном поставщики да обслуживающий персонал. В просторном прохладном холле он обратился к швейцару.

– Я из «Монико», – поспешил он представиться, поскольку тот, держа телефонную трубку, сверлил его глазами.

– Алло!.. Да... Приезжают на машине?.. Около двух... Хорошо... Спасибо...

И продолжил, обращаясь уже к Дезире:

– Что вам угодно?

– Хозяин спрашивает, что с дамой, которая была с Императрицей?

Детская, глупая, ненужная ложь.

– С госпожой Терезой?

Вот как? Она не изменила имя! Просто стала г-жой Терезой, как он г-ном Дезире. Но он-то украл свое имя с вывески.

– Она все еще здесь?

– Нет. Я даже не знаю, где вы сможете найти ее. Они были с ней не очень-то вежливы.

– Кто?

– Только не полиция! Там быстро сообразили, что она просто зарабатывала себе на жизнь. Бедняжка, она всегда казалась такой доброй! Да вы, должно быть, видели ее в «Монико». Я знаю, что инспектор из Парижа заходил туда сегодня ночью... Разумеется, ничего?

– Ничего.

– Будь я здесь, я позвонил бы вам, чтобы предупредить на всякий случай. Когда я узнал, что мой напарник, дежуривший ночью, не сделал этого, я его отругал. Тут ведь не угадаешь.

– Благодарю вас. Я скажу хозяину. А что госпожа Тереза?

– Ее допрашивали часа три, не меньше. Потом дали поесть – она выбилась из сил. Не представляю, что решил инспектор на ее счет. Он предупредил родственников. Родственников Императрицы, разумеется, – у нее брат в Париже, представляет во Франции какую-то американскую марку машины.

Швейцар поклонился маленькой англичанке в костюме, которая четким шагом проходила позади Дезире.

– Вам письмо, мисс.

Он проводил ее глазами. Дверь повернулась, и солнце высветило кусок стены.

– Короче, брат предупрежден. Он тотчас дал по телефону указания нашему адвокату. Меньше чем через час явились судебные власти и потребовали все опечатать. Старший по этажу, который несколько раз заходил в номер с напитками, сказал мне, что зрелище было презабавнейшее. Они до ужаса боялись, как бы чего не пропало. Собрали чулки, платки, разрозненные шлепанцы, сложили все в шкафы и опечатали. Кажется, заставили полицию обыскать и госпожу Терезу. Будь их воля, они и на ней поставили бы печать.

Это все, видите ли, из-за драгоценностей. Говорят, они настоящие. А я-то думал, обычные стекляшки – столько их у нее было! Не дай Бог, если госпожа Тереза хоть что-то взяла!

Кстати, когда вы вошли, мне звонили. Сейчас приезжает на машине ее брат с solicitor [5]. Они уже выехали, несутся как угорелые.

Алло!.. Нет... Она ушла... Что?.. Да, снимает номер, но еще не вернулась...

Считая Дезире одним из своих, он объяснил, не уточняя, о ком идет речь:

– Тоже хороша штучка! Никогда не возвращается раньше одиннадцати утра и до десяти вечера валяется в постели... Значит, вас интересует, что с госпожой Терезой? Не знаю. Когда с формальностями было покончено, ее буквально выставили за дверь, не позволив ничего взять, даже личных вещей, которые опечатали со всем остальным. У нее осталась только сумочка. Как она плакала! До сих пор вижу ее на тротуаре: не зная, куда идти, она стояла, словно потерявшееся животное, и в конце концов направилась к площади Массены... Если не хотите встречаться с инспектором, вам лучше здесь не задерживаться: он должен прийти к одиннадцати. Куда увезли тело, я не знаю. Труп вынесли ночью через служебный вход и, видимо, отправят в Америку.

Дезире тоже постоял на улице, словно потерявшееся животное, а потом, как и его первая жена, направился к площади Массены. По пути, без всякой надежды увидеть Терезу, он машинально осматривал еще малолюдные террасы кафе под большими тентами.

Должно быть, она нашла приют в каких-нибудь дешевеньких меблирашках, в одной из жалких гостиниц старых кварталов, где через всю улицу развешивают белье и на порогах домов сидят маленькие голозадые девочки.

Он миновал цветочный рынок: там уже подметали охапки стеблей и бутонов, увядшие лепестки с запахом Дня поминовения.

Маловероятно, что ему удастся найти ее, да он особенно и не надеялся, даже толком не знал, хочет ли этого. Однако чаще всего в жизни встречаются с теми, кого не ожидают увидеть: вот и он на узком тротуаре столкнулся с инспектором, который торопился, чтобы не опоздать к одиннадцати в «Плаццу». Инспектор оглянулся, пытаясь вспомнить, кого сейчас видел, потом отправился дальше.

Вдруг инспектор тоже бросился на поиски Терезы? Да нет конечно. Уж он-то знает, где она.

Г-н Дезире все шел. В полдень, оказавшись на площади Массены, он устроился на террасе большого кафе, где за большинством круглых столиков уже сидели люди, потягивая аперитив. Со всех сторон продавцы газет выкрикивали иностранные названия. Подъезжали и отъезжали автобусы, и ряды голов, одновременно поворачивавшиеся в ту или иную сторону, выражали блаженное и удовлетворенное любопытство.

Вот тогда-то он вдруг увидел в толпе Терезу. Он так удивился, что чуть было не упустил ее. Она стояла на краю тротуара, ожидая, когда полицейский остановит поток машин. Он еще не рассчитался, а официант, как назло, где-то задерживался. Г-н Дезире постучал по стеклу монеткой. Его охватывало беспокойство, и тем не менее он не мог уйти, не заплатив.

Регулировщик опустил жезл. Вернулся официант с заставленным подносом и принялся обслуживать соседние столики, успокаивая своего торопившегося клиента:

– Иду, иду...

Пешеходы устремились через дорогу. Хвост редел, по проезжей части бежал какой-то припозднившийся толстяк; полицейский поднял жезл.

– У вас нет мелких?

– Ладно, сдачи не надо.

Слишком поздно. Теперь придется ждать. Г-н Дезире пытался не потерять ее из виду, но фигурка в светло-сером только раз мелькнула в тени каштанов бульвара. Когда наконец он перешел улицу, то, стараясь не бежать, бросился вперед, расталкивая прохожих, и вскоре, метрах в пятидесяти, увидел Терезу; она шла не торопясь, как человек, которому некуда идти, и для виду рассматривала витрины.

Г-н Дезире замедлил шаг. Он еще ничего не решил и не знал, что делать. Он шел все медленнее, их с Терезой разделяли всего десять, потом пять метров, а она, ничего не подозревая, устало шла, возможно в поисках ресторана. Самое смешное, что он оказался рядом с ней как раз в тот момент, когда она остановилась перед витриной с трубками, и он, не имея мужества отвернуться и пройти мимо, машинально окликнул:

– Тереза!

Она вздрогнула, обернулась, нахмурилась. На лице ее было выражение, свойственное ей и только ей, так что годы сразу стерлись, он нашел ее все такой же, какой знал: маленький, пугливый, беззащитный зверек, который цепенеет от страха при любом звуке и знает, что убежать ему не удастся; замерев, он чуть втягивает шею и с кротким удивлением смотрит, как на него валятся все горести мира.

Это было настолько знакомо, что у него сжалось горло, а глаза застлала пелена. Он взял себя в руки в тот самый момент, когда Тереза лихорадочно порылась в памяти, поняла наконец правду и всем своим видом выразила ошеломление.

Она еще не могла поверить, что здесь нет никакой ловушки, и, казалось, вот-вот убежит.

– Ты... – прошептала она.

Что он ей говорил, он и сам не знал. Они стояли на залитой солнцем улице. Листья платанов падали дрожащими китайскими тенями на макадам мостовой. Быстро шли люди. В двух метрах от них скользили машины. Он смотрел на трубки в витрине и говорил:

– Я знал, что ты в Ницце. Не бойся. Мне рассказали...

От удивления ее сиреневые глаза расширились. Да, глаза у нее действительно были сиреневые. Г-н Монд спрашивал себя, не были ли они еще тогда такого же цвета? Правда, на веках у нее лежали тени с крошечными сверкающими блестками. Тоненькие морщинки прорезали кожу под подбородком.

Что она думала, увидев его? Слушала ли, что он говорит? – Я тебе сейчас все объясню. Давай сначала сядем где-нибудь. Уверен, ты еще не обедала.

– Нет.

Но думала ли она при этом о еде? Покачав головой, она тихо сказала «нет», скорее, для себя. Может быть, считала все это невероятным, может, протестовала против реальности их встречи.

– Пойдем.

Она последовала за ним. Он шел очень быстро, и ему приходилось ждать ее. Так было всегда, когда они ходили вместе. Он словно тащил ее на буксире. Выбившись из сил, она просила пощады или же, не говоря ни слова, останавливалась, чтобы перевести дыхание, и он все понимал:

– Извини.

Только вот чуть позже, сам того не замечая, принимался за старое.

На углу улицы они увидели небольшой ресторанчик с несколькими столиками снаружи; один, возле зеленого растения в горшке, оставался еще свободен.

– Присядем.

И г-н Монд подумал: "К счастью, есть улица, прохожие, официант, который спросит, что мы будем есть, и поставит на скатерть бокалы. К счастью, всегда будет что-нибудь чуждое нам, и мы не останемся с глазу на глаз... "

– Дайте любое, что есть в меню.

– Может быть, ракушечное ассорти?

– Давайте.

– Есть треска в сметане...

Стоп! Он вспомнил, что она не любит треску, и отказался. Тереза смотрела на него по-прежнему удивленно: она только сейчас начинала видеть его таким, какой он есть. Они находились в неравном положении: он уже успел как следует понаблюдать за ней через «глазок» в кабаре «Монико». А ее, должно быть, больше всего поразила его одежда: с тех пор как он стал г-ном Дезире, он снова надел костюм, купленный по случаю в Париже.

– Что ты здесь делаешь?

– Объясню тебе... Впрочем, какая разница.

– Живешь в Ницце?

– Да. С некоторых пор.

Рассказывать было слишком долго да и неинтересно. Он уже жалел, что подошел к ней. Он предполагал совсем другое: просто хотел узнать, где она живет, и послать ей немного денег. Во-первых, он зарабатывает, во-вторых, кое-что осталось от тех денег, что были у него с собой во время кражи.

Она смущалась еще больше него и еле сдерживалась, чтобы не сказать ему «вы». «Ты» все-таки приходило, но от этого «ты» оба чувствовали себя так, словно оказались голыми друг при друге.

– Извольте, господа... Какое вино?

Розовые креветки, серо-желтые устрицы, вино, которое им принесли, его аромат напомнили Монду другой ресторан-ту четырехэтажную марсельскую кормушку.

Сколько воды утекло после Парижа! Монд коснулся стола, чтобы ощутить контакт с реальностью. А Тереза губами, которые старил грим, пролепетала:

– Много настрадался?

– Нет. Не знаю. Я не понимал...

Она все больше удивлялась, и ее глаза маленькой постаревшей девочки с шелушащимися щеками расширялись в искреннем вопросе.

Понимает ли он теперь? Может быть, это она и хотела сказать? Вряд ли. Однако перед ней был другой человек. Он тоже потускнел. Щеки его одрябли, как у всех толстяков, которые внезапно похудели. Под жилетом, на животе, образовалась пустота.

– Ешь, – сказал он.

Он догадался, что она голодна и со вчерашнего дня бродит по улицам без денег, хотя по ней это незаметно: даже легкое пальто не помят о. Видимо, она зашла куда-нибудь, скорее всего в казино, где ее знали, и бармен предложил ей пересидеть там ночь.

Тереза ела, стараясь жевать медленно.

И тогда она вдруг сказала:

– Если бы ты знал, как мне больно видеть тебя таким!

Она жалела его, считала несчастным. Лоб ее снова покрылся мелкими складками.

– Как же это случилось?

Он так пристально смотрел на нее, что забыл ответить. Стыдливо, чуть ли не боясь быть услышанной, она добавила:

– Неужели из-за меня?

– Нет. Ничего страшного, уверяю тебя. Я счастлив.

– Я думала, ты снова женился.

– Да.

– А что твоя жена?

– Я сам ушел. Разве это важно?

Официант поставил перед ними жирное, остро пахнущее блюдо потрохов. Она не усмотрела в этом ничего особенного, ей хотелось есть, но г-н Монд лишь с трудом проглотил кусочек.

– Со мной случилось несчастье, – прошептала она, словно извиняясь за то, что так голодна.

– Знаю.

– Откуда? Вдруг ее осенило:

– Ты из полиции?

Он не засмеялся, даже не улыбнулся ее ошибке. Действительно, в непритязательном костюме он походил на скромного полицейского чиновника.

– Нет, и все-таки я в курсе твоей истории. Я разыскиваю тебя с самого утра.

– Меня?

– Я заходил в «Плаццу».

Она вздрогнула.

– Они так злобствовали, – призналась она.

– Да.

– Обошлись со мной, как с воровкой.

– Знаю.

– Забрали все, что было в сумочке, оставили только двадцать франков.

– Где ты спала?

– Нигде.

Зря он заговорил об этом: она больше не могла есть – уже перехватило горло.

– Выпей!

– Я все думаю, что ты здесь делаешь?

– Работаю. Мне надоела моя прежняя жизнь.

– Бедный Норбер!

Г-н Монд вдруг похолодел. Не надо ей было говорить это таким глупо-растроганным голосом. Он сурово взглянул на нее. Рассердился. Они провели вместе едва ли минут пятнадцать, ну полчаса, не больше, как она уже все свела на уровень своего женского разумения.

– Ешь, – приказал он.

О, он хорошо понимал ход ее мыслей. Непроизвольно она вновь сделала себя центром мира. Даже ее виноватый вид доказывал одно – она уверена, что причина всего – в ней. И в глубине, в самой глубине души, под маской сокрушенности она наверняка радуется своему триумфу.

А ведь это она заставила его страдать от ее ухода. И ему пришлось опять жениться, создавать семью, но счастья он так и не нашел.

Как ему хотелось, чтобы она замолчала! Как ему хотелось теперь уйти, оставив ей еды, денег на еду, на первое устройство.

– Она злая?

И он ответил раздраженно:

– Нет.

– Ты это говоришь так...

Между ними повисла тишина; Тереза продолжала есть без охоты, без аппетита.

– Официант! – позвал он.

– Слушаю.

– Кофе, пожалуйста.

– А десерт?

– Только даме, мне не надо.

Все было так, словно она что-то испачкала. Она сама это хорошо почувствовала и прошептала:

– Прости меня.

– За что?

– Я снова ляпнула глупость, да? Ты всегда упрекал меня за то, что я говорю глупости.

– Ладно тебе.

– Если бы ты знал, как я потрясена! Видеть тебя в таком состоянии! Я – другое дело. И потом, я уже давно к этому привыкла. Мне не впервые оказываться в трудном положении. Но ты!

– Не надо обо мне.

– Прости.

– Полиция требует, чтобы ты оставалась в Ницце?

– Откуда ты знаешь? Да, пока расследование не закончится. И еще какие-то формальности.

Он достал из кармана бумажник и покраснел от своего жеста. Тем хуже! Ну и пусть. Он убедился, что официант, стоявший у дверей ресторана, на них не смотрит.

– Тебе надо где-то устроиться.

– Норбер...

– Возьми.

Глаза ее были полны слез, но они не текли, а только стояли между век, не находя выхода.

– Ты причиняешь мне боль.

– Да нет же... Осторожней, на нас смотрят.

Два-три раза она шмыгнула носом, потом, уже знакомым ему движением, поднесла к лицу сумочку и попудрилась.

– Ты уже уходишь? Он не ответил.

– Да, правда, у тебя же работа. Я даже не решаюсь спросить, чем ты занимаешься.

– Не важно. Официант!

– Слушаю.

– Счет.

– Ты спешишь?

Он спешил. Начинал раздражаться. Чувствовал, что сейчас или вспылит, или растрогается. Ему надо было остаться одному, а главное, не видеть перед собой Терезу с ее невинными глазами и морщинистой шеей.

– Найди себе комнату и отдохни.

– Хорошо.

– Когда тебе в полицию?

– Только завтра утром. Там ждут родственников.

– Знаю.

Он встал, думая, что она еще посидит на террасе, допьет кофе. За это время он успел бы далеко уйти. Так было бы проще. Но она поднялась и выжидающе стояла рядом с ним.

– Тебе в какую сторону?

– Туда.

К площади Массены. К своей гостинице. Непонятно почему, Монд не хотел, чтобы она знала, где он живет.

Она снова тащилась у него на буксире. Он шел быстро. В конце концов она поняла, что ей не надо навязываться, и, как бегун, который сходит с дистанции, замедлила шаг, успев шепнуть:

– Иди! Я тебя отпускаю. Прости меня.

По неопытности – он не знал, как себя вести в подобных случаях, – он с ней не простился. Когда он уходил под солнцем, в висках у него стучало. Он понимал, что поступает жестоко.

– Прости меня.

На этот раз он был уверен: она не намекает на прошлое. Ни на что, в чем он мог бы ее упрекнуть. Она говорила о настоящем, об их неудавшемся свидании, о своем неумении вести себя так, как ему хотелось.

Он выжидал, пока окажется достаточно далеко, и лишь тогда обернулся. Она сделала всего несколько шагов и для приличия остановилась у магазина кожаной галантереи.

Проходившие мимо люди ничего не подозревали. Для них она была самой обычной женщиной, а он – одним из многих мужчин, которые спешат на работу.

Придя в гостиницу, он увидел Жюли – они с Шарлоттой обедали у открытого окна. Он не мог пройти незамеченным и пошел через пивную.

– Уходил? – спросила Жюли, не прекращая есть.

Посреди лба у нее обозначилась вертикальная складка.

– Что-нибудь случилось? Он только проворчал:

– Я иду спать.

– До вечера?

– Да.

И лишь на серой лестнице он понял смысл этого "До вечера? ". Он разволновался. Почему она так спросила? Неужели все поставлено под вопрос?

Горничная убирала его комнату, и он, вопреки своей привычке, чуть ли не грубо выставил ее вон. Он лег, в ярости закрыл глаза, но ему казалось, что все сдвинулось со своего места: тень, свет, шум, даже чирикающие воробьи, и все его существо выбивалось из терпения в сероватой расплывчатой неопределенности.

Глава VIII

Их опиумом была игра. Через «глазок» Дезире видел, как они приходили друг за другом. Сначала крупье: одетые в черное, лощеные служители культа; надутые, как чиновники, они, не глядя в «зал», сразу же направлялись на «завод». Пальто и шляпы в гардеробе не оставляли: в святая святых у них был свой шкафчик, свое мыло, свое полотенце, а порой и чистые манжеты.

Потом появлялись клиенты, главным образом важные люди города. Дверь зала, где танцевали, они открывали, уже освободясь от верхней одежды, так что сразу чувствовали себя как дома. Официанты не спешили к ним, не провожали к столикам, а только по-приятельски кланялись им. Большинство непринужденно прохаживались взад-вперед, словно еще не зная, что будут делать. Они подходили к г-ну Рене, пожимали ему руку, перекидывались с ним словечком, небрежно поправляли себе волосы. Г-н Монд понимал, что внутри у них все кипит. Он знал их всех. Первым в тот вечер прибыл крупный импортер апельсинов, мужчина, который, по слухам, раньше продавал на улицах газеты, чистил обувь на набережных Барселоны, а теперь, в тридцать пять лет, ворочал миллионами. Красавчик, ухоженный как женщина, он вызывал вожделение и зависть у всех танцовщиц, открывая в улыбке ослепительно белые зубы. Иногда между двумя партиями он выходил в зал, делал круг, заказывал для девушек две-три бутылки шампанского, из чего следовало, что он в выигрыше, но никто не слышал, чтобы у него была любовница.

Был среди посетителей и мэр соседнего городка – человек тощий, изможденный, – который, опасаясь, что его заметят, влетал в казино, как метеор. Суеверный, он так нервничал, что за игорным столом у него начинался тик.

Среди игроков была только одна женщина, дама лет пятидесяти, к которой относились с уважением, как к мужчине. Она возглавляла довольно крупную фирму по продаже модных товаров и каждый вечер неизменно устраивалась за зеленым столом.

Многие, почти все, были похожи на г-на Монда в недавнем прошлом: ухоженные, с розовой кожей, гладко выбритые, в одежде из тонкой шерси, в облегающей ногу обуви, и все в том возрасте, когда приобретают важность, сообщаемую человеку грузом лежащей на нем ответственности. У одних были конторы, служащие, рабочие; другие адвокаты или врачи – располагали обширной богатой клиентурой. У всех были дома, жены, дети. И все в определенный, почти мистический час неудержимо, словно по волшебству, вставали со своих кресел. Ничто не могло их удержать.

Конечно, некоторые из них лгали, придумывая себе каждый вечер новое алиби, новый профессиональный или светский долг.

Кому-то не удавалось избежать сцен, упреков, презрения, гнева собственных жен, которые не могли их понять, и они, мрачные, приходили неуверенной походкой, стыдясь своего пребывания здесь, стыдясь самих себя.

Никто из них даже не подозревал, что за ними через маленький круглый «глазок» наблюдает такой же человек, как они.

Были тут и простаки, бахвалы, иностранцы, которых заманивали зазывалы; сначала их подпаивали, а потом осторожно подталкивали к «заводу», побуждая сыграть более или менее подстроенную партию.

Присутствовали здесь, наконец, и те, кто не играл, кого не привлекала игра; эти принимали всерьез огромный зал, полный женщин, и часами разжигали свою похоть.

Г-н Монд видел, как они по сто раз за вечер склонялись над своими случайными спутницами, Жюли, Шарлоттой или кем-то еще, и знал слова, которые они произносили. Вернее, всего одно слово:

– Пойдем...

А женщины всякий раз с неизменно невинным видом отвечали:

– Чуть позже. Сейчас директор не позволит уйти. Он такой строгий, а у нас контракт.

Пить надо было по необходимости. Шампанское рекой, цветы, шоколад, фрукты-все было подстроено. И когда, наконец, наступал час рассвета, а порой уже вставало солнце, пьяного в стельку мужчину выталкивали на улицу; иногда кто-то из женщин отводил его в гостиницу, где он с перепоя уже не мог ей докучать.

В тот вечер г-н Монд думал о них, о них и о себе, отмечая на лету выносимые из буфетной бутылки. Думал он и о Терезе. Днем он спал плохо. Потом пошел в ресторан, где они до этого вместе пообедали. О встрече они не уговаривались, поэтому встретиться могли только там. Ему казалось, что Тереза, рассуждая, как и он, обязательно придет. Он спросил официанта, но тот ее уже не помнил.

– Дама в белой шляпке?

Нет, не так. Впрочем, это не важно: Монд и сам не знал, действительно ли хочет увидеть ее снова.

Он чувствовал себя усталым. И старым.

Г-н Рене, пристроившись по привычке на краю стола, что-то ел. Рассыльный открыл дверь и, ничего не сказав, движением головы вызвал старшего по танцевальной площадке.

Безукоризненный, подтянутый, тот бросился в зал. Рассыльный повел его к главному входу. И когда они уже почти подошли к нему, дверь открылась, и г-н Монд увидел на пороге Терезу. Терезу, которая теперь и не помышляла зайти в «Монико». Это было очевидно. Г-н Рене без колебаний преградил ей путь. Она что-то говорила ему, унижалась, но он качал головой. О чем же она его просила? Г-н Рене потихоньку наступал на нее, намереваясь выставить за дверь, но она разгадала его маневр. Девицы из зала, которые видели и даже, возможно, поняли, что происходит, с любопытством смотрели в ту сторону.

Тереза сперва умоляла, потом сменила тон, стала угрожать, попыталась пройти, обратиться к кому-нибудь другому.

Г-н Рене, в котором забурлила негритянская кровь, положил ей руку на плечо. Тереза оттолкнула его, и Дезире прилип к «глазку».

Что она кричала ему с такой горячностью? И почему даже официанты подошли поближе, чтобы помочь своему шефу? Как они догадались, что сейчас что-то произойдет?

И вот когда две руки неторопливо отталкивали ее, Тереза вдруг выпрямилась и закричала; натянутая как струна, с неузнаваемым лицом, она выкрикивала какие-то ругательства или угрозы.

Дезире вряд ли мог сказать, как она оказалась на полу, буквально извиваясь в буйном нервном припадке; бесстрастные метрдотели в черном и официанты в белых куртках наклонились, подняли ее и вынесли на улицу; музыка продолжала играть как ни в чем не бывало.

Г-н Монд посмотрел на Жюли-та осталась невозмутимой. Официант, который неслышно вошел в буфетную, философски вздохнул:

– С таким приступом пусть лучше остается на тротуаре. Ночь она явно проведет в участке.

– Какой приступ?

– Ей нужен морфий.

Тогда Монд соскользнул с высокого стула, оставил свой пюпитр и направился к служебной лестнице с грязными стенами. На полпути он припустился бегом: ему предстояло сделать крюк, чтобы добраться до главного входа. Издали, в темноте, он увидел несколько служащих «Монико»; стоя на пороге, они смотрели вслед удаляющейся фигуре, которая останавливалась, оборачивалась и, потрясая кулаком, посылала им проклятия.

Он взял за руку свою первую жену. Она вздрогнула и, не сразу узнав, стала отбиваться. А когда разглядела его лицо, мерзко расхохоталась.

– Тебе-то чего надо? Ты что, следил за мной? Да ты такой же проходимец, как и другие, даже хуже!

– Замолчи, Тереза.

На углу улицы он заметил людей. Сейчас они столкнутся с прохожими. А вдруг это полицейские?

– А ведь и правда! Мне остается только молчать. Ты же заплатил за мой обед, и я должна быть тебе благодарна. И еще ты дал мне денег. Так? Ну, скажи, что ты дал мне денег. А потом бросил на улице. На остальное тебе плевать.

Он держал ее за руку и был удивлен, чувствуя в ней столько сил. Она отбивалась, вырывалась, бросалась бежать, но он снова хватал ее; она оборачивалась, плевала ему в лицо.

– Оставь меня, говорю тебе. Я найду то, что мне нужно, должна найти. Или же...

– Тереза!

– Подлец!

– Тереза!

Лицо ее исказилось, глаза стали безумными. Упав на тротуар к его ногам, она принялась царапать ногтями мостовую.

– Послушай, Тереза, я знаю, чего ты хочешь. Пойдем.

Она ничего не слышала. Люди, которые выходили из-за угла, шли мимо, ненадолго останавливались. Какая-то женщина пробормотала:

– Какой стыд.

Ее спутница, постарше, бросила двум сопровождавшим их мужчинам:

– Пошли, пошли.

Те с сожалением последовали за ней.

– Вставай. Пойдем. Обещаю тебе...

– У тебя есть?

– Нет, но я достану.

– Лжешь.

– Клянусь.

Она ухмыльнулась: у нее шалили нервы. Потом взглянула на него расширенными глазами, раздираемая недоверием и надеждой.

– Что ты мне дашь?

– Морфий.

– Кто тебе сказал?

Она поднялась, опираясь о тротуар руками. В ее движениях появилось что-то детское. Ее покачивало. По щекам текли слезы.

– Куда ты меня зовешь? – К себе, домой.

– А где твой дом? Ты не отведешь меня в больницу? Со мной уже так поступили однажды. Я могла бы...

– Нет. Идем.

– Далеко? Пойдем поищем морфий вместе.

– Нет. Пойдем, когда ты успокоишься. Даю тебе честное слово, что принесу.

Все было смешно, трагично и неприглядно: сцена теряла свое напряжение, приступ проходил; они делали несколько шагов вдоль зданий, как обычные прохожие, потом Тереза опять останавливалась, словно пьяная, и, забыв все, что он сказал ей, хваталась за него. Один раз он чуть было не упал под тяжестью ее тела.

– Идем.

Они шли дальше. В конце концов слова, которые оба произносили, стали бессвязными.

– Я была везде. Я ходила к врачу, который давал ей это.

– Да, да... Идем.

– У нее водились деньги, и она получала столько, сколько хотела.

– Да, да...

Дважды он чуть не бросил ее, уходил крупными шагами. Путь показался ему бесконечным. Наконец они увидели огни «Жерлиса», и ему снова пришлось разыгрывать комедию, чтобы уговорить ее войти.

– Я подожду тебя в кафе.

– Нет. Поднимемся ко мне.

Набравшись терпения, он уговорил ее. Он даже не представлял себе, что жизнь может быть такой пошлой. Он шел сзади, подталкивая Терезу. Наконец, вновь во власти подозрений, она оказалась у него. Он понял, что она попробует сбежать, и быстро вышел, закрыв номер на ключ.

Приложив ухо к двери, он сказал вполголоса:

– Сиди спокойно. Не шуми. Я скоро вернусь и все принесу.

Она очень устала. Он слышал, как она рухнула на кровать и застонала по-звериному.

Он спустился вниз. В пивной подошел прямо к хозяину и тихо обратился к нему. Тот покачал головой. Нет, у него ничего нет. Здесь такого не водится. Слишком опасно. Надо быть осторожнее.

– Где же тогда? Хозяин тоже не знал. Вот с кокаином или героином намного легче. Ему даже говорили о каком-то враче, но кто он и где живет неизвестно.

Г-н Монд решил идти напролом. Не важно, что о нем подумают. В «Монико» почти каждый вечер появлялся один врач, который играл по-крупному и частенько уходил бледный, с мутными глазами. Неужели он его не поймет?

Самым трудным для него, простого служащего, было попасть на «завод», оказаться у зеленого сукна.

Что ж, пусть так, он уйдет. Хозяин пивной поднял голову.

– Послушайте!

Несмотря на семь этажей, из мансарды со стороны лестницы доносился шум. Двое мужчин стали подниматься. С каждым шагом они отчетливее слышали стук в дверь, крики, голоса горничной и одного из постояльцев, случайно оказавшегося дома и теперь задававшего вопросы буйствовавшей женщине.

– Напрасно вы привели ее сюда, – вздохнул хозяин. Что мог поделать г-н Монд? Он и сам не знал.

– Вызовите врача. Любого. Так не может продолжаться.

– Вы этого хотите?

Он кивнул и, отстранив горничную и постояльца, сунул ключ в замочную скважину. Они хотели войти вместе с ним, но мысль о свидетелях была ему так противна, что, проскользнув в мансарду, он закрыл за собой дверь.

О четверти часа, проведенной им один на один с женщиной, у которой когда-то были такие чистые глаза и от которой у него осталось двое детей, г-н Монд никому не рассказывал, может быть, потому, что больше не думал об этом.

Постоялец, музыкант из джаза, не выходивший из комнаты вот уже несколько дней – у него был плеврит, снова отправился к себе. Только горничная не уходила с площадки. Услышав на лестнице шаги врача, она облегченно вздохнула.

Когда открыли дверь, Тереза, свесив ноги, лежала поперек кровати. Дезире, навалившись сверху, удерживал ее всем своим телом, а рукой, из которой текла кровь, зажимал ей рот.

Мужчина настолько обезумел, что не сразу понял, зачем пришел врач, и сперва остался в своей странной позе. Потом он встал, провел рукой по глазам и покачнулся. Боясь потерять сознание, он привалился к стене и выпачкал белым весь бок своего костюма.

Ему предложили отправить Терезу в больницу, но он отказался. Никто не понял почему. Укол ее успокоил. Широко раскрыв безжизненные глаза, она лежала так тихо, что, казалось, спит.

На лестнице г-н Монд пошептался с врачом. Они остались вдвоем. Он сидел на стуле. В висках у него стучало, временами вдруг начиналось головокружение, и вокруг него, мешая думать, образовывалась какая-то пустота. Иногда, словно от этого ему становилось легче, он повторял:

– Спи...

Он погасил лампу, но сквозь окно струился лунный свет, и в его холодных лучах Тереза словно преобразилась; он старался не смотреть на нее она выглядела как покойница, с таким же вытянувшимся носом, такая же неземная.

Один раз, когда он взглянул на кровать, его пронзила дрожь: перед ним была не Тереза, а его сын Ален – те же черты лица, бесцветные зрачки, стеариновая кожа.

В гостиницу возвращались постояльцы. Почти все шаги затихали на нижних этажах. Машинально он считал площадки. Пять... Шесть... На сей раз поднимались сюда. Женщина. В дверь постучали.

Он понял: это Жюли.

– Входи.

Темнота, странные позы обоих – женщина лежит с открытыми глазами, мужчина, стиснув голову руками, сидит на стуле – застали ее врасплох.

– Она что... – тихо начала Жюли, но договорить не решалась. – Она что, мертва?

Он покачал головой, с трудом встал. Ему надо объясниться. Господи, до чего же все сложно!

Он повел Жюли к двери на площадку.

– Кто это? Ты ее знал? Мне сказали в «Монико»... Хозяин в ярости.

Он пропустил это мимо ушей.

– Ты ее знал, да?

Он кивнул. И она тотчас все поняла.

– Твоя жена? – Первая жена.

Она не удивилась. Напротив. Казалось, она всегда подозревала что-нибудь в этом роде.

– И что же ты собираешься делать?

– Не представляю.

– Завтра все начнется сначала. Мы таких видели.

– Да.

– Кто тебе дал морфий?

– Врач.

– Пройдет немного времени, и она вновь примется за свое.

– Знаю. Он оставил мне одну ампулу.

Странно, но слова, фразы, события, сама реальность не имели теперь для него никакого значения. Он ясно чувствовал, что мыслит трезво, сознавал, что на все вопросы отвечает надлежащим образом и ведет себя как нормальный человек.

И в то же время он был очень далеко отсюда, скорее, даже очень высоко; на площадке, освещенной запылившейся лампочкой, он видел Жюли в вечернем платье" видел себя самого, взъерошенного, с расстегнутым воротником рубашки.

– Ты в крови.

– Пустяки.

– Это она, да?

Ну да! Да! Что здесь особенного? За несколько часов, может быть, за несколько минут, он не мог точно сказать, когда именно он сделал такой невероятный скачок, что смотрел с холодной рассудительностью на мужчину и женщину, шепчущихся в предрассветный час на площадке гостиницы.

Разумеется, он не был бесплотным. Он оставался все тем же г-ном Мондом или Дезире, скорее Дезире. Нет, не так! Человеком, который, сам того не сознавая, долго влачил существование, как другие переносят болезнь, о которой не догадывался. Человек среди людей, такой же, как они, толкаясь в шумной толпе, когда лениво, когда яростно, он не знал, куда идет.

И вдруг в лунном свете, словно под волшебными рентгеновскими лучами, он увидел жизнь по-другому.

Всего, что имело значение раньше – оболочка, мякоть, плоть, – больше не существовало; никаких ложных ценностей, почти никаких, а взамен... Вот оно! Об этом больше не стоило говорить ни с Жюли, ни с другими. Впрочем, это и невозможно, потому что невыразимо.

– Тебе ничего не надо? – спросила она. – Может, принести кофе?

Нет... Да... Все равно. Скорее, нет – и пусть побыстрее оставят его в покое.

– Если будут новости, сообщи.

Он обещал, Жюли не очень-то верила ему. Наверно, думала, что, когда проснется днем, он уже уйдет с женщиной, которая лежит сейчас на железной кровати.

– Ну, пока. Удачи!

Она уходила нехотя. Ей тоже не худо бы сообщить ему кое-что, сказать... А, собственно, что? Что она сразу поняла: ничего у них не получится. И хоть она всего лишь простая девушка, но догадалась, что...

На повороте лестницы она еще раз подняла к нему голову. Он вернулся в номер, закрыл дверь и вздрогнул, услышав еще хриплый голос:

– Кто это?

– Одна знакомая девушка.

– Твоя...

– Нет. Просто приятельница.

Тереза вновь принялась рассматривать покатый потолок, а Монд опять сел на стул. Время от времени он вытирал платком кровь с губы, котирую Тереза глубоко прокусила.

– Он про запас тебе оставил? – спросила она, не двигаясь, невыразительным, как у лунатика, голосом.

– Да.

– Сколько?

– Одну.

– Дай мне ее.

– Не сейчас.

Она смирилась, будто маленькая девочка. Стала вдруг совсем ребенком и в то же время постарела еще больше, чем днем, когда он увидел ее в городе. Он сам, бреясь перед зеркалом, не раз за эти четверть часа казался себе постаревшим ребенком. Да разве мужчины бывают другими? Они говорят о годах, словно те действительно существуют. Потом замечают, что между временем, когда еще ходишь в школу, нет, даже раньше, когда в кроватку тебя укладывает мать, и моментом, когда ты живешь... Луна светила уже не так ярко, синий цвет неба сменился светло-голубыми красками утра, и стены комнаты теряли мертвенно-бледную безжизненную белизну.

– Не спишь? – спросила она снова.

– Нет.

– Хорошо бы заснуть!

Она часто моргала увядшими веками – ей хотелось плакать; похудевшая, она стала просто старой женщиной, от которой почти ничего не осталось.

– Послушай, Норбер..

Он встал, ополоснул лицо, стараясь побольше шуметь, чтобы не дать ей говорить. Так было бы лучше.

– Ты меня слушаешь?

– А что?

– Ты очень сердишься на меня?

– Нет. Попробуй заснуть.

– Не дашь мне вторую ампулу?

– Нет. Не раньше девяти утра.

– А сейчас сколько?

Он забыл, куда положил свои часы, и долго искал их.

– Половина шестого.

– Спасибо.

Она покорно ждала, а он не знал, что делать, куда себя деть. Чтобы отвлечься, слушал привычные голоса гостиницы, с большинством постояльцев которой был знаком. Всех, кто возвращался, он узнавал по голосам, доносившимся до него слабым шумом.

– Дали бы лучше мне умереть.

Врач предупреждал его. Под конец, пока он был еще здесь, она ломала комедию, но до этого, в самой критической точке приступа, схватила валявшиеся ножницы и попыталась вскрыть себе вены.

Теперь она опять притворялась, но Монда это не трогало. Она настаивала:

– Почему ты не дашь мне умереть?

– Спи!

– Ты прекрасно знаешь, что так я заснуть не могу.

Тем хуже! Вздохнув, облокотился о чердачное окно, за которым расстилались красные крыши; снизу уже поднимался шум цветочного рынка. В этот час ночной сторож на улице Монторгейль разогревал в клетушке утренний кофе в маленьком голубом эмалированном кофейнике. Пил он его из крестьянской чашки в крупный цветочек. На Центральном рынке вовсю кипела жизнь.

А позже в течение долгих лет он всегда в одно и тоже время просыпался в двухспальной кровати на улице Балю, выскальзывал из постели, где после его ухода оставалась тощая суровая женщина.

Пока он тщательно, как делал все остальное, совершал туалет, над головой начинал звенеть будильник, и взрослый юноша, его сын, потягивался в постели, зевал, вставал с противным вкусом во рту и всклокоченными волосами.

А помирилась ли с мачехой его дочь теперь, в отсутствие отца? Конечно нет. И когда ей нужны деньги, она не знает, к кому обратиться. Смешно. У нее двое детей. Казалось бы, она, как все матери, должна их любить – а может, на деле все это не так? – однако она живет, не заботясь о них, и где-то допоздна задерживается с мужем.

Впервые после бегства он думал о своих домашних так определенно. Можно даже сказать, что раньше он об этом вообще не думал.

Он не растрогался. Он замерз. Они проходили перед ним друг за другом, такими, какие есть. Но видел он их иначе, чем раньше, когда встречал чуть ли не каждый день.

Он больше не возмущался.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем.

– Я хочу пить.

– Сходить за кофе?

– Сходи.

В шлепанцах, в расстегнутой на груди рубашке, он спустился вниз. Пивная была закрыта. Пришлось выходить на улицу. В конце улицы виднелся кусочек моря. Он направился к небольшому бару.

– Не дадите ли кофейничек кофе и чашку? Я верну.

– В «Жерлис»?

К этому уже привыкли. Постояльцы «Жерлиса» частенько ходили за чем-нибудь по соседству, притом в самые неожиданные часы.

На прилавке, в корзине, лежали теплые рогалики, он съел один, выпил кофе, безучастно поглядывая наружу; потом понес Терезе небольшой кофейник, чашку, два кусочка сахара в кармане и рогалики.

Ранние прохожие, которые шли навстречу, оглядывались на него, хорошо понимая, что он – человек ночи. Проехал трамвай. Он поднялся в мансарду и догадался, что Тереза вставала, возможно, даже только что поспешно легла в постель, услышав на лестнице его шаги.

Теперь она стала другой, казалась посвежевшей, потому что на лицо положила слой пудры, оживила румяна на щеках, подкрасила тонкие губы. Подложив за спину подушку, она сидела на кровати.

Благодарная, она слабо улыбнулась ему, и он сразу все понял. Кофе и рогалики он поставил на стул, так, чтобы она могла достать.

– Ты добрый... – сказала она.

Он не был добрым. Она не спускала с него глаз. Они оба думали об одном и том же. Ей было страшно. Он выдвинул ящик ночного столика, и, как он и думал, ампулы там не оказалось, но лежал шприц с еще мокрой иглой.

С умоляющей гримасой она пробормотала:

– Не сердись на меня.

Он не сердился Он на нее даже не сердился. И немного спустя, в то время как она пила кофе, он обнаружил под чердачным окном пустую ампулу, блестевшую на покатой крыше.

Глава IX

Отъезд из Ниццы произошел так же просто, как и из Парижа Не было ни споров, ни раздумий.

Около десяти часов г-н Монд бесшумно закрыл дверь, спустился на четыре этажа и тихо постучал в номер Жюли. Стучать пришлось несколько раз. Сонный голос недовольно спросил:

– Что еще?

– Это я.

Он слышал, как она босиком подошла к двери, открыла. Затем, не глядя на него, с полузакрытыми глазами, нырнула в теплую постель. И чуть ли не засыпая, но, что было видно по ее лицу, силясь удержаться на поверхности яви, спросила;

– Ну, что тебе?

– Не могла бы ты немного побыть наверху? Я должен выйти.

И Жюли, сонная, любезно выдохнула:

– Подожди минутку.

Он знал, что в последний раз видит ее в интимности вульгарных терпких запахов. Постель была теплой. Белье, как обычно, кучей валялось на коврике.

– Дай мне стакан воды...

Хоть в стакане для полоскания зубов – ей было все равно. Она встала, спросила как во сне:

– Что-то не так?

– Нет, все в порядке. Она спит. Мне кажется, лучше не оставлять ее одну.

– Как скажешь. Мне одеться?

– Не обязательно.

Она не надела ни чулок, ни трусиков, вообще никакого белья. Набросила на голое тело фланелевый халатик, сунула босые ноги в туфли на высоком каблуке. Однако же наклонилась к зеркалу, попудрила блестевшее лицо, подкрасила губы, причесалась.

– Что ей сказать, если она проснется?

– Что я скоро вернусь.

Покорная и ленивая, она поднялась по лестнице, в то время как он спустился вниз и зашел в пивную. В это утро он надел не серый костюм человека ночи, а более элегантный: серые шерстяные брюки и темно-синий пиджак, который Жюли заставила его купить в первый день.

Попросив соединить его с Парижем, он снова зашел в пивную, где хозяин подсчитывал выручку.

– Уезжаете?

Для него, как и для Жюли, это было совершенно очевидно.

Разговор по телефону оказался длинным. Доктор Букар на другом конце провода рассыпался в бесконечных восклицаниях. Г-н Монд, знавший его как тугодума, по нескольку раз повторял все свои указания.

Потом он отправился в магазин, где покупал себе костюм, и взял другой, более корректный, более свойственный г-ну Монду, который ему обещали подогнать днем.

Когда он вернулся в гостиницу, обе женщины мирно сидели на кровати. Как только он вошел, они замолчали. Странно, но взгляд Жюли стал уважительнее, послушнее.

– Мне одеваться? – спросила Тереза почти игриво. И добавила, надув губы:

– Может, пообедаем втроем? Ничем серьезным это теперь не угрожало. Он согласился на все их прихоти, включая довольно роскошный ресторан и меню, которое подошло бы, скорее, для банкета. Время от времени в глазах Терезы вспыхивало беспокойство, лицо морщилось. В конце концов она, дрожа, спросила:

– У тебя есть еще?..

В кармане у него была одна ампула, и в кафе он передал ее Терезе. Хорошо зная, что у него в сжатой руке, она схватила сумочку и бросилась в туалет.

Жюли, проследив за ней глазами, уверенно сказала:

– Ей повезло.

– Да.

– Если бы ты знал, как она счастлива! А что она говорила о тебе сегодня утром...

Он не улыбнулся, не нахмурился. В гостинице его ждал телеграфный перевод от Букара. Снова оставив женщин вместе, он вернулся к портному, потом зашел на вокзал, заказал билеты. Поезд уходил в восемь. На вокзале Жюли хотелось и смеяться, и плакать.

– Для меня все это так странно! – сказала она. – Ты будешь изредка вспоминать обо мне?

Г-н Монд и Тереза сели в поезд, поужинали в вагоне-ресторане, потом отправились к себе в купе.

– Дашь мне вечером еще одну, а?

Он вышел в коридор, чтобы не видеть – он его предугадывал – сухого, короткого, почти профессионального жеста, которым она кололась в бедро. Все еще остерегаясь ее, он предложил ей верхнюю полку. Сам же почти не спал, часто внезапно просыпаясь.

Он был совершенно спокоен и здравомыслящ. Заранее подумал обо всем. Перед отъездом даже предупредил инспектора полиции, что увозит Терезу в Париж.

На следующее утро, на вокзале, их ждал другой город, и д-р Букар махал рукой на перроне.

Г-н Монд и Тереза шли вдоль поезда, со всех сторон их толкали. Взять его под руку она не решилась и была удивлена, что кто-то пришел их встречать.

– Извини. Я на минутку.

Искоса наблюдая за ней, он обменялся несколькими фразами со своим другом, которому не удавалось скрыть изумления.

– Иди сюда, Тереза. Позволь тебе представить моего доброго приятеля доктора Букара. Она насторожилась.

– Прежде всего, давайте выберемся из толпы.

Когда они вышли из вокзала, Монд направился к такси, усадил ее. Сел и доктор.

– До скорого. Можешь довериться ему. Он отвезет тебя не туда, куда ты думаешь.

Пока Тереза собиралась закричать о предательстве, начать отбиваться, машина уже тронулась.

– Не бойтесь ничего, – говорил смущенный Букар. Норбер позвонил мне и попросил снять для вас приличную квартиру. Мне повезло: я сразу нашел такую в Пасси. Вы будете у себя дома и вольны делать все, что угодно. Надеюсь, у вас будет все...

В заостренных чертах Терезы читалось удивление, смешанное с яростью.

– Он обещал вам что-то еще?

– Нет.

– Что он сказал вам?

– Ничего. Не знаю.

Она кусала губы, злясь на себя за свою глупость. В поезде, когда запахло Парижем, она коснулась руки г-на Монда и чуть было не разрыдалась, даже хотела в знак благодарности броситься перед ним на колени. Они стояли в коридоре, и помешало ей только присутствие одного из пассажиров.

– Я просто идиотка, – презрительно выдохнула она. Она решила, что он вернулся из-за нее!

В десять утра, прежде чем ехать на улицу Балю, г-н Монд вышел из такси возле Центрального рынка и пешком направился к складам на улице Монторгейль. Утро было пасмурное. А может, в Париже так всегда и было, пока он находился на юге? Без солнца все вокруг виделось более четко, более обнажено. Резко выделялись контуры.

Из подворотни выезжал грузовик, и г-н Монд, пропуская его, отошел в сторону. Оказавшись в застекленном дворе, он повернул направо, заглянул в конторку, которую делил с г-ном Лориссом. Того от волнения затрясло, он беспрестанно повторял:

– Господин Норбер!.. Господин Норбер!..

Он заикался, потом, вдруг смутившись, представил человека, на которого г-н Монд не обратил внимания – тот сидел на его собственном месте:

– Господин Дюбурдье, администратор, которого банк...

– Понятно.

– Если бы знали, в каком положении...

Монд слушал, смотрел. Все это, включая и Лорисса, и администратора в черном – точь-в-точь служащий по" коронного бюро – походило на утрированную фотографию. Потом, к крайнему изумлению г-на Лорисса, оборвал разговор и вышел из кабинета.

В последней по коридору комнате конторы он через стеклянную дверь увидел сына. Тот поднял голову, тоже увидел его и, открыв рот, разом вскочил.

Открывая дверь, г-н Монд заметил, что Ален побледнел, покачнулся и стал падать. Он подбежал к сыну, когда того уже укладывали на пыльный пол и хлопали по ладоням.

Позже, когда во время обеда двое служащих, присутствовавших при сцене, разговаривали с кладовщиком, один из них возмущался:

– Он даже не шелохнулся. Глаза у него остались сухими. Он смотрел сверху вниз, ожидая, когда сын придет в себя. Казалось, он раздражен, недоволен. Когда мальчик очнулся и, весь дрожа, встал, хозяин ограничился тем, что поцеловал его в лоб и сказал: «Здравствуй, сын!» И это человек, которого больше трех месяцев все считали умершим!

Однако же именно с сыном, с ним одним, г-н Монд пообедал как обычно в ресторанчике возле Центрального рынка. На улицу Балю он так и не позвонил. И г-ну Лориссу запретил звонить.

– Ты в самом деле поверил, что я никогда не вернусь? А как сестра?

– Иногда мы встречаемся, но тайком. У нее все плохо. Долгов по горло да еще тяжба с мачехой.

Взгляд Алена постоянно уходил в сторону, но у г-на Монда сложилось впечатление, что со временем ему удастся приручить сына. Непроизвольно он порой поглядывал на кружевной платочек в карманчике молодого человека, и тот, заметив это, покраснел. Чуть позже Ален вышел в туалет, а когда вернулся, платочек исчез.

– Я не очень в курсе, но, по-моему, все трудности возникли из-за сейфа.

– Но у твоей мачехи был ключ.

– Этого недостаточно.

Г-н Монд не стал терять времени и в три часа был уже у директора своего банка. Только в пять он вылез из такси у небольшого особняка на улице Балю. Привратница не удержалась и вскрикнула. А он просто возвращался домой, но не так, как возвращаются из путешествия – у него не было вещей; он позвонил, вошел, как делал это каждый день в течение многих лет.

– Госпожа Монд у себя?

– Только что уехала на машине. Я слышала, она давала Жозефу адрес своего адвоката.

Ничего не изменилось. На лестнице он встретил горничную жены; та вздрогнула и чуть не выронила из рук поднос.

– Послушайте, Розали...

– Да, мсье.

– Я не хочу, чтобы вы звонили хозяйке.

– Но, мсье...

– Повторяю, я не хочу, чтобы вы звонили хозяйке Все!

– Хорошо провели время, мсье?

– Превосходно.

– Хозяйка собирается...

Он не дослушал и поднялся к себе в комнату, где с видимым удовлетворением надел собственную одежду. Потом спустился в свой старый кабинет с цветными витражами, кабинет отца и деда.

На первый взгляд ничего не изменилось, и тем не менее г-н Монд нахмурился. Что-то его покоробило, но что? На письменном столе не оказалось пепельницы и двух трубок, которые он курил только дома и только в этой комнате. Вместо них он увидел очки жены и на бюваре – незнакомое досье.

Он позвонил, вручил все лишнее Розали.

– Отнесите в комнату хозяйки.

– Хорошо, мсье.

– Вы не знаете, где мои трубки?

– Кажется, их убрали в шкаф внизу.

– Спасибо.

Он привыкал к комнате, как привыкают к новому костюму, вернее, к себе в костюме, который давно не надевали. Ни разу он не посмотрелся в зеркало. Напротив, подошел к окну, встал на свое обычное место, прижался лицом к стеклу и вновь увидел тот же кусок тротуара, те же окна напротив. В одном из окон четвертого этажа маленькая старушка, не выходившая из своей комнаты уже несколько лет, пристально смотрела на него сквозь шторы. Едва он раскурил трубку, дым которой придавал какую-то мягкость и даже интимность его комнате, как услышал знакомый шум машины, остановившейся у подъезда, скрип дверцы, которую открывал Жозеф.

И тут зазвонил телефон. Он снял трубку.

– Алло!.. Да, это я... Что?.. Ничего страшного?.. Бедняжка!.. Я так и чувствовал...

На лестнице раздались шаги. Дверь отворилась, и на пороге он увидел жену. Он все еще слушал голос Букара.

– Конечно, привыкнет... Нет... Я не приеду... Что?.. Зачем?.. Пока у нее есть все необходимое...

Г-жа Монд стояла не шевелясь. Он спокойно смотрел на нее, видел маленькие черные глазки, которые стали менее суровыми и, может быть, впервые выражали известную растерянность.

– Да, так... Завтра... До завтра, Поль... Спасибо... Ну да... Спасибо.

Он невозмутимо повесил трубку. Подошла жена. В горле у нее так пересохло, что ей изменил голос.

– Вы вернулись... – пролепетала она.

– Как видите.

– Вы не представляете, что я перенесла! Она не знала, броситься ему в объятия или нет. Шмыгала носом. Он только прикоснулся губами к ее лбу, с признательностью сжал ей на мгновение запястья.

Он понимал, что она уже все заметила: трубки, пепельницу, отсутствие очков, досье. Чуть слышно она проронила:

– Вы совсем не изменились.

Со спокойствием, которое вернулось с ним, которое он приоткрывал, словно головокружительную пустоту, он ответил:

– Да.

Вот и все. Он держал себя в руках, оставаясь в жизни таким же гибким, таким же текучим, как и сама жизнь. Без всякой иронии он добавил:

– Я знаю, что у вас возникли трудности из-за сейфа. Искренне прошу простить меня. Мне и в голову не пришла формула, которую я подписывал столько раз: "Удостоверяю, что мой супруг... "

– Замолчите! – взмолилась она.

– Почему? Как видите, я жив, о чем и надо сообщить в полицейский комиссариат, куда вы, должно быть, заявили о моем исчезновении. Он сам говорил об этом без всякого смущения, без стыда. Правда, больше он не сказал ни слова, не дал никаких объяснений.

Почти каждую неделю Жюли писала ему на бланках гостиниц «Жерлис» или «Монико», сообщая о г-не Рене, о Шарлотте, обо всех, кого он знал. И он отвечал ей.

Букар почти каждый вечер рассказывал ему в «Арке» о Терезе, которая очень хотела встретиться с ним.

– Сходил бы туда разочек.

– Зачем?

– Видишь ли, она подумала, что это из-за нее ты...

Г-н Монд невозмутимо посмотрел ему в глаза.

– Ну, дальше?

– Для нее явилось большим разочарованием...

– А-а...

Букар не настаивал, может быть, потому, что он, как и другие, удивлялся этому человеку, который перестал быть призраком, тенью, и смотрел в глаза с холодным спокойствием.

Сен-Мемен, 1944 г.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Драматический театр в Париже на улице Бланш.

2. Рыбная солянка с чесноком и пряностями, популярная на юге Франции.

3. Улица в Париже.

4. Род азартной игры.

5. Адвокат, поверенный (англ.).

Content

Сименон Жорж Бегство г-на Монда

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX