Скаландис Ант

Фанатик

Ант Скаландис

Фанатик

Еще вчера резино-битумное покрытие стадиона от страшной жары было мягким, как пластилин, налипало на подошвы шиповок, и спринтеры, проклиная на все лады изобретателей этой дьявольской замазки, беспомощно разводили руками после объявления результатов, а сегодня небо стало серым, по стадиону гулял холодный ветер, намекая на приближение дождя, и покрытие сделалось в меру мягким и в меру пружинистым. Впрочем спринтеры все равно роптали на никудышные результаты и, все так же свято убежденные в свое потенциальной силе, с кислым выражением на лицах пожимали плечами и материли встречный ветер, превышающий норму.

Ну а высотники... Да что говорить про высотников! Я их немало на своем веку повидал, сам высотник, и что-то не припомню, чтобы когда-нибудь мы были довольны сектором и погодой одновременно. То жарища, от которой поролон становится горячим, как сковородка, и ты на нем вроде жареной рыбки корчишься всякий раз; то - наоборот - холодрыга такая, что от прыжка до прыжка коленки ходуном ходят; то солнце в глаза, так что планки не видно, то ветер сильнющий сбоку - того и гляди на стойку начнешь налетать.

Вот и на этот раз: ветер, холод и покрытие отвратительное - высотники это дружно признали, потому что нынче избаловались, на тартане прыгать привыкли.

Я-то свое уже отпрыгал и сидел теперь на синтетической траве хоккейного поля, откинувшись на туго натянутую сетку ворот, хорошо так сидел, как в гамаке. С прыжками у меня сегодня не заладилось, никак не удавалось "попасть в разбег", хоть убей, и я закончил с более чем скромным для себя результатом 2,05.

В секторе после 2,15 оставались двое: горячий жутко самолюбивый Шурик Арченко, совсем ещё мальчишка, но спортсмен перспективный и потому любимец тренеров (вчерашний перворазрядник, он был сегодня без пяти минут "международником"), и - главный его соперник, опытный турнирный боец, прослывший однако неудачником - Борька Николаев.

Николаев прыгал мощно, но тяжело. Арченко летал, как птица, но в воздухе выделывал такие финты, что не только тренеры, но даже он сам не мог понять, мешает или помогает ему это техническое трюкачество. Дуэль обещала быть интересной, особенно после того, как оба на удивление небрежно примерившись к 2.18, сбили планку на этой отметке. Случайность такого поворота событий была очевидна для всех. И действительно, в следующей попытке Николаев технично и с запасом преодолел злосчастные 2.18. Но Арченко опять что-то перемудрил и сбил планку спиной в фазе падения. На такое способен был только Арченко. Его старый приятель Глеб Воронин шутил, что когда-нибудь Шурик прыгнет на 2.50, но в самый последний момент извернется и собьет планку рукой.

В третьей попытке Арченко подвели нервы. Нет ничего хуже, чем выполнять подряд две попытки, одна из которых последняя.

- Допрыгался Шурик, - мрачно заключил Глеб, присевший на траву рядом со мной. - Теперь Николаев рекорд закажет.

Но Николаев рекорд заказывать не стал. Николаев был сегодня скромнее. Он просто попросил следующую высоту - 2.21.

- Начну потихонечку, улыбнулся он нам, - а там видно будет.

Отличное настроение было у Борьки. Назло погоде. И все мы ждали хорошего результата.

А ветер не унимался, стало зябко. Плотнее заворачиваясь в олимпийки и шелестящие болониевые курточки, мы сбились в кучу на сетке ворот, а он вышел к своей отметке в одних трусах и майке и, казалось, не чувствовал холода. Не помню, чтобы когда-нибудь Николаев прыгал одетым. Хотя нам и метателям разрешается выступать в "длинной" форме, Борька считал это недопустимым. Прыжок для него был священнодействием со всеми традиционными атрибутами, включая не только разные (на толчковой ноге - прыжковая, на маховой - беговая), но и непременно разноцветные шиповки.

Вот он начал разбегаться. Неповторимое зрелище: как будто не человек, а слон бежит. Мне всегда казалось, что Николаев смог бы ногами забивать сваи. И разбег в толчок он тоже переводил оригинально: резким мощным стопором подбрасывал тело вверх.

Но на этот раз у всех было одинаковое впечатление: будто нога Николаева провалилась. То ли яма там была, то ли покрытие оказалось податливым, как поролон. В общем, толчка не вышло, и планка, естественно очутилась на земле.

Николаев, злой, но спокойный, отошел на исходную позицию. Никто из нас ничего не понял, но обращаться с вопросами было нельзя. Уж это-то каждый высотник знает: минуты перед прыжком - это святые минуты, неприкосновенные.

Снова разбег, и снова он провалился, снова неудача. А лицо у Борьки было такое, словно он, усталый, измученный, идет не то что на личный - на мировой рекорд, не меньше. Тут уж все догадались, что Николаеву мешает что-то, И точнее всех заметил Глеб:

- Камешек ему, что ли, попал в шиповку? - сказал он.

А Николаев прыгнул в третий раз. И все повторилось, только теперь он так старался, что сумел взмыть над планкой высоко, технично и только лишь пятками чуть задел эту проклятую черно-оранжевую змею. Планка ехидно потряслась и упала.

Николаев медленно встал с поролона, горько улыбнулся, махнул рукой и пошел к нам.

И только теперь все заметили, что он хромает. А может быть, и в самом деле, он только теперь начал хромать.

- Обидно, - сказал Николаев. И добавил: - Интересно, какая сволочь такие шиповки делает?

Он снял шиповку с правой толчковой ноги, и наступила тишина, глубокая, ватная, как после взрыва. И в этой тишине вдруг громко ахнула оказавшаяся рядом очень симпатичная, но никому не знакомая девица. А мы все стояли, проглотив языки.

Знаете, я на своем спортивном веку многое повидал: и желто-синие распухшие ушибы, и большие, рдяно пламенеющие ссадины, и жутковато вывернутые суставы, и даже один открытый перелом крупным планом. Но от этой шиповки, признаюсь, меня передернуло. Потому что я представил себе, как он в ней прыгал.

На прыжковых туфлях шипы делают не только на носках, но и на пятках, и вот один такой шип от мощного толчка в первой попытке пробил подошву и пролетел внутрь, наткнувшись, видимо, на что-то твердое в покрытии.

Шип поблескивал тупым концом из разорванной стельки, а стелька в этом месте была мокрая и красная.

Долго любоваться этим зрелищем нам не пришлось. Николаев сунул окровавленную шиповку под мышку и захромал под трибуну. Тут его и догнала эта девица. Она оказалась корреспондентом областной газеты. Она приехала специально на наши межклубные соревнования. Она мечтает описать какой-нибудь яркий эпизод. Она видела эту увлекательную дуэль, эти великолепные прыжки. Ей страшно понравилось. Она непременно обо всем этом напишет. Стартовые протоколы она, конечно, читала и результаты, разумеется, знает, и ей осталось теперь задать лишь несколько вопросов победителю.

Бойкая попалась девчонка. Это ж надо - ухитриться проговорить такое секунд за пять, ей богу. Борька даже рот приоткрыл от удивления. Ему не часто приходилось иметь дело с журналистами. И на вопросы он отвечал с удовольствием. А я шел все время рядом и слушал их разговор.

- Ваш кумир, - спрашивала журналистка.

- Гвидо Мюллер, - не задумываясь, отвечал Николаев. - Преклоняюсь перед его техникой: он над планкой в бублик сворачивается, а мне приходится только мечтать о такой гибкости.

- Гибкость - это ерунда, - вставил я свое слово. - Главное - воля к победе. А в этом Мюллер в подметки не годится нашему Борьке Николаеву.

- Это я тоже запишу, - сказала журналистка, улыбнувшись.

Но я-то действительно так считал, кроме шуток. По-моему, Гвидо Мюллер просто не достоин собственного таланта. Все, кто интересуется прыжками, помнят, конечно, его выступление на "Европе". Мюллер тогда взял с первой попытки весьма посредственную высоту и объявил, что следующую пропускает. А вышло так, что все его соперники на этой, пропущенной им, высоте срезались. Гвидо стал победителем по попыткам. Борьбы не получилось. Разочарованные зрители скандировали "Мюллер! Мюллер!", ждали от него рекорда, но великий спортсмен сделал публике ручкой и покинул стадион. Потом в газетах писали что-то о грамотном тактическом ходе Мюллера, о его травмах, о планах его подготовки к Олимпиаде. Но впечатление-то все равно осталось неприятное.

Мы уже подошли ко входу в раздевалку, и Николаев стал прощаться с бойкой журналисточкой. Она осталась вроде бы довольна взятым интервью, но вдруг что-то вспомнила и, задержав его ладонь в своей, сказала:

- Ой, извините, Борис. Еще один вопрос. Последний. Мне это очень важно знать. Когда вы прыгали, вы преодолевали боль - или вы её просто не чувствовали, потому что увлеклись? Мне это очень важно знать.

Борька улыбнулся растерянно и пожал плечами.

- Да нет, - сказал он, - это совсем не важно...

Симпатяга-журналисточка посмотрела на Борьку непонимающе.

- Но это действительно не важно, - повторил он. - Чувствовал я боль, не чувствовал я боли - какая разница? Просто оставалось ещё две попытки. Понимаете, ещё целых две попытки! Целых две.

И он заковылял в раздевалку. А потом оглянулся и подмигнул ей:

- Чао, пресса!

- Фанатик! - выдохнула она, когда Николаев скрылся. - Фанатик.

Content

Скаландис Ант
Фанатик