Сергей Синякин

Вокруг света с киллерами за спиной

Глава 1

Генеральный директор ООО «ХОМО Инвест Трейд» Илья Константинович Русской печально осмотрел дымящиеся останки своего верного шестисотого «мерседеса» и покачал головой. В пору было не головой качать, а трястись всем телом — это было уже третье покушение за последний месяц. Вначале его пытались подстрелить из снайперской винтовки на даче. Но то ли стрелок оказался мазилой, то ли снайперская винтовка никуда не годилась, только пуля взрыла фонтанчик земли перед Ильей Константиновичем, и он даже испугаться не успел. Вторая пуля угодила в закрывавшего. ворота водителя. Больше снайпер ничего сделать не успел. Да и что бы он сделал против трех «Абаканов» — личных телохранителей Русского? Нападавшего, как и следовало ожидать, опознать не удалось. Второй раз его пытались переехать моторкой прямо на городском пляже именно в тот момент, когда Илья Константинович Русской намеревался в компании двух блондинок обновить гавайские плавки с изображением оскаленного тигра впереди. Илья Константинович успел нырнуть и не пострадал. Блондинки отделались легким испугом и двухмесячным заиканием. Покушавшегося настигло справедливое возмездие, и он затонул вместе с лодкой после удачного выстрела телохранителя Русского из одноразового гранатомета «Муха».

И теперь вот — «мерседес», от потери которого щемило на душе.

Следователь прокуратуры подошел к Русскому, горевавшему об утрате.

— Разумеется, вы никого не подозреваете? — с официальной сухостью спросил он.

Нет, Илья Константинович никого не подозревал, он точно знал, чьих это дело рук. Но в каждой игре свои правила, и эти правила запрещали ему делиться со следователями какой-то информацией и вообще сотрудничать с официальными службами в раскрытии преступления. Это было западло, и товарищи Русского никогда бы его не поняли, вздумай он сказать следователю что-нибудь об исполнителях, а тем более — заказчиках. Жалко было «мерседес», и водителя с охранниками жалко, но коли сел играть в покер, играй по установленным правилам, помни, что не все взятки берутся, иные приходится и отдавать.

— Откуда? — Илья Константинович простодушно развел руками. — Ни слухом, понимаете, ни духом. У меня ведь и врагов никогда не было.

— Третий раз за месяц — и неизвестные? — с саркастическим сомнением покачал головой молодой нахальный оперативник, блеснув золотой фиксой. — Ну-ну…

«Третий… За месяц оно, может, и третий, а по жизни? Только собак на даче уже потравили столько, что в пору кладбище домашних животных открывать. Две дачи сожгли, лесобазу со всеми материалами. Потерпи ты, ментяра, такие убытки, ты бы из табельного „Макарова“ прямо в кабинете шмальнулся. Но нет у вас, ментов, таких денег, потому и заботы у вас соответственные — стараться чужому горю, как говорится, помочь. И не смотри ты на меня, мент, сухими от ненависти глазами. Ты не в отделе по борьбе с экономическими преступлениями работаешь и не в налоговой полиции. Жертва я, понял? Несчастная жертва. Если хочешь знать, богатые тоже плачут. И порой плачут горько».

Илья Константинович проставил свою закорючку в протоколе осмотра места происшествия, потоптался у догорающего «мерседеса». В сторону обочины, где лежали водитель с телохранителем, он старался не смотреть. Чего зря душу травить? Придется отстегивать безутешным родственникам свои кровные бабки, одна радость, что оба подчиненных застрахованы в силу опасности профессии.

— Так я могу идти? — спросил он следователя прокуратуры. — Вы же меня уже допросили?

По виду следователя было ясно; будь его воля, никуда бы Илья Константинович своими ногами не пошел — только поехал, и только на «воронке» ментовском и в наручниках. «А вот хрен тебе, господин-товарищ прокурор. Потерпевший я! Горе у меня, двух ценных работников зараз потерял».

— Идите, — неопределенно сказал следователь. — Далеко ли уйдете, гражданин Русской? Вы уж поверьте моему опыту, если вас заказали, то вряд ли вы с вашим отношением к происходящему долго проживете. Киллеры — народ целеустремленный, они за то хорошие деньги получают.

Помахивая папочкой, Русской вышел на перекресток. Сейчас он особо не опасался не станут его киллеры на глазах у ментов мочить, да и ребята его, бойцы невидимого фронта из службы безопасности «ХОМО Инвест Трейд», времени не теряли, все вокруг облазили в поисках злоумышленников.

Да, неловко получилось.

«Ах, Саша, Саша, неугомонный ты человек! Ну, что мне теперь остается делать? Правильно, Саша, теперь придется заказывать тебя. Не живется тебе в этом городе спокойно. Тесно тебе стало, сучку! И ведь прав ментяра, ох как прав — киллеры народ целеустремленный, они на хозрасчете, у них копейка с выполнения идет, а значит, пока они своего не добьются, охота будет продолжаться. И если к этому делу отнестись с халатным небрежением, спустя, как говорится, рукава, то следователь прав: в таких условиях на долгую и счастливую жизнь рассчитывать сложно».

Илья Константинович подождал, пока рядом с ним остановится дежурная машина из конторы, сел, приветливо помахал ручкой оставшимся у сгоревшего «мерседеса» ментам и работникам, так сказать, иных правоохранительных служб, выполняющим свой нелегкий профессиональный долг, и хмуро глянул на водителя.

— В контору, — коротко бросил он. Теперь нужды притворяться не было, и Русской задумался, угрюмо глядя перед собой. Водитель вопросов не задавал: не его это собачье дело, его дело баранку крутить, а не расспрашивать шефа о личных неприятностях. Сидящий сзади начальник службы безопасности грустно сопел понимал, сучок, что ему-то в конторе обломится в первую очередь.

Нет, прав он, этот дотошный мент. Рано или поздно, но до Ильи Константиновича доберутся. Это понятно. И никто его не спасет. Можно, конечно, снять с должности одного начальника службы безопасности и поставить другого, но что это изменит? Разве охотятся за начальником службы безопасности? Нет, охотятся именно за ним, Ильей Константиновичем Русским. И чтобы остаться в живых, надо просто исчезнуть. В конце концов выигрывает тот, кто переживает соперника. И совсем не важно, где именно он его переживает. А Санечка обнаглел. С кем он связался, неизвестно, но способы устранения его киллеры выбирают довольно экстравагантные, одна моторка на городском пляже чего стоит! А нынешний взрыв «мерседеса»? Воистину Бог хранил Илью Константиновича. Или ангел-хранитель. А что? Все возможно. Раз крещен, так хранитель обязательно должен быть. Бог не фраер, он сверху все видит, все замечает. Заметил вот, что на Илью Константиновича напраслину гонят, без вины виноватым делают, мигнул своей «шестерке» — слетай, мол, присмотри за рабом Божьим Русским, пристукнут невиновного, пропадет не за понюх табака.

А ведь взорвут, сукины дети, или еще какую пакость выкинут!

Цианистый калий в кабаке подадут в «Хеннесси» или с эклерчиком. Не станешь же «грибного человека» заводить, чтобы он за тебя все блюда пробовал!

Илья Константинович Русской хмуро покосился в зеркало заднего вида на начальника службы безопасности. «У-у, жлоб, сарай с пристройкой, о его лоб сусликов бить можно. Как же, заставишь такого за себя блюда пробовать!» Не, на халяву он, конечно, и выпить не дурак, и всех в кабаке голодными оставить может, ежели на халяву. Но возможную отраву глотать во благо своего работодателя его, конечно, ни под каким соусом не заставишь. Разве что в темную…

"Ах, Санек, Санек! Тесно тебе в городе стало? Илья Константинович, который тебя с руки вскармливал, мешать тебе стал. А если тебя закажут, где ты, Санек, отсиживаться станешь? В Витютино своем? Так ведь и мы специалистов нанять можем, не чета твоим, эти уж промаха не допустят. Поселок разнесут вместе с жителями, а тебя достанут. А что? Пусть и на тебя, Санечка, поохотятся. А Илья Константинович в стороне будет. За пределами нашей необозримой Родины, скажем. Отправлюсь я… А чего мелочиться? Объявим, что по примеру известных российских путешественников, Сенкевича, скажем, или Федора Конюхова, а может, и самого Артура Чилингарова, известный российский бизнесмен и меценат Илья Константинович Русской отправляется в кругосветное путешествие. Денег у меня хватит надолго, вот и буду путешествовать, пока здесь все разборки не закончатся.

Ах, Санек, Санек…"

Илья Константинович Русской откинулся на мягкие подушки и немного повеселел. «Совместим, как говорится, полезное с приятным. И мир посмотрю, и, скажем так, жизнь сохраню». За границей Русской бывал неоднократно, но, честно говоря, кроме учреждений, с которыми заключал торговые контракты, и кабаков, ничего там не видел. Кабаки там были хорошие, и подавали в них, как в арабских сказках. Настало, значит, время и все остальное увидеть. Великую Китайскую стену, японских самураев, фруктами в Малайзии полакомиться, храмы индийские посмотреть, и дальше — через Малую Азию, Египет, по всей Африке, потом вверх по Южной Америке, пересечь все границы, а там через Тихий океан, с заходом во все знаменитые места… Танцовщиц на Таити посмотреть… Черт возьми! Пришедшая на ум идея понравилась ему настолько, что требовала немедленного воплощения.

Но прежде необходимо было решить вопрос, как поступить с заклятым дружком — Александром Терентьевичем Мальчевским, что начал охоту за ним по совершеннейшему пустяку: не понравилось Санечке, что Илья Константинович прямо перед носом у него акции Морского пароходства увел. «А не надо зевать, братец, не при социализме живем, а живем мы уже давно в эпоху капитализма, дружочек, в период первоначального накопления капитала с его звериным оскалом, описанным не в одной книге. Ты что, родной, Алексея Максимыча Горького не читал? И ведь сам-то чем лучше, в прошлом году акции „Якутскстроя“ уже из горла вынул. Так не стал ведь Илья Константинович тебя чужим людям заказывать, собственноручно в ресторане „Золотой рог“ морду набил!»

Был у Ильи Константиновича в записной книжке телефончик зашифрованный, которым он никогда не пользовался. Бывало так, что руки чешутся номер набрать, но после разговора по этому телефончику Русской автоматически переходил из экономических акул в иную категорию граждан, которым могут и лоб зеленкой намазать. Это только его и удерживало от контактов с неведомым Диспетчером, о котором говорили шепотом и предварительно оглядевшись по сторонам.

Машина притормозила у офиса. Дюжий охранник в армейской пятнистой форме с кобурой на поясе распахнул перед шефом двери. Илья Константинович зашагал по ковровой дорожке, ни с кем не здороваясь и не отвечая на сочувственные взгляды; понимать надо, что человек жуткий стресс пережил только что — любимый «мерседес» потерял, а с ним водителя и охранника, за которых еще семьям платить и платить.

У дверей своего кабинета Русской остановился. Начальник службы безопасности бесшумно следовал за ним. Вид у начальника был виноватый и предупредительный. Как у пса, которого поставили охранять курятник, а он не удержался и охраняемых курочек похарчил.

Русской глянул на него сердито и хмуро бросил:

— Ты, Захаров, совсем последнее время мышей не ловишь.

Начальник службы безопасности всем своим видом показал, что он старается и будет стараться, и по лицу его было видно: жалеет он, что в офисе «ХОМО Инвест Трейд» мышей не водится, поймал бы лично в доказательство своего усердия.

Русской смягчился и немного сбавил тон.

— Ты мне досье на Саньку Мальчевского принеси, — велел он. — И чтобы обязательно фотографии были — профиль там, анфас…

— Сделаем, Илья Константинович, — предупредительно сказал Захаров. — Оно уж у меня на столе лежит.

Русской вошел в кабинет. За ним последовала секретарша, держа в руках папку с бумагами.

— Почту будете просматривать, Илья Константинович? — спросила она.

— Какая почта? — простонал Русской. — Какая почта, Милочка? Кофе! Большую чашку! И всем объяви, что меня нет.

Секретарша принесла плебейски огромную чашку кофе;

Сделав глоток, Илья Константинович откинулся в кресле и задумался. С кругосветным путешествием он, похоже, погорячился. Зачем прорву денег на ветер выбрасывать? Деньги они сгодятся еще для битв на российских финансовых фронтах. Негоже нарушать народную мудрость, копейка, она и в самом деле рубль бережет! Да и незачем к себе лишнее внимание привлекать. Достаточно будет… Илья Константинович прикрыл глаза и внутренне просиял. «Вот в Фукуоку мы и рванем. Который на острове Хонсю. Там у меня ни должников, ни кредиторов. Отсидимся в гостинице, по побережью погуляем. А „утку“ о кругосветном путешествии для киллеров распустим. Они ж наши, советские, у них денег не хватит за мной по всему миру гоняться. А если и погонятся, то быстро следы потеряют. До Токио самолетом, из Токио до Фукуоки этой самой поездом доберемся. А киллеры, если таковые объявятся, пускай на остров Минданао летят».

Илья Константинович глотнул еще ароматного и дорогого кофе.

Настроение заметно улучшилось.

— На Минданао их! — повторил он с удовольствием. И в это время в дверь деликатно постучали и вошел начальник службы безопасности Иван Захаров, бывший работник КГБ, отставленный за ненадобностью после реформирования своей грозной структуры.

— Вы просили досье, Илья Константинович? — спросил он и положил перед боссом пухлую коричневую папочку с надписью «Дело». Мудр и осторожен был бывший контрразведчик, доложил о досье, а фамилии того, на кого это досье заведено, не назвал.

Дождавшись, пока начальник службы безопасности покинет кабинет, Илья Константинович брезгливо пододвинул к себе папку и раскрыл ее. С первой страницы на него глянул Александр Терентьевич Мальчевский, бывший футболист высшей лиги, избравший с началом перестройки нелегкую и опасную стезю рэкетира, а ныне — преуспевающий бизнесмен. Взгляд у Мальчевского был удивительно безмятежный и не отягощенный излишними раздумьями. Короткая стрижка и волевой подбородок с небольшой ямочкой, узкий лоб, прорезанный длинной извилистой морщиной, выдавали в нем спортсмена, привыкшего любой ценой заколачивать мяч в ворота только потому, что за это платят неплохие деньги.

— Ах, Саша, Саша, — снова участливо покачал головой Илья Константинович и, открыв следующую страницу, углубился в изучение досье.

Спортивный путь Александра Мальчевского был прост и незатейлив, как полет мяча, который ударили пыром. Футбольная ДЮСШ, которая выявила у Александра определенные дарования. Второй состав «Днепра», приглашение в прославленный московский «Спартак» и первые удачно забитые мячи на международной арене. Может быть, и стал бы Александр Мальчевский вторым Игорем Нетто или, на худой конец, Панаевым, но слава капризна, она ударяет в голову не хуже шампанского, а уж шампанского Мальчевским в компаниях поклонников и поклонниц было выпито достаточно. Шампанское и другие горячительные напитки неуклонно снижали спортивную форму Александра, и вскоре тренеры не без сожалений были вынуждены отчислить Мальчевского из «Спартака». Обратно в «Днепр» его не взяли, и некоторое время Мальчевский скитался из клуба в клуб, нигде, впрочем, долго не задерживаясь. Последним клубом в его футбольной карьере оказался владивостокский «Луч», откуда Александр был отчислен в середине сезона. К тому времени Александр Мальчевский уже имел кличку Краб и водил знакомства с уголовными авторитетами города, которые приняли его в свою команду. В этой команде Мальчевский наконец научился играть без мяча. Первое время он был смотрящим на Владивостокском рынке, потом резко пошел на повышение. Разгар перестройки застал его в должности куратора морского порта дальневосточной столицы. Пока милиция и прокуратура выясняли отношения с владивостокским мэром Черевковым, поочередно арестовывая и сажая в тюрьму друг друга, Мальчевский утверждал себя.

Знающие люди говорили, что покойников за ним не меньше, чем забитых в пору футбольной карьеры мячей, но все это были ничем не подтвержденные слова. Противники и бывшие друзья Мальчевского исчезали бесследно, и исчезновения их лишь способствовали росту авторитета и популярности бывшего футболиста.

Мозги Александра Мальчевского были безнадежно отбиты многочисленными ударами футбольного мяча, но их осталось достаточно, чтобы экс-нападающий завел себе хороших советников по экономике.

С их помощью дела у Мальчевского шли все лучше и лучше, а деньги, полученные криминальным путем, отмывались во вполне легальных и респектабельных учреждениях. Бывший нападающий и рэкетир даже прослыл меценатом, выпустив диски местного барда Андрея Камчатки.

Андрей Камчатка мецената рекламировал всюду, где только мог, и даже посвятил ему песню, в которой были такие строчки:

Успех давался кровушкой и потом, богатый ныне, был вчера он гол. Забил он гол в ментовские ворота, и прокурора он финтом обвел.

Мальчевский набирал силу и обретал уверенность в себе, когда его интересы схлестнулись с интересами Ильи Константиновича Русского. Илья Константинович был потомственным бизнесменом, его отец осел на Дальнем Востоке после того, как не по своей воле посетил бухту Нагайская и высадился в печально известном морском порту Ванино. Собственно, вина Константина Андреевича по нынешним временам показалась бы детской шалостью: старший Русской отпечатал свои экземпляры газеты «Известия», в которой публиковались результаты очередной денежно-вещевой лотереи. Газеты эти он лично вывесил в отделениях Сберкассы. В течение дня граждане проверяли по ней результаты выигрышей и разочарованно выбрасывали билеты в заботливо поставленные под номерами газеты урны. Русскому со товарищи оставалось в конце дня только собрать выброшенные гражданами билеты, проверить их по подлинной таблице и получить законные выигрыши. Два раза Константину Андреевичу все сошло с рук, на третий раз он попался и получил солидный срок, который отбыл в необозримых просторах Восточной Сибири. Срок был таким, что после его отбытия возвращаться Константину Андреевичу было некуда, да и незачем. Он поселился во Владивостоке, обзавелся семьей, и таким образом, родившийся в ней Илья Константинович был истинным приморцем, а потому на акции Морского пароходства имел больше прав, нежели заезжий футболист, оказавшийся во Владивостоке волею случая.

А Мальчевский зарвался. Потерпев поражение в капиталистическом соревновании, он озверел и, как спартаковский фанат, повел себя на редкость безобразно — заказал конкурента. Но Илья Константинович был не из тех, кто прощает, теперь пришла его очередь называть цену чужой жизни. Ознакомившись с досье, Русской удовлетворенно хмыкнул и потянулся за записной книжкой, чтобы найти телефон таинственного и всемогущего Диспетчера.

Набирая номер, Русской даже мурлыкал себе под нос песенку из репертуара Андрея Камчатки.

Тройка,семерка,туз. Что там в наш штоф налито? Покачиванием медуз бандитская ставка бита. Нелегкая доля зла, сегодня мы в стос играем колодою для козла с братвой из хмельного Рая.

Телефон долго не отвечал, но Илью Константиновича предупреждали, что будет именно так. Диспетчер был осторожен, поэтому звонок с телефона хитрым каналом шел на один радиотелефон, с него на другой, и проконтролировать, где, кто и когда возьмет роковую трубку, было невозможно.

Наконец трубку подняли.

— Алло? — спросил дребезжащий старческий голос. — Диспетчер слушает!

Илья Константинович откашлялся.

— У меня заказ, — севшим голосом прошептал он. — Где и кому я должен передать деньги?

Глава 2

Сладкое слово — свобода.

После недолгого путешествия Илья Константинович Русской разместился в гостинице, принял душ, переоделся и вышел прогуляться по японскому городу Фукуока. Город был большой, в нем проживали около трех миллионов человек.

Полезных ископаемых поблизости не добывалось, но, как и "в любом другом городе островного государства, в Фукуоке был большой порт, в котором базировались рыболовецкие суда. Дойдя до порта, Илья Константинович еще раз подивился окружающей его чистоте. Фукуоку Русской выбрал потому, что ранее уже бывал в этом городе, когда заключал договор на поставку видеомагнитофонов. Помнится, он неплохо тогда заработал, ведь договор был заключен на поставку моделей японской сборки, а реализовали они малазийскую. Разница в ценах была приличной и позволила Илье Константиновичу без особых потрясений миновать пик российского кризиса 1998 года.

Сейчас, бесцельно гуляя по городу, Русской узнавал знакомые места. Воспоминания были приятными.

Около небольшого портового кабачка Илье Константиновичу повстречалась миловидная, но довольно небрежно и скудно одетая японка, которая принялась что-то горячо и непонятно ему говорить.

Илья Константинович начал жестами показывать японке, что он ее не понимает, но готов оказать посильную помощь, если она растолкует ему, что же она все-таки, япона мать, хочет от бедного туриста.

От хамского непонимания японка вконец озверела, потеряла остатки присущей японцам тактичности и принялась совать под нос Ильи Константиновича фиги. Немало подивившись невоспитанности женщин Страны восходящего солнца, Илья Константинович был вынужден ретироваться. Спасаясь бегством, он оказался на каменистом пляже.

Морской пейзаж оживляли мачты покачивающихся на волнах рыбачьих шхун. Кричали сытые чайки. От воды пахло легендарной пробкой и нефтью. По поверхности моря бежали радужные бензиновые блики.

Неподалеку суетились японцы из отряда самообороны. Хриплые команды японских командиров вызывали в памяти страницы романов Валентина Пикуля «Богатство», «Каторга» и «Три возраста Окини-сан». Команды органично вплетались в шум набегавших волн, рев машин и далекие гудки пароходов.

Илья Константинович долго стоял, заложив руки за спину, потом спросил у молодого японского офицерика, что, собственно, происходит.

— Идут маневры по отражению нападения Годзиллы, — охотно сообщил японец.

Годзиллу Русской видел. В видеофильме с одноименным названием. Но считал это обычной фантастикой, призванной пощекотать нервы зрителя. Помнится, был там незабываемый момент, когда монстр идет по Токио, эффектно давя огромными ступнями новенькие разноцветные автомобильчики. Глядя на эту варварскую картину, Илья Константинович искренне расстраивался, что так не по-хозяйски губится ценная техника, на продаже которой можно было бы совсем неплохо заработать в России.

— И часто она на берег вылазит? — поинтересовался Илья Константинович, отмечая про себя, что место для тайной ухоронки он выбрал неудачно.

— Пока еще ни разу не появлялась, — сказал офицерик, обнажая в улыбке ровные японские зубы.

— Так, может, ее вообще не существует? — пригласил офицера к размышлению Илья Константинович.

— Последние данные науки говорят за то, — признался японец.

— Тогда что же вы суетитесь? — удивился Русской.

— Надо быть готовым, — туманно сказал японец, и в это время от машин донеслась хриплая самурайская команда, все снова забегали по берегу моря, и японец, залихватски отдав честь, побежал, чтобы смешаться с толпой. Ревя дизелем и громыхая гусеницами, на берег выползла приземистая машина с направляющими для ракет.

Направляющие задвигались, из машины посыпались горохом мелкие самураи из отряда самообороны, машина коротко рявкнула и окуталась клубами дыма, из которых вырвались прямые и длинные языки пламени. В шипении и вое языки пламени унеслись в море, и где-то у горизонта встали огромные фонтаны воды.

Японцы нестройной галдящей толпой встали у кромки моря, глядя в бинокли, потом принялись обниматься и кричать «Банзай!», словно они и в самом деле уничтожили злобное морское чудовище.

Илья Константинович пожал плечами и заторопился в гостиницу.

Надо было крепко подумать, стоит ли оставаться на побережье. Если здесь проходят постоянные маневры, то рано или поздно на него может обратить внимание японская контрразведка. Так ведь из простого российского бизнесмена вполне могут сделать героичного и загадочного Рихарда Зорге! Подобная перспектива Илье Константиновичу не нравилась. Он помнил, что Рихард Зорге кончил очень плохо, и только лишь в шестидесятые годы по указанию Никиты Сергеевича Хрущева Золотая Звезда нашла своего Героя,

Он уже подходил широким шагом к гостинице, когда мимо него проехала колонна бронетехники. Машины были открыты, в кузовах сидели улыбчивые самураи в пятнистой форме и зеленых касках, которые делали японцев похожими на грибы. Хриплыми, нарочито застуженными голосами самураи пели мужественную песню времен Хокусая, а может быть, и еще более древнего японского правителя. Над головной машиной развевалось белое знамя с красным яблоком солнца в центре.

Илья Константинович вошел в гостиницу и сразу же направился в тамошний бар. Надо было хорошенько подумать о дальнейшем, поэтому он заказал двойное подогретое саке — вонючую, как самогон, рисовую японскую водку. В баре было полутемно, играла негромкая европейская музыка. Большим специалистом Русской в музыке не был, но здесь он точно определил, что играет Венский симфонический оркестр, и играет он сонату ля-минор Гайдна. За соседним столиком сидел японец неопределенного возраста. Заметив, что Русской смотрит на него, японец вежливо приподнял свой стакан. Употребление спиртных напитков сближает людей. Вскоре Илья Константинович уже, сидел за одним столиком с японцем.

— Река Ворьга, — восторженно сказал японец. — Русика холосый. Бар-рис! Зав-гарр! Наривай! Старинградец! Русика вот-ка!

Мешая русские и английские слова, начали разговор. Выяснилось, что японец был писателем-фантастом Матумара Куригарой, автором небезызвестного романа «Ниндзя в белых кимоно». На заре перестройки он был приглашен известным советским фэном номер один Борисом Завгородневым на проводимый им международный конгресс фантастов и фэнов в городе Волгограде, который, естественно, располагался на великой русской реке Волге. От города и собравшихся в нем людей у японца остались самые сильные впечатления.

— Япона мать! — кричал он, размахивая чашкой с подогретым саке. — Импосибль! Брай-деррр! Ша-довищ! Хирр-рса! Пей с гарр-ла!

Он вдруг задумался и неожиданно пропел:

Растет в Ворргрограде бер-резка, Боргарии лусский сордат!

Чашка за чашкой — саке свое коварное дело сделало. Пили за процветание русской и японской фантастики. Пили за не известных Илье Константиновичу Брайдера и Чадови-ча. Пили за национальные русские напитки «Агдам» и «Хир-са». Пили за здоровье Абэ Кобо и Бориса Стругацкого.

— Ха-ра-се! — закричал Матумара Куригара. — «Пикник за обочиной»! Вер-рикая книга, Ирья!

Выпили за здоровье советских, теперь уже русских фэнов и отдельно — за здоровье неведомого Илье Константиновичу Бориса Завгороднева. Выпили за какого-то Столярова, за великую русскую реку, за Сталинградскую битву, за Сталина, за великий русский народ. Разумеется, выпили за творчество Матумары Куригары и здоровье Ильи Константиновича Русского.

Окончательно проникшись доверием к фантасту, Илья Константинович пожаловался ему на невоспитанность японских женщин и рассказал, что сегодня одна из них гналась за ним по всему побережью, некультурно и бестактно показывая фиги.

Матумара Куригара объяснил Илье Константиновичу, что скорее всего Русской имел дело с портовой проституткой, которая таким незамысловатым жестом предлагала туристу половую и духовную близость. Пожав плечами, Матумара Куригара сказал, что в историческом плане данный жест использовался таким образом довольно давно и в настоящее время уже утратил свою актуальность, уступив место более интернациональным жестам. Илья Константинович начал шумно удивляться разностям в русской и японской культуре, высказывая это удивление столь простодушно, что прогуливавшийся у бара полицейский улыбчиво предложил джентльменам разойтись по номерам.

Проснулся Илья Константинович Русской уже далеко за полночь и долго не мог понять, где он находится. А находился он в номере японского фантаста и спал на бамбуковой циновке рядом с пустой кроватью. Сам японец громко храпел в ванной комнате и в нынешнем своем состоянии ничем не отличался от рядового русского забулдыги.

Трубы горели. Илья Константинович с трудом добрался до ванной комнаты, отодвинул японца от раковины, открыл кран и долго пил воду, с тоской понимая, что добраться до холодильника с запасами минералки и пепси-колы у него не хватит сил. Японец что-то пробормотал невнятно, и Русской не сразу понял, что тот говорит по-японски, которым Илья Константинович совершенно не владел. Он вернулся и лег на циновку. Циновка была жесткой и неудобной.

Мысль расположиться на свободной постели Русскому даже в голову не пришла. Хорошо бы добраться до своего номера, но об этом не стоило и мечтать. Во-первых, совершенно не было сил, а во-вторых, непонятно, на каком этаже они находились. В окно заглядывала смешливая японская луна. Она была круглой и улыбчивой, а необычно широкие кратеры, придававшие земному спутнику вид человеческого лица, сейчас сузились, отчего лунный лик приобрел некоторое сходство с прелестной полнолицей японочкой. Илья Константинович широко и протяжно зевнул и медленно погрузился в сон. Во сне он плавал в деревянной бочке, заменявшей японцам бассейн, только вместо воды в нее было налито горячее саке. Рядом с бочкой сидели Брайдер, Чадович, Столяров, Куригара и Борис Завгороднев, которых сейчас Русской представлял себе очень ясно. Борис Завгороднев обеими руками показывал Илье Константиновичу фиги, а остальные ритмично били в ладоши и немелодично орали «Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна!», и это была смерть" потому что Илья Константинович отчетливо представлял — столько ему не выпить.

Случайная встреча с японским фантастом спасла Илье Константиновичу Русскому жизнь. Ближе к полуночи дверь в его номер с тихим шорохом приоткрылась, в номере замелькали тени и раздалось несколько негромких хлопков, в которых никто не признал бы пистолетных выстрелов. . Скорее хлопки напоминали пощечины или удары горничной по пыльной циновке, если бы только циновки выбивали по ночам.

— Ну вот и все, — с легким сожалением сказала одна тень, пониже и поплотнее. — Мыла Маруся белые ноги…

— Хана мужику, — подтвердила долговязая и худая тень.

— Может, посмотрим, что у него при себе? — спросила плотная тень.

— Все равно проклятым капиталистам достанется. Думаешь, японская полиция бабки не зажилит? Долговязая тень замахнулась на плотную.

— Сказано тебе — заказняк! А с него ничего брать нельзя, иначе сразу влетим. Это же Азия, тут европейские соглашения не признают. Знаешь, что с нами сделают, если поймают?

— Расстреляют? — без особой уверенности сказала плотная тень.

— Как бы не так! — возразила долговязая. — Повесят, понял?

— Это как Рихарда Зорге? — заинтересованно спросила плотная тень.

— Как Мату Хари! — Долговязая тень снова замахнулась на сообщника. — Ствол на столе оставь. Да пальчики не забудь стереть, японская полиция тебе за отпечатки все равно премии не выпишет.

Что-то с глухим стуком легло на стол, снова едва слышно скрипнула дверь, и тени исчезли, В широкое незадернутое окно заглядывали по-южному яркие звезды.

Утром, расставшись с удивленным и измятым Курига-рой, Илья Константинович Русской вышел из номера японца и с радостью обнаружил, что его номер находится прямо напротив. Дверь была открыта. Илья Константинович добрался до холодильника и одну за другой выпил две баночки пепси-колы. Хваленый японский «похмелитель» не помогал. Илья Константинович подумал и исключительно в лечебных целях налил в стакан на два пальца виски. Отхлебывая из стакана, Илья Константинович прошел в спальню. Постель была покрыта белым пухом, на подушке виднелась ровная строчка дырок, словно какой-то вредитель всю ночь сверлил наволочку дрелью. Илья Константинович снова отхлебнул виски, склонился над постелью и неожиданно понял, что круглые дырочки в наволочке — следы пуль. Его бросило в холод, потом в жар. Русской машинально допил виски из стакана. Ноги не держали, и Илья Константинович присел в кожаное кресло, роскошь которого так радовала его при вселении.

Зазвонил телефон.

Илья Константинович Русской поднял трубку.

— Алло? — спросил он.

— Это полиция? — поинтересовался баритон.

Русской догадался, кто звонит. Жаркая волна бессильной ярости и злобы опалила душу.

— Нет, — сказал он. — Это не полиция, с вами говорит труп!

На другом конце послышалось невнятное восклицание, и трубку торопливо повесили.

«Вот тебе и тихая заводь, — подумал Илья Константинович. — Вот тебе и спокойный отдых в Фукуоке! Дергать надо, и как можно быстрее, пока они меня не достали!»

А в тесном маленьком номере третьеразрядной портовой гостиницы один из постояльцев спросил:

— Что он, так и представился трупом? Второй досадливо сплюнул.

— Наш клиент живее всех живых, понял? Ты куда смотрел, когда стрелял? Разве не видно было, что постель пустая?

— Откуда я знал, что он по бабам пойдет? — возразил собеседник. — Выходит, мы зря Диспетчеру доложили, что сварили кашу до конца?

— Выходит, так! — уныло подтвердил второй. — Теперь Диспетчер из нас шашлык сделает!

— Да, — подытожил первый. — Теперь нам обратно возвращаться нельзя. Теперь нам его надо обязательно кончить. И сделать это мы должны в исторически кратчайшие сроки!

Глава 3

Волны Японского моря захлестывали рыболовецкую шхуну «Мару-мару», и Илья Константинович" зеленея лицом, вспоминал удобства воздушного лайнера. Если поездом сутки, а самолетом — час, то сколько же добираться до Гонконга морем?

Кривоногий японец с морщинистым обветренным лицом, бывший на шхуне за шкипера, ободряюще подмигивал Русскому и время от времени приносил в его крохотную каютку свежие гигиенические пакеты. Море бесновалось так, словно под его поверхностью и вправду резвился зловещий монстр, принявший шхуну за игрушку. Было пасмурно, неподалеку от шхуны стояла стена тумана или дождя, в серых небесах плясал желтый кружок солнца.

Илья Константинович проклинал тот час, когда ему пришло в голову сдать авиабилет и отправиться в Гонконг морем. Тогда это показалось гениальной мыслью, способной запудрить мозги киллерам, идущим по его следам. Теперь, когда морская болезнь измучила его, истоптав тело и душу не хуже Годзиллы, Илья Константинович ударился в другую крайность, самокритично считая себя дураком.

— Русика хоросый маряк, — лучась морщинками иссушенного солнцем и морем лица, сказал шкипер. — Банзай!

Браво! Крейсер «Варяг»!

— Сгинь, — слабо простонал Илья Константинович. В книгах все эти морские приключения выглядели куда заманчивее. Пираты морской болезнью не страдали, а на абордаж брали суда даже в разгар шторма. Чертов Коган со своей песенкой!

«В флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса…» Теперь Илья Константинович был твердо уверен в том, что поэт Коган, хоть и рисовал с детства угол и ненавидел овал, в море никогда не был, бригантины никогда не видел, а вместо шкотов травил за борт собственную блевотину. И то правда, где вы видели еврея среди отважных пиратов? Разве что в ссудной лавке, где он выдавал пиратам деньги под немыслимые проценты.

В это время шхуну тряхнуло совсем основательно, и Русскому стало не до философских рассуждений. Душа его покинула тело, взмыла к мачтам, вывернулась наизнанку в соленые океанские волны и в таком виде вернулась в измученное тело.

В каюту снова заглянул шкипер. Сейчас его морщинистое лицо было озабоченным. На его месте Илья Константинович тоже волновался бы, ведь за доставку в Гонконг он заплатил шкиперу лишь половину суммы, обещая отдать вторую половину на причале. Потому шкипер был заинтересован довезти пассажира до Гонконга живым и невредимым. Не дай Бог двинуть Илье Константиновичу кони в дальнем плавании, кто японцу заплатит вторую половину денег? А тут еще того и гляди от шхуны одни щепки останутся. Пропали тогда шкиперские капиталовложения!

— Цусима, — сказал шкипер, обнажая в улыбке клыки, и стал неожиданно похож на японского вурдалака из одноименного американского фильма ужасов.

«На разгром русской эскадры намекает, — зло подумал Илья Константинович, — Врешь, сволочь, русского бизнесмена на ура не возьмешь, тут тебе, блин, и банзай не поможет!»

— Руссика герой, — снова ощерился в улыбке шкипер. — Плати мала-мала!

Русской слабо махнул рукой, по мере сил и возможностей пытаясь изобразить всем известный международный жест. Жест не получился, но японец понял. Лицо его стало унылым.

— Ты плыви, — сквозь зубы сказал Илья Константинович. — Сказано, блин, оплата по доставке.

Японец, похоже, понял и снова осклабился — то ли приветливо, то ли с угрозой, черт их этих узкоглазых разберет. Бодро загремев по металлическим ступеням трапа, японец поднялся наверх. В приоткрытую дверь свежо просочилась солеными брызгами морская волна, и Илья Константинович снова остался один. Одиночество отваги или бодрости не прибавляло. «Ох, Санечка! — зло подумал Русской. — Отольются тебе, суке, мои слезы. За все ты у меня заплатишь. Это тебе, блин, не мячик по полю гонять, футболист гребаный. Тут, блин, кто кого переживет».

По металлическому трапу снова загремели японские торопливые шаги, и в приоткрытую дверь всунулась вначале нижняя челюсть, за ней редкие зубы, и, наконец, появился сам японский шкипер. Ленточка, опоясывающая его лоб, сбилась набок, чуть прикрывая правый глаз, и японец сейчас напоминал не вурдалака, а не менее кровожадного пирата.

— Гонконг, — прохрипел он. — Смотреть будешь? Рубли-иены давай!

Преодолевая морскую болезнь и покачиваясь не хуже видавшего виды морского волка, Илья Константинович поднялся вслед за японцем в рубку. Был он как свежий огурчик — зеленый и в пупырышках.

Шхуну «Мару-мару» покачивало от океанского дыхания. Она то ныряла в свинцово-черную бездну, то зависала на пенящемся седом гребне очередной волны. В промежуток между падениями и подъемами Илья Константинович увидел вдали разноцветные небоскребы, упирающиеся крышами в темные неприветливые небеса. Из-за расстояния небоскребы казались игрушечными. Шкипер радостно ощерился, ткнул в направлении небоскребов и снова сказал:

— Гонконг, господин.

Да, тот самый знаменитый город, долгое время бывший британской колонией, но ставший в конце столетия частью коммунистического Китая.

В рваной изморосной дымке непогоды угадывались небоскребы, похожие на впивающиеся в небеса клыки. Ближе к воде железными аистами горбатились мощные портовые краны, своими клювами краны заглядывали в трюмы океанских судов, доставивших в Гонконг товары из разных стран.

— К берегу давай! — сказал Илья Константинович. — Там деньги получишь.

Японец замотал головой.

— Русика герой, — сказал он. — Японец не герой. Опасно к берегу. Разобьет шхуну. Деньги давай. Рубли давай. Доллары давай. Иены тоже давай. Лодку тебе дам. Бесплатно дам — плыви к берегу!

— Да ты с ума сошел, — ахнул Илья Константинович. — Утопить меня хочешь? Волны какие — того и гляди захлестнут!

— Русика смелый, — сказал японский шкипер и что-то завопил на своем непонятном языке.

Вбежали матросы, которые были в угольной пыли, а местами и в рыбьей чешуе. Подхватив сопротивляющегося Русского под руки, они сноровисто поволокли его на палубу, бесцеремонно обшарили карманы и, выудив из них пачку долларов, швырнули Илью Константиновича в утлую лодочку. Лодочка коснулась беснующейся воды, ее швырнуло вверх, потом вниз, отчего небеса и морское дно одновременно стали ближе. Илья Константинович вцепился в борта руками, попытался высказать шкиперу все, что он думает о нем, но с ужасом заметил, что язык ему не повинуется. Японец кланялся, прижав руки к груди. В правой руке зеленела пачка долларов, выуженных из кармана Русского.

Лодку швырнуло во внезапно открывшуюся бездну, словно поблизости бесновался загадочный монстр по имени Год-зилла. Илья Константинович ахнул, по-бабьи торопливо и невнятно запричитал, глядя, как лодку несет прямо на игрушечные небоскребы. Смерть была неминуема. Илья Константинович повернулся к японской шхуне, но ее не было — вместо шхуны прямо на лодку, в которой сидел оцепеневший Илья Константинович, надвигалась огромная волна, чей загибающийся гребень был сед от огромного количества воздушных пузырьков. Волна обрушилась на лодку. Илья Константинович рванулся, отплевываясь от горько-соленой воды, почувствовал, как его с нечеловеческой силой вышвырнуло из лодки. «Лучше бы меня во Владике пристрелили! — запоздало подумал он. — По крайней мере похоронили бы, а тут крабы сожрут!» Крабов вокруг действительно было много. Они лениво стригли клешнями воду и смотрели на Илью Константиновича темными бусинками глаз на выдвинутых стебельках.

Илья Константинович обреченно рванулся, ударился головой о днище лодки, и в это время кто-то мягко потрепал его за плечо:

— Э-эй, господина, вставай. Гонконг близко, иены готовь, расчет вести будем…

Илья Константинович поднялся на верхнюю палубу. Море было спокойным, а шкипер ничем не походил на пирата из его сна. Шхуна пришвартовывалась к пирсу. Там уже стояла полицейская машина и толпились люди. Русской подумал, что это ждут его, но ошибся. В Гонконге он был никому не нужен. Полицейские стояли над стылым трупом какого-то бедолаги и негромко рассуждали о превратностях человеческой жизни. Китайского языка Русской не знал, знакомых у него в Гонконге не было, тем не менее любопытство пересилило, и Илья Константинович из-за спин полицейских взглянул в лицо покойного. Похоже, что убитый был китайцем, и били его долго и упорно.

Били, пока не убили.

Илья Константинович шагнул прочь, и в это время его взяли за рукав. Странно знакомый китаец торопливо сказал:

— Садитесь в машину! Потом будет поздно! Машина у китайца оказалась роскошная, итальянская «феррари» последней модели. Китаец сразу резко рванул с места, и Илья Константинович услышал визг резины об асфальт.

Он не видел, как из-за длинного вороха стальных труб растерянно выскочили два человека. Один был невысок и кряжист, второй — высок и долговяз.

— Ушел, сука! — с невольным восхищением выдохнул долговязый. — Нет, блин, ты посмотри — у него и здесь свои люди!

Коренастый сплюнул на нагретый асфальт, посмотрел на стоящих у трупа полицейских. Полицейские неторопливо расходились, труп сидел на асфальте и что-то весело говорил присевшему перед ним человеку, который влажным тампоном протирал его изуродованное окровавленное лицо.

— Не, братан, — угрюмо сказал коренастый. — Мне этот фраер уже надоел. Что, я за ним по всей Азии должен гоняться?

— Ты еще найди, куда его в Гонконге повезли, — ответно плюнул на асфальт долговязый. — Это, братила, не город, а маленькое государство.

Глава 4

Китаец гнал «феррари» с сумасшедшей скоростью. Да и сам он блеском раскосых глаз и улыбкой походил на радующегося свободе психа, которому по невероятной случайности удалось сбежать из сумасшедшего дома. Он вел машину, нарушая все известные Илье Константиновичу правила. Впрочем, те правила, которых Русской не знал, китаец, несомненно, нарушал тоже. Вцепившись обеими руками в свое сиденье, Русской закрывал глаза, когда мимо него с ревом проносились огромные двухэтажные автобусы, в которые их машина не врезалась вследствие редчайшего стечения обстоятельств. Если бы у Ильи Константиновича была третья рука, он бы непрерывно крестился. «Господи, пронеси! — взмолился Илья Константинович. — Вернусь, все машины продам! Пешком ходить стану! Зарядку по утрам буду делать! Господи, не погуби!» Он крепко зажмурил глаза, чтобы не видеть проносящихся мимо автомашин. Несомненно, за их машиной терпеливо летел Ангел Смерти в ожидании, когда его услуги понадобятся незадачливым гонщикам.

— Нормально? — весело закричал по-английски китаец.

Нет, кого-то он все-таки напоминал Русскому, но в условиях, когда каждый метр их гонки мог оказаться последним, вспоминать, где и когда он этого китайца видел, и терять время, предназначенное для молитв, Илье Константиновичу казалось неуместным.

Машина вылетела на покрытое зеленой травой поле. Над травой колыхался огромный голубовато-красный воздушный шар, под которым висела небольшая корзинка, увешанная мешочками с песком. Вокруг шара суетились разнообразно, но спортивно одетые люди, некоторые — с кинокамерами.

Илья Константинович понял, что им с этим шальным китайцем предстоит путешествие на воздушном шаре. Высоты он боялся с детства, поэтому подобных путешествий никогда даже не планировал. Во рту пересохло, руки стали плохо слушаться, а уж про ноги и говорить не хотелось.

«Феррари» резко тормознул рядом с шаром.

— Быстрее! Быстрее! — снова закричал по-английски китаец, покидая водительское сиденье.

Странное дело, только что Русской твердо решил объясниться с этим удивительным безумным человеком, но исходившие от китайца энергия и духовная сила заставляли Илью Константиновича беспрекословно подчиняться. Илья Константинович покорно ухватился за перекладины веревочной лестницы и тяжело перевалился через борт в корзину. Китаец ловко выбрал канат с болтавшимся на нем якорем, и шар начал медленно набирать высоту.

Внизу ликующе завизжали девицы, послышались одобрительные крики:

— Джекки, давай! Давай, Джекки!

Люди внизу начали резко уменьшаться в размерах и вскоре превратились в маленьких мурашей, бесцельно суетящихся на зеленом прямоугольнике, окруженном домами и шоссейными дорогами. Корзина, в которой сидели китаец и Илья Константинович, плавно покачивалась от порывов ветра. Бездна открывалась внизу. Бездна ожидала их наверху. Ангел Смерти, немножечко расстроенный неудачей на шоссе, теперь летел за покачивающимся на ветру шаром. Илья Константинович не сомневался, что сейчас Ангел довольно потирает руки. Случайно уцелев на земле, они непременно найдут свой конец в небе.

Китаец снял кожаные перчатки, протянул правую руку Илье Константиновичу и, поблескивая неестественно белыми зубами, весело спросил:

— Все нормально, мистер Норман?

— Да, Джекки, — сказал слабым голосом Русской. — Все прекрасно. За исключением одного — я не мистер Норман!

Китаец удивленно почесал затылок и что-то затараторил по-китайски. Русской недоуменно пожал плечами, покачал головой, и китаец снова перешел на английский. Недоразумение выяснилось довольно быстро. Китаец оказался легендарным киноактером Джекки Чаном, снимавшим сцену своего очередного боевика «Жить и умереть в Гонконге». По нелепой случайности в мизансцене на пирсе Илья Константинович занял место американского актера Мела Нормана и таким образом оказался вовлеченным в последующие события. Джекки Чан долго извинялся, прижимая к груди обе руки, но оба понимали, что ничего уже исправить нельзя. Огромный шар медленно набирал высоту, и воздушное течение увлекало его в сторону Гималаев, заснеженные пики которых уже нежно синели на горизонте. Как у Рериха на картине.

— Вы хорошо держались, мистер Русской, — дружелюбно сказал Джекки Чан.

— Благодарю, — отозвался Илья Константинович, стараясь не смотреть вниз.

— Хотите сняться в моем фильме? — великодушно предложил актер.

В другое время Илья Константинович не раздумывал бы. Сняться в фильме с Джекки Чаном? Это принесло бы ему как предпринимателю невиданные дивиденды! Некоторые фильмы Джекки Илья Константинович смотрел по нескольку раз. «Доспехи Бога» там, «Час пик» или «Непобедимый дракон». Привезти в Россию кассету с фильмом, а потом таинственно улыбаться и намекать, что махаться научился не хуже самого Джекки Чана или Брюса Ли. Бабы штабелями ложиться станут!

Да что бабы! С другими бизнесменами общий язык находить легче будет. Не каждый с героями крутых боевиков в одном фильме снимается. В нужных местах морду свою продемонстрируешь, где надо дублеры тебя подстрахуют, но всегда можно сказать, что ты сам этот сложный трюк исполнял. Заманчиво все это было, ох как заманчиво! Но сейчас, когда по пятам за ним гнались наемные убийцы, Илье Константиновичу было не до кинопроб. Он приподнялся и робко бросил взгляд вниз. Слева по курсу белели многоэтажные дома. Город был огромен.

— Кантон, — пояснил Джекки Чан. — Гуанчжоу по-нашему.

Земля была страшно далекой, и от ощущения высоты у Ильи Константиновича ослабло все нутро. Под ложечкой засосало, и бизнесмен почувствовал себя удивительно беспомощным и слабым. Он обессиленно сел на дно корзины. Заметив растерянность и страх русского предпринимателя, Джекки Чан улыбнулся и сказал, что бояться совершенно нечего, ведь у них есть парашюты, которые делают полет практически безопасным.

— Безопасность гарантируется. Это все равно что на рикше по улице ехать, — хохотнул Джекки. — Скоро Чанцзян пересечем, по-вашему Янцзы. Там и на спуск пойдем. Нас в предгорье киногруппа будет ждать.

Услышав, что при некоторых условиях возможен прыжок с парашютом, Илья Константинович совсем пал духом, скрючился на дне плетеной корзины и ощутил себя несъедобной поганкой, которую без каких-либо оснований кто-то назвал груздем. В душе дождевыми червями копошились сомнения. Джекки Чан что-то напевал: похоже, ему было весело. Русской беспокойно наблюдал за газовой горелкой, которая систематически выбрасывала языки пламени, нагревающие воздух в оболочке воздушного шара до нужной температуры, и Илье Константиновичу все казалось, что воздушный шар вот-вот полыхнет, и корзина камнем помчится к земле.

Китаец приятельски тронул его за плечо.

Русской поднял на него истомный от душевных страданий взгляд.

Джекки Чан протягивал объемистую бутылку шотландского виски.

Вначале Илья Константинович отрицательно покачал головой, но видя, что Джекки бутылки не убирает, протянул руку и сделал большой глоток. «Помирать — так с музыкой, — проделось у него в голове. — Хоть напьюсь перед смертью».

— Эй, Джекки, — пользуясь близостью к великому актеру, несколько фамильярно крикнул Русской. — А съемку кто ведет? Или ты для своего удовольствия летаешь?

— Сикрита камер, — на ломаном русском отозвался тот. — Урок Эйзенштейна! — И показал большой палец, давая оценку русскому режиссеру, снявшему фильм "Броненосец «Потемкин».

Русской не знал, что, едва они начали подъем на воздушном шаре, на аэродром на бешеной скорости внеслось такси, из которого выбрались все те же незадачливые преследователи, что потеряли след Русского на причале.

— Мужика в коричневой куртке не видели? — поинтересовался коренастый, бесцеремонно схватив за рукав мужчину, укладывающего в футляр киноаппарат. Тот что-то сказал по-китайски, неопределенно ткнув рукой вверх.

Недоуменно задрав головы, преследователи увидели воздушный шар, который медленно и величаво набирал высоту. Если кандидат в покойники улетал на этом шаре, то сейчас он был недосягаем для убийц. Сбить его можно было разве что «Стингером» или из зенитного пулемета, но использование подобной боевой техники в присутствии такого количества свидетелей было невозможным. Преследователи потря-сенно взглянули друг на друга.

— Во блин, — сказал долговязый. — Теперь он от нас на воздушном шаре улетел. Не, братила, непростой у нас клиент. Ох непростой!

Коренастый, приоткрыв рот, следил за полетом воздушного шара.

— Не знаю, как тебе, — сказал он спутнику, — а мне лично в кайф было бы вот так над землей попарить.

— Попаришь еще, — пообещал долговязый. — Только без парашюта. Ты что, забыл? Нам с тобой еще перед Диспетчером отчитываться!

Коренастый закрыл рот, нахмурился и некоторое время мрачно разглядывал товарища. Неожиданно толстые складки на его лбу просветленно разгладились.

— А кто тебе сказал, что я к нему для отчета вернусь? — ухмыляясь, спросил коренастый. — Пусть он меня попробует достать. Мир огромен, на все страны у него просто рук не хватит!

— Так ты что — от задания отказываешься? — удивился долговязый.

— Я? — Коренастый пожал плечами и поднял голову, про-i должая следить за воздушным шаром. — Этот фраерок у нас в долгах, братан. Мы с него еще получить должны, верно?

— Ты это про Диспетчера? — испуганно спросил долговязый.

— Дался тебе этот Диспетчер, — досадливо плюнул коренастый. — Я тебе про нашего клиента толкую. Он нам по жизни должен!

Глава 5

Как известно, хорошо только то, что хорошо кончается. Путешествие на воздушном шаре закончилось близ города Чэнду, где великодушный Джекки Чан тепло попрощался с Ильей Константиновичем Русским в ресторане «Золотой Дракон Ли». Глядя на веселую компанию актеров и киноработников, среди которых было немало весьма и весьма миловидных девушек, Илья Константинович испытал зависть. Народ держался раскованно, так обычно ведет себя европейская молодежь, а Русской, по своему российскому незнанию, всегда считал азиатов несколько зашоренными. Но, как говорится, за дрессированного ишака двух коров дают. Было бы неплохо отвлечься от тревог в этой компании, но Илья Константинович не забывал о нависшей над ним угрозе. Если врага не видно поблизости, то это не значит, что его нет вообще.

Чэнду оказался вполне современным городом, в котором высотные дома соседствовали со старинными китайскими конструкциями пагодного типа. Разрабатывая план дальнейших действий, Русской поселился в гостинице «Приют Юэ фэя». Юэ Фэй был знаменитым китайским полководцем, не раз вступавшим в успешные схватки с чурджэнями, которых китайцы именовали северными соседями. Возможно, это были корейцы. Юэ Фэй не раз одерживал над ними блистательные победы, за что и был казнен своим императором. Многозначительность названия гостиницы Илье Константиновичу была не по душе. «Они бы еще назвали гостиницу Вечным приютом полководца», — мрачно думал он, глядя на снующих по улицам китайцев. Китайцы были, как муравьи, многочисленны и трудолюбивы. Они вечно что-то куда-то несли, до хрипоты торговались, азартно спорили, играя прямо на улице в не менее азартные игры. Рядом с гостиницей находился рынок, на котором продавали огромные тыквы, пресноводные креветки различного приготовления и рис различных сортов, причем чаще всего сорта определялись провинцией, где они были выращены. На взгляд Ильи Константиновича, .различия между сортами были невелики, но сами китайцы придерживались иного мнения. Впрочем, Илье Константиновичу с ними детей не крестить. Перед ним стоял вопрос, куда податься, где укрыться от наемных убийц Сани Краба. Вот прицепились! Илья Константинович вспомнил пух, летающий по номеру японской гостиницы, и запоздалый холодок пробежал по его спине — а ну как спал бы он на той самой кровати?

Податься в Индию? Можно было бы рвануть назад в Гонконг, а оттуда в Бангкок. Просторный город, затеряться там не составит особого труда. А из Бангкока дальше — в Мадрас. Спуститься пониже и отсидеться на острове Шри-Ланка. Тоже неплохие места есть, бывал там Илья Константинович, когда контракт на чай подписывал. Помнится, выгодный получился бизнес. Поставленный цейлонский чай Илья Константинович приказал смешать в равных пропорциях с грузинским и азербайджанским. Вот и получился настоящий ндийский чай с грузинским хоботом и азербайджанскими бивнями. А навар превзошел все ожидания. Да, места на острове Шри-Ланка превосходные, но отправляться туда сейчас опасно. Во-первых, киллеры могут подстеречь его в Сянгане, как теперь стал называться Гонконг. И тогда дальнейшее путешествие становится проблематичным. Господи! Да что ж себе врать-то! Тогда бы пришлось возвращаться в Россию. В оцинкованном гробу, в одноразовом костюме и картонных полуботинках, которые в начале перестройки Русской закупал партиями и реализовывал на вещевых рынках необъятной Родины как последний крик европейской моды. Да и в Бангкоке всякое может случиться. Могли его достать киллеры, что, впрочем, казалось невероятным. Более вероятной была опасность оказаться в руках тамошних торговцев антиквариатом. Помнится, Илья Константинович несколько лет назад провернул с ними неплохую сделку, расплатившись чеком Британского банка, на счету которого в то время было лишь семьдесят пять центов.

М-да, пожалуй, бангкокским антикварам есть на что затаить обиду.

Настроение Ильи Константиновича было скверным. Он заставил себя встать, сбегал в книжную лавку и купил китайский атлас, на котором было понятным все, кроме надписей. Более безопасный, но не совсем очевидный путь вел в Лхасу — страну таинственных буддийских монастырей и родину третьего глаза.

«А может, ну их, все эти волнения, к черту? — неожиданно для самого себя подумал Илья Константинович. — Поступлю послушником к ламам, постигну истину, может быть, даже нирваны достигну. Бритый череп — совсем небольшая плата за постижение истинного блаженства».

«Может быть, — охотно согласился внутренний голос. — Только ты еще доберись до этой самой Лхасы. Туда ж и поезд не домчится, и пароход не доплывет».

Внутренний голос был прав, но Илье Константиновичу Русскому ужасно не хотелось внимать его веским доводам.

— В Лхасу, — твердо решил он. — Даешь страну отпетых отшельников!

Про Тибет Илья Константинович знал немногое. Знал, что это где-то в горах, еще знал, что Лхаса неоднократно захватывалась китайцами, но обитают там тибетцы и правит ими император. Народ живет в основном в монастырях, которыми управляют ламы.

Помирая, ламы эти переселяются в других людей, поэтому, когда лама помирает, множество народа оставляет все дела и ищет новое воплощение своего ламы. Еще он слышал, что у некоторых на Тибете три глаза, и третьим глазом они видят человеческую ауру, по которой определяют болезни и читают мысли. Еще читал, что народ там тихий и спокойный, зря никто не кричит, так как живущие на Тибете давно подметили, что крик способствует концентрации дождевых облаков и, следовательно, бурным ливням. В некоторых книгах рассказывалось, что в горах Тибета живут йети — местное подобие снежного человека. Еще говорили, что Тибет представляет собой гигантский холодильник — пища там долго не портится из-за сухого и холодного климата. Мясо сохраняет свежесть в течение года, а зерно может храниться несколько веков. Русской почитывал для развлечения и "повышения интеллекта газету «НЛО» и в одном из номеров вычитал, будто в какой-то тибетской пещере хранится генофонд человечества. Писали, что там даже замороженные атланты хранятся. Еще в той же газете писали, что недалеко от Лхасы есть два озера: в одном вода живая, как в народных сказках, а в другом — мертвая. Генофонд человечества Илье Константиновичу Русскому был ни к чему, одно беспокойство с покойниками по всему свету болтаться. По этой причине Русской даже выступал однажды в центральной прессе против задумки московских бизнесменов возить по всему миру мумию Владимира Ильича Ленина и загребать на этом хорошие бабки. А вот против живой и мертвой воды Илья Константинович не возражал и не раз прикидывал, какой бизнес можно сделать на ее продаже в России.

Первый закон бизнеса: приняв решение, спланируй и организуй его выполнение. В противном случае все твои задумки останутся мечтами.

После некоторых раздумий Илья Константинович начал с экипировки. На базаре рядом с гостиницей «Приют Юэ Фэя» он приобрел меховые штаны и свитер из длинной черной шерсти. Продавец уверял, что еще недавно шерсть эта принадлежала настоящему тибетскому яку. Слава Богу, Джек-ки Чан поменял ему достаточное количество долларов на юани, и в деньгах Илья Константинович не нуждался.

От Чэнду до Лхасы было где-то полторы тысячи километров, причем преимущественно горами, но Илья Константинович Русской самоуверенно решил, что расстояние не проблема. Проблема была в том, что в Чэнду появилось двое европейцев. Один — невысокий и коренастый, второй — долговяз и худ. Держались европейцы постоянно вместе и искали какого-то бизнесмена, прилетевшего в Чэнду на разноцветном воздушном шаре. Дурак бы не сообразил, что это наемные убийцы, которые ищут жертву. Илья Константинович дураком не был, а потому в тот же день, сговорившись со старым китайцем по имени Го Мо Сек, покинул приют имени великого китайского полководца и отправился в дальнее и трудное путешествие на запад, зафрахтовав для этих целей старенький латаный «юнкере» местного аэропорта. В грузовом отсеке «юнкерса» меланхолично жевали сено две длинношерстные и узкомордые тибетские лошадки, которых Илья Константинович купил на рынке по настоянию опытного и мудрого Го Мо Сека.

Справа были горы и слева были горы. Ревя моторами, «юнкере» шел вдоль изумрудно-зеленой долины, извилистым стеклом поблескивала река. Старый китаец Го Мо Сек меланхолично жевал какую-то наркотикосодержащую жвачку. Что делал пилот, из салона не было видно, но, судя по унылому пению, доносящемуся из кабины, летчик тоже что-то такое жевал. Илью Константиновича успокаивало то, что Го Мо Сек абсолютно не волновался. Русской старался думать, что все будет нормально. Привыкают же люди к пьянству, некоторые вон в трезвом виде даже за руль садиться боятся. А вмажут — и ничего, рулят.

Илья Константинович обнаружил вдруг, что раскачивается в такт заунывным песнопениям летчика. Он встряхнулся и принялся смотреть в иллюминатор, хотя что там было смотреть, горы — они и есть горы.

В то самое время, когда Русской пытался уверить себя, что все идет нормально, директор гостиницы «Приют Юэ Фэя» пытался вырваться из цепких лап коренастого мужчины, который что-то требовательно спрашивал у него на иностранном незнакомом языке. Напарник душителя — высокий и худой мужчина в серой куртке и в джинсах — скучающе разглядывал кабинет директора. Взгляд его остановился на статуэтке, изображающей трех обезьянок. Одна обезьянка закрывала глаза, вторая затыкала уши, третья прикрывала ладошкой рот.

— Кончай, братила, — равнодушно сказал он, беря в руки скульптурную группку. — Если тебя по-арабски допрашивать, ты тоже ничего не скажешь, даже если тебя до смерти замучают. Ни хрена он не скажет, потому что по-русски не говорит.

Но он ошибся. Китаец действительно не говорил по-русски, но обладал здравым смыслом. Поэтому, едва цепкие пальцы коренастого отпустили его горло и директор гостиницы обрел возможность соображать, он сразу догадался, что незваные гости ищут постояльца, выписавшегося накануне;

Во-первых, постоялец был иностранцем, во-вторых — бизнесменом, а в третьих, кого еще могли искать двое иностранцев, о которых со вчерашнего дня говорил весь город? Поэтому директор гостиницы взял лист бумаги, тщательно вывел на нем иероглифы, изображающие название Лхасы, и нарисовал самолет, летящий над вершинами Тибета, а чтобы никаких сомнений у иностранцев не оставалось, он английскими глупыми буквами написал на горах название — TIBET. И чуть пониже известными ему русскими — ЛХАСА.

Некоторые трудности у директора гостиницы вызвало имя проводника Го Мо Сека, который сопровождал проклятого иностранца. Но обладая художественными способностями и в совершенстве владея иероглифическим письмом, директор гостиницы успешно справился и с этой задачей.

Глава 6

Долгое и опасное путешествие подходило к концу. Даже тибетская длиннохвостая лошадь по кличке Киммана устала показывать свой норов и не пыталась сбросить Русского. Обычно она разбегалась коротким карьером и останавливалась как вкопанная, а Илья Константинович летел через ее голову на камни, рискуя сломать себе шею. Лошадка была маленькой и лохматой, от этого Илье Константиновичу казалось, что он едет на ишаке. Был у него такой опыт в Самарканде. Помнится, зрители вволю повеселились, глядя на наездника. Тогда Русской не обиделся лишь потому, что был здорово пьян, как, впрочем, были пьяны и зрители.

Уже полчаса они ехали по долине, поражающей Илью Константиновича зеленью. Пряно пахло рододендронами. В воздухе парили квадратные крылатые змеи, и все чаще на дороге начали попадаться встречные, одетые столь живописно, что Илья Константинович вновь вспомнил Среднюю Азию. В то же время Илья Константинович обратил внимание, что многие жители Лхасы при виде его и Го Мо Сека высовывали языки, словно дразнили кого-то из них. Русской не реагировал на их обидные действия, но его удивляло, что Го Мо Сек ответно показывает лхасцам язык. Удивительно, но лхасцы тоже не обижались, а радостно улыбались, словно китаец показывал им не язык, а по крайней мере фотографию родственников.

— А ты почему не отвечаешь на приветствия? — удивленно спросил по-английски проводник. — Нехорошо. Люди обижаются.

Из состоявшегося разговора выяснилось, что демонстративные показы друг другу языков означают у тибетцев приветствие, равнозначное распространенному среди европейцев поднятию шляпы или российскому помахиванию рукой. Русской удивился, но особой неловкости не испытал. Мало ли какие обычаи бывают у народов, знать и соблюдать каждый из них никто на земле не сумеет!

Однако в дальнейшем Илья Константинович в ответ на высунутый язык приветливо демонстрировал свой, хотя и продолжал при этом чувствовать себя ужасно глупо, «Хорошо, что они друг другу только языки демонстрируют, — успокаивал он себя. — Было бы хуже, доведись мне расхаживать по всему городу с постоянно расстегнутой ширинкой!»

За ознакомительным рассказом Го Мо Сека Русской даже не заметил, как они вышли на ровную зеленую равнину. Между деревьями сверкала вода — горные ручьи несли свои чистые воду в реку Цанг По. С севера и юга равнину окружали цепи гор, отделявших долину Лхасы от всего мира. На склонах располагались многочисленные монастыри и селения. На западе вырисовывались зубцы стен Потала и храма Чагбо-ри. Между ними видны были Западные Ворота.

На зеленой траве равнины играли в волан девушки и молодые женщины. Волан представлял собой кусочек дерева, в верхнюю часть которого были вставлены птичьи перья. Волан можно было бить. только ногами. Женщины, для удобства придерживая юбки на некоторой высоте, били по волану ногами. Некоторые могли продержать волан в воздухе несколько минут, прежде чем наносили удар в сторону соперницы.

У игроков в волан было много болельщиков из числа местных монахов, которые взрывались восторженными криками при каждом удачном ударе. Илья Константинович Русской заметил, однако, что крики восторга были тем громче, чем выше задиралась юбка.

Монахи были одеты в разноцветные одежды: желтые, ярко-красные, фиолетовые, зеленые и голубые. Многие были в рыжих одеждах, присущих рядовым монахам. Монахи Потала выглядели в своих золотых и вишневых одеяниях более богато.

Послушники были в белом, а монахи-полицейские довольствовались каштановым одеянием. Впрочем, за женской игрой наблюдали с нескрываемым азартом все.

Справа от поля стояла городская гостиница, упирающаяся задней стеной в северный выступ главного храма. Рядом располагалось местное казначейство, ряды лавок и рынок, где можно было приобрести все — от японского телевизора до листов съедобного серебра, которые ковали местные кузнецы. Серебро стоило баснословно дешево, и Илья Константинович не удержался от того, чтобы попробовать тибетское лакомство. Серебро таяло во рту, но аппетит после него не убывал. Да, такое можно было поглощать килограммами. Илья Константинович поинтересовался у Го Мо Сека, не изготовляется ли таким ж способом в Лхасе съедобное золото, но получил резкий и отрицательный ответ. Похоже было, что на съедобное золото здесь было наложено какое-то табу. А может, и выкованное до толщины молекулы золото все равно оставалось несъедобным.

Устроившись в гостинице, Илья Константинович щедро расплатился с Го Мо Секом. Китаец, получив вознаграждение, долго раскланивался, прижимая к груди обе руки, и пятился, пока не достиг дверей. Оставшись один, Илья Константинович почувствовал, что проголодался, и прошел в маленький ресторанчик, расположенный в гостинице. Памятуя, что, по рассказам Го Мо Сека, в горах неодобрительно относились к мясоедам, Илья Константинович заказал местные блюда. Как ни странно, официантом в гостинице был белый. В дальнейшем Русской узнал, что официанта зовут Адольфом Миллером, он пытался стать буддистским монахом, но нарушил какое-то табу, в результате чего был вынужден подрабатывать в гостинице, чтобы оплатить обратную дорогу.

Официант подал цампу, приготовленную из жареного ячменя. Цампа представляла собой пончики, съев которые,Илья Константинович не почувствовал себя более сытым. Воровато оглядевшись по сторонам. Русской подозвал к себе официанта и в результате недолгих переговоров получил приличный кусок запеченного с местными специями мяса, а в качестве гарнира — приличную порцию молодых побегов бамбука, после чего мир стал ему казаться светлым и вполне благожелательным. Ему даже захотелось прогуляться по городу.

Шагая по узкой улочке, Илья Константинович увидел удивительную картину. Несколько мужчин поднимали большие бурдюки, сделанные мехом внутрь, и с садистским хака-ньем бросали их на уличные камни,Мужчины тяжело дышали, на шее у них вздувались вены. Илья Константинович остановился, досадуя, что не у кого поинтересоваться, чем эти люди занимаются, «Мясо отбивают, что ли? — подумал Русской. — А может, соревнования какие на выносливость?»

Долго гадать ему, однако, не пришлось. Один из бурдюков лопнул, и бросавшего его тибетца залило желто-золотистой массой, в которой наблюдательный Илья Константинович без труда узнал масло и с запоздалым ужасом подумал, что ему повезло. Упади бурдюк на метр ближе, и Илья Константинович стоял бы сейчас такой же жирной и желтой статуей, над которой весело потешались собравшиеся на халяву нищие.

На третий день пребывания в Лхасе Илья Константинович удостоился приема местного Далай-ламы. А случилось это так. Прогуливаясь по городу. Русской встретил процессию. Развевались на ветру священные хоругви, ревели трубы, да и монахи выглядели на редкость празднично — все в алых одеяниях с золотыми безрукавками. Тогда еще Илья Константинович не знал, что золотой цвет является официальным цветом этого самого Далай-ламы. Его-то и несли на носилках с золотым шатром. Сам лама был в годах, но любопытство еще не покинуло его. Откинув полог, лама разглядывал прохожих и встретился взглядом с Ильей Константиновичем. Тот, будучи культурным и воспитанным, деликатно высунул язык, приветствуя ламу. Далай-ламе понравился вежливый европеец, и Русскому представился случай вручить Далай-ламе шарфик первой категории под названием «хадак». Естественно, вручение происходило согласно обычаям тибетцев: Илье Константиновичу пришлось встать на колени и положить шарф к ногам Далай-ламы. Язык при этом он, разумеется, держал высунутым как можно дальше. Далай-лама оказал ему честь, ответно вручив шарфик, перетянутый красной шелковой нитью, завязанной тройным узлом. При этой церемонии два монаха, стоявшие в церемониальном зале, от удивления откусили себе высунутые языки, и бедняг немедленно унесли в монастырь Чагбо-ри, именуемый также Медицинским монастырем за редкостные эскулапские способности тамошних монахов.

Далай-лама не ограничился подарком, а удостоил Илью Константиновича Русского беседы. Беседа шла на английском языке: Далай-лама одно время учился в Кембридже и не окончил это заведение исключительно по причине воплощения в него духа прежнего владыки Тибета.

Сам Далай-лама находился в изгнании ввиду оккупации Тибета вездесущими китайцами и в Лхасе бывал время от времени, когда дозволяли обстоятельства. Илья Константинович поинтересовался возможностями для бизнеса, тонко ввернув в разговор, что торговля тибетской живой и мертвой водой в России могла бы дать неслыханные дивиденды. Далай-лама покачал головой и заметил, что живая и мертвая вода действует только на тибетцев, на остальных же она действует весьма своеобразно — мертвых оставляет мертвыми, а вот живых делает действительно мертвыми.

В конце беседы Далай-лама предложил гостю немного развлечься, но поскольку развлечение состояло в прыжках через бездонные расщелины с пятиметровым шестом, Илья Константинович от соревнований с Далай-ламой благоразумно уклонился.Тогда Далай-лама заметил, что осторожность делает Русскому честь и он, несомненно, обладает определенными способностями, позволяющими ему предвидеть будущее. Далай-лама предложил Илье Константиновичу развить эти способности, для чего необходимо было освободить третий глаз, высверлив отверстие в черепной лобной кости. Впрочем, к большому облегчению Ильи Константиновича, Далай-лама тут же заметил, что сам он лишние дырки в голове Русского высверливать не собирается и на то у него имеются специалисты.

Впрочем, оказалось, что обрадовался Илья Константинович преждевременно. Далай-лама хлопнул в ладоши, и явился специалист — меленький худенький человечек в ало-золотых одеждах, который крепко взял Илью Константиновича за руку и повел его из зала для аудиенций туда, где можно было спокойно и неторопливо выполнить пожелание Далай-ламы и высверлить череп его именитого посетителя на нужную глубину.

Глава 7

В небольшой комнате человечек в алом одеянии долго расспрашивал Илью Константиновича о его жизни. Неизвестно почему Русской проникся к маленькому трудолюбивому монаху доверием и рассказал ему о наемных убийцах, о трудном российском бизнесе, о товарищах по бизнесу, норовящих обмануть его в самых простых вещах, и о жадной администрации, жаждущей стянуть с порядочного бизнесмена последнюю рубаху. Рассказывая все это, Илья Константинович чувствовал, как на глаза наворачиваются тяжелые и горячие слезы обиды, причем, что удивительно, слезы были самыми настоящими и искренними. Слушая Илью Константиновича, человечек сокрушенно цокал языком и внимательно осматривал его голову, поворачивая к себе то затылком, то лбом, то височными долями. Видно было, что голова бизнесмена ему не особенно нравится.

— Трудный случай, — наконец сказал человечек на ломаном английском. — Обычно мы делаем отверстие для третьего глаза в зависимости от задач, которые придется решать человеку: если ему надо что-то увидеть в прошлом, мы открываем глаз на затылке, если надо читать мысли и видеть человеческую ауру — сверлим лоб. У вас же придется высверлить сразу четыре дырки с каждой стороны черепа, ведь вам надо точно знать, откуда грозит опасность. Но это мы быстро! — С этими словами человечек ловко достал из-за спины оранжевую «бошевскую» электродрель. — Высверлим дырочки, вставим нужные пробочки, посидеть, правда, придется в темноте недельки три…

— Погодите, — тревожно сказал Илья Константинович. — Ну нельзя ж так сразу! Мне с духом надо собраться, взвесить все… На опасное дело склоняете. Ведь не дай Бог помру!

— Ну и чего страшного? — удивился монах. — Все равно переродишься. Воплотишься в кого-нибудь. У тебя же еще не одна реинкарнация впереди. Я ведь по твоим глазам вижу, что родился ты в год Водяной Змеи. Хитрый ты и скользкий, голыми руками тебя не возьмешь, а если и возьмешь, то все равно упустишь…

Тем не менее от бесцеремонного и наверняка болезненного открытия третьего глаза Илья Константинович пусть временно, но отказался, сказав, что ему надо посоветоваться со своими русскими богами Карлом Марксом и Лениным. Монах об этих богах слышал и против совета с ними не возражал — уважал, стервец, чужую веру.

Благополучно покинув монастырь, Илья Константинович испытал невыразимое облегчение. «Не надо нам лишних дырочек в голове, — думал он, шагая по булыжникам мостовой. — У нас их, блин, своих хватает!» Русской шел по улице, вдыхая сухие ароматы горного воздуха, и наслаждался жизнью, когда увидел идущую навстречу странную процессию.

Впереди шел полный важный монах в красном одеянии с курительной свечой в руке. За ним — трое китайцев. Двое из них, печального облика, двигались нормально, но как-то торжественно и излишне медленно, а вот пожилой грузный китаец между ними шел неуверенно, все время спотыкаясь, как пьяный. Он покачивался, и глаза его, похоже, были закрыты.

— Повели родимого, — с горечью сказал кто-то рядом на хорошем английском языке.

Илья Константинович удивленно скосил глаза и увидел неодобрительно покачивающего головой официанта из лхас-ской гостиницы, бывшего монастырского послушника Адольфа Миллера.

— Кто повел? — спросил он. — Кого повел? Куда?

— Разве не видите сами? Паломник из далекой провинции в монастыре скончался, — с немецкой расстановкой и основательностью сказал Адольф Миллер. — Сердце не выдержало или переел чего сгоряча. Близкие родственники попросили помочь монаха из ордена Фа-Сы, тот прочитал заклинания, воскурил траву «сянь», побрызгал мертвого святой водой, и вот он встал и пошел к родному дому. По горным тропам его не донести, узкие очень, вот и придумали, чтобы мертвый домой сам добирался…

— А потом? — с замиранием сердца спросил Илья Константинович, не отрывая взгляда от неподвижного и темного лица покойника. Казалось, что мертвый понимает свое состояние и оттого старается идти ровнее. Видимо, от усердия это у него получалось плохо. Провожатым то и дело приходилось поддерживать покойника под руки, а иногда даже направлять его легкими пинками.

— Придет домой, там его и проводят в последний путь, — хмуро сказал Миллер и шаркающей походкой, отчасти напоминающей походку мертвеца, пошел прочь. Видно было, что Адольф хотел еще что-то добавить, да передумал.

Процессия меж тем поравнялась с Русским. Илья Константинович еще раз посмотрел в лицо мертвого и неожиданно подумал: «А ведь удобно! Хорошее дело, между прочим. Положим, пристрелят меня все-таки киллеры. А я вслед за монахом во Владик вернусь. По горным тропам. И сразу к Крабу: „Стук-стук-стук! Здравствуй, милый Шурик, принимай заказанного тобой товарища!“ Если он на месте не окочурится, то лечиться долго будет, очень долго!»

Илья Константинович живо представил себе выражение лица своего экономического противника и почувствовал, что улыбается. Нет, помирать ему все еще не хотелось, но неожиданная мысль очень пришлась по душе. Он озорно высунул язык, приветствуя монаха и следующую за ним кавалькаду, и в это время на лбу покойника образовалось отверстие. «Третий глаз открылся!» — догадался Илья Константинович и с любопытством вгляделся в лицо покойника, пытаясь понять, зачем трупу нужно видеть чужую ауру и читать мысли.

Но в это время рядом с первым отверстием возникло второе, и Илья Константинович услышал уже знакомый ему хлопок бесшумного выстрела. Первоначально он даже удивился, что кому-то в голову пришла бесполезная и глупая мысль стрелять в умершего человека, но тут же догадался, что стреляли не в покойника. Стреляли в него самого! Просто попадали в покойника!

Пригнувшись, он бросился в ближние кусты и залег там. Отдышавшись и успокоив сердце, выглянул осторожно наружу. Поблизости никого не было. Стрелявшие словно испарились, на улице по-прежнему царила тишина, но выбираться из зарослей было боязно. Кому охота подставлять под пули свой лоб? Русской поискал взглядом покойника. Процессия уже удалилась на значительное расстояние, и не видно было, чтобы пули покойнику особенно повредили — тот шел как шел, даже покачиваться перестал.

В гостиницу возвращаться не стоило, возвращаться в гостиницу мог только явный самоубийца, и Илья Константин нович решил припасть к стопам Далай-ламы, пока тот еще не уехал из Лхасы, и попросить у него и его подручных политического убежища. Монастырь казался ему куда более надежным убежищем, нежели гостиница. Страх подгоняя Русского, и до монастыря он добрался довольно быстро. Тяжелые ворота, однако, уже были заперты на ночь. Илья Константинович принялся яростно стучать кулаками в окованные доски. На стук в маленькое окошечко выглянул уже знакомый Илье Константиновичу монах, которому Далай-лама поручил открыть путешественнику третий глаз. Радостно улыбнувшись, он показал Русскому сложенный трубочкой язык и торопливо отпер ворота. Видимо, ему ужасно хотелось проверить на ком-то свое умение хирургически открывать дополнительные глаза.

— Решился? — по-английски спросил он и крепко взял Илью Константиновича за руку. — Не бойся, это не больно! Ворота с лязгом захлопнулись за ними.

— Ну что? — спросил все тот же коренастый преследователь, появляясь из бамбуковых зарослей. — Биатлоном, говоришь, занимался? Пять пуль из шести, говоришь, в десятку клал? Бамбук ты! Сказал бы я тебе, что и куда ты клал! Да и сам бы положил!

Долговязый вышел из-за стены маленькой скобяной лавки, поглядел вслед процессии и недоуменно развел руками.'

— Затмение нашло, братан. Не мог я промазать с такого расстояния, честное слово, не мог! Нет, братила, кто-то ему ворожит. И ворожит крепко.

— Просто ты стрелять не умеешь! — возразил коренастый.

— Я не умею?! — Долговязый выхватил из-за пазухи пистолет и навскидку выпалил в сторону монастырской стены. Раздался короткий сдавленный вопль, и на землю безжизненным мешком плюхнулся монах в алых одеяниях, оказавшийся излишне любопытным или просто любовавшийся со стены изумительным пурпурным закатом.

. — Ну?! — победно сказал долговязый. — Будешь по-прежнему утверждать, что я стрелять не умею?

— Стрелок! — презрительно бросил коренастый. — Ты лучше подумай, как нам его теперь из монастыря выманить!

— Пошли в гостиницу, — предложил коренастый. — Там этот официант сегодня работает. Я видел, как он с ним чирикал днем. Может быть, официант что-нибудь знает?

На прямой вопрос, как незаметно пробраться в монастырь, бывший послушник Адольф Миллер ответил сразу и не менее прямо:

— Штука баксов, и считайте, что вы в покоях самого Далай-ламы!

— Далай-лама нам без нужды, нам его не заказывали, — возразил долговязый. — Нам бы в подвалы монастырские пробраться. За бытом понаблюдать. Ста баксов хватит?

— Шестьсот, — непреклонно ответил несостоявшийся буддийский монах и поджал тонкие губы, показывая тем самым, что дальнейший торг неуместен.

Долговязому преследователю это понравилось, он восхищенно выругался и раскрыл бумажник, доставая валюту.

— Рупиями и юанями возьмешь? — озабоченно спросил он, видя, что долларов не так уж и густо. — Могу рублями.

— По курсу, — твердо сказал Миллер. — А рублей вообще не надо.

Через несколько минут ожесточенного торга выяснилось, что Адольф имел в виду курс старинного Шанхайского банка, а курса московской межвалютной биржи вообще не знал, и даже вырезка из газеты «Известия», предъявленная коренастым, его абсолютно не убедила.

Глава 8

Размеренность монастырской жизни быстро наскучила Илье Константиновичу Русскому. Он жил в келье, над которой висел небольшой плакатик с надписью, на слух звучавшей как «Лха дре ми шо-нанг-шиг», что в переводе означало буквально «Да будет одинаковым поведение богов, демонов и людей».

Маленький монах, которого звали Там-Пон, готовил Русского к операции. Часами рассказывал, какие возможности он получит, когда станет обладателем третьего глаза, приводил примеры из жизни различных лам и даже намекал на некие сверхъестественные способности, которые Илья Константинович обретет, если проникнется к нему абсолютным доверием.

Жизнь в монастыре шла по заведенному распорядку. Прожившему в нем три дня Илье Константиновичу казалось, что он живет в монастыре всю свою жизнь, а случившееся с ним прежде было не более чем фантастическим сном — вроде того, что приснился однажды маленькому мотыльку. Кормили в монастыре цампой и чаем. Чай был хорош, но цампа стояла комом в горле несчастного бизнесмена.

«Слезой горбушку поливая, свои несчастья я считал и ждал, когда земля сырая…» Четвертая строка никак не давалась, и Илья Константинович с отвращением отбросил грифель и вощеную дощечку. «Боже мой! — подумал он с отчаянием. — До чего я дошел! Писать стихи начал! Бежать надо, бежать!» Но бежать было некуда. С тоски и безделья Илья Константинович даже принялся рисовать на вощеной дощечке свой дальнейший маршрут. Возвращаться назад смысла не было. Идти вперед — значило добираться до Дакки. Оттуда, как на то указывали атласы, начинался цивилизованный мир.

На четвертый день Илья Константинович осмелился выйти во двор.

На монастырском дворе царила суматоха: монахи готовились к запуску змея. Сегодня был подходящий ветер, и монахи спешили воспользоваться благосклонностью неба. Уже приготовили камень, к которому была привязана шелковая ката с молитвой, обращенной к божествам ветра и воздуха. В критических обстоятельствах достаточно бросить камень — ката разворачивалась и божества получали возможность ознакомиться с молитвой. Сейчас монахи тщательно проверяли сосновые доски и ткань воздушного змея.

Змей имел форму коробки более трех метров в любом направлении.

Наконец проверка завершилась, и монахи с песнопениями потянулись на зеленое травяное плато рядом с монастырем. Илья Константинович пошел вслед за ними. Ему хотелось увидеть, как монахи летают на змее. Рассказов о героических буддистских пилотах он наслушался достаточно во время своего вынужденного затворничества.

Неосторожность оказалась роковой. Увлекшись наблюдениями за приготовлениями монахов, Русской не сразу заметил грозящую ему опасность. А опасность была уже довольно близко и представляла собой двух мужчин в европейских костюмах, которые приближались к месту запуска змея. Илья Константинович похолодел. По спине медленно побежали капельки пота. Он затравленно огляделся и выругал себя за беспечность. Добежать до монастыря он явно не успевал, подстрелят на середине пути. Бежать от монастыря было еще глупее, два охотника не дадут ему уйти далеко. Оставалась третья возможность, и она была единственной. Илья Константинович подбежал к воздушному змею, уже готовому пуститься в опасный воздушный полет. На его счастье, пилот еще не успел занять свое место, и это место занял Русской. Монахи добродушно отговаривали иностранца от ненужного риска, но Илья Константинович уже привязался к змею. Монахи пожали плечами, руководитель полетов одобрительно похлопал Русского по плечу и гортанно прокричал указание.

Тибетские лошади пустились в галоп. Змей застонал, дернулся, вырываясь из рук монахов, и поплыл над землей, медленно, но неотвратимо набирая высоту. Илья Константинович закрыл глаза, а когда открыл, то на мгновение перестал испытывать страх. За белоснежными горами расстилалась земля цвета хаки. Обнаженные серо-коричневые скалы густо поросли изумрудным лишайником. Лучи солнца превращали воды далекого озера в расплавленное золото. Змей вилял.

Илья Константинович посмотрел вниз и увидел на изумрудном травяном ковре многоцветную толпу монахов. Откуда-то сбоку к ней подбегали с криками две черные фигурки. От монастыря бежал монах, потрясая крошечными забавными кулачками. Это был Там-Пон, так и не успевший освободить Русскому третий глаз.

Судя по движениям рук, Там-Пон посылал в небеса проклятия.

Высота увеличилась еще немного, потом змея дернуло, и Илья Константинович понял, что достиг предельной высоты, которую разрешал канат. Воздушного змея начали медленно опускать к земле, но это не входило в планы Ильи Константиновича. Русской боялся высоты, но встречи с Там-Поном или наемными убийцами боялся еще больше. Достав из кармана многофункциональный офицерский швейцарский ножик, Илья Константинович открыл лезвие и собрался с духом. Внизу его определенно ждала смерть, свободный полет змея означал ту же смерть или возможное спасение. Стиснув зубы, Илья Константинович начал резать канат. Это оказалось нелегким делом.

Вначале он проклинал швейцарцев, которые делают такие тупые ножи, затем принялся проклинать свою тупость, не позволившую ему захватить из монастыря более острый нож. Но мало-помалу канат поддался и полетел вниз длинной темной змеей. Воздушный змей вздрогнул и на секунду снизился, заставив Русского ощутить смертельный озноб, но тут же начал медленно набирать высоту, унося бизнесмена в горы. Немедленно змей стал игрушкой ветров, и Илья Константинович поторопился бросить камень, для того чтобы развернулась ката с молитвой. Но то ли молитва была написана с орфографическими ошибками, то ли боги воздуха и ветра не умели читать, только ката бесполезно моталась под змеем, который уже крутили взбешенные воздушные потоки, заставляя Илью Константиновича вспомнить строки гениального барда Владимира Семеновича Высоцкого: «…и обжигали щеки холодной острой бритвой восходящие потоки…» Потоки и в самом деле обжигали не только щеки, но и душу Ильи Константиновича. Воздушный змей кувыркался в небесах, удаляясь от монастыря все дальше и дальше.

Долговязый преследователь растолкал монахов, поднял канат и внимательно изучил размочаленный швейцарским ножиком канат.

— Лихо он от нас ушел, — сказал долговязый. — Ну и где его теперь искать?

? Найдем, — бодро отозвался коренастый. — Теперь я его, козла, из-под земли достану!

— Ты потише, — опасливо огляделся долговязый. — За козла и в Тибете ответить можно!

— Если бы ты не промазал тогда, — начал было коренастый, но прервался и порывисто махнул рукой. — Только покойника спортил!

Неподалеку, тоскливо раскачиваясь, в обнимку с электродрелью сидел печальный китаец. Глядя в небеса, он что-то шептал, словно уговаривал себя не волноваться.

— Видишь? — толкнул коренастого долговязый. — Не один ты переживаешь! Чего переживаешь, отец?

Выслушав ответ китайца на ломаном английском, он повернулся к коренастому.

— Жалеет, — сообщил он. — Глаз он какой-то открыть нашему клиенту не успел.

— А мы оба закрыть не успели, — уныло сказал коренастый. — Ладно, пошли хоть келью его, пока все в трансе, обыщем. Может быть, следы какие найдем. Деньги еще у этого немца забрать надо, — озабоченно добавил он погодя. — Все равно его услуги не понадобились.

— И как ты себе это представляешь? — ухмыльнулся долговязый.

— Волшебные слова надо знать, — хмуро заметил коренастый.

— Какие? Мол, битте-дритте, херр Мюллер, верните денежки? И пистолет ему под нос для вящей убедительности?

— Ну зачем так грубо? — пожал плечами коренастый. — Можно просто подойти к нему и сказать ласково: «Отдай деньги, козел!»

Где-то у горных вершин загрохотала снежная лавина. Долговязый инстинктивно пригнулся и прошипел;

— Тише ты!..

— Да знаю, знаю, — досадливо перебил его коренастый. — За козла и в горах ответить можно!

Между тем воздушный змей, к которому был привязан Русской, извилисто парил над изумрудной долиной, которая с высоты казалась узкой и недоступной. Среди каменных россыпей на дне долины текла голубая река, которая с небес казалось крошечным ручьем.

Покувыркавшись немного, змей потерял опору в воздухе и косо рухнул на камни. Если бы не случайная удача, вряд ли Илье Константиновичу довелось бы услышать приветствие его старого проводника по имени Го Мо Сек. Китаец прикрыл и без того узенькие глазки, сморщился и довольно сказал:

— Наконец-то добрался. А я-то да-а-а-вно жду. Чего, думаю, не идет?.. Прижился, что ли, в монастыре? А ты и прилетел. Что теперь, назад пойдем, в Чэнду?

— В Дакку веди, — сказал Илья Константинович, срывая с себя остатки змея. — Дорогу знаешь?

Го Мо Сек прикрыл глаза, подумал немного и снова сказал:

— Далеко-о-о. Много рупий-юаней надо, однако яков придется брать, припасы мала-много покупать. До Тхямпху гор много, потом легче будет. Пойдем?

Илья Константинович опасливо посмотрел вверх, где края ущелья смыкались с пурпурными небесами. Однако! Высота была неимоверная. Другой бы насмерть расшибся, а его словно боги берегли.

Отряхнувшись, он повернулся к терпеливо ждущему Го

Мо Секу.

— Пошли, — сказал он. — Как у вас говорят, медленно идущий дойдет туда, куда бегун не доберется?

— Старая мудрость, — улыбнулся китаец, показывая редкие желтые зубы. — Сейчас так говорят: пешком — полжизни, а «боингом» за час.

Глава 9

Поезд медленно постукивал колесами на стыках. Молодой человек, сидящий рядом с Русским, беспокойно комкал большой желтый платок. Видно было, что молодой человек нервничал и переживал.

— Вы не поэт? — нерешительно поинтересовался он на довольно хорошем английском. «Все-таки не зря колонизаторы владычествовали в Индии столько лет, — одобрительно подумал Илья Константинович. — Вот и народ изъяснялся вполне понятно и доступно».

— Да как вам сказать, — беззаботно сказал он. — Все мы немножечко поэты в душе.

Молодой человек заметно помрачнел.

— Танцами или музыкой увлекаетесь? — поинтересовался он.

— В хорошей компании… — Илья Константинович махнул рукой.

— То есть не профессионально? — обрадовался молодой человек.

— Это как сказать, — задумчиво прикрыл глаза Русской. — Если это, дорогой мой, бабки хорошие приносит или иную выгоду, то почему же не спеть или, скажем, сплясать? Любой труд почетен, лишь бы оплачивался по высшим ставкам.

Молодой человек неловко спрятал платок в боковой карман куртки.

Маслом торгуете? — уже почти недружелюбно спросил он.

— И маслом, — согласился Русской. — Сливочным там или подсолнечным… А вы что, знаете, где можно выгодно взять большую партию?

Молодой человек смотрел на Русского как-то странно наверное, так смотрит кобра на потенциальную закуску.

— Может, вы еще и белье стираете? — брезгливо спросил он.

— А как же, — сказал Русской. — У меня во Владике три прачечные. Недурную прибыль приносят, надо сказать.

Молодой человек издал горлом неясный звук, торопливо встал и, не прощаясь с собеседником, почти выскочил из купе. «Вот чудак! — проводил его взглядом Русской. — Бизнесмена никогда не видел? Всполошился, как почтовый голубь. Да и вопросики у него…» Русской мягко улыбнулся и снова начал смотреть в окно.

За окном поезда медленно тянулись плодородные земля Индии, еще не отвоеванные у джунглей. К индийцам, населявшим чудесный полуостров Индостан, у Русского было двоякое чувство. Приятно вспомнить, как однажды он обул фирму «Бомбей Вишнутрейдинг» почти на миллиард рупий. Или мадрасских антикваров. Тоже неплохая вышла сделка. Вместе с тем в душе Ильи Константиновича не заживала рана воспоминаний о том, как расторопный индийский умелец из Дели при заключении контракта на поставку стирального порошка облегчил счета возглавляемой Русским фирмы на кругленькую сумму, которую Илья Константинович не назвал бы даже менту или налоговому инспектору, поскольку и приобретения, и утраты на тернистом пути предпринимательства были коммерческой тайной. А она, сами понимаете, куда выше личной.

После долгих и мучительных странствий в горах с китайским проводником Го Мо Секом приятно было путешествовать в комфортабельном купе поезда, следующего из Дакки в Калькутту, откуда через Натур и Бомбей Илья Константинович рассчитывал добраться до Карачи. В свое время он занимался поставкой обогащенного урана пакистанским ученым и не без оснований надеялся, что в Карачи ему могут помочь определенные спецслужбы. Нет, вы не подумайте, шпионом Илья Константинович никогда не был. Он занимался честным бизнесом. В конце концов, каждый зарабатывает как может. Иной раз простые люди кричали, что Русской и ему подобные — преступники, что они ограбили весь народ, присвоив себе чужие деньги. «У тебя лично они были? — интересовался Илья Константинович у говоруна и, получив отрицательный ответ, замечал: — Ну вот, чего ж ты тогда орешь? Нет у меня твоих денег, мне свои девать некуда!» Если на продаже урана можно было что-то заработать, должен же кто-то был продавать этот уран? Но не пошлешь ведь заниматься этим ответственным делом тракториста Васю из колхоза «Красные Гнилушки», вот и приходилось таким, как Илья Константинович, взваливать на себя тяжелый и опасный труд, который к тому же не поощрялся почему-то ни одним государством мира.

Илья Константинович посмотрел в окно. Джунгли подступали к железнодорожному полотну так близко, а поезд шел так медленно, что видно было, чем занимаются обезьяны на деревьях. А у обезьян или был брачный период, или они начитались Камасутры, но вели себя несдержанно и предосудительно. Даже попугаи негодующе кричали на ветвях деревьев и закрывали глаза, чтобы не видеть сексуальной обезьяньей вакханалии.

В купе вошел буддийский монах и сел прямо на пол, неестественно скрестив босые ноги. Он был неподвижен, и Илья Константинович догадался, что монах сидит в знаменитой позе лотоса и пытается достичь легендарной нирваны. С уважением он принялся разглядывать монаха, и тут оказалось, что лотос лотосом, но поза та отнюдь не способствует удобному передвижению: поезд резко притормозил, и монах с воплем врезался головой в свободное сиденье. Некоторое время он потирал голову и что-то яростно бормотал на своем индийском наречии, и Илья Константинович встревожился, уж не насылает ли монах проклятия на неосторожных машинистов, но потом с облегчением догадался, что никаких проклятий ни на кого монах не насылает, а просто матерится на санскрите.

Поезд снова тронулся, и монах принялся собирать свои конечности в кучу, упрямо направляя сознание на достижение загадочной нирваны.

Илья Константинович отвернулся и начал смотреть в окно, Напротив окна медленно проплывало толстенное дерево, на ветви которого уютно устроился пятнистый мрачный удав метров двенадцати длиной. Удав посмотрел неподвижными желтыми глазами, высунул длинный раздвоенный язык, и Илье Константиновичу показалось, что удав тяжело вздохнул. К счастью, поезд уже набирал скорость, и Илья Константинович даже особенно испугаться не успел.

Для восстановления душевного равновесия он выпил рюмку купленного в привокзальном баре коньяка, еще немного поглазел на оттягивающегося монаха и прилег, задумчиво глядя в потолок. От преследователей он оторвался. Путешествие по горам и долинам было не только опасным и трудным, оно отняло столько сил, что даже вспоминать о всех его деталях не хотелось. Вряд ли наемные убийцы найдут его след на зеленой траве и коричневых гранитных и мергелевых глыбах. А следов он, слава Богу, не оставил… Не оставил? Илья Константинович вспомнил вощеную досочку, на которой в келье чертил свой дальнейший маршрут, и застонал от бессильной злобы на самого себя. Как же, не оставил! Сам им все нарисовал, даже названия населенных пунктов написал. «Ловите меня, хватайте меня, стреляйте меня!» Идиот!

Илья Константинович был бы еще самокритичнее, если бы знал, чем была вызвана остановка поезда. А вызвана она была тем, что машинисты обнаружили поперек рельсов толстый ствол дерева. Как известно, поезда от этого сходят с рельсов. Машинистам это было известно точно, поэтому они повозились, убирая свежесрубленное дерево с пути своего локомотива. А пока они выбивались из сил, на крышу последнего вагона высадился десант из двух человек. Разумеется, один из них был коренастым и плотным, в то время как другой — долговяз и худ.

— Ништяк, — сказал коренастый. — Гадом буду, что он едет в этом поезде.

— Посмотрим, — неопределенно отозвался долговязый. — Ты уже мне всякое говорил, а на деле совсем другое выходило.

— Я? — Коренастый возмутился. — А кто в него на улице с трех метров не попал? Крокодил индийский?

— Ладно, — примирительно сказал долговязый. — Главное теперь — достать его. Я его, гада, голыми руками на азу порубаю.

Поднявшись на ноги, они принялись осторожно перебегать к следующему вагону. Над крышей этого вагона уже торчала чья-то смуглая и курчавая голова. Перепрыгнув на вагон, компаньоны увидели сидящего молодого человека в строгом темном костюме. Молодой человек, несомненно, был индусом, но воспитан не хуже истого британца.

— Добрый день, — сказал молодой человек по-английски. В руках он держал большой желтый платок, а глаза его смотрели на русских мафиози с надеждой и верой.

— Вы случайно не музыканты?

— У нас что — гитары в футлярах с собой? — удивился коренастый.

— Или мы тут сольфеджио изучаем?

— Ни Кришну ж ты мой! — радостно согласился молодой человек. — И маслом, конечно, вы не торгуете?

— Отвянь! — хмуро сказал долговязый. — Мы вообще ничем не торгуем, понял? Убийцы мы, наемные убийцы, понял?

— Какая честь! — восхищенно открыл глаза молодой индус. — Вы разрешите повязать вам на шею платок?

— Я тебе повяжу! — сказал коренастый. — Я тебе так повяжу, что ты у меня всю жизнь пионером себя чувствовать будешь! Отвали, я кому сказал, отвали, козел!

— А за козла… — начал долговязый привычно и захрипел, ощутив, как желтый платок туго сдавливает его шею. — По-мох-хите! — зашипел он, взмахнув руками, и вместе с интеллигентным молодым индусом свалился с крыши вагона.

Коренастый обернулся, увидел пустую крышу и сразу все понял.

Выкрикивая нечленораздельные проклятия, он начал спускаться по лестнице на торце вагона, потом, видимо, сообразив, что может не успеть, разжал руки и исчез в густой траве. Индус-проводник, стоявший в тамбуре последнего вагона, увидел странную на первый взгляд, но довольно привычную для него картину: по шпалам вслед за поездом бежал молодой индус в темном костюме. На лице молодого индуса был написан ужас, лицо его было влажным то ли от пота, то ли от слез, а следом за ним бежали двое в спортивных синих костюмах — один из них, коренастый, как медведь Балу, держал в руке пистолет, второй, долговязостью своей схожий с удавом Каа, размахивал большим желтым платком. Проводник сам поклонялся богине Кали, поэтому он только ухмыльнулся в пышные усы и пробормотал удовлетворенно: «Догонят, братья, не могут не догнать!»

Между тем молодой индус почти достиг последнего вагона, готовясь запрыгнуть на подножку. Подняв голову, он увидел грузного усатого проводника, который держал в руках большой желтый платок и терпеливо ждал, когда убегающий от наемных убийц пассажир все-таки запрыгнет на ступеньку. Молодой индус испуганно вскрикнул, сделал сразу всем непристойный жест и бросился в джунгли, где он легко мог сделаться жертвой хищного зверя.

Глава 10

Калькутта Илье Константиновичу не понравилась, как только может не понравиться москвичу провинциальный город Урюпинск. Город был большой, но грязный и шумный.

На центральной площади сидел голый и лысый индус в позе лотоса. Глаза его были закрыты, на лице написана полная отрешенность от всего происходящего. Казалось, спустись сейчас с небес сам Вишну или Шива-Дестроер, индус бы и пальцем не пошевелил: погрузившись в самосозерцание, он отыскивал бога в самом себе, что ему было до пришлых богов, с самим бы собой разобраться.

Побродив по городу, Илья Константинович с досадой обнаружил, что до отлета самолета на Бомбей по-прежнему остается несколько часов, которые нужно как-то скоротать. В кино идти не хотелось, да и не высидел бы Илья Константинович три часа на фильме, где говорят и поют на незнакомом языке. В бар Русской заходить опасался: тут было два варианта — или в стельку надерешься от одиночества, или с кем-то познакомишься и тогда снова надерешься, но уже за компанию. Он снова вышел на площадь. Медитирующий индус сидел в прежней позе. Илья Константинович посидел рядом с ним на корточках, потом попытался уколоть индуса Заколкой значка. Медитирующий не пошевелился. Илья Константинович достал из кармана новенькую двадцатидолларовую купюру и похрустел ею перед носом индуса. Тот и глаз не открыл — похоже было, что разбирался он лишь в хрусте рупий, а на незнакомую купюру даже не реагировал.

— В кайфе он, — объяснил Русскому какой-то мордастый турист в черных очках на чистом русском языке. Турист был в сетчатой майке с надписью «Пошлем Ельцина в Катманду!» и шортах, открывающих полные волосатые ноги. На голове у русского туриста была бейсболка, на ногах желтели резиновые пляжные «шлепки», на груди чернел фотоаппарат, на толстой шее вызывающе поблескивала массивная цепь. В дополнение ко всему турист безостановочно жевал жвачку. — Я уже по-всякому пробовал, даже финарем его, мудилу, кольнул. Веришь, он и рогом не пошевелил!

Илья Константинович выпрямился.

— Русский? — недоверчиво и с некоторым испугом спросил он.

— А что я, братан, на шведа похож? — обиделся турист и сунул Русскому мясистую полную ладошку. — Хилькевич Жора, из Мурманска я, может, слышал?

Про Мурманск Илья Константинович, разумеется, слышал, а о существовании нового русского Жоры Хилькевича, к счастью для последнего, даже не подозревал. Пожав потную руку, он представился, но фамилии не назвал, как и города, откуда приехал. Береженого Бог бережет!

— Ты давно в городе? — поинтересовался Хилькевич и, узнав, что Илья Константинович только приехал, очень обрадовался. — Ну, братила, тебе повезло. Я уже весь город облазил, все кабаки изучил. Телки здесь дешевые, гроши стоят. А уж мастерицы! — Хилькевич закатил глаза и поцокал языком. — «Камасутру» наизусть знают. Ты в каком отеле остановился? Сколько у него звездочек? Я в гостиницах ниже пяти звездочек и номера смотреть не хочу. На реке был? Потрясно, братила! Там тушеную оленину подают. Я на прошлой неделе почти пол-оленя в одного умял, клянусь!

Он снова посмотрел на неподвижного йога, торопливо глянул по сторонам и довольно сильно ткнул сидельца ногой в копчик. Йог даже не пошевелился.

— Видал? — гордо сказал Хилькевич, словно устойчивость йога была его личным достижением. — А ему хоть бы хны, понял? — Он вытер пот с багрового мясистого лица и спросил Илью Константиновича: — Ну что, по пивку за знакомство?

— Рад бы, — сказал тот. — Только, понимаешь, мне еще договор на поставки подписать надо. Может, вечерком увидимся?

— Быкуешь, Илюша, — упрекнул его обладатель золотой цепи. — Какие могут быть дела за бугром? Ладно, подваливай к семи в отель «Белый слон», там в кабаке таких омаров подают, пальчики оближешь! Ну, салют, братила! — И Хилькевич, сняв очки, медленно поплыл по многолюдной площади, рассекая людской поток, как атомный ледокол в Арктике рассекает льдины. На индусов он смотрел с высокомерным небрежением.

Такой взгляд Илья Константинович видел только у верблюда в Московском зоопарке: размышляющий такой был взгляд плевать или погодить?

Илья Константинович выпил стакан ледяной кока-колы, с тоской посмотрел на часы. Минутная стрелка двигалась еле-еле, а часовая вообще стояла на месте. Он прошел к стоянке желтых такси, взял свободное и машинально сказал водителю по-русски:

— Отвези меня к реке!

— Земляк? — Водитель обернулся, и в его смуглом загорелом лице проглянуло что-то рязанское. — А я уж думал, что ты из Европы.

— А почему не из Америки? — удивился Русской.

— Наглости в тебе ихней нет, — словоохотливо объяснил водитель, выезжая с площади. — Не тянешь ты на штатовца. Те ходят, словно все здесь закупили, а ты идешь с достоинством, но бережливо.

— Ты-то как здесь оказался? — поинтересовался Илья Константинович, уже не удивляясь, что из двух заговоривших с ним в Индии оба оказались русскими.

— А я в Афгане в плен попал, — словоохотливо объяснил водитель. — Тогда меня Юрой Соколовым звали. Потом нас в Пакистан отправили, в лагеря, где моджахедов готовили. Там мусульманство принял, стал Ахмедом Абу Салимом. Грамоте ихней выучился, Коран читать стал. А как окрестили меня по-ихнему, я сюда перебрался. Машину я еще в Союзе водить начал, а здесь через Общество афганских мусульман корочки водительские получил, потом женился… — Он махнул рукой. — Сначала все домой тянуло. А тут у вас перестройка началась, газеты страшно открывать стало. Ну, я и остался здесь. А вы тут как — по делам или на отдых?

— Все вместе, — сказал Илья Константинович.

— Ну, как там сейчас, в Союзе?

— Спекся Союз, — нехотя ответил Илья Константинович. — Одна Россия осталась.

— Да знаю я, — печально сказал Ахмед Абу Салим, бывший когда-то двадцатилетним русским пареньком Юрой Соколовым. — Это я по привычке, уж больно жалко — какую страну проорали! — Он покачал головой и поинтересовался: — Вас куда: в ресторанчик речной или к Маугли?

— А что за Маугли? — заинтересовался Илья Константинович.

— Самый настоящий, — заверил водитель. — Только он теперь старенький, на пенсии уже. Но живет в джунглях.

— А пенсию ему государство платит?

— Почему государство? — удивился водитель. — Джунгли и платят. Натурой, конечно. Волки мясо приносят, обезьяны его фруктами балуют, слоны не забывают… В общем, не голодает старик. У него интересно. Телохранителями у него потомки тех самых Багиры и Балу, в советниках — удав. Туристов приезжает масса. Ты не поверишь, удав с корзинкой в пасти их обползает, а туристы ему отстегивают. А что ты хотел — национальный герой джунглей! Ну что, к Маугли?

— Нет, Юра, давай в ресторанчик, — с некоторым сожалением отказался Илья Константинович и очень кстати вспомнил предложение мурманского быка. — Времени маловато, только пивка вот холодненького попить. У нас там сейчас тоже несладко: люди на пенсию идут, а платят им тоже джунгли. Или совсем никто не платит. Нашим пенсионерам такого бы удава!

— Вы местного пива не берите, — предупредил водитель. — Оно у них как моча. И баночного тоже не берите, там одни консерванты. Если уж брать, то немецкое, бутылочное.

Верное решение принял Илья Константинович. В этом он убедился, вдохнув речную прохладу и сделав первый глоток ледяного баварского пива. К такому пиву изумительно подошел бы копченый лещик или, на худой конец, вобла, но в здешних водах такая рыба, видимо, не водилась, и пришлось удовольствоваться вареными креветками и солеными орешками, пусть и не то — но все равно в кайф!

По реке плыли странные дымящиеся плоты с полуобгоревшими гирляндами из живых цветов. Вокруг этих плотов весело резвились местные крокодилы. На плотах явно что-то лежало, иной раз Илье Константиновичу казалось, что лежат там люди, и он мог биться об заклад, что дважды видел откинутую человеческую руку. А может быть, тут отдыхали какие-нибудь священные крокодилы и плоты с гирляндами сооружались именно для них? Сам Илья Константинович этого так и не понял, а спрашивать у редких местных жителей, сидящих в ресторанчике, посчитал бестактным.

Он даже не догадывался, что на одном из плотов мимо ресторанчика проплывали его преследователи.

— Ну! Ну же! — шипел коренастый. — Стреляй, снайпер хренов, стреляй!

— Да погоди ты! — сквозь зубы ворчал долговязый. — Ракурс неудобный. Промазать могу!

— Раком ему неудобно, — зло плюнул в воду коренастый. — Смотри, как бы крокодилы тебе чего не скусили. Откусить не откусят, а скусить запросто могут!

— Свое береги, юморист хренов, — поднял голову долговязый. — Куда стрелять? Не видишь, к нему кто-то подсел!

— А ты обоих мочи, — посоветовал коренастый. — Какая разница, пусть оба перед своими богами предстанут. Все равно они у них разные!

— Нет, — долговязый с сожалением отложил винтовку, — не попасть. Ракурс не тот.

Рядом что-то всплеснуло, вскинулась над плотом хмурая крокодилья морда, и пасть с разнокалиберными треугольными зубами загребла винтовку с плота, лишая наемных убийц спецсредств для выполнения заказа. По своей близорукости крокодил, видимо, полагал, что урвал что-нибудь вкусненькое, но лишь на середине реки узнал о своей ошибке. Он выплюнул винтовку, винтовка, блеснув стволом, взвилась над спокойной поверхностью и канула на глубину, оставив разбегающиеся по гладкой поверхности круги.

— Вот козел! — досадливо плюнул коренастый.

— Тише. — Долговязый перевернулся на спину, закурил сигарету. — За козла и в Индии ответить можно.

А за столик Ильи Константиновича между тем действительно подсел приятный молодой человек, из верхнего кармана куртки которого выглядывал краешек желтого платка. — Вы не инвалид? — поинтересовался он.

— Кто из больных может чувствовать себя абсолютно здоровым? — благодушно ответил вопросом на вопрос Русской. — Экология никудышная, все загажено так, что почки и печень работать отказываются, а про сердце вообще говорить страшно.

Молодой человек вздохнул, как показалось Илье Константиновичу — сочувственно.

Помолчали.

— Плотницким делом не увлекаетесь? — снова поинтересовался молодой человек. Русской подумал.

— Не так чтобы очень, — признался он. — Но приятно порой посидеть на табуретке, излаженной собственными руками.

Молодой индус помрачнел.

— А улицы подметать вы не пробовали? — с явным сарказмом поинтересовался он.

— А вы что, желаете предложить мне работу? — Русской внимательно оглядел собеседника.

Молодой индус вскочил. Лицо его исказилось. Он прошептал что-то непонятное и, вскочив со стула, почти выбежал из кафе. Русской проводил его взглядом. «Больной, наверное, — решил он. — А жаль. С виду очень даже приятный молодой человек».

Он посмотрел на часы и решительно поднялся. Пора было ехать на аэровокзал. Через час отлетал самолет в Бомбей.

Глава 11

В аэропорту ничего чрезвычайного не произошло, но Русской почувствовал себя в безопасности только на борту самолета. Привычная предполетная лихорадка овладела им. Илья Константинович откинулся в кресле, прикрыл глаза и наконец расслабился. Он всегда боялся полетов, но, опасаясь насмешек, никому об этом не рассказывал.

Самолет медленно выруливал на взлетную полосу. Следуя командам пилота, Илья Константинович пристегнул ремни, проверил наличие гигиенического мешочка и откинулся на спинку сиденья. Рядом сидел бородатый индус лет тридцати пяти, в белой чалме и темном костюме. Шея индуса была повязана большим желтым платком. На левом уголке платка была изображена странная многорукая женщина, одетая в шкуру черной пантеры. На шее у многорукой висело ожерелье из черепов, в двух руках она держала отрубленные головы, похожие на кочаны капусты, в одной руке был меч, а еще в одной — кривой нож. Судя по всему, это было какое-то буддистское божество. Платок показался Илье Константиновичу знакомым, но где он уже видел его, Русской так и не вспомнил. Индус искоса поглядывал на Русского, словно хотел завести с ним беседу, но не решался. Лететь было далеко, и, чтобы не скучать в дороге, Илья Константинович сам решил наладить общение.

— Далеко летите? — по-английски поинтересовался он. Индус посмотрел на Русского выпуклыми и печальными, как у лошади, глазами, потрогал рукой платок и приятно улыбнулся.

— В Бомбей, — ответил он. — Господин — путешественник?

— Можно сказать и так, — легко согласился Илья Константинович.

— Сикх? Англичанин? Американец? — спросил индус.

— Русский, — признался Илья Константинович. — Ра-шен ун зовьет унион.

— Ax как интересно! — воскликнул индус и снова потрогал свой платок. — Фокусами не увлекаетесь? — спросил он. — Может, вы, случаем, факир?

— Какой из меня факир? — засмеялся Илья Константинович. — С моей ли комплекцией по канатам лазить или змей укрощать? Да меня к вашим кобрам и на аркане не подтащишь. И высоты я боюсь.

Индус снова погладил платок и придвинулся ближе. От него приятно пахло какими-то благовониями.

— Кузнечным делом не увлекаетесь? — с интимным придыханием и почти нежно поинтересовался он. Илья Константинович засмеялся.

— Не мое это дело — молотом махать! — весело сказал он заулыбавшемуся собеседнику и признался: — Бизнесмен я. Купец, понимаешь?

Индус вздрогнул, нахмурил брови и чуть отодвинулся.

— Маслом торгуете? — поинтересовался он, как показалось Илье Константиновичу — тревожно и с каким-то душевным надрывом.

На этот раз Русской вспомнил, откуда ему знаком желтый платок. Такой платок он видел у собеседников в поезде и в ресторанчике на реке. Помнится, там их владельцам тоже почему-то не нравились занятия Ильи Константиновича, они даже убегали, невежливо обрывая беседу. Слава Богу, сидящий рядом индус был постарше, а значит, и поумнее. Да и бежать из самолета на высоте семи тысяч метров довольно затруднительно.

— Я больше по компьютерной технике и, сами понимаете, по автомобилям специалист, — сказал он. — Время сейчас такое. А что вы все время платочек поглаживаете?

Индус посмотрел на платок так, как смотрят на любимую женщину.

— Это священный платок, он называется румал, — сказал индус. — Мне его вручила сама богиня Кали. Вы слышали про богиню Кали?

Илья Константинович смущенно развел руками.

— Я в вашей религии не силен, — сказал он. — Вишну там, Будда… Это я еще понимаю. Сам с Далай-ламой лично знаком. А о Кали и не слышал никогда. Это что, жена какого-нибудь бога?

Индус улыбнулся.

— Она жена каждого, кто достоин ее, — ласково и воодушевленно сказал он. — А я ее верный фанзигар.

— Поздравляю, — сказал Илья Константинович. — Вы, наверное, из Калькутты?

— Я родился на Цейлоне, — сказал индус. — В деревне Ботасгата. Но Кали приказала, чтобы я ехал на материк. Я должен прославить ее имя. Все мы в деревне живем ради нашей богини.

"Прямо Дон Кихот какой-то, — подумал Илья Константинович. — Как там, в оперетке, пелось? «Очень много алой крови за прекрасных льется дам». Он еще не подозревал, насколько близок к истине.

— Давно фанзигарите? — прервал молчание Русской.

— Со дня совершеннолетия, — сказал индус и неожиданно предложил: — А вы не хотите поучаствовать в нашем обряде? Очень интересное и поучительное зрелище.

— Думаю, что это было бы интересно, — вежливо сказал Илья Константинович. — Но у меня совсем нет времени. Я с самолета прямо на пароход.

— Много времени это не займет, — настаивал фанзигар. — Наш обряд можно справить по дороге из аэропорта. Вам понравится.

— Прямо в такси? — удивился Русской.

— Зачем в такси? — теперь уже удивился фанзигар. — В аэропорту меня будет ждать машина.

— Ну хорошо, хорошо, — сдался Русской. — Я согласен, если вы меня потом доставите в порт.

Фанзигар согласился и попросил у Ильи Константиновича разрешения повязать ему на шею желтый платок.

— В знак уважения? — уточнил Русской.

— В знак того, что вы понравились Кали, — поправил его фанзигар.

С платком на шее Илья Константинович отправился к бару и заказал рюмку коньяка.

— Конечно, это не мое дело, — сказал бармен, наливая рюмку. — Но мне кажется, что ваш сосед — явный фанзигар.

— Самый настоящий. — Илья Константинович с удовольствием пригубил рюмку. — Он сам мне об этом только что сказал.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — заключил бармен, поворачиваясь к Русскому спиной. — Больше к стойке не подходите. Я людей с румалами на шее не обслуживаю.

Илья Константинович выпил коньяк и вернулся на место. Слова бармена внесли какое-то смятение в его душу. Он задумался. Чего особенного в человеке с платком на шее? Одни носят галстуки, другие в платках ходят. В конце концов, у каждого свои привычки!

Он покосился на соседа. Сосед был по-прежнему благожелателен и предупредителен. Прямо образец истинного джентльмена.

— Послушайте, — сказал Илья Константинович. — А эта ваша богиня, она хорошая?

— Она лучшая из всех, — с убежденностью фанатика отозвался фанзигар. — Она любит всех.

Несколько успокоенный, Илья Константинович задремал, а когда проснулся, самолет уже шел на посадку. Никто не курил, и все пристегнули ремни.

Новый знакомый не соврал. В аэропорту его ждала большая черная машина, которая показалась Русскому похожей на катафалк.

Впрочем, в салоне оказалось уютно, играл стереомагни-тофон и было прохладно от работающего кондиционера. Пахло уже знакомыми Илье Константиновичу благовониями. Водитель грыз кусочек нерафинированного сахара.

Едва они отъехали от аэропорта, фанзигар учтиво попросил у Ильи Константиновича разрешения приступить к обряду. Илья Константинович, выпивший в машине еще одну, теперь уже большую, рюмку превосходного коньяка, благодушно разрешил.

Фанзигар протянул руки и принялся спокойно и деловито душить Илью Константиновича надетым ему на шею желтым платком. Русской вырвался.

— Что вы делаете? — возмущенно и гневно завопил он. — Вы же меня задушите!

— Тише! — сказал фанзигар. — Не рвите румал. Богиня Кали не любит сопротивления. Разумеется, я вас задушу. А чего вы еще ожидали?

— Я — иностранец! — срывающимся фальцетом закричал Илья Константинович.

— Богине Кали это безразлично, — сказал фанзигар. — Она любит всех, независимо от национальности, расы, вероисповедания, пола и возраста.

— Да кто она такая, эта ваша богиня? — возмущенно заорал Русской.

Машина остановилась среди переплетенных лианами деревьев.

Фанзигар печально вздохнул.

— Жаль, что вы никогда не слышали о Кали, — сказал он. — Но я постараюсь развеять ваше дремучее невежество. Кали — богиня смерти. Вы же — обычная жертва, которую я сейчас принесу во имя ее. Ведь я всего лишь простой фанзигар, покорно выполняющий волю богини. Жаль, что вы не побывали в посвященном ей храме Калигхата. Он как раз находится в Калькутте, откуда вы летите. Это посещение открыло бы вам глаза. Ну ладно, времени у нас больше нет. Сидите спокойно, дайте мне затянуть румал. Иначе я позову на помощь водителя.

Илья Константинович непослушными руками пытался сорвать с шеи желтый платок. Убедившись в бесполезности своих попыток, он принялся судорожно искать ручку, открывающую дверцу машины с его стороны. Ужас переполнял его. Вот уж влип так влип! Прокатился, называется, по городу!

— Не дергайтесь, — сказал фанзигар, вновь протягивая руки. У него были длинные, цепкие, как у вампира, пальцы. — Не трогайте румал. Богиня Кали уже выбрала вас, и вы ей понравились.

Он снова принялся душить Илью Константиновича, но тут на его лице неожиданно отразилось удивление и фанзигар взялся за висок, откуда медленными толчками начала хлестать кровь. Водитель, быстро сообразив, что в их с фан-зигаром планы вкрались нежелательные изменения, открыл дверцу и немедленно исчез в переплетении джунглей. Последним усилием Илья Константинович сорвал с себя желтый платок, истово перекрестился и стремительно последовал за водителем. Разрывая лианы и спотыкаясь о пеньки, Русской бежал прочь, а потому не увидел, как к покинутой им машине подошли двое с пистолетами на изготовку.

— Ты что, ошалел? — спросил коренастый, глядя на мертвого фанзигара. — Какого хрена ты начал стрелять? Он бы нашего клиента придушил, и мы уже сегодня были бы на пути домой. Чего ты вмешался, блин? Опять всю малину испортил!

Долговязый пожал плечами:

— Сам не пойму. Обидно мне стало, что нашу работу какой-то местный фанатик выполнит.

— Обидно ему, — сказал коренастый. — А клиент опять смылся! И где мы его теперь искать будем? В этих джунглях легче удава найти или на кобру напороться.

Долговязый снова пожал плечами.

— Найдем, — сказал он. — В Бомбее мы его обязательно найдем!

Глава 12

Русской бежал, как загнанный заяц, — не разбирая дороги и не жалея ног. Дважды он с разбегу пересекал какие-то болота, но в памяти остались лишь оскаленные крокодильи пасти, зеленые удавьи глаза, раскачивающиеся капюшоны озверевших кобр — и то вполне вероятно, что это был бред. Весь в водорослях и переплетениях лиан Илья Константинович выбрался на дорогу и принялся голосовать, но водители при виде него лишь увеличивали скорость. Илья Константинович поглядывал на близкие джунгли, откуда в любое время могла явиться погоня, но, слава Богу, поблизости никого не было. Он уже отчаивался и поднимал руку скорее машинально, чем надеясь на то, что его подвезут. Мимо прошел красный «форд», водитель даже перекрестился, увидев нашего путешественника. С ревом промчался грузовой «мерседес». Не остановился старенький «мицубиси», пролетел мимо родной до слез «жигуль», оставив на сердце щемящую пустоту несбывшихся надежд.

Сзади кто-то завопил, заухал, топотно приближаясь. Илья Константинович обернулся и увидел страшного зеленого демона. Шкура на нем висела лохмотьями, морда была зеленая, клыки бело сверкали, вгоняя бизнесмена в дрожь. Он снова испуганно закричал и сорвался с места, время от времени оборачиваясь и ища глазами страшное индийское то ли чудище, то ли божество. Они пробежали половину расстояния до уже мерцающего вечерними огнями города, когда Илья Константинович сообразил, что состязается в беге с водителем черной машины. На душе стало легче, но не намного — от этого водителя всякого можно ожидать, более всего Русской боялся, что водитель вытащит чертов румал и снова примется душить его. Что еще ожидать от фанатиков, поклоняющихся богине смерти! И он наддал из последних сил, с удовлетворением отмечая, что окраины уже близки. В Бомбей они ворвались одновременно — Илья Константинович Русской и «мицубиси», которую он пытался остановить десяток минут назад. Водитель черного катафалка позорно отстал чуть ли не на километр.

Илья Константинович перешел на шаг и принялся приводить себя в порядок, срывая водоросли и выдирая из волос непонятно откуда взявшиеся репьи. Бежать, бежать надо из этой проклятой страны священных коров, обезьян, крокодилов и слонов, знающих наизусть «Камасутру»! Бежать! Бежать! В Карачи, как понимал Русской, путь ему закрыт. Похоже, его преследователи нашли вощеную досочку с маршрутом в келье тибетского монастыря. А может, и не нашли. Может, в этого… В феригара стреляли вовсе не наемные убийцы, охотившиеся за ним, Русским? Мало ли может найтись врагов у человека, который любит душить ближних своих большим платком желтого цвета? Скажем, задушил кого-нибудь не того или, напротив, недодушил по небрежности? Всякое могло случиться. Может, Будде он надоел или эта самая Кали на него обиделась! Все могло быть, но рисковать не стоило. Береженого Бог бережет! Да хрен с ним, с финогаром этим, надо решать, куда отправляться дальше.

Илья Константинович подумал вдруг, что убийство поклонника богини Кали может быть приписано ему, и мысль эта Русскому очень не понравилась. «Дергать, дергать надо из этой гнусной страны!» Он остановился, поискал глазами скамейку, но не нашел и присел на корточки, доставая из внутреннего кармана атлас. Раскрыв его на Азии, Русской углубился в изучение континента. К туркам Илье Константиновичу не хотелось — жадный народ, за лиру удавиться готовы. Помнится, Русской пару лет назад технично кинул одного предпринимателя из Эрегли на партию кожаных курток. Куртки были так себе, кожа на них пошла довольно паршивая, и пришлось долго реализовывать их на привыкшем к качеству владивостокском толчке, но турок серьезно обиделся. Так серьезно, что бригаду курдов прислал во Владик. При воспоминании о курдах Илья Константинович испытал самые нехорошие чувства. Поганый народ эти курды и дерутся больно. Нет, Турция отпадала.

Отпадал и Иран с ихним аятоллой. Эти фанатики приговорили к смерти английского писателя Салмана Радуева за невинные стишки. А Русской их кинул на пару барж со стройматериалами. Причем аванс, что было приятно вспомнить, в обоих случаях получил. Так что Иран тоже отпадал. В Израиль Илью Константиновича не тянуло. Во-первых.там опять была заварушка с арабами из Национального фронта освобождения Палестины, а во-вторых — и это было самым главным, — за приличную партию водки «Каганович» Русской до сих пор не расплатился и расплачиваться не собирался. Иудеям это, естественно, понравиться не могло. Израиль тоже отпал категорически и бесповоротно.

В Саудовской Аравии делать нечего — там пустыня и сухой закон. Да и с женщинами сложновато. За пьянство и прелюбодеяние вполне могут выпороть, вздернуть на дереве, а то и отсечь по старинке голову. После зрелых размышлений Саудовская Аравия тоже отпала. Хорош был своими безбрежными просторами Афганистан, но к русским шурави там все еще относились отрицательно, да и талибы голову поднимали. А хуже религиозных фанатиков, как Илья Константинович только что убедился, вообще ничего не бывает. Так и норовят придушить, отравить или голову отрубить. Но это езде полбеды. А беда в том, что в Афганистане могут в плен взять и выкуп потребовать. Пой после этого, что бедность не порок. Да — не порок, но большое неудобство. Угроза стать нищим была настолько нестерпимой, что Афганистан отпал немедленно. Про жаркую Африку Илья Константинович вообще слышать не хотел, поэтому по зрелому рассуждению у него оставался один путь — теплоходом через Баб-эль-Мандебский пролив и далее по Красному морю добраться до Суэцкого канала. В Каире и Александрии вполне можно затеряться, да и врагов у Ильи Константиновича там не было, никого он в Египте не обманывал, его самого там два раза прилично накололи, а из этого следовало, что египетская полиция претензий к нему не имеет. И это решило дело в пользу дружественных потомков фараонов, Ра их всех побери!

«Ах, Санек, Санек! — Илья Константинович вновь испытал праведное чувство гнева. — Ну, сволочь, дай только вернуться, ты у меня кровью умоешься!» Тут Русской вспомнил о том, что сам заказал Краба неведомому Диспетчеру и потому скорее всего не встретится с ним по возвращении, если вообще вернется. Если вернется…

Илья Константинович печально вздохнул, поднялся с корточек, спрятал атлас и проверил наличие денег и документов. Слава Богу, разрекламированный водонепроницаемый бумажник таковым и остался.

Паспорт, наличные деньги и золотая кредитная карточка остались в неприкосновенности. «Мы еще поборемся! — подумал злорадно Русской. — Нас голыми руками не возьмешь!»

В ближайшем супермаркете он купил все — от нового костюма до нижнего белья — и переоделся. Теперь он чувствовал себя более уверенно. Новая одежда добавила солидности и уважения к себе. Вызвав в магазин такси, он отправился в морской перт Бомбея, чтобы купить билет и отплыть в страну пирамид и мумифицированных фараонов.

В агентстве морского пароходства было уютно и прохладно. Миловидная индианочка выслушала Русского, сделала запрос по компьютеру и, очаровательно улыбаясь, сказала, что господину туристу удивительно повезло — на теплоходе «Джавахарлал Неру», отправляющемся в Италию через два часа, есть одна незанятая каюта первого класса, и если господин пожелает… Разумеется, Илья Константинович пожелал и уже спустя двадцать минут поднимался на борт теплохода.

— Сэр, — вежливо поприветствовал его стюард. — Ваш багаж, сэр?

— Я сам себе багаж, — буркнул Илья Константинович. Через некоторое время зловещая двусмысленность собственной шутки дошла до него и неприятно смутила.

— Сэр, — невозмутимо сказал стюард (похоже было, что на теплоходе он привык ко всему), — разрешите показать вам вашу каюту?

Против этого Илья Константинович не возражал. Он неторопливо зашагал за услужливым стюардом по палубе. Над теплоходом уже горели яркие южные звезды. Пахло солью и винной пробкой. На пирсе никого не было, и Русской от души надеялся, что на этот раз наемные убийцы потеряли его след.

Он ошибался.

Со стороны за ним наблюдали все те же двое преследователей.

— Что он теперь — в Италию намылился? — растерянно спросил долговязый.

— Да уж не во Владик, — язвительно сказал коренастый. — Что делать будем? Билетов-то у нас нет!

— Может, в матросы наймемся?

— А у тебя матросская книжка есть? — спросил долговязый. — Ладно, посиди немного, пойду позвоню Диспетчеру, указаний спрошу.

Через полчаса он вернулся мрачный и озабоченный.

— Ну? — встретил его коренастый. — Что сказал Диспетчер?

— А что он может сказать? — зло пожал плечами долговязый. — Поговоркой ответил. Сказал: «Назвался груздем — полезай в кузов!»

Коренастый был прагматиком.

— А ведь это мысль. В спасательной шлюпке и отсидимся, — задумчиво проговорил он. — Придется лезть. Жратвы бы купить, путь неблизкий!

— За жратвой я сейчас в супермаркет сбегаю, — деловито сказал долговязый.

Сумерки сгущались над океаном, а потому вахтенный офицер теплохода не заметил две крошечные фигурки, ползущие с пирса на корабль по швартовочному канату. На середине пути коренастый судорожно хихикнул.

— Ты что? — не оборачиваясь, спросил долговязый.

— Так, — выдохнул коренастый, перехватывая канат руками и ногами. — Мультфильм вспомнил. «Ну, погоди!»

Глава 13

Разумеется, на теплоходе играла музыка. «Джавахарлал Неру» уверенно рассекал волны Аравийского моря, держа курс на Аден. Молодежь оттягивалась в дискотеке, те, что постарше, развлекались в меру своих сил и возможностей — мужчины просаживали деньги в корабельном казино, женщины прогуливались по палубам, благо погода таким прогулкам явно благоприятствовала: море было спокойным, и летучие рыбы, летавшие довольно высоко, иногда шлепались на палубы, вызывая легкую панику и любопытство. За кормой медно светилась луна. Она была такой огромной, что даже невооруженным глазом можно было заметить на ней кратеры, а в бинокль, пожалуй, был виден и американский флаг, установленный одной из экспедиций НАСА.

Илья Константинович сидел в своей каюте. Полной уверенности в собственной безопасности у него не было. Даже деликатный стук стюарда вызывал у Русского чувство тревоги и беспокойства, и он жалел, что нет при нем легкого оборонительного оружия типа автомата Калашникова или зенитного комплекса С-300. Но беспокоился он напрасно. Наемные убийцы, уютно расположившись под брезентом спасательной шлюпки, неторопливо поглощали гамбургеры и обсуждали, что им делать дальше.

— Мочить его надо, — авторитетно сказал коренастый. — Ночью, когда все спать лягут. Ночи жаркие, душные, никто иллюминаторы не закрывает. Прокрадемся — и не чешись, Вася! Делов-то, пару пуль в иллюминатор засадить!

Долговязый некоторое время раздумчиво жевал. Покончив с гамбургером, он покачал головой.

— Стратег, — презрительно бросил он. — А дальше что? В каюте обнаружат покойного русского, обшмонают корабль, найдут еще двух русских, едущих без билета. На кого падут подозрения?

Коренастый подумал.

— А мы ночью смоемся, — высказал предположение он. — Кончим клиента, спустим шлюпку и на веслах до Аравийского полуострова.

— Мысль, конечно, дивная, — согласился долговязый. — Только до Адена по прямой здесь больше трех тысяч километров. Ты, если хочешь, плыви, а я более удобного случая подожду.

Коренастый немного подумал. Видно было, что занятие это дается ему с определенным трудом.

— Так что ж? — спросил он. — Мы все время будем в шлюпке сидеть?

Долговязый пристально посмотрел на него.

— Хочешь, пойди и каюту первого класса займи. Можешь капитана заставить потесниться. А я уж здесь в засаде буду ждать.

Коренастый подумал еще немного и согласился,

— Ладно, — сказал он. — Я тогда посплю немножко, а ты подежурь.

Долговязый занял наблюдательный пункт, чтобы следить за палубой. Следить за пассажирами было бы совсем несложно, если бы не приходилось постоянно отвлекаться на коренастого, который так сладко спал, что своим храпом мог демаскировать шлюпочную засаду.

Время от времени долговязый приводил коренастого а чувство легким пинком, коренастый бормотал что-то нелестное о своем партнере, переворачивался на другой бок, и все начиналось сначала. Мало того, своим храпом он, кажется, начал привлекать акул. Долговязому показалось, что бело-серые хищницы даже принялись подпрыгивать на манер дельфинов, чтобы таким образом увидеть, кто это так сладко храпит под брезентом. Слава Богу, что индийская команда по-русски не понимала и потому на храп россиянина не обращала внимания.

Утром следующего дня Илья Константинович позавтракал, надел свои знаменитые плавки со скалящимся впереди тигром и отправился к бассейну. В конце концов, даже если тебе угрожают киллеры, человек должен попытаться найти в путешествии что-то приятное. В бассейне на палубе первого класса русалками плескались блондинки, брюнетки, шатенки и даже рыжие. Их стройные фигуры могли удовлетворить самый взыскательный вкус. Воздержание в горах Тибета и Гималаев сделало Русского не слишком взыскательным, правда, поплавав немного в голубоватой воде, Илья Константинович с горечью отметил, что его плавками здесь никого не удивишь.

Несколько разочарованный Русской вылез из воды и распростерся на нагретом шезлонге рядом с томно загорающей блондинкой неопределенного возраста. В зависимости от времени суток и выпитого спиртного ей можно было дать от восемнадцати до шестидесяти лет.

Блондинка не блистала умом, а потому охотно смеялась незатейливым шуткам волосатого араба, из шерсти которого можно было без труда связать для этой блондинки свитер. Араб, ободренный дамским вниманием, острил все острее и раскованней, с каждой шуткой подсаживаясь все ближе к объекту своего внимания. Через солнцезащитные очки Илья Константинович внимательно следил за тем, как развивается роман араба с блондинкой. Все шло к завершению, и темная лапа араба уже нависла над вожделенным белым и полным бедром проказницы, когда та неожиданно сняла шляпу и восторженно закричала по-английски:

— Смотрите! Смотрите! Это дельфины!

Ее крик вызвал оживление на борту, и Илья Константинович снял очки, чтобы внимательнее рассмотреть морских гимнастов, которые, согласно утверждениям доктора Лилли, не уступали в разумности многим представителям человеческой расы, а подавляющее большинство даже превосходили.

Крик этот разбудил коренастого. Испуганно рванувшись, он ударился головой о кронштейн крепления, хрипло бросил долговязому «Горим!» и попытался покинуть шлюпку, но долговязый успел его подмять под себя.

— Отвали от меня, противный, — бормотал коренастый. — Вот, блин, не знал, что ты такой испорченный!

— Молчи, дурак! — удерживал его долговязый. — Спалишь нас не за хрен собачий!

Между тем волнение на палубе перешло в панику. Буруны, сопровождавшие судно, расступились, открывая глазам наблюдателей нечто вроде копыта. Копыто порыскало из стороны в сторону, стеклянно блеснуло в сторону теплохода, и океан расступился, выпуская на поверхность вначале узкую темную рубку, а затем и длинный узкий корпус подводной лодки.

Некоторое время подлодка двигалась в бурунах волн параллельно теплоходу. На палубе подлодки появились странные худые моряки в тельняшках. Некоторое время они разглядывали теплоход, потом, посовещавшись, начали расчехлять пушку.

— Пираты! — с ужасом, переходящим в томное любопытство, взвизгнула блондинка.

— Экстремисты! — подняв вверх длинный и худой указательный палец, со знанием дела важно объяснил араб.

Теплоход замедлял скорость. На подлодке расплылось облако дыма, блеснула вспышка и ударил орудийный выстрел. На спокойной глади моря чуть левее теплохода «Джавахарлал Неру» вспух водяной фонтан. Повинуясь командам, подаваемым по радио, теплоход лег в дрейф. Морские разбойники меж тем спустили на воду катер, который помчался к теплоходу, надсадно ревя мотором и оставляя за собой сизый след.

Капитан приказал сбросить за борт шторм-трап, и вскоре изумленные пассажиры увидели морских негодяев вблизи. Все они были в возрасте от восьмидесяти лет, все были седы и бородаты. Руки и головы старчески тряслись. На груди каждого старика висел немецкий автомат, знакомый Русскому по фильмам его детства. Лысины стариков прикрывали черные пилотки.

— Вы есть захвачены доблестный подводниками гросс-адмирал Дениц, — на ломаном английском сообщил старший из пенсионеров. — Великий Германия находиться в состоянии война с Британией, поэтому ваш судно есть трофей доблестный немецкий подводник.

В результате недолгих переговоров выяснилось, что теплоход «Джавахарлал Неру» был захвачен подводной лодкой U-372, которая до сих пор продолжала военные действия в акватории Индийского океана, потому что ее командир не знал, что Германия капитулировала в тысяча девятьсот сорок пятом году. Узнав, что война завершилась более пятидесяти лет тому назад, немецкие моряки долго плакали, сокрушаясь о потраченном на злодейства времени. О случившемся они доложили своему командиру, тот не поверил и прибыл на борт теплохода лично. Командовал подводной лодкой U-372 капитан второго ранга цур зее Шпитц. Он долго не верил доводам индийской команды, пока не увидел в руках одного из пассажиров журнал «Плейбой». Разглядывая фотографии обнаженных красавиц, цур зее Шпитц прослезился и сказал, что теперь верит в поражение Великой Германии, ибо в случае победы фюрер не позволил бы, чтобы на такой великолепной бумаге демонстрировали свои прелести голые еврейки и славянки, ведь всему миру известно, что самыми красивыми женщинами являются немки, но они также славятся своими добродетелями и разумностью, а потому не стали бы демонстрировать себя всему миру. Цур зее Шпитц, заливаясь слезами, ушел на корму, где пытался застрелиться из табельного «парабеллума», но проржавевшее оружие раз за разом давало осечку.

После короткого митинга подводные пенсионеры Третьего рейха приняли решение затопить свою лодку, а самим следовать на теплоходе до Адена, где собирались сдаться местным властям и просить их помочь добраться до Германии. Цур зее Шпитц погоревал еще немного, одолжил у кого-то из пассажиров калькулятор и после небольшого обучения принялся деловито подсчитывать размеры полагающейся ему пенсии и сумму правительственной задолженности за время скитания по морям.

— Вот и славно, — радостно потер руки коренастый. — Теперь мы нашего клиента пришьем, а вся вина пусть на немцев ложится. Озверели, мол, от поражения и в отместку пристрелили русского гражданина! Им, значит, пахать-сеять, а нам с тобой барыш считать!

Однако любое решение легче принять, нежели осуществить на деле.

Германские подводники за долгие годы скитаний отвыкли от вин и деликатесов, поэтому стол, организованный командой и пассажирами первого класса, показался им достойным самого рейхсканцлера.

Цур зее Шпитц поинтересовался, имеется ли на корабле русский как представитель государства-победителя. Разумеется, ему был представлен Илья Константинович Русской.

— Bitte schon, — пригласил Илью Константиновича цур зее Шпитц. — Негг благородный победитель!

Далеко за полночь на корабле шло пиршество, посвященное окончательной победе над фашизмом. К сожалению, наемным убийцам не удалось принять в нем посильное участие, как, впрочем, и совершить задуманное злодейство. Дикий вопль коренастого не остался незамеченным для команды теплохода. После сдачи немецких подводников в почетный плен старший помощник с частью команды начал проверять шлюпки и обнаружил двух безбилетников. Один из них был плечист и коренаст, второй, напротив, долговяз и худ. Однако захватить неизвестных оказалось труднее, чем склонить к сдаче в плен экипаж немецкой подводной лодки. Билетов у них не было, зато было два револьвера, которые безбилетные пассажиры немедленно направили на контролеров и вежливо попросили их спустить лодку на воду. Старший помощник оказался человеком сообразительным, вскоре лодка уже покачивалась на волнах, а безбилетные пассажиры с завистью прислушивались к песне, которая доносилась с верхней палубы удаляющегося теплохода.

Из-за острова mit Medchten, на пра-сторр рречной валны, — старательно выводили старческие и уже нетрезвые голоса. , Коренастый зло плюнул в воду.

— Так и придется до Адена на веслах добираться. Ты, блин, пророк прямо, — сказал он. — Все-таки высадили, козлы! Тише ты, —сказал долговязый. — За козла и в океане ответить можно.

И точно— негласным стражем, готовым немедленно наказать сидящих в лодке за неуместное упоминание сугубо сухопутного животного, неподалеку от шлюпки из зеленой воды высунула злое зубастое рыло внушительная акула.

Коренастый показал акуле язык, поплевал на ладони, взялся за весла и принялся грести, целясь носом шлюпки в корму теплохода, с которого все еще была слышна русская песня, исполняемая немецкими подводниками: «И за боррт ее бррасает в набежавшую вад-ну!»

Глава 14

Каир был шумен и многолик, как всякий арабский город. На рынках тайно продавали кувшины с джиннами, планы захоронения кладов и древние манускрипты, где иероглифами на папирусе излагалась прошлая и будущая история мира, но только дурак стал бы тратить деньги на эти сомнительные диковины, когда рядом и совершенно открыто продавали огромные сладкие финики, нежные апельсины, полуметровых средиземноморских омаров и гигантские туши ййльского окуня, который размерами вполне мог конкурировать с молодым быком.

— Арабы на рынке выглядели привычно — как в фильмах о Джеймсе Бонде или Индиане Джонсе.

Илья Константинович полакомился в харчевне арабскими деликатесами, выпил чашечку кофе и подумал, что жизнь все-таки прекрасна и удивительна. Наемные убийцы потеряли его след, а в Каире им его никогда не найти; разве что прорицатели помогут. Но в могущество этих прорицателей Илья Константинович поверить не мог — хотя бы из-за вчерашней его встречи. Решив узнать, что ждет его в будущем, Илья Константинович зашел к одному такому предсказателю, на вывеске у которого значилось: «Рассказываю о прошлом. Предсказываю будущее. Недорого и с гарантией». Более всего Илью Константиновича умилили именно гарантии, которые давал предсказатель.

Ну, положим, предскажет предсказатель этот клиенту гибель в автомобильной катастрофе. Соответственно, гарантии даст. Так что же он — сам будет давить, чтобы гарантия пустым звуком не оказалась? Или, скажем, свадьба и долгая счастливая семейная жизнь. Тут вообще всякая ерунда в голову лезла. Неудивительно, что Илья Константинович был заинтригован.

Но тут случился конфуз. Не успел предсказатель сделать несколько магических пассов, как Русской его узнал. В роскошном одеянии древнеегипетского жреца перед ним сидел его товарищ по учебе в институте имени Плеханова Витька

Броверман.

— Здорово, Витек! — весело сказал Русской. — Я думал, тут действительно маг какой, а тут Витек Броверман с высшим экономическим образованием людям брешет. У нас Гайдар, а в Египте — Витя Броверман. Как бизнес, Витюля?

Египетский жрец не смутился. Он вгляделся в лицо Русского, узнал его, заулыбался и принялся его по-русски воодушевленно и азартно охлопывать по разным местам.

— Илюня! — ревел он. — Бог ты мой! А я думаю, что это за хрен с горы? А это Илюшка Русской! Вот встреча! Ты какими судьбами здесь?

— Путешествую я, — умолчал о наемных убийцах Русской. — Бабки есть, вот решил вокруг шарика крутануться. А ты как здесь оказался? Ты ж по окончании института распределение в Госплан получил, я думал, что ты сейчас вообще крутыми делами ворочаешь! С Примаковым здоровкаешься!

Витя Броверман немного погрустнел.

— Да ты понимаешь, — сказал он, — я последние годы в Питере жил. Поначалу, когда перестройку объявили, вообще лафа была. Я с Толиком Чубайсом кооператив открыл. Цветочками торговали. На масло с икрой хватало. Но тут Толян в приватизацию подался, а меня с моим бизнесом «тамбовские» прибили. А тут еще баркашовцы со своими листовками. Ну, папаня и заладил: на историческую родину, на историческую родину! Умрем за родной Синай! У нас в Израиле тетка жила, вот мы с ней и воссоединились. Папаня из профессоров в дворники переквалифицировался, меня в армию на год, родной Сион защищать. Настрелялся я по Палестинам, дембельнулся, хотел бабки по-быстрому срубить. Ну, подвязался с одной российской фирмой бизнес делать. «ЗИФ» фирма называлась. Я им водку «Каганович» поставлял. Накололи, суки, с голой жопой по миру пустили. А я кредитов набрал. Вот и пришлось из Израиля дергать. Здесь вот осел. Арабам гадаю. Им легко гадать, они, как дети, любой хрено-тени верят. На жизнь хватает…

Товарищество с ограниченной ответственностью «ЗИФ» было подставной фирмой Русского. Получалось, что именно он, сам того не зная, кинул товарища по институту. Мысленно Илья Константинович просил прощения у Бровермана и клялся себе, что если бы он только знал, кто стоит за поставками, то расплатился бы честно и благородно, но даже самому себе верил плохо. Уж больно лохаст оказался Броверман, такого просто грех не кинуть. Естественно, делиться своими мыслями с бывшим сокурсником Илья Константинович не стал. Чтоб, значит, не переживал напрасно и сердце зря не рвал.

Броверман закрыл свою лавочку, сбросил халдейское одеяние и оказался нормальным мужиком в белых штанах, такой же рубахе и нелепой панамке на голове, которую мог надеть лишь питерский еврей, тоскующий по родной Одессе. На мясистом носу Бровермана красовались очки в тонкой золотой оправе.

Они немного посидели в «Голубом Ниле», потом добавили в «Приюте Мессалины», а ближе к ночи окончательно определились и засели в ночном клубе «Египетские ночи», действительным членом которого Броверман являлся. Все было как в Союзе, только выпивка чужая и обслуживание не в пример качественней. Ностальгия охватила обоих.

— А помнишь? — хлопал Русского по плечу его инстяр-тутский товарищ. — Помнишь, как ты негру сосульки продаввал? Не, Илюша, у тебя уже тогда коммерческая жилка был Ты тогда бы и песок в Сахаре продать сумел!

— Да и ты, — заливаясь смехом, вспоминал Илья Константинович. — Весь курс прибурел, когда вы с Гогой Охлок мидзе чукче место в Мавзолее продали!

— Он не чукча был, — гордо поправил Броверман. из Каракалпак он был, из Нукуса!

Вспоминали Лужники, «Спартак», драку, случившуюся между фэнами после матча спартаковцев с киевскими динамовцами, потом вспомнили знакомых девочек из «Космоса», ВДНХ и Ленинские горы, потом — студенческий отряд и строительство тока в Звенигороде, вполголоса спели «А я еду за туманом», потом кое-что из раннего Высоцкого и незаметно подошли к исполнению русских народных песен, которые пели уже почти во весь голос. Стриптизерки со сцены исчезли, ансамбль начал подыгрывать певцам, и, когда очередная песня кончилась, на певцов обрушился шквал аплодисментов. Прибежал хозяин ночного клуба, долго жал руки исполнителям и даже предложил заключить с ними контракт на проведение ряда концертов. Он сулил столь щедрые условия, что даже Русской заколебался, а что касается Броверма-на, так тот был готов с самого начала и на гораздо меньшую сумму. Однако Илья Константинович вовремя вспомнил, что за ним охотятся. В таких обстоятельствах выступать с концертами в ночном клубе было равнозначно тому, чтобы повесить себя в тире в качестве мишени, и это отрезвило Русского.

— К черту, — сказал он. — Я сюда пирамиды приехал смотреть, а не бабки зарабатывать!

— Слушай, — сказал Броверман, — ты сфинксов видел? Русской сфинксов не видел. Он вообще пока еще, кроме гостиницы и базара, ничего не видел.

— Так я тебе покажу, — пообещал однокашник. — Вот только проспимся, я тебе весь Египет покажу. На рыбалку поедем, нильского окуня половим!

Нильского окуня Илья Константинович уже видел на арабском базаре и сомневался, что его кто-то ловит. Скорее можно было поверить, что это окуни ловят арабов, и, судя по их размерам, довольно успешно.

Ближе к полуночи Броверман довольно уныло предложил развеяться и сходить к девочкам.

— Я бы лучше поспал, — откровенно сказал Русской. — Тем более что сейчас международная обстановка не располагает. СПИД там, хламидии разные…

— Я бы тоже поспал, — откровенно признался Броверман, — но ты ж, Илюша, пойми, я ведь тут в действительных членах. Звание, дружище, обязывает!

Утром Русской проснулся рядом с носатой арабской красоткой и понял, что накануне выпил более чем достаточно. Он осторожно встал, боясь потревожить даму, которую сон если и не приукрашивал, то все-таки делал несколько симпатичнее.

Броверман уже был на ногах и гулко пил в холле номера апельсиновый сок. Русской тоже сделал несколько глотков и поморщился. Рассол в этой ситуации подошел бы больше.

— Ну что, поедем пирамиды смотреть? — спросил Броверман.

— Ну их на хрен, — сказал Русской. — Пошли малость похмелимся. Водку в этом заведении достать можно?

— Здесь только ночью продают, — объяснил Броверман. — Это же, дружище, не шалман какой, а ночной клуб.

— Тогда пошли поищем шалман, — предложил Русской. — А то трубы так горят, что в пору пожарную команду вызывать.

Они обошли несколько заведений. «Столичной» или, на худой конец, «Кристалла» нигде не было, только Каганович хмуро и осуждающе смотрел на них с белых этикеток.

— Блин, — сказал Илья Константинович. — Я чувствую, что в этом «Кагановиче» весь Израиль утопить можно!

— Нормальная водка, — возразил Броверман. — Градусов тридцать будет.

— А водка должна быть сорок градусов, — вспомнив Булгакова, сообщил Русской. — А потом, хрен его знает, чего сыны Сиона туда плеснули.

Броверман воровато обернулся.

— Эта еще ничего, — сказал он. — Эту еще пить можно. А вот в Россию мы только бутылки с пробками поставляли. А водку осетинскую разливали. Согласен, гадость, конечно, но какой товарный вид!

«Каганович» действительно оказался довольно крепеньким. Как и его прототип, доживший до девяноста с лишним лет. После пары рюмок организм успокоился и на все остальные вложения реагировал с тупой пьяной покорностью. Арабские специи жгли не только рот, но его противоположность.

— А вон новый русский идет, — неожиданно сказал Броверман.

Русской посмотрел. Через весь зал к ним топал мордастый полный мужик в сетчатой майке с надписью «Пошлем коммуняк в Сахару».

Мужик был в шортах, открывающих полные волосатые ноги. На голове мужика была белая бейсболка, на ногах желтели резиновые пляжные шлепанцы, на груди чернел фотоаппарат, а на толстой шее вызывающе желтела толстая цепь.

— Здорово, братила! — радостно заорал Жора Хилькевич из Мурманска. — Что ж ты в кабак тогда не пришел? Правда, стол был фуфло, весь вечер лотосы жрали, но все равно клево было. Гарик с хиппарями подрался, потом мы американцам едальники начистили. Потом вообще настоящая «Кама-сутра» была… Да ладно, Жорик зла не помнит. Ты где остановился? Пирамиды видел? Бабы здесь хреновые, но пожрать можно классно. Потрясно, братила! Прямо у пирамид в ресторанчике тушеную крокодилятину подают. Кайф чистый! Я на прошлой неделе почти полкрокодила умял, бля буду!

— Знакомься, Жора, — сказал Илья Константинович. — Мой приятель Виктор Броверман. Хилькевич скривился.

— Как же, — сказал он. — Был я у том Израиле. Бабы хитрые, так и норовят «динаму» накрутить. Какая там «Камасутра»! А мужики сплошь на бизнесе помешаны. Потому, наверное, и готовят хреново. Одна кура кошерная. Ладно, Жора зла не помнит. Ты здесь надолго? Подгребай вечером в «Империал», там много наших будет. Мы на рыбалку ездили, блин, все за деньги! Ни одного окунька не поймали, так мужики с горя крокодилов надергали. Берешь кролика, на крюк его сажаешь — и в воду. Крокодил, сученок, животина глупая, он сразу крола заглатывает — и на дно. Даже подсекать не надо! Но, говорят, на арабов еще лучшей клюет. Да ладно, другим разом попробуем! Мы вчерашний улов поварам сдали, сегодня пир в кабаке будет. Только водка у их здесь хреновая. Но это, блин, не страшно, я в Мурманск звонил, пару ящичков нашего «Муромца» заказал, сегодня самолетом подогнать должны. Ну, бывай! — Жора Хилькевич сунул каждому потную ладошку и не торопясь двинулся к выходу, рассекая темнолицых арабов, как плуг рассекает пашню Нечерноземья. На лице его была скука и довольство собой.

Броверман внимательно посмотрел ему вслед и что-то сказал на идиш. Потом повернулся к Русскому:

— Ну что, Илюша, поехали пирамиды смотреть? Тем более что там крокодилов неплохо готовят.

Глава 15

Издалека пирамиды выглядели несолидно, вроде кубиков в песочнице. Лишь на близком расстоянии они вдруг обрели внушительность и монументальность. Редкие пальмы рядом с ними смотрелись травинками. Это ж сколько народу было задействовано, сколько рабов здесь Полегло, возводя эти памятники давно почившим в бозе фараонам! Илья Константинович прикинул, какие бабки вложены фараонами в Строительство пирамид, и ощутил здоровую и белую зависть.

На прогулку по пирамиде они с Броверманом не торопились. Было довольно жарко, и для начала они попили пивка в местном баре.

Пиво было холодным, дул легкий ветерок со Средиземного моря, и настроение несколько улучшилось. Вскоре оказалось, что пиво хорошо легло на вчерашнюю выпивку. Даже слишком хорошо. Так хорошо, что они заказали виски с содовой, но содовую попросили не наливать. Бармен не удивился. Он уж привык обслуживать русских и евреев, уехавших из России в Израиль. На его взгляд, они не слишком и различались. Русские требовали водку на русском или плохом английском, евреи использовали для этого иврит, идиш или все тот же плохой английский. Вот и сейчас, выпив виски, приятели переглянулись и потребовали бутылку уже привычного и кажущегося родным «Кагановича».

— Ты не думай, Броверман не жулик, Броверман — честный человек, — говорил однокашник, то и дело хватая Русского за рукав. — Ты думаешь, я гадать не умею? Умею! Я тебе на картах могу погадать, по руке могу, даже по внутренностям черного петуха, понял? Хошь, я тебе на пиве погадаю? — С этими словами Броверман вылил остатки пива из банки на стол и принялся вглядываться в лужицу, принимающую причудливые очертания.

— Вот ты думаешь, что это твое последнее путешествие? — слегка заикаясь, сказал Броверман. — Ошибаешься! Это первое твое путешествие! Понял? Первое! И опасное! — Он ткнул в лужицу пальцем. — Во, видишь, смерть тебе грозит от арабского террориста! Думаешь, шучу? Во! — И Броверман сделал интернациональный жест, который должен был убедить Русского, что его собеседник действительно не шутит.

— Хватит, Витя, — сказал Русской. — Какие арабы! Туг от своих не знаешь, куда деться. Пошли в пирамиду, посмотрим, как там фараоны жили. — Он критически оглядел товарища и добавил: — Если нас туда пустят!

В пирамиду их пустили без замечаний и даже дали гида-экскурсовода, который тут же затрещал по-английски, словно он был тайным уроженцем Йоркшира или Уэльса. Броверману он не мешал. Броверман на ходу начал пристраиваться дремать на плече Ильи Константиновича, мычал, похрапывал со стонами и всхлипываниями, и после нескольких безуспешных попыток его разбудить Русской пристроил товарища на какой-то каменной приступке. Броверман тут же прилег и со счастливой улыбкой задремал.

Внутри пирамиды было прохладно, арабский экскурсовод продолжал что-то шустро лопотать, увлекая туриста в глубины пирамиды, и Русским овладела какая-то сонливая одурь, причины которой, впрочем, были ему совершенно ясны, но одурь быстро прошла, когда экскурсовод опасливо огляделся, достал из-за пояса большой черный пистолет и приставил его к голове Ильи Константиновича.

Только теперь у Русского широко открылись глаза, и он рассмотрел сопровождающего. Араб был худ, жилист и смугл. В левом ухе у него слезливой капелькой светилась серьга. Будь это в Америке или Европе, Русской не сомневался бы, что перед ним паренек с неправильной сексуальной ориентацией. В России серьга бы указывала, что перед ним казак, причем единственный сын у матери. На что указывала серьга в оттопыренном арабском ухе, Илья Константинович не знал. Араб был в просторной пестрой дашике. В темных бездонных глазах араба радости от встречи с Русским не было. В арабских глазах кривилась в усмешке смерть.

Илья Константинович напрягся, чтобызакричать, но араб прижал палец к губам.

— Ти-ха, — нараспев сказал он. — Инглиш? Эмерикен? Дойч?

— Русский я, — со стоном сказал Илья Константинович. — Русский я, мать твою!

Араб подумал, с сомнением покачал головой и уже на русском языке снова сказал.

— Ти-ха! Я говарю русски. Слава великому лидеру ливийского народа, имя которого знает весь цивилизованный мир! Илья Константинович закивал.

— Пав-та-ри! — приказал араб.

— Слава великому лидеру ливийского народа, имя которого знает весь цивилизованный мир! — горячим шепотом повторил Русской.

Араб погрозил пальцем.

— Па-ачему имя не называешь? — негромко пропел он. С закрытыми глазами можно было подумать, что пистолетом у головы Русского поигрывает грузин. — Не уважаешь, да?

Илья Константинович судорожно проглотил слюну. Даже под угрозой четвертования он не смог бы сейчас назвать имя или даже фамилию известного всему миру революционного ливийского лидера. Мабарака? Или Джавахарлал? А может, Джардет? Он искоса посмотрел на араба. Тот так же косо и выжидательно смотрел на него.

Илья Константинович прикрыл глаза. «Господи! Да за что же мне эта кара небесная?! Я ведь и телевизор-то дома не смотрел. Разве что боевики по видаку, дак это ж не в счет. Я ж вне политики, Господи! Да вразуми же меня!»

— Не знаеш-ш-шь? — шипяще, словно кобра, прошептал араб. — Или не хочешь знать?

«Да ты мне только подскажи, — подумал Русской. — Ты мне только намекни. Я его вовек не забуду. Бейбулла? Саддам? Нет, это в Кувейте царя так звали. Имя Саддам, кличка Хуссейн. А какой? Первый или второй? Да какая разница! Хлопнет тебя сейчас этот приверженец Аллаха именем ливийской революции за политическую неграмотность. Кеннеди пристрелили, Анвара Саддата взорвали, а ты кто? Мелкая политическая блоха на фоне египетской пирамиды! Ну, вспоминай, Илюша, вспоминай, листал же в сортире газеты! Джа-махерия? Иеремия? Дауд? Нет, не так. А как? Мустафа? Английская команда еще такая была. Кардифф? Курбаши?»

Илья Константинович перекрестился и принялся жестами показывать, что не может говорить. — Больной? — участливо спросил араб, почесывая затылок стволом пистолета. Он посидел в раздумьях на корточках, еще раз почесался пистолетом и решил: — Аллах милосерден. Он тебя вылечит. — Посидел еще немного и объявил: — Плохо, что ты не американец. Я бы тогда потребовал прекратить бомбежки Ирана. — Подумал и деловито добавил, как заядлый китайский троцкист: — Ладно, я тебя за капитуляционные настроения российского правительства пристрелю. Во славу Ливийской Джамахерии!

Черный зрачок ствола был злым, как глаз самого араба. «Вот и смерть пришла, — совершенно отстраненно, будто не о себе, подумал Русской. — Даже крокодилятинки тушеной не отведал». Мысль эта была идиотской, как, впрочем, и все мысли, которые приходят в голову перед смертью. Илья Константинович крепко зажмурился и увидел аппетитный кусок зажаренного мяса с фантастическими приправами на огромном блюде. Перед блюдом сидел Жора Хилькевич из Мурманска и, подмигивая Русскому, резал мясо на куски. Русской чуть не заплакал. «Господи! Да что же это, даже лица родных перед смертью не могу увидеть!»

Сухо щелкнул выстрел. Илья Константинович открыл глаза и увидел, что находится в длинном и пустом каменном туннеле. «Так вот ты какой, тот свет!» — тоскливо подумал Русской и неверными шагами отправился искать Чистилище, чтобы узнать у тамошних бюрократов, куда его все-таки распределили — в Рай или Ад?

Араб лежал на каменном полу, все еще сжимая рукоять пистолета.

Лицо его выражало крайнюю степень возмущенного удивления. Он уже привык к тому, что терроризмом на Ближнем Востоке занимаются исключительно арабы, поэтому чужой выстрел воспринял как посягательство на основы всего ближневосточного мироустройства.

— Ты с ума сошел! — сказал, появляясь из узкой ниши, коренастый. Белый и упакованный, он походил на мумию. —

На хрена ты араба грохнул? Мужик даже политических требований заявить не успел!

Долговязый присел над трупом, посмотрел в стекленеющие удивленные глаза покойника из третьего мира.

— Обидно мне стало, — объяснил он. — Мы с тобой за ним до самого Египта на лодке гнались, руки себе в кровь стерли, а тут — на тебе: «Здравствуйте, господа, я ваша арабская тетя, пришла вас грохнуть во имя процветания и счастья мусульманского мира!» Хоть бы католик убивал, я бы и пальцем не пошевелил, но мусульманин! Какое он право имеет чужие заказы выполнять?

? Не, братила, ты чокнутый, — искренне поставил диагноз коренастый. — А че ж ты его тогда вторым выстрелом не подстрелил?

Долговязый мечтательно вздохнул:

— А пусть он еще немного побегает, братан. Понимаешь, я в детстве Жюля Верна любил. И так мне мечталось по Африке проехать!

— Блин, да ты романтик! — негодующе вскричал коренастый. — С чего ты взял, что он именно в Африку, а не в

Европу подастся?

— А куда ж ему еще? — удивился долговязый. — Он ведь понимает, что в Европе стольких постреляли, что тамошняя полиция уже и помочь не может. У него одна надежда — подальше от цивилизации, поближе к мухе цеце.

— Африка большая, — сказал коренастый. — Где мы его искать будем? По Сахаре пешком бродить?

— Чего гадать? — пожал плечами долговязый. — Поехали в Каир. Диспетчеру звонить будем.

В Каире, положив телефонную трубку, долговязый улыбнулся.

— Где у нас атлас мира? — спросил он. — Ищи, где эта долбаная Найроби находится. А я пока на базу арабских ВВС смотаюсь. Там нам Диспетчер вертолет заказал.

— Вертолет? — Коренастый потер руки. — Это отлично! Главное, чтобы ракеты на нем были. Хоть он и не слоя, но по саванне мы нашего клиента погоняем!

Глава 16

Куда только не занесет испуганного человека!

Илья Константинович уныло смотрел на расстилающуюся под самолетом рыжую саванну, изредка разрезаемую голубыми полосками рек и зелеными пятнами буйной растительности близ озер. Баобабы сверху казались небольшими кустиками, вокруг которых сновали игрушечные пятнистые .жирафы. Пару раз Илья Константинович заметил отдыхающих в тени львов. Около них краснели какие-то клочья, но рассмотреть их не удавалось из-за скорости самолета. Да может, это и к лучшему. Кто знает, чем они питаются, эти самые цари животного мира!

Вдруг на земле прямо по курсу самолета заклубилась рыжая пыль. Сначала Русскому показалось, что движется пылевая буря, но это оказалась не буря, а испуганное стадо антилоп, за которыми кто-то гнался. Летчик-негр восторженно завертел белками глаз, показал бване пассажиру большой палец и сделал вид, что вгрызается в собственную руку, причем сделал это так натурально, что Илью Константиновича прошиб холодный пот. Закончив с самоед ством, негр снова показал большой палец.

Теперь уже Русской поглядывал на негра с некоторой опаской, пытаясь сообразить, что чернокожий летчик все-таки хотел ему сказать. Негра с его старенькой «дакотой» Илья Константинович встретил в аэропорту. Негр кого-то привез, а Илья Константинович очень хотел улететь, причем ему было все равно, куда лететь, лишь бы подальше от пирамид. За пятьсот долларов негр готов был доставить его даже в Антарктиду, но Илья Константинович счел себя неподготовленным к климату южного материка и решил лететь в Найроби. Город этот понравился Илье Константиновичу своим названием и безопасной удаленностью от пирамид.

Уже в полете выяснилось, что негр не понимает по-русски, да и английский язык Русского он понимал с трудом.

Поэтому в полете они больше изъяснялись жестами, но даже этот интернациональный язык не всегда был понятен обоим.

Пейзаж был довольно однообразен, и Илья Константинович задремал. Проснулся, он от того, что «дакота» принялась выписывать в воздухе фантастические виражи. Негр что-то зло кричал, вцепившись в штурвал черными руками, и закатывал глаза, время от времени отчаянно проводя себя ладонью по горлу. Похоже было, что полет подходил к концу, а негр все-таки — как Русского предупреждали в Каире — оказался людоедом и готовился зарезать его, как только закончит ритуальный полет. Илья Константинович нащупал крестик за пазухой, сжал его в кулаке и принялся молиться, судорожно и бессвязно перебирая знакомые обрывки молитв. Ни одной из них Илья Константинович не знал до конца.

Мимо пролетела сияющая молния, горизонт снова вздыбился, и «дакота» устремилась в пронзительную синеву неба. Глядя вниз, Илья Константинович сначала заметил червеобразную дрожащую тень на земле, а потом разглядел узкую змейку вертолета, над которым сверкал диск вращающегося винта.

Их атаковали! Илья Константинович не был военным, он и в армии никогда не служил по причине врожденного плоскостопия и пупковой грыжи правого предсердия. Некоторые скажут, что такой болезни и нет вовсе, но ошибутся, потому что кому, как не родной матери Ильи Константиновича, было знать, чем именно болеет ее сын, которому пришло время служить в армии. Но даже не будучи военным, Русской понял, что вертолет преследует именно их, он даже понял, почему этот вертолет их преследует, но тут из-под вертолета снова вылетела огненная стрела, и она летела так, что даже сомнения не возникало — «дакоте» от нее не уйти. Тут и молиться стало поздно, воздух вокруг вздыбился, обшивка самолета стала расползаться, и негр за штурвалом вдруг заматерился, как показалось Русскому, по-русски, потому что все стало ясно без перевода. Самолет предсмертно взревел и устремился к земле.

«Вот гады, — подумал Илья Константинович. — Все-таки достали!»

С этой отчаянной мыслью он и потерял сознание и потому не видел, как самолетик разломился пополам при ударе об огромный баобаб, его самого выбросило из кабины и по высокой дуге швырнуло в густую траву…

А очнулся он от того, что рядом с ним кто-то стоял. Илья Константинович не сомневался: его пришли добивать убийцы, а потому глаза открывал медленно и неохотно. Открыв их, он увидел пигмея.

Пигмей был маленький, как и полагалось пигмею. У него была большая голова с курчавой копной черных волос, обвивавших небольшую берцовую косточку, ради украшения прилаженную над теменем, большие любопытные глаза и плоский нос с раздутыми огромными ноздрями, словно пигмей однажды учуял запах жареной антилопы, запомнил его и теперь так и скитается по саванне и лесам в поисках знакомого запаха. В нос пигмея было продето небольшое кольцо из желтого металла. Судя по внешнему виду, когда-то это кольцо было обручальным. На щеках пигмея белели длинные белые полоски, нанесенные в два ряда от ушей к подбородку.

Пигмей был голым, блестящим и сжимал в руке копье, сделанное из кости неведомого зверя.

Увидев пигмея, Илья Константинович облегченно закрыл глаза, расслабился и стал ждать, когда его начнут свежевать на жаркое. А чего еще ждать от дитяти африканского леса?

— Заблудился? — спросил по-английски пигмей. — Или от экспедиции отстал?

Голос у него в противоположность внешнему виду был зычным и по-мужицки хриплым.

Илья Константинович осторожно приоткрыл один глаз. Пигмей сидел на корточках совсем рядом, и, взглянув на него, Русской наконец-то понял смысл поговорки «на семерых рос, а одному достался».

— Дойч? — удивленно спросил пигмей. — Итальяно? Русской молчал. Теперь уже он молчал на всякий случай, если у этого африканского аборигена какие-то напряги со славянскими народами. Хотя какие разногласия могли быть у дикаря с цивилизованными людьми? Возможно было, пожалуй, лишь одно разногласие — дикарь планировал из цивилизованного человека сварить суп, между тем как цивилизованный человек мог согласиться разве что на шашлык, да и то после длительных уговоров.

— Идиш? — снова спросил пигмей и осторожно кольнул йайденыша в ягодицу копьем. — Живой хоть?

— Последняя фраза прозвучала с нескрываемым рязанским акцентом, что очень удивило путешественника.

— Живой, — с усилием отозвался он, с опаской ожидая дальнейших шагов аборигена.

— Русский? — Пигмей отбросил копье, встал на маленькие черные ножки и широко раскинул крошечные ручки. — Русский! Ну, идьи ко мне, Ванья!

Русским языком пигмей владел очень неплохо. И неудивительно: шестнадцать лет назад пигмей был одним из студентов Международного университета имени Патриса Лумум-бы, который окончил с отличием, несмотря на то что большую часть времени посещал не лекции, а московские кафе и рестораны. Не одна официантка была покорена агрессивными любовными натисками крошечного уроженца Африки Мго-ло Нголо, который в сводках наружного наблюдения столичного КГБ того времени проходил под псевдонимом «Принц». Мголо Нголо регулярно получал с далекой жаркой родины посылки с корой таинственного дерева йохимбе, о котором в те времена было известно лишь старцам из Политбюро, и тем приходилось давать подписку о неразглашении. Сделать это старцам было нетрудно, хотя многие интересовались, откуда у них такая любовная прыть, которой обладают лишь темпераментные чернокожие африканцы. Тайную причину этой невероятной способности надежно скрывал склероз, присущий подавляющему большинству партийных руководителей того времени. Сам Мголо Нголо корой родного дерева пользовался лишь для того, чтобы восстановить силы и душевное равновесие, а среди московских путан и официанток слыл колдуном за половую неистощимость и изобретательность и получил ласковое прозвище Кукленок. Время учебы прошло незаметно, Мголо Нголо окончил университет, получил диплом и стал самым ученым пигмеем африканского материка. Некоторое время он пытался заниматься научной работой, изучал саванну и лес, пока однажды не понял, что знания преходящи, но истинное его призвание — быть охотником. Мголо Нголо повесил европейский костюм в шкаф в просторной квартире города Найроби, попрощался с ведущими специалистами института, в котором он работал, и навсегда ушел в лес. Надо смотреть правде в глаза — охотник из Мголо Нголо получился отменный. Неутомимый в постели, он оказался неутомимым и в лесу, благо искать кору дерева йохимбе здесь не приходилось, достаточно было протянуть руку и надрать свежей коры прямо с дерева. Вскоре шею ученого пигмея уже украшало ожерелье, в котором среди прочих болтались когти льва и леопарда, но главной достопримечательностью ожерелья был длинный наманикю-ренный ноготь Голливудской кинозвезды Лайзы Маденны, которая, устав от съемок эротических фильмов, отправилась в Африку на сафари, где и подпала под обаяние своего чернокожего курчавого Кукленка настолько, что по его просьбе добровольно рассталась с длинным ногтем указательного пальца левой руки, удалив его в одной из клиник Найроби под местным наркозом.

Ловко перепрыгивая через толстые корни огромных деревьев, Мголо Нголо не забывал на ходу лакомиться вкусными личинками и жирными гусеницами и громко удивлялся тому, что Русской не следует его примеру.

Племя пигмеев располагалось в небольшом поселке из сборных американских домов с кондиционерами, ванными и туалетными комнатами. Впрочем, надо прямо сказать, что американскими туалетами пигмеи практически не пользовались, каждый из них с туалетом не расставался никогда. Туалет этот представлял собой две небольшие палки. На одну из них пигмей опирался при отправлении естественных на-добностей, второй в случае необходимости оборонялся от неожиданного внешнего врага. Пользование туалетом в походных условиях требовало от пигмея мужества, зоркости и твердой руки.

К своему удивлению, в домике Мголо Нголо наш путешественник обнаружил довольно много книг на русском языке. В основном это были справочники, касающиеся лечения венерических и простудных заболеваний, но была среди них и художественная литература в пестрых обложках, преимущественно издания последних лет. Это указывало, что Мголо Нголо так и не порвал связей с далекой Россией, более того, можно было даже сказать, что он продолжал жить ее интересами. Здесь были книги Бориса Ельцина и Александра Коржакова, Владимира Жириновского и Геннадия Зюганова, полное собрание сценариев «Кукол», написанных Шен-деровичем… И — что это? Русской потянул к себе книгу. Нет, он не ошибся — в руках у него была книга легендарного Столярова под названием «Детский мир». Именно о ней говорил с восторгом японский фантаст Матумара Куригара.

Илья Константинович поклялся, что не покинет гостеприимного хозяина, пока не прочитает эту книгу и не составит о ней своего мнения.

Вечером племя по случаю прибытия высокого русского гостя устроило пир. Поданы были жареные уши дикой свиньи, салат из гусениц, тушеные длинноусые тараканы, но из всех поданных блюд, к изумлению пигмеев, Русской налегал лишь на тушеное мясо, да и то пока не узнал, что это мясо крокодила, пойманного на живца в лице престарелого пигмея, достигшего пенсионного возраста.

Пили много. Напиток ударял в голову, и от его употребления отнимались конечности. Мголо Нголо называл алкогольный напиток «жеванкой», что в общем-то не противоречило истине, так как он являлся конечным продуктом брожения ингредиентов, терпеливо нажеванных старухами племени.

После выпивки душа потребовала песен. Свои песни у пигмеев были в достаточной степени заунывны и веселью не способствовали, но когда за дело взялись Мголо Нголо и Илья Константинович, дело сразу пошло на лад. А все потому, что они с Мголо Нголо пели на русском языке все, что помнили, начиная с бессмертного шлягера «Я ворона» и кончая частушками, печатавшимися в «Комсомольской правде». Русскому языку Мголо Нголо обучил все племя, особенно виртуозно пигмеи пользовались ненормативной лексикой славян, лексика эта не раз помогала пигмеям в трудных жизненных ситуациях.

Поэтому если не все, то большая часть песен обитателям леса была доступна. Шлягер пигмеям понравился потому, что ворона у них почиталась за священную птицу, а частушки не могли не понравиться своим задором и острым политическим содержанием.

Ой, подружки, хохочу, Селезнева я хочу. Завалилась бы в кровать и давай голосовать!

Пигмеи не знали, кто такой Селезнев, но сама перспектива завалиться с кем-то в кровать приводила их в радостное возбуждение.

И наоборот, рев негодования вызвала следующая частушка, начатая Русским и подхваченная их предводителем:

На печи — дедок голодный, бабке к деду хода нет:

у него на печке модный нынче суверенитет!

Тут пигмеям было недоступно понятие печки, ведь, кроме костра, они иных искусственных источников тепла не знали, но то, что бабке по каким-то причинам не было ходу к деду, воспринималось ими как настоящая человеческая трагедия.

А частушка со словами

Есть у рыбы чешуя,

то-ихтиология.

Нету в доме ни…

И хоть плачу налоги я.

—снова вызвала рев восторга, потому что, несмотря на большое количество непонятных слов, звонкое исполнение на два голоса известной пигмеям ненормативной лексики делало частушку задорной и общедоступной.

Под частушки и «жеванка» расходовалась как никогда.

А в это время среди непроходимых зарослей и переплетения лиан африканского леса зло и страстно шептались два человека. Разговор их то и дело прерывали шлепки, которыми люди пытались бороться с обнаглевшим гнусом и иными кровососущими паразитами.

— Поют, — неопределенно сказал баритоном один.

— Да, — согласился угрюмый бас. — Нет, ты посмотри на этого козла! У него и здесь все схвачено! Откуда он вождя этих пигмеев знает? Нет, ты видел — они к нему как к родному…

— Тише, — осадил собеседника баритон. — Услышать могут. И словами зря не бросайся — за козла и в Африке ответить можно.

И так зло сверкали глаза затаившихся в джунглях людей, что гиены переставали выть и испуганно охватывали лапами детенышей. А джунгли продолжали жить своей обычной ночной жизнью: пронеслись куда-то отчаянные нетопыри, не спеша проползла за молоком в африканскую деревню пятиметровая черная мамба, стрекотала в кронах деревьев какая-то мелкая сволочь, и на реке слышались тяжелые всплески — крокодилы глушили хвостами в заводях рыбу.

Глава 17

Вот уже около часа они шли по саванне. Илья Константинович изнемогал от жары и обмахивался пальмовым листом, пытаясь отогнать москитов и липкий горячий воздух. Идти голым Илья Константинович категорически отказался, но сейчас он уже начал сожалеть о своем отказе, и только чувство достоинства, присущее цивилизованному человеку, не позволяло ему снять штаны.

— Скоро, скоро! — успокаивал Мголо Нголо. — Гиена вспотеть не успеет, как мы уже будем на месте.

Выслушав историю Русского, Мголо Нголо сказал, что помочь ему может только большой белый вождь, который много-много лун назад прилетел в саванну на большой белой стрекозе и объявил себя царем всех племен, живущих по обе стороны озера Виктория. Тотемом его был злой зубастый крокодил, и ходили слухи, что сильнее большого белого вождя никого нет, он даже побил в колдовском состязании и Мьяни Пьяни, и Хумб Баулу, и Умугуну Нгуну он тоже победил и заставил уйти с берегов озера к вулкану Карисимби, где Умугуна Нгуна каждый день натирается пеплом и просит подземных богов дать ему силы и мощи, чтобы побить большого белого вождя и вернуться на озеро.

Но большой белый вождь непобедим, потому что у него есть маленький медный вулкан, из которого вождь ежедневно пьет кипящую лаву, кроме того, у вождя есть толстая книга С заклинаниями, которые позволяют ему вызывать духов холода и дождя. Еще у большого белого вождя есть штаны, •почти такие же, как у Русского, еще у него есть вторая твердая голова, только белая и без глаз. Еще у большого белого вождя есть стеклянная бутылка, на которой изображен бородатый Расступ, и, если смотреть сбоку, этот Рас-ступ даже мигает одним глазом. Километра через полтора Русской обнаружил, что под перечисление имущества большого белого" вождя по саванне и бежится быстрее. Остальные пигмеи сопровождали рассказ одобрительными пронзительными песнопениями. Еще через пару километров пигмей на хорошем русском языке сказал, что он не врал, но, как говорится, здорово преувеличивал. Насчет второй головы и запасных глаз, как и насчет белых штанов и бутылки с Расступом, Мголо Нголо не врал. А в целом большой белый вождь колдун не слишком сильный, он, как и Илья Константинович, тоже из России, зовут его по-простому — Председателем, и вулканом своим он знающего человека никогда не обманет, потому что, живя в России, Мголо Нголо такие домашние вулканы видел у многих, никакой лавы в них нет, просто они делают воду горячей. А что касается книги заклинаний, так это просто избранные сочинения А. С. Пушкина, известного русского поэта, правда, в жарких условиях Африки стихи этого поэта и в самом деле обрели некую магическую силу — видимо, сказала свое веское слово африканская кровь и родословная гения.

Не вызывало никакого сомнения, что строки

Пускай же ввек сердечных ран

Не растравит воспоминанье.

Прощай надежда; спи желанье;

Храни меня, мой талисман.

спасительны при несчастной любви или при нерасчетливо активном потреблении коры дерева йохимбе, и, напротив, строки

Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея.

Феб, увидев ее, страстаю к ней воспылал.

Нимфа плод понесла восторгов влюбленного Бога;

Меж говорливых наяд, мучась, она родила…

хорошо читать в ночь зачатия и бурной страстной любви. Несомненно, подобные заклятия окажутся весомыми, и если их читать семь лун перед любовными битвами с женой, то она непременно зачнет наследника или наследницу. Важно, чтобы заклятие это читалось с расстановкой и без ошибок и обязательно сопровождалось совокуплением, в противном случае читать его бесполезно.

Если трижды произнести строки

Ворон к ворону летит, Ворон ворону кричит:

Ворон! Где б нам отобедать? Как бы нам о том проведать?

то обязательно появится возможность подкрепиться чем-то существенным и питательным, а жирные вкусные гусеницы вообще будут попадаться на каждом шагу. Строки же

Орел бьет сокола, а сокол бьет гусей;

Страшатся щуки крокодила.

От тигра гибнет волк, а кошка ест мышей.

Всегда имеет верх над слабостию сила!

прочитанные перед битвой с врагом, ведут к несомненной и быстрой над ним победе.

Легко запоминались заклинания, вызывавшие дождь и грозу, землетрясения, обеспечивавшие большие урожаи и удачную охоту. В томике избранных заклинаний находились и такие, что повышали интеллектуальные способности, снижали или усиливали потенцию, врачевали раны людей и скота, делали безвредными яды, усмиряли крокодилов в мутной воде, лишали силы водяного демона Тама Гочу, что, по поверьям пигмеев, жил в озере Виктория, а некоторые заклинания даже усыпляли слонов. Несколько сложнее были заклинания, прекращавшие родовую вражду, изгоняющие из людей злых духов или позволяющие найти твердые белые камни, высекающие друг из друга искры.

Остальные заклинания мог запомнить только выдающийся представитель своего племени и великий охотник вроде Мголо Нголо, который легко трусил рядом с Ильей Константиновичем, положив ружье на плечи.

Подобно птичке беззаботной И он, изгнанник перелетный, Гнезда надежного не знал

И ни к чему не привыкал. Ему везде была дорога, Везде была ночлега сень;

Проснувшись поутру, свой день Он отдавал на волю бога, И жизни не могла тревога Смутить ее сердечну лень…

Открылась деревня, хижины ее были искусно сплетены 'из пожелтевших высохших ветвей и пальмовых листьв. Забор вокруг деревни напоминал плетень, что ставят казаки вокруг дворов по-над Доном.

На входе в деревню висел кусок выцветшего кумача, на котором, к своему великому изумлению, Илья Константинович увидел сделанную по-русски надпись «Колхоз „Тихий Нил“. Добро пожаловать!» Ниже белели стихотворные строки, которые менее устойчивого к стрессам человека могли ввергнуть в пучину безумия:

Восстань, пророк! И виждь, и внемли, Презрев красу родной земли, пришли мы на чужую землю и тыном гордым оплели!

Под кумачовым плакатом сидел негр средних лет и играл на гармошке. Несмотря на то что негр был черным и в набедренной повязке, играл он такую знакомую и родную мелодию, что у Ильи Константиновича слезы на глаза навернулись. И не зря они навернулись, ведь играл негр мелодию, что с детства была знакома каждому россиянину — «Ой, мороз, мороз».

Пигмей подошел к негру, тот резко сжал мехи своей вздохнувшей тальянки и некоторое время о чем-то поговорил с Мголо Нголо. Тот вернулся к товарищам и сделал успокаивающий жест.

— Все в порядке, — сказал он. — Председатель в правлении.

В самой большой хижине, стоящей посреди деревни, слышались голоса. Около хижины торчало несколько острых кольев, над которыми висел пояснительный кумачовый транспарант, на котором белыми буквами было начертано: «Наши отстающие». К облегчению Ильи Константиновича, колья были пусты и лишь на одном из них виднелся бурый косой мазок, похожий на кровь.

В хижине прямо на полу, скрестив ноги, сидели несколько человек. Один был с косматой копной волос и в жуткой бело-красной маске. Человек этот негромко, но мелодично постукивал в барабан, то и дело закатывая глаза и шевеля толстыми губами. У второго негра не было руки и ноги. Негр был тосклив и хмур. Третий, похожий немного на негра губами и приплюснутым носом, был совсем не негр. Он был белым, загоревшим до черноземной густоты.

Лженегр что-то строго выговаривал настоящему чернокожему, который не выпускал из рук барабана. Красно-белая жуткая морда покорно кивала.

— И больше никаких жертв, — донеслось до Ильи Константиновича. — Никаких, ты меня понял? Странное дело, говорили на русском языке.

— Посмотри на Бумбу, — продолжал непонятный белый. — Вот до чего его твои игры с крокодилами довели! Урожай тот же, а у человека ни руки, ни ноги.

— Это не из-за меня, — сказал негр в маске. — Это из-за Бумбы. Кто же по частям жертвы приносит? Вот если бы крокодилы его всего съели, то у нас и буйволицы молока бы вдоволь давали, и хлебное дерево три раза в год родило. А он что? Даст полруки откусить, а потом орет, как больной слон, на всю саванну.

— Я сказал, — нахмурился старший. — Еще одна конечность, и ты у меня сам живцом станешь. Ты меня понял, Не-негро?

— Понял, — хмуро и неохотно сказал Ненегро. — Как тебя не понять, о великий Председатель!

Тут Председатель повернулся к выходу и увидел пигмея .Мголо Нголо и не известного ему белого человека.

— А это еще кого ты мне притащил? — недовольно спросил пигмея Председатель.

— Здравствуйте, — сказал Илья Константинович, делая шаг вперед. — Собственно, я из России…

— Журналист? — Лицо Председателя исказилось гневом. — Погоди, Ненегро, кажется, сейчас тебе будет работа!

— Я предприниматель, — сказал Русской. — Кажется, вы меня неправильно поняли.

— Жулик! — сказал Председатель. — Хватай его, Ненегро! Вот тебе жертва! Посмотрим, будет ли с ней богаче наш урожай!

Илья Константинович Русской и опомниться не успел, как его свалили на землю умелой подсечкой и спеленали крепким травяным канатом.

— И сюда добрались! — гневно сказал Председатель. — Ладно, в России вы все прихватизировали, теперь уже и до свободной Африки добрались?

Недоразумение выяснялось долго и по-африкански неторопливо.

Наконец Ненегро с сожалением развязал Илью Константиновича, а председатель в знак примирения подарил ему зуб не известного науке животного Тама Гочи.

— Извини, брат, — похлопал он Русского по плечу. — Вижу, что ты наш, можно сказать, селянин. А я уж было тебя за последователя Чубайса принял!

Илья Константинович Русской и в самом деле был ярым поклонником Анатолия Борисовича Чубайса, но признаваться в этом Председателю, естественно, не собирался ввиду такой явно выраженной недружественной реакции последнего на деяния рыжего приватизатора.

Постепенно разговорились. Мголо Нголо достал было большую сушеную тыкву с «жеванкой», но Председатель остановил его небрежным жестом, и место на столе занял про зрачный стеклянный поплавок рыболовецкой сети, наполненный кристально чистой жидкостью, пригубив которую, Илья Константинович немедленно признал превосходный арбузный самогон.

— Вот так и живем, — сказал Председатель. — Эй, Ненегро, тащи, брат, закуску. Только смотри не оплошай, среди нас последователей Бокассы нет!

Глава 18

Застолье располагает к беседе.

Попробуйте сами сидеть за столом, раз за разом опрокидывая стопки с водкой, и вы поймете, что простая пьянка противна самому понятию застолья. Прежде всего оно предполагает человеческое общение. Говорить можно о чем угодно. Есть застолья, которые предпочитают разговоры о женщинах, другие — самоценные — ограничиваются разговорами о самой выпивке, ее качестве и способности отдельных лиц ее потреблять в умеренных или неумеренных количествах. Иные застолья посвящены глобальным космическим проблемам, есть и такие, на которых ведется обязательный разговор о видах на урожай или перспективах, скажем, животноводства. Некоторые застолья посвящены исключительно работе или нестройному исполнению народных песен. Но застолье без тостов и бесед равносильно стопке без закуси, а потому по сути своей противозаконно и противоречит всему развитию человеческого общества. Уж лучше тогда вообще не садиться за празднично накрытый стол!

За нашим столом разговор шел о перспективах освоения Африки.

Иван Николаевич Хлеборобов в Африке оказался случайно. Еще недавно он был председателем преуспевающего колхоза-миллионера имени Бориса Викторовича Савинкова. Разумеется, что в честь боевика-эсера колхоз назвали исключительно по невежеству первого председателя, который еще в приснопамятном тридцать седьмом году отправился повышать свой культурный и общеобразовательный уровень в районы Подкаменной Тунгуски. Районное начальство долго гадало, как им переименовать колхоз, склоняясь к привычным героям гражданской войны типа Тимошенко, Щорса, Сергея Лазо или, на худой конец, Михаила Тухачевского. Наконец остановились на маршале Тухачевском и о том направили телеграмму в ЦК и Верховный Совет. Телеграмма подоспела аккурат к процессу над военачальниками, где Михаил Тухачевский был не из последних обвиняемых. Разумеется, инициатива районного начальства никому не понравилась и была соответствующим образом наказана, а колхозу возвращено первоначальное название, и московское начальство постановило считать Савинкова красноармейцем продотряда, зверски замученным белоказаками в донской станице Подтелковская.

Колхоз долгое время был в середняках, и название его в прессе не звучало, поэтому репрессированных и наказанных за весь период сталинского правления не было. А после XX съезда партии ко всем репрессированным начали относиться с известным сочувствием, и даже Никита Сергеевич Хрущев, встретив однажды в посевной сводке эсэровский колхоз, удивился так, что распорядился оказать савинковцам посильную финансово-хозяйственную помощь, в результате которой колхоз начал стремительно развиваться и вскоре обрел капиталистический статус, поскольку всем со школьной скамьи известно, что миллионеров в нашей стране нет, а если и есть, так все подпольные, навроде осмеянного знаменитыми советскими сатириками жулика Корейко.

Хлеборобов работал в колхозе всю жизнь, начав трудовую деятельность со штурвального на комбайне; заочно окончив сельхозинститут, он прошел все колхозные низовые должности от управляющего отделением, механика, агронома и в конце семидесятых занял пост председателя, получив доступ к кремлевской вертушке и спецраспределителю продуктов, который, говоря по совести, именно он и делал изобильным.

Все шло хорошо, но грянула перестройка. Однажды, проснувшись, Иван Николаевич Хлеборобов обнаружил, что прежнего колхоза нет, а вместо него образовалось несколько фермерских хозяйств, по которым энергично растаскивалась бывшая колхозная техника. Иван Николаевич кинулся в район, а потом и в область, но руководители всех рангов объяснили, что такова теперь политика партии и правительства, и предложили бывшему председателю поехать в далекую Африку сельскохозяйственным специалистом, «а то в Африке, сам понимаешь, ни пахать, ни сеять не умеют, потому они там с голоду мрут». Ивану Николаевичу колхоз было шибко жалко, к тому же дети уже выросли, и, таким образом, на родной земле его уже ничто не держало. Поэтому он согласился поехать в Африку и был направлен в эти места, чтобы научить аборигенов, что, как и, главное, когда сеять. Аборигены сеяли, как местные боги на душу положат, никакой научной агросистемы они не применяли и передовыми методами агротехники не пользовались. Работали по старинке перед полевыми работами местный колдун Ненегро скармливал одну-две жертвы многочисленным крокодилам, и после этого негры с заунывными пениями отправлялись на поля. Урожаи, правда, были небогатыми.

Поэтому Хлеборобов сразу все взял в свои руки: жертвы частично запретил, попросил прислать ему минеральных удобрений, а главное — рассказал аборигенам об Агропроме, передовых методах хозяйствования, обязательности паров и квадратно-гнездовом методе посевов.

Негры рассказы приняли очень живо, а колдун воспринял Агропром как весьма могущественное божество. Не возражали аборигены и против объединения в коллективное хозяйство. Послушав объяснения Хлеборобова, один из негров, некогда учившийся в колледже американских миссионеров, весело сказал: «Понял. Это как групповой секс — всегда сачкануть можно». После этого идею коллективизации восприняли с истинным энтузиазмом, и на африканской земле появился колхоз «Тихий Нил». От реки Нил он находился достаточно далеко, чтобы местные жители вкладывали в название какой-то смысл.

Однако надо было честно признать, что работали негры с огоньком.

Только колдун Ненегро время от времени вносил сумятицу в слаженные ряды тружеников африканского Нечерноземья, поскольку от жертвенной практики отказываться не собирался, только сменил злое божество Пеликана на доброе божество Агропром. С трудом удалось уговорить его перейти к условному жертвованию. Колдун хмуро отнекивался, но потом с доводами согласился, однако лишь с тем, что ему все-таки позволят окунать в воду руку или ногу условной жертвы.

Вот за случайное членовредительство и пенял перед приходом гостей Председатель колдуну Ненегро.

— А урожаи? — поинтересовался Илья Константинович. —

Урожаи действительно выросли?

— Какая разница? — беспечно махнул рукой Председатель. — Главное, что коллективно все. У нас, брат, так — что потопаешь, то и полопаешь. А урожаи, они, брат, обязательно будут!

Выпили за будущие урожаи. В это время у ворот в деревню нетерпеливо засигналил автомобиль.

— Это еще кого принесло? — нахмурился Председатель.

— Туристы, наверное, — беспечно махнул рукой Мголо Нголо. От выпитого самогона он покрылся явственным серым налетом. — Кому еще по нашей саванне на автомобилях ездить!

Полог на входе в хижину колыхнулся, и на пороге ее показался мордастый мужик в сетчатой майке с надписью «Полюбил Бориса Билл, он так Монику любил!». Мужик был в шортах, открывающих полные волосатые ноги. На голов" мужика был белый пробковый шлем, на ногах желтели резиг новые пляжные шлепанцы, на груди чернел фотоаппарат, а на толстой шее вызывающе желтела толстая цепь.

— Здорово, мужики! — радостно заорал Жора Хилькевич из Мурманска. — Здесь, что ли, сафари на этих самых жирафов?

Тут он увидел Илью Константиновича Русского, но, казалось, совсем не удивился.

— Здорово, братила! — открыл он Русскому потные объятия. — Ну, блин, что ж ты в Каир на крокодилов не пришел? Такая прелесть была, м-мм, — поцеловал он кончики корот-ких пальцев. — Бля буду, объедение, братила. Пальчики оближешь! А уж выпили под крокодилов! Потом арабки пришли. Я тебе точно говорю, не бывает некрасивых баб, бывает мало водки! Всю ночь камасутрились. Ну ладно. Жорик зла не помнит. Ты здесь где остановился? Я смотрю, здесь, блин, даже трехзвездочного отеля не имеется. Ладно, я уже в Мурманск звонил, мне к вечеру «кунг» оборудованный самолетом доставят! А приятеля где забыл? Я так считаю, бабы здесь как гуталином намазанные, но хрен с ними, Жора зла не помнит. В конце концов, не в них дело. Мы сюда не за бабами, а за жирафами приехали. Бля буду, если я их с десяток не наваляю! Слышь, братила, а что тут народ пьет? Я думал, что здесь нормальной выпивки нигде не найдешь, поэтому пару ящиков «Муромца» заказал. Наше мурманское виски, блин, пятьдесят градусов крепости, бля буду! Жора Хилькевич подошел к Председателю.

— Ты, что ль, здесь за главного? — спросил он. — Клево, мужик. А где все племя?

— Народ в поле, — сказал Председатель. — А я здесь действительно главный и никому об том советую не забывать. А с теми, кто все-таки забудет, будет то же самое. — И он ткнул пальцем в однорукого и одноногого Бумбу.

Жора Хилькевич подошел ближе и с интересом оглядел инвалида.

— Что вы с ним делали? — удивленно спросил он. — Крокодила на него ловили, что ли? Неужели и на черных клюет? Вода ведь мутная, как они его в воде обнаруживают? По запаху, что ли?

Видно было, что наглый турист действует Председателю на нервы, и он давно бы приказал Ненегро принести Жору в жертву Агропрому, но не хотел международных осложнений.

А может, просто боялся, что его отзовут обратно в Россию, от беспорядка и холодов которой Иван Николаевич Хлеборобов уже отвык.

Потому он ничего не приказал Ненегро, а встал и, не прощаясь, вышел из хижины.

— Чо это он? — удивился Жора Хилькевич и ловко бросил в рот пластиночку «Орбита» без сахара.

— Волнуется, — сказал колдун Ненегро. — У нас сегодня премьера в народном театре. «Сказку о мертвой царевне» ставят.

— Ну, блин! — радостно удивился Жора. — У вас здесь, значит, и театр есть. Это зашибись, культурки похаваем! .

Глава 19

Тихие африканские сумерки стояли над деревней, и кие южные созвездия рекламно высветились в небесах, когда народный театр колхоза «Тихий Нил» начал показ своей постановки. Представьте себе, что чувствовал бы Шекспир, доведись ему увидеть «Гамлета» в Театре на Таганке, или, скажем, Имре Кальман, случись ему услышать свою «Мари-цу» в Волгоградском театре музыкальной комедии, — и вы поймете, как волновался Иван Николаевич Хлеборобов, когда занавес из зеленых пальмовых листьев раздвинулся и на освещенной сцене появились актеры.

Зрителей было много. Среди них выделялся белой молочной кожей толстый Жора Хилькевич из Мурманска. При виде его во многих аборигенах проснулись атавистические наклонности, и они нехорошо перемигивались, делая вполне определенные жесты и облизываясь. Но увлеченный иг'-Тюй актеров Жора этого перемигивания не замечал.

Больше всего зрителям нравился момент, когда злая царица, хоторую играла заслуженная доярка Нгума Мума, доставала зеркальце и, приветливо шутя и красуясь, говорила.

Свет мой, зеркальце! Скажи

Да всю правду доложи:

Я ль на свете всех милее,

Всех румяней и белее?

Черное лицо актрисы едва можно было рассмотреть на плохо освещенной сцене, поэтому, когда зеркальце тонко отвечало:

Ты, конечно, спору нет;

Ты, царица, всех милее,

Всех румяней и белее,

зал взрывался такими аплодисментами, что им бы позавидовал сам великий Качалов.

Жора Хилькевич восторженно засвистел; видно было, что мурманчанин хавает культуру в сыром виде — с костями и шкурой.

Между тем события на сцене продолжали развиваться. Подросла царевна. Для контрастности ее черное личико выбелили мелом, и, глядя на двигающуюся по сцене жуткую маску, Илья Константинович Русской непроизвольно крестился: каирская красотка теперь казалась ему гением чистой красоты. Царица же, не подозревая о готовящемся сюрпризе, собиралась на девичник. Судя по тому, что она надела и как тщательно выбирала нож, девицы явно сговорились кого-то съесть. Тем оглушительнее прозвучал ответ зеркальца, что царица, конечно, красива, спору нет, но царевна всех милее, всех румяней и белее…

Что тут началось! Минут десять царица в бешенстве каталась по сцене, выла, топтала зеркальце и вообще вела себя отвратительно. Зрители скулили от восторга. Из саванны им Кружно подтягивали голодные гиены. Наконец царица призвала к себе Чернавку. Да, это действительно была Чернавка! Остальные актеры рядом с ней смотрелись Снегурочками. Царица приказала Чернавке взять соперницу, отвести ее в саванну и оставить на съедение гиенам. «Черт ли сладит с бабой гневной». Чернавка повела царевку в саванну. Та причитала:

Жизнь моя!

В чем, скажи, виновна я?

Не губи меня, девица!

А как буду я царица,

Я пожалую тебя!

Неизвестно было, пожалела ли Чернавка царевну, или тайно любила ее, но в саванне она ее развязала и отпустила на все четыре стороны. Вернувшись, Чернавка доложила царице, что царевна

Там, в лесу, стоит одна,

Зверю всякому видна.

Крепко связаны ей локти;

Попадется зверю в когти,

Меньше будет ей терпеть.

На этом закончился первый акт. Зрители проводили актеров восторженными улюлюканьями, больше всех старался Жора Хилькевич: он сейчас ничем не отличался от чернокожих аборигенов — ни темпераментом, ни децибелами издаваемых им воплей.

— Ну как? — робко спросил Председатель. Он смотрел на Илью Константиновича, как смотрит начинающий режиссер районного театра на маститого московского профессионала, прибывшего проверить, как развивается в культурном отношении глубинка.

— Отлично! — искренне сказал Илья Константинович. —

Ваши актеры могут рассчитывать на успех даже в столице.

Одна Чернавка чего стоит!

— Эта из соседнего племени, — сказал Председатель.,-

За талант мы ее взяли. Все-таки характерная роль.

Между тем занавес вновь подняли, и начался второй акт. Королевич Елисей — огромный полуголый негр с картонным мечом на мускулистом бедре — позаламывал руки и отправился на поиски пропавшей невесты.

Невеста меж тем блуждала по саванне, шарахаясь от голодных гиен и леопардов, и набрела на большую пальму, крытую широкими пальмовыми листьями. За сценой послышались топот, ржание зебр, и в хижине появились семь чернокожих богатырей. Некоторое время негры расхаживали по хижине, цокали языками и, сверкая белками глаз, все удивлялись, кто же так искусно убрался в хижине, хотя и убирать-то в ней особенно нечего было. Разумеется, после некоторых уговоров царевна к ним вышла. Ее, как водится, усадили в уголок, налили полную чашу арбузного самогона, но царевна от напитка воспитанно отказалась, лишь прикусила кусочек маисовой лепешки.

Семь названых братьев частенько выезжали в лес густой, где тешили правую руку или отрубали голову у заблудившегося в лесу степного жителя — татарина, хотя и неясно было, откуда в саванне эти самые татары взялись. Хотя чему удивляться? Кочевой народ!

Царевна, как водится, занималась уборкой хижины или готовила разные кушанья. Времени на это у нее много не уходило, все остальное время царевна звонко распевала романсы на стихи Александра Сергеевича Пушкина. Через некоторое время богатыри подступили к царевне с нескромной просьбой: стать им всем женой. Но царевна сказала, что любит королевича Елисея, и богатыри от нее сразу отстали: видно было, что нрав королевича и его обычай расправляться с врагами им хорошо знаком.

Между тем царица снова взялась за свое зеркальце с дурацким вопросом, кто же все-таки всех румяней и белее, и, разумеется, узнала, что Чернавка ей все наврала и девица жива-здоровехонька. Сначала она хотела скормить Чернавку крокодилам, потом достала рогатку и приказала Чернавке найти царевну и отравить ее.

На этом закончился второй акт.

— По-моему, натурализма многовато"— поделился своим мнением Илья Константинович. — Особенно когда они хором в чаще правую руку тешат.

— Позвольте, позвольте. — Председатель принялся торопливо листать затрепанный томик Пушкина. — Вот, страница триста сорок девять…

—Да вы внимательнее читайте. — Илья Константинович взял томик в руки и откашлялся:

Братья дружною толпою

Выезжают погулять,

Серых уток пострелять, Руку правую потешить,

Сарацина в поле спешить,

Иль башку с широких плеч У татарина отсечь…

Закончив декламацию, Илья Константинович принялся объяснять зрителям, что именно имел в виду знаменитый поэт, но тут занавес открылся в третий раз, и все вернулись к созерцанию происходящего на сцене.

Очередной акт начался тем, что прирученная гиена едва не порвала нищую черницу, которой искусно загримировалась все та же Чернавка. Разумеется, сердобольная царевна гиену отогнала, дала чернице маисовую лепешку, а та в благодарность вручила ей огромный спелый плод дуриан-дере-ва. Плод этот тянул килограмма на два и, конечно же, был отравленным. Тут зрители начали требовать, чтобы царевна не ела отравленного подарочка, но та сделала вид, будто не слышит подсказок, и принялась есть. Отрава дала о себе знать не сразу. Царевна спела пару пушкинских романсов, похватала себя за горло и уснула на лавке.

Тут и семеро братьев вернулись. Обнаружив мертвую царевну, они принялись яростно спорить, как поступить дальше. Некоторые предлагали царевну съесть, чтобы ее добродетели и красота перешли к ним как к законным наследникам. Другие яростно возражали, говоря, что еще неизвестно, каким ядом царевну отравили, а то ведь может и всем повредить. Третьи предлагали сохранить царевну — чтобы были что предъявить королевичу Елисею. К счастью, победила последняя точка зрения. Чернокожие богатыри уложили царевну в хрустальный гроб и отнесли его в пещеру горы Килиманджаро.

Тут на сцену снова вышла злая царица и спросила зеркальце, всех ли она румяней и белее. И, услышав ответ, конечно же, успокоилась, хотя и знала, что слова зеркальца самое настоящее вранье.

На этом закончился третий акт. Объявили антракт, и зрители побежали в колхозный буфет подкрепляться арбузным самогоном и жареной буйволятиной.

— Хорошо, хорошо, — сказал Илья Константинович. — Особенно романсы великолепны. Голос — как у Орбакайте…

Подошел великий охотник пигмей Мголо Нголо и со знанием дела сообщил, что, по его мнению, царевна была отравлена соком травы кус-кус, которая человека не убивает, а заставляет уснуть на продолжительное время.

— Вот увидишь, — сказал он Русскому. — После антракта царевна опять оживет!

Снова забухал тамтам, возвещая начало четвертого акта, но зрителей не прибавлялось. Пошли выяснять, где зрители, и обнаружили их в буфете. Зрители, рассевшись на земле, с уважением смотрели, как Жора Хилькевич из Мурманска уписывает огромную жареную ляжку буйвола, молодецки запивая ее стаканами арбузного самогона.

Негры смотрели на Жору со страхом и уважением, никто уже не зубоскалил и не делал известных жестов, и слышался бегущий по рядам зрителей ропот: «Агропром приехал… Аг-ропром…» Видно было, что Жору из Мурманска здесь приняли как долгожданное обещанное божество.

Наконец все снова расселись перед сценой, пальмовый занавес поднялся, и с запозданием начался четвертый акт.

Королевич Елисей долго скитался по саванне, победив в . своих скитаниях льва, леопарда и страшного Тама Гочу, похожего на бегемота с хоботом и зубастого, как целая стая гиен. Каждой победе зрители бешено аплодировали. Со шкурой Тама Гочи королевич добрался до пещеры, где спала царевна. Королевич долго молился богам, включая и самого Агропрома, потом разбил гроб и потерся носом о щеку царевны. Та немедленно открыла глаза, увидела королевича, огромную шкуру Тама Гочи, на которой и отдалась своему любимому со всем пылом и жаром юности.

В это время на сцену вышла злая мачеха-царица и начала пытать зеркальце надоевшим вопросом. Зеркальце сказало, что всех белее молодая царевна, а уж румяная она сейчас, как мандарин.

Злая царица в ярости разбила зеркальце и побежала сама искать царевну, чтобы согнать с ее щек румянец. Выскочив на крыльцо, она увидела, как королевич Елисей на пони везет во дворец пропавшую царевну. Тут злая царица поняла, что все кончено, и все действительно было кончено — с влюбленными приехали семь богатырей, которые злую царицу и девку Чернавку поймали и сразу стали допытываться, что они ели последние два дня. Занавес начал закрываться, но все-таки, судя по диким воплям, ответы злой царицы и девки Чернавки названых братьев молодой царевны удовлетворили.

Зрители долго аплодировали, кричали «бис» и требовали артистов на сцену. Потом был банкет с арбузным самогоном и жареной буйволятиной.

Лежа в гамаке, Илья Константинович Русской слушал, как шуршат по стенам хижины тарантулы и гекконы. Все происходящее с ним казалось Русскому невероятным, и одна-единственная мысль не давала покоя: куда делись киллеры, неужели потеряли его след?!

Глава 20

Яхта «Глория» гордо рассекала воды Атлантики. Если кто-нибудь из читателей не знает английского языка, смеем отослать их к стихотворению Бориса Слуцкого «Лошади в океане», где черным по белому напечатано, что «глория» по-русски значит «слава». Вместе со Слуцким будем надеяться, что читателю это запомнится легко.

На зубах Ильи Константиновича Русского еще скрипел африканский песок, левую ягодицу жгло от укуса мухи цеце, а лицо бизнесмена было таким загорелым, что невольно закрадывалось сомнение в его истинно русских корнях. Впрочем, докажи мы обратное, что бы это означало? Да ровным счетом ничего! Сказано же в Большой Советской Энциклопедии, что Александр Сергеевич Пушкин — великий русский поэт. И точка. Какое нам дело, что в жилах у него текла эфиопская кровь? Если мы к голосу крови прислушиваться будем, то даже и не заметим, как половины своих гениев лишимся.

Глянем на генеалогическое древо Михаила Юрьевича Лермонтова — и прощай великий русский поэт. А шотландцы его к своему Роберту Бернсу приплюсуют и в выигрыше останутся. А если, не дай Бог, к Ландау приглядеться или, скажем, Ферсману? Боже упаси нас от таких научных изысканий! Не то мы после монголо-татарского ига вообще без корней останемся. И без гениев. Начнем писаря Крякутного вспоминать, а потом окажется, что великий русский самородок крылья свои лишь в летописях мастерил. Да и фамилия у него доверия особого не внушает. Что это за фамилия для истинно русского человека — Крякутный? Ну, Кулибин, скажем, еще куда ни шло. Разин, Пугачев, Болотников — это все свои, родные. Гришка Отрепьев — тоже возражений в исконности его происхождения нет. Если внимательно посмотреть, каждый русский в душе либо бунтовщик, либо кандидат на престол. И неизвестно, что из этих двух ипостасей лучше.

А Илья Константинович Русской был русским. Потому как душа его сейчас бунтовала против путешествия на яхте «Глория». Некоторые назовут это состояние морской болезнью. Ничего подобного, дорогие читатели, это самый настоящий бунт человеческой души против путешествия в нечеловеческих условиях! И по эпицентру бунта легко распознать место, где у человека эта душа находится.

Яхтсмен Олаф Педерссон, совершавший в одиночку кругосветное путешествие, с охотой взялся подбросить Илью Константиновича до Огненной Земли. Во-первых, он туда плыл. Во-вторых, места на яхте вполне хватало для двоих. В-третьих лишний доллар бумажнику не помеха. В-четвертых, одному плыть было скучно, а Илья Константинович на свое вписание в судовую роль не претендовал, но как собеседник вполне годился, потому что знал английский язык. Олаф Педересон частенько езживал в город Ленинград, а чуть позже и в Санкт-Петербург — отдохнуть от суровости скандинавского сухого закона, и во время этих посещений неплохо выучил непереводимые идиомы богатого и могучего русского языка, поэтому в беседе всегда мог ввернуть что-нибудь солененькое и вполне уместное. Ну и наконец соображения безопасности тоже играли свою роль. Не дай Бог, прихватит в дороге! Самому себе операцию делать тяжело и опасно, пусть уж лучше тебя полузнакомый дилетант зарежет, нежели самому себе харакири делать. Олаф Педересон был яхтсменом, а не самураем!

И погода вроде держалась неплохая, и чайки летали высоко, и буревестников, так замечательно описанных великим пролетарским писателем и поэтом Алексеем Пешковым, поблизости видно не было, а с лица Ильи Константиновича не сходил густой зеленый румянец, и сидел он в постоянной боевой готовности у борта яхты, судорожно держась за леер. Гигиенические пакеты Олаф Педересон русскому уже не выносил — все равно ведь загадит, так пусть лучше акулам Атлантики свое презрение выказывает. Олаф иной раз уже жалел, что взял на борт такую сухопутную крысу, но утешал себя мыслью, что русский обвыкнет, путь-то еще долгий, глядишь, и с силами все-таки соберется для бесед с товарищем по путешествию.

Самого Олафа Педерссона морская болезнь не брала. Он в России такие дозы на грудь принимал, в такую качку впадал, что после этого любой шторм в океане казался ему легким волнением. Бывало, подъедешь к границе со стороны русских и, пока пограничники шлагбаум полосатый поднимают, вольешь в себя две-три бутылочки «Столишной», а на своей стороне уже думаешь о негативных последствиях сего необратимого поступка. И ведь как метко назван русскими их спиртной напиток — сколько ни выпей, а сто граммов всегда лишними окажутся!

— Э-э, — окликнул Олаф Русского и выразительно сморщился. — Плохо?

— Да уж не хорошо, — отозвался Илья Николаевич, осторожно Заглядывая в изумрудно-голубые океанские воды. Прямо под яхтой куда-то спешил по своим делам косяк макрелей. А может быть, и трески.

Этой самой треске или макрели поведение Ильи Константиновича не нравилось, но что поделаешь, если путешествуешь на нижней полке? Вот косяк и мирился с недостойным поведением человека. Под яхтой плыть безопаснее, она по крайней мере касаток и дельфинов отпугивает. А им только волю дай — так косяк почистят, что останется лишь маленькая стайка.

— Э, — снова сказал Олаф Педересон и протянул Илье Константиновичу жестянку пепси. — Пей!

Нет, швед все-таки был неплохим человеком, только фамилия у него позорная. Вот и все мы такие, с виду плохие, а в душе всегда чистый нетронутый уголок найдется, в котором и ангелу отдых.

Илья Константинович отпил из банки, и ему стало легче. Воздух пропах винной пробкой и солью. В вантах и парусах яхты свистели океанские ветра. Ангольское течение несло яхту на юг. По левому борту нескончаемой полоской желтела пустыня Намиб.

Русской был уверен, что теперь-то киллеры его след потеряли.

Из колхоза «Тихий Нил» он улетел на вертолете продовольственной комиссии ООН. Это только на словах они прилетали, чтобы определить объемы продовольственной гуманитарной помощи, на самом деле они выискивали, что еще из Африки можно вывезти. И доискались — Председатель на них ручных леопардов натравил. Вертолетчик в обратный путь до Луанды летел налегке, так чего ж ему было попутчика не прихватить?

А в Луанде и Педерссон подвернулся со своей регатой.

— Пойду полежу немного, — сказал по-английски Русской.

Олаф Педерссон понимающе кивнул лохматой и бородатой головой.

Был он атлетически сложен и к тому же — голубоглазый блондин, немцы таких в свое время называли белокурыми бестиями. Войдя в каюту. Русской еще раз убедился в справедливости немецких оценок. Все стены каюты обклеены голыми красотками, причем ракурсы по-шведски такие смелые, что при виде стены у Ильи Константиновича дух перехватило и морская болезнь куда-то отползла на карачках. Особенно хороша была юная брюнеточка на шпагате и сразу с двумя вибраторами.

Илья Константинович лег на постель, задумчиво глядя на красоток. Педерссону было хорошо, он плыл вокруг света, но, к сожалению, мог подбросить лишь до Пунта-Аренас, что в Магеллановом проливе. Дальше он опять должен был плыть в одиночку.

Да и сам Илья Константинович не выдержал бы долгого и утомительного плавания. Все-таки суша под ногами куда надежнее палубы.

Помнится, он и в Индийском океане чувствовал себя нехорошо. Русской представил себе проделанный им путь и зажмурился. Никому бы он не пожелал стольких опасностей! Даже врагу. Куда милосерднее было бы просто пристрелить его на пороге собственного дома, чем заставлять пускаться во все тяжкие в странствиях по свету!

Илья Константинович прикрыл глаза и погрузился в дрее му. Во сне он видел вокруг себя океанскую бездну с серебристыми косяками, плывущими в разнообразных направлениях. Да и сам себя он ощущал гибкой сильной рыбиной, что плывет к берегам далекого неведомого материка, чтобы отметать… Тьфу, черт! Он проснулся и укоризненно посмотрел на улыбающуюся дамочку с вибраторами. И здесь достали! После арабских приключений Илью Константиновича к женщинам не влекло, да и африканские похождения пламени страсти не прибавляли, но все-таки… Он перевернулся на другой бок и попытался уснуть, чтобы снова ощутить себя сильной крупной рыбиной, плывущей туда, куда она захочет. И это ему почти удалось, но только на время, потому что неожиданно впереди среди зарослей морской капусты затаилась сеть, которая медленно стягивалась вокруг Русского гибельной ловушкой. Он снова открыл глаза и почувствовал, что лежит на постели в поту. По металлическому трапу загремели торопливые шаги, и Илья Константинович увидел бородатое лицо Педерссона.

— Лучше? — спросил яхтсмен.

— А то! — сказал Илья Константинович, спуская ноги с постели.

— Там гидросамолет летает, — сообщил Педерссон. — И кружит, и кружит!

Упоминание о гидросамолете встревожило Русского. Чертыхаясь и кряхтя, он выбрался на палубу. Океан был безлюдным до самого горизонта. Никаких гидросамолетов в пределах видимости не наблюдалось. И это несколько успокоило бизнесмена. Мало ли откуда мог прилетать и кому принадлежать самолет?! Китобойной флотилии, например, или вооруженным силам какой-нибудь африканской республики, или даже туристам. «Знаем мы этих туристов!» — угрюмо возразил внутренний голос.

Между тем яхта, послушная тугим парусам и умелым рукам ее хозяина, повернула на запад, медленно, но уверенно преодолевая Бенгальское течение, и взяла курс в открытый океан. С севера, где оставался экватор, нещадно палило солнце, в небе стайками порхали летучие рыбы, яхту сопровождал, лениво помахивая крыльями, огромный альбатрос, и Илья Константинович стал понемногу успокаиваться.

На капитанском мостике опять появилась борода Педерссона.

Яхтсмен что-то напевал по-шведски. Мотивчик был так себе, слуха у Олафа вообще не было, да и голос… В общем, не годился голос Олафа Педерссона для серьезной эстрады, запой Олаф со сцены, ничего бы хорошего из этого не получилось. Так, второй Борис Моисеев со своей голубой… э-э-э… луной. Но может быть, Илья Константинович Русской был излишнее пристрастен. Или фамилия яхтсмена ненужные ассоциации порождала.

Глава 21

Всю последующую неделю погода стояла отменная, и даже Атлантический океан был тихим. Душа Ильи Константиновича Русского радовалась океанскому великолепию. Он себя ощущал знаменитым Юрием Сенкевичем, которого пригласил в кругосветное путешествие еще более знаменитый Тур Хейердал. Он возлежал в шезлонге, потягивая через соломинку кока-колу из жестяной банки, и расспрашивал Олафа Педерссона об особенностях шведской модели развития. Педерссон был путешественником и об экономике родной страны имел смутное понятие, но в том-то и был весь смак выпытывать детали у ничего не знающего человека. Он их всегда дополняет своими домыслами, и тогда получается такое, что никаких юмористических журналов не надо.

Наконец пытать шведа Русскому надоело. Он включил приемник и принялся обшаривать эфир, надеясь найти голос Москвы. Очень ему захотелось услышать русских дикторов и узнать, что делается на Родине. Или хотя бы «Подмосковные вечера» услышать. Но лучше бы он этого не делал! По крайней мере спокойствия бы не лишился. На русский голос он наткнулся быстро. Голос был громким и ясным. Русской откинулся в шезлонге, но уже первые фразы заставили его вскочить в напряжении.

— Диспетчер! Диспетчер! — надрывался громкий близкий голос. — Мы опять его, суку, потеряли!

Ответ неведомого Диспетчера понял даже швед. Все слова, сказанные диспетчером, относились к истинно русскому языку, можно сказать — исконно русскому, потому что нет никаких сомнений, что отдельные слова русского мата появились сразу же за первыми словами, которые произнес ребенок: «мама», «папа» и «дай!» Олаф Педерссон восторженно показал большой палец.

— Хорошьё! — крикнул он.

Ничего хорошего в этих переговорах Илья Константинович не увидел. Высказав свое мнение о неведомых собеседниках и отведя тем самым душу, Диспетчер принялся надиктовывать им координаты утерянного объекта. Русской не был силен в географии, а уж топография для него вообще была словно темный лес, но тут и он понял, что речь идет о том районе Атлантики, где сейчас крейсировала яхта «Глория». А это означало, что убийцы, идущие по следу бизнесмена, получили необходимые указания от своего шефа. Неведомый Диспетчер обладал широкими возможностями, похоже, он даже к спутникам морского наблюдения доступ имел, иначе откуда бы ему взять данные о местонахождении бизнесмена?

Илья Константинович мрачно посмотрел на небеса, и неожиданная мысль вдруг закралась ему в голову. А если… Нет, вот этого точно быть не могло. Не может Он собственную заповедь нарушать!

Но настроение испортилось окончательно.

А еще спустя пару часов они подверглись нападению морских разбойников.

Разбойников было двое, и неслись они под красными парусами виндсерфингов. Скорость у них была больше, чем у яхты, и бандиты стремительно нагоняли ее. Поравнявшись яхтой, морские разбойники с гиканьем и воплями принялись забрасывать ее ручными гранатами. Фонтаны дыма и пламени встали на корме. Яхта задрожала, мачта с парусом со скрипом накренилась и рухнула в воду. Нарушение международного морского права было налицо, только вот апеллировать не к кому. Бог далеко, а альбатросы юридического образования не имеют.

— Прыгай! — закричал швед и, надев оранжевый спасательный жилет, ринулся в воду. Русской последовал за ним. Некоторое время они яростно выгребали, стараясь отплыть от яхты как можно дальше.

Швед меланхолично матерился по-своему. Удивительно, но Русской его прекрасно понимал.

Наконец над яхтой вспух черный гриб, корпус ее медленно развалился, уходя под воду, а над белыми барашками волн побежали язычки пламени.

— Дизтопливо горит, — спокойно сказал швед, словно терпеть подобные кораблекрушения ему было не в диковину.

Виндсерфингов нигде видно не было. Морских разбойников тоже.

К месту гибели яхты от горизонта спешили большие бело-черные дельфины.

«Кажется, приплыли», — подумал Русской и испытал неожиданное облегчение от того, что вся эта безумная гонка закончилась. Похоже, швед испытывал подобные же чувства. Он лежал на спине, и волны тихо омывали островок его волосатого пупка. Конец был совсем уже близко.

Неожиданно вдали послышался стрекот гидроплана. Вскоре самолет оказался над местом катастрофы, сделал круг и пошел на посадку, разбрасывая вокруг себя буруны серебристых брызг. Двигатели чихнули несколько раз и замолчали. Гидроплан закачался на волнах.

Неподалеку от него, встав на хвост, невозмутимо наблюдали за происходящим дельфины. В фюзеляже гидроплана открылся люк и на поплавок выбрался мордастый мужик в футболке с надписью «Антарктида — родина негров». Мужик был в шортах, открывающих полные и загорелые волосатые ноги. На голове мужика была белая панама, на ногах желтели резиновые пляжные шлепанцы, на груди чернел фотоаппарат, а на толстой шее вызывающе желтела толстая цепь.

Первый раз Илья Константинович был искренне рад встрече с этим человеком.

— Ну ты даешь, мужик! — радостно заорал Жора Хильке-вич. — А я думаю, куда он слинял? Утром всю саванну на вертолете облетел, ты как в воду провалился! Не, братила, я такого цймуса еще никогда не видел, классное сафари получилось! Мы этих жирафов с десяток настреляли, я из гранатомета двух бегемотов завалил, полдня мы их из болота доставали! Такое жаркое сварганили — пальчики оближешь! Знаешь, как под арбузовку ихнюю пошло? Я даже к «Муролицу» не притронулся, хотя мне его из Мурманска шесть ящиков привезли! Потом негритоски подвалили. Сначала просто плясали, а потом! Потом, братила, такая камасутра была, что у меня до сих пор внизу колокольчики звенят! Бабы ничего, только черные. Их в темноте только на ощупь и найдешь. Я одну поймал, полночи ее в «кунге» парил, под утро смотрю, а это колдун ихний, Ненегро его зовут… Ну ладно, Жорик зла не помнит. — Он протянул Русскому мясистую ладошку и помог ему взобраться на поплавок. — А мы на китов поохотиться взялись. Мне тут два гранатомета подвезли и гранат к ним несколько ящиков! Я не Жорой буду, если с пяток китов мы не отстреляем! Они как раз к Антарктиде пошли!

— Педерссона вытащи, — сказал, стуча зубами. Русской.

— Что? — Жора Хилькевйч пожал полными плечами. — Извини, братила, но я с пидерсонами никаких дел иметь не хочу.

— Он по фамилии Педерссон, — перебираясь ближе к люку, объяснил Илья Константинович. — А по национальности он швед. Миллионер он, Жора! — Ну, если миллионер… — протянул Хилькевйч и помог Олафу вылезти на поплавок. Осмотрев его, он скривился и пробормотал недоверчиво: — Бородатый, блин, как Костиков из Кремля. А ты говоришь, не пидерсон.

Гидроплан взревел моторами, промчался по воде, оставляя за собой пенистую дорожку, и поднялся в воздух.

Преследователи, выглядывая из-за обломков яхты, с завистью смотрели ему вслед.

— Ушел, — с досадой прохрипел коренастый и окунулся с головой в горько-соленую волну. — Ушел, козел! — Тише ты, — сказал долговязый, солидно и экономно плывя брассом, а проще сказать — по-собачьему. — За козла и в Атлантике ответить можно!

— Все равно догоним! — бесновался коренастый, выпрыгивая из воды. — Дого-оним! Давай, братан, лови дельфина! Я видел, на них в дельфинариумах плавают! Вон их сколько плывет!

И в самом деле, с разных сторон к незадачливым наемным убийцам стягивались дельфины. Похоже, что все они тут были дрессированные и жаждали оказать помощь утопающим.

Дельфины подплыли ближе.

— Да это же касатки! — ахнул коренастый и даже выгребать перестал. — Глянь, зубы у них какие!

— Теперь мы за твоих козлов точно ответим, — сказал долговязый и перевернулся на спину, сложив руки и ноги, чтобы касаткам было легче глотать. А чего сопротивляться, если надежды на спасение нет?

— Врешь! — прохрипел коренастый. — Мы еще побарахтаемся!

И он, что-то достав из кармана, принялся это что-то полоскать в чистой океанской воде. Уж на что долговязый, не один год отслуживший контрактником в ВДВ, был неприхотлив и вынослив, но и его замутило. А о касатках и говорить не приходилось: выпустив из дыхала по едкому вонючему фонтану, шесть касаток тут же перевернулись на спину, открывая небесам белоснежные животы. Остальные, стремительно набирая ход, пустились восвояси.

— Что это у тебя? — спросил долговязый, держа голову повыше над водой. — Порошок против акул? — Носки! — проорал коренастый. — С самой Африки тащил, все постирать некогда было!

Долговязый снова лег на спину, глядя в бездонное голубое небо.

— Ну и чего ты добился? — печально спросил он. — Теперь мы просто утонем. До берега еще знаешь сколько?

— У тебя сотовый далеко? — печально поинтересовался коренастый. — Звони, братан, Диспетчеру.

— Не буду я ему звонить, — сказал долговязый. — Пусть меня лучше касатки порвут! Ты знаешь, что он с нами сделает?

— Догадываюсь, — уныло подтвердил коренастый. — Но ты все-таки позвони, может быть, он нас еще простит!

Долговязый окунул голову в воду и принялся отфырки-ваться, обеими руками держась за плавник касатки.

— А ты бы простил? — поинтересовался он.

— Я бы? — Коренастый подумал самую малость. — Я бы на его месте на нас бомбу сбросил. Чтобы не мучились. Эх, если бы ты его тогда в Лхасе подстрелил!

— Да нельзя было! — уныло признался долговязый. — Я же еще во Владике подрядился информацию о нем поставлять в «Новости дня». И в газету «Владивостокское утро». А каждую заметку словами заканчивал: «Илья Константинович Русской все еще жив!»

— Так ты это специально? — Коренастый навис над долговязым, но тут же сам окунулся в воду. — Выходит, ты специально в него промахнулся, когда мы были в Лхасе? И в японской гостинице ты знал, что его в номере нет? И винтовку в Нагпуре специально утопил?

— Зато сколько бабок заработали! — смущенно оправдывался долговязый.

Коренастый вскарабкался на касатку и за руку втащил долговязого на черную наждачно-жесткую спину.

— Звони! — потребовал он. — Сейчас же звони, козел! Долговязый поморщился.

— Хорош тебе, надоел, — сказал он. — За козла ведь и ответить можно!

Глава 22

Русской сидел на берегу пролива, и будущее казалось ему тоскливым, как спектакль захудалого провинциального театра. Потрясение, которое он испытал при кораблекрушении, выбелило виски Ильи Константиновича и сделало его лик почти иконным — темным и безрадостным. Праздник закончился тяжким похмельем. Суматошливый Жора Хилькевич неожиданно изменил планы и улетел в Бразилию ловить анаконду, рассудительный швед уплыл с таким же, как и он, искателем приключений.

На прощание швед по-родственному прижался бородатой щекой к не менее бородатой щеке Русского и высказался, что у каждого в жизни бывает своя Полтава, может быть, фрэнду Илье когда-нибудь повезет.

Близкий стук копыт Илья Константинович воспринял как неожиданный дар судьбы. Он приник ухом к земле, пытаясь сообразить, откуда доносится стук копыт, и услышал близкие голоса. С холмов, поросших густым кустарником, медленно вышел гордый гнедой жеребец с небрежно откляченной нижней губой и острыми прядающими ушами. Жеребца вел под уздцы кучерявый черноволосый молодец в кумачовой рубахе, черных плисовых штанах и щегольски смятых гармошкой сапогах. Под мышкой молодец держал кнут. В зубах его тлела цигарка. На лошади, подобрав ворох юбок, сидела черноволосая цыганка и что-то негромко напевала. Песенка была задорная, а мотив показался Илье Константиновичу удивительно знакомым. Все-таки культура двух континентов, несомненно, имела общие корни.

Заметив Русского, молодец остановился, выплюнул цигарку и сверкнул на встречного золотой фиксой. Ворот красной рубахи молодца был распахнут, и на смуглой шее нагло желтела толстая цепь, которую никак нельзя было назвать медной. Молодец радостно улыбнулся и что-то негромко сказал сидящей на лошади подружке. Та спрыгнула с лошади, подбежала к Илье Константиновичу и что-то затараторила на местном диалекте, но Русской поднял руки и отрицательно замотал головой, показывая, что он ничего не понимает. Убедившись, что перед ними не местный, женщина немного подумала.

— Дойч? — спросила она. — Шпаниш?

— Русский, — признался Илья Константинович. Лицо женщины озарила радостная улыбка. Она схватила Русского за руку, выворачивая ее ладонью вверх, и затараторила:

— Ах, родной мой! Чует мое сердце, беда у тебя! Потому ты невеселый и хмурый! Позолоти ручку, миленький, Марь-яна тебе всю правду расскажет! Хочешь — на прошлое погадает, о настоящем поведает, о будущем расскажет… — В руках ее торопливыми голубями запорхали карты.

«Цыганка, — понял Илья Константинович. — И по-русски шпарит запросто, словно всю жизнь на российских вокзалах провела!»

Цыган отпустил лошадь, и та принялась пастись, лениво подбирая редкие клочья травы, выбивающейся из каменной россыпи берега.

Цыганка же впилась в Илью Константиновича, словно воробей в гусеницу, оторвать ее от потенциального клиента сейчас можно было только лебедкой таежного вездехода, да и то трос мог не выдержать. Торопливым шепотом цыганка обезличенно поведала Русскому о трудностях его прошлой жизни, мимолетно посочувствовала его не менее тяжелому настоящему, заставила Илью Константиновича опуститься на валун, намереваясь погадать на его беспросветное будущее.

— Постой, постой, — сказал Илья Константинович и сунул пятидолларовую бумажку за корсет гадалки. — Вы-то откуда здесь?

— Кочевали, — неопределенно сказала цыганка.

— А сами откуда?

— Из Поворино Воронежской области, — призналась цыганка. — Знаешь такой город?

— Знаю, — сказал Русской. — Далеко же вас занесло!

— Далеко, — загрустила гадалка и, повернувшись к цыгану, звонко крикнула: — Рома, иди сюда, земляка встретили!

Оба они действительно оказались цыганами, родом оба были из Поворино, маленького железнодорожного городка в черноземной полосе России. Каждый год они уходили в табор и кочевали по России, питаясь чем Бог пошлет. Роман Михай в меру своих сил и способностей чинил бороны в колхозах и совхозах, его жена Марьяна занималась гаданием; по осени цыганская семья возвращалась к постоянному месту жительства с неплохим барышом — благо, дураков среди рядовых россиян, а тем более сельского руководства всегда хватало.

А как поется в известной песне, «пока живут на свете дураки, обманом жить нам, стало быть, с руки». Несколько лет назад семья Михай отправилась на обычный летний промысел. В путешествии своем они в тот год посетили много городов федерации, однажды заночевали на реке*** близ русского города***. Название мы опускаем умышленно, чтобы цыганским путем не воспользовались какие-нибудь изменники родины и шпионы. Так вот, на ночь они расположились на одном из островов, изобильно усеивающих русло реки. Немало было выпито в тот вечер и много было спето печальных цыганских песен под аккомпанемент гитар. Проснувшись утром, табор обнаружил, что по-прежнему находится на острове, но сам остров уже не находится на реке, а медленно дрейфует по одному из морей, примыкающих к Северному Ледовитому океану. Дальнейшее путешествие было длинным и противоречило всему, что ученым известно об океанских течениях.

На плавающем острове цыганский табор посетил ряд канских стран, побывал в Австралии, на островах Потаского архипелага и даже в Антарктиде. Но там цыга-нам непонравилось, потому что, во-первых, было холодно, но главное — там некого было облапошивать, ведь населяют Антарктиду в основном королевские пингвины, а пингвины, .как известно, ведут натуральное хозяйство и наличными деньгами не располагают.

Однако ударили морозы, и цыгане по льдинам добрались вначале до Огненной Земли, где их приятно удивили невежество и доверчивость местных аборигенов, а после недолгой, но прибыльной работы на острове табор наконец перебрался на материк. Большинство цыган ушли к теплым местам, на месте остались лишь единицы, которые не могли оставить местных бар… аборигенов, которых можно было стричь, как баранов, — в любое время и с любого места.

Ответный рассказ Ильи Константиновича Русского потряс цыган, и они сразу же прониклись к нему сочувствием.

— Коней ковать умеешь? — дружелюбно спросил цыган Роман Михай.

Илья Константинович отрицательно помотал головой.

— Бороны чинить? — уже не сомневаясь в отрицательном ответе, спросил цыган. — Кормушки для скота из труб ладить?

Русской не умел и этого. Сокрушенно поцокав языком, Роман Михай сказал:

— Несчастный человек, уже в годах, а ничему толковому так и не научился. Хочешь, воровать научу?

Почему-то стыдно было Русскому признаться простодушному цыгану в том, что воровскому искусству он сам мог бы поучить кого угодно, не зря же в свое время возглавлял три инвестиционных фонда, две страховые компании и одно хитрое учреждение, занимавшееся, по сути дела, обыкновенным мошенничеством, которое учредители и работники меж собой называли селенгом. Селенг этот сводился к тому, что маленькая группа людей организованно собирала большие деньги с возможно большей группы людей, верующих в халяву, собранные деньги тратились на нужды этой меньшей группы людей, а большей части объявлялось, что с халявой им не повезло и в силу предпринимательского риска все они могут смело говорить, что по жизни узнали суть поговорки «бедность не порок». Надо ли говорить, что счет шел на миллиарды, да что там миллиарды — триллионы рублей! А чему мог научить его малограмотный цыган? Искусству уводить из-под носа владельцев лошадей? Обманывать доверчивых председателей колхозов, окрашивая старые бороны черной краской и выдавая их за новые, или пуще того — получая авансы в кассе сельхозартели и после этого уже не утруждать себя особым физическим трудом? Да мелко плавал он, этот цыган, но обижать его сейчас Илье Константиновичу было не с руки.

— Хорошему чего не поучиться! — согласно кивнул он.

— Человеком будешь! — заверил его Роман Михай. — В хромовых сапогах ходить будешь! Цепь купишь! Баб в бабках купать будешь!

В жизни довелось Илье Константиновичу в дни шальных загулов купать знакомых девиц в шампанском, молоке, йогурте, но в деньгах… Что говорить, идея эта сразу пришлась Русскому по душе, и даже тревога за свое будущее как-то отошла на второй план.

Похоже, что Роман Михай знал толк в развлечениях, поэтому Илья Константинович сразу же доверился веселому и наглому цыгану и безбоязненно отправился с цыганской парой в их недалеко расположенное селение.

— Ты сегодня третий русский, — сказал Михай. — День какой-то неудачный. До тебя мы еще двоих встретили. Марьяна им гадала. Всё они допытывались, удастся ли им какого-то бизнесмена пристрелить.

— Ну и что она им нагадала? — похолодев в душе, спросил Русской.

— Чистую правду, — пожал плечами цыган, — Не удастся им этого бизнесмена прикончить.

— А почему? — заинтересовался Илья Константинович.

— А как они это сделают? — сверкнул фиксой цыган. — Марьяна у них все деньги выманила и пистолеты в придачу.

— А где они теперь? — спросил Русской и осторожно огляделся по сторонам.

— Не знаю, — пожал плечами цыган. — Деньги, наверное, на новый пистолет зарабатывать пошли.

Табор представлял собой десяток живописных кибиток, беспорядочно расставленных вокруг большого шатра. Неподалеку от табора лениво паслись кони. У одной из кибиток ругались по-цыгански лохматые черноглазые ребятишки. От шатра, приставив ко лбу согнутую козырьком руку, смотрел рослый цыган с густой и окладистой бородой.

— Вот мы и дома, — сказал Роман Михай. — Водку пьешь?

Наутро, проснувшись с пересохшей глоткой и тяжелой головой, Илья Константинович Русской с трудом вспомнил детали вчерашнего веселья. Помнится, пили. Но это было естественно. В карты играли. И в этом он ничего предосудительного не увидел. Водки было много, картежников, жаждавших облапошить глупого русского, — и того больше. Но вот сколько было выпито и какой частью тела к нему повернулась картежная судьба, Русской при всем старании вспомнить не мог. Он лежал в шатре цыганского барона, и на нем были хромовые сапоги, плисовые штаны и кумачовая рубаха. Кумачовая рубаха странно топорщилась у него на животе, словно Илья Константинович разъелся неожиданно быстро или был беременным. В последнее верилось с трудом, а поправиться за один день до такого состояния было невозможно. Илья Константинович сел, с трудом снял ремень и с оторопью уставился на груду долларов, высыпавшихся из-под рубахи.

Поверх денег тяжело упал новенький, еще в невытертой ворони «вальтер». Откуда взялись деньги и пистолет. Русской вспомнить не мог. Торопливо стащив с левой ноги сапог, Русской зашарил в носке. Золотая кредитная карточка оказалась на месте, но ясности в происходящее не внесла.

В шатер вошел хмурый Роман Михай.

— Здорово, — облегченно сказал Илья Константинович.

— Здравствуй, батька, — отозвался Роман Михай. — Как спалось?

— Погоди, погоди, — затряс головой Русской. — Откуда все это?

Роман Михай равнодушно посмотрел на груду денег, печально вздохнул и сказал:

— Здоров ты, батька, в карты играть. Ох и здоров!

— И много я вчера выиграл? — осторожно спросил Русской.

Цыган снова вздохнул.

— Сначала ты меня раздел, — сказал он. — И Марьяну, черт тебя подери, выиграл. Потом вы с бароном схлестнулись. Кулай Михай тот еще игрок, а вот против тебя не сладил. Сначала он тебе все бабки из нашего общака проиграл, потом против денег Антарктиду поставил и снова продул, рискнул на табор сыграть — и опять ему не повезло… В общем, теперь ты у нас за главного… — Он снова вздохнул и жалобно Попросил: — Батька, отдай Марьянку. Двенадцать лет с ней живем, пятерых детей нажили…

— Да забирай, — с легким сердцем согласился Русской. — Вот, блин, влип! С Антарктидой ладно, с Антарктидой мы еще разберемся. Что мне с табором делать?

Радостный Роман Михай посоветовал:

— А ты его вечером назад проиграй, — и вспомнил: — Там вчера двое русских приходили. Ну, которым Марьяна гадала. Так они с тобой тоже в карты сели играть.

Илья Константинович похолодел.

— На что играли-то? — хватаясь за сердце, спросил он. — На краба какого-то, — сказал цыган. — Я еще удивлялся, зачем тебе при таких-то бабках какие-то крабы.

— И что же? Цыган развел руками.

— Ты опять выиграл! Потом они с тобой на их новый пистолет играли. Хороший пистолетик, новый совсем. — Михай досмотрел на новоявленного барона, картинно развел руками и сказал: — И они тоже проиграли! Пьяные были, в оправдание киллеров добавил Роман Михай.

Илья Константинович долго ломал голову, пытаясь вспомнить своих партнеров по игре, но в памяти всплывали лишь взвизгивающие цыганки, угрюмые бородатые морды и мелкие, назойливые, как комары, цыганята, выпрашивавшие у него деньги.

— Рубаху не отдашь? — глянул на него карим глазом Роман Михай.

Русской подумал, махнул рукой и принялся через голову Стягивать кумачовую рубаху.

— Сапоги со штанами тоже бери, — сказал он, чуть задыхаясь от усилий.

Цыган восхищенно всплеснул руками.

— Ай, ромалэ! Настоящий цыган — для друга последней рубахи не пожалеешь!

Похвала и лесть цыгана Илье Константиновичу были приятны, и он не стал объяснять, что в адидасовском костюмчике и рибоковских кроссовках чувствует себя гораздо удобнее.

Глава 23

Испанского или португальского Илья Константинович не знал. Слава Богу, что по-английски изъясняться научился. А добираться еще нужно было до Буэнос-Айреса, не приведи Господь, полицейские документы спросят. Ведь предстояло пересечь Патагонию, да и вообще полстраны, именуемой Аргентиной. Местные национальные обычаи Русскому знакомы не были, и изо всех великих аргентинцев он знал только славного футболиста Марадону, сгубившего себя кокаином и печально прославившегося голом, который ловко забил рукой англичанам, ну, может быть, еще его подельника из полузащиты… этого… как его… Пасареллу. Футбол Илья Константинович особо не любил, но кокаин пробовать приходилось. Еще бизнесмен знал Борхеса, но кто ж Борхеса нонче не знает? Без знания Борхеса нонче в любой интеллигентной компании появиться стыдно. Илья Константинович, помнится, сразу трехтомник себе купил. Сам же и издателей проспонсировал. Приятно, знаете ли, в кругу актеров или писателей молвить небрежно; как же, как же, знаменитый Борхес, слепой библиотекарь и писатель? Помню, помню, сам первым его трехтомник в России издал. Да у меня он на полке с дарственной надписью самого Борхеса стоит! Возле мяча с подписями Марадоны и Пасареллы и банки кофе с автографом самого Пеле.

Вообще-то у Ильи Константиновича много чего подсобралось за последнее время. Неутомимый Евгений Евтушенко подарил ему видеокассету, на которой уважаемый живой классик баловал с одной из своих жен. Честно говоря, кассету эту Евтушенко дал ему в подпитии и на обмен, но Русской ловко впарил классику фильм Луки Дамиано «Белоснежка и семь гномов», нахально утверждая, что героиня фильма — его несостоявшаяся невеста, а один из гномов Илья Константинович и есть, только загримированный. Видимо, классик хорошо ориентировался в поэзии, а в порнухе совсем не петрил, потому что проглотил подставу Русского не хуже лохов из валютного магазина «Березка», в котором наш герой начинал свою предпринимательскую деятельность в качестве «ломщика». Еще у Ильи Константиновича был автограф Чубайса. Правда, поставлен он был под таким документом, что, покажи Илья Константинович этот документ прокуратуре, парился бы Анатолий Борисович на нарах не один год и заступничество бы ничье не помогло. Еще у Ильи Константиновича была фотография импичмента Билла Клинтона. Моника Левински не врала, импичмент и в самом деле был диковинно изогнут, словно радикулит его изломал. Фотографию эту Русскому подарил один американский прокурор, когда Илья Константинович с ним парился в сауне на одном из казахстанских высокогорных курортов, и даже нотариально удостоверил,

Вокруг света с киллерами за спиной то, так мол и так, настоящий импичмент, натуральный, изображенному верить, и ниже стояла прокурорская затейливая подпись. Кстати о Монике. Ничего в ней хорошего не было, и тело довольно дряблое и некрасивое, сам Илья Константинович такую и снимать постеснялся бы, чтобы не опозориться перед владивостокской братвой, но вот отпечаток ее напомаженных губ в свой носовой платок Илья Константинович прикупил за сто баксов, а позже гордо показывал знакомым, мол, видал-миндал, те самые губки-то, скандально знаменитой практиканточки Моники из американского Белого дома, а на вопросы об обстоятельствах появления кораллово-кровавых отпечатков на его носовом платке таинственно отмалчивался и многозначительно щурил глаза.

Раньше у Русского был «мере», на котором когда-то гонял покойный Леонид Ильич Брежнев. Но машина была какая-то несчастливая, все норовила перевернуться или в кого-то врезаться. После некоторых раздумий Илья Константинович генсековскую тачку подарил директору «Прокторбанка» Илюше Довганеву. И вовремя — аккурат через месяц Довганев на этой тачке врезался в стоящий на обочине каток, и все вопросы о возмещении Русским банку когда-то полученного кредита разом отпали.

Некоторое время у Ильи Константиновича Русского хранился и карабин, из которого застрелился бывший министр внутренних дел тогда еще могущественного СССР Николай Анисимович Щелоков. Но оружие это оказалось капризным, если каждую неделю в ствол не вкладывалось сто баксов, свернутых трубочкой, карабин, висящий в зале, мог выпалить в самую неподходящую минуту — в разгар вечеринки, .например. Видно было, что карабин новых русских недолюбливал, а взятки, напротив, — очень даже уважал. В конце концов Русскому стало жаль баксов, тем более что из ствола карабина они исчезали неведомо куда. Раздосадованный этим обстоятельством, Русской подарил карабин начальнику городского отдела по борьбе с экономическими преступлениями. И что же? Не прошло и полгода, как начальника того загребли при получении взятки, осудили на семь лет, а карабин вместе с остальным имуществом конфисковали.

Но все это так, к слову, вспомнилось просто. В далеком зарубежье — и не вспомнить о доме? Илья Константинович Русской космополитом никогда не был, наоборот, слыл он исконным патриотом и даже выписывал из далекого Волгограда юмористическую газету «Колокол», в которой много и нехорошо, но очень смешно писалось о жидах, стало быть — о евреях. Если верить газете, то во всем были повинны жиды. Выходило, что евреи оказали на российское развитие такое влияние, что если бы — не дай Бог! — жидов не было, Россия до сих пор прозябала бы в Средневековье. Выпускал газету некий русофил и жидофоб из бывших партаппаратчи-ков, до перестройки ходивший в интернационалистах. В архивах местных партийных органов сохранились еще фотографии, на которых этот русофил и жидофоб изображен был в обнимку с людьми, чья характерная внешность не вызывала никаких сомнений в их происхождении. Но сейчас Илья Константинович и о нем вспоминал с теплотой и душевностью. И Русского можно было понять — его очень тянуло на Родину.

До Буэнос-Айреса Русской решил идти с табором. Лучшего прикрытия и придумать было нельзя. А там упасть в ноги российскому послу, посыпать его зелеными бумажками, объявить себя жертвой кораблекрушения да и взять билет в Европу. «Хватит! Наездились мы по заграницам! Гнать будут из России — никуда не поеду!»

Кулай Михай к планам Русского отнесся с неодобрением, но как бывший барон новому барону перечить не стал. Да и в Буэнос-Айрес следовало бы уже заглянуть, может, местные чиновники здесь полопушистее российских будут! «Выйдем дружно из-за леса: господа, гоните песо!» Тем более что идти предстояло через животноводческие районы, вон она, вся карта в изображениях бараньих рогов.

«Возьмем аргентинских баранов крепкими и мозолистыми цыганскими руками за их изогнутые рога!»

Сборы у цыган недолги — вечером попили, поплясали, а утром табор уже в дороге. Скрипят колесами повозки, дети, что рядом с ними бегут, галдят, изредка ржут недовольные лошади — мало что запрягли, еще и кнутом, сволочи, время от времени ожигают.

Цыгане — известные полиглоты. Достаточно глянуть на ихних гадалок, чтобы в этом увериться. В любой стране гадают легковерным гражданам на их собственном языке, а недостаток словарного запаса восполняют различного рода восклицаниями и междометиями, которые сопровождают вполне понятными на любом языке жестами.

Ученые говорят, что многие цыганки бессознательно владеют эриксоновским гипнозом. Дудки! Наглостью они владеют неимоверной, такой наглостью, которая подавляет объект гадания и гасит все его естественные инстинкты вплоть до самосохранения.

Вот и сейчас — не успел табор отъехать от места прежней стоянки, а уже побежали вперед разведчицы в цветастых юбках, их задача — узнать, нет ли где угрозы для табора, что там, впереди, за народ живет и нельзя ли чем поживиться без особой опаски.

Детишки галдели у кибиток и отбегали лишь для того, чтобы курицу бесхозную подхватить с земли или неосторожного поросенка, ничейно валяющегося в южноамериканской грязи.

С цыганами тоже произошла метаморфоза — из склонных к безделью и мечтательной созерцательности православных христиан они мигом обратились в степенных и рассудительных католиков, склонных к великой хозяйственности и ведущих непрерывный торг со своим Богом на предмет получения от последнего всяческих благ и поблажек.

Путешествие проходило без особых неожиданностей, но Илью Константиновича не отпускало странное предчувствие, что добром это все не кончится. Слишком резок был переход от полного опасностей и неожиданностей путешествия к спокойным и несколько однообразным дням цыганской кочевки.

— Не каркай, ромалэ, — добродушно говорил ему бывший барон Кулай Михай. — Хорошо едем! Ты только посмотри, сколько женщины собирают! Ты только посчитай, сколько уже мужчины принесли! А дети? Это же красавцы, а не дети. С такими детьми счастливое будущее любому табору обеспечено!

Русской отмалчивался. Чем больше он жил последнее время, тем больше понимал, что, к сожалению, не все в миреь решают деньги.

Психолог бы сказал, что в сознании Ильи Константиновича происходила переоценка ценностей. Но, во-первых, не совсем понятно, как этот торгашеский термин попал в социальную психологию, а во-вторых, никаких особых переоценок Русской не проводил, просто понимать начинал, что деньги решают многое, но не все.

Неприятности начались неожиданно, как град в середине лета.

Сначала попались две цыганки, которые на одной из многочисленных фазенд нагадали хозяйке по имени Изаура голливудского принца Ди Каприс в мужья, клад, что будет найден в зарослях сахарного тростника, двух детей-близнецов и наследство от дяди.

Изаура простодушно поверила в свой счастливый союз с голливудским принцем — ведь что в жизни не бывает, — на веру она приняла и наследство от дяди, которого у нее никогда не было, и даже приказала засадить часть полей вокруг фазенды сахарным тростником, чтобы впоследствии найти в этих зарослях клад. Но, услышав о близнецах, Изаура растерялась. Надо прямо сказать, детей она никогда не любила. Кроме того, возраст для обзаведения детьми у Изауры был не совсем подходящим — все-таки шестьдесят лет, это вам не семнадцать и даже не тридцать. Своими сомнениями хозяйка фазенды поделилась с начальником сельской жандармерии, и это послужило тому, что обманщицы были задержаны для выяснения обстоятельств, а в табор приехали на автомашине два карабинера.

Одного из них звали Паоло ди Гупперейро, а второго звали совсем наоборот — Перес де ля Куньяр. Карабинерам было по двадцать четыре года, и оба они мечтали поймать особо опасного преступника и стать известными, чтобы из провинциального полицейского участка выбраться в столицу и зажить там яркой зажигательной жизнью, которую молодые жандармы с завистью наблюдали в многочисленных американских фильмах, продававшихся на видеокассетах даже в их безнадежном и безденежном захолустье.

При виде Ильи Константиновича Русского они сразу оживились и зашептались, показывая друг другу старые затертые плакаты из серии «Их разыскивает полиция». В плакаты эти Русскому заглянуть не удалось, но душа его сразу же исполнилась самых нехороших предчувствий. И надо сразу сказать, что предчувствия его, как водится, не обманули.

Выпив сразу по пять рюмок перно подряд, жандармы осмелели и пришли к какому-то общему выводу. С сияющими глазами они подошли к новоявленному цыганскому барону, и Перес де ля Куньяр, жгуче поблескивая своими аргентинскими глазами, торжественно объявил по-испански.

— Сеньор Борман! Я имею честь объявить вам о вашем аресте!

Русской ничего не понял из того, что сказал Перес де ля Куньяр, и обиженному жандарму пришлось повторить все на ломаном английском. Суть осталась прежней, но впечатление начисто пропало. Немного оскорбленный этим, Паоло ди Гупперейро ловко — почти как в американских фильмах — застегнул на опасном преступнике никелированные наручники.

Глава 24

Тоскливо сидеть в камере за свои собственные грехи. Сидеть в ней за чужие грехи вообще невыносимо. Осознание того, что с ним поступают несправедливо, выводило Илью Константиновича из себя.

Да что там таить — до бешенства это его доводило! До такого бешенства, что Илья Константинович начал стучать кулаками в обитую железом дверь и требовать вначале русского консула, затем адвоката, а окончательно отбив кулаки о железо, обессиленно сел на жесткий топчан и вспомнил о маме. В данном случае лучше всего ему, несомненно, помогла бы мать. И то при условии, что явилась бы в жандармерию со всеми документами, детскими фотографиями своего Илюши, а главное — с его свидетельством о рождении. Но мама жила в далеком Благовещенске и не знала, что сын нуждается в ее помощи.

В этой ситуации Илья Константинович Русской мог рассчитывать только на себя.

Тем временем весть об удачливости молодых жандармов уже распространилась в провинциальном городке. Многие почитали за обязанность заглянуть в участок и удостовериться в том, что знаменитый немецкий людоед Мартин Борман спустя долгие годы пойман и посажен за решетку. Окошечко в камеру то и дело открывалось, и любознательные аргентинские граждане с интересом разглядывали пойманного злодея.

— А по виду и не скажешь, — сказала жеманная супруга тяэра Мария де ля Гранту, известная законодательница местных мод и нравов, которую по причине всеобщей известно-'сти в городке звали просто Марией. — Поверить не могу, что такой замухрышка мог съесть несколько миллионов человек. "Хотя, может быть, у них в Европе совсем другие аппетиты…

— Не сомневайтесь, сеньора, — галантно склонил к ее плечу блестящую от бриолина голову секретарь суда, местный вертопрах и повеса, числящийся другом семьи де ля Гранту. — Вы только взгляните на его глаза. Это глаза людоеда, сеньора, это глаза дикой пумы, которая, затаившись в пампасах, ждет свою очередную жертву! Взгляните в его глаза — и вы убедитесь, милая Мария, что этот человек способен на все!

Зеленые глаза сеньоры Марии с жадным томным вниманием оглядели Илью Константиновича.

— Вы правы, — сказала она и кокетливо склонила голову на плечо спутника. — Я боюсь его, Хорхе… Его вид вызывает дрожь во всем моем теле… Мне страшно!

— Не бойтесь, сеньора, — галантно сказал секретарь суда. — Ваш рыцарь с вами. Неужели вы думаете, что я не смогу защитить вас от этого беспощадного дикого зверя?

— О-о, Хорхе! — Красавица томно сощурила глаза. — Пойдемте, мой дорогой, немедленно пойдемте отсюда, вид этого хищника вызывает во мне страстное желание…

Секретарь суда боязливо огляделся по сторонам. Видно было, что он побаивается мэра, но сдержать себя не может. Так живущий в доме кот отлично знает, что за украденное со стола мясо его обязательно накажут. Но он все равно ворует это мясо в силу своей натуры, ворует и отдается беспощадным рукам хозяина — делай, бессердечный, что хочешь, все равно мясо уже сожрано и наказание по сути своей бессмысленно.

— Может быть, сеньора Мария желает поехать на нашу маленькую уютную квартирку? — проворковал Хорхе.

Мария де ля Гранту страстно сверкнула на него своими дивными очами.

— А я тебя куда зову, дурак?! — раздраженно спросила она. В это время в коридоре послышался шум, и двое карабинеров подволокли к камере задержанного. Дверь в камеру отворилась… Илья Константинович не поверил своим глазам — перед ним стоял Жора Хилькевич из Мурманска. Толстяк был в футболке, повторяющей цвета российского флага, синих шортах и красной бейсболке. На шее его желтела неизменная витая цепь, на полных ногах желтели все те же «шлепки». Новой была надпись на футболке. Сделана она была на испанском языке, которого Илья Константинович не знал. Но слоган на футболке был длинным и славным, хотя и не особо цензурным, а потому сразу скажем, что являлся он непереводимой игрой слов, и героями слогана были святая путана Мария и ее верный конь.

Честно говоря, сейчас Илья Константинович Русской был рад появлению мурманского бизнесмена, как никогда. Хиль-кевич же, заметив старого друга, радостно раскрыл объятия.

— Здорово, братан! — радостно завопил он. — Ну ты даешь, братила! За тобой не угонишься! Зря ты со мной в Бразилию не полетел! Веришь, всю Амазонку на моторках исколесили, анаконд искали. Они хитрые, заразы, нырнут и по два дня на дне сидят, утопиться готовы, лишь бы на прицел не попасть. Мы уж и на живца пробовали! Веришь, бесполезно, только крючки обдирают, на нас уже из-за этих индейцев коситься стали! Отстали только, когда я им карточку показал, где с Пеле сфотографирован. У них строго! Покажешь карточку с Пеле в обнимку, и никаких вопросов! Нет, я вот думаю, на фиг нам эти анаконды сдались? Обыкновенные змеи, как гадюки наши, только размерами побольше!

А потом, братила, мы на карнавал угодили. Такие там мулаточки плясали! Веришь, на них надето, наверное, меньше, чем при рождении! Такие цыпочки! Да, братан, проснулся ночью на ихнем пляже знаменитом, Копокабаной называется, веришь, доллара живого нет, только народ по пляжу в умате ходит!.. Про Педерссона Хилькевич не спрашивал. Похоже, Жоре Хилькевичу немного отбили память. Он даже не помнил, как высадил Русского и его товарища Педерссона на берегу Магелланова пролива. Это еще раз доказывало то, что правоохранительные органы во всех странах одинаковые — им только попадись!

Жора плюхнулся на топчан рядом с Ильей Константиновичем, недоверчиво разглядывая его. Русской понимал, что одеяние его выглядит странно, особенно плисовые штаны и сапоги гармошкой, которые ему в камеру передали сердобольные цыгане. Адидасовский костюмчик на память о задержанном нацистском преступнике забрал кто-то из полицейского начальства.

— Слышь, братила, — сказал Хилькевич, — ты часом не в пьесе какой играешь? Чего вырядился-то?

— Жизнь такая, — философски пожал плечами Русской. — Что мы все обо мне да обо мне? Ты сам-то как сюда попал?

Жора сплюнул на каменный пол.

— Волки позорные! — сказал он. — Ну, я им устрою! Ты только прикинь, тут наша сборная тренировочные матчи с ихним «Пеньяролем» проводит. Ну, я чин по чину, снаряже-ньице заготовил, сирену с завода «Серп и Молот» выкупил, красок, чтобы морду мазать, прикупил… Сижу, блин, болею! Ну, изредка сирену заведу, чтоб все по кайфу было… Тут ко мне ихний мент подходит, берет, сволота, под козырек и вежливо так спрашивает: «Не будет ли сеньор так любезен сирену свою больше не включать? А то у нас уже по всей Патагонии военное положение объявлено и население воздушных налетов ждет». А сам, гадюка, мне всю видимость закрыл. Тут наши гол забили. Это ж, сам понимаешь, не телек, здесь повторов не будет. Такая меня досада взяла, что я этого мента сиреной по башке и огладил. Мента, конечно, в больницу, а меня вот сюда, в камеру.

Он встал, ногой ударил в дверь, сморщившись, схватился за отбитые пальцы и запрыгал на одной ноге.

— У-уу, волки! — сказал он. — Поболеть порядочному человеку спокойно не дают! И сотовый отобрали, а то бы я сейчас адмиралу Тихомирову позвонил в Севморфлот, тот бы их парочкой крылатых ракет вразумил! А ты? Ты-то как здесь оказался?

— За Бормана приняли, — досадливо морщась, признался Русской.

Жора недоуменно оглядел его.

— Тебя? За Бормана? — недоверчиво переспросил он. — Да ты и не похож на него вовсе. Борман-то покруче будет, он пять лет бодибилдингом занимался, у него фигура что шкаф-купе у меня в прихожей…

— Да не за того, — уныло сказал Илья Константинович. — За немца, который с Гитлером когда-то кашу варил.

Хилькевич еще раз внимательно оглядел товарища по несчастью.

— Не, братила, — сказал он. — Как это я сразу не допетрил? Есть, блин, в тебе что-то немецкое. И фигура у тебя, братила, дойчевская, и в морде какая-то аккуратность просматривается. Только тому сколько сейчас лет? За девяносто?

— Вот и я им говорил, — хмуро сказал Русской. — А они свое гнут, мол, не в возрасте дело, ты, говорят, на фоторобот этого самого Бормана крепко смахиваешь. Жора всплеснул руками.

— Да на этот самый фоторобот кто только не смахивает! Вот, помню, у нас один чудик в Мурманске рыболовный траулер с треской угнал. Менты там такой фоторобот нарисовали, что полгорода по нему похватали, сам в кутузке два месяца парился. Только когда они своего начальника УВД по фотороботу в КПЗ упрятали, до них дошло, что картинка некачественная.

— А ты к этому траулеру отношения не имел? — недоверчиво усмехнулся Русской.

Жора Хилькевич пожал плечами.

— Ты, братила, любопытен, как следователь из прокуратуры, — сказал он. — Ты ж сам бизнесом занимался, знаешь, что без первоначального капитала свое дело ни за что не поднимешь.

Они посидели на топчане и помолчали. В зарешеченное окно на них с воли смотрело синее небо. Жора достал из кармана мятую пачку «Примы» и протянул сигарету Илье. Русской не курил, но сейчас на душе у него было так тошно, что он взял сигарету, прикурил ее и, закашлявшись, затянулся вонючим дымом.

— Как ты эту гадость куришь? — продолжая перхать, задавленно спросил он.

— А я всегда, когда за бугор выезжаю, с собой несколько пачек «Примы» беру, — признался Жора. — Как тоска одолевать начинает, я сигареточку выкурю — и словно опять дома оказался.

Русской с сомнением понюхал сигарету.

— А мне она Монголию напоминает, — сказал он. — Дымит словно кизяк. Ну, что делать будем?

— Я посплю, — решительно сказал Жора и вытянулся на топчане. — А то вчера в дансинге полдня аргентинское танго с одной дамочкой разучивал. Одного французского шампанского два ящика выжрали. А утром на скачки подался, а оттуда прямо на футбол.

Он сладко зевнул, с хрустом потянулся и с неожиданной досадой сказал:

— Из-за этих козлов так и не узнал, кто гол забил — Панов или Веретенников.

Русской посидел, посасывая вонючую сигарету.

Хилькевич похрапывал, одной рукой зажав в кулаке свою толстую золотую цепь. Лицо его было безмятежно спокойным, словно не в камере он сейчас находился, а спал в очередном пятизвездочном гранд-отеле с очередной жрицей Камасутры под боком.

Илья Константинович тычком забычковал недокуренную сигарету и лег на спину, глядя в грязный потолок камеры. Почему-то сейчас ему вспомнились убийцы, гнавшиеся за ним от самого Владика. «Интересно, — подумал Илья Константинович, неожиданно для самого себя окунаясь в сонливую дрему, — нашли эти орлы себе новый пистолет или… х-ээх… что-нибудь новенькое придумали?»

Глава 25

Пробуждение было тягостным.

Представьте, что вам снится занятный сон, будто вы научились летать не хуже стрекозы. И вот вы стремительно мчитесь над землей, разглядывая красоты природы, питаетесь нектаром и цветочной пыльцой, которая стимулирует вас не хуже ликера или сока легендарного дерева йохимбе. И вдруг совсем неожиданно для себя вы ударяетесь о что-то упругое, которое тесно и жарко охватывает вас сразу со всех сторон. Вы яростно рветесь на свободу и с ужасом осознаете, что, несмотря на все ваши усилия, увязаете все глубже и глубже. Наконец вы открываете глаза и обнаруживаете, что запутались в паутине, хозяин которой наблюдает за вами откуда-то со стороны. Представили? Теперь вы поймете проснувшегося Илью Николаевича Русского, обнаружившего, что он все так же сидит в грязной камере жандармского участка. Честнее будет все-таки сказать, что Илья Константинович в этой камере лежал на жестком и неудобном топчане и даже немножко дремал, насколько нервы ему позволяли, а проснулся от мощного рыка соседа.

Жора Хилькевич храпел так, что дежурный в тесном коридорчике поминутно снимал форменную фуражку, обмахивался ею и испуганно осенял себя крестным знамением. По мнению сорокалетнего надзирателя Пепе Хусманоса, так мог храпеть лишь нечистый дух или человек, в которого этот дух вселился. В том, что полный русский, доставленный в участок со стадиона, был одержим бесом, надзиратель ни капли не сомневался. Бить карабинера сиреной по голове! Для этого действительно надо быть одержимым! Да и вообще притащить на стадион сирену мог лишь человек, попавший поддьявольское влияние. Нормальные люди приносят на стадион барабаны, горны, петарды, ракеты, пистолет, наконец, — на случай недобросовестного судейства. Но сирену! Воистину правду пишут в газетах, что головы у русских устроены Совсем иначе, чем у всех остальных людей.

На второго узника надзиратель поглядывал с опасливым любопытством. Про узника этого говорили, что он на пару с другим людоедом, своим дружком Адольфом, в Европе съел около тридцати миллионов человек. Ну и аппетиты у этих немцев! И полиция в Германии была никудышная. В Аргентине любой даже самый хитрый людоед мог съесть безнаказанно, ну, от силы человек тридцать. Потом его бы обязательно поймали и прикончили. Надзиратель Пепе Хусманос вытирал пот со лба большим платком и думал, что с этим немцем надо держать ухо востро, не так с ним все просто, с этим немцем, оборотнем он был, этот немец, не иначе. Как с ним только русский спокойно себя чувствует? Настоящий мужчина, истинный кабальеро! Спит себе и внимания не обращает на упыря.

А упырь по камере мечется. Ни дать ни взять — загнанный зверь. И не зверь даже, а чудовище самое настоящее. Такого надо серебряной пулей стрелять или распятие ему прямо в сердце забить. Или кол осиновый. Еще чеснок от упыря хорошо помогает, повесишь на грудь головку свежего чеснока, так и бояться нечего — все равно упырь тебя никогда не тронет, он ведь чеснока не меньше креста боится. Скорее бы за этим людоедом пришли, что ли…

Тут размышления Пепе Хусманоса были прерваны появлением большого начальника, который явился в участок в сопровождении целой свиты. Пепе думал, что они прибыли посмотреть на немца, но ничего подобного, на проклятого людоеда они и внимания не обратили, а, к величайшему облегчению Пепе, разбудили русского, что на стадионе несчастному Оливейро Менейросу сиреной в лоб заехал.

Разбудили и увели этого мужественного кабальеро на допрос. Честно говоря, Пепе считал, что русский кабальеро пострадал безвинно, он бы и сам Оливейро при случае морду набил, и с большим удовольствием. Таких подлецов, как этот Менейрос, еще поискать надо, он со старушек, что зеленью на рынке торговали, мзду брал и пиво во время дежурства пил, а уж до женщин охотником был — петух с ним и рядом не стоял, с этим самым распутным Оливейро Менейросом! Ведь до чего дошло, он и за племянницей Хусманоса ухаживать стал, награди его дева Мария бесплодием!

Надзиратель Хусманос и дальше бы предавался сладким мечтам о том, как дева Мария покарает ненавистного сослуживца, но тут привели назад доблестного русского. Впрочем, не таким он уж доблестным и оказался, впрямь был одержим бесом. Иначе зачем ему было с размаху больно пинать ногой Пепе Хусманоса? Вот такие паразиты и распускают руки на футбольных матчах! Несчастный Оливейро! Долго ему придется лежать в больнице, бедняжечка Луиза скорее всего своего возлюбленного и не дождется, раньше выйдет за кого-нибудь замуж, хвала Всевышнему!

Он еще долго ворчал, бесцельно гремя ключами, но Жора Хилькевич его не слушал. С размаху плюхнувшись на топчан, он сжал колени руками и выразился так, что покраснела бы селедка в Белом море, если бы она только услышала злого и раздосадованного мурманчанина.

— Дело завели? — догадался Илья Константинович.

— Завели, — признался Жора. Внешне он не особо расстроился, достал из кармана сотовый телефон и, деловито сопя, принялся набирать номер толстыми и непослушными пальцами. — Зато сотовый отдали! Ну я им, козлам, устрою!

Набрав номер, Жора выпрямился.

— Бля буду, я им устрою! — пообещал он, вслушиваясь в далекие гудки. Наконец его соединили, лицо Жоры прояснилось, и он громко заорал в трубку. — База? Алло, это база? Я спрашиваю, это база подводных лодок? Соедините меня с адмиралом Тихомировым! Леонтьич? Здорово, Леонтьич! Слышь, я тут припух немного… Как это где? В Аргентине припух. Да нет, Леонтьич, ничего серьезного, за нашу футбольную сборную очень болел и сгоряча одного здешнего мента по кумполу сиреной двинул. Зачем? Да чтобы поле, сучок, не загораживал! Что? Да нет, не загнулся он, честно говорю, не загнулся. Живой, как Ленин, может, даже еще живее! А меня, блин, в Здешнее КПЗ загнали. Выручай, Леонтьич! Как это чем? У тебя подлодки близ Аргентины ходят? Ну вот, пусть одна из них всплывет да ракетами немножечко пошевелит: «Отдавайте нам нашего Жору!» Слышь,Леонтьич, какой международный конфликт, отдадут как миленького, точно тебе говорю…

Жора немного послушал трубку, шепотом и в сторону выругался и снова заорал.

— Ну какой МИД? Какой МИД, Леонтьич? — В трубке опять забубнили, а Жора Хилькевич слушал, яростно и безмолвно шевеля губами. — Ладно, — сказал он. — Подлодку ты, значит, не можешь. А вертолет можешь? Не, Леонтьич, ты прям не военный деятель, а прокурор какой, тебе что, вертолет послать жалко с той же самой подлодки?

Он снова послушал бубнящий в трубке голос и с досадой отключился.

Некоторое время Жора молча смотрел на Илью Константиновича и задумчиво морщил лоб. Складки его узкого лба были толстыми, как барханы в пустыне. — Ну что, товарищ Борман? — ухмыльнулся он. — Наш флот, блин, не американский, интересы отдельного гражданина защищать не хочет. Придется нам отсюда самостоятельно выбираться. Все это хренотень, только вот баксы тратить жалко.

— Жизнь и свобода дороже, — мудро заметил Русской. — Да и сколько эти латиносы стоят, пригоршней им нагреби,до конца жизни хватит.

Разработка плана побега была в самом разгаре, когда дверь, вновь отворилась и в камеру осторожно заглянул Пепе Хусманос. Сейчас он был похож на осторожного лиса, который захотел полакомиться курятиной и при этом точно знал, что в курятнике находится сторожевой пес. Видно было, что наибольшие опасения у него вызывает именно мурманчанин. А .чему тут удивляться? Еще марксисты тонко подметили, что битие определяет сознание. Еще как определяет!

— Э-э, — осторожно сказал надзиратель, — Наци! — И неопределенно помахал рукой. Тем не менее Илья Константинович сразу понял, что зовут именно его. Он с недовольством встал и, раздувая ноздри, направился к двери, ничуть не сомневаясь, что недоразумение, послужившее основанием для водворения его в камеру, разъяснилось и сейчас, на свободе, он сможет дать выход распиравшему его грудь гневу. Ах как ему хотелось высказать все, что он думал о полицейских остолопах!

Но получилось совсем не так, как предполагал наш герой. Едва дверь камеры за ним захлопнулась, как Илью Константиновича подхватили под руки, а кто-то еще более расторопный натянул ему на голову пыльный и душный мешок.

«Вот и все, — с тоскливым испугом подумал Русской. — Отпрыгал ты свое, Илюша, отгулял! Не зря тебе сегодня сон про паука с паутиной снился. Вещий был сон!»

Его повели длинными и запутанными коридорами. Русской был в мешке и не видел довольного надзирателя Пепе Хусманоса, пересчитывавшего за столом деньги, иначе он обязательно бы заметил, что часть суммы была не в привычных аргентинцу песо, а в шекелях, пересчитывая которые надзиратель задумчиво шевелил губами и время от времени закатывал глаза, прикидывая курс непривычной валюты на международном рынке. Хороший был у Пепе Хусманоса день. С утра к нему подкатили двое странных людей, которые хотели купить Бормана, но как-то странно — в кредит, словно нацистский преступник был недвижимостью или дорогим автомобилем. Да и расплатиться они хотели неведомой валютой — не то рупиями, не то рублями. Разумеется, Пепе Хусманос проявил себя неподкупным полицейским и гордо указал этим побрекитос на дверь. Через некоторое время, когда Пепе Хусманос уже начал немного жалеть о своей неуступчивости, к нему явился один хитрый и скользкий тип, который предложил Пепе Хусманосу приличную сумму, но частично в долларах, а частично в шекелях. Пепе подумал и решил, что шекели все-таки лучше песо, а еще лучше, чем вообще ничего. Дался им, святая дева Мария, этот самый Борман! Но если он людям нужен, то уж государство без этого самого Бормана вполне может обойтись. Слава деве Марии, в Аргентине он никого не ел, а Европа далеко. Вполне можно было объявить сеньора Бормана злым духом, ясное ведь дело, добрый дух стольких не съест! А раз Борман злой дух, то и помогали ему в побеге, несомненно, темные силы. Не зря же он якшался с цыганами! Даже решетка не помогла!

Пока Пепе Хусманос придумывал себе оправдания, оставшийся в одиночестве Жора Хилькевич посидел немного в раздумьях и снова взялся за свой сотовый телефон.

— Соедините меня с Сэмом Берковицем! — потребовал Жора и, убедившись по голосу, что его требование выполнено, радостно закричал в трубку: — Сема? Привет, братан! Жорик тебя беспокоит! Ну, как там у вас на Брайтон-Бич? Рубите американскую копейку? А я в Аргентине припух, братила, с ментами местными поцапался. Выручай, Сема, пока наш с тобой контракт не сгорел синим пламенем. Мне нужен вертолет, братан! Я понимаю, Сема, трудности, они, братила, у всех. Ладно, ладно, я тебя внимательно послушал, теперь ты слушай меня здесь! Ты когда в Питере последний раз был? Так вот, Сема, у нас теперь тоже демократия, не то что вертолет, эсминец спереть можно…

Глава 26

Вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что Илью Константиновича Русского похитили наемные убийцы. Во-первых, денег у них не было — как вы помните, они в пух и прах проигрались Русскому в таборе. Проигрались до такой степени, что даже поставили на кон святая святых любого киллера — личное оружие. Во-вторых, всем известно, что наемные убийцы в тюремные камеры не рвутся. Работа у них тонкая и нервная, требующая соблюдения строгой секретности, и выполняется она обычно в условиях конспирации, ведь каждый новый посвященный может разрушить задуманную комбинацию страшной игры и сделать планы убийства достоянием общественности. Действовать открыто — это все равно что сниматься в каком-нибудь американском триллере: скорее всего ничего не получится, но известность приобретешь на всю страну.

Похитили Илью Константиновича израильские охотники за нацистами. После того как за похищения нацистов из стран пребывания начали давать ордена и денежные вознаграждения, количество поклонников Симона Визенталя резко возросло, а со временем даже стало превышать число доживших до этих дней фашистских преступников.

За Борманом охотились давно и упорно. Поэтому весть о том, что в далекой Аргентине страшный немецкий палач наконец задержан, вызвала среди охотников настоящий ажиотаж. Это был не Михаил Дробязко, бесхитростно расстреливавший своих жертв в минском гетто, и даже не Кристиан Миккельзен, зверствовавший в Дании, это был куш вроде знаменитых Отто Скорценни или доктора Менгеле, на нем можно заработать сразу и деньги, и славу, которая в условиях рынка значит даже побольше, чем денежная премия.

В Аргентину направилась группа любителей, которую возглавлял Абрам Дмитриевич Галушкин, выходец из Одессы, эмигрант первой волны, авантюрист по призванию, в чьих жилах текла кровь мамы-еврейки Эммы Иммануиловны Эп-штейн и донского казака Дмитрия Галушкина. Мама жила в Одессе с рождения и происходила из семьи славного племени провизоров, давших Родине знаменитые и зловещие имена, такие, как Якир, Уборевич и, к примеру скажем, Ягода. Род Галушкиных Родину особо не прославил, но предки Дмитрия Степановича в свое время брали Берлин и Париж, громили шведа под Полтавой и даже одно время повоевали в Абиссинии, куда отправились вслед за своим атаманом в поисках денег и приключений. В Одессе Дмитрий Степанович оказался в конце Второй мировой войны после тяжелого ранения на румынском фронте. В госпитале он познакомился с очаровательной, мило картавящей евреечкой, в которую влюбился сразу и бесповоротно со всем казацким пылом и кавалерийской неудержимостью. Сразу после выписки Галушкина из госпиталя пара расписалась в одном из районных загсов Одессы, и молодые поселились в семейном флигеле Эпштейн в районе знаменитой Молдаванки, прославленной Бабелем, Багрицким и Олешей, а также сотнями оставшихся безвестными одесских остряков и юмористов навроде Семы Рабиновича и Мойши Цим-месмана. Смесь еврейского и казачьего темпераментов оказалась взрывоопасной. Вначале родилась девочка, которую по настоянию Дмитрия Степановича назвали Любашей. Не успела девочка подрасти, как в семье Галушки-ных-Эпштейнов родился кареглазый шустрый мальчик. Именно о таком ребенке говорилось в анекдоте, герой которого, выбираясь из мамы, прихватил на память обручальное кольцо акушерки. По настоянию Эммы Иммануиловны мальчика назвали Абрамом, хотя Дмитрий Степанович мечтал назвать его в честь деда Иваном. Имя оказало на жизнь юного Галушкина-Эпштейна негативное влияние. Если дочь Галушкиных выросла и благополучно вышла замуж за директора ленинградского завода «Электроэмаль», не оставив о себе особой памяти ни в Одессе, ни хотя бы даже на Молдаванке, то сын Абрам постарался за двоих.

О его детских подвигах в одесских архивах следов не осталось. В ранней юности Абрам Галушкин прославился тем, что вместе с товарищами написал от руки кучу объявлений, в которых извещал граждан, что Одесская городская сан-эпидстанция производит отбор проб воды для определения ее вредности здоровью одесситов. Граждан просили набрать пробы и оставить их около входа в квартиры. Одесситы о своем здоровье пеклись, поэтому большинство из них выполнили просьбу заботливых санитарных врачей. Галушкину и его компании оставалось только собрать пробы, вылить воду во все тот же водопровод, а пустую тару сдать в стеклоприемные пункты. Выручка была внушительной, хотя и не особо большой, ведь из нее надо было вычесть расходы на чернила и бумагу, да и работу свою Галушкин с товарищами оценивали довольно дорого.

Вдохновленный первым успехом, Галушкин-Эпштейн придумал первый «лохотрон», успешно испытанный им на знаменитом Привозе. Однако в дальнейшем он просто не смог состязаться с государством, наводнившим страну облигациями самых разнообразных займов, поэтому все лавры и деньги достались его будущим и более удачливым последователям. Из справедливости надо заметить, что и Абрам с товарищами все-таки, как говорилось в известном анекдоте, поимел с гусей и пух, и жир.

Чуть позже Абрам придумал новую операцию, которую гордо именовал бизнесом: в той же самой типографии и через того же наборщика он изготовил и расклеил на афишных тумбах плакаты, извещавшие о приезде в город уже ставших к тому времени легендарных «битлов». Разумеется, билеты продавались из-под полы и так дорого, что сборов хватило бы на хорошую жизнь в течение десяти-пятнадцати лет. Концерт, однако, не состоялся, милиция быстро вышла на след типографского наборщика, а через него легко вычислила всю компанию. Первый срок был относительно небольшим, но от того не менее обидным.

Абрам вышел на свободу с чистой совестью, но законченным диссидентом, окончательно разочаровавшимся в советской власти и предоставляемых ею свободах. Куда до него было Даниэлю и Синявскому, а также Тарсису, печально знаменитому тем, что, посидев в советской психушке и выехав за рубеж, он немедленно оказался в швейцарской. Причем с тем же самым диагнозом. "

Галушкин не стал писать антисоветские пасквили и распространять не менее антисоветские хроники, он взялся устранить саму первопричину всех несчастий — советскую власть. Но власть эта к тому времени представляла собой Довольно крепкий орешек — один только репрессивный апарат КГБ чего стоил! — и Абрам Дмитриевич отправился на очередную отсидку в места не столь отдаленные теперь уже на четыре года.

Когда Галушкин вышел на свободу, времена и ОВИР стали более лояльными к гражданам, и Абрам Дмитриевич эмигрировал в Израиль на воссоединение с горячо любимой, но — увы! — несуществующей тетушкой. Правда, по дороге он немного заблудился, обосновавшись вначале в Вене, где благополучно развелся с женой, а потом перебрался во Францию и даже вступил в Иностранный легион. О службе в этом легионе Абрам Дмитриевич распространяться не любил и покинул его через три года, едва только закончился контракт. После этого он некоторое время подвизался в мелких брокерских конторах на Брайтон-Бич, потом наконец зов далекой Родины все-таки донесся до него, и спустя шесть лет после эмиграции Абрам Дмитриевич (Даянович) Галушкин (Эпштейн) высадился с теплохода в порту Хайфа и оформил израильское подданство.

Вначале он некоторое время работал в одном из кибуцев (нечто вроде израильских колхозов, но с более справедливой, нежели в Союзе, оплатой труда), однако быстро понял, что эта работа не для него. Абрам Даянович подался в армию, но платили там сущие гроши, а убить могли запросто. Тут ему на глаза попались воспоминания Визенталя, и Эпштейн (бывший Галушкин) замер от восторга: это было как раз то, чего ему хотелось всю жизнь. А хотелось ему (видимо, сказывалась кровь предков по отцовской линии) скакать на лихом жеребце, рубить шашкой в капусту французов и вообще быть искателем увлекательных приключений, только чтобы они были не особенно опасны для жизни. (Скорее всего в осторожности желаний сказывалась кровь мамы.)

Сейчас, мчась по бетонному шоссе и держа на коленях закутанную в мешок голову Мартина Бормана, Абрам испытывал жуткий и сладкий восторг. Потраченные на латино-американского надзирателя шекели стоили того. Слава, слава! — он уже ел ее живьем, полной ложкой Абрам ее черпал.

Что там Визенталь, подумаешь, Эйхмана прихватил и в Израиль доставил! Борман был куда круче. Эпштейн представлял себе обложки цветных иллюстрированных журналов, на которых красовалось его лицо.

— Сделали! — сказал он. — Мы сделали это, парни! Микроавтобус остановился в портовом тупичке, забитом ржавыми металлоконструкциями и старыми ящиками из-под грузов. Абрам Эпштейн торопливо развязал веревку и сдернул с головы пленника мешок. Некоторое время охотники за нацистскими преступниками ошарашенно разглядывали морщащегося от яркого света Русского.

Абрам испытал шок и разочарование. Такое разочарование мог бы испытать, например, Винни-Пух, обнаружив в горшочке вместо меда… как бы это помягче выразиться?..

— А где же Борман? — удивленно спросил Эпштейна самый младший член команды. — Это не Борман!

— Сам вижу, — хмуро сказал Абрам, неприязненно разглядывая Русского.

— В таком случае, — сказал молодой, — позвольте спросить, где же наши шекели?

Об этом было лучше не спрашивать. Денег было жалко до слез, но еще пронзительней было сожаление о выпорхнувшей из рук славе и портретах в иллюстрированных журналах.

— Ты кто? — резко спросил Эпштейн.

Пленник молчал. Он явно все еще не мог прийти в себя.

— Я знаю, — внезапно сказал еще один коммандос, до этого молчаливо сидящий на заднем сиденье. — Русской Илья Константинович, предприниматель из России, окончил Плехановский экономический институт, в настоящее время турист.

Илья Константинович повернулся к говорящему. Все правильно, кто бы еще из граждан Израиля сумел его опознать?

С заднего сиденья микроавтобуса на нашего героя сквозь толстые линзы очков смотрел его однокашник по институту Витек Броверман, с которым он не так давно расстался в гробнице египетских фараонов.Броверман нехорошо усмехнулся. Так нехорошо, что Илья Константинович не на шутку испугался, думая, что другу Витюле стало наконец известно, кто его подставил в свое время с водкой «Каганович». Но Броверман рассеял его опасения.

— Гад ты, Илюшка, — сказал он. — Что ж ты меня бросил в гробнице, скотина? Я проснулся, смотрю — стены кругом. Ну, думаю, замуровали, гады! А там еще какого-то араба прихлопнули, меня мусора египетские тягать начали, я ведь из-за этого араба три дня в кутузке блох кормил.

Похитители устало и разочарованно стаскивали матерчатые черные маски.

— На своего, значит, нарвались, — заключил Эпштейн. Он порылся в черной кожаной сумке и достал из нее бутылку пресловутого «Кагановича». — Ну давай, Илья, махнем, как говорится, за знакомство. Ума не приложу, что мне с тобой делать?!

Глава 27

Оставив своих террористов в микроавтобусе охранять похищенного, Эпштейн отправился в город. Он не сомневался, что шум из-за похищения знаменитого нациста уже поднялся. Наверное, все газеты уже стоят на ушах, журналисты землю роют, не дай Бог какой-нибудь усердный придурок из журналистской братии наткнется на микроавтобус в тупичке, тогда вообще не оправдаться…

Честно говоря, Эпштейн даже не представлял, что ему теперь делать. Выкупленный за кровные шекели нацистский преступник оказался российским бизнесменом. Эпштейн знал своих бывших сограждан и справедливо полагал, что грань между российским предпринимателем и нацистским негодяем не слишком велика. Пожалуй, даже не особенно заметна. Тем не менее захват российского предпринимателя славы ему не сулил. Точнее даже было сказать, что определенную славу этот захват Эпштейну все-таки сулил, но слава эта была совсем не такой, о которой мечталось Эпштейну.

Самым простым было бы вернуть предпринимателя в тюремную камеру. Но Эпштейн отлично представлял, с какими трудностями при этом придется столкнуться. Во-первых, надзиратель скорее всего не согласился бы вернуть деньги и принять назад сомнительного заключенного. А возвращать его в тюрьму бесплатно — глупо и неосмотрительно. Бесплатно вернуть товар! Никто бы в Израиле да, пожалуй, и во всей мировой еврейской диаспоре его бы не понял.

Во-вторых, тайно вернуть похищенного скорее всего бы не удалось, а прослыть дураком Эпштейну совсем не улыбалось. Наконец, такая попытка, по всей вероятности, закончилась бы тем, что Эпштейн занял камеру по соседству со своим недавним пленником. А вот это ему вообще не нравилось. Хорошо сидеть в тюрьме, скажем, в Швеции или сытой Германии, в Дании, на худой конец, но в Аргентине… Боже упаси любого здравомыслящего и заботящегося о своем здоровье и долголетии человека сидеть в аргентинской тюрьме! А посему вариант с возвратом арестанта напрочь отпадал из-за своей неприемлемости.

Можно было попытаться вообще от него избавиться, благо море под боком. Да что там море! Атлантический океан! И "сего-то требовалась одна старая ржавая бочка и килограммов девяносто цемента. Что говорить, сицилийский способ на редкость дешев и надежен, но и на него Эпштейн пойти не мог. Подвести могли в любое время товарищи по команде. Эпштейн зажмурился, представил себе газетные заголовки, бичующие его за расправу над невиновным человеком, и понял, что этот вариант не то что неприемлем, он вообще невозможен.

Также не стоило вывозить пленника из страны. Идти на затраты в этом случае просто глупо. Одно дело — вывезти из страны знаменитого Мартина Бормана, совсем другое — потратить значительную сумму на того, кого придется просто отпустить…

Эпштейн даже остановился. Выход был очевиден. «Ah, jdischen Kopf! — похвалил себя неудачливый охотник за головами нацистских преступников. — Нет, мама этого человека никогда не будет помирать с голоду! Заставим бизнесмена оплатить наши хлопоты по его похищению и пусть катится на все четыре стороны!»

Но радость была недолгой. Эпштейн задал себе вопрос, стал бы он сам платить тем, кто его похитил. Ответ на этот вопрос был столь очевиден, что Эпштейн недовольно поморщился. Никогда, никогда бы Эпштейн не стал платить тем, кто его похитил! Не стоило недооценивать и русского бизнесмена, тем более с такими характерными именем, отчеством и фамилией. И что же оставалось делать бедному иудею?

Эпштейн снова помрачнел и напряженно задумался. Если нельзя получить деньги с того, кто похищен, то нельзя ли получить деньги за него? Главное — найти заинтересованное лицо. Даже на самый негожий товар можно найти покупателя. Надо только хорошо постараться. С этой спасительной мыслью Эпштейн и отправился в полицейский участок.

Надзиратель Пепе Хусманос был неприятно удивлен, увидев перед собой международного взяткодателя, который, как он полагал, в настоящее время должен был находиться на половине дороги от Аргентины до Израиля. Каждый, кто хоть раз в жизни брал с кого-нибудь и за что-нибудь взятку, знает, как неприятно видеть того, от кого ты эту взятку получил. Потому что это некстати появившееся лицо сулит тебе различного рода неприятности: от увольнения до расстрела нежелательного свидетеля, каким он, Пепе Хусманос — да спасет его пресвятая дева Мария! — несомненно, являлся.

Вступая в беседу со своим змеем-искусителем, Пепе Хусманос был мрачен и хмур, как грозовая туча над Кордильерами. В ходе разговора он постепенно оттаивал и светлел, насколько позволяла ему присущая южноамериканцам смуглость. Разумеется, сеньор не был первым, кто предложил деньги за этого проклятого blanco. Si, senor, si, он хорошо помнит этих людей. Впрочем, не так уж и хорошо, чтобы назвать сеньору их адреса. Да, сеньор, разумеется, десятидолларовая купюра может несколько обострить его память. Она не фальшивая? Благодарение святой деве Марии, сеньор, вы не представляете, сколько сейчас расплодилось мошенников, которые так и норовят обмануть бедного карабинера, у которого не хватает средств для воспитания многочисленного семейства! Три дочери, сеньор, и каждая скоро будет на выданье, да еще пять сорванцов, на которых одежда и обувь прямо горят, да еще эти бесконечные родственники, которые постоянно приезжают для того, чтобы объесть семью бедных Хусманосов… Si, senor, si, Пепе Хус-манос понимает, что сеньор очень занят и не имеет времени выслушивать его рассказы о своей многочисленной родне. Но если бы сеньор знал, как трудно приходится Пепе, ведь зарплата надзирателя такая маленькая, а родственников, прибери их святая дева Мария, так много… Да, сеньор, сначала приходили двое. Один был высокий, а другой невысокий и коренастый, но они Пепе Хусманосу совсем не понравились, Пепе, сеньор, понимает в людях, поэтому он им и отказал, тем более что платили они не то рублями, не то рупиями, но "ведь сеньор понимает, что в наше время это не валюта? А 'самое главное, что они все хотели оформить в кредит! Вы Представляете, senor? Нет, сеньор, Пепе не знает, как их найти. Судя по одежде и деньгам, которые они предлагали, вряд ли 'эти люди будут проживать в каком-нибудь приличном отеле, скорее всего они поселятся на каком-нибудь постоялом дворе, где обычно селятся пастухи и фазендейрос… Нет, сеньор, 'эти люди никак не представлялись… Но были и другие, сеньер! , Сеньор, Пепе Хусманос порядочный человек, он не может назвать этого человека. Речь идет о чести дамы, вы ведь понимаете меня, сеньор? Пепе Хусманос настоящий джентльмен, он никогда не сможет назвать ее имя и тем самым затронуть честь женщины… Вы говорите, двадцать долларов, сеньор? О-о, сеньор, вы так добры к бедному Пепе Хусманосу, но вы ведь понимаете, что речь идет-о женщине, а честь женщины стоит гораздо дороже двадцати долларов. Конечно, и эти деньги могут помочь бедному семейству Хусманос, но… Постойте, сеньор, куда же вы прячете деньги? Ведь деньги не главное, главное — справедливость и истина, давайте ваши двадцать долларов, Пепе Хусманос понимает, что вы тоже нуждаетесь, иначе бы ваша благодарность не ограничилась бы этими двадцатью долларами… Но Пепе Хусманос может надеяться на вашу честь? Вы ведь не станете разглашать имя бедной женщины? Вы ведь не дадите трепать это имя продажным газетчикам, сеньор? Si, senor, si, я понимаю, что вам некогда. Совершенно согласен с вами, сеньор, не будем тратить время попусту. Наклонитесь к моим губам, сеньор, это имя не стоит доверять коридорным стенам. Итак, сеньор, имя этой дамы — Мария де ля Гранту. Теперь вы понимаете, почему я не назвал его сразу? Разумеется, она действовала через посредника. Нет, сеньор, Пепе Хусманос не может назвать имя этого посредника, Пепе — кабальеро, он не может поступиться честью… Впрочем, вы правы, сеньор, пять долларов меняют дело. Это Хорхе де Нуньес, вы его всегда до сиесты можете застать в местном суде…

Пепе Хусманос тяжело вздохнул и стыдливо отвел взгляд от международного авантюриста, словно проверял взглядом, крепки ли засовы камер, а когда вновь перевел его на стул, где сидел пришелец, обнаружил, что стул пуст. Надо честно сказать, что при виде пустого стула надзиратель испытал Оп-ределенное и вполне понятное облегчение. Он неторопливо встал, подошел к камере и осторожно заглянул в глазок. Русский толстяк крепко спал, широко раскинув руки. Слава Господу, он даже не заметил отсутствия второго задержанного. До конца смены оставалось совсем немного, деньги уже лежали в надежном месте, и теперь оставалось только придумать сказку для начальства, не зря же этот самый Борман был так молод и жил в цыганском таборе. Известное дело, цыгане всегда славились как чернокнижники и колдуны. Им и запоры с замками нипочем, ушел, подлец, из закрытой камеры ушел, отвел Пеле Хусманосу глаза, а заодно и буйному русскому, наплюй ему святая дева Мария сразу в оба наглых и бесстыжих глаза!

Он сел в свое кресло и, глядя в потолок, мечтательно задумался, как и на что потратит деньги. К сожалению, сумма, полученная за этого blanco, была куда меньше планов Пепе Хусманоса, но, господа, разве ваши планы и вожделения охватываются теми суммами, которые оказываются в вашем распоряжении? Вкусный кусок пирога никогда не отвечает аппетитам едока, после него всегда остаются лишь крошки и сожаление о том, что кусок не оказался больше.

Пеле Хусманос закурил сигарету и стал наблюдать, как через стеклянную перегородку справа от него толстый карабинер допрашивает задержанную проститутку. Проститутка была ничего себе, и ноги у нее были вполне стройными и подобающими ее нелегкому ремеслу, убереги ее святая дева Мария от разных нехороших болезней.

Глава 28

Илья Константинович скучал в микроавтобусе, играя в покер со своими похитителями. Как никогда, ему шли и карта, и масть, но радости от этого Русской не испытывал. Судя по всему, отпускать его пока не собирались. Витек Броверман, небрежно, но мастерски раздавая карты, рассказывал:

— Я, блин, просыпаюсь — темно вокруг. Куда ни ткнусь — камень сплошной. Ну, думаю, в гробнице фараона по пьянке меня замуровали. Утром просыпаюсь, какая, блин, гробница, в камере сижу. А за что, за что, Илюша?! То ли меня кредиторы достали, то ли мы по пьянке с тобой где не расплатились… У арабов с этим строго. За ночь чуть с ума не сошел, но уж лучше бы сошел, потому что утром меня начали допрашивать. А уж арабам в лапы попасть, это вроде как подпольщику в гестапо оказаться. Морду начистят не хуже, чем в родной московской ментовке. Оказывается, они в пирамиде араба дохлого нашли, того самого, которому ты, Илюшенька, череп прострелил. Спасибо тебе, братишка, теперь мне ни в Израиль, ни к арабам ходу нет. Да и в Европе Интерпол покою не даст. Как я ни доказывал, что к этому арабу никакого отношения не имею, хрен мне поверили. Кто же поверит бедному еврею, да еще в арабском государстве?

Русской слушал его неприязненно — оправдываться не стоило, не поверил бы Броверман никогда, что Русской тоже не имеет к убитому арабу никакого отношения. Да и нельзя было сказать, что Илья Константинович к арабу никакого отношения не имел, до сих пор по утрам на расческе седые волоски оставались.

— Вот, — продолжил Броверман, осторожно и недоверчиво заглядывая в свои карты. — Прибился к искателям приключений. Приключений до хрена, бабок не хватает! Думали на Бормане заработаем, а это вовсе и не Борман, это ты, Илюшенька, вместо Бормана. Ну и что мне с тебя удовольствия? Раззор один!

Дверца микроавтобуса открылась, и в салон заглянул исполненный хищной радости Эпштейн. Разомлевшие от жары коммандос при виде своего неофициального руководителя подтянулись и принялись застегивать воротники и гульфики.

— Которые тут временные? — возгласил Эпштейн. Временным, да и совсем лишним, в микроавтобусе был Илья Константинович Русской, поэтому он без лишних разговоров бросил карты на кожу сиденья и просунулся на выход.

— Караул устал? — полуутвердительно спросил он. ' Эпштейн засмеялся, показывая великолепные зубы. Такие зубы бывают лишь у стоматологов и лошадей. Ну, иногда еще у голливудских актеров встречаются. Так у них либо стоматологи хорошие, либо сами актеры пьют не хуже лошадей. Эпштейн ни к одной из этих категорий не относился, но рот мог открывать без особой опаски или стеснительности. ' — Караул меняется, — хохотнул он. — Давай-давай, братишка, не задерживай!

Русской осторожно выглянул из микроавтобуса. рядом стоял приземистый лимузин с тонированными черными стеклами, и нехорошие предчувствия ожили в душе бизнесмена. «Вот и смерть пришла», — устало и отрешенно подумал Русской, вообразив, что в салоне его поджидают таинственные убийцы.

— Давай-давай, — азартно поторопил Эпштейн и загадочно добавил: — От этого еще никто не умирал…

Он подтолкнул Илью Константиновича к лимузину. — Иди, чудак. Такая цыпа тебя ждет, сам пальчики облизываю.

Задняя дверь лимузина приоткрылась, и тонкая изящная ручка в черной капроновой перчатке грациозно поманила Русского. Илья Константинович загипнотизированно шагнул к лимузину, не замечая, как на красном портовом кране, похожем на огромного вареного краба, опасно блеснуло стеклышко. Так поблескивает только бинокль или прицел винтовки.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал долговязый снайпер,приникнув к окуляру прицела. — А ты боялся. Сейчас я его сделаю, он у меня как на ладони… — И говорящий сладостно слился с винтовкой в единое целое, словно находился не на кране, а на брачном ложе. Не зря же говорят, что убийство слаще соития.

— Братан! — послышался от штабеля ящиков пронзительный радостный голос, и Илья Константинович, испуганно вздрогнув, избавился от женских чар.

От ящиков к нему бежал Жора Хилькевич, привлекая к себе внимание вскинутыми вверх руками. За Жорой маячили какие-то фигуры, как показалось Русскому — в военной форме и касках.

— Слава Богу, я тебя нашел! — Хилькевич обнял Илью Константиновича и тесно прижал его к себе, как дед обнимает приехавшего из города внука. Просыпаюсь, тебя нет. Веришь, всю камеру обыскал! А тут за нами прилетели уже, смываться пора. Взял я нашего надзирателя за глотку, он, подлюга, и раскололся, что продал тебя за три штуки. Ну, Буратино!

Он потащил Илью Константиновича в сторону от лимузина, из автомашины что-то визгливо закричала женщина, ошарашенные израильтяне пытались осознать происходящее, а из-за штабеля ящиков с грузным рокотом поднимался американский десантный вертолет, взметая под собой облако пыли. «Хай! Хай! Хай!» — привычно заорал американский сержант в зеленом берете, залихватски надвинутом на одно ухо.

— Это еще что за хренотень? — удивленно и зло спросил долговязый снайпер, отрывая взгляд от прицела.

— Стреляй, блин! — потребовал его коренастый партнер. — Стреляй, а то опять упустишь!

— Ты чего — офонарел? — Долговязый показал в сторону вертолета. — Тут только пальни, они враз ракетами кран раздолбают! Ты что, американцев не знаешь? Им только дай повод пострелять! Они же от этого тащатся! Думаешь, на фига им Ирак, там, или Югославии разные? А пострелять охота!

Вертолет, забравший на борт Хилькевича, Русского и команду их спасателей, медленно набирал высоту, устремляясь в сторону открытого моря.

Долговязый проводил его тоскующим взглядом, сплюнул, обстоятельно выругался и принялся разбирать винтовку. Коренастый сел, охватывая голову обеими руками.

Из тонированного лимузина послышались соленые испанские ругательства. Ругалась женщина. Поток брани вытолкнул из лимузина щеголеватого молодого человека в смокинге. Прикрывая лицо от поднятой вертолетными винтами пыли, молодой человек подбежал к микроавтобусу.

— Сеньор коммандос! Сеньор коммандос! — закричал молодой человек, в котором без труда можно было узнать секретаря местного суда. — Наша сделка расторгнута! Сами понимаете, сеньор коммандос, сеньора Мария не получила желаемого, поэтому вы должны возвратить нам деньги!

Эпштейн спокойно, задумчиво оглядел жестикулирующего кабальеро и нехорошо усмехнулся, словно отчаянные казачьи гены взяли в нем верх над рассудительными еврейскими.

— Желаемого, говоришь, не получила? — Эпштейн подкрутил воображаемые усы. — Ну, веди ее, мымру старую, сюды, тут она у нас получит всего, что пожелает! — Он оглядел товарищей и подмигнул им. — По полной, понимаешь, программе!

Секретарь суда побежал к лимузину, сунул голову в прохладный салон и принялся что-то горячо объяснять сидящей в автомашине пассажирке. Снова послышался визгливый, доходящий до ультразвука крик, потом звонкий звук пощечины, и сеньора Мария де ля Гранту выбралась из лимузина и, грациозно покачивая бюстом, направилась к микроавтобусу.

— Классный станок! — оценил Витек Броверман, оглядывая даму отчаянно и бесстыдно. Так может смотреть на женщин лишь импотент или обитатель дома для престарелых.

Сеньора де ля Гранту заглянула в салон микроавтобуса, с пренебрежительной усмешкой окинула взглядом израильских коммандос, несколько более внимательно оглядела неожиданно покрасневшего Витька и с беспощадной прямотой на прекрасном русском языке, выдающем в ней уроженку Верхнего Поволжья, вынесла приговор:

— Станок-то хорош, да не вам, соплякам, на нем работать! Повернувшись, она направилась к своей машине, так откровенно играя мышцами бедер, задницы и спины, что сидящие в микроавтобусе с отчетливой тоской осознали не им…

А в это время на борту вертолета, перекрывая рев двигателей и яростно жестикулируя, Жора Хилькевич объяснял своему бывшему сокамернику, несколько ошалевшему от происходящего:

— Наши, блин, помогать отказались… Я ж при тебе адмиралу Тихомирову звонил! Сам слышал, им, козлам, международную обстановку напрягать не захотелось! В МИД обращайтесь! На хрен мне ихний МИД нужен, я же не с Зимбабве договор на поставку бананов подписываю! Ну, я посидел немного, подумал, позвонил мужикам на Брайтон-Бич, потом в свой банк питерский! Бабки есть, проблем не будет — нам с тобой штатовское гражданство оформили. А у них, сам знаешь, с защитой интересов граждан строго, чуть кто нарушит, они свой флот подтянут и… Сейчас весь их Шестой флот у берегов Аргентины! Представляешь, братан? Два авианосца, шесть тяжелых крейсеров, не считая мелочи вроде подлодок… Одних «Фантомов» над побережьем больше, чем мух на живодерне! У них строго! Как американца обидят где, так сразу и начинается эта… буря в пустыне!

— Постой, постой, — перебил его Илья Константинович недоуменно. — Так что, мы с тобой теперь американцы?

— Чистокровные, Ил! — заверил его Хилькевич, весело и заразительно сверкая золотыми фиксами.

Сделав ручкой, он подмигнул американскому сержанту, вытянувшемуся у входного люка в полной амуниции, и нахально крикнул:

—Хай!

— И что я тебе должен? — деловито спросил Русской. Золотая улыбка погасла.

— Брата-а-ан, — протянул Жора. — Не порть кайф! У меня баксов больше, чем у них в казначействе! В конце концов, разве у них на ихнем Уолл-стрите ловят треску или рыбку ледянку? — И куда мы теперь? — поинтересовался Илья Константинович.

Жора Хилькевич удивился.

— Куда же еще? — спросил он, вытягивая ноги и доставая запотевшую бутылочку кока-колы. — Разумеется, на Брайтон-Бич!

— А искать нас не будут? — озабоченно спросил Русской. — Все-таки мы из тюрьмы сбежали! Жора подавился кока-колой.

— Ты о чем, братан? — изумленно спросил он. — Мы же теперь американцы, понял?!

Глава 29

Ну, что вам рассказать о Брайтон-Бич?

Молдаванку одесскую видели? На Привозе к продуктам приценивались? По Крещатику гуляли? Тогда стоит ли вам что-нибудь объяснять за Брайтон-Бич? Представьте себе Красную площадь столицы времен Юрия Лужкова, теперь добавьте сюда немного одесского колорита и киевской степенности. Добавили? Теперь отправьте сюда гулять бывших заключенных Лефортовской спецтюрьмы и Бутырок.

Вот это и есть Брайтон-Бич, теперь вы ухватили тот душок, без которого Брайтон-Бич невозможен. И какое вам дело, есть ли на Брайтон-Бич небоскребы, или их там нет? Главное, что все люди, что гуляют по Брайтон-Бич, разделяются на два сорта — на тех, кого стригут, и на тех, кто стрижет. Вторых, правда, значительно больше. Основное занятие жителей Брайтон-Бич — продажа матушки-Родины. Не зря же именно здесь, на Брайтон-Бич, родился знаменитый анекдот. Вы его не знаете? Ну как же, как же!

Степенный еврей заходит в солидную юридическую контору на Брайтон-Бич и спрашивает:

— Это правда, что жиды Родину продали?

— Истинная правда, — отвечают ему.

— А вы мне не подскажете, где я могу получить свою долю? — задумчиво спрашивает посетитель.

Но шутки шутками, а именно здесь вы чаще всего можете увидеть Мишу Шуфутинского, когда он отдыхает от стрижки баранов российской попсы, здесь до недавнего времени прогуливался первопроходец российского рэкета Япончикщеголяя перед дамами татуировками и блатной феней, сюда заглядывал неуловимый Михась, чтобы отправить очередное послание солнцевской братии, здесь демонстрировала трусики и свой хриплый голосок Маша Распутина, да мало ли кого и как заносило на тесную нью-йоркскую улицу в поисках хлеба насущного?!

Илья Константинович Русской лежал на постели, лениво наблюдая за тем, как собирается на деловую встречу Жора Хилькевич. Жора надел джинсы и, разложив по постели футболки, придирчиво выбирал нужную. После некоторых раздумий он выбрал синюю футболку, на которой желто светился слоган «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить», выполненный на русском и английском языках.

— Ил, — задумчиво спросил он, — а ты не знаешь, кто этот слоган придумал? Евтушенко или Вознесенский?

— Вроде бы Тютчев, — неуверенно сказал Русской. — А может быть, и Сам…

Жора недоверчиво уставился на него.

— Загибаешь, — сказал он. — Не может этого быть, братан. Разве Пушкин рекламой баловался?

— А то! — уверенно сказал Илья Константинович. — Да ты уроки литературы вспомни. «Из „Искры“ возгорится пламя!» или, скажем, «Давайте пить и веселиться», «Лечись — иль быть тебе Панглосом»… А ты куда собираешься, Жора?

Хилькевич поднял руки, натягивая футболку на полные телеса.

— Да встретиться надо кое с кем, — невнятно сказал он из-под футболки. — Сделка наклевывается одна.

— Ты поосторожнее здесь, — остерегающе сказал Русской. — Это тебе не Мурманск, здесь тебя быстро обуют, только зевни…

Хилькевич натянул футболку и улыбнулся.

— Слышь, братан, — сказал он. — Меня уже столькие обуть мечтали. И где они теперь? В основном на биржах труда отираются, о работе по специальности мечтают. Ты что думаешь, я пальцем деланный? Два года назад мы одной компанией в столице фирму открыли. Да ты, наверное, видел, еще ролик рекламный по телевизору постоянно крутили. «Мы обуем всю Россию!»

— Ну и как? — с жадным интересом спросил Илья Константинович.

— Не знаю, как Россию, — сказал Жора, меланхолично почесывая загривок, — а компаньонов я обул круто. В кирзачи!

— А не боишься? — поинтересовался Русской.

— Волков бояться, — туманно сказал Хилькевич, — шампанского не пить. Не хочешь со мной прошвырнуться? Илья Константинович немного полежал в задумчивости и встал.

— А куда пойдем? — спросил он.

— Ну ты даешь! — хохотнул Жорик. — В Штатах никогда не был? Куда еще тут русскому пойти?

А действительно, куда в Соединенных Штатах пойти русскому, если искусство тебя не колышет, детей и жены рядом нет, купаться на Канарах надоело, а голливудские боевики можно прекрасно и в России по «видаку» посмотреть? Угадайте с трех раз! На «ка» начинается, на «ка» заканчивается,состоит из 5 букв.

"Ладно, читатель, не морщь задумчиво лоб. Объясняю для тугодумов и непьющих — нормальный русский пойдет в нормальный кабак. Не туда, где водки наливают на палец, да и ту бесстыже разбавляют льдом и апельсиновым соком, а туда, где можно посидеть с корешами и опустошить не одну запотевшую бутылочку и даже не две. Я слышу, мне подсказывают? Верно, братила, четырех бутылок на троих вполне достаточно. Еще и силы останется, чтобы местных полицейских погонять. И не надо, не надо мне рассказывать о жестокости нью-йоркских копов, это сказочки для любителей боевиков.

Штатовский полицейский начинает с того, что зачитывает задержанному его права. Вы хоть раз слышали, чтобы гражданские права зачитывали русские менты? Они же до сих пор думают, что задержанный никаких прав не имеет — только обязанности. Так что русские служители закона не в пример жестче американских, но и то время от времени благодаря демократически дарованной народу свободе слова они запросто могут узнать, кто они есть на самом деле, кто их родственники и куда они могут засунуть свои дубинки, которые в конце XX столетия русский народ метко назвал ускорителями перестройки.

Ресторан, в который Жору Хилькевича пригласил его деловой партнер, был чисто русским и назывался «Золотая тройка». Держал его выходец из СССР Иегудиил Автандилович Гоцерадзе. На входе в ресторан стояли негры в малиновых косоворотках и в шевиотовых штанах, заправленных в хромовые сапоги, которые блестели не хуже лоснящихся сытых морд негров. «Мои арапы», — называл их Иегудиил Автандилович. Под Петра Великого, барыга несчастный, косил,

По небольшому залу грациозно сновали официантки в мини-сарафанах и кокошниках. На голубом атласе сарафанов, задорно топорщащемся на груди, блестели карточки с именами. Судя по ним, официанток звали незатейливо — Мариями, Наташами и Катями. Иегудиил Автандилович бдил за нравственностью своих девиц, но еще более он следил за тем, чтобы они не брали с настойчивых клиентов менее уличных жриц любви.

Столик был действительно заказан и поражал своим великолепием и сервировкой. Это сразу показалось Илье Константиновичу подозрительным. С какой стати американскому солидному бизнесмену тратиться на нувориша из дикой России? Тут было два варианта

Первый был прост и незатейлив американский партнер полагал Жору Хилькевича бараном, с которого предстояло снять вожделенное золотое руно. Второй был сомнителен — Жора так необходим акуле Уолл-стрита, что та не считалась с затратами. Тут, правда, тоже было все ясно. Рыбацкий принцип — приманки не жалеть. Разве мы сами на рыбалке не разбрасываем приваду щедрыми горстями, чтобы поймать жирного карася?

Американский бизнесмен сиял улыбкой и фальшивыми бриллиантами. Русскому он сразу не понравился, похоже было, что Илья Константинович у этого бизнесмена тоже особых симпатий не вызвал. Зато Хилькевича он встретил с распростертыми объятиями. Жора терпеливо подождал, когда объятия закончатся, и был в этот момент удивительно похож на вождя американского народа Билла Клинтона, которого лобызает российский президент. Покончив с приветствиями, Жора целеустремленно уселся за стол и оглядел его с плотоядной предвкушающей улыбкой. Улыбающийся лик американского предпринимателя будил в Илье Константиновиче смутное беспокойство. Русского не оставляло ощущение, что эту показушно доброжелательную я хитрую морду он где-то уже видел, но где и при каких обстоятельствах, этого Илья Константинович вспомнить никак не мог.

— Георгий Васильевич, — с легким, но заметным иностранным акцентом сказал бизнесмен. — Надеюсь, наша встреча окажется полезной для нас обоих…

— О делах потом, — сказал Жора, озираясь на официантку.

Озираться было на что, честное слово, было! Официантка подала меню. Меню было на трех языках, в том числе, как это ни странно, и на русском, поэтому разобраться в нем было легко. Однако меню оказалось ненужным — американский предприниматель все уже заказал, в том числе и красное анжуйское урожая одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года. Скажите на милость! Русской снова ощутил недоверие, с чего бы этому янки выбрасывать на ветер более трех тысяч долларов? А ведь одной бутылкой обед не завершился бы, тут уж Илья Константинович смело мог заключить пари даже на собственную жизнь.

И все-таки этот американский пройдоха был чем-то странно знаком Илье Константиновичу.

Сытый голодному не товарищ. Некоторое время произносились витиеватые двусмысленные тосты, и собравшиеся за столом уделяли внимание разным деликатесам, перечисление которых было бы утомительным для среднего российского читателя и вызвало бы у него определенную неприязнь к жирующим предпринимателям. Мы же должны сохранять симпатии к героям, иначе наш рассказ об их похождениях не вызовет необходимого слезливого надрыва и душевного отклика у тех, кому он адресован.

Американский бизнесмен поднялся, сверкая улыбкой, хрустальным бокалом в руке, фальшивыми бриллиантами в запонках и непринужденным остроумием.

Глядя на него, Илья Константинович снова почувствовал беспричинное беспокойство. Причина этого беспокойства, похоже, лежала на поверхности, но что в происходящем было не так, Русской решительно не понимал. Наверное, именно так недоумевал и мучился Распутин, уминая в доме Феликса Юсупова пирожные, начиненные цианистым калием: вроде бы и вкусно все, а что-то ему не нравилось. Но что именно было не так, Григорий сообразил, лишь когда в него начали стрелять хозяин дома и его гости.

И только когда американец поднял тост за успех будущего предприятия и по-гусарски хлопнул фужер виски, занюхав его тонким кусочком ржаного хлеба, словно пелена с глаз Ильи Константиновича спала. И как это он сразу не узнал в американце известного хабаровского мошенника Леху Примочку? Усы, что ли, мексиканские помешали? А может быть, набриолиненные волосы в заблуждение ввели?

— Леха! — прочувствованно и растроганно потянулся Русской со своим фужером к хабаровчанину. — Земеля! Ты здесь какими судьбами? Ты Грин-карту получил или уже, как и мы, гражданин полноправный?

Даже если Леха Примочка и был ошарашен тем, что его так не вовремя узнали, то держался он как достойный мошенник — даже глазом не моргнул.

Поставил фужер, подтянул манжеты, извинился и сказал, что ему надо срочно позвонить по телефону. Еще раз сверкнул набриолиненной прической, запонками, косо и недобро глянул на Илью Константиновича и вышел.

— Жора, — тихим и быстрым шепотом сказал Русской, — никакой это не американец. Наш он, с Хабаровска… Леха Примочка, мы с ним два года назад япошек прилично обули!

— Братан, — не менее тихо отозвался Жора, — ты чего волну гонишь, бизнес ломаешь? Я сразу понял, что он наш, совдеповский.

— Как догадался? — завистливо поинтересовался Илья

Константинович.

— Да ты сам посуди, — сказал Жора Хилькевич и принялся неторопливо загибать пальцы. — Во-первых, фиксы во рту. Здешние давно золотых коронок не ставят, все больше на фарфор или керамику ориентируются. Потом стол, который он заказал. Ты только глянь, что на столе? Это же надо, анжуйское к щам подавать! До такого только наши додуматься могут! Но ведь и это, братан, не главное. Ты разве не заметил, с какой распальцовкой он фужер держал? Тут и сомнений быть не могло, тем более что на безымянном пальце правой руки у него перстенек синел, по малолетке наколотый!

— А что ж ты молчал? — потрясенно поинтересовался Русской.

— А на фиг раньше времени бакланить? — в свою очередь удивился Жора. — Стол-то гляди какой богатый! И потом — у поморов пословица такая есть, дословно не помню, но смысл такой: выходишь в море охотиться на нерпу, будь внимательней, поглядывай, не охотится ли на тебя самого белый медведь. Это еще вопрос, кто и кого обул бы!

Он с легкой грустью оглядел стол.

— А теперь нам за все платить придется. Спугнул ты его, Константиныч! Не ко времени признал. Ну да хрен с ним, гулять так гулять! С шампанским! С цыганами! С бабами! Скажи, братан, официанту, пусть гармониста с саксофонистом ведет! И чтобы саксофонист обязательно на Клинтона был похож!

Глава 30

— А может, все-таки в Мурманск? — поинтересовался Жора Хилькевич. — На озера съездим, шашлычков поедим! Ты хоть раз морошку моченую пробовал? А корюшку половить не хочешь? Хочешь верь, братан, хочешь не верь, но когда ее из воды вытаскивают, она свежими огурцами пахнет! «Муромца» попили бы! В сауне попарились! Представляешь, напаришься в сауне и голышом в ледяное море! Сердце останавливается! А потом стаканчик «Муромца» — хлобысть! — и чувствуешь, как кровь замерзшая тает и по жилочкам прямо так и журчит!

Соблазняя товарища мурманскими возможностями, Жора лежал в кресле. Сейчас он был в джинсовом костюме и кроссовках. Куртка была расстегнута, и на черной футболке виднелась надпись: «Билл! Заставь молчать Монику!» Выглядел Жора расстроенным и несколько уставшим, что было совсем немудрено — их посиделки в «Золотой тройке» закончились ближе к утру, когда саксофонист устал, а цыгане стоптали кабуки своих щегольских сапожек. Немало было выпито, но еще больше — съедено. Платил за все Жора по кредитной карточке. Карточка была та еще — стоило Иегудиилу Автан-диловичу Гоцерадзе ее увидеть, так он от стола уважаемых посетителей не отходил. Мигни ему Жорик, Гоцерадзе сам на стол накрывать стал бы, и, заметьте, по самому высшему разряду. Девочки юбчонками гребли, как могли богатеньких Буратино соблазняли, однако им ничего не обломилось. Уже под утро Жора вспомнил свое пребывание в Африке и потребовал, чтобы гоцерадзевские арапы изобразили ему Сцену охоты на леопарда в африканской саванне. Иегуди-ил Автандилович отправил кого-то из своих к директору ближайшего антропологического музея, и его арапы, вооружившись самыми настоящими копьями, такую охоту изобразили. В роли леопарда выступала одна из официанточек, и забавно было смотреть, как из-под шкуры леопарда задорно и обольстительно белеют аппетитные ляжечки чистокровной хохлушки.

Праздник удался на славу! Только в номере гостиницы Русской и Хилькевич обрели покой и смогли наконец предаться настоящему отдыху. Жора смотрел телевизор. По телевизору показывали Москву, ресторан «Савой» и догорающие останки «мерседеса».

Кто погиб, Илья Константинович так и не понял, слишком уж быстро комментировал московские происшествия американский диктор, но ясно было, что в Москве не слишком хорошо. Да что там говорить! Плохо было на Родине, однако Родину, как и мать, сыновья не выбирают. Родину сыновьям выбирают матери. Даже если отцы иностранцы.

— Мне надо домой, Жора, — сказал Русской. — Там уже куча дел накопилась. Знаешь, глупо мы себя в России ведем. Накалываем друг друга, киллеров нанимаем. Что нам, накалывать больше некого? Весь мир перед нами, знай только рукава закатывай. Они ведь здесь, за бугром, как непуганые идиоты — самое время пугнуть! Ты только глянь, здесь чего только нет, и все — бесхозное. Эти идиоты даже до такой простой вещи додуматься не могли, как разбавлять бензин водой! Да мы, Жорик, с нашими мозгами быстренько их мир к своим рукам приберем, только бы нам между собой договориться!

Жора Хилькевич засмеялся.

— Как же! Ты нашего Бормана никогда не видел. С этим олигофреном только договариваться. Он согласится и тут же киллера наймет. Или — что уж совсем хреново — еще и е ментами договорится. Будут тебя мочить сразу с обеих сторон. У вас во Владике что, Россия другая? Или ты в жизни козлов не встречал?

Русской вышел в гостиную, взял со столика две банки с джином и вернулся к Хилькевичу. Бросив одну банку товарищу, Илья Константинович вскрыл свою и сделал несколько жадных глотков.

— У нас дураков тоже хватает, — согласился он. — Но ведь договариваться надо, Жора! Тут на одних наркотиках озолотиться можно. Они же, идиоты, чистым кокаином торгуют и не подозревают, что его зубным порошком разбавлять можно. Да откуда у них зубной порошок, они же разными там «Аквафрэшами» зубы отбеливают! У них уже давно мозги не работают, Жора! А мы ведь только из-за железного занавеса вылезли. Мы, братан, как обезьяны, которые с дерева слезли. Мы к жизни больше них приспособлены. Это мы лук придумать можем и стрелы, а они ни в жизнь! Думаешь, на хрена они наших ученых к себе выписывают, бабки им бешеные сулят? Потому что свои мозги жиром заплыли! Мы этих Ротшильдов с Фордами быстро к общему знаменателю приведем — отнимем ихнее барахло, Жора, и разделим!

Хилькевич фыркнул в банку.

— Ты вчерашнего фраера помнишь? — спросил он. Ну, того, кто меня обуть хотел? Так вот, Илюшенька, ты с ним никогда не договоришься. Он так и будет считать, что, если бы не ты, он бы меня раздел по самое не хочу. Он тебе мстить будет, Илья, ты уж мне поверь, мне самому с такими дебилами сталкиваться приходилось…

— И что? — с интересом спросил Русской.

— Ну, видишь, с тобой сижу, джином балуюсь, — хмыкнул Хилькевич, — Приеду в Мурманск, в первой же церкви молебен за всех невинно убиенных закажу. Упокой, Господи, душу рабов Твоих!

Русской давно уже понял, что первое впечатление о Жоре Хилькевиче у него было в корне неверным. Не баран сидел перед ним, а умудренный разбойным опытом волк, который только рядился в шкуру, снятую неведомо с какой овечки, да и то лишь для того, чтобы теплее было. Пытаться такого обуть — себе только дороже выйдет. Прежде чем такого, как Жора Хилькевич, попытаться обмануть, надо в церковь сходить и заупокойную себе заказать.

— Интересно, — наморщил толстый лоб Жора. — Я все думаю, куда эти делись… которые в тебя палить думали в южноамериканском порту?

А куда они могли деться? Сидели на крыше соседнего здания, жрали гамбургеры и наблюдали за номером Русского и Хилькевича в бинокли. Подслушивающие устройства в номер они заложили еще ночью, а теперь с интересом слушали высказывания Ильи Константиновича.

— Ты знаешь, — сказал долговязый, — а мне этот мужик нравится. И мыслит он по-государственному. Ну, помочат они друг друга в России, а на какие шиши мы тогда жить будем?

— На наш век хватит, — флегматично сказал коренастый, сноровисто собирая снайперскую винтовку. — Кто стрелять будет — ты или я?

— Нет, братила, в словах нашего клиента что-то есть, — задумчиво высказывался вслух долговязый. — Мне куда приятнее было бы здешних мочить по заказам российских пацанов. Может, прежде чем стрелять, с Диспетчером свяжемся?

Коренастый лег и пробно прицелился в стоящего у входа в гостиницу полицейского. Оптика работала превосходно, тупая добродушная морда копа была как на ладони, видно было, как янкесс меланхолично двигает челюстями — не иначе как жвачку жует.

— Да не буду я Диспетчеру звонить, — сказал коренастый. — Он с нас и так вычтет за кругосветку. Мы с тобой только на Таити и не были.

Долговязый уже принял какое-то решение. Сидя на корточках, он торопливо набирал номер спутникового телефона.

— На Таити, говоришь, не были? — загадочно спросил он. — Погоди, может, мы еще и на Таити побываем!

Русской и Хилькевич прощались в Нью-Йорке. Да что там говорить, долгие проводы — лишние слезы! Хилькевич летел в город Санкт-Петербург, чтобы отправиться на берега сурового Белого моря, а Илья Константинович отправлялся на западное побережье Америки, откуда до родимого Владивостока рукой было подать. Перед каждым расстилалась трудная дорога российского бизнеса, только дорога эта была у каждого своя.

— Ты, братан, береги себя, — прочувствованно сказал Жора. — Лучше бабки потерять, да время выиграть. Не зря же в Штатах говорят: время — деньги! В жизни выигрывает тот, кто переживает соперника. Ну, что твой Краб? Обсосок спортивный. Прилетишь во Владик — не спеши. Посиди подумай, как ему клешни обломать. Я в тебя, Константинович, верю. Ты сможешь!

Илья Константинович порывисто обнял толстяка.

— До встречи в столице, — сказал он. — Сам знаешь, Жорик, в России все дороги в столицу ведут. Я обычно в «России» останавливаюсь. Изредка меня можно найти в гостинице «Москва», там телки клевее и менты их особо не гоняют. Визитку не потерял?

— Обижаешь, братан, — улыбнулся Жора. — Я твои данные давно уже в свой компьютер занес!

Уже в самолете Илья Константинович Русской встретился глазами с долговязым парнем в спортивном костюме. Парень улыбнулся, коротко кивнул Илье Константиновичу как старому знакомому и склонился к уху своего коренастого спутника. Илья Константинович почувствовал, как тревожно екнуло сердце. Некоторое время он пытался вспомнить, откуда знает этого долговязого, но так и не вспомнил. Впрочем, мало ли россиян сейчас в Штатах себя чувствовали лучше, чем дома! Вытянув ноги, он прикрыл глаза и начал планировать, что будет делать по прибытии в родной город. Перво-наперво, конечно, он свой заказ отменит в отношении Краба. Если успеет, конечно. Пусть Краб живет и здравствует. Если им в городе места не хватает, то на земном шарике пока еще вполне просторно.

«Надо договариваться, — устало сказал себе Илья Константинович. — Мы просто не выживем. Перестреляем друг друга. А потом придут другие, из-за рубежа. Те, которые договариваться научились. Неужели Краб этого не поймет? Должен, должен понять. Не дебил ведь, и не все шарики из головы ему футбольным мячом выбили!»

А «Боинг» уже начал свой разбег по бетонке взлетной полосы, пения турбин почти не было слышно, и надо было думать, надо было хорошо и упорно думать, чтобы остаться в живых и сделать все, чтобы в городе наступил мир. Потому что только мир среди соотечественников Ильи Константиновича Русского мог обеспечить выход россиян на международную арену, а быть может, даже на бесконечные просторы Вселенной.

Но для этого нужно было думать еще больше.

Глава последняя, которая вполне могла быть прологом

Илья Константинович ворвался в ресторан, обуреваемый противоречивыми чувствами. Страх в нем боролся со всепрощенчеством, радость возвращения — с вполне понятными Опасениями. Швейцар из бывших работников комитета государственной безопасности приветственно отдал ему честь и уважительно сказал:

— С возврашеньицем, Илья Константинович!

Группа бизнесменов, что-то обсуждавшая меж запыленных пальм, устроила ему овацию. На шум выскочил метрдотель Иван Акимович Полуцало, который, даже еще не узнав вошедшего, встретил его распростертыми объятиями, а узнав, сомкнул эти объятия на спине Русского:

— Здравствуйте, здравствуйте, наш герой! Вы прямо как Хабаров! Да что там Хабаров, Витус Беринг, однозначно! — Краб здесь? — спросил нетерпеливо Русской, выдираясь из цепких объятий работника общепита.

— Александр Терентьевич? — почтительно переспросил Полуцало. — Здесь. Шестой кабинет изволили занять. Только они с дамой-с, велели не беспокоить.

В зале играл оркестр, и певица, поднеся микрофон к большому рту, вопила: «Я — ворона! Я — ворона! Я — ворона!» Что ж, она говорила правду. Говорила, потому что пением издаваемые ею звуки назвать было трудно. И сама она — высокая, черная, голенастая, с большим клювом над накрашенным ртом — действительно походила на обитательницу полей и помоек.

Не обращая внимания на бубнящего метра, Илья Константинович прошел по коридору и, отстранив ошалевшего телохранителя, вошел в кабинет. Александр Терентьевич Мальчевский действительно был с дамой и дама эта была хорошо известна Русскому, он сам не раз вызывал ее к себе в офис для приятного, как обычно пишут в газетах, времяпрепровождения.

Александр Терентьевич сел, узнал вошедшего, апоплексически побагровел и, не отводя от Ильи Константиновича испуганного взгляда, принялся на ощупь искать брюки.

— Ты? — сипло удивился он.

— Я, — подтвердил догадку бывшего товарища Илья Константинович. — А ты, я вижу, не рад? Брось, Саня! Хватит глупой вражды! Если бы ты знал, как много я передумал и пережил за время… — он запнулся, но все-таки закончил, — своего путешествия. Не стоит, дружище, убивать друг друга, жизнь все-таки прекрасна! Ты ведь знаешь, я ведь весь мир посмотрел. Чего мы делим, Саня? Что мы делим? Ну что такое Владик? Маленький уголок в необозримой Вселенной! •Пора делить мир, Саня! Пора делить мир! Там такие бабки прямо под ногами лежат!

Он посмотрел на ягодицы торопливо собирающей сбою одежду женщины. Нет, все-таки не зря ей платят такие деньги! Попка у нее была великолепная, а личико ничем не хуже попки. Такая бы на любом континенте не потерялась. Илья Константинович вздохнул и повернулся к Мальчевскому. Похоже было, что Краб его не услышал. Он сидел, покусывая губы, и в руках у него был отнюдь не газовый пистолет.

— Саша, Саша, — укоризненно сказал Илья Константинович. — Неужели ты решишься сам, при таком количестве свидетелей?

— Надоел ты мне, — сказал Краб. — Хуже горькой редьки надоел!

— А ты ее пробовал, редьку-то? — прищурился Русской. — Слушай, Шура, не хочу я с тобой ругаться. Мы же не пацаны, а? Может, заключим перемирие? Я лично свой заказ отозвал. На нашей планете места всем хватит — и тебе, и мне, и другим!

Краб молчал, и первоначальное радужное настроение Ильи Константиновича уступало место грустной озабоченности.

— Ну как знаешь! — сказал он. — Тогда я пошел!

Он уже вышел в общий зал, когда Мальчевский его окликнул.

Илья Константинович обернулся. Мальчевский стоял в раскрытых дверях кабинета и криво усмехался.

— Джентльмен, — сказал он. — Полное очко благородства. Значит, ты свой заказ аннулировал? А я от твоего бла-тородства должен на колени стать и на тебя, как на икону, молиться? А вот хрен тебе! Ты, Илюша, запомни, я свой заказ аннулировать не собираюсь, понял? Я не успокоюсь, пока тебя в гроб не уложат. Тогда и помиримся. Я тебе обещаю, я в «Ритуале» самый роскошный гроб закажу, поминки на весь Владик отгрохаю…

Илья Константинович разочарованно пожал плечами и пошел на выход. Благородный хэппи-энд, как и следовало ожидать, не удался.

Он шел через зал, и посетители смотрели на него, как смотрят на покойника — с брезгливой жалостью и сожалением. Оркестр перестал играть, и певица, как клюв открыв рот, смотрела на Илью Константиновича черным немигающим глазом. В зале стояла звенящая напряженная тишина, слышно было, как плывет к вентиляторам сизый табачный дым. И в этой тишине кто-то расколол грецкий орех. По крайней мере многим именно так и показалось, поэтому, когда Мальчевский начал падать, сохраняя на лице злобно-недоуменное выражение, все продолжали смотреть на Илью Константиновича, спокойно идущего через зал к выходу.

— Свободен! — продекламировал кто-то в этой напряженной тишине бессмертные булгаковские строки. — Свободен! Он ждет тебя!

Не о чем здесь говорить! Каждый знает, что карточный долг священен. Карточные долги даже такой гений, как Пушкин, отдавал. Потому, кстати, и написал так много!

Мальчевский упал, и с его падением в ресторане наконец началась суматоха. Телохранители Мальчевского растерянно бегали по коридорам, беспричинно паля в потолок, визжали женщины, хрипло и командно кричали неведомо откуда взявшиеся милиционеры.

Илью Константиновича никто не задерживал. Он вышел на улицу.

Площадка перед рестораном была забита милицейскими автомашинами, несколько ментов досматривали черный «джип» его недавнего врага Краба. Один из ментов был тем самым следователем, который осматривал взорвавшийся «мере» самого Ильи Константиновича. Подняв голову, он заметил Русского и кивком поздоровался с ним. С возвращением, — сказал он. — Только по мне было бы лучше, если бы вы навсегда остались там. Но, кажется, вы действительно освободились. Краб — покойник и вам больше ничего не угрожает. Завидная судьба, а? И алиби железное. В копеечку небось обошлось?

— Не понимаю, — вежливо сказал Илья Константинович. — Вы о чем?

Сев в служебную «мазду», Илья Константинович нервно закурил.

Водитель и охранник изумленно смотрели на шефа, они никогда еще не видели его курящим. Да еще такую дрянь как моршанская «Прима».

— На фирму, Илья Константинович? — осторожно спросил водитель.

Русской откинулся на сиденье, помахал рукой с сигаретой перед собой, разгоняя вонючий дым, и устало сказал:

— Домой!

По дороге домой его обогнали старенькие разбитые «жигули». За рулем сидел коренастый плечистый водитель и что-то втолковывал своему долговязому и худому пассажиру. Заметив, что Русской смотрит на них, они приветливо помахали руками. «Вот оно что! — догадался Илья Константинович. — Так это они аннулировали заказ Краба!» Он почувствовал благодарность к своим незадачливым преследователям, заставившим его обогнуть земной шар. Все-таки путешествие было неплохим, хоть и опасным. Как у фирмы «Мальборо», даже похлеще.

Приехав домой, он отпустил охранника и водителя, запер двери, прошел в гостиную и включил свет. Жена с детьми были еще во Франции, они должны были вернуться лишь через неделю. Приготовив себе на журнальном столике ужин, Илья Константинович принял ванну, надел халат и, усевшись на диван, включил телевизор.

Показывали местные известия. Кокетливая белокурая дикторша, глядя прямо в глаза Илье

Константиновичу, сообщала.

«Сегодня около шести часов вечера в ресторане „Морской дракон“ был убит преступный авторитет города Александр Терентьевич Мальчевский, известный в криминальных кругах под кличкой „Краб“. Убийцам удалось скрыться. Милиция полагает, что имело место заказное убийство, явившееся следствием раздела сфер влияния различных преступных группировок. Интересно, что убийство Мальчевского совпало по времени с возвращением в наш город известного бизнесмена и мецената Ильи Константиновича Русского, совершившего кругосветное путешествие вокруг земного шара и таким образом вписавшего свое имя в один ряд с известными путешественниками разных стран. Известно, что незадолго до убийства в ресторане „Морской дракон“ господин Русской встречался с Мальчевским и предлагал ему отказаться от насилия в экономической деятельности».

Дикторша уступила место на экране морским пейзажам. «Разболтались! — неприязненно подумал Илья Константинович, отмечая, впрочем, что на этот раз средства массовой информации допустили известную деликатность. — Надо подумать об акциях телевидения. Деньги свободные есть».

Он зевнул, без интереса посмотрел немного видеокассету с итальянской комедией, но настроения не было. Выключив телевизор, Илья Константинович выпил еще рюмку коньяку, закусил пряный ожог красной икоркой и лег, задумчиво глядя в потолок. Честно говоря, после всего случившегося его нынешняя жизнь во Владике казалась Русскому пресной.

Зазвонил телефон.

Илья Константинович полежал немного, надеясь, что телефон замолчит. Однако звонивший был настойчивым, и на восьмом звонке Русской сдался и взял трубку, одновременно отметив, что телефон номера звонившего не определил.

— Ну, здравствуй, — раздался в трубке знакомый и вызывающий дрожь старческий голос. — Слово ты держишь, за то тебя хвалю. Деньги я уже получил. . — Спасибо, — сказал Илья Константинович,

— Это за что? — удивился старик,

— За то, что оба заказа аннулировали, — сказал Русской.

— За второй ты ребят благодари, — возразил старик. —

Это они посамовольничали.

— Тогда им спасибо, — сказал Илья Константинович.

— Ладно. — Старик прокашлялся. — Тут, Илюша, опять у нас с тобой закавыка получается. Заказали тебя, но на этот раз другие. Догадываешься кто?

— Леха Примочка, — со вздохом сказал Илья Константинович. — Некому больше. Считает, кретин, что я ему в Штатах подлянку сделал!

— Бизнес есть бизнес, — прохрипел в трубку Диспетчер. — Хорошие деньги за тебя, дурака, дают.

— А вы откажитесь, — похолодев, предложил Русской. — Ну что он заплатит —слезы одни! Я больше дам. В трубке послышался мелкий дребезжащий смех.

— Вроде ты, Илюша, в годах, — отсмеявшись, сказал старик, — а дурак дураком. Если от заказов отказываться, фирма прогореть может. На это я пойти не могу. А вот предложение к тебе есть.

— Слушаю, — чуть оживился Илья Константинович.

— Давай-ка мы твою кругосветку еще раз повторим, — предложил старик. — Выиграешь, слово даю — никто в России тебя пальцем не тронет. Кроме ментов, разумеется, за них я пока гарантий дать не могу. А заказчика твоего я на себя возьму. Ну как?

— Я устал, — включив свет и наливая себе в кофейную — чашку коньяк, жалобно сказал Илья Константинович. — Дайте хоть недельку передохнуть, жену с детьми встретить! Неделю… Дней пять хотя бы!

— У нас фирма с гарантией, — сказал Диспетчер. — Ну, как говорится, вольному воля… — Он подумал и со вздохом добавил: — Жаль, если не согласишься. Не знаю, как тебе, а моим ребятам очень понравилось. Да и башка у тебя варит получше, чем у других. Докладывали мне твои планы. Думай, дружочек. Так и быть, ночь тебе на размышление даю. Ох погубит меня эта доброта!

Илья Константинович задумчиво подержал телефонную трубку в руке и бережно положил ее на аппарат. От хорошего настроения не осталось и следа. Плеснув еще раз в чашку коньяку, Илья Константинович подошел к окну. За окном мерцали звезды. Некоторое время Русской задумчиво разглядывал их беспощадный блеск, потом решительно поднес чашку ко рту, но выпить не успел — в дверь пронзительно и требовательно позвонили.

Русской подошел к двери и глянул на монитор видеоглазка. Перед его дверью стояла женщина, в которой невозможно было не узнать почтальоншу.

Чертыхнувшись, Илья Константинович с определенной опаской открыл дверь, оставив ее на цепочке.

— Распишитесь, — с сухой завистью неимущего к богатому сказала женщина и протянула Илье Константиновичу телеграмму. Расписавшись в получении телеграммы, Илья Константинович закрыл дверь и вернулся в зал. С первого прочтения Илья Константинович Русской ничего не понял, поэтому вчитался в текст телеграммы еще раз.

«Братан, — гласила телеграмма, поступившая из Новой Зеландии, — плыви валить Моби Дика. Китобоев я уже нанял. Твой Жорик».

Волгоград, 1999 год

Content

Сергей Синякин
Вокруг света с киллерами за спиной

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30