Лавейл Спенсер

Сила любви

Памяти наших любимых дочерей Сары и Бет

Не стой у могилы моей, не грусти,

Меня ведь здесь нет, я не сплю, ты прости.

Отныне я ветер, сорвавшийся с неба,

Ночное мерцание первого снега,

Луч солнца, резвящийся в спелом зерне,

Я – теплые капли дождя на стекле.

Откроешь глаза в предрассветной тиши –

Я – в ворохе птиц, их спугнуть не спеши.

Вспорхну вместе с ними – меня не ищи,

Я – грустные звезды, что светят в ночи.

Не стой у могилы моей поутру,

Не плачь надо мной, я не умер: живу.

Глава 1

Для Кристофера Лаллека все складывалось как нельзя лучше. Был день зарплаты, к тому же его выходной, и сегодня ему предстояло наконец распрощаться со своей старой колымагой «чеви-нова» и пересесть за руль новенького «форда-эксплорера». Это была последняя модель Эдди Бауэра – четырехприводная, с четырехлитровым двигателем, кондиционером, встроенным проигрывателем компакт-дисков и кожаными сиденьями. Автомобиль цвета лесной земляники был просто неотразим. Итак, через час все необходимые документы будут оформлены, и Кристофер станет счастливым обладателем первого в своей жизни нового автомобиля. Дело оставалось за малым – заскочить в управление за жалованьем.

Он влетел на автостоянку возле полицейского управления Аноки и, взвизгнув тормозами, припарковал свой «чеви-нова» у обочины, рядом с патрульными машинами.

Кристофер легко выпрыгнул из автомобиля, насвистывая веселую мелодию «Я завел знакомства в злачных местах», и взглянул на небо сквозь зеркальные солнцезащитные очки. День выдался солнечный. Лишь на востоке зависли белые пушистые облака. Утро, а жара уже под тридцать; к тому времени как все соберутся на озере, дойдет и до тридцати пяти, так что водичка будет – что надо. Грег прикатит огромные шины, Том принесет водные лыжи, а Джейсон наверняка одолжит у родителей моторную лодку. Кто-нибудь из ребят захватит пиво; за Крисом – содовая, салями и сыр и еще та селедка в сметанном соусе, которую они с Грегом просто обожают. И со всей этой снедью он выкатит на берег в своем сверкающем новом грузовичке под оглушительный рев компакт-диска – черт возьми, вот это будет номер!

Он открыл зеркальную дверь и вошел в комнату дежурного полицейского, все еще насвистывая. Ноукс и Острински, оба в форме, стояли возле компьютера и, хмурые, о чем-то беседовали.

– Эй, что нового, ребятки?

Увидев Кристофера, они примолкли, наблюдая за тем, как он, просунув руку в свою ячейку, вытащил конверт и вскрыл его.

– Наконец-то зарплата! Ну и жарища сегодня. – Он внимательно рассмотрел вложенный в конверт чек и прихлопнул его ладонью. – Ну, лопнете от зависти, ребята, меня наконец-то ждет новый «эксплорер»! Если хотите попрощаться с моей старушкой, можете выйти на улицу…

Он вдруг осекся: ни Ноукс, ни Острински не шелохнулись. Даже не улыбнулись. И вообще не проронили ни слова, с тех пор как он, вошел. Из патрульной подошли еще двое полицейских в форме – такие же мрачные.

– Мерф, Андерсон… – приветствовал их Кристофер, начиная беспокоиться. Вот уже девять лет, как он служил в полиции; это молчание – мрачное, зловещее – было ему хорошо знакомо и не предвещало ничего хорошего.

– Что случилось? – Он растерянно переводил взгляд с одного на другого.

Капитан Тони Андерсон первым нарушил молчание:

– Плохие новости, Крис.

У Кристофера похолодело в животе.

– Пострадал кто-то из наших?

– Боюсь, что да.

– Кто?

Молчание.

– Кто? – закричал Крис, уже охваченный гнетущим предчувствием.

– Грег, – хриплым голосом произнес Андерсон.

На лице Кристофера застыло крайнее изумление и недоверие.

– Грег?! – Этого не может быть. Наверняка что-нибудь перепутали.

Андерсон лишь печально покачал головой. Он не отводил взгляд от Кристофера, в то время как остальные уставились на свои ботинки.

– Ты ошибаешься. Он же сегодня не дежурит. Час назад он ушел из дома сюда за жалованьем, потом собирался зайти в банк, оттуда – к матери, а потом хотел подождать, пока я получу свой «эксплорер». И вместе со мной отправиться на озеро.

– Он не заходил в управление, Крис. Это случилось по дороге сюда…

Кристофер почувствовал, как голова его поплыла.

– О, черт, – прошептал он.

Андерсон вновь заговорил.

– Пикап промчался на красный свет и ударил его сбоку…

Кристофера охватил ужас. Лицо его свело судорогой боли. Он ежедневно сталкивался с трагедиями, но сегодня она коснулась не просто кого-то из его коллег, а лучшего друга. Горе бунтовало в нем против профессиональной привычки опытного полицейского к трезвой рассудительности. Когда он в конце концов заговорил, голос его прозвучал резко и отрывисто:

– Он ведь был на мотоцикле?..

– Да… на мотоцикле.

Пауза, сделанная Андерсоном, его хриплый голос были достаточно красноречивы – разъяснений не требовалось. Кристофер почувствовал, как сдавило грудь, ноги затряслись мелкой дрожью, но он сумел взять себя в руки и продолжал расспрашивать, словно речь шла не о Греге, а о постороннем человеке.

– Кто принял сообщение?

– Острински.

Кристофер перевел взгляд на молодого полицейского – тот был бледен, его тоже била дрожь.

– Острински?..

Острински молчал. Казалось, он вот-вот заплачет.

– Ну же… давай, рассказывай, – настаивал Кристофер.

– Я сожалею, Крис, но к тому времени, как я добрался к месту происшествия, он был уже мертв.

Внезапный порыв ярости захлестнул Кристофера. Он резко дернулся, отшвырнув стоявший рядом стул.

– Проклятье! – закричал он. – Ну почему Грег? Почему он не поехал со мной! Я же говорил ему, что вполне могу заехать за ним к матери! Зачем ему понадобилось брать мотоцикл?

Андерсон и Острински попытались успокоить его, но он лишь отмахнулся.

– Не надо! Оставьте меня… мне нужно… дайте мне побыть одному… – Сделав пару шагов, он вдруг резко остановился и вновь воскликнул:

– Проклятье!

Страх сковал его, нервы были напряжены до предела. За годы службы в полиции Крис десятки раз сталкивался с подобной реакцией людей на трагедии, но никогда не понимал, почему вдруг известие о смерти вызывает вспышку гнева и злости. И вот это случилось с ним, и, вместо того чтобы оплакивать кончину друга, он зажегся безотчетной яростью, рассвирепев, словно воин, жаждущий отмщения.

Но злость вскоре прошла, уступив место слабости. К глазам подступили слезы – обжигающе-горячие; горло сдавило.

– О, Грег, – произнес он чужим надтреснутым голосом. – Грег…

Полицейские подошли к нему. На этот раз он не противился их дружеским объятиям. Обернувшись, он встретился взглядом с капитаном Андерсоном, тот крепко прижал его к себе, и оба какое-то время молчали, сдерживая рыдания.

– Ну почему Грег? – наконец выдавил из себя Крис. – Это же чертовски несправедливо. Почему не какой-нибудь… какой-нибудь торговец наркотиками, сбывающий кокаин школьникам, или нерадивый отец, который лупит своих… своих детей дважды в неделю? Черт возьми, ведь таких уродов – сотни в наших картотеках!

– Я знаю, знаю… это действительно несправедливо.

Из глаз Кристофера хлынули слезы. Он так и стоял, прижавшись к Андерсону, уткнувшись в накрахмаленный воротничок его рубашки, безотчетно прислушиваясь к тому, как тяжело сглатывает слюну этот великан, и ощущая, как неприятно давит на живот кобура его пистолета.

– Он был хорошим человеком… хорошим полицейским, – сказал Андерсон.

– Двадцать пять лет! Черт возьми, он ведь только начал жить.

Андерсон похлопал его по спине и высвободил из объятий. Кристофер осел на стоявший радом стул и согнулся, закрыв лицо руками. В глазах стоял Грег: еще сегодня утром он, как всегда взъерошенный, выскочил из своей комнаты в квартире, которую они делили с Крисом, и, почесывая грудь, приветствовал приятеля: «Писать хочу, как скаковая лошадь. А ну-ка, с дороги!» Из ванной тяжелой походкой поплелся на кухню; распахнув дверцу, постоял над холодильником, задумчиво разглядывая его содержимое, потом спросил: «Ну, и во сколько же ты рассчитываешь получить свой «эксплорер»?» Достав пакет с апельсиновым соком, отпил половину, шумно рыгнул и наконец закрыл холодильник.

Не мог он умереть! Это невозможно!

Всего лишь час назад стоял он у кухонного шкафа с тостом в руке, в плавках и мятой майке с надписью: «Ветеранам – проезд бесплатный!».

– Я заеду к матери, – сказал он. – У нее что-то барахлит садовый шланг, надо взглянуть.

Грег так добр был всегда к матери!..

Мать Грега… О Боже, бедная женщина. Мысль о ней вызвала новый прилив щемящей тоски. Бедняжка и без того настрадалась в жизни. А тут еще незнакомый полицейский капеллан явится к ней с таким жутким известием.

Кристофер шумно вздохнул и выпрямился, утерев нос ладонью. Кто-то протянул ему несколько жестких салфеток из буфета. Он высморкался и спросил охрипшим голосом:

– Капеллан уже сообщил его семье?

– Нет, – ответил капитан Андерсон.

– Я бы хотел сделать это сам, если вы не возражаете.

– Ты уверен, что у тебя хватит сил?

– Я знаю его семью. Возможно, им будет легче, если они узнают об этом от меня, а не от чужого человека.

– Хорошо, если ты уверен, что хочешь этого, я не возражаю.

Крис поднялся на ноги, ощутив при этом странную слабость. Его колотило; дрожали колени, живот, руки, а зубы стучали так, словно он внезапно оказался на лютом морозе.

Андерсон спросил:

– С тобой все в порядке, Лаллек? Ты выглядишь неважно. Может, тебе стоит еще немного посидеть?

Крис послушался и рухнул на стул. Закрыв глаза, он сделал несколько глубоких вздохов – к горлу опять подступали рыдания.

– И все равно так трудно в это поверить, – пробормотал он, обхватив руками голову. – Всего лишь час назад он стоял на кухне и жевал тост.

– А вчера, уходя с дежурства, говорил, что вы с ребятами собирались махнуть на озеро, – сказал Острински.

Крис открыл глаза и сквозь густую пелену слез посмотрел на Пита Острински, двадцатипятилетнего великана, в лицо которого словно врезалась печать глубокого потрясения.

– Эй, Пит, извини, старина. Я тут раскудахтался, а ведь ты первым узнал о случившемся и выехал на место аварии. Так что тебе выпала самая тяжелая миссия.

Острински согласно кивнул.

– Да, – с трудом выдавил он и отвернулся, чтобы скрыть слезы.

Настала очередь Криса утешать приятеля, и он, поднявшись, обнял Пита за плечи и потрепал его по толстой шее.

– Он уже в морге?

Острински едва мог говорить.

– Да, но ты не ходи, Крис. И что хочешь делай, но не пускай туда его мать. Его разворотило прилично.

Крис похлопал его по плечу и понуро покачал головой.

– Это известие убьет его мать.

– Да-а… с матерями сложно.

В дверях, прислонившись к косяку, застыла в нерешительности Рут Рэнделл, их делопроизводитель. Хлопнула входная дверь, и в дежурную часть вошел еще один полицейский в форме.

– Я только что узнал… – сказал Рой Марчек, и в комнате вновь воцарилось тяжелое молчание. Каждый из присутствовавших ежедневно сталкивался со смертью и поневоле свыкся с нею. Но эта смерть, унесшая одного из них, лично задела каждого, и на ее фоне все остальные происшествия меркли.

Вновь хлопнула дверь – прибыл полицейский капеллан Вернон Уэндер. Ему было за сорок; статный, подтянутый, с редеющими темными волосами, на носу – очки в серебристой оправе. Капитан Андерсон приветствовал Уэндера молчаливым кивком головы.

– Мы потеряли хорошего человека, – приглушенным голосом произнес капеллан. – Ужасная трагедия.

Все молчали.

– В последний раз, когда я разговаривал с Грегом, он сказал мне: «Вернон, ты задумывался когда-нибудь о том, что многие ненавидят свою работу? Но это не про меня, – добавил он. – Мне нравится быть полицейским. Приятно сознавать, что ты нужен людям, и помогать им». Может быть, вам всем станет легче, если вы всегда будете помнить эти его слова. Грег Рестон был счастливым человеком.

Уэндер сделал небольшую паузу и добавил:

– Я пробуду у вас целый день, так что если кому-то из вас захочется поговорить со мной… или помолиться… исповедаться… я к вашим услугам. Думаю, что и сейчас всем нам станет легче, если мы помолимся.

Кристофер вполуха слушал проповедь капеллана. Он думал о семье Грега, о его матери, представляя, каким ударом будет для нее весть о сыне. Она была вдовой, и на ее попечении было еще двое детей – двадцатитрехлетняя Дженис и четырнадцатилетний Джои. Грег был старшим в семье и девять лет назад после смерти отца стал для матери единственной опорой. «Сильная женщина моя мать, – всегда говорил о ней Грег, – самая сильная из всех, кого я знаю… и самая хорошая». Кристофер Лаллек никогда еще не встречал более нежного отношения сына к матери. Это было удивительное сочетание взаимного уважения, восхищения и любви, что всегда вызывало у него легкую зависть. Грег мог говорить с матерью о чем угодно – о спорте и деньгах, сексе и философии; запретных тем для них не существовало. Грег охотно делился с другом всем, что обсуждал до этого с матерью, так что Крис знал о миссис Рестон больше, чем многие знают о собственных матерях, и со временем проникся к ней истинным уважением и любовью. Подобных чувств он никогда не испытывал к своим родителям.

Капеллан закончил проповедь. Послышалось шарканье ног. Кто-то шумно высморкался. Крис глубоко вздохнул и сказал, обращаясь к Уэндеру:

– Мы с Грегом… мы жили с ним в одной квартире. Я бы хотел сам сообщить о случившемся его семье.

Капеллан взял его за руку.

– Хорошо, но вы уверены, что владеете собой?

– Я справлюсь.

Уэндер отпустил его руку и печально кивнул.

А на улице нещадно палило солнце. Оно слепило воспаленные от слез глаза. Крис надел темные очки и сел в машину, даже не почувствовав, как обожгло голые ноги раскаленное кожаное сиденье. Он завел мотор, но так и не двинулся с места.

Он не умер. Вот сейчас он подъедет, подойдет к моей машине и, уперевшись руками в дверцу, скажет: «Увидимся на озере».

Но этого не произойдет.

Уже никогда.

Кристофер сидел в машине, утратив чувство времени, весь во власти обрушившегося на него горя. Наконец он все же включил передачу и выехал на улицу. По дороге он попытался вызвать в памяти лицо Грега, вспомнить его таким, каким видел в последний раз. Тогда Грег как раз выходил из квартиры, одетый по-пляжному, в красной кепке, в одной руке – яблоко, в другой – ключи. Открывая дверь, он зажал яблоко зубами и, надкусив его, сказал с набитым ртом: «Увидимся через час, да?»

На голове кепка вместо шлема.

Плавки вместо джинсов.

Майка вместо кожаной куртки.

И даже без носков, на голых ногах – грязные белые кроссовки.

Крис слишком хорошо знал, как выглядят жертвы мотоциклетных катастроф.

Разможженные черепа…

Кости, разбросанные в черном месиве крови и сажи…

Обгоревшая кожа…

Иногда даже обувь отыскать невозможно.

Пронзительный гудок автомобиля вернул Кристофера к реальности. Забывшись, он, оказывается, проехал указатель «стоп», даже не притормозив. Черт возьми, в таком состоянии нельзя вести машину. Иначе не избежать еше одной катастрофы.

Он вытер глаза рукавом рубахи и сосредоточился на дороге, пытаясь отвлечься от назойливых кошмарных видений. Надо во что бы то ни стало дотянуть до дома миссис Рестон.

Но мысль о ней вновь повергла его в ужас. Мать… Господи всемогущий, да как же сказать матери о случившемся? К тому же матери, уже потерявшей однажды ребенка?

Она пережила смерть своего второго ребенка. Грег тогда был еще совсем маленьким, так что почти не помнил этого. Но, когда он подрос, мать часто напоминала ему о случившейся когда-то трагедии. Она всегда говорила, что для нее нет ничего важнее семьи и что никогда нельзя забывать о ребенке, даже если его уже нет в живых. Она оставалась преданной женой и матерью и, повинуясь великому чувству ответственности, не оставляла попыток забеременеть вновь. Так на свет появилась Дженис, младшая сестра Грега. А через девять лет родился и Джои.

В возрасте тридцати шести лет мать Грега овдовела, потеряв горячо любимого мужа. Он умер от мозговой аневризмы, трое суток промучившись на госпитальной койке. Но миссис Рестон вновь выстояла, проявив завидное мужество. Оставшись с тремя детьми на руках, без профессии, с мизерным капиталом в двадцать пять тысяч долларов, выплаченных в качестве страховки за смерть мужа, она тем не менее не утонула в своем горе. После консультации в местном центре профессиональной подготовки она окончила курсы по основам бизнеса, прослушала годичный курс лекций в школе торговли и выкупила цветочный магазин, обеспечив этим себе и детям достойное существование.

Это ли не сила? Пожалуй, уместно было бы даже сравнение со скалами Гибралтара. Но и скала может дать трещину, если давление на нее окажется избыточным.

Подъезжая к дому миссис Рестон в тот трагический июньский день, Кристофер Лаллек никак не мог сообразить, как же все-таки сообщить ей страшную весть о том, что она потеряла еще одного ребенка. Ничего утешительного он так и не придумал.

Дом Рестонов находился недалеко от станции – всего в двух милях. Почти всю дорогу Кристофер проехал словно в забытьи, но сейчас, свернув на Бентон-стрит, разволновался и, словно очнувшись, стал настороженно разглядывать окрестности. Путь его лежал по тенистой улице, что шла вдоль излучины Миссисипи; по обе ее стороны тянулись старинные, ухоженные дома. Миссис Рестон жила в нескольких кварталах от Ферри-стрит, дом ее выходил окнами на юго-запад. Это был чудесный старинный домишко, с черными ставнями и украшавшим парадный вход цветником, выложенным из желтого кирпича и засаженным красной геранью. Во дворе росли мощные клены, кроны их были подстрижены так идеально, что издалека деревья напоминали леденцы на палочке. Вокруг стволов, в выложенных кирпичом цветничках, белели петунии. Газон возле дома был аккуратно подстрижен, но возле обочины явно засыхал, и сейчас там как раз вовсю старался вибрационный разбрызгиватель, который не пощадил ни ветрового стекла автомобиля, ни локтя Кристофера, выставленного в окно.

Кристофер притормозил возле гаража, стоявшего особняком от дома. Дверь в гараж была открыта. Рядом с пятилетней давности голубым «понтиак-седаном» миссис Рестон, на бампере которого рыжей краской было выведено: «Цветы делают нашу жизнь прекраснее», нашлось место и для автомобиля Кристофера.

Крис заглушил мотор и некоторое время сидел молча, уставившись в полумрак гаража, разглядывая нехитрую утварь: лейки и шланги, садовую тележку, мешок с углем, верстак покойного мужа с инструментами, старый желтый велосипед – вероятно, Грега.

Крис почувствовал, как вновь подступает к горлу ком, словно он только что проглотил пинг-понговский шарик. Стало трудно дышать, впечатление было такое, что грудь стянули невидимым тросом.

Черт возьми, Грег, ну почему ты не надел шлем?

Какое-то время он еще сидел в машине, машинально думая о том, что миссис Рестон не следовало бы держать гараж открытым – с улицы сюда мог зайти кто угодно и поживиться хранившимся здесь скарбом. Он вспомнил, что Грег частенько журил мать за это, но она лишь отшучивалась: «Вот уже двадцать лет я живу в этом квартале, и никто у нас не запирает гаражи. Да и что у меня можно украсть? Кому нужен этот хлам? Если кому что и приглянется, пусть забирает».

Но Кристофер, будучи полицейским, хорошо знал, какую опасность таят в себе открытые двери. Знал это и Грег.

Кто теперь будет предупреждать ее об этом? Кто напомнит, что пора менять масло в машине? Кто заменит фильтр в печи? Починит шланг?

Кристофер вытер глаза, вновь надел темные очки и, тяжело вздохнув, открыл дверцу автомобиля.

Раскаленный асфальт жег подошвы его голубых резиновых шлепанцев. Крису вдруг стало неловко: его пляжный наряд был сейчас совершенно не к месту. Он застегнул рубашку на все пуговицы, вышел из гаража, и тут ему под ноги попался садовый шланг, который должен был починить Грег.

Улегшиеся было чувства вспыхнули с новой силой.

О Боже, неужели любое напоминание о Греге будет таким болезненным? Но ведь отныне вся жизнь будет пронизана ими, и каждое будет рождать жгучую тоску и слезы.

Он переступил через шланг и направился к дому.

Дверь была открыта.

Он постоял на пороге, собираясь с духом. Из глубины дома доносилась негромкая мелодия Нейла Даймонда. Сквозь сетку двери он разглядел стоявший вдали кухонный стол, из кухни дверь вела в тенистый сад, где они с Грегом собирались устроить пикник на Четвертое июля. На столе в кухне лежал букет цветов, на спинку стула был брошен свитер, стояла баночка кока-колы, а поверх кипы книг лежал кошелек – миссис Рестон явно собиралась уходить.

Где-то в доме зашумел водопроводный кран. Донесся женский голос, подпевавший Нейлу Даймонду, потом он умолк за дверью спальни.

Крис все стоял на крыльце, вдыхая сладкий аромат герани, высаженной в цветнике у двери.

Перед глазами упорно маячила черная кнопка звонка.

Никогда в жизни Кристофер Лаллек не испытывал большего страха, чем сейчас, перед этой зловещей кнопкой.

Так и не отважившись нажать на нее, он постучал – так ему показалось уместнее – и стал ждать, а в горле по-прежнему стоял ком.

Ли Рестон выключила воду, протерла кран, повесила полотенце и слегка тряхнула головой, наблюдая в зеркале, как ложатся на свои привычные места прямые темные пряди волос. Иногда она подумывала о том, чтобы отпустить их подлиннее, изменить прическу, сделать завивку, но знала, что С кудрями вряд ли уживется. Волосы ее всегда ложились по-своему, и короткая простая стрижка а-ля Джули Эндрюс шла ей как нельзя лучше, особенно в сочетании с детскими веснушками, которые высыпали на ее лице каждое лето. Она развязала узел, которым была стянута на талии ситцевая юбка, поправила простую белую блузку и подвигала в ушах крохотные золотые сережки – так, как учили еще тогда, когда она только проколола уши, много лет назад.

Напевая, она погасила свет в ванной и прошла в спальню; она смачивала руки лосьоном, когда вдруг услышала стук в дверь.

– Иду! – крикнула она и посмотрела на часы. Уже без пяти двенадцать, а в полдень ей надо быть в магазине. Хотя ничего страшного и не произойдет – ее сестра Сильвия уже там и пока управится одна. Сестры не придирались друг к другу по пустякам.

Ли поспешила к двери, обдумывая на ходу, не придется ли все-таки покупать новый шланг. Этот паршивец Грег уже три раза обещал приехать посмотреть, в чем там дело, но так до сих пор и не объявился.

Выйдя в прихожую, она очень удивилась, разглядев за дверью приятеля сына.

– Кристофер! – улыбнулась она, открывая решетчатую дверь. – Что ты здесь делаешь? Я думала, вы с Грегом отправились на озеро. Заходи же.

– Здравствуйте, миссис Рестон.

– Его здесь нет, если ты за ним. Он обещал сегодня приехать, поменять насадку на шланге, но пока так и не появился. Впрочем, может, и заглянет. Ты подожди его, если хочешь.

Крис вошел в дом – в плавках и дикой расцветки рубашке, в нелепых резиновых шлепанцах на голых волосатых ногах. В его зеркальных очках Ли увидела свое искаженное отражение.

Она стояла перед ним, все еще втирая в руки лосьон, благоухающий цветочным ароматом, и озабоченно думая о том, что пора уже все-таки отправляться на работу.

– Я так поняла, что у тебя выйдет присоединиться к нам четвертого. Это было бы здорово. Мы хотим попробовать зажарить на гриле индейку с чесночной начинкой. А потом, если не потеряем сознание от запаха, сможем поиграть в волейбол. Как тебе?

Крис не ответил. Очень медленно он снял очки. Ли тотчас же обратила внимание на его заплаканные глаза.

– Кристофер, что случилось? – Она подошла к нему.

Он с трудом проглотил слюну; кадык его дернулся так, будто кубик льда плюхнулся в стакан с водой.

– Миссис Рестон…

Она знала об этом молодом человеке гораздо больше, чем он думал: знала о его безрадостном детстве, о родителях, которые относились к нему как к непростительной ошибке своей молодости.

– Кристофер… – Она тронула его за руку, мысленно позволив себе задержаться: пусть Сильвия поработает одна еще немного. – Тебе нужно со мной поговорить?

Он прокашлялся, взял ее руки в свои и крепко сжал их. Они еще были скользкими от лосьона и пахли жимолостью.

– Миссис Рестон, боюсь, у меня плохие новости. – Он решил, что не стоит тянуть и лучше выложить все сразу. – Произошла страшная авария. Грег погиб.

В ее лице не дрогнула ни черточка. Даже взгляд не изменился.

– Грег? – переспросила она твердым голосом, словно ей сообщили нечто ее не касающееся.

– Мне очень жаль, – прошептал он.

Она долго стояла не шелохнувшись, пока до нее не дошел жуткий смысл сказанного. Зажав рот обеими руками, она молча уставилась на Кристофера, ее рыжеватые глаза наполнились слезами и засверкали, словно отполированная медь.

– Грег… – пробормотала она надтреснутым голосом.

– Он ехал к вам. Автомобиль промчался на красный свет и врезался в него сбоку. К тому времени, когда подъехала наша дежурная машина, он был уже мертв.

– О Боже, – прошептала она, и руки ее безжизненно повисли вдоль тела. – Только не Грег… о нет, не может быть.

Ее учащенное дыхание оборвалось судорогой, в горле заклокотало. Она открыла рот, но не произнесла ни звука, и губы так и замерли в немом крике. Наконец она попыталась что-то сказать, но вместо слов вырвался лишь протяжный стон. Кристофер взял ее за плечи и прижал к себе так крепко, как только мог. Ее плач был подобен детскому писку, набирающему высоту. «Нет… нет… не-е-е-ееет…» – нарастал жалобный звук. И наконец, когда ее легкие, казалось, готовы были лопнуть от нехватки воздуха, она разразилась безудержными рыданиями, сотрясающими все ее тело. Кристофер не выпускал ее из рук, чувствуя, как она слабеет; колени ее подкосились, и она совсем повисла на нем.

– Нет, нельзя, чтобы еще один… – молила она. – Нет, только не это…

Сердце его разрывалось. Он чувствовал, как от боли и жалости ломит кости, сводит живот, сдавливает легкие.

– О… он… д… дол-жен… б… был… при… приехать… п… починить… м… мой… ш… шл… – Она так и не сумела закончить фразу.

– Да… – с трудом прошептал он. – Он собирался ехать чинить вам шланг.

Она забилась в конвульсиях, и он бережно опустил ее на пол. Его голые колени уперлись в прохладный деревянный пол. Она прижималась лбом к его шее, рыдала, уткнувшись в его нелепую гаитянскую рубашку, вздрагивая так сильно, что он поневоле раскачивался вместе с ней, чтобы не упасть.

– Он… п… пытался… од… однажды… п… починить… но… к… ку… пил… не ту… на… садку…

– Я знаю… я знаю… – пытался утешить он, поглаживая ее по спине, моля Бога о том, чтобы тот избавил ее от таких страданий, вернул бы Грега и того умершего ребенка, или же мужа, с которым ей было бы легче пережить эту страшную муку. А вместо этого сейчас рядом с ней он – не совсем посторонний, но и не друг, так – молодой человек, которого она мельком встречала несколько раз и с которым была приветлива, поскольку он работал и жил в одной квартире с ее сыном.

Они долго стояли на коленях; его рубашка намокла от ее слез, ноги затекли и ныли. А она все рыдала, выла, стонала. Он усадил ее на пол, прислонив спиной к стене, а сам сел рядом, обняв ее за плечи.

Вот уже и юбка ее стала влажной, а слезам, казалось, не будет конца.

– Я сейчас. – Он оставил ее на мгновение, выскочив на кухню за носовыми платками, и тут же вернулся. Сев рядом, он положил ей на колени голубую коробку с платками «Клинекс», достал сразу три для себя и три для нее и всунул ей в руку, безвольно лежавшую на коленях. Да и вся она как-то обмякла и была очень слаба. Он обнял ее, прижался щекой к ее волосам и гладил ее руку, время от времени вытирая лицо и себе и ей и разбрасывая влажные голубые платки по полу.

За окном шумела поливальная машина. Вот она развернулась и двинулась в обратный путь… Крис почувствовал, как горит плечо, онемела рука.

Наконец она судорожно вздохнула и подняла голову. Крис осторожно высвободил руку и теперь мучительно размышлял, что же делать дальше. Она шумно высморкалась.

– О Боже, – прошептала она, явно не уверенная в том, что найдет силы подняться. Прикрыв глаза, она еще какое-то время сидела, прижавшись к стене, тихонько всхлипывая.

– А где Дженис? – спросил он.

Сквозь ресницы вновь просочились слезы, и она закусила губу, пытаясь сдержать подступившие рыдания.

Крис положил руку ей на плечо.

– Где она? – прошептал он.

– В С… Сан-Фр… Франциско.

– В Сан-Франциско?

– Да, со своей подругой К… Ким.

В самом деле, Грег ведь говорил, что сестра уезжает на каникулы на Запад.

– А Джои?

– Джои на Г… Галл-лейк с Уит… Уитманами.

– Надо послать кого-нибудь за ними.

Плечи ее затряслись от рыданий. Крис не знал, что ему делать – то ли утешать ее, то ли оставить одну, чтобы она выплакала свое горе.

– А ваша сестра, она в магазине? – спросил он.

Она молча кивнула.

Он опустился перед ней на колени, задержав взгляд на ее коротких спутанных волосах – темных, с медным отливом.

– Хотите, я схожу за ней и попрошу побыть с вами?

– Н… нет. – Она наконец подняла голову и вытерла глаза руками. – Не надо, я позвоню ей. – Она опять всхлипнула и потянулась к коробке с носовыми платками, потом начала неуверенно подниматься. Он поддержал ее под руки, подождал, пока она вытрет слезы.

Несколько справившись с собой, она вымученно улыбнулась ему. Он обнял ее за плечи и повел в кухню. Там, на полке, стоял телефон, но Крис подумал, что надо бы переставить его на стол – так будет удобнее. Отодвинув стул, он усадил миссис Рестон, сам сел рядом. Кошелек, баночка кока-колы, книги все еще лежали на столе – напоминание о счастливых буднях, в которые ворвался он со страшным известием.

– Не нужно сейчас никому звонить. Вам надо прийти в себя.

Она подперла рукой подбородок и уставилась на дверь. Легкий ветерок колыхал прозрачную занавеску.

Он молча выжидал. Его переживания словно растворились в ее безутешном горе.

– Я должна поехать опознать его? – спросила она, обратив к нему опухшее лицо.

– Нет, его опознали по водительскому удостоверению.

Она прикрыла глаза и вздохнула даже с некоторым облегчением, потом вновь подняла на него взгляд.

– Ты видел его?

– Нет.

– Хочешь?

– Не знаю.

– Ты не узнавал – он сильно пострадал?

– Я не спрашивал. – По сути, это было правдой. Он ведь действительно не спрашивал.

– Он был на своей машине?

Он поднялся и принялся искать в шкафчиках стаканы. Взял один, заполнил его льдом из морозильника, вернулся к столу, долил кока-колой и передал миссис Рестон.

– Он был в своей машине? – настойчиво переспросила она, явно собираясь задать следующий мучительный вопрос.

Кристофер отошел к двери и встал спиной к миссис Рестон, широко расставив ноги, впиваясь голыми пальцами в мягкую резину подошв.

– Нет, на мотоцикле.

Повисло молчание, пока она осмысливала сказанное, потом ее высокий жалобный голос взвился отрывистым стаккато. Крис обернулся – вода была не тронута, а миссис Рестон, уперевшись локтями в крышку стола, сидела, закрыв лицо руками. Он подошел к ней и нежно обнял ее за плечи – просто чтобы она чувствовала, что он рядом и разделяет ее горе.

– Вам совсем ни к чему видеть его. Зачем вам это нужно?

– Я не знаю… я должна… я его мать… о Боже, Боже, Боже…

– Нужно, чтобы сейчас с вами была ваша семья. Кому мне позвонить? Вашей сестре… или матери?

– Я позвоню… сама. – Она промокнула лицо платком и, тяжело оперевшись о стол, усилием воли заставила себя подняться.

Затем прошла к телефону. Сняв трубку, она так и не смогла набрать номер, выронила ее и пошатнулась.

Крис тут же подскочил к ней и предложил:

– Я позвоню. Кому?

Она, казалось, никак не могла собраться.

– Не знаю, – жалобно произнесла она, и слезы покатились по ее щекам. – Я н… не знаю. Не хочу п… подвергать их такому удару.

– Идите-ка сюда. – Он подвел ее к столу. – Сядьте, я сам позабочусь обо всем. Где у вас телефонная книжка?

– В ящ… ящике… там.

Он нашел домашний телефонный справочник во втором ящике кухонного шкафа и стал набирать номер цветочного магазина. Она молча наблюдала за ним, прижав к губам скомканный платок. Глаза ее были красными, воспаленными.

– Цветочный магазин, – ответил в трубке женский голос.

– Это миссис Эйд? – спросил Крис.

– Да.

– Миссис Эйд, вы одна или с вами кто-то есть?

– А кто говорит? – Голос прозвучал настороженно.

– Прошу прощения, меня зовут Кристофер Лаллек. Я – друг вашего племянника, Грега Рестона. Я нахожусь в доме вашей сестры. Боюсь, у меня очень плохие новости. Грег погиб в автокатастрофе.

В трубке воцарилось молчание. Крис представил себе миссис Эйд, онемевшую от ужаса.

– Боже мой, – раздался наконец ее шепот.

– Извините, что я так резко обрушил на вас это печальное известие. С вами кто-то есть рядом?

Она расплакалась. Крис все это время не спускал глаз с миссис Рестон. Она поднялась и подошла к телефону, взяв у Криса трубку.

– Сильвия?.. О, Сильвия… я знаю… о Боже… да… нет, нет… никто из них… да… о да, пожалуйста… спасибо тебе.

Ей вновь понадобилась поддержка Криса, когда она повесила трубку.

– Она сейчас едет, – прошептала она и прижалась к нему.

Аромат лосьона для рук так и остался в его памяти, как, впрочем, и другое: луч послеполуденного солнца, прорвавшийся сквозь листву деревьев в саду; шорох занавески на кухонной двери; отдаленное жужжание газонокосилки; запах свежескошенной травы; букет садовых цветов на столе, с трудом различимый сквозь пелену слез, застилавшую глаза; фотография Грега в рамке на голубой стене; запотевшее стекло стакана с кока-колой; мягкая ткань юбки миссис Рестон, касающаяся его голых ног; ее пылающее лицо, уткнувшееся ему в шею, и прилипшая к телу, влажная от слез рубашка; записка на дверце холодильника: «Не забыть дать Грегу лазанью» и другая: «Дженис, рейс 75, час тридцать пять»; печальная мелодия по радио «Когда я зову тебя» в исполнении Винса Джилла.

Шепот матери Грега: «О, он так любил эту песню».

И его – в ответ: «Да, я знаю. Он постоянно заводил ее».

Они оба любили эту песню, у обоих были компакт-диски с этой записью. И оба они с ужасом сознавали, сколь многое будет напоминать им теперь о страшной утрате…

Во дворе затормозила машина, по дорожке зашуршали шаги. Открылась дверь, и Ли бросилась навстречу сестре. Крис молча наблюдал печальную сцену.

– О, Ли…

Услышав ее имя, он подумал: «Пожалуй, это слишком для одной женщины – ребенок, муж и вот теперь взрослый сын…»

– Почему, Сильвия, почему? – причитала Ли.

Сильвия лишь повторяла:

– Не знаю, милая, не знаю.

Сестры прильнули друг к другу и горько плакали.

– О, Грег, Грег… – с мольбой взывала Ли к горячо любимому сыну, увидеть которого ей уж больше было не суждено.

Кристофер Лаллек, глядя на бедную женщину, чувствовал, как опять закипает в нем тихая ярость. За свои тридцать лет он впервые столкнулся с настоящим горем. И ощущал себя потерянным, беспомощным. Все прошлые неурядицы и перипетии его жизни казались ничтожными и нелепыми в сравнении со страшной реальностью смерти. Она сковывала волю, разум, подавляла чувства, губила мечты.

И если ему, Крису, сейчас так тяжело, то каково матери, потерявшей сына?

Сестры разомкнули объятия, и Сильвия Эйд увидела Кристофера. Сквозь слезы она вымолвила:

– Вы – Кристофер…

Крис крепко обнял незнакомую женщину. Он, не отличавшийся до сих пор общительным нравом, суховатый и сдержанный, тем более с незнакомыми людьми, сейчас прижимал к себе женщину, с которой до этого едва перекинулся словом.

Выразив таким образом сочувствие друг другу, они вновь обратились к той, кто более всех нуждался сейчас в заботе и утешении, Поддерживая Ли под руки, они увлекли ее в гостиную и усадили на диван. Ли Рестон прижалась к сестре, вновь и вновь повторяя все те же слова:

– Он… он ехал сюда, ко мне… должен был починить мне шланг…

Почему от этих простых слов в его глазах опять закипают слезы? Может, они напомнили о том, как беспечно он относился к жизни всего лишь час назад? Или о том, как нежно любил Грег свою мать?

Сестры несколько успокоились, и Сильвия спросила:

– Как ты узнала?

– От Кристофера. Он приехал сразу, как только узнал о случившемся.

Сильвия подняла на него покрасневшие глаза.

– А как узнали вы?

– Я… – Кристофер прокашлялся. – Я заехал в управление за жалованьем, там мне и сказали.

Ли Рестон посмотрела на него сквозь слезы. И крепко сжала его руку.

– Представляю, каким ударом это было для тебя. И потом… эта тяжелая миссия… встреча со мной.

Он ощутил ее пожатие и словно заново пережил недавний шок, но тем не менее нашел в себе силы твердо встретить ее взгляд. И произнес хриплым шепотом:.

– Он безумно любил вас.

Она закрыла глаза, пытаясь хотя бы так сдержать слезы. И тоже прошептала, все еще сжимая его руку:

– Спасибо тебе.

В этот скорбный миг между ними возникло какое-то единение, общее горе сблизило их, связало незримыми узами.

Он сделал все, что было в его силах, чтобы поддержать ее в самый трудный час.

Она была признательна ему за то, что он отважился первым сообщить ей о смерти сына.

– Я всегда буду рядом с вами… что бы ни случилось, – пообещал он, и обещание это было таким же искренним, как и любовь к ее сыну.

– Спасибо, Кристофер, – сказала она и еще крепче сжала его руку, впервые по-настоящему оценив его как человека, как мужчину, в чьем участии она так нуждалась сейчас. Да и не только сейчас, но и в тревожном будущем.

Глава 2

Для Ли Рестон жизнь продолжалась, но была подобна кошмарному сну. Временами боль утраты становилась невыносимой, и тогда, обессилев, Ли вновь заливалась слезами. Потом, словно повинуясь чужой воле, возвращалась к своим горестным обязанностям.

Нужно позвонить Дженис.

– Дженис… – Мысль о дочери вызвала новый поток слез. Ли все пыталась оттянуть разговор с Дженис, ей так не хотелось вторгаться в мир дочери с таким ужасным известием.

– Давай я позвоню Дженис, – предложила Сильвия.

– Спасибо, Сильвия, но она должна услышать это от меня.

– О, Ли, зачем подвергать себя такой пытке?

– Я ее мать. И это мой долг.

Ли Рестон бывала временами упряма и сама признавала это. Она не любила уходить от проблем, расписываясь в собственной беспомощности. Так было всегда и так будет. Тем более что сейчас рядом с ней Сильвия и этот молодой человек, Кристофер. Они помогут, если станет совсем невмоготу.

Она позволила Сильвии только набрать номер телефона Дженис. Потом дрожащей рукой сама взяла трубку. Ноги стали ватными. Рядом оказался стул – словно милость свыше, и она с облегчением присела.

Дженис была несказанно рада звонку.

– Мам, привет! Какой сюрприз! Еще пять минут – и ты бы нас не застала. Мы собираемся на рыбацкий причал!

О, Дженис, моя любимая девочка, с каким тяжелым сердцем вторгаюсь я в твою жизнь.

– Дорогая моя, боюсь, что мне придется попросить тебя вернуться домой. У меня очень печальная весть. Дженис, милая, я так сожалею… но произошла страшная авария. – Она впервые произносила эти слова, и впечатление было такое, словно сама впервые услышала их: шок и ужас смешались с ощущением ирреальности происходящего. – Наш милый Грег погиб.

– О, нет… нет… не-е-е-т. Мама… Боже мой… нет…

Ли сжала трубку обеими руками. Ей так хотелось быть сейчас рядом с Дженис, обнять ее, приласкать, утешить. Но их разделяли две тысячи миль, и ей оставалось лишь слушать, как рыдает в трубку дочь.

– Нет, нет, это неправда!

– О, Дженис, дорогая моя, как мне хочется быть сейчас рядом с тобой. Дженис, тебе придется… вылететь первым же… первым же рей… рей… – Она отчаянно пыталась побороть подступавшие рыдания. Сильвия, все это время стоявшая рядом, обняла ее, а Крис взял из ее рук трубку.

– Дженис, говорит Кристофер Лаллек. Я здесь, с твоей мамой, так же как и твоя тетя Сильвия. Я очень сожалею… да, мы все в шоке.

Голос Дженис, утопавший в слезах, звучал глухо и невнятно. Она задавала какие-то вопросы, Крис отвечал. Убитая горем мать не выдержала бы этого разговора. Наконец он сказал:

– Дженис, передай трубку Ким.

Чувствуя, что Дженис вряд ли сможет сейчас рассуждать здраво, он переговорил с ее подругой о том, как переделать заказ на авиабилеты, попросил ее перезвонить и передал, что сам приедет в аэропорт встретить Дженис в любое время. Оговорив все детали, он передал трубку миссис Рестон, чтобы та могла попрощаться с дочерью.

– Дж… Дженис? Да… я тоже… Пожалуйста, поторопись.

К концу разговора Ли почувствовала себя измотанной до предела. Но все равно сказала:

– Я могу сейчас же позвонить и Джои. Я справлюсь.

– Позволь мне, – умоляющим шепотом произнесла Сильвия. – Пожалуйста.

– Нет, Сильвия. И это я должна сделать сама. И мне останется еще сходить в морг. Все остальное я оставляю вам с Кристофером.

Как они и предполагали, Уитманам было не дозвониться. Был жаркий летний день – вероятно, они отправились на озеро.

– Все равно будем пытаться, – сказала Ли, уставившись на телефон, который сейчас был для нее и другом, и врагом. Она уже проходила все это раньше. Хорошо помня, что положено делать в таких случаях, она с ужасом подумала о том, что предстоит еще раз поднять эту зловещую трубку и договориться с работником похоронного агентства, чтобы тот занялся телом ее сына. Боже милостивый… он был на мотоцикле. Перед глазами возникло ужасное видение, но она заставила себя представить Грега веселым и улыбающимся, уносящимся на своем мотоцикле с бодрым прощальным возгласом: «Спасибо за вкусную жратву, ма! Ты чертовски хороший повар».

В памяти ожило и другое: день, когда умер Билл, а еще раньше – их трехмесячный малыш Грант. Она содрогнулась от воспоминаний и подумала о двух оставшихся детях. «Мне повезло, мне повезло, у меня есть еще они. Я должна быть сильной ради них».

С этими мыслями она набрала номер телефона похоронного агентства. Она держалась, пока, видимо, не услышала вопрос:

– Где он?

И снова сознание случившегося потрясло ее.

– Почему… где? – бормотала она, растерянным взглядом обводя стены, словно именно они могли объяснить ей суть происходящего. – Я… я не… о Господи…

Кристофер тут же подошел и взял трубку из ее рук. Голос его звучал четко и убедительно.

– Это офицер Кристофер Лаллек из полицейского управления Аноки, друг покойного. Я мог бы ответить на ваши вопросы.

Говорил он напряженно и отрывисто:

– Морг госпиталя Мерси… Сегодня в десять тридцать… Авария на мотоцикле… Да… Да, думаю, что да… 910-8510… Лютеранин… Да, если у нее нет своего священника, мы можем пригласить нашего капеллана… Думаю, ей потребуется время, чтобы принять такое решение. Еще не все члены семьи знают о случившемся… Да, завтра было бы лучше… Думаю, в девять было бы хорошо. Спасибо, мистер Деуэй.

Повесив трубку, он записал на клочке бумаги имя и номер телефона Уолтера Деуэя и обратился к Ли:

– Вам, конечно, необходимо будет встретиться с ним, но это можно сделать и завтра. Он предложил девять утра, и я согласился. Сейчас не стоит беспокоиться о формальностях. Он позаботится обо всем.

– Грег уже в морге?

– Да, в госпитале Мерси. В случаях гибели в автокатастрофах жертвы перевозят туда. Мистер Деуэй займется всем.

Ли испытала что-то похожее на облегчение – как хорошо, что рядом с ней Кристофер. Конечно, ему тоже нелегко, но он берет на себя те обязанности, которые в этом случае легли бы на плечи мужа, будь он жив, или… взрослого сына. Одно его присутствие успокаивало ее, и временами ей казалось, что это Грег ходит по кухне, хлопочет и всеми способами пытается помочь ей справиться с обрушившимся на их жизнь несчастьем.

Покинув Сильвию, Ли подошла к нему.

– Кристофер, – сказала она, коснувшись короткого рукава его пестрой рубахи. – Спасибо тебе. Извини, что я не выдержала этого и взвалила все на тебя.

– Вы имеете на это право, миссис Рестон. Сегодняшний день – один из самых черных в вашей жизни.

– Но и в твоей тоже, – ответила она.

– Да… это так. Но… – Взгляд его упал на записки, прилепленные к дверце холодильника. – Думаю, что Грег хотел бы, чтобы я хоть чем-нибудь помог вам, так что, если вы не возражаете, я еще побуду здесь.

Она прильнула к нему, и они какое-то время молча стояли, глотая слезы. Она погладила его по спине, и на какое-то мгновение у нее опять возникло ощущение, будто рядом Грег.

Раздался телефонный звонок.

Трубку взяла Сильвия. Ли и Крис молча наблюдали.

– Да, Ким. Рейс «Нордвест-356»… Семь пятьдесят девять… Я поняла. – Она аккуратно записала все на листке бумаги и слушала дальше. – Я очень сожалею, что ты вынуждена прервать каникулы, но это так любезно с твоей стороны, что возвращаешься вместе с Дженис. Ей очень нужна твоя поддержка.

И после некоторой паузы добавила:

– Семь пятьдесят девять, да. Я еще не знаю, кто из нас приедет за вами в аэропорт, но кто-нибудь обязательно будет. Пожалуйста, передай Дженис, что с мамой все в порядке. Мы рядом и не оставим ее ни на минуту. Да. Да. Хорошо, тогда до встречи.

Повесив трубку, Сильвия сказала:

– Ким возвращается вместе с Дженис, так что не волнуйся за нее, Ли.

Это был первый телефонный звонок из множества последовавших вскоре. Известие о гибели Грега потрясло всех, кто его знал. Сильвия с Кристофером по очереди обзванивали близких и знакомых; дозвонились Барри, мужу Сильвии, который тут же примчался; родителям Ли, которых известие повергло в шок, и их пришлось долго утешать; соседке и близкому другу семьи Тине Сандерс, которая тоже немедленно прибежала к Ли. Сообщили и в цветочный магазин. Все время звонили Уитманам, но, к сожалению, безрезультатно.

Дом постепенно наполнялся людьми. Приходили соседи, предлагая свою помощь. Сильвия составляла списки тех, кого еще нужно было известить о случившемся, и раздавала их соседям. С Ли вдруг произошло нечто странное. Она обернулась и уже было открыла рот, собираясь задать вопрос: «А Грегу уже позвонил кто-нибудь?» Она вовремя спохватилась. Страшная реальность вновь заставила ее содрогнуться. Она смотрела на женщин, склонившихся над ее телефонной книжкой, и никак не могла осмыслить того, что уже никогда не позвонит Грегу, не услышит его смеха, не увидит на кухне перед раскрытым холодильником в поисках какого-нибудь лакомства, никогда не побывает на его свадьбе, не дождется внуков. Неужели этот гвалт в доме вызван его смертью?

Кто-то из соседей принес с собой кофеварку на тридцать шесть чашек, и вскоре дом наполнился ароматом свежесваренного кофе. Еще кто-то принес блюдо с фруктами, затем на столе появился кофейный пирог. Родители Ли, приехавшие вскоре, явно нуждались в большем утешении, чем сами предполагали, так что Ли пришлось поддерживать стариков, превозмогая боль и усталость.

В сознании вдруг пронеслось: «Я должна выбраться отсюда! Я не выдержу здесь больше ни минуты!» Но в открытую дверь уже входили новые люди. И им тоже нужно было пролить слезы на ее груди, высказать свою печаль. Кристофер отыскал Ли в толпе соболезнующих и тихонько шепнул:

– Миссис Рестон, я дозвонился Джои, он у телефона.

Сердце учащенно забилось. Ли послушно направилась к телефону. Крис последовал за ней и встал сзади, словно отгораживая ее от собравшихся в комнате, чтобы никто не мог помешать ей выполнить свой тяжкий долг.

– Джои?

– Привет, мам, что-то случилось? Почему вдруг звонит Крис?

– Джои, милый, я должна сообщить тебе страшную вещь… Дело в том, что…

Она запнулась, и Джои взволнованно прокричал в трубку:

– С кем-то беда, мама? Дженис?..

– Это не Дженис, Джои… Грег.

– Грег? – Голос его сорвался на высокий фальцет. – Что случилось?

– Грег на мотоцикле попал в аварию.

– О… – тяжело выдохнул он.

– Грег погиб.

Джои очень долго молчал. Когда он наконец заговорил, голос его звучал, как год назад, когда ломался.

– Погиб? Но… но как же это возможно?

– Знаю, в это трудно поверить, но это правда. Это случилось сегодня утром.

– Но… но он же собирался взять нас с ребятами на ярмарку на будущей неделе.

– Я знаю, милый, знаю.

– О Боже, мам… – Он пытался сдержать слезы, но резкий фальцет и долгая пауза выдавали его состояние. – Это ведь несправедливо!

Она прошептала:

– Я знаю, Джои.

– Как же мы будем жить без него?

– Сумеем… ты увидишь. Это будет тяжело, но нас ведь трое, мы вместе. И с нами остаются те, кто по-настоящему любит нас. Здесь со мной тетя Сильвия, бабушка с дедом, соседи, Кристофер, а сегодня вечером прилетает Дженис. Но мне нужно, чтобы и ты был сейчас рядом, хорошо?

– Хорошо, – едва слышно произнес он.

– Я люблю тебя. И мы справимся, Джои. Вот увидишь.

– О'кей. Миссис Уитман хочет поговорить с тобой.

В голосе миссис Уитман звучал неподдельный ужас.

– Боже праведный, – сказала она. – Мы немедленно выезжаем. Мы сейчас же привезем Джои. О, Ли, я так сожалею.

Ли положила трубку и вытерла слезы. Крис все еще стоял за ее спиной.

– Нелегко вам пришлось, – тихо произнес он.

– Да.

– Может, нужно съездить за ним?

– Нет, его сейчас привезут.

– Вы уверены? Я ведь могу поехать. Буду только рад помочь.

Ли вдруг ощутила прилив глубокой благодарности к молодому человеку. Она положила руку ему на плечо.

– Я знаю, что ты непременно съездил бы, но не надо. Они уже выезжают. Но, Крис, если ты действительно мог бы встретить в аэропорту Дженис и Ким, я бы была тебе очень признательна.

Он сжал ее руку.

– Конечно, я смогу.

– Потому что если я поеду за Дженис, то могу разминуться с Джои, а я… – горе вновь захлестнуло ее, и Крис почувствовал это.

– Не говорите больше ни слова. Я буду в аэропорту точно в назначенное время. А теперь давайте займемся вами. Как вы себя чувствуете? Хотите кофе или что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, Кристофер. А вот тебе хорошо бы что-нибудь съесть.

– Нет, я не могу и думать о еде. Меня мутит от одного ее вида.

День клонился к вечеру. Соседи уходили и вновь возвращались – с горячей закуской, сандвичами, салатами. Дверь уже и не закрывали, и в доме не утихал приглушенный гул голосов.

На кухню вошла Сильвия.

– Пришел Ллойд, Ли.

– Ллойд. О, Ллойд. – Она поспешила к двери навстречу свекру. Среднего роста, стройный, с серебристыми, как и оправа его очков, волосами, интеллигентным лицом, которое даже и в скорби было удивительно приветливым и добрым. Более мягкого человека Ли не встречала.

– Ли, – сказал он. И больше ничего. Лишь нежно обнял ее и долго держал в своих объятиях, и оба они словно заново переживали день, когда вот так же скорбели по Биллу, сыну Ллойда. Странно, с какой любовью и уважением относилась она к этому человеку. Даже к собственному отцу не питала она подобных чувств. С Ллойдом она была раскованна, откровенна, не стеснялась излить душу. Конечно, это был не Билл – он никогда бы и не сумел заменить ей его, но рядом с Ллойдом Ревтоном она острее вспоминала присутствие Билла в ее жизни. И сейчас ей казалось, что это Билл обнял ее, утешает, подбирая единственно верные слова: «В жизни так много горя, и нам уже пришлось испить из его чаши, не так ли, малышка? Но мы выстоим и на этот раз, нам хватит сил».

В глазах его стояли слезы, но он не терял присутствия духа, как родители Ли, и ее это успокаивало.

– Дети знают?

– Да. Они уже возвращаются домой.

– Хорошо. – Он обнял ее за плечи. – С ними тебе будет легче. Не много ли нас здесь собралось? Тебе, видимо, это трудно?

– Да нет. Все эти люди пришли, потому что для них это тоже удар. Хотя это случилось и не с их сыновьями, все понимают, что никто от этого не застрахован. Так что пусть будет как есть.

Пришел пастор, преподобный Альдеккер, и, выслушивая его наставления, она краем глаза наблюдала за Кристофером, который, выйдя во двор, выключил спринклер на лужайке, собрал шланг и засунул его под порог крыльца. Движения его были размеренными. По лицу текли слезы.

Его печальное одиночество глубоко тронуло ее. На улице он дал наконец волю слезам, которые так мужественно сдерживал в доме, утешая ее. Тогда он чувствовал, что именно она особенно нуждается в его поддержке, а теперь, решила Ли, пора и ей помочь ему.

– Извините меня, преподобный Альдеккер, я сейчас вернусь.

Она вышла во двор, тихонько прикрыв за собой дверь. Подойдя к Крису сзади, она обняла его, коснулась щекой его плеча. Рубашка его нагрелась от яркого послеполуденного солнца. Сердце билось ровно, но дышал он тяжело, время от времени глотая подступавшие спазмы. Почувствовав ее прикосновение, он опустил руки. Они долго стояли так, не замечая, как их ноги заливает вода, вытекшая из спринклера.

Опускался вечер, и их серые тени вырисовывались на мокром асфальте. Где-то рядом грустно заворковал голубь. Вскоре ему ответил еще один, и долго длилось их тихое воркованье, словно и они сопереживали людскому горю.

Наконец Кристофер, глубоко вздохнув, прервал молчание.

– Я любил его, вы понимаете? И никогда не говорил ему об этом.

– Он это знал. И тоже любил тебя.

– Но я должен был сказать ему.

– Об этом не обязательно говорить. На прошлой неделе он рассказывал мне, как ты принес ему пирог с корицей из кондитерской Ханса. И я помню, как часто ты мыл его машину заодно со своей и мчался выручать его, когда у него в дороге глох мотор, возвращал его взятые напрокат видеокассеты, чтобы ему не пришлось платить за просрочку. Все эти мелочи лучше любых слов говорят о любви. И он это знал. Так что никогда не думай о том, что он умер, так и не оценив твоего к нему отношения.

– Но мне все-таки следовало самому сказать ему об этом.

– Не будь таким суровым к себе, Кристофер. Я уверена, что Грег все понимал.

– Дело в том, что никто никогда не учил меня говорить о таких вещах. Я ни разу…

Он запнулся, и сердце у нее защемило от несказанной нежности и любви к нему – чувств, которых он никогда не знал в родной семье.

– А он говорил тебе когда-нибудь об этом?

Кристофер опустил глаза на зеленый резиновый шланг, который все еще держал в руке и во время разговора с Ли машинально поскребывал ногтем.

– Нет.

– И ты сомневаешься в том, что он знал?

Он пожал плечами.

– Я хочу сказать тебе кое-что, Кристофер. С тех пор как вы стали жить с Грегом в одной квартире, он ни разу не взял у меня что-нибудь из еды, не подумав, хватит ли этого и для тебя. «Он не очень-то избалован домашней стряпней, мам, – говорил он, – так что подкинь что-нибудь и на его долю». И я с удовольствием это делала, и он нес тебе что-то из дома. Это было одно из проявлений его любви к тебе. Не было ни одного праздника, когда бы он не подумал о тебе. Он не мог допустить, чтобы в такие дни ты оставался один. Вот почему он всегда приглашал тебя к нам. И не он ли ремонтировал твою старую колымагу пару недель назад? Какую-то трубку в кондиционере или что-то еще? Я знаю, что он любил тебя, так что не теряй ни минуты своей драгоценной жизни на сожаления о том, что не успел сказать Грегу о своей любви. Потому что он знал об этом.

Кристофер шмыгнул носом и вытер его рукой. Ли достала из кармана юбки клочок материи и протянула Крису.

– Если тебе так будет спокойнее, дай себе зарок отныне говорить людям о том, что они значат в твоей жизни. Если любишь кого-то, не стесняйся признаться в этом.

Крис высморкался и кивнул головой.

– Обязательно.

– Ну вот и хорошо, – сказала она. – Теперь тебе легче?

Он шумно вздохнул.

– Да, спасибо.

– Ты ведь знаешь, я уже пережила смерть двоих близких мне людей. Я научилась бороться с горем. Знаю я и то, что первый год самый мучительный. Тебе будет нелегко в свободные часы после дежурства, в выходные, когда ты останешься наедине со своей печалью. Горе ведь не спрашивает разрешения, вторгаясь в нашу жизнь. И настигает часто в тот момент, когда меньше всего ожидаешь его. Но, что бы ни случилось, помни одно, Кристофер, – я всегда рядом, и ты можешь прийти сюда в любое время дня и ночи. И вместе мы одолеем любые невзгоды. О'кей?

Он вновь кивнул головой и пробормотал:

– Спасибо, миссис Рестон.

– А сейчас тебе пора в аэропорт, а я еще должна поговорить с преподобным Альдеккером.

Она вымученно улыбнулась. На лице ее не осталось и следа макияжа. Кожа была красной и шершавой от слез. Разглядывая ее лицо, Кристофер отметил сходство с Грегом – та же форма бровей и губ.

– Теперь я понимаю, почему он так любил вас и восхищался вами. Вы – мудрая и очень сильная женщина.

Ли мягко указала ему на автомобиль и сказала:

– А теперь иди, если не хочешь, чтобы я опять разрыдалась.

Рейс «Нордвест-356» прибыл в международный аэропорт Туин-Сити. Дженис Рестон с дорожной сумкой в руках терпеливо ожидала, пока подадут трап и откроют дверь.

«Кто же будет встречать нас, – думала она, – мама или тетушка Сильвия с дядей Барри? А может, приедут бабушка с дедом». Почти весь полет она проплакала, отвернувшись в окошко иллюминатора. Ким тоже частенько подносила к глазам платок, так и не перевернув ни одной страницы книги, лежавшей у нее на коленях.

Войдя в здание аэровокзала, Дженис очень удивилась, когда увидела в толпе встречавших Кристофера Лаллека.

– Крис! – воскликнула она и выронила сумку, когда он подошел ближе и протянул к ней руки.

– Дженис…

– О, Крис, как же могло такое случиться?

Она прильнула к нему, обвив руками его шею, и слезы снова хлынули из ее глаз. Он крепко подхватил ее, так что ноги ее почти оторвались от пола. А вокруг сновали пассажиры, и Ким, глотая слезы, молча стояла рядом. Дженис не раз представляла себя в объятиях Криса, но никогда не думала, что мечтам ее суждено будет осуществиться в такой горький момент. Крису было тридцать, ей – только двадцать три. Он всегда относился к ней, как к младшей сестренке Грега и, хотя она уже училась в колледже и жила отдельно от семьи, считал ее слишком маленькой, чтобы ему могло прийти в голову ухаживать за ней. Но страшное горе, обрушившееся на них столь внезапно, смело все возрастные различия.

Наконец Крис выпустил Дженис и протянул руку Ким.

– Привет, Ким. Я – Кристофер Лаллек. Мне очень жаль, что вам пришлось прервать каникулы.

Лицо Ким покраснело и опухло от слез.

– И речи быть не могло о том, чтобы я оставалась там одна, без Дженис.

Крис подхватил сумку Дженис, и они втроем направились к выходу.

В машине Ким устроилась на заднем сиденье, Дженис – впереди. Отвечая на ее вопросы, Крис пытался, как мог, утешать ее, видя, как она то и дело лезет в сумку за очередным носовым платком.

– Как мама, держится?

– Как Гибралтарские скалы. Еще находит силы подбадривать остальных. Грег всегда говорил, что она женщина сильная, и сегодня я сам в этом убедился. Но думаю, ей все-таки будет легче, когда ты вернешься. Самое трудное для нее было позвонить тебе и твоему брату.

– Он уже дома?

– Когда я уезжал, его еще не было. Но Уитманы уже выехали, везут его домой.

Какое-то время они ехали молча, каждый был погружен в свои мысли о случившемся. Каково сейчас Ли? Что переживает четырнадцатилетний Джои, оставшийся единственным мужчиной в семье?

Машина Криса так дребезжала, что от этого становилось еще муторнее. Сквозь приоткрытые окна в салон врывался горячий ветер. Трубка в кондиционере, которую заменил Грег, все равно полетела, но Кристофер решил, что нет смысла еще раз ремонтировать, ведь в ближайшие дни у него будет новый «эксплорер». Новый «эксплорер»… черт возьми, он с полудня так ни разу и не вспомнил о нем! Дилер наверняка уже трезвонит ему домой, не понимая, что случилось. Удивительно, как вдруг новый автомобиль стал ему совершенно безразличен.

Солнце садилось. В предвечерней дымке вырисовывались контуры пригорода Миннеаполиса. На повороте их резко обогнал новенький «форд», но Крис не обратил на это внимания. Он смотрел прямо перед собой и мчался вперед, не сбавляя скорости. Девушки уставились в окна, и Дженис думала о том, как все изменилось в ее судьбе со вчерашнего дня. Теперь ее ожидает совсем иная жизнь. Не с кем уже будет поговорить о детстве, когда они были так неразлучны с Грегом. Джои намного моложе, у него совсем другие воспоминания. А Дженис росла с Грегом, они вместе ходили в школу, бегали стометровки, обсуждали свои детские влюбленности… Их будущие дети были бы двоюродными братьями и сестрами и тоже росли бы вместе, вместе отмечали праздники. Она бы иногда брала к себе детей Грега, отпуская его с женой повеселиться. Дети ходили бы друг к другу на дни рождения, вместе праздновали бы окончание школы, справляли свадьбы. Дженис почувствовала, как закипает в ней злоба. Она так надеялась на своего брата, так беззаветно любила его, и вот он ушел и унес с собой часть ее будущего!

Ей вдруг стало стыдно. Как я могу злиться? И на кого? На Грега? Маму? Отца? На того младенца, который умер и не испытал такой душевной боли, что испытываю сейчас я, и не может быть сейчас рядом? На себя – за то, что уехала в Сан-Франциско и не провела с Грегом его последние дни?

Она откинула голову на спинку сиденья и спросила:

– Ты не чувствуешь злости, Крис?

Он взглянул на нее.

– Да, пожалуй.

– А на кого ты злишься?

– На Грега. За то, что не надел шлем. На судьбу. Черт возьми, не знаю на кого.

Дженис стало легче от того, что Крис испытывает те же чувства – как ей казалось, эгоистичные.

– Я все время думаю о том, что он так и не женился… не оставил детей.

– Да, я понимаю.

– Думаю и о маме, обо всех нас. Черт возьми, думаю о днях рождения! О Рождестве!

Она опять заплакала.

– Эти дни отныне будут уж… ужасными!

Она была права. Крису нечего было возразить, он лишь сочувственно пожал ей руку.

Пожалуй, еще не доводилось ему быть свидетелем более горестной сцены, чем встреча Ли Рестон с детьми. Он стоял рядом, наблюдая, как прижались они друг к другу в скорбном молчании. В эту минуту он готов был пожертвовать частью своей жизни, лишь бы вернуть им Грега.

Он слышал их рыдания, видел, как руки матери гладят головы детей, прижавшиеся к ее груди. Решив не мешать, Крис вышел на задний двор и присел на ступеньках лестницы, что вела к лужайке. Лужайка была прелестна – довольно большая, футов двести, она упиралась в живую изгородь, отделявшую ее от соседнего двора. С одной стороны, ближе к дому, росли тенистые деревья. Вдали же пестрели в три яруса цветочные клумбы, окаймлявшие площадку для игры в волейбол и семейных пикников. Крис пару раз был на этих праздниках. В его памяти они навсегда остались самыми счастливыми днями. Хот-доги, веселье, семейное тепло и уют – всего этого так недоставало в его жизни. И Грег подарил ему это. Рестоны всегда встречали Криса как члена своей семьи. «Пиво там. У нас самообслуживание, кому лень, останется голодным. И нет ему сочувствия!»

Четвертое июля в этом году вряд ли станет для них праздничным днем. Пикника не будет. Ведь Крис еще в апреле упросил капитана дать ему выходной в этот день. Теперь, наверное, лучше будет попроситься на дежурство – пусть уж кто-нибудь из женатых ребят проведет этот день с семьей. Черт возьми, так, пожалуй, и надо сделать. Крису было не впервой добровольно дежурить в праздники. Все лучше, чем слоняться без дела, чувствуя себя одиноким и никому не нужным.

Он вспомнил один из праздников Четвертого июля, когда ему было лет двенадцать. В школе он записался в оркестр, попросив, чтобы ему дали тубу, – дома денег на инструменты не было, а в школе тубы и барабаны давали бесплатно. Крис до сих пор помнил, как приятно оттягивала туба плечо, как впивались губы в огромный мундштук, с каким вдохновением он впервые маршировал по улице с оркестром, и над его головой возвышалась медная тарелка тубы. Играли тогда его любимый марш «Клаксон» – да, именно его, – и, черт возьми, до чего же здорово они его исполняли, прямо кровь стыла в жилах. Пум-пум-пум-пум… Они с барабанщиком на пару задавали ритм всему оркестру. Дирижер, мистер Затнер, объявил, что их юношеский оркестр пригласили на парад в маленький городок Принстон, и всем музыкантам выдали атласные накидки – с одной стороны черные, с другой – бордовые, и просили надеть черные брюки и белые рубашки. У Криса по дороге домой от волнения даже живот скрутило: придется просить родителей купить ему черные брюки…

Лаллеки жили в вонючей квартирке над магазином электробытовых приборов. В квартиру вела видавшая виды открытая лестница со стороны аллеи. В теплые месяцы здесь стоял тяжелый запах гнилых овощей из мусорных баков, что стояли неподалеку от магазина «Красный филин». Иногда, когда в доме нечего было поесть, Крис слонялся на заднем дворе овощного магазина в часы, когда хозяин выбрасывал разную гниль.

– Эй, не нужно ли помочь? – предлагал он свои услуги, а детина в засаленном белом фартуке отвечал:

– Ого! Это что-то новенькое! Такой сопляк предлагает помощь? Что ж, почему бы и нет?

Рабочий вытаскивал тухлую цветную капусту, почерневший и скользкий салат, пучки брокколи, которые Крису казались с виду вполне съедобными. Но беда была в том, что он терпеть не мог брокколи. Однажды очередь дошла и до апельсинов – они были местами мягкими, но совсем без плесени.

– Послушайте, они выглядят вполне сносно, – сказал Крис.

– Но не для продажи.

– Ничего, если я съем один?

– Да ничего, конечно. Вот, на тебе два. Даже три возьми.

Крис на лету поймал три апельсина, брошенные ему рабочим. В тот день он принес домой апельсины, немного увядшей моркови и что-то под названием «каша из макарон», напоминавшее по вкусу корм для скота. Младшая сестренка Джинни захныкала:

– Но мне это не нравится!

– Ешь! – приказал он. – Тебе это полезно, а наш старик получит пособие только через девять дней.

Но оба они знали, что, даже и получив деньги, отец с матерью в первую очередь купят себе что-нибудь выпить в местной забегаловке, которую дети называли не иначе как «дыра». Находилась она недалеко от дома, в сыром вонючем погребке, куда отец направлялся каждое утро, едва продрав глаза. Мать присоединялась к нему тотчас же, как заканчивала работу. Она была кухаркой в шоферской закусочной на Десятом шоссе, она уходила из дома рано утром, когда дети еще спали, и часто приползала обратно уже далеко за полночь.

В тот злополучный день старики, как всегда, проводили время в «дыре». Крис, придя домой, сварил Джинни немного макарон, смешал их с томатным соусом некогда девочка, поев, ушла спать, стал дожидаться родителей.

Они вернулись около полуночи, как обычно, разругавшись по дороге. Когда они ввалились в квартиру, грязные и вонючие, отец, мусоля во рту дымящуюся сигарету, спросил:

– Какого черта ты не спишь?

– Мне надо поговорить с тобой.

– В полночь? Боже упаси. Такой сопляк, как ты, в это время должен уже быть в постели.

– Я бы там и был, если б вы пришли домой вовремя!

– Каков засранец! Не смей указывать мне, когда возвращаться! Я еще пока в портках! Мужик!

Насчет портков он был прав. Они действительно на нем были – такие же грязные и вонючие, как и он сам, свисавшие, словно гамак, с его накачанного пивом брюха.

– Мне нужно немного денег, чтобы купить брюки.

– У тебя есть джинсы.

– Мне нужны черные брюки.

– Черные! – взорвался отец. – Какого черта тебе понадобились именно черные?

– Это форма для нашего оркестра. Мы будем выступать на параде, и всем нужно быть в белых рубашках и черных брюках.

– На параде! Господи Иисусе, они думают, у меня есть деньги, чтобы тратиться на их парады! Скажи своему дирижеру, пусть сам придет и посмеет сказать мне, что я должен раскошеливаться на эту чертову форму! Уж я ему скажу пару ласковых!

Вмешалась мать:

– Тихо, Эд, заткнись, Бога ради! Ты разбудишь Джинни!

– Не затыкай мне рот, Мэйвис! Это мой дом, черт побери! И я могу орать здесь во всю глотку!

– Папа, мне нужны деньги.

– У меня их нет!

– Но на выпивку у тебя они нашлись. И для тебя, и для мамы.

– Прикуси язык, сын!

– Но это правда.

– Ничего страшного, если человек немного и выпьет. И не тебе, сопляку, учить меня!

– Эд, не заводись.

– Ты всегда заступаешься за него, черт бы тебя побрал! У этих говнюков нет никакого уважения к старшим, вот что я скажу. Когда такой засранец начинает учить своего отца… – Он вдруг громко рыгнул, нижняя губа у него отвисла.

– Я буду единственным, у кого не будет черных брюк.

– Ну и что в этом плохого? Это чертово правительство и так высасывает из нас налоги на строительство школ, а теперь вот выпрашивают и еще! Ты вполне можешь надеть джинсы, а если их это не устраивает, пошли их ко всем чертям.

– Папа, пожалуйста… все же будут в бордовых с черным накидках, и мои голубые джинсы будут смотреться…

– Ах, еще накидки! – Эд выпучил глаза. – Накидки! Боже ты мой, что они еще навыдумали, стервецы! Накидки! – Он разразился диким хохотом. Презрительно уставившись на сына, он вытащил изо рта сигарету и бросил ее в пепельницу.

– У меня нет денег на всякие там глупости, так и передай своему дирижеру.

Кристофер с Джинни ютились в крошечной спаленке, где места едва хватало на две узкие кровати и грубо сколоченный шкаф. Хотя Крис и забрался в постель, не включая света, он знал, что сестренка не спит. Иногда, когда родители затевали драку, она притворялась спящей, но не сегодня.

– Я их ненавижу, – бросила она.

– Ты не должна так говорить.

– Почему? Разве ты не думаешь так же?

Он испытывал те же чувства, но не хотел, чтобы их испытывала сестра. Ведь она девочка, а девочки совсем другие. Им гораздо больше, чем мальчишкам, нужны матери.

Джинни удивила его, заявив:

– Как только я подрасту, сразу же выберусь отсюда.

Господи, а ведь ей было всего-то девять лет. И, вместо того чтобы радоваться беззаботному детству, она уже строила планы своего бегства из родного дома.

– Джинни, не говори так.

– Но это правда. Я собираюсь убежать.

– О, Джинни…

– И уже никогда не вернусь сюда. Может, зайду раз-другой, чтобы повидать тебя. Я только тебя здесь люблю.

Он промолчал, не смея переубеждать ее, поскольку и сам помышлял о том же.

На следующей неделе Мэйвис сунула ему двадцать пять долларов.

– Это тебе на черные брюки, – сказала она.

– Спасибо, – безучастно произнес он, не испытывая особой благодарности к матери. Он заслуживал приличной одежды, еды на столе, достойных родителей. По крайней мере, трезвых. Такой малости заслуживал любой ребенок. Если бы не Крис, Джинни ходила бы в школу еще большей неряхой. Это он причесывал ее, кормил тостами по утрам, надевал пальто, пока отец храпел в похмельном сне, а мать жарила яичницы в закусочной, зарабатывая деньги на их с отцом беспробудное пьянство. И эти двадцать пять долларов, которые вдруг перепали от матери, никак не могли восполнить недостаток родительского тепла и любви.

– Не держи зла на отца. Ему и так пришлось несладко, ты же знаешь, – после того как он расшибся, упав с грузовой платформы. До этого он был совсем другим человеком…

Крис часто слышал эту историю, но разжалобить его было трудно. У других людей тоже случались жизненные катастрофы, но они не сдавались, с честью выходили из сложных ситуаций. Другие матери сознавали, что девятилетняя девочка еще нуждается в уходе и присмотре и нужно постирать и погладить ее одежду, вовремя приготовить ей ужин, а перед сном пожелать спокойной ночи. Эд и Мэйвис превратились в алкоголиков, самых что ни на есть заурядных, и Мэйвис была ничуть не лучше мужа. Правда, они не били своих детей, но родительское невнимание было хуже побоев.

На параде в день Четвертого июля Кристофер Лаллек маршировал в новых черных джинсах. Однако в толпе родителей, наблюдавших праздничное шествие, он не увидел родных глаз, и радость, которую он предвкушал, меркла, стоило ему вспомнить грубые выкрики отца. На следующий год он бросил оркестр и перешел в класс домоводства. Он подумал, что коль уж ему придется в ближайшие пять лет готовить самому и для себя, и для сестры, то стоит хотя бы научиться это делать. К тому же в классе домоводства иногда кормили бесплатно.

Кристофер сидел на ступеньках крыльца, погрузившись в прошлое. Сгустились сумерки, и в небе засияли первые звезды. В саду заливались сверчки. За его спиной сквозь решетчатую дверь из кухни струился свет. Живот подвело: Крис вспомнил, что не ел целый день. Впрочем, и аппетита не было. Надо бы пойти домой, оставить миссис Рестон наедине с детьми, но он совершенно не представлял, как это он вдруг войдет в квартиру, где все напоминает о Греге. В ванной – его халат на вешалке, на кухне – его почта, в душе – шампунь, в холодильнике – его любимый сок.

Крис все бы сейчас отдал за то, чтобы оказаться в уютном тепле родительского дома, ощутить внимание, заботу и любовь – как это было в семье Рестонов. Чтобы ему постелили в свободной комнате, а когда бы он лег, неслышно подошла бы мать, провела пальцами по волосам и тихонько шепнула: «Все образуется, сынок. Ты потерял друга, но у тебя остались мы. И мы любим тебя».

Но он не услышит этого. Никогда. Он и сам никогда и никому не говорил таких слов – ни Джинни, когда она уезжала, ни Грегу, которого уже нет в живых. Он сказал правду миссис Рестон: его не учили говорить такие слова.

Они все еще жили в городе, Эд и Мэйвис, в грязной трущобе, куда Крис часто выезжал по вызовам на драку или хулиганство. В последний раз он видел родителей года три назад. Старик был с облезлой бородой и все так же гнусно вонял, он сидел в кресле-качалке, посасывая дешевое виски прямо из литровой бутылки. Мать пила пиво и смотрела «мыльную оперу» по телевизору. Хибара их была такой же мерзкой. Крис приехал разнимать драку у соседей и неожиданно для себя почему-то постучал в их дверь. Лучше бы он этого не делал. Ничего не изменилось. Ничего и не могло измениться.

…За его спиной раздался голос Ли Рестон:

– Кристофер? Что ты здесь делаешь – один, в темноте?

Он вздохнул и поднялся с твердого деревянного порога, разминая затекшую спину.

– Так, вспоминаю.

Она открыла дверь и вышла к нему на крыльцо. Сложив руки на груди, она, так же как и он, подняла взгляд на небо.

– Да, – сказала Ли, и они оба какое-то время помолчали, думая о бессонной ночи, что ждет их впереди, о днях и месяцах, наполненных печалью. Сверчки все продолжали свой концерт. Сад благоухал цветочными ароматами. В небе взошла луна, и в ее свете стали видны капельки росы, уже выступившие на траве.

Жизнь продолжалась.

И им тоже нужно было как-то жить.

– Мне пора идти, – сказал он.

– Куда?

– Домой.

– О, Кристофер… я… может, попросить кого-нибудь…

– Все в порядке, миссис Рестон. Рано или поздно все равно придется пройти через это. А вы побудьте с детьми. Капитан освободил меня от работы до окончания похорон, так что завтра я буду дома. Вам понадобятся вещи, почта, ключи от машины… в общем, возьмете все, что захотите. Если вам нужно мое присутствие, когда приедете за ними, скажите. Если же мне лучше уйти – о'кей, я так и сделаю. А теперь отдохните. У вас был тяжелый день.

Она прошла по крыльцу – разутая, в одних чулках, туфли остались где-то в доме – и встала рядом с Крисом. Руки ее все еще были сложены на груди, в волосах затерялся луч света, проникший с кухни.

– Не нужно тебе сейчас возвращаться туда. Оставайся, поспишь на диване в гостиной, а завтра мы поедем вместе.

Какое-то мгновение он колебался. В сознании ожила только что нарисованная его воображением картина: вот она гладит его по волосам и тихо говорит: «Все в порядке, Кристофер, я здесь, и я люблю тебя. У тебя все будет прекрасно». Но ведь у нее есть своя семья и свое собственное горе, с которым ей нужно справиться. И вовсе ни к чему, чтобы он слонялся тут весь вечер, – ей было о ком заботиться и кого утешать.

– Спасибо, миссис Рестон, но за меня не волнуйтесь. Возвращайтесь в дом к детям. Увидимся завтра.

Она молча наблюдала за ним, пока он шел к машине. Когда он заворачивал за угол дома, она позвала:

– Кристофер?

Он обернулся. Луна уже стояла высоко, и в ее свете Ли разглядела его короткую стрижку, пестрый рисунок рубашки, голые ноги и ступни в резиновых шлепанцах, которые он надел утром, собираясь на озеро в надежде отдохнуть и повеселиться.

– Спасибо тебе за все. Без тебя я бы не выдержала.

– И вам тоже спасибо, – сказал он, – что позволили побыть с вами. Я бы свихнулся, если бы переживал все это в одиночестве.

Он уже собрался идти дальше, как вдруг Ли крикнула: «Подожди минутку!» – и исчезла в кухне. Вскоре она вышла, держа в руке завернутый в фольгу сверток. Мягко ступая босыми ногами, она подошла к Крису и протянула ему сверток.

– Ты целый день ничего не ел. Подогрей это в печке… обещаешь?

– Обещаю. Спасибо.

Сверток был холодный – видимо, только что из холодильника. Крису не надо было разворачивать его, чтобы убедиться в том, что это лазанья.

Глава 3

В машине Кристофер положил сверток на сиденье, завел мотор и с величайшей неохотой поехал домой.

Квартира, которую они уже два года делили с Грегом, находилась в жилом комплексе под названием «Лесная просека». В свое время Криса привлекло то, что дом был новый, и он стал одним из первых его жильцов. Крис не скрывал, что помешан на чистоте. Его квартира должна была в первую очередь отвечать этому требованию, и тот, кому предстояло стать его соседом, должен был непременно соблюдать образцовый порядок!

Когда Крис узнал, что новенький ищет квартиру, он подошел к нему и честно признался:

– Я рос в помойке. Мои родители алкоголики, и им было наплевать, есть ли в доме какая-нибудь еда, я уж не говорю о том, что их совершенно не интересовало, отдраен ли сортир. Так что если ты не намерен следить за домом, скажи лучше сразу. Это избавит нас в дальнейшем от ненужных трений.

Грег ответил:

– Моя мать овдовела в тридцать шесть лет. С этого времени я вынужден был трудиться. Нас трое детей. Каждый четверг мать будила нас в шесть утра и до семи заставляла убираться. Вечером, после ужина, мы заканчивали уборку, так что к уик-энду дом блестел чистотой. Если же кто-то отлынивал от работы по дому, он лишался всех привилегий. А это и карманные деньги, и право пользоваться автомобилем. Как тебе это нравится, Лаллек?

Улыбнувшись, они пожали друг другу руки. Так началась их дружба.

Когда Кристофер открыл дверь своей квартиры и включил свет, он убедился, что кругом царит привычный порядок. Справа по коридору располагалась кухня, где все было вычищено до блеска. Прямо напротив входной двери была гостиная, выдержанная в теплых тонах: от светло-кремового до шоколадного. Еще когда друзья только устраивались на новой квартире, они сразу же договорились, что негоже двум холостякам сидеть на пивных бочонках вместо стульев, положив ноги на деревянные бобины, прежде служившие для намотки телефонных кабелей. Так что вскоре квартира приобрела вид уютный и явно не лишенный оригинальности. Здесь, в гостиной, стоял огромный кремового цвета диван с безразмерными подушками, пара мягких клубных стульев, коричневое кожаное кресло и в тон ему оттоманка. Целую стену занимал огромных размеров развлекательный центр. Особую домашность придавали всякие мелочи – фиговое дерево возле стеклянных дверей на балкон, подаренное матерью Грега на новоселье, пара окантованных плакатов на стене, несколько латунных настольных ламп, чайный столик из тикового дерева, развешанная на другой стене коллекция кепок. Они любили носить кепки и решили разместить коллекцию так, чтобы экспонаты были вполне досягаемы.

Кристофер заметил, что среди кепок нет красной с надписью «Миннесота Туинз». Он содрогнулся, подумав, где она сейчас и на что похожа. Любимая же кепка Грега – зеленая – была на месте. Ее подарил ему дедушка на последний день рождения. Грег утверждал, что у нее идеальная форма. Крис медленно подошел к стене, снял зеленую кепку и долго держал в руках. Потом тяжело опустился в кожаное кресло, положил сверток с едой на оттоманку и нацепил на голову кепку. Закрыв глаза, он откинулся в кресле и погрузился в воспоминания о Греге: вот они играют в бейсбол… катаются на водных лыжах… едят хот-доги – Грег сходил по ним с ума; вот он едет в патрульной машине… сидит в дежурке, задрав ноги на стол, треплется с ребятами… слоняется по квартире… усиливает звук радиоприемника, услышав любимую песню, особенно если в исполнении Винса Джилла…

Воспоминания… Проклятье, как они терзают душу!

Кристофер поднялся, отнес лазанью в холодильник и прошел по коридору в дальний конец квартиры. Он долго стоял возле спальни Грега, собираясь с духом, чтобы войти туда, зажечь свет и оказаться один на один с тоскливой пустотой. Наконец он вошел… и замер, прислонившись к косяку двери, пронзенный страшной реальностью. Этого пистолета и кобуры, лежавших на комоде, уже никогда не коснутся пальцы Грега. Никогда уже не наденет он свою форму, не пришпилит к ней эмблему их полицейского управления, не возьмет в руки рацию. Он уже никогда не будет спать в этой комнате, переодеваться в гардеробной, рассматривать семейные фотографии, что стоят в рамках на комоде, никогда не дочитает книгу Роберта Паркера, не заплатит по счетам, что лежат в ящике шкафа, не включит радио, не наденет наушников, не крикнет из своей комнаты: «Я умираю от голода! Пойдем съедим где-нибудь хот-догов!»

Он частенько предлагал это, а Крис кричал ему в ответ: «Опять ты со своими хот-догами! Передохни-ка, слышишь, Рестон?»

Шуткам по поводу хот-догов не было конца.

В прошлом году на Рождество Грег получил праздничный сертификат закусочной «Джимбоз догз» на Майн-стрит, которая стала уже городской достопримечательностью. Достаточно было съесть там один хот-дог, чтобы в течение двух дней ощущать во рту его привкус, а уж ароматный шлейф от него тянулся за тобой и все трое суток. Очень часто, проезжая в патрульной машине мимо этого заведения, Грег просил:

– Притормози-ка.

– О нет, – отвечал Крис. – Боже, только не сегодня!

– А ты посмотри на это по-другому: мы же сэкономим на ужине…

Так сказал ему Грег и в последний раз, когда они ехали мимо «Джимбоз».

Крис прошел в спальню Грега, все еще не сняв зеленую кепку. Он чувствовал, как подступает боль – сдавило горло, грудь напряглась, защипало в глазах. И он сдался. Повалившись на пол, он прислонился спиной к кровати Грега, уткнулся головой в колени и зарыдал в голос. Комната наполнилась ужасающими воплями, которые, казалось, проникали во все щели и даже сквозь потолок в квартиру этажом выше. Криса это не волновало. Он дал волю своим чувствам – так было легче смириться со смертью.

Боль была ужасной.

Жестокой.

Но и необходимой.

– Проклятье! – орал он и рыдал, пока не иссякли слезы и не покинули силы.

Он еще долго сидел потом в той же позе на полу, недоумевая, почему Господь забирает лучших, а всякая шваль продолжает грабить, насиловать, бросать своих детей на произвол судьбы.

Был уже час ночи, а он все не мог встать. Он комкал в руках кепку Грега, и время от времени новые приступы рыданий душили его. Он не сопротивлялся им, чувствуя себя беспомощным и растерянным. Наконец он глубоко вздохнул и распрямился. Как странно: слезы все-таки приносят облегчение.

Но чувствовал он себя погано.

Ему казалось, что голова раскалывается, а глаза вот-вот лопнут, как кукурузные хлопья.

И он вдруг признался самому себе, что этими горькими слезами оплакивал сейчас не только Грега, но и себя, свое одиночество, несчастное детство, о котором столько вспоминал сегодня.

Дом Рестонов опустел, и Ли осталась с детьми одна. Они уже переоделись ко сну, ложиться поодиночке не хотели. Как отголосок тех дней, когда хоронили Билла, к ним вернулась боязнь одиночества.

– Идите в мою постель, – предложила Ли, и дети, довольные, кинулись к ней.

Они легли обнявшись, Ли – в середине, но сон не шел к ним.

Прошло довольно много времени, прежде чем Джои, не без колебаний, решил сделать признание.

– Послушай, мам…

– Что, милый?

– Когда ты позвонила… я сказал совсем не то, что думал. То есть я хочу сказать, что сморозил глупость.

– А что ты сказал?

– Ну, что Грег собирался взять нас с ребятами на ярмарку. Как будто только это для меня и важно. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Она крепче прижала к себе сына.

– О, Джои, неужели ты все время мучился из-за этого?

– Но это же прозвучало так эгоистично.

– Нет-нет, Джои, милый, не переживай. Это нормальная человеческая реакция, вот и все. В то, что случилось, верится с трудом. Вполне естественно, человек теряется и говорит первое, что приходит в голову. День за днем тянется размеренная жизнь, и мы воспринимаем ее привычный ход как нечто само собой разумеющееся. И вдруг в эту повседневность вторгается страшное, а мы по инерции продолжаем думать о самых обыденных вещах: «Боже, как же такое возможно, что человека нет? Он же обещал сделать то-то и то-то»… Я помню, когда умер твой отец, я все твердила: «Но мы же собирались поехать путешествовать во Флориду». А сегодня, когда Кристофер сообщил о гибели Грега, я все причитала, как же так – он ведь обещал починить мне шланг. Так что, видишь, я вела себя так же, как и ты. Когда такое на тебя сваливается, мы не думаем, мы лишь реагируем, поэтому не казни себя.

Дженис спросила:

– Мама, знаешь, какие мысли вертелись у меня всю дорогу домой?

– Какие?

– О том, как обездолил меня Грег своей смертью. Он уже никогда не женится, у него не будет детей и жены, которые стали бы моими родственниками. Как ужасны будут теперь рождественские вечера, и мои дни рождения уже не будут такими веселыми, как раньше.

– Я полагаю, каждый из нас думал сегодня о том же.

Они замолчали.

Слабый лунный свет проникал в комнату сквозь прозрачные шторы, выхватывая из темноты отдельные предметы, отражаясь в зеркале, висевшем над комодом.

У Ли затекли руки. Она слегка высвободила их, но детей не отпустила.

– А теперь я расскажу вам, о чем сегодня думала я, и не раз. От этих мыслей мне стало так страшно… что… ну нет, лучше уж все по порядку. В разгаре всей этой суматохи, когда беспрерывно звонил телефон, приходили и уходили люди, я вдруг поймала себя на том, что хочу спросить: «А Грегу позвонил кто-нибудь?» И меня как будто обожгло – ведь Грега нет! Он уже никогда не придет. И я испытала чувство страшной вины – будто забыла о том, что Грег умер и что вся суета вокруг именно поэтому…

Дженис призналась:

– То же самое было и со мной.

– И со мной тоже, – сказал Джои.

Но слова Ли о том, что их поведение было совершенно естественным, успокоили обоих. Потом Дже-нис робко шепнула:

– Теперь никогда не будет так, как было.

И Ли ответила:

– Да, это точно. Но мы сами должны позаботиться, чтобы без Грега наша жизнь – насколько это возможно – была полной и радостной. Именно это я тысячу раз повторяла себе после смерти вашего отца. Мне это помогало жить. Если станет невмоготу, думайте так же. Вы обязательно должны быть счастливы, хотя это и потребует некоторых усилий.

Наконец сон сморил их. Но был он беспокойным, тревожным. И не удивительно – ведь это была их первая ночь без Грега.

С утра не смолкал телефон. Уловив момент затишья, Ли набрала номер телефона Ллойда.

– Привет, дорогой, – сказала она. – Это Ли.

– Детка! Как приятно слышать твой голос, хотя он и дрожит слегка.

– Я хотела попросить тебя об одной услуге, Ллойд.

– Конечно, о чем речь?

– Ты не смог бы сходить со мной к похоронному агенту сегодня утром?

– Конечно.

– Я не хочу подвергать детей такому испытанию. Сильвия хотела поехать со мной и мои родители тоже, но я предпочла бы, чтобы со мной был ты.

– Это самое приятное, что ты могла сказать старику в столь ранний час. Во сколько за тобой заехать?

Рядом с Ллойдом она вновь обрела некоторое спокойствие, как если бы с ней был Билл. Добрый, милый Ллойд, лучик света в непроглядной тьме, – как она была благодарна ему за то, что он был в ее жизни.

Ли уже доводилось встречаться с Уолтером Деуэем, и она знала, что ее ожидает: этот человек, безусловно, участлив, но он прежде всего делает свое дело и потому вынужден будет задавать вопросы, которых оно требует.

В первую очередь занялись оформлением свидетельства о смерти: дата и место рождения покойного, полное имя, номер страхового полиса. Отвечать на эти вопросы было еще можно. Гораздо труднее было потом: на какой день хотели бы назначить похороны, время траурной панихиды, приглашать ли органиста, есть ли уже место на кладбище, какие подобрать цветы, как организовать поминальный обед, напечатать ли уведомление о траурной церемонии? Какой заказать гроб – открытый или закрытый? Есть ли с собой недавние фотографии Грега? Кто будет нести гроб?

На этом вопросе Ли дрогнула, и за нее продолжил Ллойд.

– Вчера со мной об этом говорил Кристофер Лаллек. Судя по всему, на похороны Грега соберутся полицейские со всего штата. Так у них принято хоронить своих. Ты не против, если кто-то из них понесет гроб, Ли? Для ребят это будет большая честь. Конечно, если ты позволишь.

– Да… о, да. И Грег бы это одобрил. Он так любил свою работу.

Ллойд взял ее руку в свою и мягко улыбнулся:

– И, если ты позволишь любящему деду, – а я думал об этом всю сегодняшнюю бессонную ночь, – я бы хотел сказать надгробное слово.

Ли всегда восхищалась душевной красотой этого человека – его милосердием, добротой, основанной на любви, его спокойной уверенностью в себе и силой духа. Так многому научилась она в жизни у Ллойда. В ответ на его просьбу она горько улыбнулась и нежно пожала ему руку.

– Я знаю, что твой внук одобрил бы это. Спасибо тебе, дорогой.

Они прошли в соседнюю комнату, уставленную гробами, и попытались взять себя в руки, не давая воли чувствам. Ллойд, внимательно осмотревшись, указал Ли на серебристый.

– По-моему, вот этот. Он почти такого же цвета, как и первый автомобиль Грега, который я подарил ему в день окончания школы.

Они покидали похоронное бюро, пообещав сообщить по телефону, кто будет нести гроб, и занести попозже одежду для Грега.

Теперь предстояло еще одно испытание – прийти в дом, где он жил, строил счастливые планы на будущее, прийти туда, где каждая вещь напоминала о своем хозяине.

– Ну что ж, па, – сказала Ли, когда они оказались в машине Ллойда. – Пришло время съездить на квартиру Грега.

Ллойд взял ее за руку.

– Никто еще не брался утверждать, что быть родителем просто. Всегда нужно помнить, что это не только великое счастье, но и великий труд. Сейчас как раз такой случай. Но ты постарайся думать о той радости, которую принес в твою жизнь сын. Помнишь, как они с Дженис, когда были маленькими, решили испечь для вас с Биллом праздничный торт? Торт получился замечательный, но, насколько я помню, они были не слишком сильны в кондитерском ремесле и вместо глазури посыпали его обыкновенным сахаром.

– И мы тем не менее его с удовольствием ели… – Ли улыбнулась воспоминаниям.

– А еще тот День матери, когда Грег построил тебе скворечник…

– У меня он до сих пор хранится.

– Я тогда предсказывал, что ребенок определенно вырастет плотником. Уж очень ловко он управлялся с молотком.

– А помнишь, как он участвовал в соревнованиях в школе? Боже, как я любила болеть за него!

Они так углубились в воспоминания, что не заметили, как подъехали к дому Грега. Несколько минут они сидели в машине, не решаясь выйти.

Ллойд спросил:

– Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

– Да, – прошептала она. – Пожалуйста.

На их осторожный стук дверь открыл Кристофер. Он был свежевыбрит, аккуратно причесан, в джинсах и майке. Ли достаточно было одного взгляда на его припухшие веки, чтобы понять, какую ночь он провел.

– Привет, – просто сказала она и обняла его. Они постояли так, прижавшись друг к другу, вспоминая вчерашний день и первый шок от страшного известия.

Наконец Крис сказал:

– Привет, Ллойд, как ты?

– Бывало и получше, – ответил Ллойд. – Догадываюсь, что ночью тебе тоже пришлось несладко.

– Да, хуже не придумаешь.

– Тебе надо было остаться у нас, – сказала Ли.

– Может быть, – ответил он. – Может быть. Но рано или поздно все равно пришлось бы возвращаться сюда. И впереди еще так много трудных дней и ночей. Ли знала, что Крису сейчас по-своему тяжелее других – ведь он был ближе врех к Грегу. Да, она мать, но они с сыном жили порознь вот уже больше двух лет. А здесь, в этой квартире, его отсутствие ощущается каждоминутно, и справиться с этим Крису будет очень нелегко.

– Ты съел мою лазанью? – спросила она.

– Да, сегодня утром. – Он приложил руку к своему плоскому животу и слегка улыбнулся. – Она пришлась очень кстати.

Ли оглядела кухню. Она все пыталась найти предлог, чтобы задержаться здесь подольше, оттягивая момент, когда нужно будет пройти в комнату, где жил Грег.

– Можно, я позвоню, Кристофер? Мне нужно позвонить в магазин.

– Конечно.

Они с Ллойдом прошли в гостиную, и она набрала номер «Эбсолутли флорал».

Ответила Сильвия.

– Сильвия, ты уже пришла?

Сестры наняли четырех дизайнеров, которые работали в магазине посменно.

– Я подумала, что мне стоит проверить, как идут дела.

– Все в порядке?

– Да. Девочки справляются. Ни о чем не волнуйся. Ты хоть поспала?

– Немного. Мы с Ллойдом уже были в агентстве, похороны в понедельник, в два часа дня.

– Дорогая, я бы могла съездить с тобой.

– Я знаю, и мать с отцом предлагали. Но поехал Ллойд. Мы со всем нормально справились… честное слово. А ты лучше помоги мне вот в чем, Сильвия…

– Ради Бога. Все, что угодно, только скажи.

– Позвони, пожалуйста, в «Келер энд Драмм» и закажи три десятка калл, немного фрезий, гардений и папоротника. Все растения – белые и зеленые. Позаботься также, чтобы был высокий мирт… – Она сделала паузу и добавила: – К понедельнику.

– Ли, не собираешься же ты сама делать венки?

– Да, именно это я и собираюсь делать.

– Но, Ли…

– Он был моим сыном. Я хочу сделать это сама, Сильвия.

– Ли, это же глупо. Почему не поручить это кому-нибудь из девочек? Или мне? Я с удовольствием помогу тебе.

– Сильвия, пожалуйста, пойми, это должна сделать только я. Ллойд произнесет надгробную речь, а я займусь венками.

Сильвия согласилась не сразу.

– Ну, хорошо, Ли, я сейчас все закажу.

– Спасибо, Сильвия.

– Да, Ли… Вот еще что. Поступает много заказов на цветы для Грега. Думаю, мне стоит остаться и помочь девочкам. Если я тебе понадоблюсь, позвони, и я сразу же приеду, о'кей?

– Я справлюсь сама. Сейчас я в квартире Грега, со мной Ллойд и Кристофер. Дети дома.

– О'кей, но позвони, если я тебе буду нужна, обещаешь?

– Хорошо. Спасибо, Сильвия.

Ли знала, что Ллойд с Крисом слышали ее разговор, хотя все это время тихонько переговаривались между собой. Она была благодарна им за то, что они ни словом не попытались переубедить ее. Вместо этого они сочувственно обняли ее за плечи, и все вместе они стали рассматривать коллекцию кепок на стене.

– Вчера на нем была красная кепка, но его любимая здесь. Та, что ты подарил ему в прошлом году, Ллойд, – сказал Кристофер.

Ллойд молча кивнул. Все трое понимали, нельзя поддаваться гнетущему настроению. Ли высвободилась из их рук и подошла к фиговому дереву.

– А хорошо прижился этот фикус, – сказала она и ткнула пальцем в землю. – И виноградный плющ тоже…

Глядя на эти молчаливые растения, ей отчаянно захотелось разрыдаться, просто потому, что Грег уже никогда не будет поливать их. Нет, и не только из-за этого: эти растения были своеобразным символом его независимости – ведь Ли подарила их сыну, когда он покидал родительский дом, начиная свою взрослую жизнь. Всего лишь два года длилась она… всего два.

– Какие же это глупости! – воскликнула она, начиная злиться на себя за непрошенные слезы. – Ведь это всего-навсего растения! Безмозглые растения!

– Это не глупости, – возразил Кристофер. – Я чувствую то же самое… Всякий раз, глядя на них… и на эти кепки… компакт-диски… на все, что попадается на глаза. Это не глупости.

– Я знаю, – уже спокойнее ответила она. – Но я уже так устала от слез.

– Понимаю, – мягко сказал он, – все мы устали.

– Мне можно пройти в его спальню?

Крис молча кивнул и двинулся по коридору. В дверях комнаты Грега он остановился, пропуская Ли вперед. Ллойд остался в гостиной.

Ли огляделась и спросила:

– Здесь всегда был такой порядок?

– Грег говорил, что это вы приучили его к аккуратности. Рассказывал о ваших генеральных уборках по четвергам.

– Господи, как он их ненавидел!

– Но они не прошли для него впустую.

Крис подошел к комоду.

– Вчера ему пришли вот эти письма. – И он протянул ей конверты. – А сегодня утром я проверил его счета. Теми, что за квартиру, я займусь сам. А эти – за все остальное.

Ли взглянула на пачку счетов.

– Этот – за мотоцикл… – сказала она, и слезы хлынули из ее глаз.

Крис держал ее в своих объятиях, пока она плакала, держал крепко, не смея шелохнуться. Глаза его оставались сухими.

– О Боже, – шептала она сквозь слезы. – О Боже…

Его вдруг поразило, как часто за последние двадцать четыре часа он держал в своих руках эту женщину. Чувствуя, как нуждается она в его поддержке, он словно становился увереннее в себе, и его собственная боль затихала. За девять лет службы в полиции он насмотрелся людского горя. Он даже прослушал курс лекций по психологии, где речь как раз шла о жертвах катастроф и трагедиях в семьях погибших. Но впервые настоящее горе коснулось лично его. Ему не доводилось хоронить близких, и не было в его жизни ни любящих родителей, ни дружной семьи, ни любимых друзей. Он даже сомневался, будет ли так убиваться по родителям.

Но смерть Грега… Она потрясла его.

К двери подошел Ллойд, сжимая в руках зеленую кепку. Он молча досмотрел на Кристофера, на Ли. Терпеливо ожидая, пока Ли успокоится. Но не дождавшись, тихо прошел в комнату и сел на кровать.

– Я вот тут подумал, – сказал он, разговаривая как бы сам с собой. – Гроб будет закрытым. А Грег так любил эту кепку. И при жизни редко носил костюмы. Что вы скажете, – обратился он к Ли и Крису, – если мы похороним его в джинсах, одной из его любимых маек и в этой кепке? Ли, дорогая, что ты думаешь об этом?

Она отстранилась от Кристофера и порылась в кармане в поисках платка. Вытерла глаза.

– В голубых джинсах и этой кепке? О, Ллойд, ты хорошо придумал.

– Так как ты смотришь на это?

– Я же сказала.

– Тогда давайте подберем майку. Крис, какую он чаще всего надевал?

Когда они занялись конкретным делом, им стало намного легче рыться в вещах Грега. Они втроем действовали как единая команда, поддерживая друг друга, когда сдавали нервы, и, закончив, могли бы сказать, что выдержали еще одно испытание..

Ли повернулась к Крису:

– Ты поедешь с нами. Не надо оставаться здесь одному.

– Спасибо, но мне надо ехать к дилеру «Форда» забрать свой новый «эксплорер». Я должен был сделать это еще вчера, но… – Он содрогнулся, вспомнив вчерашний день. Справившись с собой, продолжил: – Я позвонил дилеру и обещал, что буду сегодня.

– Тогда, может, приедешь к нам попозже? Крис заколебался, опасаясь показаться чересчур навязчивым.

– Знаете, мне кажется…

– Кристофер, я настаиваю. Что тебе делать здесь? И, кроме всего прочего, соседи нанесли нам столько еды, что одним нам не справиться. Заезжай.

– Хорошо. Я приеду.

– Да, чуть не забыла. Можешь ты оказать мне услугу?

– Все, что угодно.

– Передай, пожалуйста, капитану мою благодарность за то, что он выразил желание выделить своих офицеров нести гроб. Попроси, пусть он отберет человек шесть – на его усмотрение. Грег, я знаю, симпатизировал Острински и еще… Ноуксу, кажется…

– Острински и Ноукс, конечно же.

– И тебя, Кристофер… – Она коснулась его руки. – Если… если ты не возражаешь, я бы хотела видеть там и тебя. Но только если ты сам этого хочешь.

– Я бы обиделся, если бы вы не попросили меня об этом. Да и Грег ожидал бы этого от меня, так же как и я от него, случись несчастье со мной.

Она крепко пожала ему руку.

– Мне нужны как можно скорее имена остальных, чтобы сообщить их в похоронное агентство.

– Я обо всем позабочусь, миссис Рестон. Переговорю с капитаном и сам позвоню Уолтеру Деуэю – вы не против?

– Ты бы мне очень помог, спасибо. Мне кажется… Мне кажется, я очень обременяю тебя, Кристофер. Прости меня. Но ты действительно мне здорово помогаешь, и я хочу, чтобы ты знал об этом. Когда ты рядом, мне как-то легче на душе.

Она улыбнулась, и от ее улыбки Кристофер почувствовал себя гораздо лучше, чем проснувшись поутру.

– И мне тоже.

Ли уехала. Крис отправился в управление, переговорил с капитаном, дозвонился Уолтеру Деуэю, а затем занялся еще одним малоприятным делом, в которое он не хотел посвящать Ли Рестон. Он направился в камеру хранения вещей погибших, чтобы забрать ключи Грега. Тоби, тамошний служитель, знал Криса, знал он и то, что они с Грегом вместе снимали квартиру.

– Мне действительно очень жаль, – сказал он, вручая ключи.

– Да, – Крис откашлялся. – Он был хорошим человеком и хорошим другом.

Тоби положил свою тяжелую руку на его плечо. Они помолчали.

– Я так понимаю, что мотоцикл разбился вдребезги.

– Да, – кивнул Крис, мрачно уставившись на темный асфальт. – Что ж, это даже лучше. Иначе матери Грега пришлось бы отдавать его в ремонт, потом продавать. А так ей не нужно будет заниматься столь муторным делом.

Тоби сжал его плечо и опустил руку.

– Представляю, каково сейчас его семье.

Крис опять кивнул. Говорить об этом ему не хотелось.

– Ну, держитесь. О'кей? – сказал Тоби на прощание.

– Да, спасибо.

День выдался сырым и теплым. На востоке небо сверкало голубизной, как пасхальное яйцо. На западе же собирались облака – грязные, словно старая пеструшка, искупавшаяся в пыли. Слышны были отдаленные раскаты грома. В воздухе пахло так, как обычно пахнет летом перед дождем.

Было уже около четырех часов пополудни, когда Кристофер выехал на своем мощном новеньком «форде-эксплорере» со стоянки «Фарендорфф-Форд». Запах влажной пыли рвался в открытые окна, смешиваясь с запахом новой виниловой кожи и парами фабричных масел, выбрасываемых двигателем.

Эти минуты должны были стать самыми счастливыми в жизни Кристофера. Они с Грегом ждали их два месяца – с того самого дня, когда Крис заказал новый автомобиль. На осень они планировали первое свое путешествие. Может быть, в Денвер – покататься по горным дорогам в поисках старых заброшенных городишек – свидетелей «золотой лихорадки». Подумывали и о том, чтобы рвануть в Новую Шотландию, посмотреть суровое океанское побережье, и даже хотели, дождавшись зимы, прокатиться во Флориду. Куда бы они ни собирались, главным участником их путешествия неизменно был новый «эксплорер».

Крис вдруг почувствовал страшную усталость от всех этих бесконечных воспоминаний. Он как раз спускался по бульвару Кун-Рэпидз, как вдруг, сам того не ожидая, крикнул:

– Эй, Грег, смотри! Я получил его!

И улыбнулся, позволив себе глотнуть хоть немного радости.

– Ты меня видишь, Рестон? Эй, взгляни-ка сюда. Я наконец-то получил его, и черт бы тебя побрал за то, что бросил меня в такой момент! Я еще накажу тебя за это, ты, маленький обжора! Я все равно поеду в Денвер, вот увидишь! И ты будешь локти кусать, что не присоединился ко мне!

Панель левой дверцы слегка задрожала. «Надо будет сказать дилеру», – подумал Крис.

– Ну, и как там наверху, Рестон? Есть там хот-доги? Ну, отлично!

Он мчался вперед, испытывая необъяснимую радость. Крис вдруг понял нечто важное. До сих пор он не мог примириться с мыслью о смерти Грега. Приняв же реальность, он обрел некоторое спокойствие. К нему возвращались силы и желание жить. Он не сомневался в том, что впереди еще много тяжелых минут, дней и ночей, может, и лет, отравленных тоской по Грегу. Но он уже познал жестокую науку скорби и сумеет противостоять отчаянию. Прими суровую неизбежность, но и не лишай себя права радоваться жизни.

Он подкатил к полицейскому управлению. Следуя привычке, он в первую очередь просмотрел сводки происшествий за последнее дежурство – подозрительные лица, бытовые ссоры, хулиганство, жалобы на собак – так, обычный хлам. Крис выпил чашку кофе, ответил на сочувственные вопросы сослуживцев о семье Грега, о предстоящих похоронах и вышел на улицу к своему «эксплореру».

По дороге к Рестонам начался дождь. Новенькие щетки бесшумно порхали по стеклу, не то что в его старой колымаге. Он поставил компакт-диск Винса Джилла и ехал медленно, тихонько подпевая, прислушиваясь к мягкому шороху дождя по металлической крыше, к изредка доносившимся раскатам грома, чувствуя, как разливается в душе покой.

У дома миссис Рестон уже выстроились несколько машин. Он припарковал свой «эксплорер» и побежал под дождем к дому.

Дверь открыла Дженис.

– Входи. Привет. Как ты сегодня?

– Лучше. А ты?

– Усталая, грустная, все вздыхаю.

– Да, это трудно пережить. – Он бросил взгляд в сторону кухни, где горел свет, а за столом сидели какие-то люди. – Похоже, у вас много народу. Наверное, мне не стоило приходить.

Дженис подтолкнула его вперед.

– Не говори глупостей. Сейчас не время быть одному. Пойдем… присоединяйся к нам.

За столом собрались близкие Грега. Они с интересом разглядывали разложенные перед ними фотографии бабушек и дедушек, братьев и сестер, других родственников Грега, его друзей. Кухня была уставлена блюдами с горячим, салатами, сандвичами, булочками и печеньем. В алюминиевых формах красовались четыре разных торта.

– Привет, Кристофер, – обрадовалась ему Ли. – Хорошо, что приехал. Думаю, ты всех здесь знаешь, кроме школьных приятелей Грега. Знакомься: это Нолан Стиг, Сэнди Адольфсон и Джейн Реттинг.

Крис поклонился всем троим, а Дженис добавила:

– Джейн встречалась с Грегом. Она очень часто бывала у нас.

И Дженис обняла девушку. Похоже, Джейн плакала.

Все опять уткнулись в фотографии. Кто-то воскликнул:

– О, опять эта ужасная кепка, с которой он не расставался! Помнишь, как ты порой силой заставляла ее снимать перед сном, а, Ли?

– Он всегда любил кепки.

– И хот-доги.

– И сырое тесто для пирогов.

– О, взгляните, вот он на соревнованиях по бегу.

– С таким ростом, как у него, только и бегать.

– Нолан, взгляни на этот снимок – где это?

– В Тэйлорс Фоллс. Мы с ребятами часто ездили туда, снимали рубашки и играли в разбойников – охотились за девчонками.

– Мой сын… Охотился за девчонками? – с притворным ужасом воскликнула Ли.

– Мой возлюбленный… охотился за девчонками? – подыграла ей Джейн.

– У него это плохо получалось, знаете ли.

– Мы так и думали, не правда ли, Джейн? – сказала Ли, и они обменялись грустными взглядами.

Ли вышла из-за стола и, подойдя к Кристоферу, спросила:

– Ты голоден? Здесь полно еды. Давай-ка я принесу тебе тарелку, а ты уж сам возьмешь, что захочется.

Он съел гуляш, немного риса с цыпленком, итальянский салат, два сандвича с индейкой и три куска торта, – все это стоя, заглядывая через плечи склонившихся над столом, чтобы получше рассмотреть фотографии Грега, которые он. раньше никогда не видел. Несколько раз ему предлагали присесть к столу, но он упорно отказывался. Дженис подала ему стакан молока. Крис неотрывно смотрел в раскрытые альбомы. Вот Грег еще совсем малыш; двухлетний карапуз дует в день своего рождения на свечи праздничного торта; вот он держит на коленях свою новорожденную сестричку; первый день в детском саду; возраст – около семи, потеря первого зуба; Грег с Дженис и Джои; вся семья возле рыбацкой лодки, с удочками; Грег с бейсбольным мячом в руках, готов к броску; с бабушками и дедушками у входа в лютеранскую церковь – возможно, в день его конфирмации; Грег, распластавшись на траве, на животе, рядом какой-то приятель, оба смеются, оба в каких-то немыслимых темных очках; Грег везет на четвереньках маму, она подняла руку, изображая удар хлыстом; вот он в компании подростков, один из них – Нолан, опираются на капот чьей-то машины; вот Грег в смокинге, с ним рядом Джейн в вечернем платье; Грег с Ли в день окончания школы; Грег возле патрульной машины в новой полицейской форме и с повязкой на рукаве; волейбольный матч Четвертого июля прошлого года – Грег одной рукой держит мяч, другой обнял Кристофера за плечи, а Кристофер в свою очередь обнимает Джои.

Кристофера кольнула легкая зависть. Как много радостного и светлого было в жизни Грега Рестона! Любовь и тепло семьи, друзья, и все эти счастливые мгновения запечатлены на снимках, которые бережно хранятся в семейном альбоме. И вот сейчас, в этот горестный момент, его мать щедро делится со всеми памятью о сыне, принимает в доме его друзей, потчует их, утешает.

Крис восхищенно смотрел на Ли. Какая женщина! Она поймала его взгляд и улыбнулась. Крис тут же отвернулся, сделав вид, что рассматривает фотографию, на которой были сняты они с Грегом.

У самого Криса было всего лишь четыре детские фотографии. Он даже не знал, кто их делал, поскольку в доме – к счастью, наверное, – фотоаппарата и в помине не было. Школьных фотографий не было ни одной. Крис был одним из немногих учеников, никогда не приносивших деньги за отпечатанные снимки, которые предлагала учительница. И, невостребованные, снимки возвращались к фотографу.

Фотографию, сделанную в день окончания школы, он все-таки оплатил, поскольку к тому времени уже работал в овощном магазине сортировщиком.

Крис отнес к раковине тарелку и сполоснул ее.

Подошла Ли Рестон и сказала:

– Давай, я.

– Я уже вымыл. Или нужно было положить ее в посудомойку?

– Да, если можно.

Крис послушно выполнил ее просьбу. Обернувшись, он увидел, что Ли все еще стоит за его спиной.

– Спасибо, что передал мою просьбу капитану.

– Не надо благодарить. Я был рад помочь.

– Теперь что касается вещей Грега, оставшихся в квартире…

Крис покачал головой.

– В вашем распоряжении сколько угодно времени. Не торопитесь.

– Но ты, наверное, захочешь подыскать нового компаньона?

– Я еще не решил. Сейчас не время думать об этом.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Но мне надо забрать из гаража его машину?

– Я привез вам ключи… вот они. – Он вытащил ключи из кармана. – Но не стоит спешить. Ничего не случится, если она постоит там еще несколько дней. Грег оплатил стоянку до первого числа.

Ли задумчиво разглядывала ключи на ладони, и по лицу ее вновь пробежала тень.

– В самом деле, миссис Рестон, – повторил он, – нет нужды торопиться. Занимайтесь пока самыми неотложными делами.

До Дженис донеслись обрывки их разговора, и она подошла к матери.

– Мам… вы говорите о машине Грега?

Ли откашлялась и сказала:

– Да. Я говорила Крису, что нам надо забрать ее из гаража. Он принес ключи.

– Я подумала, что, может, могу пока ею попользоваться. Она все-таки более надежная, чем моя.

– Конечно, можешь.

– Моя только бензин жрет, и хорошо еще, если тормоза прослужат хотя бы месяц.

– О чем речь, милая моя, бери машину Грега, Может, даже переписать ее на тебя, а продать лучше твою?

– Я тоже думала об этом, но не хотела… – Дженис вздрогнула и помрачнела. – Ну, в общем, ты сама знаешь.

Ли взяла ее за руку:

– Я знаю. Но в любом случае надо что-то делать с его вещами…

– Спасибо, мама.

Кристофер предложил:

– Если хотите, я пригоню ее вам сюда в любое время. Кто-нибудь из наших ребят приедет со мной на своей машине, а потом отвезет меня обратно. Или я могу сам приехать к вам и отвезти тебя в гараж, Дженис, когда тебе будет удобно.

– Можно сегодня вечером.

– Отлично. Правда, сегодня дождь.

– Я уже ездила в дождь. Мам, ты продержишься без меня?

– Конечно. Вот видишь, мы только что уладили еще одно дело. Так что езжай спокойно.

– Ты не против, если мы поедем прямо сейчас? – спросила Дженис Криса.

– Пожалуйста, когда угодно.

– Тогда подожди, я только возьму сумочку.

Когда Дженис вышла, Крис спросил:

– Что-нибудь еще нужно сделать?

– О, Кристофер, ты уже и так помог нам. Нет, иди. – Она проводила его до двери, где их уже ждала Дженис. – Буду молить Бога, чтобы всем нам удалось хоть немного поспать сегодня. Дженис, будь осторожна, когда поедешь обратно под дождем. Ну, Крис…

Она обняла его крепко, но в то же время нежно и по-матерински коснулась его щеки, пожелав спокойной ночи и еще раз поблагодарив за все:

– Ты так добр, так внимателен. Спасибо тебе, что не оставил нас.

«Интересно, догадывается ли она, насколько приятно мне прикосновение ее руки?» – подумал Крис, открывая дверь и пропуская Дженис вперед.

– О, одну минутку! – вскрикнула Ли и бросилась на кухню, откуда донесся скрип открываемой дверцы шкафчика и шуршание фольги. Она вернулась с блестящим свертком в руках.

– Это шоколадный торт. На утро.

– Спасибо, миссис Рестон.

Пока они с Дженис добежали до «эксплорера», оба изрядно вымокли.

– Удивительная у вас мать, – сказал Крис, когда они наконец устроились в машине.

– Все о ней так говорят. Мои школьные друзья всегда мечтали иметь такую мать.

– Она когда-нибудь падает духом?

– Очень редко. Она убеждена в том, что несчастья закаляют. Но мне кажется, она еще не осознала по-настоящему смерть Грега.

– До нее это дойдет, когда уже не нужно будет поддерживать других и она останется одна. Я испытал это сам прошлой ночью, когда вернулся домой.

Дженис положила руку ему на плечо, и какое-то время они молчали, вслушиваясь в шум дождя за окном.

Она вдруг резко отдернула руку, словно ее осенило.

– Кристофер! У тебя же новый автомобиль!

– Я только сегодня днем получил его.

– И молчишь!

Он пожал плечами.

– И пахнет так, будто только что сошел с конвейера. Вот и прокладки картонные на полу…

– Ты – первый пассажир.

Дженис вгляделась в его профиль. На какое-то мгновение в ней вновь проснулся интерес к жизни, который заглушил боль утраты. Дженис всегда нравился Крис, его лицо – красивое, всегда свежевыбритое, с гладкой, чуть тронутой загаром кожей. Современные мужчины изощрялись изо всех сил, затейливо выбривая себе затылки, но Крис оставался верен спортивной короткой стрижке. Она придавала ему очень американский вид и к тому же усиливала впечатление чистоты и подтянутости, которое он производил.

– Я иногда представляла себе, как мы едем куда-нибудь вместе на автомобиле… Жаль вот только, что повод для такой поездки оказался столь печальным.

Крис почувствовал на себе ее взгляд, но сделал вид, что не понял скрытого признания.

– Мы с Грегом собирались осенью в Денвер или в Новую Шотландию.

– Странно, о чем бы мы теперь ни говорили, мы неизменно возвращаемся к Грегу.

– Это нормально. Когда человек умирает, а тем более внезапно, бстается много незавершенных дел.

– Мы говорили об этом прошлой ночью – я, мама и Джои. Мы спали все вместе, в маминой постели.

Крис представил, как Ли прижимает к себе детей, убаюкивает их, нежно поглаживая по волосам.

– Готов спорить, что она ни разу в жизни не кричала на вас, не ругалась и уж тем более не била.

– Чтобы ругала – нет, конечно. Но покрикивала, когда мы этого заслуживали. И однажды меня отшлепала, мне было тогда лет пять-шесть. Я обозвала своего дядю Барри говнюком.

Крис расхохотался.

Дженис продолжала:

– Я, должно быть, слышала это слово от кого-то, не знаю. И сейчас даже не могу вспомнить, чем мне так не угодил дядя Барри. Но что-то мне явно не понравилось, и я обозвала его. Мама влепила мне пощечину и заставила просить прощения. Потом она обнимала меня, плакала вместе со мной, каялась. Но при этом повторяла, что больше я не должна позволять себе такое.

Крис хорошо помнил домашние скандалы и родительские попреки. Но извинения, слезы!

– Тебе повезло. У тебя фантастическая мать. – Он резко свернул влево и въехал в подземный гараж своего дома.

– Вот мы и приехали.

Притормозив у белой «тойоты» Грега, он заглушил мотор.

– Справишься?

– Я же говорила, что часто ездила в дождь.

– Я имею в виду не дождь.

– Я справлюсь, – прошептала она. – Я же дочь своей матери. – Поддавшись внезапному порыву, она наклонилась к нему и поцеловала. – Спасибо за все, Кристофер. Мама говорит, что даже не представляет, что бы она без тебя делала. И я тоже.

В следующее мгновение, выпорхнув из машины, она уже открывала дверцу «тойоты» Грега.

Глава 4

К утру дождь прекратился. Выглянувшее из-за туч яркое солнце обещало жаркий день.

Кристофер проснулся в шесть тридцать пять утра и прислушался к тишине в квартире. Чем же ему заняться? Траурная панихида будет во второй половине дня, часы до нее грозили растянуться в вечность, исполненную трагического ожидания.

Он перекатился на другой бок и включил радио.

Лорри Морган пел про понедельник – как всегда, неудачный. Затем его прервал голос диктора, который зачитал сводку новостей. В связи с ремонтными работами шоссе Ай-694 до конца лета предполагалось сузить до одной полосы. Прогноз погоды обещал жару, безоблачное небо и предельную влажность. Внезапно диктор объявил: «В такой день, как сегодня, отмечается интенсивный рост трав».

Крис подумал о газоне во дворе Ли Рестон. Когда его последний раз подстригали? Сейчас всем явно не до этого – дом полон народу, все снуют туда-сюда, все в отчаянии. Видимо, стрижка газона – обязанность Джои, но мальчишке тоже сейчас приходится туго.

Крис встал с постели и направился под душ.

Без десяти восемь Ли Рестон, подойдя к двери, услышала странный шум, доносившийся из гаража. Затягивая на ходу пояс короткого кимоно, она вышла во двор и, ступая босиком по холодному асфальту, завернула за угол дома. Возле распахнутой двери гаража Кристофер Лаллек накачивал газом газонокосилку. Он был в шортах, голубой майке без рукавов и ядовито-розовой кепке. Того же цвета был и шнурок, на котором болтались солнцезащитные очки.

– Кристофер? Что ты здесь делаешь? – удивилась она.

– Подстригаю газон.

– О, Кристофер, зачем тебе это нужно?

– Я знаю, как вы гордитесь своей лужайкой, миссис Рестон, а в ближайшие дни у вас будет много гостей…

– Джои может подстричь ее.

– Джои и без того есть чем заняться.

– Ну… хорошо. Ты хоть позавтракал?

Он улыбнулся.

– Я съел кусок шоколадного торта.

– Зайди хотя бы в дом, выпей кофе.

Она направилась к дому, а Крис, идя за ней, разглядывал ее голые ноги. Для женщины ее возраста у нее были удивительно пропорциональные икры и очень маленькие ступни.

– Дети еще спят. – Она открыла дверь, и Крис прошел на кухню.

– Как вы? – спросил он. – Вам удалось поспать?

– Немного. А тебе?

– Да, я поспал. Проснулся, правда, рано. По радио объявили, что днем будет страшная жара. Вот я и решил приехать подстричь газон, пока еще прохладно.

Она налила кофе в массивные голубые кружки, и они сели за стол.

– Вам предстоит пережить еще завтрашний день, потом станет легче, – сказал он.

– Да, мне уже хочется вернуться на работу.

– Вы, должно быть, очень устаете от того, что в доме постоянно люди.

– Иногда, да.

– Знаете, я ведь не собирался заходить, я всего лишь хотел… – Он попытался встать из-за стола, но она усадила его обратно.

– Нет. Если я и устаю, то только не от тебя. Мне с тобой хорошо. Даже горе отступает. Так чудесно – мы с тобой сидим здесь сейчас тихонечко, вдвоем…

В эти утренние часы на кухне было еще сумрачно и прохладно. Она не стала включать свет. Кругом был страшный беспорядок – столы заставлены сковородами, тарелками с едой, лежали батоны хлеба, тут же была свалена почта. Рядом с мойкой стояла наполненная водой гусятница, в которой отмокали остатки чьего-то подношения. Альбомы с фотографиями были сложены горкой на столе, тут же выстроились кофейные чашки. Дверь в сад была приоткрыта, и в кухню проникала свежая утренняя прохлада. На лужайке завтракала парочка дроздов.

– Я чувствую то же самое, – сказал он. – Когда я здесь, у вас, я словно ближе к Грегу. Но я вовсе не собираюсь надоедать вам.

– Послушай: если ты мне надоешь, я непременно скажу тебе об этом.

Он глотнул кофе и улыбнулся ей одними глазами.

– Вчера в управлении все спрашивали о вас.

– Это понятно. Знаешь, я не хочу казаться неблагодарной – люди искренни в своем желании помочь мне, поддержать, – но вчера в какой-то момент, когда в очередной раз зазвонил телефон и я опять услышала: «Как ты?» – я готова была завопить, выбежать из дома, скрыться ото всех. Мне хотелось бросить трубку и заорать: «Оставьте меня в покое! Как думаете – каково мне?»

– Привыкайте. Насколько я понимаю, звонить еще будут очень и очень долго. И всякий разговор будет начинаться с этого.

– Конечно, я не права. Что бы я делала без этих замечательных людей, что приходят ко мне в эти дни, утешают, кормят?

– Да ладно, не казните себя. Даже когда тебе хорошо, и то трудно ответить на вопрос: «Как ты?»

Крис сделал еще глоток кофе и прислушался к пению птиц.

– Ну, так как же вы? – с улыбкой спросил он.

И они дружно рассмеялись. Им обоим стало легче, они почувствовали какое-то новое, особое доверие друг к другу.

– Господи, до чего же хорошо смеяться. – Она тряхнула волосами. – Давно я не смеялась…

– Я тоже. У меня в эти дни то провалы в памяти, то голова не работает. А у вас?

– О чем ты говоришь! Сижу, тупо уставившись в никуда.

Он задумчиво поскреб ногтем по чашке.

– Вчера я преодолел очень важный барьер. И горжусь этим.

– Ты о чем?

– Я вслух беседовал с Грегом.

– Правда? – Она подперла подбородок рукой. – И что ты ему сказал?

– Сказал: «Эй, Грег, я наконец-то получил свой новый «эксплорер»! А потом еще: «Черт бы тебя побрал, что ты бросил меня в такой момент!»

Она тихонько засмеялась, но в глазах ее заблестели слезы.

– Мы с ним собирались отправиться путешествовать этой осенью – или в Денвер, или в Новую Шотландию.

– Я не знала. Послушай… – Она поездила чашкой по столу и вопросительно взглянула на него: – …Почему мне так хорошо с тобой? Будто я говорю с Грегом. Узнаю подробности его жизни… Его всегда манила Новая Шотландия.

– Да, я знаю, – ответил Крис, изучая содержимое своей чашки. – Вчера, когда я, разозлившись, упрекал его, я еше поинтересовался, есть ли там, на небесах, хот-доги… – Крис хмыкнул. Но, посерьезнев, посмотрел ей в глаза. – Знаете, после этого разговора мне полегчало. Попробуйте тоже.

Она взяла чашку обеими руками и, опершись локтями о стол, устремила взгляд во двор. Крис молча наблюдал за ней. Ее цветастое кимоно чуть распахнулось на груди. В ложбинке на тонкой золотой цепочке покоилась крошечная жемчужинка в золотом лепестке с двумя маленькими бриллиантиками. Шея у Ли была длинная и тонкая. Грудь вся усыпана еле заметными веснушками.

Он отвел взгляд, допил кофе и встал из-за стола.

– Мне, пожалуй, пора.

– Извини, – сказала она, тоже поднимаясь. – Я навеяла тоску. Поверь, я не хотела.

– Не надо извиняться, миссис Рестон. Во всяком случае, передо мной.

Они молча смотрели друг на друга. Щелкнула кофеварка с очередной порцией кофе. Во дворе все щебетали птицы. Где-то в доме зашумела вода, спущенная в унитазе.

– Хорошо, – тихо сказала она.

– Да, вот еще что: следите, чтобы гараж всегда был заперт. Иначе любой сможет воспользоваться вашей косилкой.

Губы ее чуть дрогнули в улыбке.

– Ты говоришь в точности как Грег.

– Я знаю. Ведь мы, полицейские, все страшные зануды.

Он направился к двери, она проводила его.

– Спасибо за кофе.

– Спасибо за газон.

– Лучший способ забыться – это заняться делом.

– Да, я уже убедилась в этом.

Он вышел, а она проводила его взглядом, рассеянно сжимая дверную ручку. Спустившись с крыльца, он обернулся.

– Я хотел вам сказать, миссис Рестон… – Он нацепил темные очки. – Я еще никогда не терял никого из близких. И никогда не был на похоронах. Это ужасно тяжело, черт возьми.

И направился к гаражу, прежде чем она сумела вымолвить хоть слово в ответ.

Через полчаса, когда он уже заканчивал стричь газон на заднем дворе, на террасе показалась Дженис – в руках у нее был стакан с водой, в которой плавали кусочки льда. Он поднял на нее взгляд и вспомнил: сегодня ведь воскресенье. На Дженис было персикового цвета платье и белые, на высоких каблуках босоножки. Крис продолжал выстригать траву у цветочных клумб. Когда Дженис подошла ближе, он заглушил мотор, сдвинул на затылок кепку и взял из ее рук стакан с водой.

– Спасибо.

Она смотрела, как он пьет, запрокинув голову. Ручейки пота стекали по его обожженным солнцем вискам.

– У-ух, – прорычал он, допил воду, вытер рот рукой и вернул ей стакан. – Спасибо, – еще раз поблагодарил он.

– Не стоит. Очень мило с твоей стороны, что занялся нашим газоном.

– Это меня отвлекает.

– Ты все ерничаешь. Но мама действительно очень признательна тебе за все, что ты для нас делаешь.

– Ну, тогда это взаимно. Ваша семья дорога мне.

Дженис улыбнулась.

– Я разбудил тебя? – спросил он.

– Нет. Мне все равно надо было вставать и собираться в церковь. Хочешь еще воды?

– Нет, спасибо… она была очень кстати. – Он кивнул на клумбы. – Это все она?

– Да. В свободное время. Мы ей все твердим: «Мама, как ты можешь торчать в саду, отработав целый день в цветочном магазине?» Но она любит заниматься цветами.

Крис разглядывал высокие голубые цветы, а Дженис – его. Она спрашивала себя, замечал ли он когда-нибудь ее. Нет, во всяком случае, за два года, что они знакомы, особого внимания с его стороны не было. А теперь, когда нет Грега, она реже будет видеть Кристофера, и ей уж тем более не удастся завязать с ним легкий флирт. Впрочем, момент сейчас был совсем не подходящим для подобных мыслей, и она устыдилась.

– Ты пойдешь в церковь, Крис? – спросила Дженис.

– Нет.

– Мама сказала, что, если захочешь, можешь пойти с нами. Мы подождем тебя и успеем на следующую службу.

– Нет, спасибо, я сейчас… – он жестом указал на косилку, – …закончу.

– Хорошо. – Она вышвырнула кубики льда из стакана на траву и направилась к дому. На полпути она обернулась и крикнула:

– Приглашение остается в силе.

– Спасибо.

Он смотрел ей вслед, пока она шла к дому в своем персиковом платье. В лучах солнца проступали контуры ее трусиков, ног – крепких и стройных. Наблюдая за ней, Крис испытывал неловкость и огорчение, сознавая, что девушка явно находит его привлекательным, но, к сожалению, ответных чувств с его стороны никаких нет.

Отогнав непрошенные мысли, он вновь окунулся в работу.

Вскоре он увидел, как из дома вышла миссис Рестон, в белом с бордовым костюме с короткими рукавами, в туфлях на высоких каблуках и с маленькой сумочкой в руке. Она помахала ему; он махнул в ответ. Спустя мгновение от дома уже отъезжал автомобиль: Рестоны направлялись в церковь.

Когда он вернулся домой, на автоответчике мигала лампочка. Он нажал кнопку и услышал голос Ли Рестон.

– Кристофер, это Ли. Я хотела сказать тебе: не надо бояться похорон. Если вдуматься, они нужны нам, тем, кто остается на этой земле.

Он все время вспоминал эти слова, когда собирался на траурную панихиду. Но стоило ему сесть за руль своего «эксплорера», чтобы отправиться на церемонию, как ладони тут же предательски взмокли.

Ритуальный зал находился в одном из красивейших домов города. Белые колонны, огромные окна придавали зданию величественный вид, и оно более походило на загородную резиденцию вельможной особы, нежели на обитель, из которой провожают в последний путь усопших. Подойдя к зданию, Кристофер ощутил противную пустоту в желудке. В вестибюле было мрачно и тихо, окна были занавешены тяжелыми шторами, которые почти не пропускали солнечного света. Ожидая услышать орган, Кристофер с удивлением обнаружил, что откуда-то из глубины зала доносится негромкая мелодия Винса Джилла из альбома «Я все еще верю в тебя».

Он невольно улыбнулся и, ослабив узел галстука, прошел к аналою, где хранилась поминальная книга. Там уже были родители Ли, которые, перешептываясь, делали запись в книге, время от времени мрачно поглядывая на потолок, словно выискивали там подслушивающие устройства.

Крис уловил обрывки их разговора: «… и о чем она только думала! Представляю, что теперь скажет тетя Долорес».

Он вздохнул и проследовал за ними в зал, где уже собрались приглашенные на панихиду. Ли вышла навстречу родителям.

– Здравствуй, мама. Привет, отец. Я знаю, что вы хотите сказать, но, пожалуйста… давайте лучше вспомним его живым, а не мертвым.

– Ли, что скажут люди?

– Кто? – переспросила она, глядя в упор на мать. – Я все обсудила с детьми, и так мы решили. Мы хотим, чтобы память о Греге была светлой.

– Хорошо, делай как знаешь, – сказала Пег. – Оррин, пойдем поздороваемся с Клэрис и Бобом.

Когда они отошли, место их занял Крис. Он нежно обнял Ли.

– Когда я вошел и услышал эту музыку, ко мне вернулись силы. Спасибо.

Она улыбнулась и прикоснулась к его руке кончиками пальцев.

– Ты получил мое послание по телефону?

– Да.

– Тогда почему у тебя мокрые ладони и так дрожат руки?

Он ничего не ответил, считая неуместным сейчас обсуждать свое состояние.

– Не стоит так нервничать, Крис.

– Я не знаю, что делать.

– Пройди в зал и скажи ему: «Привет!» – точно так же, как ты это сделал в «эксплорере». Вот и все.

Он бросил взгляд в сторону гроба, и в животе опять похолодело. Ли тронула его за рукав и мягко подтолкнула вперед. Он подошел к гробу. Сердце бешено колотилось. Гроб утопал в цветах, которые так благоухали, что, казалось, в воздухе уже не осталось кислорода. Но Крис ничего не замечал. Он стоял меж двух огромных венков, глядя на закрытую крышку гроба, где стояли фотографии Грега, с которых он весело улыбался ему. На одной фотографии он был снят в полицейской форме и фуражке, на другой – в полосатой тенниске и зеленой кепке.

Кристофер положил руку на гладкую металлическую поверхность.

– Привет, – тихо сказал он. – Я скучаю по тебе.

Он опустил руку и почувствовал некоторое облегчение.

За спиной кто-то произнес:

– Привет.

Он обернулся: перед ним стоял Джои, мрачный и какой-то потерянный.

– Привет, – сказал Крис и обнял его.

Они стояли так, вслушиваясь в мелодию Винса Джилла. Уставившись на портрет Грега. Задыхаясь от запаха цветов.

Наконец Джои, понурив голову, пряча полные слез глаза, прошептал:

– Проклятье!

Крис крепче обнял его и прижался щекой к его волосам.

– Да, это уж точно.

Дженис подошла к брату и, взяв его под руку с другой стороны, прижалась щекой к его рукаву.

В дальнем углу зала Ли принимала соболезнования от своей тетушки Пирл и дяди Мелвина. Когда они отошли, она обернулась и увидела Кристофера вместе с Дженис и Джои.

Поведение Кристофера в очередной раз восхитило ее. Заботливый, надежный друг, на которого можно во всем положиться. И для Грега он был примером для подражания – старше него, зрелый, самостоятельный мужчина. Когда Грег поступил на службу в полицию, Кристофер взял его под свое крыло, делился секретами профессии.

Он был для Грега и первым наставником в его самостоятельной, взрослой жизни. Благодаря Крису тот узнал, как планировать свой бюджет, жить экономно, научился оформлять кредит, платить по счетам, ухаживать за автомобилем, покупать продукты, пользоваться стиральной машиной. Грег, покинув родительский дом, встретил человека, который помог ему повзрослеть.

И все это – Кристофер Лаллек, чуткий, надежный, благожелательный.

Даже ее дети чувствовали это и неспроста тянулись к нему. Для них он, так же как и Грег, был олицетворением мужественности – полицейский, блюститель порядка, к которому всегда можно обратиться за помощью, – и после смерти Грега они, естественно, интуитивно кинулись искать защиту именно у него. Теперь он в какой-то степени заменил им старшего брата. Что ж, если они так тянутся к нему – пусть, что в этом плохого? Ведь и сама Ли нуждалась в нем: вместе с ним ей легче было прощаться с Грегом, ибо он был его другом, живым свидетелем его жизни последних двух лет.

Мужественный и сдержанный, он оказался таким ранимым, и это глубоко тронуло ее. Она никогда не забудет, как он сегодня посмотрел на нее растерянным взглядом и признался: «Я не знаю, что делать». Ее материнское сердце дрогнуло от этих слов. И сейчас, глядя на него, прижавшего к себе ее детей, и зная, что он всеми силами старается держаться ради них, она почувствовала безграничную нежность и благодарность к нему.

– Ли… – К ней вновь подошли с соболезнованиями, и она встрепенулась, возвращаясь к своим скорбным обязанностям.

Часа через два, распрощавшись с последним из присутствовавших на панихиде, она услышала за спиной голос Кристофера.

– Миссис Рестон?

Она обернулась, усталая и изможденная, мечтая лишь об одном – поскорее добраться до дома.

– Вы не против, если я украду Джои ненадолго?

– Нет, конечно же нет. А куда вы направляетесь?

– Я хотел прокатить его на своем «эксплорере», может, и он порулит немного, развеется.

– О, Кристофер, конечно.

– С вами все в порядке? Дженис побудет с вами?

– Со мной все в порядке. Я отправляюсь домой и постараюсь немного отдохнуть.

– Но вы действительно не против? Мне кажется, в такие минуты матери хочется, чтобы дети были рядом. Я не хочу, чтобы…

Она тронула его за руку.

– Забирай его. Это как раз то, что ему сегодня нужно.

– О'кей. – Он улыбнулся и сделал шаг назад. – Не волнуйтесь, я верну его целым и невредимым.

Джои согласился, хотя и без особого энтузиазма. Но, стоило им выйти на улицу и глотнуть свежего предвечернего воздуха, как он заметно оживился.

– Он новый, твой «эксплорер»?

– Последняя модель. – Крис снял галстук и, включив зажигание, тронулся с места. – Еще позавчера мы с Грегом собирались рвануть на нем к озеру.

Джои с сомнением посмотрел на него.

– Как ты можешь говорить о Греге с такой легкостью?

– А что ты предлагаешь? Делать вид, что его не существовало?

– Не знаю, но мне при одном упоминании о нем хочется выть.

– Ну и что в этом плохого? Я за последние два дня наревелся вволю. Да и многие наши ребята тоже.

Джои промолчал, отвернувшись к окну.

Они ехали по тенистым улочкам Аноки, направляясь к реке.

– Ты голоден? – спросил Крис.

– Нет.

– А я голоден. Ты не против, если я куплю гамбургеры?

Никакого ответа. Крис подъехал к закусочной для автомобилистов «Бергер кинг» и, не выходя из автомобиля, через окно заказал два гамбургера, жареный картофель и кока-колу. Когда в машине вкусно запахло, Джои обернулся и посмотрел на Криса, который в этот момент разворачивал еду.

– Мне кажется, я все-таки голоден, – признался он.

– Тогда давай, присоединяйся.

Уплетая гамбургеры и картофель, они спустились по Майн-стрит к шоссе номер десять и затем направились на север, в сторону пригорода Рэмси. Вскоре они уже были за городом, и теперь путь их лежал среди кукурузных полей и рощиц, мимо силосных стогов, напоминавших о том, что летняя страда в самом разгаре. Колосья зерновых тихо перешептывались под легким бризом, в голубом небе кружили вороны. На заборе из колючей проволоки висела табличка, рекламирующая новый гибридный сорт зерна. По дорожке, ведущей на ферму, ехал малыш на велосипеде. Возле полевого почтового ящика копалась в сумке женщина. Мальчишка – с виду ровесник Джои – сидел на складном стульчике в тени пикапа, на кузове которого пестрела надпись: «Первый урожай зеленой фасоли». Фермер на тракторе закапывал сорняки в яму. В воздухе пахло свежескошенной травой и клевером.

Проклятье, никуда от этого не деться – жизнь продолжалась.

– Сколько тебе лет? – спросил Крис.

– Четырнадцать, а что?

– Значит, у тебя нет еще водительских прав?

– Ты, полицейский, должен бы это знать.

– Разумеется, я знаю. Хочешь порулить?

У Джои округлились глаза. Оторвавшись от спинки сиденья, он всем корпусом подался вперед.

– Ты шутишь?

– Нет, не шучу.

– А ты не боишься?

– А ты что, намерен врезаться куда-нибудь?

– Нет, черт возьми, нет же, я буду осторожен.

– Ну, тогда ладно… – Крис затормозил, и они с Джои поменялись местами.

– Подвинь сиденье, как тебе удобно, и поправь зеркало. Ты когда-нибудь раньше пробовал водить машину?

– Немного.

– Спрашивай, если чего не знаешь.

Джои вел осторожно, но довольно неплохо. Он с силой вцепился в руль, весь подался вперед, но твердо держался на своей половине шоссе и внимательно следил за тем, чтобы скорость не превышала пятидесяти километров.

Крис включил радио.

– Любишь кантри?

– Да.

Трейвис Тритт пел «Неприятность».

Минут через семь Джои спросил:

– Можно мне свернуть на ту дорогу? – и указал на узкую гравиевую аллею.

– Ты же водитель, тебе и решать.

Зазвучала мелодия в исполнении группы «Брукс энд Данн».

Еще минут через пять Джои опять спросил:

– Можно, я еще раз сверну?

– Ты водитель.

Они прослушали еще одну песню в исполнении Роба Макэнтайра и одну – в исполнении Джорджа Стрейта, прежде чем Крис спросил:

– А ты вообще-то знаешь, куда едешь?

Джои впервые осмелился оторвать взгляд от дороги.

– Нет.

Крис фыркнул от смеха и откинулся на спинку сиденья.

– Хорошие дела!

Путешествие их завершилось в маленьком незнакомом городке Наузен. Они сориентировались по карте и пустились в обратный путь, выехав на шоссе номер сорок семь, где Крис сам сел за руль. Когда они вернулись в Аноку, улицы уже опустели, лишь маячил одинокий вагончик с хот-догами, который, казалось, уже целую вечность не видел покупателей. Проезжая мимо него, они вновь вспомнили о Греге. Потом они выехали на Майн-стрит, по пути проскочили мимо полицейского управления, и Крис мельком взглянул на припаркованные у входа патрульные машины. И вновь мысленно вернулся к Грегу.

Джои всю обратную дорогу молчал. Они остановились возле дома Рестонов. Впервые за последние дни здесь было пустынно – стояли лишь машины Ли, Дженис и Грега. Крис включил радио. Джои по-прежнему сидел молча, безучастно глядя в окно.

Наконец он произнес:

– Мне кажется, он не пропустил ни одного моего матча. Я все время думаю: кто же теперь придет посмотреть на мою игру?

– Я приду, – сказал Крис.

Джои повернул голову. Он угрюмо посмотрел на Криса, но так ничего и не ответил. В глазах его блестели слезы.

Крис положил руку ему на плечо.

– Все у тебя будет в порядке, малыш. Тебе чертовски повезло с семьей. Держись своих близких, и они помогут тебе справиться с горем.

Он заметил какое-то движение возле двери – это Ли подошла к стеклу. Она стояла, прижав руки к груди, – мать, беспокойно ждущая своего сына. Даже издалека было заметно, с каким облегчением она убедилась, что они вернулись.

Джои вылез из автомобиля и хлопнул дверцей. Крис помахал Ли рукой.

«Как это будет нелегко, – подумал он, – дать детям так нужную им свободу, когда ты уже потерял двоих, пытаться сохранять выдержку, отпуская их от себя даже на минуту».

На обратном пути к дому он много думал об этом, и перед глазами все стояла она – у двери, со сложенными на груди руками и без тени улыбки на лице.

Ли с Сильвией решили не открывать магазин в понедельник, день похорон. Утром Ли, как она и собиралась, пришла в магазин, чтобы собрать траурный букет. Включив пленку с записью мелодий Дворжака, она принялась за работу. Это был один из самых красивых букетов, которые она когда-либо составляла. В нем прекрасно сочетались восхитительные гардении и белоснежные красавицы калы, аромат его был пикантным и вместе с тем удивительно свежим. Колдуя над букетом, Ли пролила немало слез.

Она не могла толком объяснить, почему вдруг пошла еще и на это испытание. Наверное, самым простым объяснением могло быть то, что она мать – и этим все сказано; кроме того, это еще и ее дело – возиться с цветами. Букет был ее прощальным подарком сыну.

Когда он был готов, она позвонила Родни, их экспедитору, и тихо сказала:

– Все готово, Родни, можешь зайти забрать его прямо сейчас.

Вскоре она уже открывала ему дверь.

– Привет, Родни.

Родни, хотя и страдал с детства слабоумием, прекрасно справлялся со своими обязанностями экспедитора. Сейчас он был очень собран: губы плотно сжаты, куртка наглухо застегнута. Это была его первая встреча с Ли после смерти Грега.

Он снял кепку и долго мял ее в руках.

– Я, конечно, очень сожалею, миссис Ли.

– Все мы сожалеем, Родни, – сказала она, погладив его по плечу. – Спасибо тебе.

Когда он, забрав букет, ушел, она выключила магнитофон и тяжело опустилась на стул. В магазине было так непривычно тихо. Ее окружали лишь горшки с цветами и травой, а в воздухе витал аромат свежесрезанных цветов. Боже, до чего же хорошо побыть наконец одной. Положив руки на стол, она задумчиво разглядывала их, машинально отмечая, что они, как почти всегда у нее, опять испачканы цветочным соком. Три дня, пока она не возилась с цветами, так странно было видеть руки всегда белыми и мягкими. И вот снова эти въевшиеся пятна. Она потерла их пальцем… еще и еще… пока вдруг взгляд не затуманился. Она достала из кармана носовой платок и вытерла глаза. Они тут же вновь наполнились слезами – быстрее, чем прежде. И в этой тишине, среди цветов и ароматов, впервые оказавшись наедине со своим горем, она рухнула на стол и уже не сопротивлялась хлынувшим потоком слезам.

Она звала его: «Грег… Грег…», рыдая в голос, и скоро скатерть на столе отсырела от ее слез. Обмякшая и подавленная, она изнывала от острой жалости к самой себе. Это несправедливо… несправедливо! Столько времени, усилий и любви я вложила в него, и вот теперь его нет. Все планы на будущее рухнули в одночасье.

Постепенно рыдания стихли, а она все сидела, положив голову на стол.

Наконец она выпрямилась, вытерла глаза, глубоко и тяжко вздохнула, но еще долго не могла подняться и сидела, обводя взглядом комнату, ища, чем бы отвлечься от горестных мыслей.

Внезапно возникло ощущение, что Грег совсем рядом, что он все это время молчал и ждал, пока она успокоится.

– Что ж, сынок, мы были вместе двадцать пять счастливых лет, – произнесла она вслух. – Какого черта! Уж лучше двадцать пять счастливых лет, чем сто безрадостных. Правда? И потом… у меня еще есть Дженис и Джои… и так много друзей, которые сегодня все придут на похороны.

Похороны… Она снова вздохнула и поднялась со стула. Что ж, сейчас она простилась с сыном. То, что состоится через три часа, пережить будет уже легче.

На похороны Грега Рестона собрались триста пятьдесят полицейских со всей Миннесоты. Патрульные машины заполонили весь паркинг возле церкви. Зрелище было впечатляющим: полицейские заходили в церковь по двое, одеты они были в униформу – бледно-голубую, синюю, коричневую; белая выделяла среди них капитанов и старших офицеров. Здесь были представители всех полицейских управлений из семидесяти восьми округов штата. Они шли нескончаемым потоком, и вскоре помещение лютеранской церкви было переполнено и пестрело всеми цветовыми оттенками, словно полотна импрессионистов.

Ли Рестон, наблюдавшая за их движением, изумилась. Как их много! Какое грандиозное шествие! Внезапно от разноцветной толпы отделилась темно-синяя фигура.

– Здравствуйте, миссис Рестон. – Кристофер снял фуражку и держал ее под мышкой. Увидев его в форме, Ли, привыкшая к его довольно свободной одежде, вновь удивилась. При всех регалиях – в темно-синей форме, галстуке, с именной биркой, повязкой на рукаве, кобурой на кожаном ремне – Кристофер смотрелся гораздо солиднее, старше своих лет, и держался тоже соответственно. Она испытала необъяснимую гордость за него и в очередной раз, но уже по-иному, отметила его мужественность.

– Здравствуй, Кристофер.

Они очень сдержанно пожали друг другу руки, но в их глазах промелькнули молчаливая солидарность и поддержка, чувства искренние и глубокие, не сравнимые с официальными соболезнованиями тех, кто скорбит сегодня, но забудет обо всем уже завтра. В его рукопожатии Ли почувствовала огромную внутреннюю силу и, сама того не ожидая, ответила на него совсем не так, как полагалось скорбящей матери ответить на сочувствие скорбящего друга. Это был молчаливый диалог женщины с мужчиной.

Он повернулся к ее детям.

– Привет, Дженис, Джои…

Хотя он и обращался ко всем троим, его следующая фраза была адресована именно Ли:

– Когда погиб Грег, пришел капеллан и долго говорил с нами. Я забыл вам рассказать. Так вот: он сказал, что во время их последнего разговора Грег признался в том, что ему очень нравится служба в полиции и что ему жаль ребят, которые ненавидят свою работу. Грег сказал тогда Вернону Уэндеру: «Я люблю свою работу, потому что мне нравится помогать людям». Я подумал, что вам приятно будет услышать это именно сегодня. Грег очень гордился тем, что он полицейский.

– Спасибо тебе, Кристофер.

Он прокашлялся и взглянул на столпившихся вокруг коллег.

– Позвольте представить вам офицеров, которым оказана честь нести гроб.

Когда церемония представления была окончена и Ли пожала всем руки, приняв соболезнования, Кристофер вновь обратился к ней все так же официально:

– Вашего сына очень любили в полиции, миссис Рестон.

– Я… я так ошеломлена… вас здесь сегодня так много.

– Здесь полицейские со всего штата.

– Но так много…

– Так бывает всегда, когда уходит один из нас.

– Но я думала, так положено только в случае гибели на боевом посту.

– Нет, мэм.

Повисло молчание. Во взгляде Кристофера она прочитала извинение за то, что сегодня ему приходится выдерживать официальный тон после столь тесного общения все эти три дня.

– Хватит ли у вас сил выдержать сегодняшнее? – спросил он уже теплее.

Ли изобразила слабую улыбку и кивнула.

– Дженис? Я весь к твоим услугам. Джои… рад был нашей вчерашней прогулке. Если тебе захочется повторить ее, звони обязательно. Может быть, в следующий раз мы сможем прокатиться в патрульной машине… разумеется, за рулем буду я.

Он улыбнулся Джои; тот слегка улыбнулся в ответ. Затем Кристофер в окружении коллег прошел дальше, к другим родственникам Грега.

Для Ли отпевание в церкви прошло совсем не так, как она себе представляла: она воспринимала все абсолютно отчетливо и ясно. Ее прощание с сыном уже состоялось, теперь же она видела, как это совершают остальные.

Кристофер, величественно выпрямившись, нес гроб вместе с пятью другими офицерами. Глядя на него, Ли представляла своего сына в форме, которой он так гордился, – так же, как и его коллеги.

Белые цветы, что она приготовила утром, усыпали гроб. Если бы собравшиеся знали, что букеты составляла она сама, они бы плакали еще горше.

Ллойд произнес надгробную речь с улыбкой на лице, и ему даже удалось развеселить всех своими воспоминаниями о проделках маленького Грега.

Дженис и Джои ни на минуту не отпускали рук матери.

Преподобный Альдеккер, простуженный, во время молитвы несколько раз чихнул.

Салли Умланд бесподобно сыграла на органе, но другой солист был в отпуске, а приглашенный – новичок – исполнил свою партию так себе.

Мать Ли – да простит ее Господь – в своем новом черном костюме, купленном специально к случаю, с некоторым осуждением взирала на пестрые летние наряды окружавших ее женщин.

Что ни говори, но присутствие на похоронах столь многочисленного отряда стражей порядка поддержало Ли, наполнило ее сердце гордостью и вселило уверенность в своих силах.

После службы траурный кортеж, следующий на кладбище, растянулся мили на полторы. Автомобили шли с включенными фарами. Дежурные постовые перекрывали движение на перекрестках и снимали фуражки, прижимая их к сердцу.

На кладбище полицейские окружили могилу Грега плотным кольцом, оставив лишь узкий коридор, по которому пронесли гроб. Священники прочитали молитву, прозвучала барабанная дробь, и шесть офицеров разрядили карабины в прощальном салюте. Тело предали земле. Все было кончено.

Машины разъезжались одна за другой. Родственники задержались у могилы, к ним подходили друзья с прощальными соболезнованиями. Старая тетушка Грега, подобрав упавшую с гроба гардению, спрятала ее на память. Люди шли к машинам, взявшись за руки, – медленно, задумчиво, по-новому переживая ценность жизни, голубизну неба, зелень земли, пока еще дарованные им.

Идя с детьми к машине, Ли невольно отметила, как утопают в густой траве ее высокие каблуки. Странная мысль вдруг пришла ей в голову: а в какой еще ситуации она могла бы брести по траве на высоких каблуках?

И сама ужаснулась. Боже, о чем она думает? Какие глупости лезут ей в голову в столь печальный момент? На самом деле они-то и были своего рода лазейками из бездны горя. Пока она думала о траве, высоких каблуках, глаза ее оставались сухими.

Остались позади еще два часа, проведенные уже в зале, где были накрыты поминальные столы, – среди запахов кофе, горячих блюд с томатным соусом и бананового желе. И вновь Ли принимала соболезнования.

С Грегом пришли проститься его школьные друзья, полицейские и их жены, клиенты ее магазина, бывшие коллеги Билла, поставщики аксессуаров для магазина, члены лютеранской конгрегации, с которыми она была едва знакома, школьные приятели Дженис и Джои, некоторые из них – с родителями… Были и спортивный тренер Грега, учительница английского, которая принесла с собой стихотворение, написанное Грегом в девятом классе. Пришли даже те, кто помнил Грега еще двенадцатилетним мальчишкой-посыльным.

– Не верится, – повторяла Ли снова и снова. – Не верится. Столько людей!..

– Он запал в сердца многих, – ответила ее мать.

И пройдут еще годы, прежде чем затянутся в этих сердцах раны, нанесенные его смертью. Тяжело придется возлюбленной Грега Джейн Реттинг. И Нолану Стигу, который сейчас робко подошел к Ли и попросил на память какую-нибудь вещицу, принадлежавшую Грегу. И Дженис, которой предстоит пересесть за руль его автомобиля. Джои, к которому перейдет его коллекция пленок и дисков. Его старикам, которые хранят фотографию внука на стене в гостиной. И Кристоферу Лаллеку, которому суждено возвращаться в опустевшую квартиру.

Когда все стали расходиться, Крис был в числе немногих, кто задержался, помогая усталым, разгоряченным официанткам собирать складные металлические стулья, относить грязные кофейные чашки.

Ли стояла около двери в окружении родни. Обсуждали, что еще предстоит сделать в ближайшие дни: провести учет пожертвований, написать благодарственные письма, послать цветы в дома престарелых. Пег Хилльер вручила Ли поминальную книгу и маленькую белую коробочку со словами:

– Это книга соболезнований и открытки. Что ты намерена делать с нераспечатанными письмами? Хочешь, чтобы мы их забрали с собой, или сама займешься ими?

Ли бросила взгляд на Кристофера, который стоял в стороне, ожидая, пока она освободится. Ей хотелось броситься к нему, умоляя: «Пригласи меня прокатиться в своем новом автомобиле, увези отсюда, я не могу больше слышать эти голоса, видеть эти заплаканные лица, я устала от своих скорбных обязанностей! Увези меня отсюда!»

Но вместо этого она продолжила разговор с матерью, поблагодарила родственников, выразила признательность церковным служителям и официанткам, которые уже заканчивали уборку помещения, и вышла на улицу с пачкой нераспечатанных соболезнований.

На свежем воздухе ей стало легче. Джои и Дженис устроились на траве в тенистом уголке сада в окружении друзей – своих и Грега. Здесь были Ким, Нолан, Сэнди, Джейн, Денни Уитман. Ли поискала глазами Кристофера, но его поблизости не было. Не было и «эксплорера». И она почувствовала легкое разочарование. Хотя и прекрасно сознавала, что не вправе требовать от Кристофера постоянного участия. Он и так уже сделал больше, чем от него требовалось.

– Что, Кристофер уже уехал? – крикнула она, обращаясь к молодежи.

– Да, – ответила Дженис. – Он просил передать тебе, что, к сожалению, не смог проститься с тобой, – ты была очень занята.

– О!

– Он сказал, что позвонит.

Ли отвернулась, стараясь скрыть свое огорчение. А она-то думала, что они поедут домой, вытащат на террасу пару шезлонгов, может, даже откроют пару бутылок пива и просто молча посидят вдвоем. Она не знала почему, но ей хотелось сегодня вечером побыть именно с ним. Не с детьми, не с родителями, не с соседями или друзьями, с которыми пришлось бы все время говорить, отвечать на вопросы, подавать еду и убирать грязную посуду, следить, чтобы всем было • уютно, слушать чужие рассуждения. А ей хотелось одного – посидеть в тишине и разделить с кем-нибудь свое молчание.

Но ведь там, на траве, сидели ее дети, и она не могла сказать им: «Оставьте меня ненадолго одну».

– Вы готовы ехать домой? – позвала она детей.

– Конечно, но ты не против, если с нами поедут ребята?

Ли подавила вздох. Разумеется, детям тоже нужна была разрядка.

– Прекрасно, – ответила она.

Они встали с земли, отряхнув с себя травинки, и Ли поняла, что потребуется еще какое-то время, прежде чем жизнь войдет в привычное русло и она сможет принадлежать самой себе.

Глава 5

В сгущавшихся летних сумерках Кристофер возвращался домой. Он совершенно упустил из виду, что сегодня понедельник, и потому скопление машин на улицах его несколько удивило. Но жизнь шла своим чередом, и люди спешили с работы, останавливаясь у булочных, чтобы купить домой хлеба, выстраивались в очереди у автозаправок. Последние четыре дня вырвали его из привычной обыденности, и бурлящая вокруг жизнь шла вразрез с его душевным состоянием. Прохожие казались ему черствыми, бездушными созданиями, хотя он прекрасно понимал, что никто из них не знал о смерти Грега Рестона и не догадывался о том, что перед ними человек, возвращающийся с похорон друга.

Мысль о том, что его ожидает пустой дом, резко поубавила скорость его автомобиля. В глазах ожила сцена: маленькие Рестоны на траве в окружении друзей. Он хотел было присоединиться к ним, но подумал, что староват для этой компании. Он явно не вписывался в нее. Единственным человеком, с которым он действительно хотел бы остаться, была Ли, но для нее он был слишком молод, так что и здесь его присутствие было не к месту. Да он и так уже злоупотребил ее гостеприимством. В конце концов, он ведь не член ее семьи.

Пойти ему было некуда, и он отправился домой.

В квартире было тихо и душно. Он вышел на балкон. Внизу, под окнами, зеленели лужайки Гроув-парка, а вдали, за широкой полосой густых лесов, поблескивала Миссисипи. Солнце еще не село, и его последние лучи скользили по зеленым верхушкам деревьев и крышам парковых построек. На лужайке в разгаре был пикник, который устроила своим ребятишкам парочка молодых мам. Пахло жареным мясом. Дети резвились, надувая жвачки до размеров бейсбольного мяча, до Криса доносились счастливые детские возгласы: «Посмотрите на этот! Посмотрите на этот!»

Ему, сколько он помнил, никогда не устраивали праздников.

Он вернулся в комнату, ослабил узел галстука, расстегнул рубашку, вытянув ее из брюк, открыл холодильник и достал баночку «Спрайта». Сделав глоток, он вдруг заметил, что горит красная лампочка на автоответчике.

Он перемотал пленку. Вскоре раздался мальчишеский голос:

– Эй, старик, что еще с тобой стряслось? Ты же обещал, что мы куда-нибудь отправимся в этот уикэнд. Обещал позвонить. Черт возьми, старик, ты, оказывается, такой же, как все они. Никогда не держишь слова! Можешь мне больше не звонить. Не трудись! Мне есть чем заняться. Я не собираюсь сидеть и ждать, когда позвонит говнюк вроде тебя.

Щелчок!

Джуд.

Черт возьми, он совсем забыл про Джуда. Крис устало смотрел на автоответчик.

Джуд Куинси, двенадцати лет, чернокожий, магазинный воришка, прогульщик, гроза школьного инвентаря, угонщик велосипедов, брошенный сын двух наркоманов, вылитый Кристофер Лаллек в этом возрасте.

Бедный оболтус. Это уж точно. Его мать и так называемый отец были белыми. Джуд был светло-коричневым. Может, поэтому старик и поколачивал его время от времени, а заодно и его мать, выбивая дурь из обоих.

Крис снял трубку и набрал номер.

– Да-а, говори, – ответил детский голос.

– Джуд?

Пауза. И вслед за ней:

– Ну, чего тебе, парень?

– Я получил твой привет.

– Ну и что с того?

– Слушай, хватит, а?

– Хватит? Старик, да ты обманул меня! Я тут сижу весь уик-энд, жду, когда ты отвезешь меня на озеро… А он, видите ли, и не думает звонить. Да ты из меня просто посмешище сделал! Мой приятель Нойз верно говорит, что я все выдумал насчет тебя! Станет полицейский тратить время на такого ублюдка, как я!

– Ты опять употребляешь это слово?

– А почему бы и нет, черт возьми?

Кристофер закрыл глаза и потер лоб, осторожно подбирая слова для дальнейшего разговора.

– Что-нибудь случилось, Джуд?

– Здесь всегда что-нибудь да случается. Наше местечко этим славится.

– Что-нибудь особенное произошло?

– Чего пристал? Давай вали на озеро со своими вонючими дружками!

– Что они тебе сделали, Джуд?

– Да ничего, я же сказал!

– Так, значит, с тобой все в порядке?

– Тебе-то что за дело?

Крис решил зайти с другой стороны.

– Знаешь… я ведь вот почему спрашиваю… Мне нужно, чтобы сейчас со мной рядом был друг.

Эти слова возымели действие. Такие дети, как Джуд, с пеленок привыкали к тому, что они никогда и никому не нужны.

– Ты меня интригуешь, старик.

Помимо всех прочих «достоинств» у Джуда к тому же наблюдалось эдакое раздвоение личности. Иногда он говорил, как полуобразованный белый ребенок, иногда же срывался на самый грязный жаргон.

– У тебя есть час времени? – спросил Крис.

– Для чего?

– Прокатиться со мной. Я заеду.

– Только не сюда.

– Куда скажешь.

Джуд на мгновение задумался.

– У «Семь-одиннадцать», как обычно.

– Хорошо. Дай мне пять минут, я только скину форму.

Когда Крис подкатил к магазину «Семь-одиннадцать», Джуд уже стоял возле витрины, прислонившись спиной к стеклу, а подошвой башмака упираясь в кирпичную стену. Руки его по локоть утопали в карманах черной с зеленовато-желтым рисунком куртки. Под ней была застиранная лиловая рубашка, которая по размеру вполне сгодилась бы Майклу Джордану. Волосы у Джуда были черные и кудрявые; над левым ухом высвечивалась зигзагообразная молния, выбритая неумело, похоже, отцовской бритвой.

Джуд молча проследил, как ворвался на стоянку «эксплорер», и лениво затушил сигарету о стену, всем своим вид ом показывая, что ему совершенно наплевать, если кто-то и обзавелся новым красным грузовичком с такими клевыми щетками, козырьком и хромированными колесами. Джуд так и не сдвинулся с места, лишь вращал глазами, оглядывая автомобиль и водителя. Затормозив возле него, Крис выглянул в окно.

– Эй, ты! – позвал он.

– Что это ты вздумал говорить, как черномазый?

– Что это ты вздумал говорить, как черномазый?

– Я и есть черномазый.

– Может, и так, но не стоит прикидываться придурком, если хочешь чего-нибудь добиться в этом мире. Давай садись.

Джуд нехотя оторвался от стены и тяжелой походкой, шаркая подошвами по асфальту, двинулся к машине.

Взобравшись, он хлопнул дверцей и растянулся на переднем сиденье.

– Пристегнись. Ты ведь знаешь правила.

– Чертов полицейский.

– Это точно. А теперь пристегнись.

Джуд повиновался. Устроившись, он сразу начал ныть, ковыряя пальцем и без того изрытое прыщами лицо.

– Ну что привязался? Если бы я мог, я бы превратил тебя сейчас в кого-нибудь. Даже учителя в школе не могут заставить нас говорить по-другому. Это наш язык. Мы должны сохранять свою культуру.

– Я не твой учитель, но, если ты спросишь меня, я отвечу, что то, что ты на самом деле сохраняешь, не имеет никакого отношения к культуре. И, кстати, в кого же ты собираешься превратить меня?

– В кого-нибудь.

– В кого-нибудь… – Крис, ухмыльнувшись, покачал головой.

– Да, в кого-нибудь. В энтого твоего капитана, вот в кого.

– Энтого? Слушаю тебя – уши вянут. Я же говорил тебе: если хочешь когда-нибудь выкарабкаться из своей помойки, стать человеком, иметь такую же машину, хорошую работу, куда бы ты ходил прилично одетым, если хочешь, чтобы тебя уважали, возьми себе за правило говорить правильно, как умный человек, которым я тебя и считаю. Я бы мог еще смириться с твоей дикарской речью, будь она для тебя естественна. Но ведь когда я впервые поймал тебя на той афере со скидками, ты изъяснялся совсем не так, как это принято в твоем квартале.

– Старик, да ты же ни черта не знаешь о моем квартале, так о чем же ты говоришь?

– Это я-то не знаю! Сколько раз в месяц, по-твоему, мне приходится мотаться туда по вызовам?

– Мне всего лишь двенадцать лет. Ты не должен говорить со мной в таком тоне.

– Вот что я предлагаю: давай заключим сделку. Я буду говорить с тобой любезно, в случае если и ты станешь подобрее. И, в первую очередь, выкинь из своего лексикона всю матерщину. Во-вторых, начинай произносить слова так, как учили тебя еще в первом классе. Нет такого слова: «энтого», есть слово «этого».

Джуд презрительно скривил рот и, отвернувшись к окну, тихо выругался.

– Я знаю, что ты нарочно это делаешь. Хочешь походить на своего отца?

– Он мне не отец.

– Может, и нет, но ведь он вас содержит.

– Да, и еще покупает сыр и снег.

«Сыр» и «снег» означали марихуану и кокаин.

– Так вот, значит, что произошло?

Джуд заерзал и уставился в окно.

– Ну и что ты собираешься делать? Опять упечь меня в детприемник? – пренебрежительно спросил он.

– Ты сам этого хочешь?

Джуд ответил гордым молчанием. Те, кто частенько попадал в такого рода заведения, относились к этому с известной долей цинизма. Бедным детям, хотя и нуждавшимся в защите от своих непутевых родителей, приходилось несладко, когда они попадали на два-три дня в детские приемники, отсиживаясь там, пока работники социальных служб урезонивали их домочадцев. Результат всегда был одним и тем же. Родители клятвенно заверяли инспекторов, что исправятся, на день-два утихали, а потом опять ударялись в пьянство и наркоманию.

– Хорошо, я расскажу тебе, – сдался наконец Джуд. – В субботу вечером у них опять была гулянка. Приходила куча друзей. Напились до одури и устроили танцы нагишом…

– Танцевали голыми?

– Да-а. Ну, ты знаешь.

Джуд смерил Криса взглядом, в котором смешались и безразличие, и вызов.

– Потом кому-то захотелось сменить партнеров, и завязалась драка. Старик ударил мать, выбил ей зуб, она кинулась на него…

– Тебя кто-нибудь ударил?

– Нет.

– Точно?

Джуд промолчал.

– А ты что сделал?

– Удрал через окно. Пошел в «Семь-одиннадцать» и позвонил тебе, как ты просил. Но тебя не было дома. Где ты пропадал, черт возьми?

– Я хоронил своего лучшего друга.

Если бы Джуд был еще на двенадцать лет постарше, это известие, возможно, и тронуло бы его. Но это был Джуд, и его энергии не хватало на то, чтобы реагировать на чужие проблемы. Борьба за собственное выживание отнимала все его силы. Он лишь полуобернулся и спросил:

– Кого?

– Грега. Он погиб в автокатастрофе в пятницу.

Джуд какое-то время осмысливал сказанное. Выражение его лица оставалось бесстрастным, но в глазах угадывалось некоторое умственное напряжение. Вскоре он опять отвернулся к окну.

– Хреново, старик.

Крис ничего не ответил.

Они какое-то время ехали молча, потом Джуд спросил:

– Ну, так ты чего, здорово переживаешь?

– Да. Мне его не хватает. Тяжело одному в квартире.

Они еще помолчали. Крис чувствовал, что Джуд задумался, пытаясь понять, что такое смерть близкого друга, и, когда он заговорил, в голосе его уже не было прежней враждебности. С выражением чувств словами у Джуда было неважно – будь то печаль или восторг, поэтому он вновь повторил:

– Хреново, старик.

Прошло еще какое-то время, и Крис спросил:

– Ты есть хочешь?

Джуд пожал плечами и отвернулся. Крис подкатил к закусочной для автомобилистов и заказал двойную порцию жареных цыплят, полпорции салата, четыре пакетика кисло-сладкого соуса и два пакетика молока. Они доехали до лодочной пристани и сели за столик, наблюдая, как скользят по воде лучи заката.

– Извини, что не смог заехать к тебе в субботу вечером, – сказал Крис.

– Мне жаль, что так случилось с твоим другом.

– Но все равно я должен как-то пережить это. Никто не говорил, что жизнь справедлива.

– Я тоже не слышал.

– Как бы то ни было, надо жить. Ты меня понимаешь?

Джуд доел цыпленка и кивнул.

– Ешь и салат. Тебе полезно. И выпей все это молоко.

Джуд икнул несколько раз и вытер рот рукой.

– Этот твой друг… у него были родные, которые о нем заботились, или он был, как мы с тобой?

– У него хорошая семья. Лучше не бывает.

Джуд, наклонив голову, разглядывал свои изношенные драные ботинки.

– Хочешь, я тебе кое-что расскажу? – спросил Крис и немного помолчал. – Мальчишкой я всегда завидовал ребятам, у которых были приличные родители. Я даже презирал их, никогда не разговаривал с ними, понимаешь? Но вся проблема-то была в том, что я тем самым наказывал лишь себя, ведь у меня не было друзей. А жить без друзей хреново. Когда я вырос, я понял, что никто не виноват в том, что мои родители – алкоголики. А я мог бы и дальше жить, обидевшись на все человечество. Но преодолел обиду и увидел, что в мире полно замечательных людей. И тогда я решил, что непременно стану тоже одним из них, ни за что не буду похож на своих стариков. Вот почему я стал полицейским.

Они еще долго молчали, поглощенные своими мыслями. Наконец Джуд разделался с едой, и они вернулись к машине. Подойдя к «эксплореру», Джуд сказал:

– Классная тачка у тебя, старик. Когда-нибудь и у меня будет такая же.

На следующий день Крис вышел на работу. Его первое дежурство пришлось на ночное время – с одиннадцати вечера до семи утра, с перерывом на полчаса, как положено. В раздевалке потрескивал радиоприемник, висевший на стене, хлопали металлические дверцы шкафов, офицеры тихонько переговаривались между собой. К Крису подошел Ноукс, положил руку ему на плечо.

– Как ты, Крис?

– В раздевалке как-то неуютно без него.

– Да уж, это точно. – Ноукс потрепал его за шею и отошел к своему шкафу переодеться.

Крису редко выпадало дежурить вместе с Грегом – в их управлении служили двадцать девять офицеров, но, когда все-таки их дежурства совпадали, они, сталкиваясь в раздевалке, острили, подшучивали друг над другом. Сегодня вечером ему этого так не хватало!

Крис натянул пуленепробиваемый жилет и рубашку, завязал галстук перед крошечным зеркальцем на дверце шкафа, в уголках которого офицеры обычно пристраивали свои семейные фотографии. Его же коллекция состояла лишь из одной – на ней они были запечатлены вместе с Грегом на фоне патрульной машины. Он загрузил свой пояс всем необходимым снаряжением: здесь были рация в кожаном чехле, связка ключей, фонарь, резиновые перчатки, наручники в чехле, девятимиллиметровый «беретта» в кобуре с двумя запасными обоймами. Экипировка добавила к его весу еще тридцать шесть фунтов, и сегодня он ощущал тяжесть каждого. За пятнадцать минут до начала смены он доложил о себе патрульному офицеру и присоединился к остальным четырем дежурным, которые смотрели последние новости по специальному полицейскому телеканалу. Однако сегодня телеэкран не привлекал особого внимания офицеров. Всех гораздо больше волновали подробности похорон Грега. Криса спрашивали о семье Рестонов, интересовались, собирается ли он подыскивать себе нового компаньона. Кто-то передал ему сводку происшествий за последние дни, и он просмотрел информацию о пропавших гражданах, угнанных автомобилях, ознакомился с присланными из тюрем по факсу ордерами на арест. Потом прошел в комнату связи, поздоровался с диспетчером и просмотрел отчеты дежурных за последние четыре дня, в которлх фиксировался каждый звонок в участок. Хотя городок Анока с населением в семнадцать тысяч человек находился всего лишь в двадцати милях от Миннеаполиса, преступность здесь была намного ниже, чем в большом городе, так что и штат полицейских держали небольшой.

В субботу вечером полицейское управление ответило на двадцать три звонка, в воскресенье вечером – всего на семнадцать. Поводы для жалоб тоже не отличались разнообразием: подозрительные лица, нарушение порядка, ограбление, мелкое хулиганство. Просмотрев бумаги, Крис положил их на место и вдруг подумал о том, что, хотя мысли о Греге и преследовали его неотступно, с особой силой он напоминал о себе именно здесь, в этих стенах. И все равно хорошо вновь окунуться в работу, почувствовать себя при деле.

Он взял со стола в комнате дежурного свою фуражку и сказал:

– Я уехал, ребята.

– Я тоже, – сказал Ноукс, и они вместе направились к своим патрульным машинам.

Он провел эту ночь, как и сотни других прежде, охраняя покой спящего города. Он объезжал улицы. Иногда просто сидел в машине, вслушиваясь в монотонный голос диспетчера по радио. Поступил сигнал о бытовой ссоре, и они с Ноуксом оба выехали на место происшествия, обнаружив квартиру незапертой, а телевизор включенным при полном отсутствии хозяев. Соседи, которым достучался Крис и которым попытался задать кое-какие вопросы, обрушили на него поток грязной брани. Он вернулся в машину и продолжил объезд улиц, пока не получил от диспетчера задание выехать по сигналу тревоги с пульта охраны жилого дома. Установив, что сигнал ложный и вызван осевшей панелью потолка, он опять возвратился на стоянку возле Карпентерс-холла и, устроившись с радаром в тени пушистой ели, стал следить за движением по мосту через Миссисипи.

Тогда-то он и подумал о том, что находится совсем рядом от Бентон-стрит. Всего девять домов отделяют его от Ли Рестон. Она сейчас, должно быть, уже в постели – интересно, спит ли она? Отдыхает от этих кошмарных четырех дней или лежит, уставившись в темноту, в печальных воспоминаниях? Он завел мотор и выехал со стоянки сначала на Ферри-стрит, а потом свернул налево, на Бентон. Здесь было темно и тихо. Казалось, единственным источником света была пара кошачьих глаз, устремленных на него с обочины. Крис почти крался, подъезжая к дому Ли. Света нигде не было, дверь гаража закрыта. Старая машина Дженис стояла у обочины. «Тойоты» Грега не было видно. Вероятно, ее поместили в гараж.

«Спишь ли ты? – думал он. – Или лежишь с открытыми глазами, моля Господа, чтобы ниспослал тебе сон? А может, недоумеваешь, чьи это огоньки так медленно скользят по Бентон-стрит в столь поздний час? Ты не волнуйся. Это я, охраняю ваш покой. Работала ли ты сегодня в своем магазине или осталась дома, писала благодарственные письма? Вижу, гараж у вас закрыт. Так-то лучше. Теперь закрывай его на ночь всегда, о'кей? Как дети? Думаю, они помогают тебе, ради них ты сможешь обрести силы, чтобы жить дальше. У нас сегодня в раздевалке было грустно, шкаф Грега закрыт на замок, и некому было его открыть. Наверное, все мы привыкнем к этому, но не сразу. Должно пройти какое-то время, не так ли?»

В три ночи он плотно поел в ресторане Перкинса.

В пять, едва зарозовело небо на востоке, вновь проехал по ее улице.

В шесть он повторил маршрут и обнаружил, что спринклер уже вовсю работает, орошая лужайку перед домом. Значит, она уже встала. Что она сейчас делает – пьет ли кофе на кухне, как пили они вместе два дня назад? Трудно было удержаться, чтобы не остановиться и не напроситься на чашечку.

В семь он повесил свой пуленепробиваемый жилет в шкаф и отправился домой спать.

Днем, в половине второго, его разбудил телефонный звонок.

– Здравствуй, Крис, это Ли.

– Ли… – Он, еле продрав глаза, повертел головой в поисках часов. – Привет.

Голос его звучал так противно, как будто соскабливали краску с двери.

– О… я тебя разбудила?

– Ничего страшного. Все в порядке.

– Извини. Конечно, нужно было сначала позвонить тебе на работу, узнать твое расписание, а потом уж звонить домой. Ты работал сегодня ночью?

– Да, но все нормально. – Он прислонился к спинке кровати, подложив под голову подушку. Сквозь жалюзи тонкими лучиками пробивалось солнце.

– Мне действительно очень жаль, что так получилось.

– Да я в любом случае встаю около двух. И хватит вам переживать из-за такого пустяка.

Он протер глаза, подумав о том, что она может звонить и будить его хоть каждый день, он не рассердится.

– Я все равно хотел тут днем кое-чем заняться. Надо отогнать «эксплорер» на станцию – пусть проверят: не нравится мне этот стук в дверце.

– Все уже прокатились на твоем «эксплорере», кроме меня. Как ты, доволен машиной?

– Обожаю ее. Как-нибудь я вас обязательно прокачу, и вы сами убедитесь. Джои она тоже понравилась.

– Я уже это поняла. Ты разрешил ему сесть за руль.

– Надеюсь, вы не против.

– Нет, конечно же нет. Если бы на твоем месте был кто-нибудь из его друзей, я бы сошла с ума, но с тобой… нет повода.

– Мы немного поговорили с ним… о Греге. Так, выпустили пар.

– Ему это было очень нужно – поговорить с мужчиной.

– Как Дженис?

– Она очень расстроена и много спит. Ей, судя по всему, придется труднее, чем Джои.

– А вы… Ладно, не буду задавать вам этот дурацкий вопрос. Лучше скажите, чем вы занимаетесь.

– Пытаюсь внушить себе, что пора приниматься за работу. Это очень тяжело, когда в голове такая сумятица. Мне кажется, я не смогу ни на чем сосредоточиться. Но скоро все равно придется идти, надо сменить Сильвию. Ей ведь пришлось тянуть за двоих. Сегодня у меня опять дела, связанные с похоронами. Кажется, им не будет конца. Я, собственно, поэтому и звоню. Насчет вещей Грега.

– Я же говорил вам, что не стоит с этим торопиться. Вам вовсе не обязательно вывозить их отсюда сейчас. Заберете, когда будете в полном порядке.

– Я знаю, но это висит на мне тяжким грузом. Я уж хочу покончить со всем сразу. Если тебе будет удобно, я бы могла подъехать в воскресенье. Магазин в этот день закрыт, а Дженис и Джои помогут мне.

– У меня как раз ночное дежурство в воскресенье, так что целый день я буду дома. Можете приехать в любое время.

– Ты сказал, что обычно встаешь около двух?

– Ничего, встану и в полдень.

– Пять часов сна? Кристофер, этого мало.

– Хорошо, как насчет часа дня?

– В два будет лучше. Я вовсе не хочу нарушать твой сон. Вы, полицейские, и так недосыпаете.

– Хорошо, в два. А как вы думаете перевозить его мебель?

– Наш сосед Джим Клементе обещал дать свой пикап.

– Вы сумеете вести его или мне приехать за вами?

– Джим предложил мне свои услуги, но я прекрасно справлюсь сама. Так что до встречи в воскресенье, в два.

– Отлично.

– И… Кристофер?

– Да?

– Пожалуйста, поспи еще немного. Мне так неловко, что разбудила тебя.

В тот же вечер за ужином она хотела спросить детей, смогут ли они помочь ей в воскресенье. Но ее опередил Джои, объявивший о том, что Денни Уитман пригласил его в воскресенье на озеро.

– О… – Ли так и застыла с миской запеченного картофеля в руках. – А я-то думала, мы все втроем съездим на квартиру Грега, соберем его вещи. Я рассчитывала на вашу помощь.

Она поставила миску на стол и села. Джои начал деловито накладывать себе в тарелку картофель и одновременно ныл:

– Почему в воскресенье? Разве нельзя это сделать в субботу, чтобы я все-таки поехал на озеро с Уитманами? Они туда ездят только по воскресеньям…

Ли постаралась не обидеться, лишний раз напомнив себе, что Джои всего лишь четырнадцать. В этом возрасте еще не совсем представляют себе заботы и нужды взрослых, особенно в подобной ситуации. Безусловно, и Уитманы пригласили его с собой из лучших побуждений, понимая, что сейчас Джои как никогда нужна разрядка.

– Дженис? – взглянула она на дочь.

Дженис отложила вилку и устремила взгляд в окно. Глаза ее заблестели от подступивших слез. На тарелке ее самое любимое блюдо так и осталось нетронутым.

– Мам, я… я еще не готова к этому. Нельзя ли отложить это на время?

Ли тоже опустила вилку.

Дженис добавила:

– И, кроме всего прочего, в воскресенье у меня рабочий день. – Дженис работала клерком в торговом центре Норттауна. – Боюсь, если я не появлюсь на работе в ближайшие дни, я могу ее потерять, и как тогда деньги для колледжа? Нельзя ли все-таки отложить это ненадолго, мам?

Ли успокаивающе прикоснулась к руке дочери.

– Конечно, можно, – тихо сказала она. – Кристофер говорил, что нет никакой необходимости торопиться.

Дженис моргнула, и стоявшие в глазах слезы упали на стол. Она высвободила руку, вытерла глаза и, снова взяв вилку, подцепила картофель с ветчиной. Но, взглянув на еду, задумчиво произнесла:

– Мам, что-то мне сегодня не хочется есть.

И подняла на Ли заплаканные глаза.

– Картофель у тебя отменный, честное слово. Но может, мне… я не знаю… может, мне лучше пойти к себе ненадолго…

– Иди, конечно. Картофель подождет до завтра.

Когда Дженис ушла, Ли с Джои почувствовали себя совсем одинокими. Джои осилил лишь полтарелки и последовал примеру сестры.

– Мам, я тоже не голоден. Ты меня извинишь?

– Конечно, – сказала она. – Чем ты собираешься заняться?

– Не знаю. Может, схожу в парк, посмотрю пару бейсбольных матчей.

– Хорошо. Щи, – с пониманием поддержала она.

Он встал из-за стола и, немного помявшись, предложил:

– Хочешь, я помогу тебе убрать посуду?

– Я сама. Лучше поцелуй меня. – Он чмокнул ее в щеку, и она обняла сына. – Ну, иди, развлекайся, только возвращайся не позже десяти.

– Хорошо.

Джои вышел, а она все сидела за столом, прислушиваясь к тому, как сын достает свой велосипед, и вот уже откуда-то издалека донеслось его жужжание. Она все не двигалась с места, чувствуя себя всеми покинутой, не в силах встать, убрать со стола недоеденный ужин, помыть посуду. Это могло бы отвлечь ее, поднять настроение. Но она так устала, что ей даже не хотелось искусственно взбадривать себя. И она все сидела за столом, подперев рукой подбородок, устремив взгляд в окно. Можно было бы, конечно, пойти прополоть клумбы, обнести изгородью дельфиниумы, которые так разрослись и пышно цвели, нарвать букет для кухонного стола. Можно позвонить матери или Сильвии, предложить Дженис сходить в кино, выйти во двор и помыть машину, а потом сесть в нее и развезти по соседям оставленные блюда и формы для тортов. А еще можно нацарапать несколько благодарственных открыток.

Она вздохнула. Слишком устала она быть сильной, так хотелось хотя бы на один вечер возложить на кого-нибудь свои обязанности. Ее вдруг охватила апатия, преодолеть которую, казалось, было невозможно.

Она подняла голову и посмотрела в холл, где было светло от пробивавшихся сквозь стеклянную дверь косых лучей заходящего солнца. Как грустно: время ужина, а ты сидишь за столом одна. Мимо пронесся грузовик Джима Клементса. Джим работал на стройке и только еще возвращался домой с работы. Проехали две девушки на велосипедах. От их щебета Ли стало еще горше. Все кругом заняты чем-то, куда-то спешат…

Погруженная в свои мрачные мысли, она не сразу заметила, как к дому подъехала бело-черная патрульная машина. И в тот же миг она вскочила и бросилась к двери, навстречу своему спасению.

Выбежав на крыльцо, она увидела Кристофера. В полном обмундировании, он выходил из машины. Его неожиданное появление наполнило ее радостью.

Он захлопнул дверцу, но мотор не выключил и направился к дому. Она двинулась ему навстречу с какой-то совершенно необъяснимой легкостью, словно повинуясь неведомой силе. Для нее Крис всегда был одним из приятелей Грега, таким же мальчишкой. Но полицейский, что шел сейчас навстречу, был далеко не мальчик. Темно-синяя униформа добавила ему стати, солидности, зрелости, и это открытие застало ее врасплох. Фуражка его была надвинута на лоб, глаза скрывались под козырьком. Рубашка, безупречно отглаженная, пестрела всевозможными нашивками, значками и повязками. Галстук был аккуратно завязан под загорелым подбородком. Массивная портупея внушала уважение к ее обладателю, а пуленепробиваемый жилет увеличивал объемность его и без того мощной фигуры.

Они остановились возле машины; рядом пыхтел разгоряченный двигатель.

– Привет, – с улыбкой сказал Крис, снимая солнцезащитные очки.

– Привет. – Она засунула руки в передние карманы белых шорт. – Не ожидала увидеть тебя сегодня.

– Принесли письма для Грега. – И он протянул ей четыре конверта.

– Спасибо. – Она бегло просмотрела их. – Мне, наверное, надо сходить на почту и заявить об изменении адреса? Тоже неотложное дело. Я и забыла, сколько бумаг приходится оформлять, когда человек умирает. – Она взглянула на него. – Мне казалось, ты работаешь сегодня в ночную смену.

– Верно, должен был, но один парень попросил поменяться с ним.

Рация, висевшая на его поясе, начала верещать, и Крис, протянув руку, не глядя, прибавил громкости. Грег обычно делал так же. Ли никогда не могла понять, как это они умудряются расшифровать эти шипящие обрывочные звуки и при этом не прерывать беседы.

– Я встретил Джои по дороге. Он сказал, что идет в парк.

– Там летнее первенство по бейсболу, – объяснила она. – Пусть посмотрит. Все лучше, чем слоняться по дому, где все так мрачно и безотрадно.

– А как вы? Слоняетесь?

– Надо возвращаться на работу. Получается, что я злоупотребляю добротой Сильвии. Кристофер, насчет воскресенья…

Он ждал.

– Дети не смогут помочь мне. Джои едет на озеро с Денни, а Дженис пока еще не готова морально. Так что придется все отложить.

– Я помогу вам, – сказал он.

– Но ты и так столько сделал для нас.

– Я все равно собирался помочь вам с вещами Грега. Если вы все-таки хотите в воскресенье, мы вдвоем вполне управимся. Если хотите подождать детей – пожалуйста.

– Это нелегкое дело, – сказала она. – Я уже проходила через это, когда умер Билл. Знаю, как это может выбить из колеи.

– Тогда давайте побережем детей? – предложил он. И, помолчав, добавил, пристально глядя на нее: – Но мне сдается, что иногда вы немного устаете, оттого что приходится все время их щадить, а хочется, видимо, чтобы и они подумали о вас.

«Как точно», – поразилась она. Он угадал ее мысли. Сейчас, когда он вымолвил их, ей стало легче, и чувство вины, которое они обычно вызывали в ней, тотчас ушло.

– Откуда ты все знаешь? – спросила она.

По рации прозвучал гнусавый голос:

– Три-Браво-восемнадцать.

– Одну минутку, – сказал Крис, снимая рацию с пояса и поднося к губам. Ли никогда раньше не замечала, какие у него красивые, ярко очерченные губы.

– Три-Браво-восемнадцать.

Надтреснутый голос продолжал:

– Восемь-два-ноль Майн-стрит. Квартира Г-тридцать-семь. Слышна ругань. По всей вероятности, бытовая ссора с дракой. Никого из посторонних замечено не было.

– Принял, – сказал он, затем обратился к Ли. – Извините, я должен идти. – И опять нацепил темные очки. – Позвоните мне насчет воскресенья. Мне кажется, вам все-таки стоит дождаться детей. Но если вы решите не откладывать, то мы и вдвоем все сделаем.

Ли кивнула. Она бессознательно двинулась с ним к машине, постояла возле, пока он усаживался и записывал переданный по рации адрес, последила за тем, как он потянулся к радио на приборной доске и передал в эфир номер своей машины и время приема вызова.

– Три-Браво-восемнадцать в пути. Восемнадцать часов девять минут.

Вернув радио на место, он включил задний ход и крикнул в открытое окно:

– У вас усталый вид. Поспите немного.

Обычные слова на прощание, но он произнес их так просто, по-домашнему. Они прозвучали как мягкий упрек супруга, таивший в себе глубокую нежность и заботу. В ней всколыхнулось давно забытое.

Прижав руки к груди, она провожала его взглядом. Как и Грега, когда он, бывало, внимательно оглядевшись, выезжал со двора.

Машина Криса съехала с обочины, и он, выруливая на улицу, махнул рукой на прощание.

Он уже давно скрылся из виду, а она все стояла, глядя ему вслед.

На той же неделе она приступила к работе, окунувшись в успокаивающую рутину обыденности. В восемь утра она открыла магазин, сварила кофе, полила цветы, просмотрела журнал по уходу за растениями. Привычные обязанности отвлекали, хотя временами она ловила себя на том, что взгляд ее устремлен в пустоту.

Сильвия часто спрашивала: «Как ты, сестричка?» Пэт Голсуорти и Нэнси Макфаддон тоже сочувственно поглядывали на хозяйку. Ли машинально отвечала, что все в порядке, скрывая ото всех ужас, с которым ждала дня, когда ей предстоит разбираться с вещами Грега.

В воскресенье минуло девять дней, как умер Грег. Ли проснулась рано, до службы в церкви оставалось четыре часа. В половине седьмого она уже была в саду и, стоя на коленях, выдергивала сорняки, заполонившие клумбу с лилиями, моля о том, чтобы день этот уже кончился.

К двум часам воздух накалился до предела. Она надела вылинявшие зеленые шорты и свободную хлопчатобумажную рубаху. Превозмогая боль и страх, вывела из соседнего гаража пикап, на котором и отправилась к дому сына. Припарковав автомобиль, она с трудом поднялась в квартиру, прижимая к себе охапку сложенных картонных коробок.

Кристофер открыл ей дверь. Он был в отрезанных по колено голубых джинсах и белой майке-поло. Из комнаты доносился тихий голос Глории Эстефан, звучавший по радио. И никакой музыки кантри, которая лишний раз напомнила бы о Греге.

– Привет, – сказал Кристофер, принимая из ее рук коробки.

– Привет, – ответила она, все еще не решаясь переступить порог.

– Столько дел в такой прекрасный день!

Он заметил, как тяжело ей дается держать себя в руках. И вот уже что-то дрогнуло в ее лице – нервы сдали. Коробки посыпались на пол, и неожиданно она оказалась в его сильных руках, прижимавших ее к крепкой груди.

Спустя какое-то время Крис произнес:

– Думаю, вам все-таки стоило дождаться детей.

– Нет, со мной все будет в порядке. Обещаю. – Она отстранилась от него и глубоко вздохнула.

– Вы уверены?

Она решительно кивнула головой, словно лишний раз убеждая в этом саму себя.

Он знал, что Ли предстоит пережить очень тяжелый момент, и постарался сделать все от него зависящее, чтобы помочь ей.

– Я уже разобрал его кровать, отобрал компакт-диски и уложил их в коробку.

Она шмыгнула носом и сказала:

– Хорошо. Давай приступим.

Они прошли в спальню Грега, где возле стены были сложены матрас и доски от кровати.

– Я выстирал постельное белье. Оно здесь. – Крис указал на один из пакетов. – А тут завернуто все, что висело на стене и лежало на шкафах, – картины, плакаты. Значки за отличную стрельбу и все прочее – вот в этой коробке.

Он нагнулся и дотронулся до коробки из-под обуви.

– Я передал в управление его пистолет, наручники, рацию – все, что подлежало возврату. Я правильно поступил? Я подумал, что вам будет легче, если это сделаю я.

Она прикоснулась к его руке.

– Спасибо тебе.

Они принялись за работу. Пока она занималась вещами в шкафу, он загрузил каркас кровати в машину.

Когда все вещи из шкафа были упакованы в коробки, они вместе вынесли их на улицу; затем настала очередь и самого шкафа с ящиками, матраса. Когда все было уложено, пот с обоих струился градом.

Поднявшись в квартиру, они с наслаждением вдохнули ее прохладу. Работал кондиционер. Жалюзи на окнах, выходивших на запад, были опущены. По радио все еще передавали легкую музыку. Ли прошла на кухню и включила кран.

– Как насчет «Спрайта»? – спросил Кристофер, открывая холодильник.

– Было бы неплохо.

Он достал две баночки с водой, лед и стал наполнять стаканы, когда вдруг обернулся… и замер.

Ли стояла нагнувшись над раковиной и, зачерпывая пригоршнями холодную воду, ополаскивала лицо и шею. Волосы на затылке намокли и торчали короткими темными стрелками. Зеленые шорты чуть спустились, обнажив белую полоску нижнего белья. Она выключила кран и стала сушить лицо ладонями. Крис схватил полотенце и коснулся им ее левой руки.

– Спасибо. – Она машинально взяла полотенце и, накрыв лицо, начала похлопывать по нему так, как это умеют делать только женщины. Когда она наконец выглянула из-за полотенца, Крис уже стоял отвернувшись и разливал по стаканам воду.

– Ну и жара на улице, – сказала она.

Он протянул ей стакан.

– Это вас освежит.

Она взяла стакан и отпила воду. Он сделал то же самое, не отводя от нее взгляда. Лицо ее пылало от жары и напряжения, волосы слиплись. Белая рубашка была насквозь мокрой.

Он достал из заднего кармана брюк маленькую черную расческу.

– Вот, – сказал он и протянул ее Ли.

– О… спасибо. – Она без тени смущения взяла ее и причесалась, даже не взглянув в зеркало.

– Теперь, может быть, займемся кухней? – спросил он.

– Да, пожалуй. – Она оглядела шкафчики. – Что здесь?

– Это аппарат для приготовления попкорна. – Он открыл нижнюю дверцу шкафа. – Этот тостер Грег купил взамен старого, и еще набор стаканов, которые, как считал Грег, нам были очень нужны. Он еще принес из дома тарелки – мне кажется, вот эти, зеленые, и еще кувшин. Остальную посуду и серебряные приборы покупал я еще до Грега. Зелень и овощи у нас были общие, а насчет бифштексов мы договорились, что каждый будет покупать их себе сам. Там, в морозильнике, остались два его.

Говоря, Крис все время открывал и закрывал дверцы шкафов. Когда наконец он закончил, Ли сказала:

– Послушай, Кристофер, это же глупо. Я вовсе не собираюсь забирать вещи, которыми ты можешь пользоваться. Тарелки, что он взял из дома, вовсе не являются фамильной ценностью – так, старый хлам, уверяю тебя. Мне ничего из этого не нужно.

– И даже аппарат для попкорна?

– У меня есть свой.

– А тостер?

– Оставь себе.

– А как насчет бифштексов?

– Принеси их с собой на Четвертое июля. Каждый придет со своей едой. Я не хочу жарить индейку. Это было любимое блюдо Грега.

– Вы хотите сказать, что собираетесь устраивать пикник?

– Можно, конечно, притвориться, что мы умерли вместе с Грегом. Но я не очень сильна в инсценировках. А ты?

– Я тоже.

– Пикник будет нам всем очень кстати. Поиграем немного в волейбол, приготовим барбекю, сходим в парк на фейерверк. Ты ведь придешь?

– Обязательно.

Они подняли стаканы и вновь принялись за воду, заполняя этим внезапно возникшую паузу.

– Что ж, – сказал он, поставив на стол пустой стакан. – Я пойду посмотрю, что творится в ванной. А вы, может, займетесь гостиной?

Она прошла в комнату, где все еще играло радио. Здесь, на солнечной стороне, было теплее, хотя жалюзи и были опущены. На полу, перед открытой стеклянной дверцей шкафа с аппаратурой, стояла коробка с аудиокассетами и компакт-дисками. Фикус, который она подарила сыну на новоселье, выглядел вполне здоровым, ветви его свешивались над диваном. На стене, на деревянной вешалке, висели штук двадцать смешных кепок, два крючка пустовали.

Она завороженно смотрела на эту коллекцию, чувствуя, что близка к истерике, ругая себя за самоуверенность, с которой заявляла о том, что прекрасно справится с этой миссией. Усилием воли она заставила себя побороть отчаяние и протянула руку к вешалке, выбрав белую кепку с большой, бордового цвета, буквой «А» над козырьком, обозначавшей название города: Анока. Эту кепку Грег носил еще в средней школе.

Она прошла с ней в ванную и остановилась в дверях, наблюдая, как Кристофер складывает вещи Грега в черный рюкзак. Очень тихо она сказала:

– Я не знаю, какие здесь вещи его.

Крис прервался и взглянул на нее. Губы ее дрожали, а в глазах застыла растерянность. Она надела на голову кепку, прислонилась плечом к дверному косяку и засунула руки в карманы шорт.

– Это своего рода тест, – сказала она. – Пережить этот день, не сорвавшись.

– Да, я понимаю. – Голос его слегка дрогнул. Крис держал в руках зубную щетку и пасту Грега. – У меня тоже работенка не сахар. Его расческа, бритва, лосьон…

Он со злостью швырнул щетку с пастой в рюкзак и склонился над туалетным столиком, оперевшись на него руками, как бегун перед стартом.

– Господи, в этой комнате до сих пор стоит его запах.

Ли вдруг стало стыдно за свой эгоизм.

– О, Кристофер, извини меня. – Она вошла в ванную, сняла с головы кепку и, держа ее в одной руке, положила другую ему на спину.

– Тебе тоже плохо без него, я знаю, – прошептала она.

Он вдруг резко выпрямился и, обернувшись, обнял ее. Так они и стояли в этой выложенной белой плиткой комнате, наполненной ароматами мужской парфюмерии, стояли, закрыв глаза, и в зеркале отражались их сомкнутые объятием тела, питавшие друг друга силой.

– Нет, прощения должен просить я, – шептал он. – Я зря сказал это. Вам сейчас тяжелее всех, и не стоит даже сравнивать.

– Но тебе тоже нелегко, а если мы будем бодриться друг перед другом… – Она не знала, как закончить фразу.

– Боже, ну и хороши мы с вами, а?! Спотыкаемся каждые пять минут, а потом кидаемся за утешением друг к другу в объятия…

– Я так хорошо держалась всю неделю, думала, что справлюсь и сегодня. Но эти кепки в гостиной… меня они почему-то так подкосили…

Она открыла глаза и увидела в зеркале себя, обнимавшую Кристофера. Он склонил голову ей на плечо, руки его были сомкнуты у нее за спиной. Их тела и голые ноги соприкасались, и хотя она и понимала, что дружеские объятия должны бы выглядеть несколько иначе, все-таки с места не сдвинулась.

Он разомкнул руки первым и, отстранившись, сказал:

– Ну-ка, дайте мне кепку.

Он нахлобучил кепку на ее голову, поправил и повернул Ли к зеркалу, а сам встал сзади, положив руки ей на плечи.

– Вот так. Взгляните-ка. Мама в кепке сына, и ничего в этом ужасного. Между прочим, она вам к лицу. Так что надевайте ее почаще.

Крис усмехнулся, и Ли улыбнулась ему в ответ. Она чуть сдвинула кепку на затылок и глубоко вздохнула.

– Хорошо, пожалуй, теперь я могу продолжать. А ты?

– Я готов. Давайте заканчивать. Только у меня к вам просьба. – Он убрал руки с ее плеч. Настроение его изменилось.

– Что такое?

– У меня есть один знакомый мальчишка. Растет как сорная трава – ни дома, ни настоящей семьи, родители наркоманы, все заработанные деньги спускают на эту отраву. Если вы не против, я бы хотел подарить ему какую-нибудь кепку Грега. Мальчишка уважает полицейских. Он, правда, виду не показывает, но я-то знаю. Кепка будет для него стоящим подарком.

– Конечно. Выбирай любую, какую хочешь. Подари ему две.

Они принялись разбирать кепки, потом занялись бумагами Грега, хранившимися в одном из кухонных шкафов.

Оглядев обстановку гостиной, Кристофер сказал:

– У меня была кое-какая мебель, что-то мы покупали вместе, но я бы хотел оставить здесь все как есть. У меня сохранились счета, и я выплачу вам долю Грега. Конечно, если дети не будут возражать. Захотят они забрать что-нибудь, я не против.

– Давай не будем пока ничего трогать.

– Но вы хотя бы фикус возьмите.

– Да полно тебе, я могу принести себе десяток других. А этот пусть остается здесь, он принадлежит этому дому.

– Хорошо, – сказал он, – я согласен. Если бы вы забрали его, я бы просто-напросто пошел в магазин и купил точно такой же. Спасибо.

Они выключили радио, выгрузили последние коробки и принялись закреплять на крыше пикапа матрас, чтобы его не сдуло в пути. Кристофер надел темные очки. Глаза Ли были укрыты от солнца козырьком кепки.

Кристофер завязал последний узел и спросил:

– Вы сможете вести грузовик со всем этим скарбом?

– Да, я справлюсь.

– Хорошо. Я поеду сзади.

Он проводил ее до дома и помог выгрузить вещи в гараж.

Когда они закончили и отогнали грузовик Джиму Клементсу, оба опять были взмокшими от пота.

– Вы умеете плавать? – спросил Кристофер.

– Конечно.

– Хотите искупаться? Можно поехать к озеру на пляж.

– Боже, как здорово.

Она прошла в дом, переоделась в юбку и широкую блузу и вышла с двумя полотенцами в руке.

– Я готова.

Он сел за руль.

Она взобралась в «эксплорер» и огляделась.

– Ух ты, как мне нравится.

– Мне тоже.

Они проболтали всю дорогу до озера. Говорили о машинах. О ее работе. О том, как она выбрала название «Эбсолутли флорал» для своего магазинчика.

На пляже было полно народу. Сбросив одежду, они побежали к воде. Стремительно проплыв до буйка, они долго оставались на глубине, ныряли, плавали, отдыхали, повиснув на буйке, и опять говорили. О серфинге, который видели по телевизору, о Гавайях, где никогда не были, но мечтали когда-нибудь туда попасть. Вспоминали, где в детстве научились плавать, кто их этому научил. Рядом с Крисом на воду упал волейбольный мяч. Он ловко отбросил его, и вскоре они уже оказались вовлеченными в игру, которую затеяли на воде симпатичные задорные ребята.

Они хохотали, заразившись общим весельем.

И вскоре почувствовали приятную усталость.

Страшно захотелось есть.

Когда «эксплорер» подкатил к ее дому, она сказала:

– У меня в холодильнике остались спагетти, можно их подогреть.

Он ответил:

– Так чего же мы ждем?

И заглушил мотор.

Она выложила спагетти на тарелки и отправила их в печку, а он тем временем приготовил напитки, достал вилки. Без лишних церемоний она вручила ему тарелку и салфетку и села.

– Только никогда не рассказывай моей маме, как я кормлю тебя сегодня.

– А разве что не так?

– Никакой сервировки, гость сам готовил напитки, доставал вилки, я сама села за стол в таком жутком виде… Маму хватил бы кондрашка. Она помешана на чистоте и порядке. Все у нее разложено по полочкам, ничего не должно выходить за рамки приличия. Ее любимая фраза: «Что скажут люди?»

– Так уж и кондрашка? – Он улыбнулся. Лицо его блестело после купания, волосы аккуратно лежали на голове сами по себе. – Вы сказали «кондрашка хватил бы»?

Она на минуту отвлеклась от спагетти и посмотрела в его смеющиеся глаза.

– Что? Я не должна была так говорить?

– Нет, просто я никогда от вас ничего подобного не слышал. Я всегда думал о вас, как о миссис Совершенство. Идеальная мать, идеальная дочь, идеальная… ну, вы понимаете, что я имею в виду.

– Это я-то? – Она изумленно смотрела на него, приоткрыв рот. – Я далеко не идеальная. С чего это ты взял?

– Так я понял из рассказов Грега. В его глазах вы были ангелом.

– Да я постоянно чертыхаюсь. Тебя это не смущает?

– Нисколько. Наоборот, это лишь доказывает, что вы нормальный живой человек, и так мне проще общаться с вами. Так что вы хотели сказать о своей матери?

– О, только то, что она живет в мире жестких условностей. Сервировать правильно стол, посещать только клубы для избранных, всегда появляться в соответствующей случаю одежде, писать благодарственные письма. На похоронах, по ее убеждению, должен звучать Григ, но никак не Винс Джилл.

– Я был свидетелем ее недовольства по этому поводу.

– Да? И что же она?

Глаза его зажглись озорным блеском.

– Если я не ошибаюсь, она сказала: «Что подумают люди?»

Ли усмехнулась, и они вновь занялись своими спагетти.

– А какая у тебя мать? – спросила она. – Расскажи мне.

Он перестал жевать, отложил вилку и сделал глоток воды, прежде чем ответить:

– Она совсем не похожа на вашу, поверьте.

– Так ты мне не расскажешь?

Он помолчал некоторое время, потом, взглянув ей в глаза, признался:

– Она алкоголичка. Так же как и мой отец.

– Они всегда были такими?

– Всегда. Она работала кухаркой в закусочной для шоферов, он же не работал вообще, насколько я помню. Говорил, что когда-то сильно ушиб себе спину и с тех пор работать не может. Возвращаясь из школы, я почти каждый день заставал их в одном и том же кабаке. Я называл его «дырой». Там они заливали себе глотки. Моя мать не то что неправильно накрывала на стол, она вообще не знала, что это такое. Стряпней в доме занимался я. И уверяю вас, за всю свою жизнь она не написала ни одного благодарственного письма. Хотя я ума не приложу, кого бы она могла благодарить и за что. Друзей у нее не было, разве что те алкоголики, что ошивались в том же баре. Так что не будьте слишком придирчивы к своей матери. Поверьте, бывают и похуже.

Он сказал это по-дружески, и она признала его правоту.

– А есть у тебя братья или сестры?

– Сестра.

– Старшая, младшая?

– Младше на четыре года.

– Где она сейчас?

– Джинни где-то на западе. Она постоянно переезжает с места на место.

– Ты хоть иногда видишься с ней?

– Редко. Она убежала из дому, когда ей было пятнадцать. С тех пор уже успела три раза выйти замуж и развестись. В последний раз, когда я видел ее, она весила фунтов двести пятьдесят и жила на пособие – так же как и наши родители. У нас с Джинни очень мало общего.

– А твои родители? Где они?

– Они живут здесь, в нашем городе. Знаете этот нищенский квартал Джексон Эстэйтс. Они мало изменились, разве что пьют теперь дома – стало тяжело спускаться и подниматься по лестнице.

– Я расстроила тебя своими расспросами?

– Нет, вовсе нет. Я уже давно потерял надежду на то, что они когда-нибудь изменятся.

– Они, должно быть, очень гордятся тобой.

– Тогда вы не поняли. Это не те родители, которым знакомо чувство гордости за своих детей. Чтобы испытывать гордость, нужно для начала хотя бы протрезветь. А с ними такого не случалось ни разу за тридцать пять лет.

– Извини меня, Кристофер, – тихо сказала она.

Они расправились со спагетти. Воцарилось молчание. Прошедший день был слишком эмоционально насыщен для них: боль и тоска с утра, затем такое беззаботное веселье на озере, и вот опять – грустный разговор. Но то, что они пережили вместе, сблизило их, сблизило настолько, что Крис был даже немного смущен: они так запросто сидят в этой уютной кухоньке, ведут задушевные беседы, и взгляды, которыми они обмениваются, становятся все более долгими и выразительными.

Он поднялся и налил себе еще воды.

– Вам налить? – спросил он.

Она кивнула. Как странно складываются их отношения: близкие друзья, которым так тепло и уютно вместе, они вдруг начинают испытывать неловкость от этой теплоты и уюта. Мужчина смущенно наливает женщине воды, потому что она начинает нравиться ему чуть больше, чем положено. Да, определенно ее матушке было бы что сказать по этому поводу.

Он выпил свою воду стоя и потянулся за грязными тарелками.

– Давайте вымоем, и я наконец оставлю вас в покое.

– Я вымою сама.

– Ни в коем случае. Я помогу.

Они вдвоем убирали со стола, когда с работы вернулась Дженис. Она прошла на кухню и бросила на стол ключи от машины.

– Кристофер, привет! Что ты здесь делаешь?

– Твоя мама покормила меня ужином.

Внезапная догадка озарила ее лицо улыбкой.

– Ты помогал маме перевозить вещи Грега, да?

– Да.

– Я видела их в гараже. – Она повернулась к Ли. – Maм, извини, что я не помогала.

– Ничего страшного, милая. – Ли поцеловала дочь в щеку. – Все уже сделано.

– Нет, я должна была поехать с тобой. Мне так стыдно, прости.

– Кристофер помог, так что давай больше не обсуждать эту тему.

Ли продолжала мыть посуду, а Дженис молча переводила взгляд с нее на Криса, а потом опять на нее.

– Ты уверена?

– Да. Ты есть хочешь?

Этот вопрос убедил Дженис в том, что мать не обижается на нее.

– Мммм… ну что ж. – И она кинулась к миске с холодным соусом для спагетти. Длинными, покрытыми розовым лаком ногтями подцепила фрикадельку.

– На улице просто пекло. – Она откусила кусочек фрикадельки и обернулась к Крису. – Может, съездить куда-нибудь искупаться? Как ты на это смотришь, Крис?

– Вообще-то мы с твоей мамой уже искупались.

Дженис с трудом проглотила остаток фрикадельки.

– Вы купались? – И она изумленно посмотрела на обоих.

После неловкой паузы Ли непринужденно открыла дверцу посудомоечной машины и сказала:

– Мы так умаялись с этой мебелью. Так что съездили окунуться, а потом вернулись поужинать. Хочешь, я подогрею тебе что-нибудь?

– Мам, – с легким укором сказала Дженис, – мне двадцать три года. Тебе уже больше не нужно разогревать для меня ужин.

Ли, вытирая руки полотенцем, улыбнулась дочери.

– Ничего не поделаешь, привычка.

Кристофер задвинул свой стул.

– Ну, мне пора. Сегодня у меня дежурство. Спасибо за ужин, миссис Рестон.

– Это самое малое, что я смогла предложить. Спасибо тебе за все, что ты сделал сегодня.

Он направился к двери, и Дженис сказала:

– Я провожу тебя.

Ли почувствовала легкий укол возмущения тем, что Дженис так бесцеремонно оттеснила ее. Но вспыхнувшая было обида быстро улетучилась. Рядом с Крисом не ее место. Но, как бы то ни было, они провели вместе такой трудный день, и теперь, глядя вслед молодым людям, она чувствовала себя покинутой и одинокой. Дженис и Крис были так молоды и так хорошо смотрелись вместе.

У машины Дженис задержалась. Раскачиваясь на высоких каблуках, склонив набок голову, она разглядывала Криса. В розовом пуловере, короткой джинсовой юбке, в белых босоножках на загорелых ногах, она смотрелась очень эффектно.

– Спасибо, что помог ей, Крис. Я действительно свинья, но я просто была не в силах.

Он посмотрел ей в глаза, вертя на указательном пальце кольцо с ключами.

– Иногда приходится делать то, что нужно, а не то, что хочется. Мне, конечно, не составило труда помочь ей сегодня. Но ты права: на моем месте должны были быть вы с Джои. Вы были ей нужны.

Дженис уставилась на ветровое стекло, губы ее задрожали.

– Эй, не плачь, – сказал он, тронув ее за подбородок.

Она изо всех сил пыталась сдержать слезы.

– Постарайся не оставлять ее одну хотя бы еще какое-то время, хорошо? Ей сейчас очень тяжело. Мало того, что она мучительно страдает, ей еще приходится заботиться обо всех мелочах – похоронах, машинах, бумагах. Конечно, она никогда в жизни не упрекнет вас и всячески оберегает, но и о ней надо подумать.

– Я знаю, – прошептала Дженис.

Они еще постояли.

– Ты обиделась?

Она покачала головой.

– Ты не против, если я иногда буду заходить, немного отвлекать ее?

Дженис вновь покачала головой.

– О'кей… тогда до встречи Четвертого?

Она кивнула.

И еще долго потом смотрела ему вслед, когда он, махнув рукой на прощание, отъехал от дома.

Глава 6

В Аноке тяжкое преступление было скорее исключением, нежели правилом. Жизни полицейского крайне редко грозила смертельная опасность. Наряды полиции выезжали порой на поимку вора или укрощение разбушевавшегося наркомана, но в основном дежурства Кристофера Лаллека и его коллег проходили спокойно.

Ранним июльским утром Кристофер сидел в патрульной машине, позевывая после ночного дежурства. Он взглянул на часы – шесть двадцать, до конца смены оставалось сорок минут, – и заерзал на сиденье, разминая затекшую спину. Наблюдая за потоком транспорта, движущегося по шоссе номер десять, он отметил, как лихо лавирует среди машин «гран-при-78».

Мгновенно насторожившись, он включил красные сигнальные огни и выехал на левую полосу. Он мог точно определить момент, когда водитель заметил его появление на шоссе, поскольку тот резко увеличил скорость и, в нарушение правил, прорвался на встречную полосу. Движение было довольно плотным, и Кристоферу пришлось максимально сосредоточиться.

Он догнал «гран-при» и повис у него на хвосте, ожидая, что водитель наконец увидит его в зеркальце.

Но водитель его попросту игнорировал.

Крис подал короткий сигнал сиреной, но и на это нарушитель не отреагировал.

Он включил сирену на полную мощь и почувствовал, как закипает в нем ярость, поскольку водитель продолжал делать вид, что не замечает следующей за ним вплотную патрульной машины. Крис схватил рацию, передал диспетчеру свои координаты и номерной знак преследуемого автомобиля.

Они проехали еще полмили, прежде чем самоуверенный наглец наконец-то соизволил ответить на его предупредительный сигнал и затормозил.

Вне себя от гнева, Кристофер вышел из машины и направился к проржавевшей красной колымаге.

Окно со стороны водителя было открыто, а сам он сидел, чуть навалившись на руль. На вид ему было лет двадцать восемь – тридцать, он явно нуждался в стрижке и бритье и выглядел так, словно пьянствовал всю чочь.

Крис заглянул в машину, ища взглядом открытые бутылки.

– Ваши права, пожалуйста.

– Это еще зачем? – Его дыханием можно было прижигать царапины.

– Просто покажите их мне, будьте добры.

– Скажи сначала, что я сделал не так.

– Так у вас есть права?

Парень передернулся и посмотрел на Криса с нескрываемым презрением.

– Ваши права, сэр.

– У меня их отобрали, – пробормотал парень.

Кристофер положил руку ему на плечо и потребовал:

– Выйдите из машины!

Водитель прошипел:

– А пошел ты… говнюк… – и резко нажал на газ.

Крис, не успевший убрать руку, ощутил резкую боль, и его протащило по шоссе футов шесть. Но, к счастью, он сумел высвободить руку и помчался к своей машине.

Хлопнула дверца. Взревел мотор. Завыла сирена Патрульная машина сорвалась с места, взметнув за собой облако пыли. Крис нащупал рацию и, стараясь говорить как можно спокойнее, передал:

– Два-Браво-тридцать семь. Он меня обошел. Идет по левой полосе. Преследую.

Диспетчер принял сигнал и уточнил время.

– Два-Би-тридцать семь. Номерной знак преследуемого автомобиля: 0-6-2-5, движется в западном направлении по шоссе номер десять.

Крису казалось, что пульс его учащается по мере того, как растет скорость – пятьдесят, шестьдесят, семьдесят миль в час. Подавив инстинкт самосохранения, он яростно летел навстречу опасности.

По радио прозвучал голос:

– Три-Юнион-тридцать один, следую по «десятке» в восточном направлении, приближаюсь к бульвару Рэмси. Попытаюсь перехватить здесь.

Это был полицейский из управления пригорода Рэмси, спешивший на помощь.

Скорость все росла: восемьдесят миль в час, девяносто. Адреналин бушевал в крови. Впереди сверкнула мигалкой патрульная машина из Рэмси. «Гран-при» промчался мимо с возмутительной наглостью. Кристофер ни на секунду не отрывал взгляда от дороги; полицейский из Рэмси развернулся и последовал за Крисом.

Пот струился по лбу, спине, намокшая одежда противно липла к телу. Ладони стали скользкими. Становилось все труднее управлять машиной.

Время от времени он докладывал диспетчеру о своем передвижении.

– Следую по «десятке» на запад, проехал пересечение с бульваром Армстронг…

Знакомые ориентиры один за другим оставались позади, сливаясь в неясные очертания.

Новый голос произнес по радио:

– Элк-Ривер-тридцать шесть-тринадцать, перейдите с шоссе сто шестьдесят девять на «десятку», следуйте вместе с GP-Юнит-четыреста три.

О Боже. Это уже четыре машины. Даже пять, если считать нарушителя… И все мчатся со скоростью сто десять миль в час. Крис заставил себя сконцентрироваться только на дороге. Он все время помнил, что впереди, у излучины Элк-Ривер, его ожидает крутой левый поворот. Сама река была слева по ходу движения.

Подъезжая к этому месту, он увидел бордовую машину полиции штата и темно-синюю – округа Элк-Ривер с золотистой эмблемой лося на дверце. Машины стояли по обе стороны дороги, мигая красными огнями.

Крис передал по радио свои координаты и вцепился обеими руками в руль.

Все пять автомобилей наконец встретились. Сирены вопили, повсюду мигали красные огни. И просто чудом на подходе к повороту полицейским машинам удалось окружить «гран-при».

Прямо на вираже! Под мостом! Слева – река. Справа – огромный зеленый холм. Машины шли почти впритирку друг к другу, «спешившись» до девяноста миль в час. Крис почувствовал резкий удар в бампер автомобиля. Следовавшая справа машина из Рэмси потеряла управление и отстала. Неожиданно нарушитель резко дернулся вправо, в канаву, автомобиль его потерял задний бампер, который, подобно снаряду, вонзился в ствол огромного дерева. Трава, грязь, пыль, смешавшись в черном облаке, взметнулись в воздух. Автомобиль плюхнулся на колеса. Его тут же окружили патрульные машины. Хлопнули дверцы. Замелькали фигуры полицейских. Сквозь шум сирен прорывалась трескотня радиопередатчиков. Мигали красные сигнальные лампы. Наверху, на мосту, столпились зеваки, с интересом следившие за разворачивавшимся внизу действом.

Кристофер бросился к автомобилю-нарушителю. Водитель был жив и, чертыхаясь, пытался выбраться.

– С вами все в порядке?

– Сукин сын!

Крис попытался открыть дверь, но ее заклинило.

– Вы можете выбраться?

– Черт бы вас побрал! Посмотрите, что вы наделали! Мать вашу!..

Крис просунул руку в окно и схватил незадачливого авантюриста за шиворот.

– Выбирайся! Быстрее!

Водитель отбивался, отказываясь подчиняться. Крис и подоспевший полицейский из Рэмси силой выволокли его через окно. Полицейский из Элк-Ривер, выхватив оружие, нацелил его в голову нарушителя. Сзади стоял офицер из службы охраны порядка штата.

– Руки! – заорал Крис.

Нарушитель наконец повиновался и вскоре уже был в наручниках.

– Черт бы вас побрал, вонючие ублюдки! Говнюки легавые!

Водитель шлепнулся в грязь, поливая полицейских всеми известными ему отборными эпитетами. Кристофер схватил его за рубаху, силой поднял на ноги и поволок к своей машине.

– Шевелись, сволочь! – командовал он.

Злость не отпускала. Он запер нарушителя на заднем сиденье. Поблагодарил полицейских за содействие. Сообщил о задержании диспетчеру. Выключив мигалку, вырулил из канавы. Вскоре он уже был в Аноке и оформил задержание нарушителя в полицейском управлении.

Через сорок пять минут, когда все уже было позади, эмоции прорвались наружу.

Он был на пути к дому, когда почувствовал, что его сотрясает сильный озноб. Руки дрожали, как у немощного старца, и даже открыть гараж удалось не сразу. С трудом передвигая ставшие ватными ноги, он поднялся в квартиру. Долго не мог справиться с дверным замком, а когда наконец отпер дверь, долго возился с ключом, вытаскивая его из замочной скважины.

Какое-то время он бесцельно слонялся по комнатам, на ходу сбрасывая с себя форму. Умывшись холодной водой, подошел к холодильнику и открыл его, лишь чтобы убедиться, что необходимости в этом не было. Стены, казалось, давили на него со всех сторон. Он сделал пробежку, принял душ, выпил стакан томатного сока и поджарил сандвич с яйцом, который съесть так и не смог. Он опустил жалюзи, вытянулся на кровати… и уставился в потолок.

В полицейских боевиках любили смаковать лихие погони, но интересно, думал он, приходилось ли кому-нибудь из режиссеров участвовать в подобных гонках? Лицо и шея до сих пор горели. Сердце отказывалось умерить биение. Меж лопаток прочно засела тупая боль. Даже лежа он не чувствовал расслабления, наоборот, было такое ощущение, будто он находится в подвешенном состоянии.

Он попытался отвлечься. Представил, как возится с цветами Ли Рестон в своем ароматном магазинчике на Майн-стрит. Вспомнил о Джуде Куинси и предстоящем Четвертого июля пикнике. Вновь мысленно вернулся к Ли Рестон. Он ведь обещал починить ей садовый шланг. Дженис Рестон… что делать с ее явным интересом к нему? И опять перед глазами Ли Рестон, подставившая разгоряченное лицо под струю холодной воды.

Через сорок минут он взглянул на часы.

Потом через час.

И еще через полчаса.

В половине одиннадцатого он понял, что уже не уснет.

Он скатился с кровати и сел, вцепившись обеими руками в матрас, тупо уставившись на тумбочку, что стояла в изголовье, прокручивая в памяти фильм, созданный его воображением: погоня… Ли Рестон… погоня… Джуд Куинси… Ли Рестон… Ли Рестон… Ли Рестон…

Да, пожалуй, он думал о ней слишком часто, и не всегда эти мысли были навеяны их общим горем. Черт возьми, не нужно быть Фрейдом, чтобы понять, что ее отношение к нему было продиктовано материнским инстинктом. Это было так естественно с ее стороны – утешать его, гладить, подкармливать, просить о помощи в трудных ситуациях. Так, как если бы она обращалась за помощью к сыну.

Мысли его вновь вернулись к неисправному шлангу.

Безумие какое-то!

Он встал с кровати, почистил зубы, натянул джинсы, майку, кроссовки, кепку и спустился в гараж проверить, на месте ли его ящик с инструментами, которые могут понадобиться на Бентон-стрит.

Ее наверняка не будет дома, это к лучшему. Он уже и так примелькался за эти дни. Сейчас он лишь починит шланг и уедет незамеченным.

Он оказался прав. Ли дома не было. Не было и Дженис. Гараж стоял пустой, дверь его опять была нараспашку. Этой беспечной женщине стоило бы недельку поработать в полиции, чтобы убедиться, какой хорошей приманкой для жуликов становятся незапертые гаражи. Наружная дверь в дом тоже была открыта, и Кристофер предположил, что где-то неподалеку должен быть Джои.

Он припарковал машину возле дома, достал из кармана складной нож, срезал кончик шланга и отправился в скобяную лавку купить новый наконечник.

Вернувшись к ее дому, он уселся на ступеньку при входе и принялся за ремонт. Здесь, в тени, дышалось легко и работать было приятно. На дорожке, ведущей к дому, копошились муравьи. В саду на все лады заливались птицы. Казалось, в зарослях старых деревьев обосновалось целое птичье царство. Красные герани, высаженные в цветнике, наполняли воздух острым ароматом.

Крис вдохновенно трудился, насвистывая и лаже не замечая, что взвинченные недавней погоней нервы потихоньку успокаиваются. Он подошел к машине за клещами и вспомнил, что оставил их дома. Пришлось пойти в гараж и поискать там.

На верстаке были разложены инструменты на любой вкус. Можно было подумать, что Билл Рестон славился как мастер на все руки. Порядок здесь был отменный. Аккуратно расставлены крохотные пластмассовые ящички со всевозможными винтами, болтами, гайками и гвоздями. На стене над верстаком для каждого инструмента обозначено свое место, хотя, похоже, после смерти Рестона эта традиция не всегда соблюдалась. На полу валялся клубок бечевки, в ведре были сложены садовые орудия. Он еще раз взглянул на прибитую к стене доску-вешалку для инструментария и невольно залюбовался этими нехитрыми орудиями, некогда принадлежавшими человеку, женой которого была Ли Рестон. Обрезки жести, резец по стеклу, деревянные тиски… а, вот и клещи.

Он набивал новый наконечник на шланг, когда за его спиной раздался голос:

– Эй, Крис, что ты здесь делаешь?

Он обернулся: на пороге стоял Джои – в серых шортах, заспанный.

– Чиню твоей матери шланг. Ты что, только встал?

– Да.

– Все остальные на работе?

– Да.

Крис вернулся к прерванному занятию.

– Неплохо было бы подстричь газон во дворе, а, Джои?

– Ты же только что подстригал.

– Прошло уже больше недели. Я бы на твоем месте занялся этим сегодня. У тебя есть газ?

– Не знаю.

– Пойди-ка проверь, хорошо?

– Я же только что встал.

– Не важно. Все равно пойди проверь.

Джои, босиком, спустился с крыльца и направился к гаражу. Вскоре он вернулся и сообщил:

– Немного есть.

– Я пока съезжу привезу, дам тебе время окончательно проснуться. А когда я вернусь, ты подстрижешь газон – сделаешь приятное своей матери, хорошо?

Джои пробормотал:

– Да, постараюсь.

Шланг был в полном порядке.

– О'кей. Я скоро буду.

Он вытащил из гаража баллон для газа, заправил его на Стэндэрд-стейшн на углу улиц Майн и Ферри и вернулся. Входная дверь все так же была открыта, но Джои поблизости не было.

Он оперся о косяк и крикнул:

– Эй, Джои?

Мальчик тут же появился, правда, особого рвения к работе не проявил. Вместо того чтобы причесаться, он натянул на голову бейсбольную кепку. Однако был уже в носках и массивных «адидасах» и дожевывал первый из шести возвышавшихся на ладони тостов с ореховым маслом и джемом.

– Я привез газ, – сказал ему Крис. – И заправил косилку.

– Гм… – Джои вышел на крыльцо. Говорить с таким набитым ртом было невозможно.

– Эй, послушай… – Кристофер почесал в затылке и опустил козырек кепки. Они с Джои стояли рядом; Крис разглядывал дом на противоположной стороне улицы и мерцавшую вдали речную гладь. В воздухе витал аромат орехового масла.

– Я знаю, в вашем доме так заведено, что у каждого есть свои обязанности. Конечно, без Грега теперь тяжело, но это ничего не меняет. Вы все равно должны помогать ей… даже еще больше. Дайте ей возможность передохнуть, хотя бы иногда. Не заставляйте ее просить о помощи.

Он украдкой взглянул на Джои.

– О'кей?

Джои какое-то мгновение обдумывал слова Криса, уставившись на бетонное покрытие дорожки, где остался мокрый след от шланга.

– Да, хорошо, – согласился он, проглотив остаток последнего тоста.

– Отлично, – сказал Крис. – А когда закончишь косить, включишь спринклер?

– Да, конечно.

– Спасибо, Джои. – Он похлопал его по спине и оставил исполнять свои прямые обязанности.

Ли позвонила в тот же день, разбудив его около пяти.

– Только не говори мне, что я опять тебя разбудила, – начала она, когда Крис пробормотал сонное «алло».

– Миссис Рестон… это вы?

– Кто же еще непрестанно мешает тебе спать своими звонками?

Он выпрямился на кровати.

– Ррр… – И, сладко зевнув, спросил: – Который час?

– Десять минут шестого. Ты говорил, что спишь до двух после ночного дежурства.

– Сегодня утром никак не мог заснуть. У меня была жуткая погоня.

– О, нет. Только не это. – Грег, очевидно, рассказывал ей о том, что такое гонки на шоссе и какое это психологически тяжелое испытание для полицейского.

– Ты догнал его?

– Только когда он угодил в канаву, а его задний бампер, отлетев фута на четыре, врезался в дерево.

Она хихикнула.

– Ну и, конечно, обругал нас на чем свет стоит.

– Он был пьян?

– А что же еще? Такие типы за рулем – самое страшное.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось так начать свой день.

– Ничего, я поспал, и адреналин уже выветрился. Чем могу вам помочь?

Какое-то мгновение длилась пауза, и наконец она сказала:

– Спасибо за шланг.

– Пожалуйста.

– И за газ.

– Пожалуйста.

– И за то, что образумил Джои. Я не сомневаюсь, что это твоя работа.

– Ну, может, я и сделал ему пару замечаний…

– Весьма тонко.

– Знаете, я умею быть тонким.

– Ты, должно быть, и с Дженис поговорил. Я заметила и в ней перемену.

– Они оба замечательные дети. Просто немного замкнулись на себе и забыли о том, как трудно пришлось вам в эти дни.

– Чем я могу тебя отблагодарить?

– Вы действительно хотите это сделать?

Он уловил легкое удивление еще до того, как она ответила:

– Да.

– Вы не будете против, если я приведу с собой гостя к вам на пикник Четвертого июля?

– Вовсе нет.

– Это Джуд Куинси. Помните, тот мальчуган, о котором я вам рассказывал?

– Из плохой семьи?

– Да. Сегодня утром, когда я не мог уснуть и думал обо всем на свете, меня вдруг осенило: а ведь Джуд наверняка никогда не видел, что такое настоящая семья, и уж тем более ни разу не был на семейном празднике. Я подумал: пусть он узнает, что такое возможно. Иначе его ждет та же доля, что и у его родителей, если ему не показать, что в жизни бывает и по-другому. А лучшего образца дружной семьи я в Америке не знаю.

– Спасибо тебе, Кристофер. Конечно… приходи с ним. – Голос ее звучал тепло и проникновенно.

– А ничего, если он будет в кепке Грега?

– Да ради Бога.

– Только давайте договоримся сразу: Джуд будет играть в моей волейбольной команде.

– Постой, минуточку. Ты уж слишком многого хочешь.

– Послушайте: мальчишка хлипкий, как стул в плохом баре. Конечности у него слабоваты. Не думаете же вы, что я позволю ему играть в чужой команде?

– Ну, я думаю, решать все-таки хозяйке. Но мы это обсудим – после того как я взгляну на него.

– О'кей, договорились.

Крис улегся на подушку и, улыбнувшись, устремил взгляд в потолок.

– Что ж… – сказала она. И замолчала.

– Да, мне, пожалуй, пора вставать.

– А мне пора приниматься за сандвичи. У Джои сегодня вечером игра. Нужно пойти поболеть за него.

После некоторой паузы она неуверенно спросила:

– Хочешь со мной?

– Не могу. У меня тоже игра.

– Ах, да, совсем забыла. У вас же своя сборная.

– Да.

– Кто у вас сейчас центральный нападающий?

Это было место Грега.

– По-моему, Лундгрен. Это моя первая игра с тех пор, как…

После паузы она сама закончила за него фразу.

– С тех пор, как умер Грег.

– Извините.

– Мы должны научиться произносить это вслух, – Знаю, знаю. Я уже, в общем-то, пробовал. Не знаю, почему вдруг сейчас не решился сказать.

Голос ее зазвучал нарочито бодро:

– Послушай, удачи тебе сегодня!

– Спасибо. И Джои тоже.

– До встречи Четвертого.

– Да, мадам.

– В одиннадцать?

– Мы будем.

Он позвонил Джуду.

– Привет, чем занимаешься?

– Ничем.

– Хочешь пойти сегодня посмотреть мою игру? Я заеду за тобой. Жди меня на нашем месте. В шесть тридцать.

– Конечно. Почему бы и нет?

В половине седьмого Джуд уже, как обычно, подпирал стенку «Семь-одиннадцать». Крис подъехал к нему, и мальчишка забрался в машину.

– Привет, – сказал Крис.

– Привет.

– У меня к тебе дело.

– Я делами не занимаюсь.

– Этим тебе придется заняться. Я тебя приглашаю четвертого июля на пикник к моим друзьям.

Мальчугану не удалось сыграть безразличие. Голова его развернулась на сто восемьдесят градусов, глаза округлились от изумления.

– На пикник?

– Да. Жареное мясо. Волейбол в саду. Немного болтовни. В конце фейерверк в Сэнд-Крик-парк. Что скажешь?

– Черт возьми, старина, а почему бы и нет?

– Только тебе придется забыть на время свой воровской жаргон. Хозяева – замечательные люди.

Джуд пожал плечами.

– Это мне раз плюнуть.

– Хорошо. – Крис поднял с сиденья белую кепку с бордовой буквой «А». – На, это тебе.

– Мне?

– Да. Это была кепка моего друга Грега. Его мать разрешила подарить ее тебе. Четвертого мы пойдем в гости к ней.

Поколебавшись, Джуд взял кепку.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – начал Крис. – Носи ее, носи достойно. Грег был хорошим полицейским. И настоящим другом. В этой кепке, я очень надеюсь, ты не пойдешь красть велосипеды или торговать запчастями или еще каким-нибудь ворованным хламом.

Джуд долго смотрел на подарок, прежде чем согласился:

– Идет.

– И вот еще что.

– В чем дело?

– Мы должны купить тебе новые теннисные тапочки. Если ты будешь в моей волейбольной команде, я вовсе не хочу, чтобы ты спотыкался в этих своих лаптях. Можем ведь и продуть из-за этого, понимаешь?

Джуд посмотрел на ноги друга, потом внимательно оглядел и одежду Криса. Боясь дрогнуть, он развалился на сиденье, всем своим видом выражая полнейшую невозмутимость.

– Новые тенниски я потяну.

Они уже почти подъехали к парку, когда Джуд спросил:

– На воздушной подошве? – и украдкой взглянул на Кристофера.

– Да ты что? – взорвался Крис, – Побойся Бога, малыш! Ты знаешь, сколько они стоят?

Мальчуган равнодушно пожал плечами: «Подумаешь, на воздушной подошве! Да кому они нужны?»

Когда они подъехали к бейсбольному полю и вышли из машины, Джуд нахлобучил кепку на свою курчавую голову, лихо сдвинув козырек набок.

Четвертого июля день выдался таким, каким и положено быть дню праздничному. Сухим, ясным и солнечным. Когда Кристофер подъехал к дому Ли Рестон, аллея уже была запружена машинами, а из сада доносилась музыка. Над распахнутой дверью гаража, на деревьях в саду торчали белые, красные и синие флажки; около дома была разбита площадка для игры в крокет. Над крыльцом развевался американский флаг, а внизу, в цветниках с геранями, пестрели его миниатюрные копии.

Кристофер с Джудом, хлопнув дверцами автомобиля, направились в сад за домом. Кристофер в белой рубашке-поло и шортах такой кричащей расцветки, что от них слепило глаза. Джуд в обрезанных по колено джинсах, широкой рубахе, белой кепке Грега со сдвинутым набок козырьком. На ногах у него красовались стодолларовые тенниски на воздушной подошве.

Впервые со времени их знакомства Крис видел Джуда в приличной обуви.

Они вошли в приятную прохладу сада, где под сенью раскидистого клена отец Ли, Оррин Хилльер, закладывал брикеты угля в жаровню. Из открытого окна, на котором стоял радиоприемник, в сад лилась бодрая оркестровая музыка. Возле террасы, в тени, Дженис, Ким, Сэнди Афольфсон и Джейн Реттинг протирали складные стулья, а Ллойд Рестон и Джои натягивали на заднем дворе волейбольную сетку. Пег, мать Ли, копалась в клумбе, срезая ножницами цветы. Сильвия Эйд, застилавшая стол для пикника клеенкой, на минуту отвлеклась и крикнула:

– Срежь еще один дельфиниум, хорошо, мам? Тогда у нас будет полный букет – белые, красные и синие.

Многих из тех, кто собрался сейчас здесь, Крис видел мельком на похоронах. Это были соседи, двоюродные братья и сестры Грега, другие родственники. Какая-то женщина наполняла вазу водой из садового шланга. Подошел мужчина, нарочно наступил на него и остановил поток воды. Женщина расхохоталась и принялась весело отчитывать его, плеснула в него водой из вазы, намочив ему брюки. Ли открыла дверь из кухни и вышла на террасу, держа в руках канистру с горючей жидкостью.

– Вот, папа. И спички. – Она была в белых шортах-бермудах и трикотажной майке, разрисованной под американский флаг. Передав Оррину спички, она бросила взгляд на вновь прибывших гостей, и лицо ее осветилось улыбкой.

– Кристофер, ты все-таки приехал! – И она спустилась по ступенькам.

Услышав имя Кристофера, Дженис обернулась и, бросив в ведро тряпку, с нескрываемой радостью кинулась к нему.

Ли легонько потрепала Кристофера по щеке.

– Рада тебя видеть.

Потом протянула руку Джуду.

– Привет, Джуд. Я – Ли Рестон.

Подбежала Дженис.

– Привет, Крис. Привет, Джуд, я – Дженис. – Пожав всем руки, она оглядела Кристофера с головы до ног. – Вот это да! Вы только взгляните на эти шорты! В каком цирке ты их раздобыл?

– Да ты просто завидуешь. – Он уткнул руки в бока и с гордостью окинул взглядом свои шорты. – Джуд мне сказал, что моему гардеробу не хватает красок. Вот, купил специально к сегодняшнему празднику.

Вмешалась Ли:

– Джуд, я бы могла познакомить тебя с остальными, но, думаю, это произойдет по ходу дела. Можешь пойти в тень – там на столах полно всяких закусок. Продержишься до бифштексов. Осторожней с мексиканским соусом – вон в том блюде, с флажком. Он очень горячий. Кристофер, положи пока свои бифштексы куда-нибудь, где попрохладнее, угли еще не раскалились. Можете, кстати, помочь Ллойду и Джои натянуть волейбольную сетку.

– С радостью.

– Привет, Крис! Кого это ты там привел с собой? – донесся до них голос Ким.

– Это Джуд. Он будет играть в моей команде!

Пока они шли к волейбольной площадке, со всех сторон к ним обращались приветливые, дружелюбные голоса. Сетка уже была разложена на траве во всю длину, и Джои выгружал из картонной коробки связку алюминиевых кольев.

Ллойд вышел навстречу.

– Так, это, должно быть, и есть Джуд. Рад познакомиться. Джои… подойди-ка сюда.

Джои отложил колья и с застенчивостью, свойственной четырнадцатилетнему подростку, подошел к незнакомому сверстнику.

– Привет, – сказал он, помявшись немного. – Я – Джои.

– Я – Джуд.

После некоторой заминки они пожали друг другу руки.

– Хочешь помочь мне с этими кольями? – спросил Джои.

– Конечно, – ответил Джуд.

Пикник начался.

Оррин поднес спичку к брикетам, и запах горящего угля разнесся по двору. По радио зазвучала мелодия марша, восславляющего американский флаг, и Дженис с подругами устроили импровизированный парад. Ли нашла в комнате Дженис старинный жезл, и все по очереди вышагивали с ним во главе колонны, размахивая в такт музыке. У Пег Хилльер получалось на редкость ловко, и она призналась, что в молодости частенько участвовала в военных парадах. Пока она размахивала жезлом, Оррин, не отрывавший от нее взгляда, шепнул Джои:

– Знаешь, когда твоя бабушка училась в старших классах, каждый мальчишка мечтал встречаться с ней. Мне повезло больше других.

Джуд подслушал разговор и присмотрелся к Пег. Она подкинула жезл в воздух, но поймать не смогла. «Попытайся еще раз, Пег!», «Бабушка, давай!» – кричали со всех сторон. С третьей попытки ей все-таки удалось поймать его, что вызвало восторженные возгласы зрителей. Когда мелодия окончилась, она весело рассмеялась, приложив ладонь к груди, а другой обмахивая разгоряченное лицо. Оррин обнял ее за плечи и прошептал что-то на ухо, после чего она еще сильнее расхохоталась и вернула жезл девушкам.

Джои выгрузил из гаража коробку с бейсбольными мячами, и игра началась, причем правил никто не соблюдал.

Ли вышла из гаража с бейсбольной битой и крикнула:

– Всем внимание! Набираем команды для волейбола! Мы с Кристофером – капитаны!

Она подошла к Кристоферу и запустила биту в воздух. Он поймал ее, схватив почти у основания, и вопросительно посмотрел на Ли, не понимая, что она задумала.

– Начнем? – спросила она, бросив на него озорной взгляд.

– Пожалуй. – Он схватил биту правой рукой.

Она взялась повыше левой.

Правой.

Левой.

Правой.

Так они добрались до самой макушки биты. Ли прикрыла ее ладонью и самодовольно улыбнулась.

– Я первая. И я выбираю Джуда.

– О, да вы и в самом деле коварны, – пробормотал он с шутливым упреком. И тут же парировал: – Джои!

– Папа.

– Миссис Хилльер. Нельзя же, чтобы муж и жена оказались в одной команде! – заявил Кристофер. – К тому же миссис Хилльер прекрасно орудовала жезлом. Готов спорить, что из нее получится классный игрок.

– Ради всего святого, зовите меня просто Пег, – сказала миссис Хилльер, присоединяясь к команде Криса.

– Барри.

– Дженис.

– Сильвия.

– Эй, мы, кажется, договорились, что муж и жена не могут быть в одной команде!

Они еще долго и весело пикировались, отбирая себе игроков. Не успели закончить, как в саду откуда ни возьмись появился Нолан Стиг – высокий, худой, мускулистый.

– Эй, Нолан наш!

– Нет, наш!

Нолан выпятил грудь и широко раскинул руки.

– Я, похоже, нарасхват? – подыграл он. – Так берите же меня… берите!

Оказалось, что вместе с Ноланом пришел и его рыжеволосый кузен Руффи, гостивший у брата, так что каждой команде досталось по одному Стигу.

Игра началась на редкость неудачно. Многие из игроков попросту не владели мячом. К тому же возникло слишком много споров из-за разметки площадки, так что в конце концов границы ее обозначили четырьмя теннисными тапочками.

Когда первый же мяч полетел в направлении клумбы, Ли завопила:

– О, не-е-т, только не в цветы!

Все замерли, проследив за тем, как мяч безжалостно обрывает головки желтых лилий. Ллойд выудил мяч, ступив прямо в клумбу; водрузил упавшую лилию за левое ухо, пробормотал: «Сожалею, дорогая» – и вернулся на площадку.

В следующий раз, когда мяч полетел в клумбу, звучал уже хор голосов: «О не-е-ет, только не в цветы!» Потом этот возглас стал своеобразным сигналом к бою и вызывал всеобщий смех, а Ли, грациозно передергивая плечами, простирала руки к небу.

Джуд оказался непревзойденным прыгуном, и каждый раз, когда он стоял у сетки, команда Ли выигрывала мяч. Джои тоже был не промах, и игра постепенно выровнялась. Пег Хилльер неплохо играла на боковой линии, отбивая самые высокие мячи и тем самым спасая команду. Дважды случилось так, что Ли и Кристофер, играя на передних флангах, в погоне за мячом наткнулись друг на друга, ударившись грудью. Во второй раз Крис свалил ее с ног да вдобавок еще наступил ей на левое колено, приземлившись вслед за ней.

– Извините, с вами все в порядке? – Он подал ей руку и помог подняться.

– Да, все нормально. – Прихрамывая, она пробормотала:

– Ну и болван же ты.

– Вы уверены? – Он стряхнул с ее спины прилипшую траву.

– Тебе еще достанется от меня за это, – с шутливой угрозой в голосе добавила она. – А сейчас давай-ка возвращайся на свою сторону.

Игра закончилась, когда рыжеволосый кузен Руф-фи получил первую травму – принимая мяч, он сильно ушиб живот.

– Пожалуй, пора заняться бифштексами, – сказала Ли, направляясь к террасе, на ходу утирая лоб.

Кто-то включил насос, и из шланга полилась вода. Все жадно потянулись к ней. Затрещали крышки открываемых банок с пивом и содовой.

– А кто займется кукурузой?

Откликнулись Барри и Сильвия. Из чана с соленой водой они выудили початки кукурузы и разложили их на решетке жаровни. Надев несгораемые перчатки, они переворачивали початки по мере их готовности, а рядом Оррин и Ллойд колдовали над жарившимся мясом, от запаха которого у всех потекли слюнки.

А из кухни все несли блюда с едой. Солнце уже переместилось, и столы пришлось передвигать в тень.

Оррин объявил:

– По-моему, часть бифштексов уже готова.

Сильвия содрала листья с первого пожелтевшего початка и смазала его маслом.

– Кукуруза готова!

Все медленно потянулись к пункту раздачи кукурузы и оттуда – к жаровне с мясом, над которой вился ароматный дымок.

– Кто-нибудь хочет чаю со льдом?

– Мам, давай я разолью. – Дженис взяла из рук матери холодный чайник и раздала всем бумажные стаканчики.

Ли одной из последних наполнила свою тарелку картофельным салатом, печеными бобами, всевозможными соленьями и мясом. Она подошла к столу, за которым сидели Крис с Джои и Джудом и еще несколько человек.

– Эй, подвинься-ка, – сказала она, слегка подтолкнув Криса бедром. Он отодвинул свою тарелку, и Ли уселась на скамейку рядом с ним.

– Как кукуруза? – поинтересовалась она.

– Ммм… – Он был весь вымазан в масле. Усмехнувшись, он вновь набил полный рот и аппетитно жевал, поставив локти на стол.

Она последовала его примеру и вскоре уже вгрызалась в маслянистые желтые зерна. Он потянулся к солонке, посыпал солью свою кукурузу, и, когда ставил баночку на место, его теплая голая рука случайно коснулась ее руки.

Оба тотчас же отдернули руки и уткнулись в тарелки, пытаясь сделать вид, что ничего не произошло.

Сидевшие напротив Джуд и Джои спорили о своих музыкальных пристрастиях, сравнивая рэп и кантри.

Из-за соседнего стола донесся возглас Дженис:

– Мам, печеные бобы просто бесподобны!

– И картофельный салат тоже, – добавил Кристофер. – Нам, холостякам, не часто выпадает возможность отведать такие лакомства.

– Даже тем, кто умеет готовить? – спросила Ли.

– Я готовлю самые примитивные блюда.

– Это мама научила меня делать картофельный салат. У нее есть свой секрет его приготовления.

– Какой?

– Надо добавить немного уксуса в соус.

Ли крикнула:

– Правильно я говорю, мам?

– Что такое? – Сидевшая за соседним столом Пег обернулась.

– Я говорю: в картофельный салат надо добавить уксус.

– Правильно. Твой салат ничуть не хуже моего, милая.

Ллойд обходил столы, подливая всем чаю со льдом. Подойдя к Ли, он нежно похлопал ее по плечу.

– Замечательный пикник, дорогая.

Из-за соседнего стола донесся голос одного из кузенов:

– Эй, тетя Ли?

– Что, Джош?

– Правда, что, когда тебе было одиннадцать лет, ты на дедушкиной машине въехала в окно местного магазинчика?

Ли выронила из рук обглоданный кукурузный початок и схватилась за голову.

– О Бог мой!

– Так это правда, тетя Ли?

Она вспыхнула.

– Папа, это ты ему рассказал? – накинулась она на отца.

– Дедушка, это правда?

– Постой, Джош, кажется, я не говорил, что она въехала в окно, она просто проехала в нескольких футах от него.

Кристофер улыбнулся, заметив, как полыхает правое ухо Ли – совсем как циннии в ее саду.

– В чем дело? – тихонько поддразнил он ее.

– Пап, я тебя сейчас тресну чем-нибудь! – бушевала она.

Кристофер вновь поддразнил ее:

– Теперь я понимаю, почему вы так спокойно отнеслись к тому, что Джои сидел за рулем моей машины. Но он-то, по крайней мере, дождался, пока ему стукнет четырнадцать.

Кто-то воскликнул:

– Эй, а как насчет того, что папа Оррин писал через сетку двери? Ну-ка, расскажи всем.

Настал черед Оррина Хилльера выдержать шквал насмешек. Он изобразил смущение, но в конце концов его все-таки упросили рассказать свою историю, впрочем, всем известную.

– Ну, это случилось, когда мы были детьми и жили на ферме. Я спал со своим братом Джимом. Комната наша была на втором этаже. Как-то летом мы вдруг подумали, что, когда нам ночью захочется писать, совершенно ни к чему идти во двор. Гораздо удобнее сделать это через сетчатую дверь. В общем-то, мы довольно редко практиковали этот способ, но можете себе представить – когда на следующий год весной отец менял сетки на дверях, он заметил, что на одной из них четко вырисовывается ржавое пятно. Конечно, он догадался, что это проделки курносых мальчишек. Так мы и попались.

– И что было потом?

– В наказание нас отправили лущить кукурузу. Отец подвел нас к молотилке и сказал: «За работу, ребятки, и не смейте уходить, пока закрома не будут пусты». Вечером он, похоже, сжалился над нами. А может быть, мама вступилась за нас. Но вот что я вам скажу: никогда больше не было у меня на руках таких волдырей.

Кристофер все это время исподволь наблюдал за Джудом. Мальчуган приподнялся на скамейке и, вытянув шею, глазел по сторонам. Со всей непосредственностью двенадцатилетнего ребенка он следил за рассказчиком и зачарованно слушал его, зажав в зубах пустую вилку. Он смеялся вместе со всеми, впервые ощущая причастность к общему веселью, и на лице его было написано несказанное блаженство.

Когда Оррин закончил, Джуд сказал, обращаясь к Джои:

– Я думал, что все деды очень, как бы тебе сказать, нудные, что ли, но твой – просто классный старикан.

Джои улыбнулся и ответил:

– Да, я тоже так думаю.

На десерт подали арбуз, потом устроили состязание – кто дальше плюнет арбузные семечки. Выиграла Сильвия. В качестве приза она получила коробку с бенгальскими огнями.

Поиграли еще немного в волейбол и крокет, а когда опустился вечер, доели остатки и начали убирать двор и кухню. К тому времени как все отправились в Сэнд-Крик-парк, в доме все сияло, посуда была вымыта и расставлена по местам.

– Эй, Крис, можно, я поеду с тобой и Джудом? – спросил Джои.

– Конечно.

– А для меня местечко найдется? – подоспел Ллойд.

– Еще бы. Садитесь.

Ли поехала со своими родителями, Дженис – с подругами. Процессия вырулила на улицу, когда солнце уже зависло над горизонтом и округу время от времени оглашали звуки праздничного фейерверка.

В парке Сэнд-Крик, огромном бейсбольном комплексе с множеством игровых полей, яблоку негде было упасть. Паркинг был уже забит машинами, а новые все прибывали, и легкая пыль, которую они вздымали своими колесами, ложилась, словно пушок, на их капоты. Небо уже утратило яркие краски и было похоже на ирис, который слишком долго держали в воде. От песка еще шло тепло, но оно, поднимаясь, тут же растворялось в вечерней прохладе. Вдалеке, меж деревьев, мерцали огни начавшегося карнавала. Доносился его веселый заманчивый гомон, время от времени прерываемый пробными залпами фейерверка. Между машин сновали дети. Взрослые шли на карнавал пешком. Старики несли с собой складные стулья.

Джои и Джуд рванули вперед, увлеченно беседуя и предвкушая удовольствие от карнавала.

Семенивший за ними Ллойд заметил, обращаясь к Крису:

– Эти двое, кажется, неплохо поладили.

– Лучше, чем я ожидал.

Сзади раздался возглас Ли:

– Эй, вы, подождите нас.

Так получилось, что Ли оказалась рядом с Кристофером и уже не покидала его до конца вечера. Ллойд замедлил шаг, и они поравнялись с родителями Ли.

– Хотите сходить на карнавал? – спросила она стариков.

Пег ответила:

– Нет, думаю, мне на сегодня хватит впечатлений. Я где-нибудь присяду и дождусь фейерверка.

Оррин и Ллойд согласились с ней.

– Вы не против, если мы ненадолго вас покинем? – спросила Ли.

– Нет, конечно. Веселитесь, – ответила мать.

– Мы вас потом разыщем.

И они пошли по пыльной траве туда, где мигали разноцветные неоновые огни, пахло попкорном и грохотала музыка. Весь день они провели на людях; сейчас, впервые оказавшись вдвоем, они невольно замедлили шаг.

– Спасибо за сегодняшний праздник, – сказал он, – и особенно за то, что разрешили взять с собой Джуда.

– Не стоит благодарности. Я была рада вам обоим.

– Вряд ли он когда-нибудь испытывал нечто подобное. Насколько мне известно, у него нет бабушек и дедушек. Я наблюдал за выражением его глаз, когда ваш отец рассказывал свою историю. Малыш был просто околдован.

– Мы все так часто слышали ее, что уже знаем наизусть.

– В том-то все и дело. Я хотел, чтобы он увидел, что такое настоящая семья, и вы сегодня как раз и продемонстрировали ему это.

– Можешь привозить его в любое время.

– Похоже, они с Джои нашли общий язык. К концу дня они уже болтали и смеялись, как давние приятели.

Когда они подошли к лужайке, где проходил карнавал, Крис украдкой оглядел Ли. Перед выходом из дома она подкрасила губы; свитер она перекинула через руку. Карнавальные огни ложились бликами на ее лицо, отражаясь в глазах, которые становились все печальнее по мере того, как всеобщее веселье нарастало. Интуиция подсказывала ему, что сейчас она думает о Греге. Возможно, вспоминает его еще мальчишкой, который упрашивает прокатить его еще раз на аттракционе, просит денег на сладости. Интересно, сколько раз на Четвертое июля приводили сюда родители маленького Грега Рестона? Наверное, каждый год. Это была традиция. Она и теперь жила, но уже без него.

Ли вдруг остановилась на полпути, невидящим взглядом уставившись в пустоту.

– Что-нибудь хотите? – спросил Крис. Вопрос прозвучал глупо, но что еще мог он сказать?

Она покачала головой и сделала несколько шагов вперед – видимо, пытаясь скрыть слезы.

Он догнал ее и положил руку ей на плечо.

– Когда Грег был маленьким, вы приводили его сюда каждый год на Четвертое июля… Я угадал?

Она молча кивнула и заговорила не сразу.

– Конечно, можно взять себя в руки, пережить и такой день, как сегодня. Изображать радость и веселье. Но в последний момент перед тобой возникают силуэты прошлого, и вот уже кажется, что сейчас из толпы выбежит твой малыш и кинется тебе навстречу.

– Наверняка он представляется вам восьмилетним.

– Восьми-, девяти-, десятилетним… не имеет значения. Он подбегает, просит еще денег на аттракционы. Мне кажется, виной всему – запахи. Очень часто именно знакомый запах вызывает в памяти дорогие сердцу образы. Ты не замечал этого?

– Да, запах в нашей ванной до сих пор напоминает о Греге. Именно в ванной, а не в комнатах. Такое впечатление, что запах его лосьона въелся навечно в эти стены.

Они стояли не двигаясь, и он не убирал руку с ее плеча, а мимо все шли и шли люди. Продавец в белом фартуке и белом бумажном колпаке катил тележку, уставленную рожками с розовой сахарной ватой.

– Давайте-ка сходим на аттракционы, – предложил Крис.

– Мне что-то не хочется.

– Мне тоже, но давайте все-таки попробуем.

Она повернулась к нему, и его рука соскользнула с ее плеча.

– Мне не хочется, Кристофер.

– Как насчет чертова колеса?

Она посмотрела на колесо, что маячило впереди, и поняла, что Крис прав: только так можно преодолеть тот эмоциональный барьер, о который она споткнулась.

– Ну хорошо. Только боюсь, что со мной тебе не будет весело.

Он купил целую полоску билетов, оторвал четыре, и вскоре они уже сидели в кабинке. Глаза Ли оставались сухими, но чувствовалось, что это дается ей большим усилием воли. Они сидели, не касаясь друг друга, свесив голые ноги, и машина медленно, рывками, поднимала их над землей, пока внизу заполнялись другие кабинки.

– Я много читал о том, что такое горе и как его пережить, – сказал Кристофер. – Самое трудное – это первая встреча со знакомыми местами, напоминающими о близком человеке. Поэтому не надо сразу рваться туда. Героизм здесь неуместен. Нужно, чтобы прошло какое-то время.

– Я вовсе не воображаю себя героиней, – возразила она.

– Неужели? А кто подбирал цветы для гроба? Кто кинулся разбирать вещи в его спальне? Более того, вы устроили этот пикник – так, как это было всегда при Греге. Может, вам стоит немного поутихнуть и не испытывать свои силы? Черт возьми, Ли, я все время наблюдал за вами, и вы меня просто поражаете. Я восхищаюсь вашей силой и ума не приложу, откуда в вас это. Но сегодня, кажется, вы надорвались.

Гнев ее вспыхнул мгновенно. Рыжеватые глаза засверкали.

– Как ты смеешь критиковать меня! Ты же не испытывал ничего подобного! Ты не знаешь, что это такое!

– Нет, не испытывал и не знаю. Я только хотел сказать, что от вас не требуется быть суперженщиной.

Колесо завертелось, и проносившиеся мимо зеленые огоньки выхватывали из темноты ее лицо, на котором застыли слезы. Кристофера пронзила глубокая жалость к ней.

– О, Ли… не надо… Я не хотел причинять вам боль. – Он обнял ее, положил ее голову к себе на плечо. – Я лишь хотел, чтобы вы поняли: вы взваливаете на себя непосильную ношу, а ведь этого никто от вас не требует. Повремените немного, а?

Она вдруг прижалась к нему, обвила руками его шею, уткнулась лицом в плечо. А колесо уносило их в темнеющее небо, и они парили в нем, словно отбившиеся от стаи птицы. Далеко внизу остались огни и звуки карнавала. А над их головами зажигались первые звезды.

Он касался губами ее волос. Они пахли ею, пылью и дымом.

– Ли, простите меня, – прошептал он.

– Ты прав, – с горечью признала она. – Я действительно вела себя, как суперледи. Нужно было дождаться, когда дети смогут помочь мне с вещами Грега. И сегодня после пикника мне надо было остаться дома, побыть одной. Может, если бы я не пришла сюда, не сорвалась бы.

Она шмыгнула носом и отстранилась от него, вытирая лицо руками. Он не убирал руку с ее плеча, упираясь локтем в спинку сиденья.

– Теперь вам лучше?

Она решительно кивнула головой, словно убеждая в этом саму себя.

– И вы не злитесь на меня?

Она покачала головой.

– Нет.

Еле заметным движением руки он повернул ее к себе лицом, наклонился и поцеловал ее в переносицу. Колесо вновь замерло, и они тихонько раскачивались высоко в небе. Взгляды их встретились, и в них звучал немой вопрос о том странном чувстве, что зарождалось между ними.

– О'кей, давай уж тогда наслаждаться аттракционами.

И она слегка улыбнулась. Колесо понесло их вниз, к огням и веселому шуму карнавала. Он убрал руку с ее плеча, но тут же нашел ее ладонь, и их пальцы сплелись. Они удивленно смотрели на свои сомкнутые руки, пока до них не дошло, что внизу, из толпы, это могут увидеть и их знакомые. Тогда он осторожно высвободил ее ладонь, и они молча завершили свое путешествие, уже не касаясь, но физически ощущая друг друга, – и объяснение этому чувству могло быть только одно.

Когда они спустились вниз, Джои разыскал их и попросил у матери денег. Кристофер протянул ему оставшиеся у них билеты:

– Поделись с Джудом.

– Ух ты, спасибо! – крикнул Джои.

– Да, спасибо, старик, – важно сказал Джуд.

– Встретимся в машине сразу после фейерверка! – крикнула Ли, обращаясь к их удалявшимся спинам.

Было уже совсем темно, когда они подошли к бейсбольным площадкам, где ожидалось начало фейерверка. Парк был огромный. Они совершенно не представляли, где искать остальных, и через десять минут поисков от этой затеи отказались.

– Хотите здесь присесть? – спросил он, разглядев в темноте не занятый еще клочок травы.

– Почему бы и нет?

Она расстелила на траве свитер и сказала:

– Садись, нам хватит места.

Они устроились на островке белой шерсти, касаясь друг друга бедрами и в глубине души радуясь этому запретному прикосновению.

Когда начался фейерверк, они вытянули ноги и откинулись назад, упираясь ладонями в землю.

В небе взорвались мириады огней, озарив его сиянием алмазов, рубинов, сапфиров. И вновь, как и днем за столом, их руки нечаянно встретились. Но сейчас, под спасительным покровом темноты, они так и остались сплетенными.

А над ними в ночном небе взвивались, шипели и искрились огненные змеи.

– … Поп… поп… поп! – подхватывал хор голосов.

– О-о-о-о-о…

– Кристофер? – очень тихо произнесла она.

– Да? – Он посмотрел на ее профиль.

– Мне с тобой очень хорошо, – сказала она, не отрывая взгляда от неба.

Глава 7

Пару недель спустя после Четвертого июля Дженис возвратилась с работы позже обычного: в девять сорок пять. В доме было жарко, и это прибавляло ей усталости. Она прошла через гостиную и подошла к открытой двери спальни Ли.

– Привет, мам.

– Привет, милая. – Ли, в короткой желтой пижаме, сидела в кровати и читала. – Что, много работы?

Дженис провела рукой по волосам и покачала головой.

– Да не очень. Боже, как же жарко здесь, мам. Ты не хочешь купить кондиционер?

– Почему бы тебе не принять теплый душ? Тебе сразу станет легче.

Дженис расстегнула блузку. Затем приподняла левую ногу и сняла белую туфельку, зацепив ее указательным пальцем, потом проделала то же самое и с правой ногой. И опять облокотилась о косяк двери.

– Мама, можно задать тебе один вопрос?

– Конечно. – Ли опустила журнал, который читала, на колени. – Я слушаю.

Дженис подошла к кровати и присела, поджав под себя ногу.

– Мам, что бы ты сделала, чтобы привлечь внимание мужчины, если все приличные способы уже испробованы… и безрезультатно?

– И кто же он, этот парень?

– …Кристофер.

Секунд пять Ли сидела не шелохнувшись, потом закрыла журнал и положила его на ночной столик – это был своего рода тайм-аут, необходимый ей для того, чтобы успеть придумать ответ. Вновь откинувшись на подушки, она тихо сказала:

– О, понимаю.

– Мама, он относится ко мне, как к малолетке, меня это бесит.

– Но согласись, между вами все-таки есть разница в возрасте.

– Семь лет, не так уж и много. У вас с папой была разница в пять лет.

Ли сочла довод убедительным.

– Это верно. Еще два года – это не так уж страшно.

– Тогда почему он не обращает на меня никакого внимания? Я уже и намекала ему на свои чувства, но он все равно не реагирует. А я ведь вроде не урод, когда смотрю на себя в зеркало… И вела себя с ним тоже вроде бы не как синий чулок, и разговоры завязывала, и по его адресу отпускала комплименты, и одевалась красиво. В общем, как могла, давала понять, что он меня интересует и что я уже достаточно взрослая для серьезных отношений… Так что же это?..

– Не знаю, что и сказать.

– Ты так много времени проводишь с ним. Он говорит хоть что-нибудь обо мне?

– Да, конечно. Спрашивает, как ты. Переживает за тебя, как и за всю нашу семью.

– Переживает… – скорчила гримасу Дженис, уставившись на свои туфли, которые держала на коленях. – Ура… – произнесла она удрученно.

А во дворе заливались сверчки. В гостиной Джои смотрел телевизор, приглушив звук.

Дженис говорила тихо и проникновенно:

– Я влюбилась в него с первого взгляда. Мы с Грегом стояли возле полицейского участка, а он как раз подъехал на своей патрульной машине. Честное слово, мам, он вышел из машины – и у меня сердце екнуло. Я уверена, что он знает о моих чувствах. Ким говорит, что я смотрю на него, как собака на бифштекс.

Она подняла на Ли растерянный взгляд, и они обе рассмеялись. Коротко. И не очень весело.

Ли протянула к дочери руки.

– Иди ко мне, милая моя.

Дженис потянулась к матери и уютно устроилась в ее объятиях.

– Тяжело нам, женщинам, приходится, правда? – Ли потерлась щекой о волосы дочери.

– Да не всем. Многие сами предлагают мужчинам встречаться с ними.

– Тогда почему же ты не попробовала?

Дженис пожала плечами. Ли нежно гладила дочь по волосам, убирая их с висков, а они, непослушные, ложились обратно. У Дженис были красивые волосы – длинные, до пояса, каштановые, волнистые. Она унаследовала их от отца.

– Наверное, потому, что мне хочется услышать это предложение от него, – ответила она.

Их уединение нарушил Джои.

– А что это вы здесь делаете?

Он стоял в дверях спальни, опираясь о косяк – так же, как и Дженис незадолго до этого. На нем была серая майка и шорты, на ногах – некогда белые носки.

– Разговариваем, – ответила Ли.

– Бьюсь об заклад, что знаю о чем. Дженис втрескалась в Криса, так ведь? – И он тихонько хихикнул.

Дженис подняла голову и обернулась к брату.

– Знаешь что, Джои, тебя это не должно волновать. Тебе еще надо бы подрасти, а пока я на твоем месте занялась бы личной гигиеной. Вон, посмотри, какое у тебя пятно на майке, и благоухаешь ты за версту.

В их свару вмешалась Ли:

– Джои, можно нам немного посекретничать?

– Да-да… я иду спать.

– Но только после того, как примешь душ.

Он скорчил недовольную мину и понуро вышел из спальни. Через минуту из ванной донесся шум хлынувшей воды.

Дженис села на кровати спиной к Ли.

– Ким советует мне просто позвонить ему и предложить сходить куда-нибудь. Например, в кино. Как ты думаешь, мам?

– Дорогая, это тебе решать. В дни моей молодости девушки себе такого не позволяли, но я вполне допускаю, что времена изменились.

– Самое ужасное, я боюсь в очередной раз услышать «нет», и тогда я буду выглядеть идиоткой.

– Ты говоришь, в очередной раз?

– Да, помнишь – я предложила ему съездить искупаться, но он, оказывается, уже искупался с тобой. Хотя, может, стоит пригласить его заранее, договорившись, скажем, на вечер пятницы или субботы. Может, предложить поужинать где-нибудь?

Она обернулась и задумчиво посмотрела на мать.

– Как ты считаешь?

Ли стало по-матерински жаль Дженис. Девушка она была на редкость привлекательная. Странно, что кто-то мог оставаться к ней равнодушным…

– Мне кажется, матери не стоит вмешиваться в такого рода дела.

Дженис молча сидела на смятых простынях, уставившись на свои голые колени. Наконец она горько усмехнулась.

– Черт возьми, мам, ничего от тебя не добьешься. – И нехотя соскользнула с кровати.

Через полчаса, когда дом погрузился в сонную тишину, Ли, прижавшись щекой к подушке, попыталась разобраться в своих чувствах после признания Дженис. Поначалу, когда Дженис произнесла имя Кристофера, ее вдруг охватила паника. Или это была ревность? Как нелепо и смешно. Именно так, учитывая возраст Кристофера. Он был на пятнадцать лет моложе, и глупо было бы с ее стороны рассматривать его в иной роли, кроме как друга семьи. Но ведь она все-таки позволила себе это. Сама того не замечая, она стала зависима от него, ей нужно было на него опереться. Крис был мудр не по годам – возможно, сказывалась его суровая работа, а может, это отголоски тяжелого детства.

За месяц, прошедший после смерти Грега, она видела Кристофера десятки раз. Бесспорно, в чем-то он заменил ей сына. Она прекрасно понимала это и считала естественной реакцией матери, которая после смерти ребенка ищет общества тех, кто был к нему особенно близок. С друзьями Грега ей было легче говорить о нем. Иногда заходили его школьные приятельницы; однажды к ней в магазин зашел Нолан – просто так, поздороваться.

Так что же особенного было в Кристофере? Чем он так привлекал ее?

Она перекатилась на спину. Простыни неприятно липли к телу, и она подумала о том, что, видимо, напрасно до сих пор не купила кондиционер. Ведь сейчас, когда в магазине дела идут неплохо, ей уже не приходится считать каждый цент.

Нет, эти чертовы сверчки кого хочешь могут с ума свести. Она переместилась на другую половину постели, более прохладную, и положила ноги на одеяло.

Так что же особенного в Кристофере?

Он носил полицейский мундир и ездил в черно-белой патрульной машине. Завидев ее возле дома, она начала воображать, что это подъехал Грег, что это он выходит из нее, Грег – в ладно сидящей на нем темно-синей форме, пестревшей всевозможными нашивками и эмблемами. Господи, Крис был, пожалуй, в чем-то похож на Грега. Темные волосы, голубые глаза, загорелое лицо. Такая же коренастая фигура. В полицейском управлении был свой спортивный зал, где ребята регулярно занимались в свободное время. В представлении Ли все полицейские были мускулистыми, с крепкими, могучими шеями, выносливые. В конечном счете от этого зависела их жизнь.

Так что же взволновало ее тогда, на чертовом колесе, когда он пожал ей руку?

Ей было тепло и уютно, и ничего более.

А поцелуй в переносицу?

От него стало еще теплее.

А прикосновение к его голой руке?

Она задумалась.

Все, больше никакого чаю со льдом после восьми вечера, если после него в голову лезет черт знает что! Она повернулась на другой бок и уставилась в освещенное лунным светом окно, вслушиваясь в трели сверчков и тихий шелест листьев, встревоженных легким ночным бризом. И опять тишина. Звенящая. Она оторвала голову от подушки и огляделась в темноте.

Глупая одинокая женщина, уже много лет как отказывающаяся от подобных фантазий! Что это вдруг на нее нашло сегодня?

И вот она услышала… далеко-далеко… еле различимый звук сирены… И его вновь заглушили трели сверчков.

Неужели у него сегодня ночное дежурство? И, может, опять эти опасные гонки? Она не знала, что и думать, она уже две недели не видела его…

Но не это ли и доказательство того, что ничего особенного и не произошло в те минуты, когда они держались за руки, уносясь ввысь на чертовом колесе?..

Они не виделись еще две недели. Все это время она посвятила решению проблем, возникших в связи со смертью Грега. Дольше всего она сражалась с банком, вновь и вновь выясняя с неким мистером Пейси, когда же можно наконец урегулировать все вопросы. Вся эта волокита оказалась гораздо более муторной, чем она ожидала.

– Но я уже говорила вам, мистер Пейси, не стоит выносить этот вопрос на рассмотрение суда. Сумма, о которой мы говорим, слишком незначительна.

– Но в таком случае у меня связаны руки.

– О Боже, но ведь речь идет всего лишь о четырех сотнях долларов!

– Я все понимаю, но, поскольку ваш сын был совершеннолетним, вы не вправе распоряжаться его банковским счетом.

– Но, мистер Пейси, как же так – ведь я выслала вам свидетельство о его смерти, а ваш компьютер вновь распечатывает для меня ежемесячную выписку со счета. Я же только хочу закрыть этот счет, чтобы подобных недоразумений больше не возникало!

– Сожалею, миссис Рестон. Иногда ввод новых данных в компьютер занимает время.

– А как быть со счетом за мотоцикл? Опять та же история. Месяц назад я заходила в ваш банк и заявила, что сын мой погиб, а его мотоцикл застрахован. Сегодня я получаю уведомление о том, что оплата просрочена и начислена пеня!

Возникла неловкая пауза, после чего мистер Пейси спросил:

– Какого числа, вы говорите, заходили к нам? – и, получив ответ, добавил: – Минутку, пожалуйста.

От этих мытарств у Ли уже раскалывалась голова. Не так-то просто оказалось уладить дела Грега. И каждый раз, принимаясь за них, она с новой силой ощущала тяжесть утраты. Все напоминало о сыне – его почерк на корешках чековой книжки, записки, подшитые в регистраторе, – немые свидетели его планов на будущее. А когда приходилось сталкиваться с неожиданными препятствиями – подобно банковским, – нервы начинали сдавать. Иногда после разговора с каким-нибудь Пейси она не могла удержаться от слез, подхлестываемых раздражением и злостью.

Она все еще ожидала ответа в телефонной трубке, когда дверь магазина открылась и вошел Кристофер в полицейской форме. В тот же момент в трубке раздался голос мистера Пейси:

– Миссис Рестон?

– Да.

Взгляд ее был устремлен на Кристофера, который, войдя, улыбнулся ей.

– Ваш сын все-таки расплатился за автомобиль, но проблема в том, что под эту сумму он взял кредит на мотоцикл.

– Я знаю, мистер Пейси! Я же вам об этом сказала, когда приходила в первый раз! Моя проблема заключается в том, что я не могу перевести право собственности на автомобиль на мою дочь без регистрационной карточки, а вы не оформите ее, пока не будет оплачен мотоцикл. Но за него плачу не я, платит страховая компания, а они еще не выписали чек.

Ей было слышно, как мистер Пейси утомленно вздохнул.

– Так не будет ли проще, миссис Рестон, все-таки оформить наследование через суд?

Голос ее дрожал, когда она ответила:

– Спасибо, мистер Пейси, – и швырнула трубку с такой силой, что телефон жалобно взвизгнул.

Кристофер молча наблюдал за ней из дальнего угла магазина. Он, казалось, был совершенно не к месту здесь, среди горшков с хризантемами и гортензиями. Она стояла за прилавком, положив на него руки, пытаясь заставить себя успокоиться.

Но верх одержали эмоции.

Она сжала руку в кулак и изо всех сил стукнула им по прилавку.

– Проклятье!

– Что случилось? – Кристофер уже пробирался к ней, старательно обходя вазы со свежесрезанными цветами и стенды с образцами поздравительных карточек. Он подошел к прилавку и облокотился на него. Опустив голову, заглянул ей в лицо. – Тяжелый день? Она повернулась к нему спиной и стояла, устремив взгляд в потолок, пытаясь сдержать непрошенные слезы.

– Почему так получается: каждый раз, как ты меня видишь, я реву? Клянусь, вот уже несколько дней, как я обхожусь без слез, но, стоило тебе появиться, и я как назло не могу справиться с ними.

– Не знаю, – тихо ответил он. – Может, просто у нас совпадают настроения. Я и сам сегодня какой-то поникший, вот и захотелось заехать к вам, проведать.

Она повернулась к нему лицом, вымученно улыбнувшись. Взглянув на него – в форменной фуражке, при галстуке, – она почувствовала, как отступает злость.

– О, черт, я не знаю.

– Из-за чего только что был такой бурный разговор по телефону?

– Это все прелести имущественных споров.

– А, понимаю.

Он все стоял, облокотившись о прилавок. Из-под левой манжеты блеснул золотой браслет часов. Из нагрудного кармана рубашки торчали солнцезащитные очки. Форменный галстук был завязан аккуратным узлом и пришпилен к рубашке фирменной булавкой полицейского управления Аноки. Как всегда, в форме Кристофер выглядел лет на десять старше и вполне походил на ее ровесника.

– Хотите чего-нибудь? – тихо спросил он. – Сходить в кино? Прогуляться? Поболтать? Немного отвлечься от дел?

– Когда? Сегодня вечером?

– Да. У меня дневное дежурство.

Внезапно ее осенило.

– А можем мы взять с собой Дженис?

– Конечно, – ответил он без малейшего колебания, выпрямился и подтянул свой кожаный пояс с тяжелой начинкой. – Можете и Джои взять, если хотите. Так чем же мы займемся?

– По-моему, прогулка будет как нельзя кстати. Быстрым шагом, на дальнее расстояние.

– Как насчет пешеходной тропы, что тянется от плотины Кун-Рэпидз?

– Отлично.

– За вами заехать?

– Конечно.

– Во сколько?

Она посмотрела на часы.

– Я управлюсь здесь к половине шестого. Может, договоримся на шесть? Я тогда успею захватить и сандвичи для нас.

– Прекрасно.

– Тогда до встречи.

Она тут же позвонила домой. Выждала девять гудков, но никто так и не ответил. Тогда она позвонила в Норттаун, в супермаркет. Кто-то по имени Синди сказал ей, что Дженис сегодня не работает, у нее по графику выходной. Но Ли знала об этом. Она позвонила домой Ким. Ее мать сказала, что девушки отправились в университет для перерегистрации на осенний семестр. Когда вернутся – она не знала.

– Если вдруг вы будете с ними разговаривать, скажите Дженис, чтобы она не ужинала и ждала меня дома в шесть.

– Обязательно.

У Сильвии был выходной, так что Ли сама закрыла магазин, заехала в закусочную «Сабуэй» и выбрала сандвичи с начдшкой, вместившей в себя, пожалуй, все, кроме кухонной раковины. Подъехав к дому, она шумно распахнула дверь и позвала:

– Джои, ты здесь?

– Да! – донесся его вопль откуда-то из глубины дома.

– Хочешь пойти прогуляться со мной и Крисом?

– Куда?

Она как раз проходила мимо его спальни, на ходу расстегивая пояс юбки.

– По тропе, за плотину.

Джои лежал на кровати и читал журнал «Хот род».

– Еще бы, конечно! Только можно мне взять ролики? Тащиться пешком – это ужасно.

Она рассмеялась и сказала уже громче, закрывая дверь в свою спальню:

– Мне все равно, только поторопись. Он будет здесь в шесть. А Дженис еще не приходила?

– Я ее целый день не видел.

Что ж, Ли сделала все от нее зависящее.

Она переоделась в выцветшие лиловые шорты и в тон им майку, надела теннисные носки и кроссовки «Адидас», провела расческой по волосам, промокнула лицо салфеткой «Клинекс», нанесла на губы тонкий слой свежей помады и уже собиралась было погасить в ванной свет, как в дверь дома постучал Кристофер.

– Готовы? – спросил он, когда она показалась в прихожей.

– Да.

– А где дети?

– Джои сейчас идет. – Она повысила голос. – Эй, Джои? Ты готов?

Но он уже скользил по сверкающему полу коридора – в одних носках, с роликами в руках.

– Где твои ботинки? – спросила Ли.

– Мне они не нужны. Я же собираюсь кататься на роликах.

Она повелительным жестом указала пальцем в сторону его спальни и строго сказала:

– Надень! Свои! Ботинки!

Заворчав, он все-таки отправился за ними. Обернувшись, она увидела, что Крис давится от смеха.

– Эти мерзкие мальчишки-подростки! – прошептала она.

Пока ждали Джои, она набросала записку для Дженис и оставила ее на кухонном столе. «Ушла на прогулку с Джои и Крисом. Сандвич для тебя в холодильнике. Вернемся не поздно. Целую, мама».

– Закрой дверь, когда будешь выходить, Джои! – крикнула она и вышла вслед за Крисом на улицу.

– Что за сандвичи? – спросил он, с интересом поглядывая на белый пакет, который она несла в руках, пока они шли к «эксплореру».

Она приоткрыла пакет.

– Салями, ветчина, сыр, майонез, черные оливки, зеленый салат, помидоры, лук, пальмовое масло, корень сассафраса, водяной кресс, печеный картофель, ореховое масло, кислая капуста и поросячьи ушки. Как ты думаешь, можно определить, что это за сандвич? Неужели они помнят, что туда запихнули?

Рассмеявшись, он открыл переднюю дверцу «эксплорера».

– Прошу прощения за свой вопрос.

Она взобралась на переднее сиденье, оставив Джои место сзади. Он появился минутой позже, они тронулись в путь, и вечерний бриз, врываясь в распахнутые окна, засвистел в ушах.

– Спасибо, что предложил нам прогуляться, Кристофер. Так хорошо. – Она запрокинула голову, закрыла глаза и, подняв руки, взъерошила волосы. – Если мне придется еще хотя бы раз иметь беседу с банкиром, или страховым агентом, или продавцом надгробий, я, наверное, завоплю.

Кристофер искоса взглянул на нее, уловив момент, когда ее приподнятые локти и груди вырисовывались мягкой линией на фоне окна. Когда она сменила позу, он тут же перевел взгляд обратно на дорогу.

– Давайте сегодня забудем обо всех невзгодах. Идет?

Лицо ее озарила улыбка.

– Идет.

Изнурительно жаркий июль выдохся, уступив место умеренно теплому августу. Они подъехали к плотине уже в половине седьмого. Был мягкий вечер. Небо заволокло легкой дымкой, и в его красках преобладали матовый желтый и бледно-лиловый цвета. Солнце пробивалось приглушенными оранжевыми лучами и уже не слепило глаза. Воздух был напоен ароматами позднего лета – смешением запахов свежего сена, увядающих трав и спелого зерна.

Миссисипи ревела, прорываясь сквозь шлюзы; на стоянке возле плотины скопилось много машин, они стояли стройными рядами. Подъезжавшие мотоциклисты – в шлемах и перчатках – останавливали свои мотоциклы у поручней и наблюдали за тем, как рыбаки выискивают места для ловли.

Джои, пристегивая ролики, ворчал:

– Я же говорил, что незачем мне было обуваться.

Покончив с экипировкой, он сказал:

– Я есть хочу. Можно мне взять свой сандвич, ма?

– Конечно. – Она выудила его из пакета и протянула сыну, который уже свесил ноги, намереваясь выпрыгнуть из машины. – Только не разбрасывай бумагу по дороге. У тебя есть карман?

– Да, да.

Он стоял возле машины – в голубой бейсбольной кепке, раскачиваясь взад-вперед на своих роликах. Разорвав обертку, он впился зубами в сандвич с такой жадностью, словно собирался проглотить его целиком. Потом, с набитым ртом, пробурчал:

– Эй, поторопитесь!

За последний год нос его заметно вытянулся, лишившись детского очарования, хотя остальные черты лица мало изменились. Руки его тоже удлинились и все больше напоминали клешни местных омаров из Мэйна.

Ли исподволь разглядывала сына, думая о том, как бы поскорее пережить период его взросления, дотянуть до его девятнадцатилетия. Она любила Джои, но от его грубых подростковых выходок иногда впадала в отчаяние.

Она заглянула в пакет.

– Ты сейчас съешь свой сандвич, Кристофер?

– Я бы предпочел прогуляться на голодный желудок, если вы не против. – Он возился с темными очками, нацепляя на дужки ядовито-розовый шнурок.

– Я тоже. Поедим потом.

– А еще лучше вот что: у меня есть сумка, так что мы можем взять сандвичи с собой и расположиться где-нибудь на пикник.

– Здорово.

Кристофер надел наконец темные очки, закрыл машину и подошел к Ли, держа в руках голубую нейлоновую сумку. Она переложила туда сандвичи, и он пристегнул сумку к поясу.

Джои к тому времени был уже далеко впереди, искусно лавируя среди пешеходов на своих роликах и дожевывая сандвич. Казалось, больше его ничто и не волновало.

Она проследила взглядом за сыном и сказала:

– Господи, если бы он мог так же уверенно стоять на своих ногах.

– Удивительная вещь: как быстро все-таки растут дети.

– Да уж, прямо-таки гормональный ураган. Никогда не думала, что носы могут расти с такой скоростью.

Они весело смеялись, шагая по Северной пешеходной тропе. Путь их лежал через открытые луга, усеянные дикими астрами, среди спелых хлебов, в которых рыскали фазаны, и редких лесов, даривших желанную прохладу и тень. Тропинка огибала маленькие болотца, где перекликались краснокрылые дрозды, оглашая окрестности своим прощальным летним пением. По пути встречались заброшенные старые фермы и иногда – новые, которые казались совершенно неуместными в этой заповедной зоне. Время от времени их обгоняли велосипедисты, яростно накручивавшие педали. Встречались знакомые, которые тоже шли пешком или бежали трусцой. Иногда в поле зрения возникал Джои и тут же исчезал. Или подкатывал к ним со страшным воем, в своей голубой кепке, надетой задом наперед, что усиливало дурное впечатление от его непривлекательной внешности.

Ли вдруг заметила, что тропа совсем опустела и в лучах заходящего солнца стала похожа на реку жидкого золота. Джои умчался далеко вперед. Тропа тянулась на мили, доходя до парка Элм-Крик соседнего городка Мэйпл Гроув.

– Интересно, куда это запропастился мой акселерат, – сказала она.

– Не волнуйтесь. Он сейчас вернется.

– Как ты, готов поворачивать назад? – спросила она.

– Как вам будет угодно.

Они развернулись, подставив спины теплым солнечным лучам, и взглянули на часы.

– Мы идем уже больше часа, – заметил Кристофер. – Устали?

– Да, черт возьми, но это приятная усталость.

– Вы часто выбираетесь на такие прогулки?

– Нет, совсем нет. Да и то только летом. А ты?

– Я – регулярно. Летом хожу пешком, а зимой занимаюсь в спортзале, особенно приятно это после тяжелых дежурств.

Поскольку дыхание нужно было приберечь для ходьбы, они замолчали. Воздух заметно посвежел, послышалось кваканье лягушек. Впереди показалась площадка для пикника. Здесь был столик, оборудованная стоянка для велосипедов, мусорный контейнер и фонтанчик с питьевой водой. Ли сразу же кинулась к нему, а Кристофер стоял сзади, разглядывая ее округлые формы, пока она склонилась к воде. Он вдруг поймал себя на том, что за последнее время хорошо изучил ее фигуру. Ли выпрямилась и обернулась, вытирая рот рукой и улыбаясь.

Он наклонился к фонтану, обхватив его руками и выставив локти. Очки свободно болтались на шнурке. Она следила за тем, как он глотает воду, разглядывала пульсирующую под ухом жилку, упругие мышцы спины, проступавшие сквозь майку. Уже много лет прошло с тех пор, как она в последний раз с таким пристрастием разглядывала мужчину.

Он выпрямился, крякнув по-мужски от удовольствия. И этот звук тоже давно не раздавался в ее доме. Рукой он вытер бровь.

– Сандвичи, сандвичи! – радостно воскликнула она, дважды хлопнув в ладоши, словно бедуин, созывающий танцовщиц.

– Вытаскивайте, – сказал он и повернулся к ней спиной.

Она принялась расстегивать молнию сумки, сосредоточившись только на этом, – глупая женщина, любуется мужчиной, который на пятнадцать лет моложе нее! – и, порывшись, достала сандвичи. Они уселись за столик и принялись ужинать, разглядывая друг друга. Измазанные майонезом губы. Сбившиеся и чуть взмокшие у корней волосы. Разгоряченные быстрой ходьбой лица. Старая, поношенная одежда…

И ощущение удивительного покоя, которое приходит так редко…

– Итак… – начала она, вытирая рот жесткой бумажной салфеткой с оранжево-черными иероглифами. – Больше не было у тебя скоростных гонок?

– Слава Богу, нет.

– Что нового на работе?

– Меня назначили инструктором по стрельбе.

– Ух ты… поздравляю.

– Но я не единственный, один из многих.

– Все-таки… инструктор. Теперь тебе нужно готовить место для очередной нашивки на рубахе?

– Да нет, никакой нашивки, лишь маленький значок.

– А что делает инструктор по стрельбе?

– Правильное название должности – ответственный за организацию и проведение учебных стрельбищ. Я должен буду проводить ежеквартальные аттестации по стрельбе из боевого оружия.

– А где это проводится?

– У нас есть небольшой тир, в парке за рестораном Перкинса.

– Это там же, где и спортзал?

– Да.

– Я была там. Грег однажды взял меня с собой, показал, как движутся мишени. Надел мне наушники, а сам сделал несколько выстрелов. Так ты, значит, будешь проводить аттестации?

– Да, и придумывать новые формы их проведения. В следующем месяце у нас будут проходить гамма-стрельбы, в которых примут участие все полицейские округа.

– А что такое гамма-стрельбы?

– Они проводятся с применением гамма-машин – это своего рода тренажер.

– А ты изобретаешь и тренажеры?

– Нет, я занимаюсь совсем другим.

– И чем же?

– Сейчас я обдумываю вот что: офицеры начинают соревнования в цоколе здания, бегом преодолевают три пролета лестницы, затем – коридор, открывают дверь и с ходу выстреливают в шесть красных шаров из разбросанных по полю двадцати четырех разноцветных. Все это – за две минуты.

– За две минуты? – Скорость ее, казалось, не впечатлила.

– А вы когда-нибудь пробовали сделать шесть точных выстрелов за две минуты? Особенно когда дышите, как паровой двигатель, и в крови клокочет адреналин? А если ты к тому же работаешь в спасательной команде, на тебе еще и противогаз. Или, скажем, действуешь в кромешной темноте, а эти красные мишени мигают и слепят глаза. Ситуация не из легких. И что самое сложное в разработанном мной задании – ты должен выполнить его шесть раз подряд.

– Ты все это сам придумал?

Он пожал плечами.

– Идеи подсказывают сюжеты фильмов и книг, а я лишь преломляю через свой опыт, накопленный за девять лет службы в полиции.

– Ты прекрасно справишься со своей новой работой.

– Не лучше других. Просто я более хладнокровный по сравнению со многими ребятами. По крайней мере, стараюсь сохранить выдержку до окончания операции… а уж потом даю волю эмоциям. Как в тот день, когда были эти бешеные гонки на шоссе.

Он рассказал ей о том, что чувствует полицейский в условиях экстремальной опасности, когда нервы напряжены до предела и ни на минуту нельзя поддаваться слабости. Как тяжело потом прийти в себя, уснуть, вернуться к нормальному ритму жизни.

– Вот почему я в тот день приехал к вам чинить шланг. Не мог уснуть… и нужно было куда-то разрядить так долго сдерживаемое напряжение.

Повисло короткое молчание. Когда возникали такие неловкие паузы, они с особым волнением смотрели друг другу в глаза, словно там таилось недосказанное.

– Ну что ж… довольно обо мне. Расскажите теперь, что нового у вас?

– У нас… – Она с трудом оторвала от него взгляд. – Скоро начинается учебный год. Сразу после Дня труда в школу пойдет Джои, а еще через две недели начнутся занятия и у Дженис. Ей приходится самой оплачивать свою учебу. Сегодня она как раз проходит перерегистрацию в университете. На следующей неделе у Джои открывается футбольный сезон. А мне еще нужно успеть затащить его в магазин купить кое-что для школы. За лето у него не только нос вырос. Все джинсы уже выше щиколотки.

Она скомкала вощеную бумагу, в которую был завернут сандвич, и бросила ее в сумку, потом обернулась, устремив взгляд в луга, на которые уже опускался вечер.

– Мне так не хочется отпускать Дженис на учебу. Дом сразу же опустеет.

– Она будет жить в общежитии?

– Да.

– Так вам нужно будет перевезти туда ее вещи. Вам помочь?

– Я опять могу попросить грузовик у Джима Клементса.

– Дайте мне знать, если вам понадобится помощь.

– Спасибо.

Они какое-то время молчали. У мусорного бака клевал крошки воробей. Мимо прошли седоволосые мужчина и женщина, поздоровались с Ли. Кристофер сидел, мучимый вопросом, задать который боялся, – боялся, что испугает ее, и тогда – прощай счастливые минуты общения с ней. Но ведь они стали друзьями, добрыми друзьями. И все чаще рассказывали друг другу о своих чувствах и ощущениях, так что же плохого в том, что он поговорит об этом? «Спроси, – настаивал внутренний голос. – Просто возьми и спроси». Но вместо этого он поднялся, собрал со стола мусор и понес его к баку, на ходу набираясь храбрости. Вернувшись к столику, уселся на скамейку и, облокотившись одной рукой о стол, вперил взгляд в землю.

– Могу я вас кое о чем спросить?

– Спрашивай.

Он поднял голову и, глядя ей в глаза, спросил:

– Вы когда-нибудь ходите на свидания?

– На свидания? – переспросила она так, будто впервые слышала это слово.

– Да, на свидания. – Он поспешил объяснить. – Знаете, Грег мне очень много рассказывал о вас, но я ни разу не слышал, чтобы он упоминал о мужчинах в вашей жизни.

Он выдержал короткую паузу и вновь спросил:

– Так как же?

– Нет.

– Почему?

– Потому что после смерти Билла мне было достаточно моих детей. Я просто никогда и не испытывала потребности в этом.

– За девять лет? – изумился он. – Вы ни с кем не встречались за все эти девять лет?

– Юноша, я, кажется, разочаровала вас своим ответом, да? – И, прежде чем он успел отреагировать на ее замечание, продолжила:

– Это были очень хлопотные годы. Я училась, потом начинала свой бизнес. Джои было всего пять лет, когда умер Билл. Старшим – шестнадцать и четырнадцать. У меня и времени-то на свидания не было. А почему ты спрашиваешь?

Он вновь принялся разглядывать траву под ногами.

– Потому что мне кажется, вам бы это пошло на пользу. Когда я сегодня увидел вас в магазине, вы были так взвинчены, на грани истерики, и каждый день вам приходится выдерживать такое напряжение, утрясая все эти идиотские формальности, связанные со смертью Грега. Я думаю, близкий человек мог бы отвлечь вас. Вам нужен кто-то, с кем бы вы могли поделиться своими чувствами, переживаниями. Вы меня понимаете?

Она тихо сказала:

– Мне кажется, своими чувствами я охотно делюсь с тобой.

И, спохватившись, добавила:

– И у меня к тому же есть семья, дети… я не одинока. А у тебя кто-то есть?

– Вы имеете в виду, встречаюсь ли я с кем-нибудь?

– Именно.

– Эпизодически.

– А с кем ты сейчас встречаешься?

– Да так, ничего особенного. Девушек как ветром сдувает, стоит им узнать, что я полицейский. Мне кажется, они боятся серьезных отношений с нашим братом – вдруг убьют или еще что-нибудь… не знаю. Жизнь полицейского полна стрессов, и, говорят, в первую очередь это отражается на женах. Острински все пытается уговорить меня встречаться с его свояченицей. Она разведена, у нее двое детей. Брак ее не удался – муж четыре года пудрил ей мозги, изменяя направо и налево, не пропустил даже и ее лучшую подругу. В конце концов я Острински сказал: «О'кей, приглашу ее куда-нибудь». Договорились на эту субботу, но мне что-то не хочется.

– Почему?

– Двое детей, бывший муж, прошлое, которое ей не удастся так быстро забыть. – И он мрачно покачал головой.

– То же можно сказать и обо мне, – заметила Ли.

– Но ведь ваш муж…

– О Господи, конечно же, нет. У нас был великолепный союз. Может быть, поэтому у меня никого и не было после смерти Билла. Такое счастье, которое выпало мне, трудно…

– Эй, вот вы где! – раздался рядом возглас Джои. Запыхавшийся, взмокший от пота, он рухнул возле их столика. – Черт возьми, если б вы только знали, как далеко я заехал!

– Судя по тому, как долго тебя не было, ты добрался до Южной Дакоты, – сказала Ли.

– Ты в своем уме, мам?

– Мы с Кристофером так заболтались, что я даже не заметила, как стемнело.

– Представляешь, кого я сейчас встретил? Ни за что не догадаешься! Эту девчонку… Сэнди Паркер. И она сказала, что в конце каникул устраивает прощальную летнюю вечеринку. Я приглашен.

– Вечеринку? С девочками? И ты хочешь пойти?

– Знаешь, Сэнди совсем не похожа на других девчонок. Она любит гонять на роликах, ходить на рыбалку и все такое. – Он сдвинул кепку на лоб и почесал голову. – Так я могу пойти, мам, а?

Ли с Крисом встали из-за стола.

– Ты можешь пойти.

И они втроем отправились в обратный путь; вскоре Джои опять исчез из виду, умчавшись далеко вперед.

– Подожди нас у машины, хорошо? – крикнула ему вслед Ли.

Остаток пути Ли и Кристофер больше молчали. У него было намечено свидание на следующую субботу, и оба они понимали, что это было своего рода противоядием в непростой ситуации, сложившейся для них: разделенные пропастью лет, они начинали находить удовольствие во взаимном общении – пожалуй, даже слишком большое.

В машине Джои тараторил без умолку, не подозревая о том, какие душевные волнения переживают его спутники. Подъехав к дому, Кристофер проводил их до двери, подождал, пока Ли откроет. Джои, разувшись, в грязных носках, зажав под мышкой и ботинки, и ролики, прошел первым.

Ли, проводив его взглядом и дождавшись, пока за ним хлопнет дверь, пробормотала:

– Сдаюсь.

Но ни она сама, ни Кристофер не рассмеялись шутке. Почему-то на душе у обоих стало невесело.

– Джои, вернись и поблагодари Криса! – позвала она.

Джои тут же возник в холле и крикнул через дверь:

– О, да… спасибо, Крис. Было здорово.

– Ну и хорошо. Спокойной ночи, Джои.

Он исчез, и в тот же миг хлопнула дверь ванной. Ли стояла на ступеньку выше Криса, мысленно ругая себя за то, что расстроилась из-за его предстоящего свидания с молодой женщиной.

– Да, было здорово. Спасибо тебе. Ты вновь меня спас, мне это было просто необходимо.

– И мне тоже.

Джои, с шумом вылетев из ванной, проскочил на кухню, и вскоре там уже захлопали дверцы шкафов и холодильника. Боже, как трудно было разобраться в своих чувствах, когда рядом сновал подросток.

– Послушай… – сказала Ли. – Желаю тебе хорошо провести время в субботу. Ты все-таки присмотрись к этой женщине. Кто знает… может, она и окажется той, кто тебе нужен.

Он спустился на ступеньку ниже и стоял в позе, которую она почему-то мысленно назвала позой полицейского, – широко расставив ноги, развернув плечи, выпятив грудь. Кольцо с ключами от машины болталось на его указательном пальце. Поиграв с ним немного, он крепко зажал его в кулаке.

– Да, вы правы, – сдавленным голосом произнес он. – Кто знает…

И отвернулся, прежде чем сказал на прощание:

– Доброй ночи, миссис Рестон.

Глава 8

Субботний вечер Кристофер, Пит Острински, его жена Мардж и свояченица Кэти Суитзер решили провести за игрой в кегли. Сейчас, в спортивное межсезонье, площадки пустовали.

Пит и Мардж жили в прекрасном новом доме в районе Минерал Понд, в восточной части города. Дом был с раздельным входом, с двумя спальнями наверху, уже готовыми, а два нижних этажа еще были недостроены. Во дворе лежали свежие пласты земли, а в доме пахло краской и новыми коврами.

На стук Кристофера дверь открыл Пит. Он проводил гостя наверх, в гостиную, которую поровну делили игрушки и мебель и где их уже ожидали дамы. Кристофер поцеловал Мардж в щеку. Когда церемония представления была окончена, Кэти Суитзер встала с кресла и пожала Кристоферу руку; ладонь ее была влажной. Кэти была блондинкой, с заостренными чертами лица, довольно привлекательная для любителя худощавых фигур, но, когда она улыбалась, обнажались ее десны.

– Привет, Крис, – сказала она. – Я много слышала о вас.

Он улыбнулся.

– И я о вас.

– Мардж приготовила нам выпить там, на террасе, – сказал Пит, и они последовали за ним, пытаясь на ходу завязать беседу.

На воздухе, потягивая «Спрайт», в то время как остальные предпочли более крепкие напитки, Кристофер исподволь разглядывал Кэти Суитзер.

Волосы ее были взбиты в огромную копну локонов, торчавших в разные стороны. Он ненавидел такие прически. У нее были крохотные груди, костлявые бедра, да и вся она была какая-то хрупкая, почти прозрачная. Невольно напрашивалось сравнение со спичкой. А попросту говоря, вид у нее был нездоровый.

Он вспомнил напутствие Ли, которая советовала присмотреться к новой знакомой, и спросил:

– Пит говорил мне, что вы занимаетесь обеспечением водопроводных систем.

– Да, я работаю в конторе. И два раза в неделю занимаюсь в вечерней школе, хочу получить лицензию и стать агентом по продаже недвижимости.

Итак, она целеустремленна и честолюбива.

– А еще я слышал, что вы превосходно играете в кегли и даже участвуете в соревнованиях.

Беседа была кривой и надуманной, как это и предполагает извечный сценарий подобных знакомств.

Няня привела с прогулки детей и невольно разрядила обстановку, прежде чем четверка друзей отправилась на машине Пита в кегельбан.

Выяснилось, что Кэти Суитзер захватила с собой собственный шар.

Когда она в первый раз запустила его по дорожке номер пять, Кристофер подумал, что ее маленькая хрупкая ручка должна хрустнуть в локте. Но, к его удивлению, Кэти блестяще выполнила удар с нижнего замаха.

И ей повезло.

Все зааплодировали, и Кэти, зардевшись от удовольствия, вернулась на свое место рядом с Крисом.

– Здорово, – сказал он ей, криво ухмыльнувшись.

– Спасибо, – ответила она скромно и в то же время не без гордости.

Они прекрасно провели время, сыграв три партии, и все выиграла Кэти – в своих голубых джинсах седьмого размера, со взлохмаченной шевелюрой, худыми, как спички, руками и деснами, которые каждый раз обнажались в улыбке. Потом они отправились в район Фридли в закусочную «Маккойз» подкрепиться гамбургерами, картофелем и пивом. Они сидели в сиянии неоновой радуги, из музыкального автомата лились знакомые мелодии, а со стен им улыбался Джеймс Дин на фоне «Мерседеса-59».

– Мне нравится это местечко, – сказала Кэти. – Мы с Марком часто… ой! – И она прикрыла рот пальцами. – Извините, – прошептала она, потупив взгляд.

– Все нормально, – сказал Кристофер. – Марк – это ваш бывший муж?

Она заискивающе посмотрела на него и кивнула.

– Вот уже девять месяцев, как мы официально разошлись, но я все еще нет-нет да и упомяну его в разговоре, совершенно некстати.

Мардж заметила:

– Дурака этого.

Пит слегка подтолкнул ее локтем.

– Мардж, прошу тебя, только не сегодня.

– Хорошо, прошу прощения, что назвала дурака дураком.

Восстановить прежнюю непринужденную атмосферу не удалось, поэтому решили, что пора собираться. Когда подъехали к дому Пита и Мардж, выяснилось, что Кэти без машины, так что Кристофер вызвался отвезти ее домой. В машине он включил радио, а Кэти так и сидела на краешке своего сиденья.

– Вам нравится кантри? – спросил он, когда заиграла музыка.

Она ответила:

– Конечно. – И потом сказала: – Извините, что я заговорила о своем бывшем муже.

– Послушайте… все в порядке. Вы ведь, наверное, прожили с ним не один год. Я слышал, у вас двое детей.

– Да, Грэйди и Робин. Пять и три года. Он никогда не навещает их. Он женился на моей лучшей подруге и теперь занят ее детьми.

Крис не сразу нашелся с ответом.

– Да, тяжело.

– Вы – второй в моей жизни мужчина после развода. Мой первый приятель так до сих пор и не объявился.

– Наверное, потому, что увидел вашу профессиональную игру в кегли.

Она рассмеялась.

– Марк терпеть не мог, когда я играла в кегли. Сам же носился по всей стране да еще спал с моей лучшей подругой, но, когда я уходила со своими приятельницами на занятия секции, был очень недоволен.

Он уже начинал жалеть о том, что разрешил ей говорить об этом парне.

– Но что самое обидное, – продолжала она, – так это то, что сейчас с ней и ее детьми он ведет себя совсем иначе. Я это знаю, потому что иногда общаюсь с его матерью, и у нее в разговоре это проскальзывает.

Она без умолку тараторила о своем бывшем муже, лишь изредка прерываясь, чтобы указать дорогу к ее дому. Когда они наконец добрались, она сказала:

– О, неужели мы уже приехали?

– Подождите, – сказал он, вышел из машины, положив ключи в карман, и открыл ей дверцу.

– Я уже отвыкла от такого обхождения, – сказала она. – С подобными знаками внимания было покончено еще задолго до развода. Именно тогда я поняла, что не все у нас ладно.

Он проследовал за ней по асфальтовой дорожке, которая, сделав два поворота, вывела их к двери ее дома. Кэти поднялась на одну ступеньку и обернулась.

– Что ж, я чудесно провела время, – сказала она. – Большое спасибо за кегли, гамбургеры и все остальное.

– Мне тоже все понравилось, – сказал он. – Особенно – игра в кегли, хотя вы и расправляетесь с ними слишком быстро. Любопытно наблюдать со стороны такую мастерскую игру.

– Вы очень мягкий человек, – сказала она.

– Мягкий? – ухмыльнулся он. – Чем-чем, а уж мягкостью я, кажется, не отличаюсь.

– Ну, вы же мирились с тем, что я весь вечер изливала вам душу, вспоминая Марка. Разве это не говорит о вашей мягкости?

– Послушайте… – сказал он, отступив на шаг. – Я желаю вам удачи. Знаю, что тяжело расставаться с близким человеком именно так, но я надеюсь, что вам и вашим детям еще повезет.

Она стояла в тени, и он даже не мог разглядеть ее лица. Ему показалось, что руки ее засунуты в карманы джинсов, а взбитые волосы выделялись пышным нимбом вокруг головы.

Ему вдруг стало жаль ее.

– Знаете, Кэти, вам надо постараться вычеркнуть его из своей жизни. Тот, кто так относится к своей жене и семье, не заслуживает, чтобы по нему проливали слезы.

– А кто говорит, что я лью слезы?

Он почувствовал, что начинает проявлять большее, чем ему бы хотелось, участие в судьбе этой обманутой женщины, и сделал еще один шаг назад.

– Знаете… мне пора идти. Удачи вам, Кэти.

Но не успел он одолеть и ярда, как она окликнула его.

– Эй, Крис?

Он обернулся.

– А вы… – неуверенно начала она, – разве не зайдете?

Он знал, что последует дальше, и особой радости не испытывал. И тем не менее жалость опять взяла верх, и он подошел, встал на нижнюю ступеньку, оказавшись вровень с Кэти.

– Послушайте… – прошептала она, и он услышал, как тяжело проглотила она слюну, коснувшись рукой воротника его рубашки. – Я знаю, вы тоже больше не появитесь здесь, и это естественно… я хочу сказать, что это, наверное, правильно.

Голос ее звучал взволнованно.

– Я знаю, что слишком много говорю о Марке. Но прежде чем вы уйдете, вы не обидитесь, если я… вас поцелую? То есть… я хочу сказать… уже прошло так много времени с тех пор, как он ушел, и я знаю, что я вам не нравлюсь и все такое… но я не хочу, чтобы вы думали, будто я обращаюсь с подобной просьбой ко всем мужчинам. Вы полицейский, как и Пит, и я доверяю вам… то есть я хочу сказать, я знаю, вы думаете, что моя просьба более чем странная, но… я… я так одинока… и… и это было бы самым приятным, что вы могли бы для меня сделать… просто постойте… ну, не важно… представьте на моем месте кого хотите… и позвольте поцеловать вас.

Что-то дрогнуло в его душе. Одиночество… он хорошо знал, что это такое. Одиноким был Джуд Куинси, ожидавший его возле магазина «Семь-одиннадцать», подпирая ногой стену. Одинок был и маленький Крис Лаллек, с волнением ожидавший прихода родителей, чтобы попросить денег на форму для оркестра. Одинока и эта худощавая разведенная женщина, тщетно внушающая себе мысль о том, что больше уже не любит своего блудливого мужа.

Он не стал дожидаться ее поцелуя. Он поцеловал ее сам – открытым, влажным французским поцелуем. Он постарался быть честным и искренним, забыв о том, как обнажаются в улыбке ее десны, как неестественно выглядят ее волосы, взбитые в копну, несоразмерную с ее узеньким маленьким личиком.

Он был достаточно искушен в технике поцелуя и сейчас полностью отдался чувственному порыву, когда руки скользят по спине, языки сплетаются и одна тень поглощает другую.

Все закончилось, когда руки Кэти добрались до задних карманов его джинсов и она слегка расставила ноги. Но в своем сочувствии он не собирался заходить так далеко.

Он высвободился из ее объятий, отступил на шаг и крепко сжал обе ее руки.

– Послушайте, – хриплым голосом произнес он, – я должен идти. Теперь уж вы сами о себе позаботьтесь.

– Да. И вы тоже.

Когда они разомкнули руки и она осталась на ступеньке крыльца, он не смог удержаться от вздоха облегчения.

Странно: женщина ему не понравилась, но в последующие пару дней не шла у него из головы. Потом он понял почему: он сравнивал ее с Ли Рестон. У Кэти была кукольная прическа – не то что короткая, не тронутая перманентом стрижка Ли, которая годилась для любой погоды – и дождя, и ветра. Черты лица Кэти были лишены той мягкости, которая была присуща лицу зрелой женщины, и она, скорее, походила на одиннадцатилетнюю девочку. Ее худое, изможденное лицо нельзя было и сравнить с пышущим здоровьем лицом Ли. И эти десны… о, черт бы их побрал. А действительно ли он поцеловал ее французским поцелуем? Пожалуй, поцелуй сам по себе был бы и неплох, если бы еще не вспоминать о нем. Короткое знакомство с Кэти Суитзер убедило Кристофера лишь в одном: она далеко не Ли Рестон.

Черт возьми, Ли прочно завладела его мыслями. Не проходило и дня, чтобы он не думал о ней, выискивая предлоги, чтобы увидеть ее, которые в конце концов отвергал.

Прошло несколько дней после злополучного свидания, а он так и не виделся и даже не разговаривал с Ли. И вот однажды, стоя на кухне и выкладывая в вазочку мороженое, он заметил, как кто-то просовывает под дверь письмо. Реакция его была профессиональной: он кинулся к двери и тут же широко распахнул ее, готовый противостоять любому нападению.

От двери испуганно отпрянула Ли.

– Кристофер! – Она прижала руку к сердцу. – Боже, как ты меня напугал! Я не думала, что ты дома. Мне казалось, ты работаешь в эти дни.

– У меня сегодня выходной. – Он огляделся по сторонам, потом посмотрел на конверт, лежавший на полу. – Что это?

– Это, по-видимому, твое… попало в бумаги Грега. Похоже на страховую карточку. Я, должно быть, прихватила ее случайно, когда выгребала кое-какие вещи из кухонного шкафа.

Он вскрыл конверт и внимательно осмотрел карточку.

– А, да… я как раз искал ее.

– Извини. – Она пожала плечами.

– Вы могли бы отправить ее по почте.

– Я знаю. Я просто проезжала мимо.

Он окинул ее взглядом. Она была в зеленой хлопчатобумажной юбке, белой блузке и шлепанцах. Здоровая внешность выгодно отличала ее от Кэти Суитзер. Он не ошибся: он пытался встретиться с другой, но лишний раз убедился, насколько приятно ему общество именно этой женщины, что стояла сейчас перед ним.

– Хотите зайти? – Он отступил назад и жестом пригласил ее пройти на кухню.

– Нет. Мне нужно ехать домой, готовить ужин Джои.

– Ну что ж… – Они немного помолчали, словно обдумывая, правильно ли она поступает, и он все-таки возобновил свое приглашение:

– Черт возьми, но вы же можете зайти хотя бы на минутку!

– А чем ты там занимаешься? – И она, привстав на цыпочки, заглянула в открытую дверь.

– Выкладываю мороженое.

– Это в ужин-то?

– Да. Хотите?

Она опустилась на каблуки.

– Нет, я действительно должна идти.

– Ну хорошо, – сказал он, принимая ее решение, но чувствуя, что, если бы ей надо было идти, она бы уже давно ушла. Но они оба знали, что именно этого ей как раз и не хотелось.

– Привет Джои. Я тоже должен идти, извините, – добавил он с некоторым раздражением, – у меня мороженое тает.

– Право, тебе не стоит так на меня злиться.

Если бы кто-нибудь мог им сейчас подсказать, насколько по-детски звучит их диалог, они бы ни за что не поверили.

– Я на вас не злюсь.

– Вот и хорошо. А что, имею я право передумать насчет мороженого?

Он жестом пригласил ее войти, закрыл дверь и провел на кухню, достал стеклянную вазочку и выложил мороженое.

– Вам чем-нибудь полить сверху? – Он открыл шкафчик и пошарил в нем рукой. – Вот есть шоколад, карамель и…

Он выудил какую-то заплесневелую бутылку и метким броском отправил ее в мусорное ведро рядом с плитой.

– Кажется, есть только шоколад и карамель.

– Карамель.

Он вытряс тягучую карамель прямо из банки, облив заодно и свой палец, который тут же облизал. Закрыв банку, убрал ее в шкаф, достал ложки и поставил две вазочки с мороженым на стол.

– Садитесь, – скомандовал он.

– Спасибо.

Какое-то время они ели молча, потом Ли спросила:

– Ну и как прошло свидание?

– Отлично, – ответил он. – У нее есть собственный шар для игры в кегли.

Последовала долгая пауза, прежде чем Ли осмелилась продолжить:

– Так ты собираешься еще раз встретиться с ней?

– А почему вы спрашиваете? – Он внимательно следил за ней, но она старалась избегать его взгляда.

– Просто интересно, вот и все.

Он встал, взял со стола вазочки из-под мороженого, ополоснул их и положил в посудомоечную машину. Из дальнего угла кухни он продолжал наблюдать за ней. А она все сидела за столом в ожидании ответа.

Молчание затянулось. Наконец он вздохнул – с невероятным усилием, словно снимая с себя тяжкий груз, – и решительно ответил:

– Нет.

Она резко обернулась и посмотрела на него, но промолчала.

– Она несчастная женщина, – добавил он, возвращаясь к столу и усаживаясь справа от нее. На столе лежали щипчики для ногтей. Он взял их в руки и время от времени теребил их большим и указательным пальцами, постукивая ими по крышке стола. – Она – трогательное, хрупкое создание, обманутое каким-то ничтожеством, который изменил ей с ее лучшей подругой и женился на ней.

– Можно назвать ее по имени? – попросила Ли.

Он взглянул на нее, и щипчики замерли в его руках.

– Кэти, – сказал он, – ее зовут Кэти Суитзер.

Ли сидела не двигаясь, положив руки на стол, и неотрывно смотрела на Криса.

Он оставил в покое щипчики и продолжал:

– Она говорила о нем весь вечер. Никак не могла остановиться. Рассказала, что он возражал против ее игры в кегли. Что больше не навещает детей. Что первый же парень, с которым она познакомилась после развода, так больше и не объявился. А когда я провожал ее до двери, она все сокрушалась о том, что весь вечер вспоминала бывшего мужа, и еще о том, что и я тоже больше не появлюсь у нее. Потом она попросила поцеловать ее.

Он перевел взгляд на Ли и уже больше не отводил его. Голос его звучал теперь не так резко и отрывисто.

– Она сказала, что очень одинока и что доверяет мне, потому что я полицейский, и попросила поцеловать ее один лишь раз, даже позволив представить на ее месте кого-нибудь другого.

На этот раз молчание затянулось дольше обычного.

Наконец Ли спросила:

– Ну и что же ты?

Он ответил не сразу, и все это время они неотрывно смотрели друг другу в глаза.

– Да, – прозвучал наконец его голос – тихо, словно издалека.

Его лаконичный ответ не разрешил ее сомнений: целовал ли он ту женщину или все-таки представлял на ее месте другую? Он подумал, что не стоит раскрывать полной правды. Напряжение, витавшее в воздухе, исходило от обоих. Они судорожно пытались разобраться в своих чувствах, боялись признаться в них даже самим себе – слишком велика была пропасть лет между ними, слишком много проблем эти чувства рождали. Можно было бы и дальше сохранять видимость приятельских отношений, но оба они понимали, что нельзя долго сдерживать то, что сдержать невозможно.

И прежде всего она должна была узнать о нем все. Он отважился рассказать то, о чем так редко говорил в своей жизни.

– Ли, я думаю, пришло время, когда вам стоит узнать обо мне всю правду. Наберитесь терпения, если сможете, потому что кое-что вы уже слышали. История моя долгая, но, пока вы не выслушаете ее, вы не сможете до конца понять меня.

Кристофер заерзал на стуле, и деревянное сиденье жалобно скрипнуло под его тяжестью. Он опять взялся за маникюрные щипчики, зажал их в ладони и уставился на них так, словно в этот миг в голове его рождалось великое научное открытие.

– Я уже кое-что рассказывал вам о своем детстве. О том, как мать и отец оставляли на мое попечение маленькую сестренку. Их волновала лишь перспектива очередной пьянки. О том, чтобы накормить детей, никто не заботился. Если в доме было кое-что из еды – что ж, отлично. Если нет – черт с ней, с едой.

По соседству с нашей хибарой находилась овощная лавка. «Красный филин». Я вычислил день, когда там избавлялись от гнили, и старался находиться поблизости, когда рабочий Сэмми Самински выносил отбросы к мусорным бакам. Кое-что там было вполне съедобное. Сэмми разрешал мне брать это домой. Он был смекалистым парнем, этот Сэмми. Очень скоро ему стало ясно, что мы с Джинни живем на этой тухлятине. И он стал выносить кое-что и получше. Вскоре я научился готовить, так что у нас с Джинни на столе всегда была еда.

Мэйвис и Эд вваливались домой когда в десять часов, а когда и в полночь – мы никогда не знали, во сколько они заявятся. Как им удавалось выжить – для меня до сих пор загадка: я ни разу не видел, чтобы они ели. Только пьянки и драки – вот и все. Мать иногда вызывала полицейских, чтобы утихомирить отца, и тогда-то у меня и родилась мечта стать одним из них. Когда я видел, что в нашу квартиру заходит офицер в красивой синей форме, я надеялся, что он заберет нас с Джинни и устроит в каком-нибудь приличном приюте. Но мечта моя жила недолго, поскольку всякий раз, вместо того чтобы забрать нас, уводили отца. Он оставался в тюрьме день-два, и, пока его не было, Мэйвис относилась к нам чуть лучше, внимательнее. Но потом Эд возвращался, и они опять пускались в пьянство, словно и не было до этого никаких стычек и инцидентов с полицией.

В последний раз, когда она позвала полицейских, у отца начались галлюцинации. Он стоял у шкафа с аптечкой, смотрелся в зеркало, открыв рот, и кричал, что его зубы гложут черви. Я до сих пор помню, как Мэйвис кричала: «Эд, Эд, там ничего нет!», а он орал: «Неужели ты не видишь, Мэйвис, эти проклятые твари жрут мои зубы!»

Это одно из самых страшных моих воспоминаний. Мы с Джинни плакали. Черт возьми, мы даже не понимали, что происходит. И вот пришел полицейский, и мне так хотелось, чтобы он забрал нас, увел из дома. Но он этого не сделал.

Кристофер уставился на зажатые в кулаке щипчики, потом, словно очнувшись, сел поудобнее, облокотившись на спинку стула, и продолжал.

– Когда мне исполнилось четырнадцать, Сэмми Самински устроил меня на работу в «Красный филин». Он соврал хозяину насчет моего возраста. К тому времени как я закончил среднюю школу, я уже работал в производственном цехе, и мне удалось скопить денег на два года учебы в ремесленном училище. По возможности подкидывал деньжат и Джинни. Она тайком от меня откладывала их и, когда ей исполнилось пятнадцать лет, убежала из дома.

Кристофер откашлялся.

– Я уже, кажется, говорил вам, что мои родители до сих пор живут в Аноке. Все так же пьют. Все так же дерутся. Я не поддерживаю с ними никаких связей.

Он посмотрел на Ли – милую, дорогую Ли, – и его вдруг перестало тревожить то, что она увидит в его глазах любовь. Ему чертовски надоело скрывать это чувство.

– И вот в мою жизнь вошли вы. А знаете ли вы, что вы значите для меня? В вас я нашел все, что не смог найти в родителях. Вы – образцовая мать. Добрая, любящая, заботливая; вы живете для детей, рядом с ними всегда. Вы зарабатываете, чтобы обеспечить им достойную жизнь. Они могут говорить с вами обо всем, и вы любите их искренне, по-настоящему, а они платят вам взаимностью. И вот я попадаю в ваш дом, и ко мне тоже относятся как к члену семьи. Потом погибает Грег, и у меня возникает чувство, будто я занял его место. И знаете что? Мне это очень приятно.

Голос его понизился до хриплого шепота.

– И вот эта женщина… субботний вечер… она просит поцеловать ее и не возражает, чтобы я представил на ее месте другую. Вы ведь догадываетесь, о ком я думал в эти минуты, Ли?

– Кристофер, остановись! – Она вскочила со стула и, пройдя через всю кухню, встала у мойки, повернувшись к нему спиной.

– Я так запутался, Ли.

– Прекрати, я сказала! – Он различил угрожающие нотки в ее голосе.

– Вы не хотите этого слышать…

– Я не хочу терять твою дружбу, а именно этим все и кончится, если ты сейчас не остановишься.

– Да, я знаю. Вот почему я и боюсь.

– Тогда оставь этот разговор. Сейчас же. И больше ни слова.

Он замолчал, ожидая, пока она обернется. Когда же он понял, что ждать бесполезно, прошептал:

– Хорошо.

Она включила кран. Налила воды. Выключила кран. Выпила воду и поставила стакан. Все эти движения не имели ничего общего с жаждой. С той минуты, как она встала из-за стола, они не обменялись ни единым взглядом.

– Мне надо идти, – тихо сказала она.

Казалось, минула вечность, но никто из них так и не двинулся. Потом прозвучал его вопрос:

– Сколько вам лет?

Она издала какой-то звук – фыркнула? хрюкнула? он не мог определить – и направилась к двери, открыла ее и, обернувшись, бросила:

– Я вполне гожусь тебе в матери.

И вышла, оставив его на кухне одного.

Разочарованный, растерянный, он злился на себя за то, что неверно истолковал ее внимание к себе, что открыл свой рот, с горечью думал о том, что теперь, вероятно, их дружбе придет конец. Хотя, черт возьми, она, наверное, тоже напугана, ведь в этой ситуации она рискует гораздо больше.

Через двадцать минут он уже был на ногах. Схватив ключи от машины, он помчался в полицейский участок. В дежурной части прошел прямо к компьютеру, стоявшему в углу. Он был включен и манил зеленым экраном.

Он запросил информацию по владельцам автотранспортных средств и стал ждать. В комнату ввалился Ноукс, жующий яблоко.

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Нужно кое-что выяснить.

– В свой-то выходной?

Он медленно развернулся на стуле и, поморщившись, взглянул на Ноукса.

– Ноукс, ты не мог бы найти себе занятие поинтереснее, чем стоять у меня над душой и чавкать яблоком прямо мне в ухо?

Ноукс пожал плечами и отправился по коридору в диспетчерскую.

Когда Кристофер повернулся к экрану, там уже мигало название его программы, и требовалось ввести его инициалы, чтобы компьютер выдал нужную информацию.

Он запустил свои данные, и компьютер зажужжал, приглашая его к работе.

Он ввел номер ее автомобиля, нажал кнопку кода и прислушался к тому, как за стеной, в диспетчерской, застучал принтер. Затем прошел в соседнюю комнату, где на своих рабочих местах сидели Тони Мансетти и Рут Рэндалл. Ноукс, скрестив ноги, привалился к столу и доедал свое яблоко, лениво наблюдая за экранами двух телевизоров, на которых мелькали городские автостоянки.

Принтер отстучал информацию, и Кристофер, перегнувшись через плечо Рут Рэндалл, оторвал листок.

Он покидал диспетчерскую, жадно вчитываясь в сведения, полученные из Бюро регистрации водительских прав по штату Миннесота.

Ли Терез Рестон

1225 Бентон-стрит, Анока 55303

Пол/Ж. Дата рождения/091848 Рост/506 Вес/130

Глаза/карие

Фото N: 8082095102

Нарушений: нет.

Аварий: нет.

Полное имя/ Рестон, Ли Терез. Дата рождения/091848

Он перечитал последнюю строчку: дата рождения – 9-18-48.

Ей было сорок четыре года.

Ли покидала квартиру Кристофера не менее расстроенной.

«Как он смеет!» – думала она. Как осмелился он нарушить ту хрупкую гармонию, которую они лелеяли все эти два месяца! Он был ей нужен, она дорожила каждой минутой их общения, ведь с ним она могла говорить о таких вещах, понять которые больше никто, казалось, и не мог. С ним она могла оставаться самой собой – печальной или веселой, – он принимал любое ее настроение.

Как смеет он губить все это, вторгаясь в их дружбу с совсем иными чувствами? Ни о чем, кроме дружбы, и думать даже нельзя, стоит только вспомнить о возрасте, о том, как близок Крис их семье. Господи, да ведь Дженис влюблена в него! Джои считал его самым достойным, после футбола, объектом восхищения, да и все другие родственники хорошо знали его!

Господи, да ведь от одного намека на подобную дерзость они все лишатся дара речи.

И в первую очередь – мама.

Август плавно перешел в сентябрь, а Кристофер все не появлялся в доме Рестонов. У Джои начался футбольный сезон, потом – занятия в школе. Ли так составила свой рабочий график, чтобы раз в неделю после обеда она могла ходить на футбольные матчи юношеской лиги, в которых участвовал Джои.

Дженис переехала в университетское общежитие, и Ли упрямо отказывалась воспользоваться услугами Кристофера, заставляла трудиться своего лентяя-сына (который по два часа в день истязал себя на футбольных тренировках, но стоило попросить его помочь перевезти в общежитие мебель для Дженис, ссылался на усталость). И все-таки однажды, в середине сентября, они втроем – Джои, Дженис и Ли – погрузили матрас и каркас кровати на грузовик Джима Клементса и протащили на нем этот скарб сначала миль тридцать по городу, а потом – уже на себе – внесли на второй этаж общежития.

Дженис нежно обняла их на прощание и пообещала:

– Не расстраивайся, мам. У меня ведь есть машина, так что по выходным я буду приезжать домой.

Это была, наверное, самая тяжелая неделя в жизни Ли. Она начинала понимать, почему вдруг одинокая женщина просит незнакомого мужчину поцеловать ее, хотя прекрасно сознает, что он больше никогда не попросит ее о свидании.

Такие восхитительные осенние дни…

Такие чудные осенние вечера… И как-то после ужина – о! – Джои выплывает из ванной, благоухая дезодорантом, волосы его аккуратно уложены, а на ногах чистые носки и ботинки.

– Мы с ребятами собираемся прогуляться по городу, выпить кока-колы, – говорит он. «Ребята» – это компания мальчишек и девчонок, они стекаются к их дому и уводят ее сына с собой.

Потом, уже довольно поздно, возвращаются, сидят на ступеньках крыльца, болтают и смеются при свете луны. Одну из девушек, как ей удалось подслушать, зовут Сэнди Паркер.

Ли начинала чувствовать себя никому не нужной стареющей женщиной.

И вот настал день восемнадцатого сентября. День, приближения которого она всегда ждала с ужасом, сравнимым лишь с тем, что она испытала, впервые в жизни сев в кресло стоматолога. Ровно в десять часов тридцать две минуты утра (Ли с точностью запомнила это время, ведь она четко следила за всеми поставками в магазин, а уж эту, адресованную лично ей, пропустить тем более не могла) Иван Смолл, посыльный самой крупной конкурирующей фирмы «Форрест флорал» с Четвертой авеню, вошел в ее магазин с букетом роз «американская красавица» – таким огромным, что сам Иван выглядел как шагающий венок.

– Мисс Рестон? – выплыл из моря цветов его голос. – Странно, но нам поручили доставить этот букет вам.

– Ты шутишь? – удивилась она.

– Видит Бог, нет. Сорок пять штук, – сказал он. Вид у него был крайне озадаченный.

– О Боже. – Она прикрыла лицо рукой, почувствовав, что краснеет. Сильвия, Пэт и Нэнси стояли рядом, изумленно взирая на происходящее.

– Это, наверное, от родителей, – с надеждой в голосе произнесла она. – Или от Ллойда. Держу пари, что это от Ллойда.

– Здесь есть карточка. – Иван выудил ее из упаковки и передал Ли.

Боже, помоги мне, ведь если это от Кристофера и Сильвия прочтет его имя, я не знаю, что сделаю с ним!

На карточке было выведено:

«Ваша тайна мне известна».

Теперь ей оставалось лишь подыскать изящное объяснение столь необычному знаку внимания.

– Спасибо, Иван, – сказала она. – О, подожди минутку!

Она открыла кассу и достала пять долларов. Так непривычно было давать чаевые чужому посыльному в дверях своего собственного магазина.

Иван взял деньги и, поблагодарив, ушел.

Как только за ним закрылась дверь, все три женщины в один голос спросили:

– От кого эти цветы?

– Не знаю, – солгала Ли.

– Ты что… встречаешься с кем-то? – с трудом выговорила Сильвия.

– Видит Бог, нет.

– Тогда как ты это объясняешь?

– Я так же, как и ты, теряюсь в догадках.

Она забрала цветы домой и поставила их в вазу на кухонном столе. Впервые за годы работы в цветочном магазине она принесла домой столько роз. Ну не болван ли! Такие цветы в розничной торговле стоили тридцать шесть долларов за десяток. Он заплатил больше ста долларов, не считая доставки и наценки. Она бы могла получить их от поставщика вдвое дешевле.

Но удержаться от восхищения было трудно. Любуясь букетом, она старалась подавить счастливый смех и вскоре почувствовала, что на душе стало легче.

– Лаллек, ты дурачок, – произнесла она вслух, – ну что мне с тобой делать?

Вернувшись домой с футбольной тренировки, Джои, направившись к холодильнику, в изумлении застыл на полпути.

– Ого! Мам, это ты принесла?

– Это не отходы из моего магазина, если ты это имеешь в виду.

– А откуда же они тогда?

– Не знаю. – Карточку она из букета вытащила по дороге домой. – Их здесь сорок пять штук.

– Ровно столько гамбургеров я собираюсь съесть, как только придет Дженис и мы вытащим тебя на ужин.

– Ты это серьезно, Джои? Дженис приезжает? – Она поднялась со стула, в ту же секунду забыв о розах.

– Да, так что переоденься. Мы собираемся пригласить тебя в ресторан – какой захочешь. Но только чтобы счет не вылезал за двадцать долларов.

Вбежала Дженис и с распростертыми объятиями кинулась к матери.

– С днем рождения, мама! Джои уже проболтался насчет меня?.. О Боже, это ты принесла столько цветов?

– Я как раз думала, не от Ллойда ли они. Вряд ли мать с отцом расщедрятся на такой подарок.

– Хм. Дедушка Ллойд? – Дженис побежала в ванную, по пути еще раз обернувшись на цветы. И уже из-за двери ванной крикнула: – А там не было никакой карточки?

Ли Рестон сделала вид, что не расслышала вопроса, и, к тому времени как они отправились в ресторан, о карточке забыли.

Глава 9

Звонить ему она боялась. Прошло две недели. Как-то в начале октября Ли оказалась на трибуне болельщиков среди родителей учеников средней школы «Фред Мур». Внизу, на стадионе, игра была в разгаре. А в небе бушевал порывистый ветер, гонявший рваные серые облака. Поле было мокрым – накануне ночью шел дождь. С формой Джои придется повозиться, отстирывая грязь.

Он играл в защите – позиция, не слишком выигрышная в футболе. Внезапно она увидела, как ее неуклюжий сын вырвался на середину поля и помчался вперед, обходя противника, уклоняясь от подножек.

Она засунула в рот два пальца и свистнула.

– Эй, давай, Джои!

Она свистнула еще раз, уже без пальцев, и помахала кулаком, закричав во всю мощь своих легких:

– Утри нос этим викингам!

На улице возле стадиона офицер полиции Кристофер Лаллек припарковал свой патрульный автомобиль и, подняв воротник темно-синей форменной куртки, хлопнул дверцей.

Миновав железные заграждения, он широким шагом спустился вниз по трибуне, выискивая среди игроков Джои. А, вот и он, восемнадцатый номер, в голубой форме. Лаллек уже дошел до середины трибуны, когда Джои сделал чертовски хороший бросок и болельщики «Фред Мура» одобрительно зашумели. Он огляделся – справа от него сидела Ли. Она была в плотном голубом пиджаке почти до колен. Воротник поднят. Щеки ее раскраснелись. И во рту зажаты два пальца: она свистела.

Улыбнувшись, он ступил на металлическую скамейку и пошел в ее сторону. Она подняла кулак, что-то закричала, потом захлопала, поежилась, засунула руки глубоко в карманы и ссутулила плечи, защищаясь от ветра.

Под тяжестью шагов Кристофера металлическая скамейка жалобно взвизгнула.

Ли повернула голову и увидела его. Плечи ее распрямились, а взгляд просветлел. Правда, высоко поднятый воротник скрывал ее губы.

– Привет, – сказал он, останавливаясь возле нее.

Она ответила не сразу, но их взгляды сказали больше, и сердца забились быстрее.

– Привет.

Ветер трепал ее волосы. Он подталкивал в спину, словно гнал их навстречу друг другу.

– Давно вас не видел, – осмелился заговорить он.

– Да, действительно. – И она отвернулась, вновь устремив взгляд на футбольное поле.

– Ну и как игра? – Он тоже переключил внимание на происходящее внизу.

– «Фред Мур» проигрывает, но Джои только что прекрасно провел мяч.

– Я видел. И как вы свистели, тоже видел. Впечатляющее зрелище. Немногие женщины могут похвастаться умением так лихо свистеть. Прямо как табунщик.

Они оба улыбнулись в поднятые воротники. На поле опять разгорелась атака, и Ли взорвалась:

– Держи мяч! Держи мяч!

Игроки сбились в кучу. Кристофер перевел взгляд с поля на Ли.

– Ну, что у вас нового?

– Стала старше, – ухмыльнулась она, не отрывая взгляда от футбольного поля.

– Да, я слышал.

Они еще какое-то время наблюдали за игрой, прежде чем она сказала:

– Я получила твои цветы. – И обернулась к нему: глаза ее зажглись озорным блеском. – Не знала, то ли благодарить тебя, то ли отхлестать этим твоим букетом по твоему вездесущему носу.

– Насколько мне не изменяет память, вы не сделали ни того, ни другого.

– Откуда ты узнал?

– Просмотрел регистрацию владельцев автомобилей. Ли Терез Рестон, восемнадцатое сентября тысяча девятьсот сорок восьмого года.

– Правильно. Теперь ты все знаешь и, может быть, поймешь, почему я тогда так расстроилась.

– Послушайте, давайте забудем о том дне, хорошо? Это больше не повторится.

Она вновь уставилась на поле и начала притопывать ногами, чтобы согреться. На ней были черные леггинсы, заправленные в черные кожаные ботинки, отороченные мехом.

Не сводя с нее глаз, он сказал:

– Я скучал по вас.

Она перестала притопывать и на какое-то мгновение замерла.

– Я тоже по тебе скучала, – сказала она и внезапно резко обернулась к нему. – И никогда в моей жизни не было такого букета роз. Спасибо тебе.

– Мне очень приятно это слышать, – сказал он.

Они еще какое-то время наслаждались примирением, но потом она все-таки позволила себе съехидничать.

– Ну и дурачок же ты. Я бы помогла тебе приобрести такой букет у оптовиков за полцены.

Он расхохотался.

– Да, тогда это было бы еще вдвое забавнее. Не правда ли?

Прозвучал свисток арбитра, и это вернуло их к действительности. Матч окончился, и команды разошлись по раздевалкам.

– Что ж, – сказала она так, словно и не было между ними никаких недоразумений, – хочешь прийти к нам в субботу вечером на жаркое?

Этот простой вопрос вернул ему радость жизни.

– Дважды меня не надо просить об этом.

Они улыбнулись друг другу в предвкушении новой встречи. Затрещала рация, и он протянул руку к поясу.

– Один-Браво-семнадцать.

Раздался голос диспетчера.

– Принял, – ответил он и расшифровал для Ли полученное сообщение. – Подросток удрал из дома. Надо съездить проверить. Так во сколько приходить в субботу?

– В шесть тридцать.

Он тронул козырек фуражки и уже отошел на пару шагов, но вдруг вернулся.

– А мясо будет с подливкой?

– Тебе, похоже, нравятся подливки?

– Никогда не умел их готовить.

– Так какое же жаркое без подливки?

Его безмятежная улыбка лучше любых слов говорила о том, что меньше всего на свете он думает сейчас о сбежавшем подростке.

– До встречи.

Она проводила его взглядом, пока он шел вдоль трибуны – в черных бутсах на толстой подошве, в замявшихся под коленями темно-синих брюках, широченной дутой куртке, стянутой на талии кожаным поясом с подвешенным к нему тяжелым снаряжением. Он свернул налево и начал подниматься по ступенькам, перешагивая через одну. Она следила за тем, как он взбирается все выше и выше, и вот он уже миновал заграждение и быстро подошел к патрульной машине. Открыв дверцу, он посмотрел вниз, увидел, что она наблюдает за ним, и махнул рукой на прощание.

Она разглядела улыбку на его лице и помахала в ответ и еще долго смотрела вслед, пока его черно-белая машина не скрылась из виду. Удивительно, но его возвращение в ее жизнь вдохнуло в нее новые силы, наполнило ее радостью и смыслом. Что ж, может, она и допускала ошибку, но, видит Бог, до чего же хорошо стало на душе в ожидании новой встречи с ним.

Лил холодный октябрьский дождь, когда субботним вечером Кристофер подъехал к дому Ли. Дверь открыл Джои.

– Привет, Крис.

– Что хорошего, Джои?

– Видел тебя в среду на моем матче.

– Извини, что не Дождался тебя после игры. Получил срочный вызов. Но я видел твой бросок. Старик, да ты просто здорово обошел того парня!

– Я и в последней пятнадцатиминутке достал его. Ты бы его видел! Ему потребовался тайм-аут, чтобы встать на ноги. Но зато и мне досталось от их защитников. Видишь, какой здоровый синяк…

Ли молча стояла, прислонившись к дверному косяку. Джои взволнованно тараторил, пересказывая перипетии футбольного матча. Отчаявшись ввернуть хоть слово, она подала Кристоферу знак рукой, приглашая пройти на кухню.

Возвращение в этот дом, к этим людям, к милому домашнему уюту наполнило сердце Кристофера теплом и покоем. Он вдруг ощутил свою причастность к этому налаженному семейному быту. Стол был накрыт на троих. В середине его стояла ваза с цветами. На кухне было светло и уютно, а в окна и дверь барабанил дождь. От запаха мяса, тушеного лука, кофе у Криса потекли слюнки. И, конечно, самым главным и привлекательным объектом была Ли – в мягких шлепанцах, голубом вязаном костюме, она хлопотала у плиты, пока ее сын болтал обо всем подряд, совершенно не смущаясь, будто рядом с ним был отец или старший брат.

– …А тренер сказал: «Оторвать им ноги!», и, кажется, мне это почти удалось. Слышишь, мам, Крис был на стадионе, когда я сделал свой первый бросок. Он его видел!

– Да, я знаю. Привет, Кристофер. – Она как раз занималась подливкой, так же как и он, не скрывая своей радости от того, что они снова вместе.

– Вкусно пахнет у вас здесь.

– Еще бы. Я сегодня почти ничего не ела. Надеюсь, блюдо мне удалось. Джои, налей, пожалуйста, молока в стаканы!

Кристофер спросил:

– А могу и я чем-нибудь помочь?

– Конечно. Можешь поставить соль и перец на стол. – Она вручила ему баночки с приправами. – А потом достань мне вон с той верхней полки два блюда – для картофеля и моркови.

Так все по-семейному, просто, но Ли и Кристофер чувствовали, что что-то изменилось в их отношениях. Наверное, сейчас они, скорее, играли в семью. Он достал с полки блюда, она наполнила их, передала ему. Женщины сервируют стол иначе, не так, как мужчины, отметил он про себя. Среди темных цветов в вазочке маячил колосок спелой пшеницы, на тарелках – красиво сложенные салфетки, на столе стояли свечи. Она передала ему спички, и он зажег их. И все были заняты делом – Джои разливал молоко, Ли возилась с духовкой, подливала воды в чайники, передавала Крису блюда с едой, которые он ставил на стол.

И вот наконец все было готово, и все сели к столу, уставленному ароматно дымящимися блюдами. Натюрмортов, подобных этому, Норман Рокуэлл написал десятки – жареное мясо, картофельное пюре, густая темная подливка, ярко-оранжевая морковь, сладкий горошек в белом соусе, зеленый салат и еще что-то непонятное, жидкое, коричневатое в кастрюле настолько горячей, что Кристофер отдернул руку.

– Ай!

– Ты не обжегся?

– Нет. – Словно загипнотизированный, он вновь потянулся ложкой… – Что это?

– Это фарш из пшеничного хлеба и свиной колбасы.

– О Бо-о-же. – Он произнес это нараспев, словно молитву.

Около часа они пировали, наслаждаясь хорошей едой, а капли дождя все стучали по стеклу, как сотни нетерпеливых пальчиков. Тепло от пышущей плиты заливало кухню, и четырнадцатилетний мальчик все забавлял их байками из жизни футболистов и школьными анекдотами. Они смеялись, подкладывали себе еду на тарелки, и тут Джои спросил Кристофера о его первом боевом крещении. Кристофер скорчил гримасу и ухмыльнулся. Он рассказал о том, как в свой первый рабочий день был направлен наблюдать за прогулкой малышей в начальной школе «Линкольн элементари». И как заметил, что семилетний мальчишка писает прямо на угол школьного здания. Малыш испугался до полусмерти, когда над ним возник огромный полицейский в голубой форме и принялся увещевать его. С тех пор это стало предметом всеобщих насмешек – как в свой первый день на службе Крис Лаллек задержал семилетку за то, что тот описал здание школы.

Все трое рассмеялись и почувствовали себя на редкость раскованно.

– Впереди еще яблочный пирог и мороженое, – объявила Ли.

Кристофер расправил грудь и погладил живот.

– Больше не вмешу ни кусочка… – но перевел дыхание и добавил: – …хотя, пожалуй, немножко еще можно.

Расправившись с десертом, Кристофер сказал:

– Это самый замечательный ужин с тех пор, как я в последний раз ел в вашем доме. Спасибо, Ли.

– Да, так приятно готовить для мужчины.

И это было правдой. Джои ведь мог молотить все подряд, без разбору. Одолел бы и металлические болты, будь они приправлены маслом. Но кормить взрослого мужчину – совсем другое, и, несомненно, сегодня она выложилась, как никогда.

Они вместе убрались на кухне, ополоснув посуду и загрузив ее в посудомоечную машину. Ли протирала плиту, когда вспомнила.

– Кристофер, я знаю, что не смею злоупотреблять твоей добротой, но не мог бы ты оказать мне услугу?

– Конечно, только скажите.

– У меня что-то перекосилась стиральная машина. Ты не смог бы выровнять ножки?

– О чем разговор.

– Джои, спустись с Крисом, покажи, где это.

В прачечной было чисто и светло. На веревке сушились ее трусики. Крис подумал, что надо бы убрать их куда-нибудь. Джои взял отцовский нивелир, и они вдвоем, приподняв машину, подкрутили ножки, пока машина не встала на место.

Кристофер отряхивал джинсы, когда она вошла в прачечную, втирая в руки лосьон.

– Все в порядке? Спасибо тебе.

Она подошла и сняла с веревки трусики, сложила их на столе.

– В основном я сама справляюсь с техникой, но тут ничего не могла сделать. Еше раз спасибо.

И она направилась к лестнице, ведущей наверх.

– Как насчет того, чтобы сыграть в «Парчизи»?

Они начали партию, но в середине игры Джои позвонили – очевидно, девушка. На протяжении разговора голос его менял тональность от контральто до сопрано.

– О, привет, а я думал, ты сегодня вечером отправилась с родителями к тетушке… Да, одну минутку. – Он прикрыл трубку рукой. – Мам, ты не могла бы повесить здесь трубку, а я переберусь в твою спальню? Она послушно двинулась к телефону и, повесив трубку, вернулась к столу.

– Это часа на два. Новое времяпрепровождение. Ты хочешь еще поиграть, или посмотрим телевизор?

– А вы как?

– Я бы предпочла телевизор. Что-то я устала. Сегодня у меня был тяжелый день.

– Я тоже. Давайте помогу вам убрать это.

Сложив игру в коробку, они прошли в гостиную. Она уютно устроилась на диване, он же растянулся на полу.

– Эй, вот же кресло, – сказала она.

– Нет, так удобнее. – Он задрал голову и посмотрел на нее снизу вверх, потом перевел взгляд на экран.

– Ладно, упрямец. – И она запустила в него подушкой с дивана, которая угодила ему прямо в лицо. Он подложил ее под голову и сказал:

– Спасибо.

На экране мелькали кадры давно надоевшей комедии. Ли, нажав кнопку, переключила канал. Дождь все стучался в зашторенные окна. Из спальни донесся смех Джои, сменившийся приглушенным бормотанием. Ли убавила звук телевизора. Невольно взгляд ее упал на лежавшего у ее ног мужчину, скользнул по его плоскому животу и скрещенным ногам, не пропустив выпуклостей между ними. Она виновато отвела глаза и вновь уставилась в экран.

Но мысли упрямо возвращались к нему.

– Эй, Кристофер?

– Хм?

– Я много размышляла над тем, что ты рассказал мне… о том, как ты рос.

Он лежал, не двигаясь, закинув руки за голову.

– Я рада, что ты рассказал мне об этом. Теперь мне понятно, почему ты дружишь с Джудом.

– Я рассказал вам об этом вовсе не за тем, чтобы вы жалели меня.

– Я знаю. Но я все равно рада. Твои родители… они, судя по всему, глубоко несчастные люди. – Она сделала паузу, надеясь услышать его ответ, но он промолчал. – Ты никогда не думал – может, стоит помириться с ними?

– Нет, не думал.

– А пытался когда-нибудь?

– Оставим этот разговор, Ли.

– Но ведь они твои родители.

Он сел и обернулся к ней.

– Знаете что… – спокойно сказал он. – Нам с вами нужно сразу договориться вот о чем: не хлопочите за них передо мной. Я знаю, вам это неприятно слышать, но я их ненавижу. Просто ненавижу и все. Я так считаю: родители не наследуют уважение своих детей, они его зарабатывают. А мои упустили свой шанс очень давно.

– Но ведь каждый человек заслуживает того, чтобы ему был предоставлен второй шанс.

– Я уже сказал: оставьте это, Ли. – В его голосе она уловила жесткие, повелительные интонации.

– Но, Кристофер, семья – это так важно, а ведь они…

– Для меня они умерли.

– Кристофер, какие ужасные вещи ты говоришь!

Он вскочил на ноги, швырнул подушку обратно на диван и направился к двери.

Она тут же встала с дивана и последовала за ним.

– Кристофер, извини. – Она успела схватить его за руку, прежде чем он оказался в прихожей. – Извини, – повторила она. – Просто я…

– Просто вы живете иллюзиями, Ли, – выпалил он. Никогда еще она не видела его таким: губы его презрительно скривились, выражение лица было суровым и беспощадным.

– Вы так думаете, потому что ваша мать вышагивает на импровизированном параде на пикнике, а отец в это время жарит на костре бифштексы. Неужели вы считаете, что можно весь мир привести к такой гармонии? Милая, вы так наивны! Вы родились в идеальной семье и повторили этот идеал и в своей семье. Но не все такие. В этой стране живут миллионы джудов – бедных, голодных, отвергнутых, запуганных, потому что не знают, что будет с ними завтра. И потому они тянутся к наркотикам и оружию. Становятся ворами и насильниками. Я – один из немногих счастливчиков, кому удалось вырваться из этой трясины. Но в этом заслуга не моих родителей. Так что не просите меня, чтобы я простил их, Ли. Никогда не просите об этом, потому что прощения не будет.

Она протянула к нему руки и прошептала:

– Сколько гнева. Я никогда тебя таким не видела.

Он отшатнулся и вскинул голову.

– Не надо!

Она уронила руки и прошептала:

– Извини.

Он взял с вешалки свою куртку.

– Нет, это мне надо извиняться. Я испортил вам прекрасный субботний вечер, и это после всех ваших трудов. Мне было очень приятно поболтать с Джои и… – Он надел куртку и стал застегивать молнию, но вдруг замер и умоляюще взглянул на нее. – Мне так жаль, что я все испортил.

– Не надо было мне заводить этот разговор. Я обещаю больше не делать этого. Хорошо?

Он достал из кармана перчатки и махнул ими в сторону спальни.

– Ничего, если я пойду попрощаюсь с Джои?

Она отступила на шаг и сказала:

– Конечно.

Он прошел по коридору и заглянул в ее спальню. Впервые, хотя бы и взглядом, он прикоснулся к миру вещей, ее окружавших. Флакончики духов на туалетном столике, открытые дверцы шкафа и в нем – вешалки с одеждой… Джои лежал на покрывале, разрисованном голубыми цветами, безжалостно скомкав его ногами. Под голову он подложил две подушки. Наволочки на них тоже были в голубых цветах.

– Эй, Джои… пока. Мне пора.

– Уже? – удивился Джои и бросил в трубку: – Подожди минутку.

Кристофер махнул ему перчатками.

– Спасибо. Мне очень понравилось. Я постараюсь еще как-нибудь заглянуть на стадион до конца сезона.

– Да, конечно… эй… я рад, что ты пришел.

Ли ждала его у двери. Он остановился перед ней. Глаза их встретились, расстались и встретились вновь. Он все комкал в руках свои кожаные перчатки.

– Я не злюсь на вас, – сказал он. – Просто… ну, я немного взволнован.

Он не устоял перед искушением вновь заглянуть в ее глаза цвета осенней листвы. Они были того же оттенка, что и цветы, которые она поставила за ужином на стол. Об этих глазах он так много думал, когда был вдали от нее, по выражению этих глаз он научился угадывать ее настроения.

Когда он наконец заговорил, голос его прозвучал еле слышно:

– Что мы делаем, Ли?

– Миримся, – сказала она.

– И это все?

Она отвернулась.

– Прошу тебя, Кристофер.

Он вздохнул и хлестнул перчатками по ладони, потом медленно натянул их. Итак, ей хотелось играть в платоническую любовь. Черт возьми, этого он боялся еще больше, чем своих чувств к ней.

– Можно мне еще как-нибудь зайти к вам? – спросил он.

– Не знаю, – ответила она. – Это становится непросто для меня.

– Что ж, позвольте прибавить вам еще одну морщинку, – сказал он и, поддавшись внезапному порыву, наклонился и поцеловал ее в губы. Поцелуй был достаточно коротким, чтобы отстраняться и протестовать, но в то же время теплее обычного дружеского. И уж вовсе не походил на трогательное прикосновение к щеке матери друга.

Она все еще стояла, приоткрыв рот от неожиданности, когда он тихо сказал: «Простите» – и вышел, не дав ей вымолвить ни слова.

В тот вечер он ждал, что она позвонит, и она действительно позвонила, хотя и довольно поздно, в одиннадцать. Наверное, все это время Джои висел на телефоне и только что освободил его.

Когда зазвонил телефон, Крис был уже в постели, лежал, уставившись в темноту, и думал о ней. Он скатился к краю постели, нащупал на тумбочке трубку и произнес:

– Алло.

– Алло, – сказала она. И больше ничего.

Он откашлялся.

– Теперь, кажется, вы злитесь на меня.

– Не смей больше никогда этого делать в присутствии моего сына!

– Почему?

– О, ради всего святого, Кристофер, что на тебя нашло?

– Что на меня нашло? Я не знаю, то ли мне относиться к вам как к матери, то ли как к любимой женщине, – вот что! Ну так что же вы от меня хотите? Хотите, чтобы я убрался к чертовой матери? Я могу, пожалуйста!

В трубке воцарилось молчание. Оно тянулось очень долго, и наконец она прошептала:

– Проклятье.

Он почти видел, как она сидит сейчас на кровати, обхватив голову руками.

– Вы плачете?

– Нет, я не плачу!

Он протер глаза, потом так глубоко вздохнул, что звук получился похожим на храп лошади.

– Черт возьми, Ли, я не знаю, – сказал он. Ответ его резанул слух, поскольку вопроса никто не задавал.

На этот раз молчание длилось так долго, что зазвенело в ушах.

Наконец она заговорила:

– Насчет того, что ты только что сказал… я имею в виду, что ты не знаешь, как ко мне относиться… Тот же самый вопрос задаю себе и я в отношении тебя. Впервые в жизни я сталкиваюсь с этим. Ты входишь в мой дом, а мне кажется, что это входит Грег. И в то же время я чувствую, что это совсем другое. Ты – Кристофер, и, когда я с тобой, странное дело – я почти не вспоминаю о Греге. Потом ты уходишь, и меня охватывает чувство страшной вины, будто я какая-то… какая-то извращенка. Я хочу сказать, что я тоже читала книги по психологии, тоже, понимаешь! И греческую мифологию! И знаю, что такое эдилов комплекс!

Она все больше распалялась и словно спорила с самой собой.

– А почему вы испытываете чувство вины?

– О, не надо… мы же не комедию разыгрываем. Это жизнь, и не надо провоцировать меня на излишнюю откровенность. Я этого совсем не хочу.

Он не сказал ни слова в ответ, лишь вслушивался в легкое жужжание телефонной линии, и ему казалось, что это в обоих направлениях несутся флюиды их сомнений.

Наконец она нарушила молчание.

– Послушай… мне кажется, нам не стоит видеться какое-то время.

Он молча принял ее слова, и они камнем легли на сердце.

– О'кей… если вы этого хотите…

Голос ее прозвучал жалобно:

– Не то что я хочу этого. Просто так должно быть.

– Да, я понимаю.

Опять молчание, и ее слова:

– Что ж… уже поздно. Нам с утра надо быть в церкви.

– Да, конечно.

– Ну… до свидания.

– До свидания.

Но повесить трубку оба не решались. Словно боялись, что, прервав разговор, потеряют друг друга навсегда. И они еще какое-то время вслушивались в дыхание друг друга. Она представлялась ему сейчас в пышной, разрисованной голубыми цветами постели. Его она видела в скромной, холостяцкой.

Наконец он сказал:

– Еще раз спасибо за ужин. Ублажили обжору.

Она не нашла в себе сил расхохотаться. В эти минуты ей было не до смеха. И казалось, что больше уже никогда и не будет.

– Пока, Кристофер.

– Пока, Ли.

На этот раз он первым повесил трубку, а потом лежал в темноте, думая о том, жжет ли ей сейчас глаза так же, как и ему.

Будущее без Криса представлялось ей безрадостным, она чувствовала, что не заслуживает такой жестокой кары. Стояло унылое время года, и перспектива зимней спячки еще больше угнетала ее.

Дженис была так занята учебой, что почти не звонила матери, так что Ли изредка приходилось звонить самой. Но разговоры бывали сумбурными и обычно заканчивались скороговоркой Дженис: «Извини, мам, но я должна бежать, меня уже ждут, мы, как всегда, опаздываем».

Джои был увлечен первой любовью. Часто по вечерам, после ужина, он наряжался, как щеголь, и мчался к дому Сэнди Паркер, предоставляя Ли полную свободу действий. Иногда Джои приглашал Сэнди к себе, и тогда они устраивались в гостиной и таращили друг на друга глаза в промежутках между нежными сценами на диване, которые так смущали Ли, что она в конце концов сбегала и уединялась в своей спальне в обнимку с журналом «Цветы».

Оррин и Пег Хилльеры отправились путешествовать по Новой Англии, намереваясь исколесить все Атлантическое побережье. Вернуться они планировали ко Дню Благодарения[1].

Ли оставалось лишь звонить знакомым, подыскивая себе компанию на вечер. Пару раз она ужинала у Донны и Джима Клементсов, ходила в кино с Сильвией и Барри, и даже однажды – в бар с Нэнси Макфаддон. Посещала родительские собрания в школе, занималась последними приготовлениями сада к зиме, пекла пирожки и торты к ежегодной осенней ярмарке, устраиваемой церковью.

Но чаще всего вечерами она оставалась одна.

Как-то, уже после десяти, она выключила свет и подошла к окну – в пижаме, втирая в руки лосьон, любуясь полнолунием, когда вдруг мимо дома проплыла черно-белая патрульная машина – так медленно, что ей даже показалось, водитель заметил ее в темном окне. Она не сомневалась в том, что это был Кристофер. Луна светила так ярко, что машину она разглядела отчетливо, и к тому же ехала она так медленно, что никого другого за рулем вообразить было нельзя.

Ее охватила паника.

Она замерла у окна, почувствовав, как запылало лицо и неудержимо потянуло к нему, словно внутренний голос, отринув все запреты, умолял выбежать ему навстречу.

Конечно, он не остановился, тихо проехал мимо, и она задрожала от одной мысли о том, что он наблюдает за ее домом.

Вернувшись в постель, она вытянулась на спине, зажав одеяло под мышками так, что грудь ее стала плоской, и так лежала, не шелохнувшись, словно, стеснив себя в движениях, могла избавиться от желания, охватившего ее минуту назад у окна.

«Ты приняла правильное решение, – уговаривала она себя. – Роман с ним – это катастрофа. Скандал. Представь, что скажут люди».

Странно, но суровый приговор не помог ей ни уснуть, ни избавиться от тоски, ни вычеркнуть Кристофера из памяти.

Она была все так же тверда в своей решимости больше не видеть Кристофера, даже когда октябрьские дожди сменились морозами – унылое время года, которое заставляет еще острее переживать одиночество.

Город начинал готовиться к кануну Дня всех святых, тридцать первому октября. Начиная с 1920 года городские власти старались отмечать этот праздник шумно, но организованно, пытаясь искоренить дикие традиции прежних времен чинить в этот день беспорядки. С тех пор Анока снискала себе славу мировой столицы по проведению Дня всех святых. В этом году, как и во все предыдущие, программа праздника была очень насыщенной. Намечалось шествие уличных скрипачей; бейсбольный турнир, на котором «Торнадо» Аноки должны были сразиться со своими главными соперниками – «Кардиналами» – Кун-Рэпидз; карточный турнир среди взрослых жителей города; соревнования по подковке лошадей; праздник тыквенного пирога; большая гонка на пять километров и спортивная ходьба на милю. Спонсоры выделяли средства на оборудование «Дома с привидениями», проведение сатанинской ярмарки; учащиеся средней школы должны были разрисовать витрины магазинов. Кульминацией празднеств должны были стать детский парад в пятницу днем и торжественный парад в субботу, а вслед за ним – коронация «мисс Аноки».

Для местной торговли настал звездный час.

Но намечавшиеся торжества прибавляли забот и стражам порядка.

Ли с головой окунулась в работу.

Казалось, всем горожанам вдруг разом понадобились высаженные в горшочки хризантемы и фонари из тыквы с прорезанными отверстиями в виде глаз, носа и рта. Домовладельцы бросились украшать свои дворы. В городе царила атмосфера карнавала – с деревьев свисали силуэты, олицетворяющие привидения, у дверей домов болтались черные скелеты. Возле фонарных столбов и заборов появлялись чучела и тыквы. А в «Эбсолутли флорал» композиции из сухих осенних цветов стали самым расхожим товаром.

Когда старшеклассники пришли разрисовывать витрину магазина, Ли и Сильвия возились с цветами на складе. В магазине пахло горячим яблочным сидром, который разливали из электрического чайника, выставленного у входа. Подростки размалевывали стекла, потягивали сидр и веселились от души. Бухгалтер работал в кабинете на втором этаже, в магазине расхаживали двое посетителей, и Пэт Голсуорти их обслуживала. Ли занималась самым неприятным делом – меняла воду в канистре с рассадой редиса, от которой исходил такой едкий запах, что жгло глаза.

– Боже, до чего же вонючий материал, – воскликнула она, пересаживая корешки в свежую воду и выливая воду из старого резервуара, который обработала хлорной известью.

Сильвия помогла ей домыть резервуар и сказала:

– Вчера мне звонила мама. Они в Браттлборо, в Вермонте. Тебе она не звонила?

– Нет, со вторника не было звонков.

– Она говорит, там очень красиво.

– Я знаю. Она сказала, что они даже не хотят двигаться дальше.

– Она говорила с тобой насчет Дня Благодарения?

– Нет.

– Она хочет в этом году отпраздновать его у себя.

– Отлично.

– Сказала, что, к тому времени как они вернутся, ей опять захочется стряпать, да и времени у нее будет достаточно, чтобы как следует подготовиться к торжеству.

– Прекрасно. Я так рада, что не мне придется возиться со всем этим. Я что-то в этот раз не настроена принимать гостей.

– Но она, разумеется, попросит и нас принести что-нибудь к столу.

– За мной, я уверена, будут пироги. Она любит их в моем исполнении.

– А я займусь брокколи и рисом. Да, кстати, она просила передать тебе, чтобы ты пригласила Криса.

Ли как раз переливала воду в этот момент. Струя замерла, когда Ли подняла взгляд на сестру. Сильвия ничего не заметила и продолжала говорить.

– Они с отцом прониклись к нему большой симпатией. А ты знаешь, что, когда умер Грег, Крис послал им карточку с соболезнованиями? На маму это произвело огромное впечатление. И я-то знаю, что окончательно он пленил ее, когда включил в свою волейбольную команду на пикнике. Ты давно не звонила ему?

Избегая смотреть на Сильвию, Ли сосредоточенно мыла канистры.

– Давно.

– Тогда позвони и скажи, что он приглашен на праздничный обед.

– Да, конечно… я позвоню.

– Ну, а как сердечные дела у Джои?

Разговор перешел на другую тему, и о Кристофере больше не вспоминали. Школьники, разрисовав витрину, зашли в магазин поблагодарить хозяек за то, что разрешили им это сделать. Сильвия подарила каждому по яркой гвоздике.

Спустился бухгалтер и сказал, что закончил все расчеты, и дал ей подписать бумаги. Ли вытерла руки и расписалась. Сильвия и Пэт Голсуорти начали готовить магазин к закрытию. Когда Пэт попрощалась и сестры остались одни, Ли выключила радио и взглянула на Сильвию, которая уже надевала пальто. Она уже открыла было рот, чтобы сказать Сильвии о том, что не хочет приглашать Кристофера на семейный обед, но тут же представила, как изумленно уставится на нее сестра и обязательно спросит: «Почему?»

Она сжала губы, надела пальто, и они вдвоем вышли на улицу, где ветер кружил опавшие сухие листья и, выдохшись, во дворах опускал их на землю. Сильвия уже подходила к своей машине, когда Ли окликнула ее:

– Сильвия… насчет Дня Благодарения…

Сильвия обернулась и выжидательно смотрела на сестру, поигрывая ключами от машины.

Но Ли так и не смогла найти подходящего предлога, чтобы исключить Кристофера из числа приглашенных на праздник. Пришлось сочинять на ходу:

– Ты знаешь, у меня есть новый рецепт овощного рагу, хочу попробовать. Может, ты займешься пирогами?

Сильвия с сомнением взглянула на сестру.

– Мама будет разочарована. У меня они получаются совсем не хрустящими, не то что у тебя.

– Ну хорошо, может, я управлюсь и с пирогами, и с рагу.

– Давай дождемся маму и тогда вместе обсудим меню.

«Трусиха!» – подумала про себя Ли, садясь в свою машину. Она долго не заводила мотор и сидела, вцепившись в руль, уставившись в никуда, чувствуя себя ничтожеством, посмевшим лишить Кристофера радости праздника в семейном кругу. Еще больше угнетало сознание того, что ей все равно придется солгать, потому что она твердо решила сказать всем, что в День Благодарения у Кристофера дежурство.

В день Большого парада жители Аноки уже с утра высыпали на улицы. Тысячи горожан бродили по магазинам, завтракали в кафе, занимали места у обочины дороги, по которой должны были пройти колонны. Автомобили заполонили все возможные места стоянки. Дети в карнавальных костюмах, за руку с мамами, с восторгом разглядывали разрисованные витрины магазинов. Ли выглянула на улицу и увидела, что на тротуарах уже выставляют складные стулья. А в магазине был настоящий сумасшедший дом. Лишь двое посетителей проявляли интерес к цветам, остальные лишь сеяли хаос. Какая-то женщина с грудным ребенком на руках рассматривала поздравительные открытки, в то время как ее дитя закатывалось в истошном крике. Ватага мальчишек, обнаруживших, что в магазине дают бесплатно яблочный сидр, сновала туда-сюда, каждый раз приводя новых друзей. Прихрамывая, зашла пожилая женщина и с отчаянной мольбой в голосе спросила: «Можно воспользоваться вашим туалетом?» Ворвался представитель оргкомитета конкурса красоты, требуя: «Букеты для кандидаток в королевы – быстро, они мне нужны немедленно!» Телефон не умолкал. Посетители толпились у прилавка. Опять открылась дверь, и сквозняком опрокинуло горшок с цикламеном.

В час дня Ли воскликнула, схватившись за голову:

– Все, довольно! Давайте закрывать!

Они с облегчением заперли дверь и, одевшись, вышли на улицу, смешавшись с толпой зрителей, собравшихся посмотреть красочное шествие по Мейн-стрит под звуки школьного оркестра.

О, какое блаженство! День выдался изумительный, и так приятно было оказаться на улице. Над головой сияло голубое небо, кое-где пестревшее пушистыми белыми облаками. Солнце припекало спину, и Ли комфортно чувствовала себя в своем хлопчатобумажном пиджаке. Мейн-стрит была расцвечена флагами – оранжево-черными, американскими, флагами местных школ и просто декоративными.

Мимо проехала полицейская машина, и у Ли дрогнуло сердце. Но за рулем сидел кто-то другой, не Кристофер.

Чуть правее, у обочины, собрались подростки, они весело смеялись, подшучивая друг над другом. Один из них запустил высоко в воздух тыкву размером с волейбольный мяч. Она с треском приземлилась, и стоявшие на тротуаре зрители испуганно отпрянули, отряхиваясь от прилипших тыквенных волокон. Раздался смех, перемежавшийся бранью и гневными возгласами.

Кристофер остановил свою патрульную машину на углу квартала, тем самым перекрыв движение. Он вышел и как раз оказался свидетелем переполоха, вызванного падением тыквы на мостовую.

Он тут же поспешил к месту инцидента.

Он прошел через толпу зевак – невозмутимый, представительный.

Подойдя к расшалившимся подросткам, спросил:

– Ребята, это ваших рук дело?

Один из них ответил:

– Черт возьми, конечно же, нет. Это старуха кинула. Она пошла вон туда, да, Кевин?

Кевин подтвердил:

– Да-да, туда, вниз.

Кристофер сохранял выдержку.

– Вам придется все здесь убрать.

Один из мальчишек выругался.

А вдалеке уже показались цветные мундиры гвардейцев, за ними следовал оркестр, и семьдесят пар белых ботинок должны были вот-вот ступить в тыквенное месиво.

– Сию минуту! – приказал Кристофер. – Иначе я запишу ваши имена, и я уверен, что большинство оркестрантов с удовольствием вышлют вам счета за химчистку.

Один из подростков сдался.

– А чем мы должны это подбирать?

Кто-то передал газету. Трое мальчишек взяли ее, вышли на мостовую и, руками собрав мусор, завернули его в газету. Офицер Лаллек стоял рядом, наблюдая.

Ребята едва успели отбежать к тротуару, как на мостовую ступил американский легион гвардейцев с флагами. Кристофер кивнул в сторону своей машины.

– Вон там, на углу, стоит контейнер для мусора.

Поворчав, ребята направились к нему.

Стоя у обочины, прямо напротив своего магазина, Ли видела всю сцену. Она могла бы заставить себя вычеркнуть Кристофера из своей жизни, но его вид – в полицейской форме, при исполнении служебных обязанностей – по-прежнему действовал на нее магически, завораживал, и она уже теряла власть над своими чувствами. Кругом было так шумно, что она не могла расслышать его голос, но неотрывно следила за каждым его жестом. Он выглядел, как всегда, на редкость привлекательно. Мимо прошли парадным маршем гвардейцы, но она так и не взглянула на них. Приближался оркестр, и она опять забыла проследить за слаженным шагом музыкантов. Она не отрывала взгляда от мелькавшей в толпе над головами фуражки Кристофера, надеясь на то, что он вдруг повернется в ее сторону и увидит ее. Когда мимо проносили боевые знамена, он снял фуражку и приложил ее к груди.

Он смотрел на знамена.

Она смотрела на него.

Статный, исполненный достоинства, он вызывал в ее душе такой переполох, что ей казалось, будто в ее сердце стучат барабаны.

Окончился парад гвардейцев, Кристофер надел фуражку и наклонился, говоря что-то малышу, стоявшему рядом с ним в толпе. Он засмеялся, погладил мальчика по головке, потом выпрямился и окинул взглядом улицу.

Словно почувствовав на себе чей-то взгляд, он обернулся и посмотрел в ее сторону. Их взгляды встретились. Никто из них не улыбнулся, но он начал продвигаться в ее сторону все тем же размеренным шагом, как только что приближался к мальчишкам, швырнувшим тыкву.

Смутившись, она перевела взгляд на оркестр, который как раз проходил мимо под бодрый марш. Музыка кончилась, и вступили барабаны – тум, тр-тр-трум! Улица наполнилась таким грохотом, что дрожали перепонки в ушах.

В этот момент Кристофер оказался рядом с ней, и она уже не могла удержаться, чтобы не взглянуть на его чисто выбритое лицо. Губы его шевелились. Должно быть, он поздоровался, хотя барабанная дробь глушила любые звуки. Она тоже что-то ответила, но и ее слова утонули в безумном грохоте. Хотя они и не слышали друг друга, их взгляды были красноречивее любых слов. Наконец Кристофер осознал, что слишком долго занят Ли, и, тронув козырек фуражки, поздоровался с Сильвией и Пэт Голсуорти.

За оркестром увязался какой-то мальчуган на велосипеде, явно намереваясь врезаться в задние ряды музыкантов.

– Я должен идти, – сказал Кристофер, разводя руками.

Не задумываясь над тем, что делает, Ли, проводив его глазами, продолжала следить за ним, наблюдая, как он жестом просит мальчишку на велосипеде съехать на обочину, как отвечает на чье-то приветствие из толпы.

Прошли другие участники парада – гофмаршал, дети в костюмах сказочных героев, цирковые клоуны, и опять дети…

Ли делала вид, что внимательно рассматривает шествие, но все это время не выпускала из поля зрения Кристофера. Он подходил к знакомым. Гладил детей по головкам. Поймал леденец, пущенный в толпу кем-то из клоунов, передал его одному из стоявших поблизости детишек. Он поднес к губам рацию, бросил сердитый взгляд куда-то в сторону, потом развернулся и быстро направился к своей машине. Проезжая мимо Ли, он лишь мельком взглянул в ее сторону и тут же умчался.

А парад все продолжался – казалось, ему не будет конца. Проплыли столы с дарами кулинаров средней школы Кун-Рэпидз, и опять – оркестр, и футбольная команда на грузовике, и восторженные зазывалы с конкурса красоты… Но для Ли Рестон праздник закончился задолго до того, как огромные красные машины городской пожарной службы своими оглушительными сиренами возвестили о его окончании.

Глава 10

Она так и не позвонила ему насчет Дня Благодарения.

Восемнадцатого ноября вернулись Хилльеры, и Пег тут же позвонила дочери. Она хотела, чтобы Ли все-таки испекла пирожки с тыквой. Праздничный обед она планировала на двадцать третье.

– Крис придет, я надеюсь? – спросила Пег.

– Я не уверена. По-моему, у него в этот день дежурство.

– Какая досада, – сказала Пег.

Ли повесила трубку, терзаясь сознанием собственной вины.

Во вторник, предшествующий Дню Благодарения, Пег и Оррин Хилльеры оказались в магазине «Красный филин», намереваясь купить индейку к праздничному столу. У прилавка замороженных продуктов Пег, неловко повернувшись, чуть не сбила с ног Кристофера, который, возвращаясь с дежурства, зашел за продуктами к ужину.

– Кристофер! Как, неужели это ты?!

– Здравствуйте, миссис Хилльер.

Она крепко обняла его, он тоже обнял ее, стараясь не задеть ее замороженным цыпленком, которого держал в руках. С Оррином они обменялись рукопожатиями. Разговорились о поездке Оррина и Пег в Новую Англию. Хилльеры восторженно рассказывали об изумительных осенних пейзажах и крытых мостах Вермонта. Восхищались архитектурными шедеврами Чарльстона и уникальными площадками для гольфа Миртл-Бич.

Потом Пег сказала:

– Я так расстроилась, узнав, что ты не сможешь прийти к нам на обед в День Благодарения.

Плохо соображая, что происходит, Кристофер тем не менее попытался скрыть свое удивление.

– Мне тоже жаль, поверьте. Вы ведь знаете, как холостяки любят домашнюю кухню.

– Я надеялась, что ты будешь свободен в этот день, но Ли сказала, что ты работаешь.

Неожиданно для самого себя он вдруг выпалил правду:

– Но только после трех.

– После трех! О, тогда решено. Мы начнем в час, и к трем ты успеешь на работу.

Он улыбнулся.

– Спасибо, миссис Хилльер. В таком случае я обязательно приду.

– Горячий сидр будет готов уже к одиннадцати, так что приходи пораньше.

– Так мило с вашей стороны, что пригласили меня. Даже не знаю, как вас благодарить.

Пег Хилльер была польщена и легонько похлопала его по плечу.

– Чепуха, – сказала она. – Ты же для нас как член семьи.

И в качестве доказательства он получил на прощание бабушкин поцелуй.

Накануне Дня Благодарения Ли составила изысканную композицию из цветов и поручила Родни доставить ее Хилльерам. Это было нежнейшее сочетание абрикосового цвета лютиков, каланхое и веточек гранатника, увитых темным плющом и перевязанных двухцветной лентой гро-гро. Она поместила свое творение в низкую овальную вазу из полированной латуни и надписала сопроводительную карточку: «Счастливого Дня Благодарения и Добро пожаловать домой. С любовью Сильвия и Ли». Работая над букетом, Ли вспоминала День Благодарения прошлого года, когда вся семья собралась в ее доме и еще был жив Грег. Сколько же месяцев прошло с его смерти? Пять, и до сих пор она не могла примириться с тем, что он ушел навсегда. Она была готова к тому, что в праздники страдания эти будут особенно мучительными.

Ли завязала последний узелок на ленте и отошла в сторону, чтобы оценить свое творение. Подошла Сильвия и восхитилась: «Ух, ты!» Они постояли, любуясь цветовой гаммой искусно подобранных растений.

– Да это просто шедевр. – Сильвия положила руку на плечо Ли. – Я бы хотела хоть раз в жизни сотворить нечто подобное.

Ли обняла сестру.

– А мне бы хотелось получше разбираться в бизнесе. Не потому ли нам так хорошо работается вместе, а?

– Маме это очень понравится.

– Мм.

Сильвии Ли показалась какой-то притихшей и сдержанной, что было так на нее не похоже.

– Что-нибудь не так?

Ли молчала, уставившись на цветы.

– Ты думаешь о Греге?

В глазах Ли закипели слезы, и Сильвия обхватила ее за плечи, прижалась виском к ее виску.

– Просто думаю о том, что этот День Благодарения… первый без него. В этот день мы должны благодарить Всевышнего за ниспосланное нам счастье, но я вовсе не чувствую себя счастливой, особенно сейчас.

– Я понимаю, – прошептала Сильвия. – Понимаю.

Они молчали, уставившись на цветы, которые вдруг разом потускнели в их глазах. Тихим, потерянным голосом Ли призналась:

– Я так одинока, Сильвия.

– О, милая, – печально произнесла сестра.

Ли часто заморгала, вытерла слезы со щек и приободрилась.

– Черт возьми, не знаю, что это вдруг на меня нашло! Мне есть кого и за что благодарить. Вот хотя бы сейчас… – И она обняла Сильвию. – Спасибо тебе, сестричка. Мне уже лучше. Выплеснула наболевшее – и сразу почувствовала облегчение.

В этот же вечер, дома, Ли убедилась в том, что ей есть за что благодарить судьбу. Выпал снег – легкий, пушистый, накрыв землю тонкой белой простыней. Приехала Дженис, Джои остался дома, и они втроем дружно занялись приготовлением праздничных блюд – испекли четыре пирога с тыквой и сделали рагу из артишоков.

Утро Дня Благодарения встретило их голубовато-серым небом и одетыми в белоснежную мантию земными далями. Снег уже прошел, было тихо и светло. Все еще в пижаме, Ли выглянула в окно и изумленно воскликнула:

– Вот это да!

Они разоделись во все самое лучшее, отправились в церковь и уже оттуда – к Хилльерам.

Пег и Оррин жили в нескольких милях севернее Аноки, прямо у излучины Рам-ривер. Их владения занимали четыре акра очень дорогостоящей земли, усаженной красными дубами. В новом белоснежном убранстве деревья смотрелись роскошно. Корявые черные сучья резко выделялись на фоне ослепительно белого снега, словно на картине, написанной пером. Подъездная аллея была длинной и извилистой; петляя меж дубов, она выводила к приземистому одноэтажному дому из оранжево-розового кирпича. Фотография его однажды украсила страницы журнала «Образцовые дома и сады». И действительно, здесь во всем чувствовался класс и хороший вкус. Когда дом перестраивался по желанию заказчика, Пег Хилльер лично отбирала все материалы для отделки, консультируясь не только со строителями, но и с дизайнером по интерьеру из Миннеаполиса, среди клиентов которого были и высшие чины корпорации «3М», и доктора клиники «Майо», и музыканты оркестра Миннесоты. Когда Ли с детьми подъехали к дому, дверь им открыла Пег – холеная, ухоженная, хотя и несколько полноватая.

– Дорогие мои. С праздником.

Все расцеловались. Подошел Оррин, помог им снять пальто и тоже кинулся обнимать дочь и внуков.

Пег сказала:

– Напитки мы выставили в кабинете, так что идите сразу туда.

Ли сказала:

– Я купила мороженое по дороге к вам, и оно уже успело растаять. Пойду вымою руки и потом сразу же присоединюсь к вам.

В ванной комнате были аккуратно расставлены горшки с голыми веточками-прутиками; вокруг ванны, имевшей форму клеверного листа, стояли гигантские корзины с белыми и черными полотенцами. Пока Ли мыла и вытирала руки, до нее доносились смех Сильвии, приветственные возгласы других гостей. Она открыла шкафчик, достала щетку Пег и пробежала ею по волосам. Раздался звонок в дверь. Пришел новый гость, в коридоре зазвучали голоса и вскоре стихли, удалившись в сторону кабинета. Марни, младшая внучка Сильвии, влетела в ванную, зашлепав подошвами туфелек по кафельному полу.

– Привет, тетушка Ли, – сказала она.

– Привет, Марни!

– А у меня новое платье! – Оно было все в кружевах и насборено, словно пачка балерины.

– Ах, какая прелесть!

– Мама сказала, чтобы я высморкалась. – Она поднялась на цыпочки, но так и не смогла дотянуться до коробки с салфетками, что лежала на туалетном столике. Ли помогла ей. Девочка не умолкала ни на минуту, рассказывая обо всем подряд – о своих новых белых колготках и о том, что мама захватила с собой сегодня брюки и ботинки для нее, чтобы после обеда она могла поваляться с братишками в снегу.

Ли выключила свет, и они вместе вышли из ванной.

– Хочешь пойти посмотреть на цветы? – спросила Ли.

Девочка кивнула головой и подала тетушке руку.

Они пересекли холл и направились в заднюю часть дома, где из смежных друг с другом столовой и гостиной открывался изумительный вид, по праву считавшийся одним из самых главных достоинств дома. Дом стоял высоко над рекой, а его задняя стена, выходившая на восток, была полностью стеклянная. Сегодня представший взору пейзаж был поистине великолепен: внизу река несла свои воды меж лесистых заснеженных берегов, а сновавшие среди деревьев белки и голубые сойки были так живописны, что ни один дизайнер не смог бы придумать лучшего украшения для интерьера.

Два стола, составленные в сводчатом проходе между комнатами, были застланы белой вышитой скатертью, и на них уже был расставлен сервиз из баварского фарфора цвета слоновой кости, который, по замыслу дизайнера, должен был дополнить традиционный декор столовой. Интерьер столовой и гостиной был выдержан в пастельных тонах: светло-серые ковровые покрытия, строгая функциональная мебель со светлой обивкой.

В чем Пег нельзя было отказать – так это в хорошем вкусе.

Марии пританцовывала вокруг столов, вытянув ножку назад и придерживаясь за спинки стульев. Она была слишком юна, чтобы оценить, сколь изысканны обстановка и сверкающая на столах дорогая посуда.

Ли еще раз окинула взглядом свою композицию из цветов: да, пожалуй, она не уступает сервировке Пег Хилльер. Она прошлась вдоль столов, отметив, что у мамы, как всегда, продумана каждая мелочь. Ну кто, кроме Пег Хилльер, еще пользуется именными карточками у приборов?

– Это ты сделала такой букет? – спросила Марии, все еще прыгая на одной ножке.

– Да, я.

– Красивый.

– Спасибо.

Марии выбежала из гостиной. Ли бросила последний взгляд на цветы и направилась к кабинету, откуда доносились радостные возгласы, шутки и смех. Это была большая комната в передней части дома, с камином, где за латунной решеткой весело полыхал огонь. Гости сидели на коричневых кожаных диванах или стояли группками, оживленно беседуя, как это обычно бывает при встрече. Пег стояла в сторонке, у круглого столика, и наливала горячий сидр в хрустальный бокал. Добавив корицы, она протянула его…

Кристоферу Лаллеку!

Ли почувствовала, как лицо ее заливает краска, стало трудно дышать.

Он взял бокал и салфетку, улыбнувшись, поблагодарил Пег и поднес бокал к губам. Рядом стояла Дженис, смотрела на него и улыбалась.

Вот она что-то сказала, и он засмеялся, потом вновь сделал глоток. И, посмотрев на дверь, увидел Ли, застывшую на пороге кабинета. В этой ситуации он проявил большее самообладание, чем она. Со стороны трудно было даже заподозрить некоторую натянутость в их отношениях. Он опустил бокал, мягко улыбнулся и сказал, обращаясь к Дженис:

– А вот и твоя мама.

Ли прошла в комнату и двинулась в его сторону – что ей еще оставалось?

Дженис, обернувшись, взволнованно воскликнула:

– Мам, почему ты мне не сказала, что придет Кристофер?

– Я думала, он сегодня работает.

– Как выяснилось, только после трех, – сказал он и наклонился поцеловать ее в щеку. – С Днем Благодарения вас, миссис Рестон. Я рад, что все-таки смог выбраться на ваш семейный обед.

– Я тоже, – ответила она, в глубине души действительно радуясь этому. Боже, как ей не хватало его все это время. Они расстались по ее же просьбе, но она понимала, что просьба эта, вызванная обстоятельствами, но не чувствами, была величайшим обманом в ее жизни. Однажды она сказала ему, что вовсе не одинока, а Сильвии вчера призналась в обратном. И она вдруг поняла, что одиночество поселилось в ее жизни с уходом Кристофера.

На нем были серые шерстяные брюки, белая рубашка, голубой цветастый галстук и тонкий вязаный свитер с воротником-шалью. Он был хорошо сложен, подтянут, и одежда ладно сидела на нем. Она привыкла видеть его в джинсах или в полицейской форме. Летом, правда, еще в шортах. Сегодня же, в этом необычном для него одеянии, он показался ей совсем иным. Чувств, всколыхнувшихся в ней, она не испытывала со времен замужества.

Что греха таить, это было сексуальное влечение. Впервые Ли призналась в этом самой себе.

Она разглядывала его, наблюдала за тем, как он ведет себя в кругу ее семьи. Здесь, похоже, все хорошо знали его. Всем он нравился. Но, интересно, какова будет их реакция, узнай они, что она начала встречаться с ним? Встречаться серьезно?

Дженис сияла. Она стояла рядом с ним, смотрела на него восхищенным взглядом, что-то говорила, он смеялся в ответ. Вот она коснулась его руки. Прикосновение было легким, как бы случайным, но Ли знала, какие чувства женщины вкладывают в подобные жесты. Конечно, это был флирт. Гладя со стороны на этих воркующих голубков, Ли была вынуждена признать, что они были великолепной парой. Он, в свои тридцать, был полон сил, ухоженный, хорошо воспитанный. Она, двадцатитрехлетняя, с темными волнистыми волосами и безупречной кожей, без единой морщинки возле рта и глаз, в полном расцвете молодости. Видит Бог, Ли никак не могла понять одного: как могло случиться, что у него вдруг возник столь странный интерес? И почему именно к ней? Почему не к Дженис, что было бы так естественно?

Из кухни раздался возглас Пег, которой понадобилась помощь, и Оррин поручил женщинам разливать напитки, а сам отправился разделывать индейку.

Когда Ли подошла к столу с графином вина, она заметила то, что прежде ускользнуло от нее: место Кристоферу было отведено между ней и Дженис.

Не задавая лишних вопросов, она пошла к холодильнику и, достав клюквенный сок, налила его в стакан Кристофера.

Рассадка гостей прошла без обычной для этой процедуры суматохи, и все благодаря каллиграфически надписанным Пег карточкам. Кристофер оказался меж двух представительниц семейства Рестонов и учтиво усадил обеих, отодвинув для них стулья, прежде чем сесть самому.

Оррин обратился к гостям:

– Давайте возьмемся за руки и прочтем молитву.

За столом образовалось живое кольцо рук. Левой рукой Ли взяла руку Джои, правой – Кристофера. Его ладонь была мягкой и теплой. Она тут же подумала о том, что ее рука – сухая и шершавая после прополки цветов и хлорированной воды. Но словно током пронзило обоих это нежное прикосновение, связавшее не только их руки, но и сердца.

Оррин склонил голову.

– Боже Всемилостивый, в этот День Благодарения мы воздаем хвалу всем сидящим за этим столом за их здоровье, процветание и счастье. Мы благодарим тебя за твою щедрость и просим, чтобы ты не оставил нас своим великодушием и в будущем году. Мы просим, чтобы ты присмотрел за Грегом, которого нет сегодня за нашим столом, но он там, с тобой…

Ли почувствовала, как пальцы Кристофера сильнее сжали ее руку, и ответила легким пожатием.

– …и чтобы ты помог каждому из нас смириться с его отсутствием, не спрашивая тебя о том, почему ты забрал его к себе. Дай побольше сил Ли, Дженис и Джои в наступающем году. До тех пор пока мы не соберемся вновь за этим столом в этот же день… спасибо тебе, Господи, за все.

Мало кто поднял голову сразу же после молитвы. Как не сразу выпустил руку Ли Кристофер, задержав ее ненадолго под скатертью, не заметив слез в ее опущенных глазах.

– Я рад, что оказался здесь, – прошептал он и крепко сжал ее руку, прежде чем выпустить.

О, этот обед. Великолепный, ужасный, требующий от нее величайшего напряжения нервов, когда Кристофер так близко, что она ощущает запах шерсти от его свитера и может коснуться его рукава, следить за движением его рук, мелькающих над тарелкой, и все время делать вид, что ничего не происходит. Родственники, видимо, объясняли необычную задумчивость Ли молитвой Оррина, хотя сами уже отвлеклись и весело болтали.

Она заставила себя заговорить с Кристофером, чтобы не обращать излишнего внимания на свою непривычную сдержанность.

– В твоем стакане клюквенный сок, – сказала она.

– Спасибо.

– Так значит, ты сегодня дежуришь?

– Да. С трех до одиннадцати.

– Будет много работы?

– Да, вечером. На уик-энд съехались домой ребята из колледжей, так что сегодня вечером бары будут полны. А вы же знаете, что такое дети и алкоголь.

Она украдкой проследила за тем, как он управился с картофелем и подливкой, что занимали половину его тарелки.

– Ну, а что у вас? – спросил он. – Завтра – денек тяжелый, а?

– Да, ты прав, завтра и в субботу придется покрутиться. С ужасом жду этого.

– А потом сразу же начинается предрождественская лихорадка.

– Она уже началась. В нашем деле надо заранее готовить рождественские композиции, ведь в уик-энд Благодарения они уже выставляются на продажу.

Беседа их была легкой и ни к чему не обязывающей, а то, что происходило на самом деле, было скрыто от посторонних глаз. Они вели себя как друг Грега и мать Грега, так, чтобы Дженис и Джои, сидевшие по обе стороны от них, могли слышать каждое слово в их разговоре.

В два Крис посмотрел на часы и сказал, обращаясь к Пег:

– Извините, что я удираю, но через полчаса я уже должен быть на перекличке, одетый по всей форме. – Он отодвинул свой стул и встал, поправляя галстук. – А это значит, что еще нужно успеть заскочить домой.

Пег была разочарована.

– Так скоро? Но ты даже еще не попробовал пирог.

– Кто-нибудь сделает это за меня. Я уже и так объелся.

– Я тебе заверну с собой.

– О, нет, совсем не обязательно. Все было так вкусно.

Говоря, он уже отходил от стола, но Пег все-таки встала, чтобы, вопреки протестам, всучить ему кусок пирога. Оррин тоже поднялся. Поколебавшись, Ли тоже пошла проводить его до двери. Оррин снял с вешалки шерстяное пальто и клетчатый шарф Кристофера и помог ему одеться. Из кухни, со свертком в руках, выплыла Пег.

– Твой пирог. Обед в День Благодарения немыслим без тыквенного пирога. Его испекла Ли.

– Спасибо, – сказал он. – Теперь я понимаю, от кого Ли позаимствовала традицию не выпускать гостей с пустыми руками. Спасибо вам за чудесный праздник. – Он поцеловал Пег в щеку, пожал руку Оррину и поцеловал в щеку Ли.

Она открыла ему дверь.

– До свидания.

– До свидания, и еще раз спасибо.

Придерживая рукой дверь, она смотрела ему вслед, пока он шел по мокрой аллее к своему «эксплореру», который оставил за углом дома.

Налетевший порыв ветра разметал концы его шарфа, пока он открывал дверцу автомобиля. Прежде чем сесть в машину, он махнул рукой; он всегда махал ей рукой на прощание, и сейчас ей вдруг стало удивительно тепло от этого ставшего привычным жеста.

И, как всегда, с его уходом краски дня поблекли.

Ли с детьми пробыла у Хилльеров до половины седьмого, пока Дженис не заявила, что ей пора домой переодеться: вечером она собиралась встретиться с друзьями.

Дома Ли и Джои в спортивных костюмах устроились у телевизора, в то время как Дженис, включив радиоприемник, закрылась в ванной, занявшись макияжем и прической, В половине девятого за ней зашли Джейн и Сэнди. Ли и Джои остались у телевизора, на экране которого мелькали кадры старых фильмов о первых колонистах.

В девять пятнадцать раздался звонок в дверь.

Ли бросила взгляд на Джои, который распластался на диване, и обнаружила, что он сладко спит.

Она встала с кресла и пошла к двери.

На пороге стоял Кристофер в форме, его патрульная машина была оставлена у обочины – двигатель работал, и фары оставались включенными.

Она открыла дверь, и он придержал ее рукой. Ли стояла перед ним в спортивном костюме и тапочках.

– Я хочу поговорить с вами, – сказал он. Ни тени улыбки на лице, ни вкрадчивости в голосе, лишь сухая констатация факта. – Не могли бы вы на минутку пройти к моей машине?

– Джои дома.

– Скажите ему, куда идете, и выйдите, пожалуйста.

– Разве мы не можем поговорить здесь?

– Нет, при Джои – нет.

Она вдруг почувствовала, что вся дрожит. Ее удивила и одновременно напугала его решимость идти напролом.

– Хорошо, – сказала она, – я только накину пиджак.

Она открыла дверцу шкафа с одеждой и крикнула в гостиную:

– Джои, пришел Кристофер. Я выйду к нему, нам надо поговорить.

Джои перевернулся на левый бок, лицом к спинке дивана, и пробормотал что-то нечленораздельное.

На улице она прошла за Кристофером к его машине. Он открыл дверцу и подождал, пока она сядет. В машине было тепло – работал обогреватель. Их сиденья разделяла баррикада из всевозможных механизмов и аппаратуры. Левым коленом Ли уперлась в ствол винтовки. На приборной доске мигало красными лампочками радио, рядом был вмонтирован громкоговоритель. За водительским креслом спрятался деревянный ящичек, в котором стояли чашки и валялись какие-то блокноты. Задний и передний салоны разделяла стеклянная перегородка со стальной сеткой.

Кристофер сел в машину и захлопнул дверцу. Радио беспрерывно трещало, и сквозь этот шум время от времени прорывался голос диспетчера. Он протянул руку и убавил звук, потом снял фуражку и пристроил ее за громкоговорителем. Не убирая левой руки с руля, он обернулся к Ли.

После неловкой затянувшейся паузы оба они заговорили разом.

– Эти последние недели… – начал он.

– Мне очень жаль, что… – вступила она.

И обе фразы повисли в воздухе недосказанными.

Ли закончила первой:

– Мне очень жаль, что так получилось с приглашением.

– Я не об этом. Я прекрасно понимаю, почему вы не позвонили мне.

– Я повела себя как эгоистка. Извини.

– Извинения приняты. А теперь позвольте мне сказать то, ради чего я сейчас здесь.

Он откинулся на спинку сиденья, глядя прямо перед собой на дверь гаража, которая наконец-то была заперта.

– Эти последние недели были кошмаром. Мне не понравилось, как мы расстались. Я чувствовал себя несчастным, а вы?

– Одинокой. – Она тоже смотрела прямо перед собой.

Он повернул голову: мерцавшие на приборной доске лампочки отбрасывали тусклые блики на ее профиль. Красная сигнальная лампа радиоприемника подкрашивала кончики ее ресниц, щеки. Рот выделялся кроваво-красным зловещим контуром.

– Я знаю все доводы, почему нам не следует видеться. Но, чем больше я о них думаю, тем менее значительными кажутся они мне. Все дело в том, что я хочу видеть вас снова и снова, но я хочу, чтобы вы знали: я появляюсь здесь не для того, чтобы раздобыть лазанью или чтобы меня пожалели, и уж тем более не для того, чтобы занять место вашего сына. Я хочу, чтобы мы были вместе и между нами ничего не стояло. Сейчас у меня дежурство в разгаре, так что времени в обрез. Мой следующий свободный вечер – в воскресенье. Вы пойдете со мной в кино?

– А что я скажу Джои?

– Скажите правду.

– О, Кристофер, я не могу этого сделать.

– Почему?

– Ты знаешь почему.

– Но летом вы же с радостью рассказывали ему о том, как мы гуляли, купались, катались на чертовом колесе.

– Это совсем другое: тогда он почти все время был с нами.

– Нет, все зависит от того, как вы воспримете это, но не он. Если вы скажете, что идете со мной, он не станет возражать. Вам нужно сделать лишь одну простую вещь: сказать правду.

– Я боюсь, – сказала она.

Он раздраженно фыркнул, уперся локтем в боковое стекло, пощипывая нижнюю губу, уставился в окно.

– Да, боюсь! – воскликнула она, словно оправдываясь.

Он повернул голову и в упор посмотрел на нее.

– Да, это так страшно – пойти в кино. – Тон его стал еще более настойчивым. – Не надо ничего выдумывать и усложнять. Просто скажите ему: «Мы с Крисом идем в кино. Увидимся позже». И все. Потом выйдете ко мне.

Она на какое-то мгновение задумалась и, к своему удивлению, согласилась:

– Хорошо.

Ее ответ, казалось, удивил и его. Несколько растерявшись, он спросил:

– В самом деле?

– Да.

Он потянулся к радиоприемнику и усилил звук, хотя она и не расслышала позывных «Браво», служащих сигналом для полицейских Аноки.

– …автомобиль движется в северном направлении по Мэйн-стрит.

Он взял с приборной доски микрофон и сказал:

– Сорок первый сигнал принял. Вы уточнили, по какой именно улице он едет – Уэст-Мэйн или Ист-Мэйн?

– Ист-Мэйн.

– Десять ноль-четыре, – подтвердил он диспетчеру время приема сигнала и сказал, обращаясь к Ли:

– Мне надо ехать.

Она открыла дверь, и в салоне зажегся свет.

– До встречи в воскресенье.

– Я позвоню.

– О'кей. – И она вышла из машины.

– Эй, Ли?

Она наклонилась и заглянула в салон.

– Пирог был хорош. Я съел его только что во время передышки.

Она улыбнулась и хлопнула дверцей.

В воскресенье вечером особых проблем не возникло. Дженис еще днем уехала к себе в общежитие; Джои, послонявшись по дому, позвонил Денни Уитману и потом объявил:

– Я хочу съездить к Денни поиграть в видеоигры. Ты не могла бы меня отвезти?

– Конечно, – сказала она, в глубине души радуясь тому, что не придется оправдываться перед сыном за тщательные приготовления к свиданию.

Наконец, оказавшись в полном одиночестве, она вдруг разволновалась: что надеть, как причесаться, стоит ли подушиться. Видит Бог, она впервые за двадцать шесть лет собиралась на свидание. Она была в ужасе!

Она надела голубые джинсы (словно пытаясь снизить значимость события), пуловер, нанесла на лицо немного тона – так, как если бы шла на работу, с духами тоже не переусердствовала. А что делать с волосами? Она провела по ним щеткой, подумав о красивой копне Дженис и вновь удивляясь тому, как это молодой человек смог предпочесть ее дочери.

Он приехал в назначенное время, и она поспешила к двери, испытывая странное волнение, чуть раскрасневшись от нахлынувших эмоций, в который раз спрашивая себя, что же она делает.

Он был в джинсах и красной пуховой куртке. Держался он гораздо спокойнее и увереннее, чем она.

– Привет, – сказал он, переступая порог и закрывая за собой дверь. – Уже готовы?

– Если ты не возражаешь, я бы хотела позвонить Джои. Он сейчас у Денни Уитмана, играет в видеоигры. Не знаю, заезжать мне за ним или нет.

– О'кей.

Пока она говорила по телефону с Джои, Кристофер слонялся по кухне, поглядывая по сторонам, похлопывая кожаными перчатками по ноге. Взгляд его упал на форму для выпечки, в которой остался кусок персикового пирога, потом внимание его привлекла записка на дверце холодильника: «Забрать часы от ювелира». Наклонившись над кухонным столом, он прочитал объявление о предстоящих педагогических семинарах, которое, видимо, принес из школы Джои.

Голос ее звучал непринужденно, когда она сказала в трубку:

– Я иду в кино с Кристофером, но к половине десятого мы вернемся.

И после паузы:

– «Упрямец».

Он внимательно следил за ней, прислушиваясь к тому, как она отвечала на вопросы Джои о фильме, который они собираются смотреть. Она говорила еще минуту, потом повесила трубку и сказала:

– Отец Денни привезет его домой.

Кристофер благоразумно промолчал, хотя про себя отметил: «А я что говорил».

Выйдя в коридор, он помог ей надеть куртку, у машины открыл перед ней дверцу… все, как и положено на настоящем свидании.

В кино он сидел, опираясь на подлокотники кресла. Иногда они касались друг друга локтями. Во время сцены долгого поцелуя взгляды их оставались прикованными к экрану, и каждый думал о том, что чувствует в эту минуту другой.

Уже в машине он спросил:

– Вам понравилось?

– Да. А тебе?

– Не так, как книга.

– А по-моему, фильм намного лучше книги!

Картину обсуждали до самого дома. Подъехав, они заметили, что в холле по-прежнему горит свет – уходя, Ли оставила его включенным. Спальня Джои выходила окнами во двор, так что невозможно было угадать, дома он уже или нет.

– Зайдешь на персиковый пирог и мороженое? – спросила она.

– Конечно.

Они вышли из машины и прошли в дом.

Снимая куртку, она позвала:

– Джои? Ты здесь?

Ответа не последовало.

Она бросила куртку на стул в гостиной и прошла в спальню Джои, но там было темно. Когда она вернулась на кухню, Кристофер уже снял свою куртку и повесил ее на спинку стула.

– Его еще нет. Он знает, что должен вернуться домой к десяти, иначе ему не избежать взбучки.

На часах было девять сорок пять.

Она достала две тарелки, положила на каждую по куску персикового пирога, отправила его в микроволновую печь, потом вытащила из морозильника мороженое. Сразу извлечь его из коробки у нее не получилось, и она отчаянно пыталась это сделать, но лишь напрасно мучилась.

– Можно мне? – спросил он.

Она отдала ему лопатку и полезла в ящик за ложками.

В печке раздался зуммер, и она, вытащив разогретые куски пирога, поставила их перед Кристофером, подождала, пока он положит на тарелки мороженое, и отнесла их на стол, а он тем временем убрал остатки мороженого в морозильник.

Все время в движении, они то и дело задевали друг друга.

Наконец они сели за стол. В доме было очень тихо – ни звука радио или телевизора, ни снующего повсюду Джои.

Она взяла ложку и подцепила кусок пирога. Подняв глаза, она встретилась взглядом с Кристофером, который сидел не двигаясь, положив руки на край стола возле своей тарелки. Взгляд его голубых глаз был прямой, твердый, без тени улыбки.

Он сказал:

– Давайте-ка покончим наконец с этим.

Он взял из ее рук ложку, положил ее обратно на тарелку и привлек Ли к себе. Она не стала сопротивляться и тут же оказалась у него на коленях. Его руки сомкнулись на ее спине, и лицо его приблизилось к ее лицу, когда он лотянулся, чтобы ее поцеловать. И не было в этом ни дурачества, ни шутовства. Это был настоящий сексуальный поцелуй – влажный, открытый, страстный. Он запрокинул голову, открыл рот и нежно ласкал языком ее зубы, язык. Она обвила руками его шею и уступила, позволив этому случиться… и сердце ее, казалось, готово было вырваться из груди, а в легких оставалось все меньше и меньше воздуха. Они ласкали друг друга, пробовали друг друга на вкус – так, как не раз представляли в своих мечтах. И это длилось минуту, две… Она уже полулежала на его коленях, и он склонился над ней, и они стали похожи на сплетенные давним штормом стволы деревьев.

Они долго не могли оторваться друг от друга, и вот наконец он ослабил свои объятия, и губы их расстались, но были еще совсем близко. Дыхание давалось с трудом.

Он заговорил первым, голос его был сдавленным, хрипловатым.

– Я не был уверен, что смогу проглотить эти персики, не разобравшись прежде с этим.

– Я тоже, – ответила она и, соскользнув с его колен, вернулась к своему стулу.

Они взяли ложки, и каждый съел по кусочку пирога с холодным мороженым. Воздух на кухне словно накалился от страсти. Она подняла взгляд и увидела, что он неотрывно смотрит на нее, медленно вынимая изо рта ложку. Чувственный голод, преследовавший ее все эти девять лет, настиг ее, настиг внезапно, словно удар хлыста. Пронзил ее тело жгучей болью, заставив выронить ложку и вновь броситься в его объятия.

Все произошло так быстро. Только что она сидела спокойно. И вот уже она, склонившись над ним и бережно обхватив руками его лицо, возвращается к его губам, от которых оторвалась лишь мгновение назад. И, не прерывая поцелуя, она закинула ногу на его колено и словно оседлала его, уперевшись бедрами в край стола.

Его руки скользнули вниз, и он все сильнее прижимал ее к себе. Она целовала его теплый, чувственный рот, а его руки нежно обхватывали ее бедра. Поцелуй был пропитан ароматами персиков и ванили, и они наслаждались им, смаковали, растягивая удовольствие. Но все время в поле ее зрения оставалась входная дверь, а в голове стучало: «Ну, не входи пока, Джои, пожалуйста, не входи!»

Почувствовав, что уже теряет рассудок, она отпрянула, сообразив, что, наверное, пора встать с его колена.

– Я должна…

Его манящие губы не дали ей договорить. Сильные руки вновь обнимали ее, возвращая обратно на колени. Так долго длилась прелюдия, что теперь они с облегчением и беспредельной радостью окунулись друг в друга, выплеснули томившиеся чувства, пренебрегая всеми условностями. Она совершенно забыла о том, как он молод, сейчас это было не важно. Он забыл о том, что она немолода, поскольку для него возраст никогда не имел значения. В этом поцелуе они были просто мужчиной и женщиной, свободными и раскованными.

Неохотно они разомкнули объятия.

Губы их расстались, но глаза отказывались расстаться. Она все сидела у него на коленях, тяжело дыша, глядя на него с некоторым удивлением, а его руки все еще сжимали ее бедра, обтянутые голубыми джинсами.

– Может прийти Джои, – прошептала она и медленно встала с его коленей. Правой рукой он все еще придерживал ее, пока она не попятилась и не вернулась наконец на свое место.

Они уставились на куски пирога, которые уже плавали в растаявшем мороженом. Она подняла ложку и задумчиво смотрела, как капает с ее кончика белая густая жидкость.

Потом подняла взгляд на него.

– Знаешь, сколько лет прошло с тех пор, как я в последний раз этим занималась?

– Нет, но хотел бы.

– Девять лет.

– Вы шутите? Этого не может быть, это противоестественно.

Она пожала плечами.

– Вы никого не целовали с тех пор, как умер ваш муж?

– Было несколько раз, через год или около того после его смерти. Но никогда не было так, как сейчас. Всегда, целуясь с кем-то, я словно проверяла себя, способна ли еще на это, но потом почему-то хотелось поскорее добраться домой и почистить зубы.

– А что вы чувствуете сейчас?

– Что чувствую?.. Немного напугана. Слегка удивлена. Но о том, чтобы почистить зубы… смешно.

Он улыбнулся, но улыбка тут же погасла. Он подумал, насколько серьезно было то, что сейчас произошло между ними. О том, что оба уже хотели большего. О том, что все это только начало. Они сидели в звенящей тишине и пустоте, забыв о еде, и лишь молча глядели друг на друга.

Наконец Кристофер отодвинулся от стола и сказал:

– Я думаю, мне лучше уйти.

Голос его был чужим, взволнованным. Он поднялся, сунул руки в рукава своей куртки и застегнул молнию. Вытащил перчатки, но держал их в руках, не надевая.

Она сидела на краешке стула, подавшись вперед, положив руки на обтянутые голубыми джинсами бедра, глядя на него снизу вверх.

– Спасибо за пирог, – сказал он. – Жаль, что не доел.

Он посмотрел на перчатки, потом опять на нее.

– Хотя, по правде говоря, не очень-то и жаль, – добавил он.

Она робко улыбнулась и встала проводить его. Уже в дверях он обернулся.

– Может, мы еще как-нибудь встретимся?.. – Пауза затянулась. – Но у нас с вами так не совпадают свободные часы…

– Давай подождем и посмотрим, – сказала она. – У меня будут очень напряженные дни в магазине. Нам даже придется работать по вечерам до самого Рождества. Мы хотели взять еще пару человек на временную работу, но все равно сейчас мне трудно сказать, буду ли я свободна и когда.

– Конечно, – согласился он, понимая, что в такой ситуации нужна деликатность и не стоит торопить события. – Что ж, – сказал он, открывая дверь. – Я позвоню.

– Да, пожалуйста.

Запоздалая предосторожность заставила их воздержаться от прощального поцелуя. Но он был и ни к чему: то, что произошло там, на кухне, было неизмеримо глубже и значимее, и на фоне этого поцелуй в дверях выглядел бы жалким и трусливым.

Глава 11

Молчание давалось Ли Рестон с трудом. Происшедшее не просто удивило, оно повергло ее в шок. Ей отчаянно хотелось поделиться с кем-нибудь своей тайной. Но довериться было некому. Она мысленно перебрала всех близких ей людей. Сильвия? Сильвия, при всей ее доброте и отзывчивости, была неисправимой ханжой. Она никогда не позволяла себе обсуждать с кем-нибудь темы, так или иначе связанные с сексом. Они с Барри на людях держались друг с другом настолько официально, что Ли часто задавалась вопросом, чем же они занимаются в своей спальне.

Мама? Но о ней даже и речи быть не могло. Пристойность была жизненным девизом Пег Хилльер, и рассказать ей о том, что ее дочь, оседлав на кухонном стуле мужчину на пятнадцать лет моложе нее, осыпала его поцелуями… да за это можно было угодить в угол.

Дженис? О Боже. То, что она сотворила, – и это после признаний Дженис в своих чувствах к Кристоферу – было недостойно, гадко. Стоило лишь подумать о Дженис, как на душе становилось мерзко и она чувствовала себя дешевой потаскухой. Что же она за мать?

Женщины, которые работали вместе с ней? Но ей всегда казалось, что со своими служащими надо держать дистанцию. Иначе трудно сохранить лидерство. Если бы только Джои был постарше! К сожалению, он был в таком возрасте, когда событием считалось одно лишь прикосновение к лифчику девочки. Пройдет еще немало лет, прежде чем она сможет говорить с Джои на такие темы.

Ллойд? Она уже было склонилась к тому, чтобы довериться Ллойду, думая, что именно он поможет ей разобраться в этой непростой ситуации, но потом вдруг решила, что неловко обсуждать это с отцом своего мужа.

По иронии судьбы, единственным человеком, с которым она могла бы поделиться столь интимным, был Кристофер, но именно сейчас, как ей казалось, разумнее держаться от него подальше. Она вдруг поняла, что он был прав, когда сказал в тот вечер: это противоестественно, когда столько лет женщина не целовала мужчину. Сейчас, когда она наконец разговелась, аппетит взыграл с новой силой.

Она стала рассеянной на работе. На следующий день после свидания с Кристофером они с Сильвией обсуждали цену на красные гвоздики, которая в праздничные дни обычно взлетала в несколько раз. Сильвия сокрушалась, что они не заказали побольше гвоздик месяц назад, когда еще можно было получить хорошие скидки.

Ли очнулась от грез, осознав, что Сильвия задала ей вопрос.

– О, извини. Что ты сказала?

Сильвия, слегка нахмурив брови, смотрела на сестру.

– Ли, что в самом деле с тобой сегодня происходит?

– Ничего. Так о чем ты говорила?

– Я спрашивала, не взять ли нам пару студентов, чтобы они занялись рождественскими ветками – срезали их и упаковывали?

– Конечно. Хорошая идея. И можно было бы платить им ставки дизайнеров. Да, и вот еще что, Сильвия… – Ли сделала паузу, внимательно уставившись на сестру в надежде, что у той исчезнут сомнения в отношении ее рассеянности. – Закажи побольше кедра, хорошо? Ты ведь знаешь, как я люблю его запах.

Сильвия спросила:

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Я чувствую себя прекрасно.

– Тогда обрати внимание на то, что ты делаешь. Ты же только что положила кедровые ветки в холодильник вместе с гвоздиками.

Ли заглянула в холодильник. Конечно же, Сильвия оказалась права. Там стояло ведро с кедровыми ветками, которые ни в коем случае нельзя хранить рядом с гвоздиками.

Она вытащила ветки и покорно сказала:

– Извини.

Мысли ее были далеко: в мечтах она все еще сидела у Кристофера на коленях и жадно целовала его.

Прошло два дня, а он все не звонил. Магазин ее находился на Мэйн-стрит. Полицейский участок – на Джексон-стрит, совсем рядом, так что черно-белые патрульные машины сновали мимо ее окон постоянно. Ли казалось, что какие-то невидимые сенсоры заставляют ее подымать голову всякий раз, когда по улице проезжала полицейская машина. Хотя окна ей загораживали зеленые заросли растений, иногда все-таки удавалось разглядеть машину, и тогда она представляла, что за рулем сидит Кристофер. Случалось, что машины проносились, оглашая улицу воем сирены, мигая красными лампами, и сердце наполнялось тревогой.

Неделю спустя после Дня Благодарения она поливала цветы в витрине, когда вдруг взгляд ее выхватил в потоке машин знакомую черно-белую… Она подняла глаза: да, это был он, на дежурстве. Он махнул ей рукой. Она помахала в ответ… и так и стояла с лейкой в руке, пока он не скрылся из виду, а сердце учащенно билось.

Всего лишь через несколько минут в глубине торгового зала, возле кассового аппарата, зазвонил телефон.

– Ли, это тебя, – позвала Сильвия.

– Спасибо. – Ли поставила лейку и подошла к прилавку.

– Алло?

– Привет, – сказал Кристофер. – Вы прекрасно смотритесь в витрине.

Она растерялась, не зная, что ответить, и стояла молча, как кукла, стараясь не выдать себя румянцем на щеках.

– Кто-то стоит рядом, да?

– Да.

– У вас когда-нибудь бывают выходные среди недели?

– Иногда. Но сейчас, перед Рождеством, мы работаем и по вечерам, так что график у нас немного изменился. А что ты хотел?

– Хотел, чтобы вы помогли мне с елкой. Раньше никогда не ставил, а вот в этом году решил попробовать. Вы мне не поможете?.

Сильвия спросила:

– Кто это?

Не зажимая конец трубки, Ли ответила:

– Это Кристофер. Он просит, чтобы я помогла ему купить елочные украшения.

И спросила в трубку:

– А никак нельзя это сделать вечером?

Сильвия перебила ее:

– Ли, одну минутку.

– Подожди, Крис.

Сильвия с виноватым видом сказала:

– Ты знаешь, мне тоже понадобится выходной, чтобы сделать покупки к Рождеству. Так что распоряжайся своим временем. Я подменю тебя, а ты потом подменишь меня. Иначе мы обе свихнемся, если будем дневать и ночевать здесь.

Ли спросила Криса:

– На какой день ты планировал?

– Да это все равно. Но, если вы сможете посвятить мне целый день, тогда лучше во вторник или среду на будущей неделе. У меня выходные.

– Вторник? – спросила она Сильвию. Та кивнула, и Ли сказала:

– Вторник годится, Крис.

– Я заеду за вами в десять.

– Отлично.

Когда Ли положила трубку, Сильвия посетовала:

– Даже не знаю, как я управлюсь со всем к Рождеству. Каждый год одно и то же. Я все собиралась просить тебя о выходном, но здесь сейчас такой ад творится, что мне было совестно даже заикаться об этом.

– Ты действительно права. Мы обе чокнемся, если не будем время от времени отвлекаться.

В этот день Ли сделала для себя важное открытие. Все вокруг относились к ее встречам с Кристофером без тени подозрительности, поскольку воспринимали его как мальчика, но не как мужчину. Хотя и не только поэтому. Никому и в голову не могло прийти, что женщина ее возраста способна на любовную связь с тридцатилетним мужчиной. Более того, он был другом ее сына, а потому и другом их семьи, которая приняла его именно в этом качестве.

Так что расчет ее был прост: видимость приятельских отношений с Крисом неплохая ширма для отношений более глубоких.

Оказалось, не так-то просто смириться с тем, что в разгар рабочей недели она, вместо того чтобы отправиться с утра в свой магазин, разоделась и ждала, пока за ней заедет мужчина, из-за которого вот уже две недели голова ее была забита подростковыми фантазиями. И все-таки это была она. Это ее сияющие глаза отражались в зеркале ванной, а щеки так полыхали, что пришлось даже отказаться от румян. Как давно не испытывала она этого радостного возбуждения от предстоящего свидания, как давно не разглядывала себя в зеркале так придирчиво, оценивая свою внешность с точки зрения мужчины. Итак, перед ней сейчас стояла женщина средних лет, довольно стройная, в меру привлекательная, коротко стриженная, в черных брюках-стретч и водолазке цвета морской волны, поверх которой была надета широкая плотная рубашка с черно-желтым орнаментом. Она на мгновение задумалась: не слишком ли ее наряд экстравагантен? Жалкое зрелище, когда женщины ее возраста пытаются выглядеть на восемнадцать.

Одобрительно оценив свой внешний вид – все, за исключением щек, она погасила в ванной свет.

Он приехал очень скоро. Она боялась этой первой после того свидания на кухне встречи, поэтому, чтобы скрыть смущение, вышла из дома, захлопнув дверь, как только его «эксплорер» показался на дороге. Он едва успел выйти из машины, когда увидел, что Ли уже спешит к нему по дорожке, и потому остался стоять у открытой дверцы в ожидании, пока она подойдет.

Она забралась в машину, он сел за руль и улыбнулся ей. «Не дай Бог, – подумала она, – если он сейчас наклонится ко мне и поцелует, среди бела дня, на глазах соседей и прохожих».

Но он этого не сделал.

Он подал машину назад и спросил:

– Куда поедем?

Она сказала:

– Линдстрем, Миннесота.

– Линдстрем, Миннесота? – Городок был в часе езды от Аноки.

– Если хочешь, конечно.

– А что там?

– Рождественский уголок Густава. Два очаровательных домика прошлого века на главной улице города, где круглый год Рождество. Я сто лет там не была, но, насколько я помню, это местечко возвращает в детство. И потом там собраны рождественские украшения со всего света. Уверена, тебе понравится.

Он включил передачу и начал выруливать на улицу. Ли почувствовала на себе его взгляд. Она улыбнулась ему; казалось, он только этого и ждал, и рванул вперед.

День вполне соответствовал цели их прогулки – серовато-сизый, с редкими вкраплениями серебристого. За ночь деревья припорошило снегом, и сейчас он слетал с колышущихся ветвей сверкающими водопадами. Вдоль бульваров сугробы стояли по колено; малыши, с укутанными шарфами личиками, съезжали с них на голубых пластиковых досках. По радио передавали рождественскую музыку, включенный обогреватель щедро гнал теплый воздух.

Город остался позади, и они уже мчались по скоростному шоссе на восток.

Кристофер сказал:

– Мне нужно купить елку. Как вы думаете, какую лучше – настоящую или искусственную?

– Конечно, настоящую. Эти подделки просто отвратительны. Да и, кроме всего прочего, совсем не пахнут.

– А вам нравится запах хвои?

– Я его обожаю. Сейчас наступает моя любимая пора: перед Рождеством в магазине такой пьянящий аромат. Почти в каждой композиции у нас хвойные ветки, и ежедневно нам доставляют свежие. Они поступают в огромных коробках, а потом мы их подрезаем до нужной длины. Ничто на свете не может сравниться с ощущением, которое при этом испытываешь. Голова идет кругом от запахов, особенно приятно пахнет ароматный кедр – смесь лимона с хвоей. И он никогда не выдыхается.

– Никогда не слышал об ароматном кедре. Так бы и не узнал, если бы вы не сказали.

– Стоит только понюхать его, и уже никогда не забудешь. Мы, конечно, закупаем и множество других разновидностей вечнозеленых – белую сосну, пихту бальзамическую, тую восточную, можжевельник. Труднее всего работать с можжевельником. Он превращает руки в сплошное кровавое месиво.

Он покосился на ее руки, но они были в перчатках.

– Сильвия, та просто отказывается работать с ним. Но она почти и не занимается композициями. Она у нас коммерсант. А я – оформитель.

– Она ничего не сказала по поводу того, что вы поехали со мной сегодня?

Взгляды их на мгновение встретились, потом он опять сосредоточился на дороге.

– Нет. Она лишь сказала, что ей тоже понадобится выходной, чтобы заняться рождественскими покупками.

Больше на эту тему не говорили.

Кристофер попросил:

– Расскажите мне поподробнее о том, как проходят ваши будни.

Он принадлежал к тому редкому типу людей, которые, задав вопрос, терпеливо выслушивают ответ. Рассказывая ему о своей работе, Ли поймала себя на том, что вот уже много лет ей, матери троих вечно занятых отпрысков, не удавалось встретить такого искреннего интереса с чьей-либо стороны к ее повседневным делам. Джои и Дженис, принимая как должное ее интерес к их заботам, по правде говоря, редко расспрашивали мать о ее проблемах.

Она описала Кристоферу обычный рабочий день в цветочном магазине: ожидание клиентов, оформление букетов и композиций, избавление от негодного товара, мытье ведер, получение новых цветов, их обработка, перед тем как использовать в композициях. Она рассказала, что половину всех цветов они получают из Южной Америки, где пестициды используются более активно, чем в Штатах, и ее иногда беспокоит, сколько же этой гадости впитали ее руки. Оказывается, сказала она, руки гораздо чувствительней к химикатам, чем мы думаем. Он опять посмотрел на ее руки, но она так и не сняла до сих пор перчаток.

Она описала коробки, которые приходят из Колумбии через Майами, где таможенники протыкают их металлическими прутьями в поисках кокаина, так что в конце концов коробки выглядят так, будто их изрешетили, пулями. Рассказала и о том, как интересно проходят коммерческие смотры; кстати, следующий состоится в январе в торговом центре Миннеаполиса. Она была очень довольна тем, как идут дела этой зимой: они только что получили твердый заказ от церкви, и теперь каждую субботу они должны будут поставлять на двадцать долларов свежих цветов. Такие заказы были очень выгодными, поскольку не отнимали времени и сил на составление композиции, а оплата всегда производилась в срок. Скоро им с Сильвией придется нанять нового дизайнера, сказала она, потому что Нэнси беременна и должна скоро от них уйти. Он спросил, как ей удается определить, хорош дизайнер или плох. Она ответила, что хорошего выдают руки: настоящий дизайнер никогда не работает в перчатках и использует только швейцарский армейский нож, а не ножницы. В рождественскую пору, сказала она, рукам особенно достается: хвойные ветки обычно в смоле, и отодрать ее потом бывает очень трудно.

– Покажите мне ваши руки, – попросил он.

– Нет, – ответила она.

– Я понял, у вас проблемы с руками. Правда, я никогда не замечал ничего.

– Они у меня вечно неухоженные.

– Это что-то новое: Ли Рестон стыдится своих рук, – сказал он.

– Да, так оно и есть, – сказала она.

Больше он уже не просил показать руки.

Во дворе «Уголка Густава» стояли выполненные в натуральную величину деревянные олени с ивовыми венками на шеях, украшенными красно-зелеными клетчатыми лентами.

В доме пахло шелковицей. Повсюду мигали разноцветные лампочки. На все лады звучали рождественские гимны пели швейцарские колокольчики, играли карильоны, били куранты. Потолки, стены и полы были расписаны сценками из диснеевских мультфильмов. Здесь продавалось все: шары и колокольчики, игрушечные солдатики и мишура, елочные фонарики и украшения для деревьев. В миниатюрных креслицах сидели куклы с фарфоровыми личиками. Санта-Клаусы всех расцветок и размеров выстроились в ряд – розовощекие, с плутоватыми глазками. Продавец в костюме подручного Санта-Клауса с улыбкой подошел к ним.

– Счастливого Рождества.

– Счастливого Рождества, – в один голос ответили они.

– Если вам понадобится помощь, я к вашим услугам.

– Спасибо, обратимся обязательно.

Они обошли все комнаты этого старинного сказочного дома.

Кристофер отыскал бороду Санта-Клауса и нацепил ее.

– Хо-хо-хо, – загудел он басом. – Ты была послушной девочкой?

– Не совсем, – дерзко подыграла она. И уже потом поняла, что бессовестно кокетничает с ним.

Он снял бороду и повесил ее обратно на стену. Она знала, что последует за этим: он коснется ее плеча и заговорит о том, что произошло между ними тогда, на кухне. Опередив его, она проскочила в другую комнату. Он поспешил за ней, настигнув ее в дверях, – она уже стояла в белом домашнем чепце и, прижав к щеке плюшевого медвежонка, напевала веселую песенку, в которой бедный мишка, шепелявя, просит подарить ему к Рождеству два передних зуба.

В руках Криса оказался именной рождественский чулок длиной фута в два, и он, удивленно подняв брови, разглядывал его. На чулке было выведено имя: «Крис».

Она отыскала пару безобразных красных наушников в форме рождественских фонариков и надела их.

– Ты поверишь, что они и впрямь зажигаются?

Они рассмеялись, и она вернула наушники на место.

Обернувшись в очередной раз, она увидела, что он вытащил из деревянных саней белую омелу и хитро улыбается.

– О нет, – с упреком сказала она. – Только не это. Только не здесь.

– Что такое? – невинно спросил он. – Вам нужен кухонный стул?

– Кристофер! – гневным шепотом обрушилась она на него.

Он положил омелу обратно в деревянные сани и подошел к ней, встав так, что все пути к бегству были отрезаны.

– Что, запретная тема? – спросил он.

– Не совсем. А в общем, да. То есть я хочу сказать, что не знаю. Я и сама себе удивляюсь.

– Жалеете?

Она медленно покачала головой. Он стоял так близко, что достаточно было малейшего движения, и их губы опять слились бы в поцелуе – прямо здесь, в рождественском уголке Густава.

Наконец они все-таки выбрали елочные украшения – разноцветные миниатюрные фонарики, блестящие гирлянды, позолоченные рождественские колокольчики, стеклянные шары, в которых, при подсветке, шел снегопад. Купили подставку для елки и толстую красную свечу, коробку затейливых леденцов – таких он в жизни никогда не видел и пришел от них в восторг.

Они понесли свои трофеи к машине, и по пути он спросил:

– Вы голодны?

На часах было половина второго.

– Как волк.

Он окинул взглядом центральную улицу Линдстрема и сказал:

– Давайте пройдемся… посмотрим, что тут есть.

Они подошли к кафе «Рэйнбоу», где кофе подавали в массивных белых кружках, на столах лежали матерчатые салфетки, а сидевшие за стойкой бара местные жители обменивались анекдотами, потягивая свои напитки.

Она заказала себе денверский сандвич, он же предпочел горячую говядину с картофелем и, конечно же, подливкой.

Перекусив, они отправились искать елочный базар и вскоре нашли его возле здания банка. Здесь они купили две зеленые норвежские ели, закрепили их на крыше «эксплорера» и отправились в обратный путь.

Ехали молча, пока автомобиль не прогрелся и в салоне не стало тепло и уютно. Он включил радио, и полилась тихая музыка. Она сидела, откинувшись на спинку сиденья, упираясь коленом в приборную доску, скрестив на животе пальцы. Ногти у нее коротко подстрижены, а кожа на руках была пятнистой и шершавой. Но с этими натруженными руками она казалась ему еще более земной и родной.

– Во сколько Джои возвращается?

Она посмотрела на часы и сказала:

– Уже должен прийти.

Он спросил:

– Вам обязательно надо ехать домой?

Не поднимая головы, она повернулась к нему лицом. Они молчали. Он отметил про себя, что после ленча она подкрасила губы. От нее не ускользнуло, что волосы его, как и у нее, всегда хорошо лежали. Это после уличного снега и тепла машины. Да, ей определенно нравились его волосы.

А нужно ли ей ехать домой?

– Нет, – ответила она.

И подумала, что если бы он уже никогда не отводил от нее взгляда…

Он привез ее к своему дому, нажал кнопку автоматической двери в подземный гараж. Дверь закрылась за ними, он въехал на свое место на стоянке и сказал:

– Если вы сможете донести все покупки, я займусь елкой.

Когда он отвязал елку и снял ее с крыши, она сказала:

– Будет лучше, если ты установишь ее на подставку прямо здесь, чтобы не мусорить в квартире.

– О, – сказал он. – Что значит новичок. Вы правы.

Ему понадобились кое-какие инструменты, он достал их из багажника. Через десять минут все было готово, и он понес елку к лифту. У двери в квартиру он передал Ли ключи:

– Оба замка.

Когда она открывала дверь, она думала о том, какие разные у них привычки. Она, которая держала гараж незапертым днем и ночью да и входную дверь зачастую не закрывала, и он – полицейский, – знавший не понаслышке, какую опасность таят в себе открытые замки.

Войдя в квартиру, он поставил елку и сказал:

– Заходите. Снимайте куртку и чувствуйте себя как дома.

Он прошел в ванную, а когда вышел, застал ее на кухне. Она говорила по телефону с Джои.

– Привет, милый, это мама… Фрикадельки в холодильнике в миске с желтой крышкой…

Она подняла взгляд и увидела Кристофера, стоявшего в дверях. Он сосал леденец из купленной коробки, молча наблюдал за ней и слушал.

– Я, скорее всего, буду к восьми. Их взгляды встретились.

– Нет, не жди меня. Пойди разогрей фрикадельки. Если хочешь, возьми картофель. В холодильнике есть сметана… Что ж, тогда до вечера?.. Я надеюсь, вернетесь не позже десяти, сэр?.. Что ж, тогда пока.

Когда она повесила трубку, Кристофер спросил:

– Все в порядке?

– Да. Правда, в школе ему дали какую-то дрянь на ленч, но он, кажется, выжил.

Кристофер хмыкнул и сказал:

– Пойдемте, поможете мне решить, где поставить эту вещицу.

Они зажгли свет в гостиной – день был хмурый, включили радио и огляделись.

– Где, по-вашему, будет лучше? – спросил он.

Они освободили место перед стеклянной раздвижной дверью, а диван передвинули в самый центр комнаты, поставив его прямо напротив елки. Это выглядело нетрадиционно, но зато елка смотрелась великолепно, к тому же нисколько не нарушалось звучание стереосистемы, которая теперь оказалась позади дивана.

Распаковывая елочные украшения, Кристофер спросил:

– Что идет в первую очередь?

– Лампочки, – ответила она и, пока он доставал их из коробок, спросила:

– Кристофер, неужели ты никогда этим не занимался дома?

– Нет, – сказал он, не отвлекаясь от дела.

Она уловила нотку раздражения в его голосе и решила, что сейчас не время для горьких воспоминаний.

– Ты сначала включи их в сеть, и тебе сразу будет видно, что получается. По-моему, лучше начать с верхушки, а потом постепенно спускаться. А как твои конфеты?

– Превосходные. Попробуйте.

Ель была высокая, и, пока он занимался верхним ярусом лампочек, она украшала нижние ветки. И оба сосали леденцы. Затем достали блестящую гирлянду, а в это время Конни Роджерс пела сентиментальную песенку о супружеской чете, готовящейся к Рождеству. Ли подала Кристоферу конец гирлянды и сказала:

– Начни с верхушки.

Он ловко перебрасывал гирлянду с ветки на ветку, а она делала то же самое внизу и вдруг каким-то образом запуталась в гирлянде. Попытавшись освободиться, она потянула ее на себя, и гирлянда соскочила с веток, на которые ее только что уложил Кристофер.

– Боже, что я наделала. Извини.

– Эй, да на вас ее теперь больше, чем на дереве.

Она подняла на него взгляд, и он заметил прилипшую к ее губе золотистую блестку, которая мерцала, словно упавшая звездочка.

– Не двигайтесь, – сказал он и потянулся к ней, чтобы снять блестку кончиком пальца. Она стояла ровно, как часовая стрелка, и, приоткрыв рот, смотрела на него снизу вверх.

Этого мгновения они ждали целый день. Сознательно оттягивали его, не смея проявить свои чувства на людях. Они избегали пылких взглядов, прикосновений, интимных пожатий и прочих нежностей, которым вполне могли предаться, будучи людьми здоровыми, энергичными, привлекательными. Но сейчас ее губы были раскрыты… и он коснулся их пальцем… а в памяти до сих пор жили воспоминания о поцелуях, которые они дарили друг другу две недели назад… и по радио звучал неподражаемый голос, воспевавший бесценный дар любви.

Он наклонился и коснулся губами ее губ – так нежно, что ни один волосок не шевельнулся на ее голове. Золотая гирлянда, которую он держал в руках, упала на пол. Они так и стояли – едва касаясь друг друга губами, чуть наклонившись друг к другу, пока она не подалась вперед, дотронувшись до его груди, чтобы удержать равновесие. Он открыл глаза, поймал ее руку и поднес к своим губам, нежно целуя покрасневшие шершавые пальцы.

Глядя ей в глаза, он тихо произнес:

– Давайте сначала закончим с этим.

Они украсили елку, избегая касаться друг друга, осторожно и неспешно передавая друг другу гирлянды и шары, сознавая, что в их распоряжении еще много времени. На часах было шесть вечера.

Когда все украшения были развешаны, она, опустившись на колени, принялась подбирать с пола мусор – осыпавшуюся хвою, картонные коробки, целлофан. Он погасил свет и подошел к ней, встав сзади, коснулся руками ее волос.

– Завтра я уберу. Идите сюда.

Она медлила, и он, наклонившись, взял из ее рук картонную коробку, полную елочных игл.

– Идите сюда, – вновь прошептал он и, поставив ее на ноги, повел к дивану, Он усадил ее рядом с собой. Она слегка придвинулась к нему. Он обнял ее за талию, наклонил голову и сделал им обоим рождественский подарок, о котором они мечтали. Он вернул ее пересохшим губам долгожданную влагу, заставил забыть о мучительном томлении сегодняшнего дня, о бессонных ночах, когда они, каждый в своей постели, мечтали о том, чтобы вновь повторилось это… И сейчас они с упоением предавались счастью, и сладкий поцелуй, пропитанный ароматом леденцов, длился бесконечно…

Когда они открыли глаза, на стенах, мебели, их одежде и в волосах плясали разноцветные блики рождественских лампочек.

– Можем мы теперь поговорить? – спросил он, все еще обнимая ее одной рукой за талию.

– Поговорить о чем? – прошептала она.

– О том, что каждый из нас чувствовал в эти дни. О том, что мы чувствовали весь сегодняшний день. О том, что минуту назад мешало вам подняться с колен и подойти сюда.

Она ответила не сразу.

– Чувство вины.

– В чем же ваша вина?

– В том, что я позволила себе тогда, на кухне.

– Но вы же не сделали ничего плохого.

– Правда?

– Мне не надо было шутить сегодня по этому поводу. Я виноват. Я не думал, что это вас так заденет.

– Я пыталась представить, как бы на это отреагировали другие – моя мать, дочь, сестра. Наверное, они назвали бы это обольщением.

– Оно было взаимным.

– Я на пятнадцать лет старше тебя.

– Так что, значит, вам нельзя проявлять свои чувства?

– Я сама была шокирована своей выходкой.

– Меня это тоже шокировало, но очень понравилось.

– Знаешь, прошло так много времени… и желание поцеловать тебя стало непреодолимым. И то, что я сейчас сижу здесь… это тоже непреодолимо. Ты был прав: это противоестественно так долго жить… без физической близости. Прошло две недели с того вечера, когда мы целовались на кухне. С тех пор я ни о чем другом не могу думать.

– И поэтому вас мучает сознание вины?

– Конечно, а ты разве не испытываешь того же?

– Нет. Вы – женщина. Я – мужчина. А в чем же вина?

– Ну, во-первых, разница в возрасте.

– Я так и думал.

– А, во-вторых, у меня так долго никого не было. После столь длительного воздержания женщины способны на большие глупости, стоит им почувствовать внимание к себе молодого мужчины.

– Неужели я для вас лишь… молодой мужчина, обративший на вас внимание?

– Нет, ты же знаешь, что это не так.

– Так в чем же тогда проблема? Мы же, в конце концов, всего лишь целуемся.

– Ты был другом Грэга.

– Сегодня его имя прозвучало в первый раз за целый день. Вам это ни о чем не говорит?

Она не поняла. Он догадался по ее глазам.

– И не надо чувствовать себя виноватой. Это хороший знак – сегодня мы провели вместе целый день и занимались лишь тем, что развлекались. По-моему, нам это удалось довольно неплохо.

– Да, это так. Мне очень понравилось.

– И не думаете ли вы, что это о чем-то говорит: мы только один раз вспомнили о Греге?

– Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Но прошло всего лишь полгода после его смерти, и, может быть, мне… может быть…

– Ну же, говорите. Может быть, вас до сих пор терзают горькие мысли?

– Да, может быть.

– Может быть… А может, и нет. А если даже и так, что в этом такого? Мы же говорим с вами откровенно. А свои чувства мы можем легко проверить. Уляжется первая волна, и, может, нам вовсе не захочется оставаться вместе. Хотя со мной, думаю, этого не произойдет.

– И это тоже будет ужасно.

– Почему?

– Потому что в тебя влюблена Дженис.

– Я знаю.

Она подняла голову с его плеча.

– Ты знаешь?

– Я давно знаю об этом.

– И все равно остаешься со мной?

– Я никогда не обнадеживал ее. Можешь спросить у нее.

Она вновь положила голову к нему на плечо и сказала:

– В этом нет необходимости. Она уже во всем призналась мне.

– Ну, вот видите. Так какие еще сомнения вас мучают?

– У тебя все так просто.

– Так оно и есть на самом деле. Все, чего я сейчас хочу, – это лежать здесь, целовать вас, любоваться первой в моей жизни рождественской елкой и, может быть, попытаться хотя бы немного скрасить и ваше, и мое одиночество. Все это действительно очень простые желания.

Голос его стал тихим, вкрадчивым.

– Просто мой рот… – Он придвинулся ближе. – …накрывает ваш рот…

И каким же обольстительным был его рот! Он так виртуозно целовал ее, лаская ее губы, вдохновляя и ее на раскованность. Он целовал ее, так, как никто и никогда, – долго, сочно, медленно, сексуально. Его чувственный порыв передался и ей. Она заставила себя забыть обо всех условностях и вслед за ним кинулась в омут неизъяснимого блаженства. Долгие влажные поцелуи повергли в трепет и их тела. Он приподнял колено, и она позволила ему пробраться меж ее ног, с наслаждением ощущая, как давит на ее плоть его крепкая нога.

Он застонал от удовольствия и провел рукой по ее спине, шее, плечам, вычертил линию позвоночника.

Как давно не лежала она с мужчиной, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как нарастает его возбуждение. Как давно не касались ее руки крепких мускулистых плеч, как давно не перебирали пальцы коротких жестких волос. Его волосы… они пахли как-то по-особенному, по-мужски, она уже никогда не спутает этот запах ни с каким другим.

Он оказался прав – удовольствие, которое она сейчас испытывала, было несравнимо ни с чем, и отказываться от него она не желала ни за что на свете. Его влажные губы оторвались от ее губ и теперь блуждали по ее лицу, отмечая поцелуями каждую черточку, оставляя повсюду мокрые следы; кончиком языка он выписывал контуры ее щек, бровей, носа. Он прижался губами к ее шее, провел по ней языком, оживляя аромат духов, которыми она побрызгалась утром.

И наконец поднял голову и заглянул в ее лицо.

Она открыла глаза и встретилась с ним взглядом. В его зрачках отражались огоньки, мерцавшие на елке.

– У тебя это очень хорошо получается, – пробормотала она.

– У вас тоже.

– Я давно не практиковалась.

– Хотите попрактиковаться еще? – улыбнулся он.

– Я бы не прочь… но моя рука, кажется, онемела. – Рука ее действительно все это время была прижата к дивану всей тяжестью его тела.

– Это поправимо, – сказал он и, подсунув руку ей под спину, переместил ее на середину дивана, а сам наклонился над ней.

Они смотрели друг другу в глаза, словно искали в них согласия на то, что должно произойти.

– Ли, я действительно имел в виду только это, – прошептал он. – Только поцелуи, если вы не хотите ничего другого.

– Что я хочу и что могу себе позволить – это разные вещи.

Он поцеловал ее в губы, опираясь всей тяжестью на локти, прижавшись коленом к ее бедру.

Когда поцелуй закончился, она обвила руками его шею и притянула к себе, прижав лицом к своему плечу.

Она вздохнула.

– О, Кристофер, мне так уютно, что я бы могла лежать так всю ночь.

– Хорошая идея, – подхватил он, постаравшись разрядить обстановку, ибо шансов побороть искушение становилось все меньше. – Мне позвонить Джои или вы сами это сделаете?

Она рассмеялась.

– Посмейтесь еще, – пробормотал он ей на ухо. – Так здорово.

Но она замерла, прикрыв глаза и наслаждаясь минутами близости, сознанием того, что она все еще желанна, что она снова рядом с мужчиной.

– Ли? – раздался над ухом его голос.

– Что? – пробормотала она, лениво перебирая пальцами его волосы.

Он поднял голову.

– Обещайте мне, что больше не будете так шутить со мной, как это было в День Благодарения.

Она сказала:

– Извини меня.

– Я хочу быть с вами на Рождество.

– Ты будешь, обещаю. Но как нам быть, чтобы не выдать себя?

– Доверьтесь мне. Вы же не догадывались о моих чувствах еще несколько недель назад? Не так ли?

– Ну почему, у меня возникали подозрения.

– Когда?! – воскликнул он, словно уличая ее во лжи.

– Четвертого июля!

– Когда мы сидели рядом за столом и ели кукурузу. И когда натыкались друг на друга, играя в волейбол. И там, на чертовом колесе. Женщина начинает чувствовать это раньше, чем мужчина.

– Но почему вы ничего не сказали?

– Я бы никогда и не обмолвилась об этом, если бы ты промолчал.

– Почему?

– Причины все те же. Мы уже говорили об этом – разница в возрасте, что подумают мои дети, да и, кроме того, мы оба еще в трауре и потому очень ранимы сейчас. Доводов «против» так много, что мне даже приходится спрашивать себя, в своем ли я уме.

Он коснулся большими пальцами ее щек и нежно надавил на них. Губы ее смешно надулись и опять вытянулись, когда он убрал пальцы. Он всматривался в ее глаза, которые были прикованы к его глазам. Взгляд их был счастливым, несмотря на печальные слова, которые она только что произнесла.

Когда он заговорил, в голосе его звучали теплота и искренность.

– Если я когда-нибудь и представлял вас своей матерью – так это ушло. Вы мне верите?

Она вгляделась в его лицо – в нем не было и тени улыбки или насмешки. Она ощутила волнение, и в то же время внутренний голос подсказывал ей, что все может обернуться слишком печально для них обоих, если они дадут волю своим чувствам. Она обхватила руками его шею и притянула к своим губам. И поцеловала. Один раз. Наспех.

– Да. А теперь я должна идти.

– Почему?

– Потому что все эти мне очень нравится. Ты мне нравишься. Мне с тобой слишком хорошо, и я провела с тобой чудный день. И еще… я совсем запуталась.

Он неотрывно смотрел ей в глаза, словно пытаясь отыскать скрытый смысл в том, что она говорила.

– И еще потому, что я боюсь всего этого. А ты?

Он помедлил с ответом.

– Нет, я не боюсь. В отличие от вас.

Потом встал и, схватив ее за обе руки, поднял с дивана.

– Пойдемте. Я отвезу вас домой.

Глава 12

В следующую субботу Ли закрыла магазин в девять вечера. День выдался на редкость тяжелым, и ей даже не удалось присесть хотя бы на минутку, чтобы передохнуть. Спрос на композиции из свежих цветов был настолько велик, что они с Сильвией решили нанять еще одного дизайнера, которого можно будет оставить и после праздников, когда уйдет Нэнси. Новенькую звали Лиа. Она была азиаткой, и у нее был свой, оригинальный метод составления букетов. Ее композиции были миниатюрны, асимметричны и всегда неожиданны. Ли, впервые наблюдая за ее работой, перехватила взгляд Сильвии и уже через десять минут знала, что они нашли именно то, что нужно. Они предложили Лиа оплату по десять долларов в час, сошлись на одиннадцати, когда она запросила двенадцать, и сочли, что сделка удалась.

Однако даже и с новым дизайнером, и с курсирующим взад-вперед Родни, которому тоже прибавилось беготни, им едва удавалось справляться с заказами для церкви, для рождественских празднеств, с подарочными букетами, как индивидуальными, так и деловыми. Сегодня к тому же было три свадьбы, да и в магазине столпотворение. Ли даже пришлось попросить Джои поработать несколько часов – упаковывать в пакеты еловые ветки и относить их в машины, выбрасывать мусор, скрести ведра, протирать витрины, подметать пол в рабочем помещении. Она продержала его до пяти часов, потом вручила пятнадцать долларов и поцеловала в знак благодарности за помощь. Уже в дверях он обернулся и сказал:

– Мы с ребятами сегодня вечером собираемся куда-нибудь сходить, так что меня дома не будет, когда ты вернешься.

В девять пятнадцать Ли приехала домой совершенно измотанная. Ступни ныли, ноги болели, она к тому же порезалась своим швейцарским армейским ножом, и рука тоже болела. Можжевельник так исколол ей пальцы, что они опухли и покрылись красноватой сыпью. От нескончаемого стука топора, которым обрубали сучья хвойных деревьев, у нее разыгралась головная боль. В эти предрождественские дни, как и на праздник Святого Валентина, цветочный магазин походил скорее на плотницкую лавку. Оказавшись в пустом доме, трудно было сразу настроиться на тишину, и отсутствие малейшего шума воспринималось даже не ухом, а, скорее, сердцем.

Она швырнула пальто на кухонный стул и плюхнулась на соседний рядом посмотреть почту – два конверта, что лежали на столе среди прочего хлама. Она зевнула, отсутствующим взглядом уставившись на записку, оставленную Джои. «Мам, мы с ребятами идем играть в кегли, оттуда – к Карен Хансон попить кофейку. Дома – в десять тридцать».

«Комендантский час» для него начинался в десять, но она слишком устала, чтобы заострять сейчас внимание на такой ерунде. Была рождественская пора, и к тому же он сегодня помогал ей в магазине. Пусть малыш расслабится.

Она разогрела банку томатного супа-пюре «Кэмпбелл», вылила его в чашку и понесла с собой в ванную, где наполнила ванну, легла в душистую пену и вытянулась, время от времени прихлебывая из чашки суп. И вскоре задремала.

Она резко очнулась от дремы, почувствовав, что по ноге течет суп, окрашивая воду в оранжевый цвет. Застонав, она села, быстро вымылась, растерлась полотенцем, прошлась пуховкой по всему телу и с наслаждением влезла в теплую мягкую пижаму. В гостиной она включила лампу и телевизор, прилегла на диван и, укрывшись вязаным шерстяным платком, стала ждать Джои.

Через какое-то время она опять проснулась – совершенно сбитая с толку после очередного провала в сон. На экране маячил Раймонд Бурр в старой комедии Перри Мейсона. Был субботний вечер. Она ждала Джои. Времени было… она взглянула на часы…

Без десяти двенадцать!

Она резко скинула с себя платок и села. Сердце бешено забилось – к дискомфорту от внезапного пробуждения примешивался безотчетный страх за Джои. Он никогда не опаздывал! Никогда! Десять – пятнадцать минут, не больше, и то только в последнее время, когда в его поле зрения появилась маленькая Сэнди Паркер.

Если он не пришел вовремя, значит, что-то случилось.

О Боже, не может быть, чтобы еще один!

Страшные мысли вихрем пронеслись в голове, дыхание перехватило, и она с трудом поднялась с дивана. Покачнувшись, вновь села, пытаясь собраться с силами и обрести равновесие. В сознании настойчиво стучала одна мысль: если он до сих пор не пришел, значит, его уже нет в живых. Все повторялось в точности так, как и с Грегом, как с малышкой Грантом. О Боже, третий ребенок, и остается только один. Охваченная паникой, она бросилась к комнате Джои, только чтобы убедиться, что она пуста. Постель была слегка помята, но все-таки убрана еще с утра, его рабочая одежда была свалена на полу рядом с гантелями и портфелем для компакт-дисков.

– Джои! – закричала она, безумным взглядом окидывая пустую комнату, и бросилась к кухне. – Джои, ты здесь?

Над плитой горел свет – так, как она его и оставила. Грязных тарелок нигде не было видно.

– О Боже… о Боже… – еле дыша, причитала она, сверяя свои часы с кухонными. – Где же он может быть?

Была полночь, когда она набрала номер полицейского участка Аноки – не «911», который шел через центральную диспетчерскую округа, а тот, что соединял напрямую с участком на Джексон-стрит.

Ответил женский голос, и Ли с трудом заставила себя говорить четко и спокойно, насколько это было возможно.

– Это Ли Рестон. Я – мать Грега Рестона, то есть была его матерью, я хочу сказать. Я понимаю, что это, наверное, звучит глупо, но пропал мой четырнадцатилетний сын Джои. То есть я хочу сказать, что он не пришел домой, как обещал, а он всегда приходит вовремя. Всегда. Я просто хочу узнать, если вдруг к вам поступали… ну… какие-нибудь сведения… или еще что-то… хоть что-то о нем… если вы знаете.

– Здравствуйте, миссис Рестон. Это Тони Максетти. Нет, к сожалению, нет. Ничего. Но я обязательно передам сейчас по радио сигнал тревоги для всех дежурных.

– Нет! – воскликнула она, почему-то вдруг решив, что, пока ее опасения не стали предметом официального расследования, с сыном все в порядке.

И уже тише добавила:

– Нет. Наверняка это недоразумение, и он появится с минуты на минуту. Он пошел прогуляться с компанией приятелей, так что, наверное, ничего страшного не могло произойти.

– Его зовут Джои и ему четырнадцать?

– Да.

– Не могли бы вы описать его?

– О, послушайте, нет, нет, я не хочу… он придет… забудьте о моем звонке.

– Вы уверены?

– Да… спасибо вам, Тони. Я уверена, он сейчас объявится.

После звонка Ли Тони Мансетти прошла в дежурную часть, но никого из офицеров там не было. Рождественская пора была самой горячей для полиции, и в особенности – субботние вечера. Самоубийства, ночные кражи со взломом, ограбления на улицах и море пьяных. Семейные скандалы вспыхивали по совершенно нелепым поводам: супруги спорили, с чьей родней праздновать Рождество, кто сколько денег потратил на рождественские подарки, кто с кем флиртовал на рождественской вечеринке. Бедность, пьянство и одиночество заставляли телефон «911» работать с максимальной нагрузкой.

Все пятеро дежурных офицеров были на выезде.

Вернувшись в диспетчерскую, Тони Мансетти связалась с Острински, который тоже курсировал по городу. Он тут же ответил.

– Пит, это Тони. Мне только что позвонила мать Грега Рестона. Судя по голосу, ска немного паникует, говорит, что ее четырнадцатилетний сын до сих пор не вернулся домой с какой-то тусовки, но она кс разрешила мне объявлять его розыск. Но ты будь начеку, хорошо?

– Десять-ноль-четыре. Тони, а Лаллека там нет поблизости?

– Нет, он сдал дежурство в одиннадцать и сразу же уехал.

– Сделай одолжение, а? Позвони ему домой и обрисуй ситуацию. Он – близкий друг этой семьи, и, думаю, ему это нужно знать. У него, как и у всех нас, проблемы со сном после вечернего дежурства. Так что, вполне возможно, он еще не ложился.

– Все поняла, Пит. Я позвоню.

Крис уже был в постели, ко не спал, когда зазвонил телефон. Он скатился к краю постели, нащупал в темноте телефонную трубку и сказал:

– Да, слушаю.

– Крис, это Тони из диспетчерской. Нам только что позвонила мать Грэга Рестона и сказала, что пропал ее четырнадцатилетний сын Джои. Мы будем начеку, но Острински подумал, что тебе, наверное, нужно сообщить об этом.

Крис уже был на ногах и, растянув телефонный провод, на ходу одевался.

– Какие-нибудь подробности известны?

– Она сказала только то, что он был с компанией приятелей и что он не вернулся домой в обещанное время. Она повесила трубку, прежде чем я смогла получить от нее приметы сына. Она действительно, похоже, в панике.

– Ростом он примерно пять футов и семь дюймов, короткие темные волосы, слегка волнистые, без очков. Одет, скорее всего, в красную куртку с белыми рукавами, без всяких надписей. Он очень похож на Грега. Домашний адрес: 1225 Бентон-стрит. Передай это по радио, о'кей, Тони? И спасибо за звонок. Я сейчас же еду к ней. Она, наверное, с ума сходит.

– Прислать к ней дежурную машину?

– Пока не надо. Я позвоню, если понадобится.

– Хорошо. Удачи тебе, Лаллек.

Кристофер не был набожным, но сейчас он мысленно посылал Ли Рестон свою молитву. Держись, Ли, я еду, я еду. С ним все будет в порядке. Он не умрет, как те двое детей, но я представляю, что с тобой сейчас творится. Но ты держись, малышка, я скоро буду рядом и помогу тебе!

Пока он мчался к ее дому, нарушая все правила дорожного движения, он чувствовал, как бешено бьется сердце в тревоге за нее, и с ужасом представлял, какие мысли ее сейчас терзают.

В двенадцать пятнадцать Ли увидела в окне горящие фары автомобиля, заворачивающего к ее дому, открыла дверь и босиком, в пижаме, ступила на ледяной бетон крыльца.

Двигатель замер, погасли фары, хлопнула дверца автомобиля, и Кристофер стремительно направился к дому.

Его появление было для нее величайшим подарком судьбы. Одно его присутствие – мужественного, здравомыслящего профессионала – приносило хотя бы некоторое облегчение. Он знал, он всегда знал, когда он ей нужен. Словно чувствовал это на расстоянии.

– Ничего пока не слышно? – крикнул он издалека, лишь только завидев ее.

– Нет. О, Кристофер, мне так страшно.

Она вышла ему навстречу, ступая босыми ногами по земле. Он обнял ее одной рукой и развернул обратно.

– Идите в дом. Бог мой, да вы босиком.

Слезы, которые она сдерживала, пока была одна, сейчас – когда он был рядом и на него можно было переложить часть забот и тревог, – начинали жечь глаза.

– Он никогда раньше так не поступал. Он всегда знал свое время…

Войдя в дом, он захлопнул дверь, и Ли бросилась в его объятия.

– Как хорошо, что ты приехал. Как ты узнал?

– Мне позвонили из диспетчерской. – Он на мгновение прижал ее к себе, потом, крепко сжав обе ее руки, отстранился.

– Расскажите, куда он пошел, в котором часу, с кем.

– Он сказал, что собирается в кегельбан с ребятами. Из магазина он ушел около пяти; он помогал нам днем – мы так замотались, что я попросила его прийти. После кеглей, сказал он, они все собирались пойти к Карен Хансон. Это одна из его подружек. У них там компания, и они все очень дружат. Вот, он оставил записку.

Она подвела его к кухонному столу. Пока он читал короткое послание, она говорила:

– Они все очень славные ребята.

– А вы знаете этих Хансонов?

– Да. Я уже звонила туда, и мама Карен сказала, что все разошлись по домам примерно в десять пятнадцать.

Зловещий смысл сказанного вызвал у нее новый поток слез, Кристофер же сохранял выдержку и холодный рассудок.

– Пешком?

– Да. Некоторые родители, случается, приезжают за своими детьми, но, как правило, они возвращаются пешком… все вместе. Мне даже и в голову не пришло спросить, не заехать ли за ним вечером. Но он знает, что ему стоит лишь позвонить и я тут же приеду.

– А вы заглядывали в его комнату?

– Да. Ничего.

Он направился в спальню Джои, она последовала за ним и остановилась в дверях, наблюдая, как он, включив свет, медленно оглядывает комнату. Ей было важно понять, что подметил его тренированный глаз, что осталось не замеченным ею. Она вновь почувствовала, как захлестывает ее волна благодарности к нему за понимание и поддержку в столь трудный для нее час.

– Эти вещи были на нем сегодня?

– Да.

– Вы можете определить, все ли они на месте?

– Нет, не все. Нет куртки, в которой он обычно ходит.

Кристофер продолжал осматривать комнату, а она вдруг подумала, что ей стоит объяснить, почему она так поздно спохватилась.

– Мне кажется, тебя удивляет, почему я не позвонила раньше. Я пришла с работы только в девять, такая уставшая, что приняла ванну и сразу же уснула. А когда проснулась, с ужасом обнаружила, что уже почти полночь, а его все еще нет дома.

Кристофер погасил свет, и они вернулись на кухню.

– Я думаю, что пока не стоит так волноваться. Такое случается сплошь и рядом – родители заявляют о пропаже детей, а те просто приходят домой позже обычного, вот и все.

Он слегка обнял ее и погладил по спине.

– Но он должен был бы позвонить. Он ведь знает, как я волнуюсь.

– Откуда он знает, если раньше такого не случалось?

– Потому что он знает меня, вот и все. Он бы…

Открылась входная дверь, и в дом вошел Джои, одетый в свою красную шерстяную куртку с белыми кожаными рукавами. Щеки его раскраснелись от прогулки на морозе.

Два чувства – злость и облегчение – боролись в ней. Она бросилась к сыну, обрушившись на него:

– Где ты был?!

Одной рукой он неторопливо расстегивал куртку.

– С ребятами.

– Ты знаешь, который час? – закричала она.

Он, понурив голову, открыл шкаф и повесил куртку, но, судя по всему, не разделял беспокойства матери по поводу своего столь позднего возвращения.

– Уже почти половина первого ночи!

– Я опоздал впервые в жизни. Тоже мне – проблема. Стоит ли из-за этого поднимать такой шум?

Ли едва сдержалась, чтобы не влепить ему затрещину.

– Я чуть с ума не сошла от волнения, вот в чем проблема! Пока ты беззаботно разгуливал со своей компанией, я терзалась сомнениями: жив ты или мертв. Обзванивала твоих приятелей, выяснила, что ты ушел из гостей в десять пятнадцать. Где ты был с тех пор?

– У Сэнди, – ответил он так тихо, что она едва расслышала.

– У Сэнди, – пренебрежительным тоном повторила она. И только потом увидела следы засосов на его шее. Все сразу стало ясно. Воцарилось неловкое молчание. И в этой внезапно наступившей тишине прозвучал голос Кристофера.

– Так значит, с тобой все в порядке, Джои? Да?

Джои пожал плечами, боязливо посмотрел на них обоих и беззвучно пробормотал что-то в ответ.

Ли стояла молча, чувствуя себя виноватой, – ведь этот вопрос должна была задать она, мать, а не Кристофер; но она так разозлилась на Джои, что едва сдержалась, чтобы не ударить его.

Обернувшись к Ли, Кристофер сказал:

– Я, пожалуй, позвоню в участок. – И прошел к телефону на кухню. Ли с Джои молчали, пока он набирал номер и говорил в трубку: – Да, Тони, это Крис Лаллек. С Джои Рестоном все выяснилось. Можешь передать патрулям, что он дома и с ним все в порядке.

Когда он повесил трубку, Джои посмотрел на него и изумлением и в то же время смущенно.

– Ты что, сообщила в полицию обо мне? – спросил он мать, и голос его дрогнул.

– Ты, кажется, забываешь, юноша, что иногда случается с детьми твоего возраста, когда они бродят по улицам поздно ночью.

– Но, право, мам… в полицию…

Она опять готова была вцепиться в него, когда вмешался Кристофер:

– Ну что ж, он дома, все в порядке, так что мне пора.

Он прошел мимо Ли и, когда поравнялся с Джои, мимоходом тронул его за плечо.

– Знаешь, она права. И ты ее ужасно напугал.

Джои раскрыл было рот, уставился в пол, но так ничего и не сказал.

Звук открываемой двери вывел Ли из оцепенения. Она подошла к Кристоферу – очень близко, почти вплотную – и сказала:

– Спасибо тебе, Кристофер, еще и еще раз.

Ей безумно захотелось обнять его, но рядом был Джои, и все, что она смогла себе позволить, это коснуться рукава его куртки.

– Даже не могу передать тебе, что я испытала, когда увидела тебя возле дома.

– В любое время к вашим услугам, – ответил он. – Увидимся.

И, прежде чем выйти, сказал:

– Доброй ночи, Джои.

Джои ответил:

– Да-а, спокойной ночи.

Кристофер вышел, и в прихожей воцарилась звенящая тишина. Джои решил, что самое безопасное сейчас улизнуть, а потому в кои-то веки не стал задерживаться у холодильника, а направился прямиком в свою комнату. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как его остановил строгий голос матери:

– Джои, зайди в гостиную.

Она прошла первой и села на диван. Он вошел в комнату вслед за ней – понурив голову, как это и заведено среди провинившихся подростков. Примостившись на краешке стула, справа от Ли, он уперся локтями в колени и чуть подался вперед, разглядывая ковер под ногами.

– Что ж, давай поговорим, – сказала Ли.

– Поговорим о чем? – подняв на нее взгляд, он тут же вновь вперил его в пол.

– О том, что ты делал у Сэнди.

– Ничего. Просто смотрели телевизор.

– И от этого у тебя такие засосы на шее?

Он явно не подозревал о таких уликах. Мгновенно вспыхнув, он машинально потянулся к воротнику рубашки.

– Родители Сэнди были дома?

После томительной паузы он виновато покачал головой, все еще не отрывая взгляда от пола.

– Где же они были?

– На какой-то рождественской вечеринке.

И вновь молчание… долгое-долгое, и, пока оно длилось, Ли чувствовала, как постепенно утихает дрожь, отступает злость. Она потянулась через подлокотник дивана к Джои, накрыла рукой обе его руки. Когда она заговорила, в голосе ее звучали умоляющие интонации.

– Не поступай больше так со мной, никогда.

Он часто заморгал, словно прогоняя слезы, застывшие в его опущенных глазах.

– Не буду.

– Я знаю, что кажусь тебе смешной и нелепой, но после гибели Грега, если я и бываю излишне нервной и докучаю тебе своей опекой – так уж тут ничего не поделаешь, тебе придется просто смириться с этим. Я никогда не говорила об этом раньше, но теперь хочу, чтобы ты знал: очень тяжело матери, потерявшей одного из своих детей, не переживать за остальных, когда их нет рядом. Я действительно все это время пыталась урезонить себя, заставить отказаться от своих страхов, но сегодняшний вечер был для меня кошмаром. Просто кошмаром.

Джои все моргал, уставившись на ковер.

– И не думай, что я не понимаю, что произошло сегодня вечером. Я все понимаю. Мне тоже было четырнадцать, и я знаю, как тяжело бывает расстаться с приятелями, когда веселье в разгаре. Но, Джои, вам с Сэнди еще только по четырнадцать… вы такие юные.

– Мам, но мы ничего плохого не делали, честное слово.

– Неужели?

Он с вызовом посмотрел на нее.

– Только целовались, и все.

– Стоя или лежа?

Он завращал глазами и раздраженно покачал головой.

– Ну, мам, хватит тебе.

– С половины одиннадцатого до половины первого?

Он устремил взгляд в дальний угол комнаты и упорно молчал.

– Послушай, – сказала она уже мягче, – нет на свете матери, которой удалось бы избежать этого разговора со своим ребенком, и ни одна мать не может по-хвастаться тем, что у нее не возникало подобных проблем со своими родителями. Ты знаешь, я ведь все замечаю. Бог мой, ты практически за один вечер стал взрослым. И я понимаю, что вместе с этим приходит любопытство, первая любовь, желание все попробовать… я права?

Джои резко вскочил с кресла и сказал:

– Мам, можно мне пойти спать?

– Нет, нельзя, – спокойно ответила она. – Если ты уже настолько взрослый, что можешь ложиться с девушкой и получать засосы, так значит, и для этого разговора вполне созрел.

Джои уселся обратно, уперся локтями в колени и сцепил пальцы.

Она собралась с духом и решилась сказать самое главное.

– Ты уже давно знаешь о том, что такое половые отношения. Я сама говорила тебе об этом. Сейчас ты как раз на пороге таких отношений. Но, Джои, это опасно. Если ты думаешь, что, завязав отношения с девушкой, сможешь ограничиться поцелуями, ты ошибаешься. Все это может обернуться против тебя. Еще один шаг – и ты становишься отцом.

Он наконец поднял голову и взглянул ей прямо в глаза.

– Мам, мы не занимаемся этим. Почему ты мне не веришь?

– Я верю тебе, но все равно выслушай меня. Я хочу сказать лишь одно: сейчас, в твоем возрасте, самое лучшее – это оставаться в компании. Дружи с Сэнди – я вовсе не против того, чтобы у тебя была девушка, ты имеешь на это право, – но избегай ситуаций, когда вы остаетесь наедине. Я бы могла прочитать тебе лекцию о презервативах, но вам их читают в школе, да и по телевизору об этом говорят, и в газетах. Но сейчас, я думаю, тебе лучше оставаться четырнадцатилетним мальчишкой, который, проводив девушку до дома, целует ее на прощание у порога. О'кей?

Он нерешительно кивнул головой. Она протянула руку и ласково потрепала его за подбородок.

– И давай договоримся: если ты задерживаешься, обязательно звони мне.

– Обещаю.

– И обо всем остальном тоже подумаешь?

Он кивнул.

– Что ж, давай ложиться спать.

Она встала с дивана, а он, удрученно согнувшись, так и не шевельнулся в кресле.

– Не стоит так переживать, – сказала она, потрепав его по волосам. – Это еще не конец света.

Он резко отдернул голову, уклоняясь от ее прикосновения и отводя в сторону взгляд.

– Ну, как хочешь, – сказала она, – я иду спать. Спокойной ночи.

В спальне она погасила лампу и забралась под одеяло, но заснуть сразу не смогла, а лежала, уставившись на тонкую полоску света, пробивавшуюся сквозь неплотно прикрытую дверь. В гостиной погас свет. Хлопнула дверь ванной, зашумела вода в унитазе. Потом она услышала, как в спальне Джои шлепнулись на пол его ботинки.

Она закрыла глаза, и в ту же минуту голос Джои заставил ее их открыть.

– Эй, мам?

– Да?

В дверях замаячил его силуэт. Он стоял, поникший, и тусклый свет, падавший из коридора, высвечивал взъерошенную ею копну его волос.

– Мне жаль… я понял, что напугал тебя, – сказал он. – Я не думал, что ты… что ты так… так переживаешь за меня. Я не хотел… поверь.

У нее сдавило горло.

– Подойди ко мне, – попросила она.

Он обогнул кровать и подошел к тому краю, где она всегда спала, не посягая на место Билла, хотя оно и было ближе к двери. Ли вытащила из-под одеяла руки, и Джои присел, склонившись к ней.

– Я люблю тебя, – сказала она, обнимая его. – И это самое важное. Если бы я не любила тебя, мне было бы все равно, где ты и чем занимаешься.

– Я тоже тебя люблю, мам.

Она почувствовала, как рассасывается ком, застрявший в горле.

Кристофер позвонил на следующий день, сразу же после утренней службы в церкви.

– Как Джои? – спросил он.

– У нас был разговор, и мы все выяснили.

– Я был уверен, что все уладится. Потому и ушел.

«Поразительно, сколько же доброты и чуткости в нем», – поразилась Ли. Прошлой ночью, уже лежа в постели, она долго думала о Кристофере, восхищаясь его душевной щедростью. В самые трудные минуты он неизменно оказывался рядом. Обращаться к нему за помощью стало для нее естественной потребностью, и она уже не представляла своей жизни без него. Мало того, что прошлой ночью он примчался по первому зову, – он и сегодня утром позвонил, искренне переживая за нее и за Джои.

– Кристофер, не знаю, как я могу отблагодарить тебя за вчерашнее. Я забыла, как тяжко одной воспитывать подростка. Когда я вчера увидела тебя возле нашего дома, я испытала…

Оказалось, не так-то просто выразить, что она чувствует.

– Что? Что? – подталкивал он ее к откровенности.

– Огромное облегчение. Знаешь, когда можешь переложить на кого-то часть своих забот… Ты всегда появляешься тогда, когда нужен… Словно по мановению волшебной палочки. И мне становится так спокойно, когда… когда ты рядом. Я знаю, что, наверное, злоупотребляю твоей добротой… но твое присутствие рядом… значит так много для меня, Кристофер.

– Но, Ли, для меня это тоже… не просто так… Я счастлив, когда нужен вам.

На линии воцарилось молчание, скрывавшее великое таинство: они вступали в волнующий мир любви.

Первым нарушил молчание он.

– Все это время я думаю о вас. Не могли бы мы увидеться сегодня? Может, позавтракаем, с Джои, разумеется, где-нибудь…

В ее ответе звучало отчаяние:

– Извини, Кристофер, но у нас сейчас Ллойд. Я пригласила его на обед.

– Возьмите его с собой. Я буду только рад.

Через стеклянную дверь Ли видела, как Ллойд в гостиной заинтересованно читает воскресную газету, а Джои погружен в видеоигру.

– Хорошо. Я попытаюсь.

Она позвала:

– Ллойд? Джои? Как вы смотрите на то, чтобы позавтракать с Кристофером?

Джои, с утра уже принаряженный, возник в дверях. Упоминание о еде, как всегда, оживило его.

– Да, конечно… где?

Она зажала рукой трубку.

– Не могу же я спрашивать его где, – прошептала она. – Это неприлично.

Из гостиной раздался голос Ллойда.

– Я не против.

Она сказала в трубку:

– Они оба согласны, и я тоже. Возвращаю своего цыпленка в холодильник до завтрашнего ужина…

Он засмеялся.

– Как насчет «Эдинбурга»?

– Я там никогда не была, но слышала, что это чудное местечко.

– Я заеду за вами через полчаса.

В загородном клубе «Эдинбург» их усадили за столик у окна, из которого открывался вид на заснеженные площадки для гольфа. В центре зала располагалась буфетная стойка, стилизованная под дельфина; от нее в разные стороны расходились столики всевозможных размеров, за которыми завтракали семьи. Дедушки и бабушки, родители, дети – три поколения встречались здесь за воскресным завтраком – все нарядные, жизнерадостные и бодрые. Их четверка – она, Кристофер, Джои и Ллойд – тоже выглядела вполне посемейному. Ли на миг вообразила, что они с Кристофером – супружеская лара, решившая провести воскресный завтрак за столиком ресторана, среди таких же, как и они, счастливых пар. Прошлой ночью они вместе пережили инцидент с Джои, и вот сегодня они здесь, в этом уютном ресторанчике, радуются жизни, забыв о горестях.

Она сидела напротив Кристофера, слушала, как он рассказывает Ллойду о служебных собаках; потом Ллойд предался воспоминаниям о черном ньюфаундленде, который жил у них на ферме, когда Ллойд был еще мальчиком. В беседу встрял Джои с очередным детским анекдотом – на этот раз о собаке, которая обгрызла нижнее белье своих хозяев в самых пикантных местах.

Все рассмеялись. Подошла официантка с кофе.

Ллойд сказал:

– Я, пожалуй, не откажусь еще от кусочка итальянского пирога.

Джои подхватил:

– Я тоже, дедушка. Но сначала – пудинг с карамелью.

Они отправились к буфету. Ли с Кристофером молча проводили их взглядом.

– Мне нравится Ллойд, – сказал он.

– Мне тоже.

Кристофер вновь устремил свой взгляд на женщину, сидевшую напротив. Она тоже не отводила от него глаз, в которых, как ему показалось, сквозило восхищение. А может быть… Он боялся этому поверить… и любовь.

– Ваш муж был похож на него?

– Да, отчасти. Но Биллу не хватало терпения, он бывал слишком резок в своих суждениях. Наверное, он унаследовал это от матери.

– Как-то странно слышать это от вас.

– Почему бы?

– Вы как-то сказали мне, что у вас был идеальный брак.

– Ну и что? Идеальный брак вовсе не подразумевает, что идеальны супруги. Просто это означает, что они снисходительно относятся к недостаткам друг друга.

Он задумался. Потом спросил:

– А со свекровью вы, выходит, не очень-то ладили?

– Нет, почему, у меня с ней были прекрасные отношения. Но она была слишком рассудительна. Когда умер Билл, она считала, что я сумасшедшая – не расплатилась за дом, получив страховку. Она считала, что мне не следует учиться, ввязываться в свой бизнес – что, если он провалится, и все такое. Потом, когда Сильвия решила оставить свою работу в бухгалтерской фирме и присоединиться ко мне, Рут заявила, что ничего хорошего из этого не выйдет. Две сестры, каждый день на работе вместе… она думала, что очень скоро мы просто опостылеем друг другу. Но у нас все сложилось удачно. У каждой из нас свои обязанности, и каждая занимается своим делом. Сильвия – коммерцией, я – оформлением композиций.

Джои вернулся с тарелкой, полной всевозможных лакомств, и тут же принялся их уплетать.

– Эй, Кристофер, угадай-ка! – пробурчал он с набитым ртом.

– Что?

– Через месяц мой день рождения, мне исполнится пятнадцать. А это значит, что я могу получить водительские права.

– Вот твоей маме прибавится волнений…

Подошел Ллойд, и разговор перешел на другую тему.

Наконец Кристофер взглянул на часы.

– Мне очень жаль, но уже половина второго, и мне через час надо быть на перекличке.

Джои заволновался.

– Я успею съесть еще кусочек какого-нибудь десерта? Я так и не попробовал того шоколадного торта с орехами.

– Иди возьми, – разрешила мать, – только быстро. Заверни с собой в салфетку.

Следя за тем, как он поспешил к буфетной стойке, Ли заметила:

– Бездонная бочка.

И, посмеявшись, все дружно встали из-за стола.

Крис отвез Рестонов домой. Они поблагодарили его, и Ллойд сказал, что, пожалуй, и ему пора ехать: он устал, да к тому же дома его ждет воскресный кроссворд. Он уехал вслед за Крисом.

Остаток дня Ли провела за упаковкой рождественских подарков и приготовлением попкорна, слушала стереозаписи рождественских мелодий, любовалась серыми сумерками за окном, легким снегопадом. Ближе к вечеру раздался стук в дверь, и она вновь увидела на пороге Кристофера – на этот раз в форме, с неизменной рацией, подвешенной к поясу.

– Привет, – удивилась она, открывая ему дверь. – Что случилось?

Он протянул ей завернутый в салфетку кулек; сквозь тонкую бумагу проступало большое жирное пятно.

– Джои забыл у меня в машине свой шоколадный пирог.

– О, спасибо, – сказала она и, взяв из его рук сверток, понесла его на кухню.

Он последовал за ней и остановился возле стола, оглядывая неприбранную кухню. Но этот беспорядок не имел ничего общего с грязными комнатушками его детства. Беспорядок, царивший здесь, на этой кухне, был такой уютный, домашний.

– Упаковываете подарки?

– Да начала было, но бросила. Спина страшно разболелась. Хочешь чашечку кофе или еще что-нибудь?

– Нет, спасибо. Боже, что я вижу?

Она проследила за его взглядом и не смогла сдержать улыбки, увидев, как по-детски тычет он указательным пальцем в сладкие кукурузные шарики.

– Как что? По-моему, это попкорн. Хочешь попробовать?

Он красноречиво поднял брови.

– Угощайся.

Пока она убирала со стола рождественскую фольгу, он развернул упакованный в розовую бумагу кукурузный шарик и впился в него зубами.

– Ммм… – Кукуруза завязла в зубах, и ему пришлось долго жевать, чтобы отодрать ее. – Это вы сами делаете?

– Ага. Семейная традиция.

– Ммм…

Он облокотился о кухонную полку и аппетитно жевал попкорн, следя за тем, как она убирает со стола, протирает его тряпкой, ставит на середину вазочку с рождественской композицией. Затем она взялась за щетку и принялась подметать пол. На ней были голубые джинсы и широкий пуловер, на котором сияла надпись: «Без ума от Миннесоты!». На ногах белые носки – не слишком чистые, как обычно, и у сына. Все время, пока она суетилась, наводя порядок, он вспоминал, как целовал ее на диване в прошлый вторник.

– А где Джои?

– Отсыпается за прошлую ночь. Он с обеда не высовывает носа из своей комнаты.

Кристофер отложил кукурузный шарик, облизал пальцы, подошел к ней сзади, взял из ее рук щетку и отставил в сторону.

– Идите-ка сюда, – сказал он и провел ее за руку в рабочий отсек кухни, куда нельзя было заглянуть из коридора. – Мне не удалось сделать это сегодня утром, и я с тех пор сам не свой.

Он обнял ее и поцеловал, стоя среди разбросанных повсюду бутылок из-под сиропа, грязных чайников, аппарата для приготовления попкорна, среди шуршащих под ногами обрезков лент и оберточной бумаги. Она не оказала ни малейшего сопротивления, обвила руками его шею, прижалась к его груди, защищенной бронежилетом. Первый поцелуй был легким и коротким, почти дружеским. Но потом губы их раскрылись, они оба поддались искушению и вскоре слились в долгом сладострастном поцелуе. Его руки, проскользнув под свитер, заскользили по ее голой спине. И, даже когда затрещала рация, он лишь на мгновение убрал руку, чтобы приглушить звук, не прерывая поцелуя.

– Это тебя? – прошептала она, не отрывая губ от его рта.

– Нет.

И они продолжали любовную игру, пока не почувствовали, что это становится опасным.

Она слегка отстранилась от него, не размыкая рук.

– Оказывается, такое наслаждение обнимать кирпичную стену, – поддразнила она.

– На дежурстве мы обязаны носить их, – сказал он, кивнув на свою бронированную грудь. – Но, если захотите обнять меня без этого жилета, назначьте лишь день и час. Я к вашим услугам.

– Вторник, семь вечера. Джои обычно ходит в кино на долларовые сеансы.

– Не могу. У меня дежурство.

– Среда, семь вечера. Джои не пойдет в кино, но – какого черта! – давай удивим его.

– Не могу. Дежурство.

С блуждающей улыбкой на лице, она почти повисла на нем.

– Ну и кавалер. Женщина назначает тебе свидание, а ты сочиняешь отговорки.

– Как насчет вторника, в полдень? На ленч?

В голове у нее почему-то пронеслось: «детский утренник».

– Ты серьезно?

– Хм. Что-нибудь легкое, чтобы потом не отяжелеть. – Он многозначительно хмыкнул, все еще продолжая поглаживать ее теплую мягкую спину. Она стояла, уткнувшись подбородком ему в грудь.

– О'кей, договорились, – перевела она дух и выскользнула из его объятий.

Слово прочно засело в сознании. Неужели именно так все и произойдет? На «утреннике»? Интересно, он с таким же волнением, как и она, ожидает этого свидания? Боится ли сложностей, которые непременно возникнут потом? Мучают ли и его неопределенность ситуации, неуверенность в том, что произойдет, когда их уединению ничто не будет мешать?

Во вторник утром, перед тем как выйти из дома, она окинула себя в зеркале оценивающим взглядом. Боже праведный, ей ведь предстоит любовное свидание – в самый разгар дня! А как еще объяснить ее тщательные сборы на работу! Зачем это ей вдруг понадобилось брить ноги, душиться, чистить ногти на руках с таким ожесточением, что после этого саднит кожу? И брить подмышки, надевать лучшее белье и новые колготки без затяжек под брюки?

Неужели она собиралась снимать их?

Нет, конечно же, нет! Но мало ли что…

Утро тянулось медленно. После последней композиции из сушеного вереска пальцы ее выглядели так, будто их окунули в краску. Ближе к полудню, перед тем как покинуть магазин, она зашла в ванную и долго терла их, потом обильно смазала кремом с сильным запахом миндаля. Освежила помаду на губах, расчесала щеткой волосы.

– Сил? – позвала она, пройдя в помещение склада. – Я, может быть, немного задержусь. Ничего?

– Нет проблем. Я буду здесь. До встречи.

Когда припарковывала машину на стоянке около дома Кристофера, поднималась на его этаж, стучала в дверь, ее ни на минуту не покидало ощущение, будто она совершает нечто недопустимое, достойное осуждения. Хотя, что в этом особенного? Просто у нее встреча с мужчиной за ленчем.

И все-таки она не могла избавиться от дрожи и, когда он открыл дверь, от волнения все время нервно поправляла волосы.

– Привет.

– Привет.

Да, щеки, пожалуй, могли бы полыхать чуть меньше.

– Вы все-таки пришли. А я до самой последней минуты сомневался.

– Почему?

– Не знаю. Просто не был уверен, и все.

Он отступил на шаг, и она вошла в квартиру, сбросила у двери сапоги, он помог ей снять куртку и повесил ее на вешалку.

– Вы голодны? – спросил он.

– Как волк. Что у нас на ленч?

– Сандвичи с яичным салатом и томатный суп-пюре.

– Я его обожаю! И яичный салат тоже.

– Что ж… все готово. – И он указал на кухонный стол. – Осталось лишь разлить суп. Садитесь.

Тарелки были из ее старого зеленого сервиза. Сандвичи – пухлые, толстые ломти пшеничного хлеба – были щедро смазаны яичным салатом, на срезах проступали красные завитки кудрявых листьев. Около каждого лежала горстка солений, посыпанных укропом. Вместо салфеток бумажные полотенца.

В центре стола стояла толстая красная свеча и веночек из ветвей остролиста – рождественские украшения, которые они купили у «Густава». Свеча горела, хотя был яркий солнечный день.

Он разлил дымящийся томатный суп по тарелкам и сел.

– Кристофер, как все чудесно.

– Ничего особенного, как я и обещал.

– Красный салат…

– Когда я работал в «Красном филине», я много чего узнал о салатах.

– А это сооружение посреди стола…

– Это все ваше влияние. Если мне не изменяет память, именно вы как-то сказали, что невозможно чувствовать себя одиноким, если в комнате горит свеча. Я потому и купил ее.

– Мне кажется, я узнаю эти тарелки.

– Не сомневаюсь.

– Они появились у нас, как только мы с Биллом поженились. Это было задолго до того, как взлетели цены на газ. В то время газозаправочные станции, чтобы привлечь клиентов, сулили им всевозможные премии. При каждой заправке вручали бесплатную тарелку – вот откуда эти.

– Они очень пригодились.

– Да, это верно. Смешно, но, глядя на них, я чувствую себя как дома.

Они улыбнулись друг другу и взялись за сандвичи.

Она спросила, как поживает Джуд, виделись ли они с ним в последнее время. Кристофер сказал, что старается встречаться с ним каждую неделю. В последний раз он водил мальчика в их спортзал, чтобы тот немного размялся.

Спросила она и о Рождестве – будет ли у Джуда какой-нибудь праздник дома. Он ответил, что таких родителей, как у Джуда, в праздники обычно мучают угрызения совести, так что они стараются сделать хоть что-то для своих детей. Правда, рождественская пора – самое лихое время года для наркоманов и пьяниц, поэтому никогда нельзя предсказать заранее, что же произойдет на самом деле.

Она спросила, не задумывался ли он когда-нибудь над тем, чтобы усыновить Джуда.

– Нет, – ответил он. – Я всегда рядом, когда нужен ему, и он это знает. Он понимает, что жизнь обходится с ним сурово, но он должен сам выкарабкиваться. Я лишь могу помочь ему в этом. Я никогда не хотел иметь детей – ни своих, ни приемных. Хватит того, что мне с двенадцати лет пришлось заменять родителей своей сестре.

Они отхлебывали томатный суп, медленно жевали сандвичи. Он посмотрел на ее руки, сжимавшие хлеб.

– Что у вас с пальцами?

Она выронила сандвич и спрятала руку в бумажное полотенце, разложенное на коленях.

– Это краска. Я сегодня утром работала с вереском. А он опрыскивается такой гадостью, после которой остаются почти чернильные пятна.

Он перегнулся через стол, нащупал запястье ее руки и вытащил на поверхность стола.

– Вы не должны прятать от меня свои руки, договорились? Это руки труженицы. Я любуюсь ими.

Они покончили с трапезой, и он сказал:

– Извините, но сладкого нет. Очень трудно сохранять форму, когда увлекаешься десертами, а толстые полицейские не так быстро бегают… так что… вот так.

– Я тоже стараюсь не есть сладкого. Все было замечательно.

Она поднялась, начав собирать тарелки. Он выхватил их из ее рук.

– Оставьте. Это моя забота.

Она была гостьей и, хорошо понимая это, уступила.

– О'кей.

Он принялся мыть тарелки, а она тем временем прошла в гостиную и так и не смогла побороть искушение ткнуть пальцем в каждый цветочный горшок, заглянула и под елку – там тоже было сухо.

– Кристофер, как тебе не стыдно! Если ты не будешь поливать елку, она просто осыпется.

Она прошла на кухню.

– У тебя есть кофейник?

Наполнив кофейник водой, она вернулась в гостиную. Ползая на четвереньках под елкой, она обнаружила под деревом какой-то рождественский подарок и заинтересовалась, от кого он мог быть.

Он выключил воду и вошел в гостиную в тот момент, когда она закончила поливать елку и уселась под ней на корточках. Он присел рядом, и кофейник тут же перекочевал к нему.

– Это подарок для вас, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы его открыли.

– Для меня?

Он кивнул.

– Откройте его.

– Но Рождество еще не наступило, да и у меня с собой нет никакого подарка для тебя.

– Вы здесь. Это самый лучший подарок. Так открывайте же.

Коробка была обернута голубовато-серебристой фольгой и перевязана прозрачной серебристой лентой. В такие коробки обычно упаковывают галстуки. Она открывала ее с нетерпением и любопытством, как ребенок.

Внутри лежал простой белый конверт – такие всегда используются в деловой переписке. Из него она извлекла два авиабилета и красочный буклет с описанием Лонгвуд Гарденса в Кеннет-Скуэр, что в Пенсильвании. Едва взглянув на билеты, она тут же раскрыла буклет и принялась увлеченно разглядывать фотоснимки стелющихся глициний, парковых скульптур, оранжерей, пышной цветущей растительности. Просмотрев еще раз содержимое конверта, она обратила внимание, что авиабилеты – в Филадельфию.

– Путешествие? – взволнованно спросила она. – Ты даришь мне путешествие?

– На двоих. На следующее лето, на июль, когда все в цвету. Вы можете взять с собой кого захотите. Я подумал, что вам, наверное, захочется пригласить Сильвию или, может, Ллойда.

– О, Кристофер… – Она вновь уставилась на яркий буклет и прочла вслух:

– «Лонгвуд Гарденс… обитель тишины и покоя… извилистые тропы, церквушки, яркая палитра красок…»

– Я пошел к агенту, и она помогла мне выбрать тур. Она сказала, что этот – один из лучших, а я подумал, что вы наверняка раньше не путешествовали. Мне показалось, что это вам будет очень кстати.

– О, Кристофер… – Когда она подняла на него взгляд, в глазах ее стояли слезы. Она обвила руками его шею. – Всю свою жизнь я мечтала об этом.

Он обнял ее, улыбнувшись ее радости, – именно ее он и ожидал.

– Держу пари, там вы встретите много людей с синими пальцами, и никому из них в голову не придет стыдиться этого.

Стоя на коленях, склонив голову набок, она поцеловала его, а его руки заскользили по ее телу. Сердца их учащенно бились.

Оторвавшись наконец от его губ, она посмотрела ему в глаза.

– Никто и никогда не делал мне таких подарков. Никто не понимает меня так, как ты, Кристофер Лаллек. Как тебе это удается?

– Не знаю.

– Такое впечатление, что иногда ты меня видишь насквозь! Если бы кто-то попросил меня выбрать самый лучший подарок для себя, я бы и то не смогла этого сделать. А ты угадал!

Он лишь улыбнулся.

Обнимая его, она вновь краем глаза взглянула на буклет.

– Эта затея обошлась тебе в кругленькую сумму. Я знаю, что мне следовало бы отказаться, но я не собираюсь этого делать. Мне чертовски хочется туда попасть! Лонгвуд Гарденс! Боже мой, Кристофер, ты ангел!

И она поцеловала его. Оба были бесконечно счастливы в эту минуту, счастливы тем, что живы, что они вместе в этот удивительно солнечный декабрьский день.

Он лег на спину, увлекая ее за собой, и она радостно прильнула к его груди, целуя, целуя, целуя его, не в силах остановиться, отдаваясь наслаждению, которого была лишена все долгие годы женского одиночества. О, этот теплый влажный рот, как сладко погрузиться в него языком. И ощущение упругого, сильного мужского тела под собой – оно тоже наполняло ее блаженством, которого так давно не испытывала. Поцелуй затягивался, и глянцевый буклет в ее руке явно мешал. Она отбросила его на ковер и освободившейся рукой коснулась его волос. Ее правая нога была зажата меж его ног, и она слишком хорошо чувствовала то, во что она упиралась. Она поджала колено и еще сильнее ощутила твердую, возбужденную плоть мужчины, который желал ее, и сознание этого наполняло ее огромной радостью. Он тоже приподнял колено, просунув его меж ее ног. Обхватил ее бедра и резко притянул к себе. На нем были джинсы – жесткие и шероховатые, и она ощущала их грубую ткань. Иногда, после смерти Билла, она думала: суждено ли ей еще когда-нибудь заниматься этим. Эти мысли посещали ее, когда она лежала одна, в темноте, мечтая вот так, как сейчас, вновь почувствовать себя живой и сексуальной.

– О, Кристофер, – шептала она в его раскрытые губы, – ты так хорош. Все мне приятно в тебе. Волосы, мускулы, даже бакенбарды. Я так давно не любовалась лицом мужчины.

Она потерлась щекой о его чисто выбритую кожу и покрыла поцелуями его лицо. Его руки вновь скользнули под свитер и легли на ее груди. Она вздрогнула, изогнулась и замерла, закрыв глаза, смакуя наслаждение, которое вновь вернулось к ней после стольких лет.

– Это было так давно. Иногда мне даже казалось, что я просто увяну и уже никогда не смогу почувствовать себя женщиной. И вот ты рядом, и ты вернул меня к жизни. Боже, как это здорово!

– Что ты хочешь? – спросил он хриплым голосом, в то время как она продолжала целовать его. – Хочешь, займемся сексом?

– Я не могу. Хочу, но не могу. У меня с собой ничего нет и…

– У меня есть.

– Ты предвидел все заранее.

– Мы оба предвидели это.

– Может быть. – Ее руки теребили его волосы, глаза у обоих были закрыты. – Я думала о нашем свидании с самого воскресенья, но, если бы я купила презерватив и явилась с ним сюда, я бы выглядела… ну, ты знаешь как. Я не смогла заставить себя сделать это. Кристофер, мне сорок пять лет.

– И ты еще более сексуальна, чем раньше.

– Мне пора возвращаться в магазин.

– Да, конечно, представь, что ты уже туда идешь.

Не открывая глаз, он все ласкал ее груди, и возбуждение волной разливалось по ее телу. Ноги их сплелись, и она по-прежнему упиралась ступней в его икру. Он сомкнул руки на ее спине и шарил по застежке лифчика.

– Не надо… пожалуйста. Мы и так зашли довольно далеко. Пожалуйста, Кристофер… пожалуйста… Не искушай меня.

Он уступил и гладил ее груди сквозь ткань лифчика.

– Мы не сможем избежать близости, и ты это знаешь.

– Бог мой, меня пытаются соблазнить, подумать только. – Она запрокинула голову, а он целовал ее в шею.

– Да, точно.

– Тридцатилетний мальчишка.

– Тридцатилетний – это уже далеко не мальчишка.

– Конечно, нет, и я чувствую это.

– Так что скажете… миссис Робинзон?

Она улыбнулась и открыла глаза, тут же встретившись с ним взглядом. Он тоже улыбался, поддразнивая ее. Они лежали на ковре, вглядываясь друг в друга, словно пытаясь по лицам прочитать мысли… ее глаза цвета ржавчины неотрывно смотрели в его голубые.

– До меня только что дошло, что я сейчас занимаюсь в точности тем, от чего предостерегала Джои в прошлую субботу ночью. Неужели ты думаешь, что я смогу и дальше сопротивляться, если мы будем продолжать в том же духе? Хороша же я: проповедую сыну одно, а сама поступаю наоборот. Но, черт возьми, Кристофер, с тобой так хорошо, я даже не могу выразить это словами. Но если мы окажемся в постели – что потом? К чему это приведет? Что, если все откроется?

– Знаешь, у тебя очень много всяких «но». Может, все это приведет лишь к тому, что мы хорошо проведем вместе время. Что в этом плохого? Наслаждаться друг другом в постели – для меня это естественное продолжение нашего чудесного общения. Кроме всего прочего, мы оба свободны. И давно совершеннолетние. И оба очень хотим этого.

– Юноша, ты можешь повторять мне это снова и снова.

Она откатилась от него и села, чувствуя, что дрожит от волнения. Облокотившись на колено, она смахнула с лица непослушные пряди волос.

– Хорошо, предположим, что мы оказались в постели. Я живу в современном мире с его проблемами. И хотела бы знать твою прошлую сексуальную жизнь.

Он тоже сел, расставив ноги, и, поймав ее ступню, прижал к себе между ног, нежно поглаживая ее сквозь тонкий нейлон колгот.

– Если презерватива для тебя недостаточно, скажи лишь слово – и я завтра же утром пройду обследование на спид.

Она, может, и жила в современном мире, но эти слова глубоко тронули ее. Какая порядочность! Не каждый мужчина предложит это!

– Ты это серьезно?

– Конечно, серьезно. Мы начинаем новую жизнь.

Ей вдруг стало страшно: она подумала, что, похоже, – Боже, да возможно ли это? – влюбляется в него. В мужчину, который на пятнадцать лет моложе нее.

Он спокойно продолжал:

– В последний раз у меня была близость с женщиной года два назад. Мы встречались почти полгода, потом она переехала в Техас, получив повышение по службе. До нее, насколько я помню, у меня было четыре романа, это с учетом старших классов школы. Я никогда не был дамским угодником. Чаще всего я бывал одинок.

Она убрала ногу и поджала ее под себя. Взяв его руки в свои, она внимательно рассматривала его ладонь, одновременно сгибая и разгибая его пальцы.

После некоторой паузы она вгляделась в его чистое, красивое лицо.

– Мне нужно время, чтобы подумать обо всем, Кристофер. Не могу отделаться от мысли, что поступаю неправильно.

– Потому что я моложе?

– Отчасти, да.

Он посмотрел на свою руку, лежавшую в ее руках.

– Что ж, этого я изменить не в силах. Я всегда буду моложе, и всегда найдутся те, кто сможет обвинить тебя в растлении малолетних. Я это знаю.

Удрученные, они оба молчали. Она положила руку ему на плечо.

– Мне очень, очень нравится твой подарок. В жизни я не встречала человека более чуткого, чем ты. Даже о Билле я не могу сказать такого, честное слово.

Он посмотрел на нее и робко улыбнулся.

– Что ж, как бы то ни было, это начало, не так ли?

Она тоже улыбнулась.

– А теперь мне действительно пора на работу. Можно, я пойду в ванную?

– Конечно.

Она взяла свою сумочку, в ванной расчесала волосы и мазнула губы помадой. Когда она вышла, он уже снял с вешалки ее куртку. Он помог ей одеться, потом, обняв за плечи, повернул лицом к себе.

Наклонившись, он прильнул к ее губам прощальным поцелуем – нежным и долгим.

Когда поцелуй закончился, она коснулась его губ подушечкой указательного пальца.

– Спасибо тебе за ленч.

– Пожалуйста. В любое время к вашим услугам.

– И за билеты спасибо.

Он лишь улыбнулся в ответ и поцеловал ее палец.

– В сочельник, – тихо произнесла она, отступая назад. – В одиннадцать. Буду ждать тебя. – И прошептала: – Пока.

Глава 13

Крису выпало дежурить и в сочельник, и в Рождество – с трех до одиннадцати. Дежурства в рождественскую ночь всегда доставляли много хлопот полицейским: вызовы поступали один за другим. Хотя поводами для них служили обстоятельства не совсем обычные. Звонили, как правило, одинокие пожилые люди, которые, дабы избежать одиночества в сочельник, выдумывали различного рода недуги – с тем чтобы оказаться в больнице с кем-нибудь, ощутить внимание к себе, почувствовать тепло человеческих рук, заботливо ухаживающих за тобой.

Дежурившие в ту ночь ожидали звонков от старушки Лолы Гиддресс, от которой так мерзко пахло, что после нее приходилось проветривать машину. Каждый год в это время давал о себе знать и желчный пузырь Фрэнка Тинкера. Старик называл всех полицейских «сынками» и предлагал каждому понюхать табачку из его табакерки, а еще ему в дороге требовалась плевательница, и, наконец, он всегда просил везти его в больницу через Брисбин-стрит. Когда машина сворачивала туда, он устремлял взгляд слезящихся глаз на двухэтажный домик, где он рос в семье из шести человек, из которых на этом свете остался лишь он один. Как всегда, звонила и Эльда Мински, которая выплывала из дома в побитом молью лисьем палантине модели девятьсот тридцатого года и жутком, усеянном блестками тюрбане на лысой голове, готовая в очередной раз повторить историю о том, как она бежала от русской революции в Америку, чтобы петь на одной сцене с Карузо и Падеревски. С особым нетерпением ожидали дежурные звонка от Инез Герни, доброй старушенции, сгорбленной, как басовый ключ, которая выходила из своего дома, семеня детскими шажками – по-другому она уже не могла, – с неизменной коробкой берлинского печенья, предназначенного каждому, кто будет так добр и поздравит ее с Рождеством.

В этом году на вызов Инез ответил Кристофер.

Когда он постучал в ее дверь, она уже собралась и ожидала, пока за ней приедут, – в домашнем чепце, завязанном под подбородком, и допотопных резиновых ботах с молнией впереди и меховой опушкой вокруг щиколотки. Когда Инез двигалась, подошвы ботов не отрывались от земли.

Кристофер тронул козырек своей фуражки в знак приветствия.

– Срочный вызов, миссис Герни?

– Да простит меня Бог, да, но нет нужды так уж торопиться, – шамкая вставными челюстями, произнесла она. – Я чувствую себя намного лучше. Если вы подадите мне руку, молодой человек, и понесете это…

Он взял из ее рук красную жестяную коробку с изображением рождественских венков на крышке и проводил старушку к патрульной машине.

– Я подумала, что докторам, возможно, понравится мое берлинское печенье. – Эту фразу она повторяла из года в год. – И, разумеется, вы тоже можете попробовать. Мой, о, мой… – Она попыталась взглянуть на небо, но ее остеохондроз не позволил ей сделать это.

– Ну не божественная ли сегодня ночь? Как бы думаете, молодой человек, можно сейчас увидеть звезду Вифлеема?

– Думаю, что да, только я не знаю, какая она. А вы сможете отыскать ее?

Он остановился, предоставив ей возможность продолжить поиски звезды. Она подогнула колени и запрокинула голову, насколько это было возможно, вновь устремив взгляд в небо.

– Нет, наверное, не смогу, но, когда я была маленькой девочкой, мой папа учил меня находить Кассиопею и Орион и все созвездия. Мы жили на ферме близ Ортонвиля, и, знаете, небо над прериями казалось таким огромным. Вам доводилось бывать в Ортонвиле, молодой человек?

– Нет, мадам, никогда.

– Это сельский край. Страна гусей. Знаете, по осени эти дикие гуси улетали целыми стаями, их было так много, что они затмевали солнце. А когда садились на кукурузное поле, так трубили на всю округу, что было слышно аж в Монтевидео. Папа всегда подстреливал одного гуся к Дню Благодарения и одного – к Рождеству.

Они продолжали свой путь к машине – она опиралась на его руку, а он с трудом сдерживал шаг, приноравливаясь к ее старческой походке. Она все говорила и говорила – о рождественских обедах на их ферме близ Ортонвиля; о том, как ее мать квасила капусту; что она добавляла, чтобы капуста была кислой и в то же время сладкой; сетовала на то, что у нее самой никогда не получалось такой капусты, как у матери.

Чтобы забраться в машину, ей понадобилась помощь, и наконец она, вытянув ноги, уютно устроилась на переднем сиденье.

– Присматривайте за своей сумочкой, – сказал он, приподнимая сумку, чтобы захлопнуть дверцу.

Усевшись за руль, он сообщил диспетчеру свои координаты и маршрут, и миссис Герни спросила:

– Не хотите ли попробовать моего печенья?

– Конечно, не откажусь. Я – холостяк, так что домашней кухней не избалован.

– Я использую только настоящее масло и кардамон. Некоторые думают, что это мускатный орех, но нет, это кардамон. Это мой секрет.

Она с трудом открыла коробку. Пальцы у нее были скрюченные, а кожа выглядела, как усиженный мышами папирус.

– Ну вот, наконец-то, – сказала она, когда крышка все-таки поддалась.

Пока доехали до больницы «Мерси», он съел три печенья, признавшись, что в жизни не пробовал ничего более вкусного, чем вызвал довольную улыбку на сморщенном старческом личике миссис Герни.

В холле больницы он проследил, как ее увозили в кресле-каталке: коробка с печеньем лежала у нее на коленях, и старушка рассказывала молоденькой няне о настоящем масле и кардамоне, которые она использовала при выпечке.

Вернувшись к машине, Кристофер почувствовал необъяснимую грусть. Привкус специи со странным названием «кардамон» все еще оставался во рту. В машине витал запах нафталиновых шариков, и он почему-то подумал, что миссис Герни, наверное, подкладывает их в постель, чтобы лучше сохранить свое тело. Бедная старушенция. Жалкое одинокое существо, тем не менее чувствовавшее потребность сделать кому-нибудь подарок к Рождеству. Кто может вызвать большее сострадание, нежели человек, которому некому сделать подарок?

Эти грустные мысли заставили его задуматься о своих родителях, которым Бог послал двоих детей и которые бросили на произвол судьбы обоих. Интересно, что они делают сегодня ночью в своей маленькой мерзкой хибаре в «Линкольн эстэйтс»? Есть ли у них елка? Праздничный ужин? Подарки? Хоть что-нибудь? И где сейчас Джинни? Все еще в Лос-Анджелесе, путается с этим торговцем наркотиками? Все такая же толстая, с сальными волосами, истинная дочь своих родителей? Он представил на мгновение, какой могла бы быть Джинни, если бы осталась здесь, закончила среднюю школу, вышла замуж за порядочного человека, родила парочку детишек. Каким бы тогда был ее дом в этот вечер? Может, он пошел бы к ним в гости, принес подарки племянникам и племянницам, помог бы зятю разложить детские игрушки в рождественские чулки. Он попытался представить своих родителей в роли бабушки и дедушки, но образ этот почему-то не складывался.

Господи, до чего же тихо на городских улицах в сочельник! Скопление машин можно увидеть лишь возле церквей и больше нигде. Раз в году закрыты бары. Даже светящиеся рождественские украшения, свисающие с фонарных столбов на Мэйн-стрит, выглядят жалкими и всеми забытыми.

Он подъехал к дому Ли, но не заметил никакого оживления. Рестоны, наверное, как и все, были в этот час в церкви.

Развернувшись в конце Бентон-стрит, он еще раз проехал мимо их дома, мечтая лишь о том, чтобы поскорее закончилось дежурство и он смог бы вернуться в эту обитель семейного уюта.

Радио в машине все это время молчало. Он проехал Мэйн-стрит, свернул направо, вырулил на скоростное шоссе и направился в сторону своего дома. Убедившись, что рация на месте, он поднялся в квартиру, прошел к холодильнику и, открыв дверцу, долго стоял, разглядывая гигантский кусок ветчины. Она была упакована в сетку и весила не меньше восемнадцати фунтов – это был рождественский подарок, который получил каждый сотрудник полиции Аноки от благодарных родителей мальчика, спасенного стражами порядка прошлым летом, когда тот упал в бассейн.

В холодильнике лежала ветчина.

А где-то неподалеку прозябали его непутевые родители.

Протягивая руку к заветному куску мяса, он вдруг подумал, что не слишком-то отличается от Инез Герни.

В вестибюле жилого дома «Линкольн эстейтс» воняло тухлыми вареными овощами. Стены были размалеваны черными каракулями. Деревянные перила были стерты добела. Двери квартир были обшарпаны, особенно у основания, где по ним явно колотили башмаками. В грязном коридоре валялись обертки от конфет, стоял ржавый трехколесный велосипед. Кристофер постучал в квартиру номер шесть и стал ждать. Волхвы, пожалуй, быстрее добрались до Вифлеема, чем его мать до двери.

– Привет, Мэйвис, – сказал он, когда она наконец показалась в дверях.

– Чего тебе?

– Просто зашел поздравить вас с Рождеством, вот и все.

Из дальней комнаты донесся скрипучий голос:

– Кто там, Мэйвис? Поторопись, закрой же эту чертову дверь, слышишь? Это не дом, а какой-то курятник!

– Да, да! – заорала она хриплым, пропитым голосом, – хватит тебе ныть, старый козел.

А Крису сказала:

– Что ж, заходи, раз пришел, не стой в коридоре, а то старик мне плешь проест.

Войдя в квартиру, он услышал надсадный кашель отца. Старикан сидел в ветхом кресле, рядом – на металлической подставке – стоял телевизор. Здесь же были и неизменная бутылка виски, стакан, пастилки от кашля «Вике», журнал «Ти-ви-гайд», коробка с мозольным пластырем и пустые металлические тарелки с остатками еды. Футах в четырех от «трона» старика стояла елка высотой около фута, покосившаяся, словно Пизанская башня; лампочки, намертво закрепленные на ней, тускло мерцали сквозь дым сигареты, догоравшей в пепельнице Мэйвис. Старуха тоже была при бутылке и стакане. Правда, она отдала предпочтение перцовому шнапсу. В комнате мерзко пахло перегаром, сигаретным дымом, пастилками «Викс» и еще подливкой от солсберийских бифштексов, застывшей на дне алюминиевых тарелок.

– Что ты кричишь, старик? – сказал Кристофер, войдя в комнату, и выложил сверток с ветчиной на стол.

– Ничего. Простудишь меня насквозь, черт бы тебя побрал. Что ты здесь шляешься в полицейской форме? Хочешь показать мамочке и папочке, какой ты важный?

– Слушай, Эд, оставь мальца в покое, – сказала Мэйвис и разразилась безудержным кашлем.

– Я принес вам ветчину, – сказал Кристофер.

– Ветчину… что ж, неплохо, – сказала Мэйвис. – Давай-ка выпьем.

– Я на работе.

– Ах, да, верно. Какого черта… выпей хотя бы чуть-чуть. Все-таки Рождество.

– Я не пью.

– Ах, да, совсем забыла.

– Он не пьет, Мэйвис, – осклабился старик. – Наш жалостливый, честный и благородный полицейский даже не притрагивается к такой гадости, не так ли, офицер?

Зачем он опять пришел сюда? Зачем обрекает себя на душевные муки, неизбежные после подобных встреч?

– Тебе бы пора просохнуть, – сказал он Эду. – Я помогу тебе в этом в любое время, когда захочешь.

– Пришел читать свою рождественскую проповедь, да? Я просохну, когда захочу просохнуть! Я уже говорил тебе это! Думаешь, раз принес эту вонючую ветчину, так имеешь право читать здесь мораль? Так вали отсюда, вот что я тебе скажу!

– Угомонись, Эд, – взмолилась Мэйвис. – Крис, садись.

– Я не могу. Много вызовов, хотя и сочельник. Я просто думал…

А что он, собственно, думал? Что они изменились? Изменились по мановению волшебной палочки, продолжая все так же киснуть день за днем в этом вонючем алкогольном хлеву?

Господи, до чего же они отвратительны и вместе с тем жалки.

– Что-нибудь слышно о Джинни? – спросил он.

– Ничего, – ответила Мэйвис. – Могла бы хоть открытку прислать отцу с матерью к Рождеству, так нет же, куда там…

Она ровным счетом ничего не поняла. Не поняла, насколько они нелюбимы, не поняла, что они не заслужили ни малейшего уважения со стороны своих детей. Чтобы получить право именовать себя родителями, совсем не достаточно выносить ребенка в своей утробе и потом изрыгнуть его на свет Божий.

Глядя на них, он чувствовал, как подступает к горлу тошнота.

– Что ж… угощайтесь ветчиной. А мне пора идти.

Мэйвис встала проводить его; лучше бы она осталась в своем кресле – ему не хотелось лишний раз чувствовать ее вонючее дыхание – смесь перегара и табачного дыма, не хотелось, чтобы ее грязная одежда касалась его, не хотелось видеть вблизи ее пожелтевшие от никотина пальцы.

К счастью, она не коснулась его и, что было бы еще более отвратительным, не поцеловала в щеку, что иногда себе позволяла.

Когда дверь за ним захлопнулась, он с наслаждением глотнул свежего воздуха, выйдя в чистую звездную ночь – ночь, когда люди молились в церкви, дарили друг другу подарки и пели рождественские гимны.

И он подумал: «Ли, пожалуйста, будь дома, когда я подъеду к одиннадцати».

У Оррин и Пег Хилльеров было заведено так, что сочельник они встречали в доме Ли, а Рождество праздновали у Сильвии. Ллойд, по традиции, приходил около полудня в канун Рождества и оставался на всю ночь, чтобы утром присутствовать при раздаче подарков. Дженис, разумеется, на Рождество приехала домой, и, что особенно изумило Ли, маленькая Сэнди Паркер тоже явилась днем накануне Рождества и пробыла у них целый час. Хотя Ли и была настроена дружелюбно по отношению к девушке, тем не менее не могла не признаться самой себе, что ревниво воспринимает эту пышноволосую брюнетку с большими темными глазами только как особу, с которой ее сын не так давно познавал элементарные основы флирта, а возможно – даже вероятнее всего, – и петгинга.

Нолан, Сэнди, Джейн и Ким – добрые, отзывчивые сердца, – зная, каким грустным будет этот праздник без Грега, тоже заскочили к Ли.

Служба начиналась в шесть, а после Ли угостила всех устричным коктейлем и клюквенным тортом с горячим коньячным соусом – своими традиционными предрождественскими лакомствами.

Открыли подарки от Оррина и Пег, остальные же оставили нераспакованными до рождественского утра. Посмотрели телетрансляцию концерта Паваротти, выступавшего в каком-то гигантских размеров готическом замке в сопровождении хора из ста двадцати голосов.

Всем очень не хватало Грега, и каждый время от времени выходил из гостиной, пытаясь скрыть от окружающих подступавшие слезы.

В десять часов Оррин и Пег объявили о том, что собираются домой.

Ли сказала:

– О, останьтесь еще хотя бы ненадолго. Кристофер освободится в одиннадцать и сразу же приедет.

– Извини, дорогая, но мы не можем. Нам рано вставать: утром надо быть у Сильвии, чтобы вместе со всеми открыть подарки.

Дженис удивилась:

– Я и не знала, что Кристофер придет сегодня вечером. Я думала, он будет только утром.

– Бедняга, ему выпало дежурство в канун Рождества, с трех до одиннадцати, так что я предложила ему заехать на устрицы и торт.

Пег сказала:

– Пожелай ему от нас счастливого Рождества. Мы, может, завтра и заскочим к вам, а если вдруг тебе захочется, приезжай днем к Сильвии.

– Все может быть, но ты же знаешь, как это обычно бывает. В Рождество все предпочитают слоняться по дому. Развлекаться со своими новыми игрушками.

Когда Оррин и Пег ушли, Ли объявила:

– Пора набивать чулки.

Они никогда не нарушали традиций. Каждый пошел в свою комнату, к заветным пакетикам с припасенными подарками, которые хранились в потаенных уголках в течение последних нескольких недель. Чулок, на котором в прошлом году было выведено имя Грег, теперь назывался Крис.

– Я надеюсь, никто из вас не против того, что в этом году я включила в нашу компанию Криса, – сказала Ли.

– Не-а. Крис – парень что надо, – сказал Джои.

– С чего это вдруг кто-то из нас должен быть против Криса? – сказал Ллойд.

– У меня есть кое-что особенное для чулка Криса, – сказала Дженис.

– Что? – спросил ее братец.

– Не твое дело. Для тебя у меня тоже кое-что припасено.

– Что?

Она быстро сунула в его чулок упакованный в бумагу сверток.

– Дай посмотреть!

– Убери свой нос!

Они устроили потасовку на полу гостиной, и Ллойд с улыбкой наблюдал, как резвятся внуки.

В одиннадцать пятнадцать, когда подъехал Кристофер, в доме никто не спал. На елке мигали лампочки, по телевизору шла трансляция рождественского концерта Джеймса Гелуэя, на ручках старого кресла, стоявшего в гостиной рядом с елкой, были развешаны рождественские чулки с подарками.

Кристофер вошел в дом, все еще в форме, с охапкой подарков. Семейство Рестонов окружило его, восклицая по поводу многочисленных свертков, помогая ему снять куртку, фуражку, поздравляя с Рождеством. Затем Дженис взяла его за руку и повела в гостиную.

– Иди, посмотри, что тут для тебя приготовлено.

Когда он увидел чулок со своим именем, в душе его разыгралась буря. Он замер, пытаясь совладать с закипавшими в глазах слезами, не в силах поверить своему счастью – как случилось, что эта семья приняла его как родного? Словно загипнотизированный, он медленно протянул руку…

И получил шлепок.

– Нет, еще рано! – пожурила его Дженис. – Ты должен дождаться утра, как и все остальные.

– Не много ли ты просишь, а? – поддразнил он ее в ответ.

Дженис теперь держала его руку с видом собственника.

– Нагнись и посмотри… там еще кое-что есть.

И действительно: под елкой лежали подарки, на которых было выведено его имя. Их было несколько!

– Мы с дедушкой и Джои подумали и решили, что тебе нужно остаться у нас ночевать, чтобы утром ты мог вместе с нами открывать подарки. Мам, хорошо? Ты не против, если Крис останется ночевать?

Кристофер попытался было возразить.

– Послушай, Дженис, мне кажется, не стоит…

– Мам, договорились? – не слушая его, вновь обратилась она к матери.

– Конечно.

– Дедушка ляжет спать в комнате Грега, – объяснила Дженис, – а ты можешь спать здесь, на диване.

– Дженис, в самом деле… Я ведь еще даже не переоделся и…

– У Джои найдутся какие-нибудь старые свитера, не так ли, Джо?

Похоже, за Кристофера уже все решили. Очень скоро он, освободившись от форменного галстука, портупеи и бронежилета, сидел в гостиной с устричным коктейлем в руках, в то время как все остальные расположились вокруг, расправляясь уже со вторым куском торта. Телевизор выключили, оставив зажженными лишь лампочки на елке. Кристофер разделался с устрицами и тортом и рассказал о Лоле Гилдресс, Фрэнке Тинкере, Эльде Мински и Инез Герни.

Но умолчал о том, что отвез родителям ветчину.

Он рассказал об этом только Ли, когда все разошлись по своим комнатам, а ему выдали зубную щетку, простыни, подушку и спортивный свитер Джои. Ли прошлась по коридору, выкрикивая: «Всем спокойной ночи!», попутно выключая везде свет и объявляя, стучась в двери: «Утром будим друг друга, о'кей?»

– О'кей, – отозвались все дружно из своих комнат.

Она вернулась на кухню, где остался включенным свет над плитой.

– Джои-и-и-и, – позвала она, – ты опять забыл выключить на кухне свет!

Проходя мимо гостиной, она позвала:

– Кристофер! Спокойной ночи. Смотри не засни с включенными лампочками.

Он попросил:

– Ли, зайди ко мне на минутку, а?

Она вошла в комнату: он лежал, вытянувшись на спине, заложив руки за голову, укрывшись старым стеганым одеялом, доставшимся ей от матери.

Она встала у изголовья дивана и тихо произнесла:

– Да?

Он протянул к ней руку. Она вложила в нее свою, и он потянул ее к себе. У края дивана она опустилась на колени.

Он обхватил ее лицо обеими руками, вглядываясь в него в полумраке. Он держал ее лицо очень бережно, чуть касаясь уголков рта большими пальцами, легким дыханием обвевая ее кожу.

– Я люблю тебя, Ли, – сказал он.

Она никак не ожидала этого. Чтобы так скоро, так прямо… Иногда она задумывалась над тем, что когда-нибудь, если вдруг они все-таки станут близки, он, возможно, и произнесет эти слова. Но признание, навеянное не чувственным порывом, а романтической аурой Рождества, оказалось проникновеннее самых громких и страстных речей. Она была настолько тронута, что и сама не смогла промолчать, и, коснувшись его лица, негромко произнесла:

– Я тоже люблю тебя, Кристофер.

Он не поцеловал ее, лишь вздохнул и склонил ее голову к себе на грудь так, что она лбом уперлась в его подбородок.

– Я хочу тебе кое-что рассказать. Мне очень нужно, чтобы ты меня выслушала. О'кей?

Прижавшись ухом к его груди, она могла расслышать, как тяжело он сглотнул слюну.

– Конечно, – ответила она.

Он немного помолчал, словно пытаясь обрести душевное равновесие, прежде чем погрузиться в бездну эмоций.

– Сегодня вечером я был у своих родителей. Я отвез Инез Герни в больницу, и мне стало безумно жаль ее, такую одинокую в канун Рождества. И на обратном пути я все думал о Мэйвис и Эде. Мне показалось, у них много общего со старушкой Инез. Черт возьми, ведь Рождество… и живут они совсем не далеко… а я их ни разу так и не навестил.

Он сделал паузу, предавшись воспоминаниям, потом вновь заговорил, словно нехотя возвращаясь к реальности.

– Как бы то ни было… – Он откашлялся. – Я отправился к ним. Сначала заехал к себе, захватил ветчину – подарок к Рождеству, который получили все в нашем управлении, – и повез ее родителям.

Она опять расслышала, как он сглотнул слюну.

– Это было ужасное зрелище. Я имею в виду их двоих – парочка старых немощных алкашей, которым плевать и на меня, и на себя самих. Они все так же, сидят в своей конуре и пропивают свои жизни. Черт возьми, мой визит оказался ни к чему.

Он уставился на елочные фонарики: слезы, застывшие в глазах, размыли их в мерцающие звезды.

Она поднялась с колен, чтобы видеть его лицо.

– Кристофер, послушай меня. – Увидев, как блестят его глаза, она уголком одеяла утерла их. – Они дали тебе жизнь, и ты должен быть благодарен им за это. Каким-то чудом из всей этой мешанины генов и хромосом несколько здоровых достались тебе, и из тебя получился достойный человек. Но, дав тебе жизнь, родители твои сняли с себя все остальные обязанности и ответственность за твою судьбу. Я больше не стану склонять тебя к тому, чтобы ты сходил к ним, потому что они тебя не заслуживают. Говорят, алкоголизм – это болезнь. Но нельзя сказать этого о характере. Характер твоих стариков – вернее, отсутствие его – нельзя оправдать ничем. Теперь, когда я столько узнала о тебе, о твоем детстве, я, пожалуй, соглашусь с тобой: родители завоевывают любовь своих детей. Твои же палец о палец не ударили, чтобы завоевать твою. Так что не мучай и не вини себя больше за то, что не можешь любить их.

Он поцеловал ее в лоб и сказал:

– Как благотворно ты на меня действуешь.

Одной рукой она упиралась ему в грудь, другой теребила волосы, время от времени поглаживая лоб большим пальцем.

– Да, – прошептала она. – А ты – на меня.

Он несколько удивленно посмотрел на нее.

– Ты в самом деле сказала, что любишь меня?

– Да. Мы оба сказали об этом друг другу… и, между прочим, не в разгар сексуальной схватки на полу. В этом есть некий смысл, ты не находишь?

Оба задумались на время, потом он сказал:

– Спасибо за рождественский чулок.

– Ты еще не знаешь, что там лежит. Там может оказаться все, что угодно: обыкновенная палка или даже брикетик угля.

Весь вечер он с трудом сдерживал бушевавшие в нем эмоции, и наконец они победили, прорвавшись наружу. Он крепко обнял ее, прижал к своей груди, уткнулся лицом в ее волосы и зажмурился, чувствуя, как жжет глаза от схлестнувшихся в нем печали и радости, которые принесла эта ночь.

Его родители – неудачники.

Эта женщина – целитель.

– Спасибо за все, – сбивчиво произнес он. – Не знаю, за что мне такое благо.

Она не противилась его объятиям; прижавшись к нему, вслушивалась в его взволнованную речь, пока наконец он не ослабил рук и она смогла поднять голову и заглянуть ему в лицо.

– Тебе уже лучше?

Он кивнул и вытер глаза рукой.

Она нежно поцеловала его в губы и прошептала:

– До встречи утром. В чулках не копаться, пока не проснутся все.

Первой, сразу же после восхода солнца, проснулась Дженис. На цыпочках она прокралась на кухню, включила электрокофеварку, потом заглянула в гостиную. Кристофер лежал на боку, положив руки на подушку, подтянув к животу одно колено так, что из-под одеяла торчала одна голая ступня.

Она принялась разглядывать его ступню – средней длины, костистая, на пальцах светлый пушок волос. Она перевела взгляд на ладонь его правой руки. Потом на волосы, такие густые и послушные, что даже после ночного сна не выглядели всклокоченными. Она посмотрела на его рот, чуть приоткрытый, и представила, что когда-нибудь поцелует его.

В конце коридора открылась дверь чьей-то спальни, и веки Кристофера дрогнули. Хлопнула дверь ванной, и он проснулся, увидел Дженис, подглядывавшую за ним из дверного проема, и потянулся, широко разводя локти.

– О… привет… – Слова его прозвучали невнятно, поскольку в этот момент он как раз потягивался. – Я проспал?

– Нет, все еще только просыпаются. – Она улыбнулась. – С Рождеством тебя.

– А, да, спасибо, и тебя тоже. Это что, кофе пахнет?

– Конечно. В ванную сейчас все равно не прорваться, так что иди выпей пока чашечку кофе.

– Спасибо, обязательно.

– Я слышала, вы с мамой вчера ночью о чем-то говорили, когда я ушла спать.

Она замолчала, а он недоуменно подумал, какого же ответа она ждет от него.

– Да, мне нужно было кое о чем поговорить с ней.

– И как долго вы болтали?

– Недолго. Может, минут десять.

– Она – прелесть, правда? С ней можно говорить о чем угодно.

– Да, это точно. Я знал об этом еще от Грега. Он всегда говорил о ней именно так.

– Без него жутковато в этот праздничный день, но мы все стараемся выглядеть бодрыми и веселыми.

– Я знаю. Мне его тоже очень не хватает.

Она прижалась щекой и ладонью к стене.

– Спасибо тебе, Крис, за то, что в какой-то степени заменил нам его. Твое присутствие здесь значит так много для всех нас. И особенно для мамы.

Оставалось лишь удивляться, как им с Ли удавалось на протяжении целого дня скрывать ото всех свои чувства. В пижамах и халатах, все устроились на полу в гостиной и принялись потрошить рождественские чулки, веселым смехом встречая такие находки, как съедобные, в виде леденцов, черви; жевательные резинки «яйца москитов»; накладные ресницы – длинные, как спагетти; медвежьи когти и красные клоунские носы, которые все тут же на себя нацепили и уже в них продолжали поиски. Дженис купила Джои пособие по сексу для подростков, которое вызвало у него смех и румянец, а Ллойд преподнес всем купоны «Макдональдс». В своем чулке Кристофер, помимо всего прочего, нашел крошечные флакончики с лосьоном после бритья, колоду игральных карт, брелок для ключей, резиновый штемпель со своим домашним адресом (это был подарок от Джои, что очень удивило Криса, поскольку означало, что к его присутствию на сегодняшнем празднестве готовились заранее). А от Дженис он получил два билета на бейсбольный матч.

– Если тебе понадобится компания, дай мне знать. Я люблю эту команду, – сказала она.

– Спасибо, Дженис, – ответил он. – Все может случиться.

Когда чулки были пусты, все, выпив сок и кофе, расположились в гостиной, чтобы открыть подарки, оставленные под елкой. Кристофер подошел очень внимательно к выбору подарков для каждого. Джои достался предмет мечтаний любого подростка: солнцезащитные очки «Оакли» с голубыми линзами «стрекоза» и в тон им шнурком. Дженис получила билет на экскурсию в Хорст, где, как заверили Криса девушки-коллеги, находился один из лучших салонов красоты. Ллойд отныне мог похвастаться членством в спортивном клубе, где имелся трек для ходьбы. И, кроме того, каждому была подарена последняя фотография Грега, увеличенная и вставленная в рамку.

Конечно, фотографии вызвали у всех слезы, но Ллойд, держа портрет в одной руке, утерев глаза рукавом своего халата, сказал:

– Нам всем это было необходимо. Всем нам так недостает Грега в этот праздничный день, но мы держали свое горе в себе. Не знаю, как другие, но я всякий раз, как вспоминал о нем, тайком выходил из комнаты, чтобы утереть глаза. Теперь же благодаря Кристоферу он вновь с нами, в этой комнате, в наших сердцах. Спасибо, Крис… большое спасибо.

Когда волнение улеглось, все вновь потянулись к подаркам. Джои преподнес Крису роман о полицейском-детективе, Ллойд – папку для счетов, Дженис – компакт-диск с записью Вайнонны Джудд, а Ли – свитер и в тон ему рубашку. И только потом уже, когда он доставал рубашку из пластикового пакета и вынимал булавки, он обнаружил в ее кармане золотой браслет. К нему золотой ниткой было привязано красное сердечко из фольги, на котором золотыми буквами была выведена торговая марка изготовителя. И там же была приписка: «С любовью, Ли».

Он примерил подарки – все оказалось впору, и так и остался в мятой новой рубашке и форменных брюках. Потом они убирались в гостиной, ели ветчину, опробовали новую видеоигру Джои, складывали картинку-загадку. Наконец, уже перед самым уходом, он улучил момент, чтобы остаться с Ли наедине.

– Я нашел браслет, – сказал он ей, – но это слишком дррогой подарок.

– Это символ моих чувств к тебе. Ты надел его?

Он протянул ей запястье в доказательство того, что не собирается отказываться от подарка, каким бы дорогим он ни был.

– Спасибо тебе, Ли. Мне он действительно очень нравится.

Она коснулась пальцем золотого плетения.

– Мне тоже.

– И сердечко.

Она поцеловала его запястье там, где пролегла золотая цепь.

– Мне бы хотелось, чтобы ты остался.

– Мне тоже. Ты сегодня пойдешь к Сильвии?

– Не знаю. Так хорошо бездельничать дома.

– Если буду проезжать мимо, посигналю. Ну что ж, пожалуй, надо попрощаться с остальными.

В гостиной Ллойд и Джои были заняты видеоигрой. Они отвлеклись на мгновение, чтобы попрощаться с Крисом. Дженис в своей комнате примеряла обновки. Он постучал в дверь, и она вышла в коридор в свитере, с рукава которого свисали бирки.

– Я должен идти, – сказал он. – Спасибо за лучшее в моей жизни Рождество.

– И тебе спасибо. – Одной рукой она обхватила его за шею и задержала на мгновение. – И не забудь позвать меня, если тебе захочется с кем-нибудь сходить на бейсбол.

Он похлопал ее по спине, и они распрощались.

Ли проводила его до двери. Уже на крыльце он обернуля и сказал:

– Через три дня у меня будет дневное дежурство, и еще под Новый год целый уик-энд выходной. Я хотел бы пригласить тебя куда-нибудь на Новый год, так что подыщи предлог, чтобы уйти из дома. Хотя будет лучше, если ты скажешь правду.

И ушел, оставив ее наедине с трудноразрешимой проблемой. Уже закрывая дверь, она лихорадочно обдумывала возможные варианты объяснения с детьми.

Глава 14

Через два дня после Рождества Ли получила красивую открытку от Кристофера. Он писал:

«Дорогая Ли,

Хотя я и пытался в рождественскую ночь сказать тебе о том, что значит для меня встретить праздник в кругу вашей семьи, по-моему, мне это не вполне удалось. Ваша семья – полная противоположность моей, и быть с вами мне не только приятно, но даже и просто интересно – с чисто познавательной точки зрения. Если бы на земле было побольше таких семей, как ваша, ребята моей профессии оказались бы просто не у дел.

Сейчас, когда мы стали так близки с тобой, я переживаю самые счастливые мгновения. Ты – потрясающая женщина, удивительный человек и замечательный друг. Я безмерно благодарен тебе за все, что ты для меня делаешь, и особо – за рождественские подарки. Рубашка и свитер полностью в моем вкусе, а браслет – это нечто! Я не ожидал ничего подобного. Ношу его каждый день и думаю о тебе, когда надеваю его и когда вижу на запястье. Это Рождество я запомню на всю жизнь, и у меня такое чувство, что и новогодний праздник оставит в душе столько же счастья. Жду не дождусь встречи.

С любовью,

Кристофер».

Уже много лет не получала она столь нежных посланий от мужчин. Вчитываясь в эти строки, она ловила себя на том, что вновь испытывает давно забытые волнение, трепет, желание – чувства, свойственные только влюбленной женщине. Ее вдруг поразило, что мужчина, не знавший материнской ласки и любви, смог написать такие строки. Несомненно, и он был незаурядной личностью. Она вновь и вновь перечитывала открытку, думая о том, как неожиданно вторгся в ее жизнь этот молодой человек, – именно в тот момент, когда она уже оставила мечту о том, что кто-то сможет заполнить пустоту в ее душе. И вот пришел он и наполнил ее жизнь трепетным ожиданием счастья, и ее вдовье сердце забилось в радостном волнении, хотя уже давно смирилось с ровным, спокойным ритмом.

Как странно и удивительно в канун Рождества оказаться вдруг на коленях возле мужчины – особенно если учесть, что он так молод, – и услышать от него слова любви, и объясниться в любви самой. И все же это было наяву.

Она любила его. Но совершенно не представляла, чем это может обернуться. Но ощущение радостной перемены в ее жизни было настолько восхитительным, что ни за что на свете не желала она отказываться от дарованного ей блаженства и каждое мгновение близости со своим избранником почитала за величайшее счастье.

Он позвонил в тот момент, когда она в пятый раз перечитывала его письмо. Его голос действовал на нее магически, повергая в сладкую дрожь. Он мог просто сказать «привет», как сейчас, и душа ее пела, жизнь казалась исполненной величайшего смысла, и это ощущение долго потом не покидало ее.

– Я читала твою открытку, – сказала она, – …в очередной раз.

– В ней все – чистая правда.

– Мне дорого в ней каждое слово. Столько лет я не получала от мужчин таких писем.

– Ты так часто повторяешь это: «столько лет»…

– Да, так оно и есть. Тебе это неприятно?

– Нет. Наоборот, каждый раз, когда слышу это, я испытываю странное волнение. Мне приятно сознавать, что я возвращаю тебя к жизни.

– Ты действительно это делаешь.

– В таком случае, как ты смотришь на то, чтобы потанцевать? В последний раз ты, наверное, тоже лет сто назад этим занималась?

– Да, пожалуй, ты прав.

– Хочешь размяться под Новый год?

– Да! – радостно воскликнула она. – О, да! Я так давно не покупала себе бальных платьев.

Он рассмеялся. Она тоже.

– Наши ребята зарезервировали столики в танцзале «Бель Рэй». Будет играть «Хай Нун».

– Кто такой «Хай Нун»?

– Лучший оркестр в округе.

Она на мгновение задумалась.

– Ты сказал – «наши ребята»?

– Ты готова предстать перед ними в качестве моей возлюбленной?

– Как ты думаешь, что они скажут?

– Будут подтрунивать надо мной, но не в твоем присутствии.

– Что ж, если ты справишься с этим, то и я справлюсь. А ты хороший танцор?

– Сносный. А ты?

– У меня есть чувство ритма, но, наверное, я буду выглядеть несколько старомодной.

– Хочешь, поужинаем перед началом?

– И ужин тоже? Кристофер, ты меня избалуешь.

– Я был бы счастлив. Что, если я заеду за тобой в семь?

– Отлично. – И после паузы добавила: – Кристофер, я так взволнована. Последний раз я выходила на Новый год в восемьдесят третьем году.

– Мы сделаем так, что эту ночь ты не забудешь никогда.

Дженис и Джои она сказала:

– Никто из вас не будет возражать, если Кристофер пригласит меня на празднование Нового года?

Джои ответил:

– Я не против, только с одним условием: ты дашь мне денег на пиццу.

Дженис выглядела удрученной.

– Черт возьми! Если бы я знала, не договаривалась бы тогда с Ноланом и Джейн.

Ли уставилась на дочь, затаив легкую обиду. Неужели она настолько стара и убога, что никому и в голову не придет, будто Кристофер может пригласить ее куда-нибудь одну, без детей? Как это ни казалось странным, но Дженис явно не поняла, что речь идет о настоящем свидании. Что ж, пусть так и будет. Ли вовсе не собиралась вдаваться в объяснения.

– Ребята из полицейского управления зарезервировали столик в танцзале «Бель Рэй», и мы собираемся пойти туда.

– Танцевать? – изумилась Дженис.

– Да, танцевать. А что в этом особенного?

– Да нет, ничего, но… Господи, мам, ты ведь не вчера в последний раз была на танцах, не так ли?

– Да, верно, это было давно, и потому я очень взволнована. А вы что собираетесь делать в новогоднюю ночь?

– Пойду на вечеринку к одной девчонке, с которой вместе работали в магазине прошлым летом. Она сказала, что можно привести с собой кого угодно, так что я пригласила Нолана и Джейн.

– А ты, Джои?

– Можно, ко мне придет Денни на всю ночь?

– Если его мама не против и если будет знать, что меня дома не будет. И чтобы никаких девочек.

– Нет, девчонок не будет. Сэнди со своим семейством катается на лыжах в Колорадо. Так ты дашь денег на пиццу?

– Дам.

– Вот здорово! – И он рассек воздух кулаком. – Мы сможем всю ночь резаться в видеоигры!

Ли купила новое платье. Оно было довольно кокетливым, в оборках и с двухъярусной юбкой, красного цвета. Она купила и красные туфли-лодочки, и настоящие шелковые колготы; туалет дополняли многоцветные серьги и ожерелье.

Кристофер заехал за ней – в джинсах, спортивной куртке; на шее болтался узенький галстук-шнурок, на ногах были ковбойские ботинки. Отпустив комплимент по ее адресу, он проводил Ли к машине, держа в руках ее пальто, открыл перед ней дверцу – в общем, был галантен и предупредителен, как заправский ухажер.

Когда они уехали, а Дженис все стояла в прихожей, глотая обиду, Джои сказал:

– Мне кажется, ему нравится мама.

– Конечно, нравится. Мама нравится всем.

– Я не то имею в виду: по-моему, они встречаются, или как там это называется…

– Встречаются?! О, Джои, ради всего святого, маме ведь сорок пять, а Кристоферу всего лишь тридцать! Он просто внимателен к ней, потому что погиб Грег и он знает, как она одинока.

– Протри глаза, детка! Как она была одета! Мне она вовсе не показалась старой.

Дженис закатила глаза и направилась в ванную переодеваться. Четырнадцатилетние братья бывают такими непроходимыми тупицами!

Дженис отчасти оказалась права. Кристофер и в самом деле был очень внимателен к Ли. В четырех кварталах от их дома он остановил свой «эксплорер» и со знанием дела принялся целовать свою спутницу, стараясь сохранить на ее губах хотя бы немного помады, которую она только что нанесла. Засунув руку ей под пальто, он гладил ее груди, а язык его блуждал по ее рту. Прервав наконец поцелуй, он спросил, прижавшись к ней лбом:

– Ты уверена, что хочешь танцевать?

– Да, – улыбнувшись, ответила она. – Сначала.

Они перекусили у «Финнегана». Ужин получился легким – они так много говорили, смеялись и кокетничали друг с другом, что, когда официант в третий раз подошел к ним, чтобы забрать тарелки, они не стали возражать, хотя лишь едва прикоснулись к заказанным блюдам.

Кристофер сказал:

– Господи, до чего же ты милая.

Ли вторила ему:

– Господи, до чего же ты красив.

– Это новое платье?

– Все новое. Даже я сама, как мне кажется.

– Ты такой и станешь в эту ночь. – Он держал ее руки в своих, пожирая ее восхищенным взглядом. – У меня для тебя сюрприз.

Он высвободил одну руку, достал из кармана какой-то листок и протянул ей. Листок был зеленого цвета, похожий на бланк. Она развернула его и пробежала глазами заголовок: «Медицинская лаборатория Лафкина». Ниже значилось: «ВИЧ-инфекция отсутствует».

Кровь хлынула к ее щекам. Ее обдало горячей волной, заломило в эрогенных зонах. Она изумленно уставилась на Кристофера.

– Кристофер… Бог мой, ты это сделал!

– По-моему, это самый разумный способ выжить в сегодняшнем мире. Но я вовсе не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной последовать моему примеру. Выбор за тобой.

Она прижала ладонь сначала к правой щеке, потом к левой.

– Боже, я что, пылаю?

– Да, и это тебе к лицу.

– Я все еще не могу поверить, что ты и в самом деле сделал это!

– Почему? Я же тебе обещал.

– Но… но это был просто… просто абстрактный разговор.

– В самом деле?

Она выдержала его пристальный взгляд. И сказала уже мягче:

– Нет, кажется, нет. – И после паузы добавила: – Я никогда не делала анализа на спид. Хочешь, чтобы я это сделала?

– Нет, если вы с Биллом были моногамны, а я думаю, что так оно и было.

– Да.

– И с тех пор в твоей жизни никого не было, так что вся проблема была во мне. Теперь и она устранена.

Она взяла его за руку.

– Это истинно рыцарский поступок, мистер Лаллек.

Он посмотрел на ее пальцы, погладил их.

– Настоящие чувства невозможны без полного доверия, и я хочу, чтобы между нами все было, предельно ясно.

Она с любовью посмотрела на него, потом тихо спросила:

– Ты не возражаешь, если я сейчас прямо здесь, на глазах у всех, встану и поцелую тебя?

Легкая усмешка тронула его губы.

– Ты обещаешь, что не оседлаешь меня, как в прошлый раз?

Она улыбнулась в ответ, мысленно представив себя в такой позе здесь, в этом роскошном ресторане, при свете свечей, среди хрустящих скатертей, в эффектном красном платье, на высоких каблуках.

– Я попытаюсь сдержаться.

Он потянул ее за руку, и она, как и обещала, поднялась и без тени смущения подошла к нему. Никто не обращал на них внимания, и даже официанта поблизости не было. Среди сидевших за столиками не было ни одного знакомого лица.

Она обхватила его лицо своими натруженными руками и на долю секунды прильнула к его губам. Потом, слегка отстранившись, прошептала:

– Нам в самом деле так уж необходимо идти на танцы?

И счастливая улыбка озарила его лицо.

Он, оказывается, владел техасским тустепом!

Она смотрела, как кружат в танце пары, и заартачилась, когда он коснулся ее руки, приглашая присоединиться к танцующим.

– Но у меня так не получится!

– Откуда ты знаешь?

– Кристофер, я не хочу тебя смущать.

– Ни в коем случае. Пойдем, попробуешь. Мы выйдем на середину, где свободно, и я покажу тебе движения.

Она неохотно уступила, отметив, что в центре зала были и другие пары, упорно овладевающие искусством танца.

Кристофер сказал:

– Два раза в неделю здесь проводят уроки танцев, так что новички всегда есть.

Как она и говорила, чувство ритма у нее действительно было, и все оказалось не так уж и сложно. Вскоре она уже легко проскальзывала под его поднятой рукой, он ловко нырял под ее руку. Они освоили основные движения – променад и рэп – и плавно двигались в танце.

– Никогда бы не подумала, что ты отличный танцор. – Сквозь шуршание по полу его ковбойских ботинок он еле расслышал ее голос.

– Моя последняя девушка – та, что переехала в Техас, – заставила меня научиться. Мы с ней вместе брали уроки.

– Мне бы следовало поблагодарить ее. Это чертовски забавное занятие – танцы.

– Готова попробовать новые фигуры?

– А это сложно?

– Нет, ты справишься. Итак, приготовься, я сейчас проделаю с тобой «кругосветное путешествие».

Он поднял руки и обвел ее вокруг себя, увлекая в быстрое вращение.

Запыхавшись, она весело рассмеялась, вернувшись в исходную позицию.

– У меня получилось!

Его улыбка была искренней – он был доволен своей ученицей, и это наполняло ее радостью.

За столиком расположились полицейские со своими женами, которым на сегодняшний вечер уступили место за рулем, чтобы спокойно выпить. Царило всеобщее веселье, все громко разговаривали, шутили. К удивлению Ли, ее появление в качестве спутницы Кристофера было встречено без каких-либо двусмысленных комментариев, к которым она внутренне готовилась. Пит Острински пригласил ее на танец, и она с удовольствием приняла приглашение. Тони Мансетти поинтересовалась, как дела у сына. Жена сержанта Андерсона рассказала скабрезный анекдот о колготках, вызвавший взрыв хохота среди остальных женщин и заставивший их оглядеть свои коленки, что, собственно, и составляло соль анекдота, а потому вызвало новый шквал смеха. Кристофер попытался обучить ее уже более сложным па, но попытка не увенчалась успехом, и они, окончательно запутавшись в сплетении своих рук, расхохотались, отложив затею до следующего раза.

Оркестр вступил с песней Коллина Рэя «Люби меня», и Кристофер, взяв Ли за руку, увлек ее на танцевальную площадку.

– Пойдем, – сказал он, – сольемся в танце.

Настроение в зале сменилось. Танцующие тесно прижимались друг к другу, утопая в чувственных объятиях. Движение по кругу прекратилось, и пары лишь покачивались под музыку, иногда плавно разворачиваясь. В зале царил полумрак, лишь с потолка лился тусклый голубоватый свет, лучи которого были направлены на оркестр. Отражаясь в зеркале стен, они падали на лица и плечи танцующих. Кристофер укрывал Ли в своих объятиях, сомкнув руки у нее на спине. Она обвивала руками его шею, прижималась к нему бедрами, смотрела в его счастливое лицо.

– Забавно здесь? – спросил он.

– Ммм… самое забавное в моей жизни – это, пожалуй, ты.

Он коснулся ее кончика носа и слегка наклонил голову, словно намереваясь поцеловать.

– Твои друзья смотрят, – пробормотала она.

– Плевать.

Он поцеловал ее и еще крепче прижал к себе, так что их тела словно растворились друг в друге. А хор голосов все повторял слова песни: «Люби меня… люби меня… люби меня…»

Он слегка отстранился и заглянул в ее рыжеватые глаза, в которых плясали искорки света.

– Как ты отнесешься к предложению сбежать отсюда, побыть вдвоем?

– Прямо сейчас? Не дожидаясь, пока кончится танец?

– Итак, я предлагаю: давай…

– Ты серьезно?

– Да, просто выходим из зала, забираем наши пальто из гардероба и уже не возвращаемся.

– Но наше отсутствие заметят. Все удивятся, куда это мы так рано отправились.

– Меня это совершенно не волнует. А тебя?

– Тоже.

Они скрепили свой уговор улыбками, развернулись и начали пробираться к выходу, ступая по испещренному бликами света полу, и каждый думал в эту минуту о том, что в эту новогоднюю ночь их отношениям суждено стать совершенно иными.

На улице было очень холодно. Обнявшись, они шли к машине Кристофера. Ожидая, пока прогреется двигатель, Кристофер сказал:

– Сядь со мной рядом.

Она отбросила привязной ремень и переместилась на сиденье к Кристоферу, поджав под себя ногу. Одной рукой она обняла его за плечи, прижавшись щекой к грубому твиду его куртки. Она коснулась губами его подбородка, потом поцеловала в ухо. Он отыскал ее свободную руку и прижал к сиденью своим теплым бедром, так что теперь она могла чувствовать движение его мускулов всякий раз, как он перебрасывал ступню с педали газа на тормоз и обратно. Он включил радио – в салоне разлилась негромкая мелодия кантри. Они слушали ее молча.

Подъехав к его дому, они оставили машину в гараже и поднялись на лифте. Она с каким-то странным чувством наблюдала, как коротко стриженный молодой сильный мужчина наклоняется, вставляя в замочную скважину ключ, и открывает дверь, за которой, она знала, должно было произойти нечто очень важное.

Он включил верхний свет, прислонился спиной к двери, скинул свои ковбойские ботинки и снял с нее пальто. Потом, взяв за руку, сказал:

– Иди сюда.

Она не противилась тому, что он увлекал ее к своей спальне, медленно, на ходу развязывая галстук и напевая себе под нос песенку «Люби меня». В спальне, куда проникал лишь слабый свет из коридора, он обернулся и поцеловал ее, опустился на колени и обнял за талию обеими руками. Затем, встав, подхватил ее на руки и перенес на кровать.

Они так долго шли к этому, что предстоящее принимали с восторгом и как само собой разумеющееся.

– О, Кристофер, – прошептала она, когда он склонился над ней. – Я так хочу тебя.

– Я тоже тебя хочу… но скажи это еще раз. Я так долго ждал этих слов.

– Я так хочу…

Он не дал ей договорить. Признания ее утонули в страстном, неистовом поцелуе, и руки их, словно выпущенные стрелы, устремились к объектам своего вожделения. Пока еще они ласкали друг друга сквозь покровы одежды, движениями ладоней словно подсказывая друг другу, как бы они хотели, чтобы это свершилось, чувствуя, как нарастает возбуждение их разгоряченной плоти. Они на какое-то мгновение замерли, прислушиваясь к ритму сердец. Глаза их были открыты, на лица падали световые блики, и казалось, будто предвкушение счастья озаряет их.

Ее лодочки на высоких каблуках глухо ударились об пол… пам… пам… Она закрыла глаза и вздохнула: «О-о-о…» Лежа на спине, вытянув ноги, она блаженствовала, ощущая заново прикосновение к своему телу мужских рук. Наклонившись, он поцеловал ее груди, скрытые плотным кружевом.

Она сказала:

– Пожалуйста… может быть, мы разденемся, Кристофер?

Он встал на колени посреди постели и приподнял ее.

– Это не очень-то прилично – раздеваться. Я не знал, как ты отнесешься к этому.

– Неприлично оставаться одетыми в такой момент, как сейчас. Одежде будет удобнее на полу.

Он начал раздевать ее, она – его; с самыми трудными деталями одежды каждый справлялся сам. Когда они оказались раздетыми и все еще сидели друг перед другом на коленях, она вдруг оседлала его – совсем как тогда, на кухонном стуле.

– Эй, это что такое? – поддразнил он ее, удивленный тем, как бесцеремонно взгромоздилась она на него, обвив руками шею.

– Я хочу спрятаться.

– От кого?

– От твоих глаз. С того самого дня, когда мы наряжали здесь елку, я, ложась в постель, думала о том, что придет этот волшебный миг, ждала его и в то же время боялась.

– Почему? – Он откинулся назад и кончиками пальцев коснулся ее волос.

– Потому что… я представляла, какими молодыми и красивыми были твои девушки. Кожа их была, наверное, упругой и загорелой, и не было следов растяжек и морщин, вздувшихся вен и огрубевших рук, да и многого другого из арсенала сорокапятилетней женщины, не слишком-то ласкающего взгляд.

– Ли, – сказал он, чуть сдвинув ее со своего колена. – Ты забываешь одну простую вещь.

Он поцеловал ее, рука его скользнула вверх по ее обнаженному телу, и он прошептал в ее раскрытые губы:

– Я не любил их.

И эти простые слова помогли ей избавиться от стыдливости, которая, подобно одежде, мешала полностью отдаться чувству, и она, окрыленная и свободная, с наслаждением кинулась в бездну страсти. Он прилег на бок, оперевшись на локоть, и рука его заскользила по ее ноге, поднимаясь к животу и ребрам, захватила сначала одну грудь, потом другую. Он уткнулся в них лицом, попробовал на вкус, теперь уже обнаженные. Ее кожа стала влажной от его поцелуев, и она, облизав губы, потянулась рукой к его телу, млея от удовольствия ощутить его тепло. Оргазм наступил быстро – после долгих лет спячки одних нежных прикосновений мужских рук было достаточно, чтобы она вновь испытала это блаженство. Она дарила ему счастье наблюдать за тем, как извивается ее тело, слушать ее хриплое бормотание, видеть, как ее руки судорожно комкают покрывало.

И в этот момент он склонился над ней, опустившись на четвереньки, и прошептал в самое ухо:

– Ты сама хочешь надеть его или мне это сделать?

– А как бы тебе хотелось? – спросила она, осознав, что и он давно не был близок с женщиной: в некоторых его жестах безошибочно угадывалась неуверенность.

– Сделай это сама, – ответил он и вложил ей в руку крошечный пакетик.

Он откинулся на спину, заложив руки за голову, и тихо застонал, когда она коснулась его плоти и исполнила положенный ритуал.

– Два года – это чертовски большой перерыв, – громко произнес он, не открывая глаз. – Даже не представляю, как ты продержалась девять лет.

– Сейчас я тоже этого не представляю.

– Пожалуйста, поторопись… я умираю.

– О, не умирай, – взмолилась она, заканчивая свой труд, и упала ему на грудь, осыпая поцелуями его лицо. – Пожалуйста, не умирай. У меня в отношении тебя есть кое-какие планы.

Он заключил ее в объятия, ноги их сплелись, и они вместе перекатились на другую половину постели.

– Ах, сладкая моя женщина, ты спасла мне жизнь, – сказал он.

Охваченные жадным желанием, они тем не менее с трудом, как новички-влюбленные, преодолевали первые неуверенные шаги в этой любовной игре, призывая на помощь воображение, стремясь поскорее подойти к заветной близости.

Игра закончилась, стоило им заглянуть в глаза друг другу. Языки их замерли в благоговейном молчании. В этот момент они могли говорить лишь глазами. Он склонился над ней и проник в ее лоно, медленно и глубоко.

– Ли… Ли… – шептал он в ее раскрытые губы. – Наконец-то.

И тела их слились в блаженной гармонии. Это было кульминацией той нежной дружбы, которая сблизила их за эти полгода. Горести прошедших месяцев канули в небытие. Из пролитых слез, долгих разговоров и слов утешения родилось наконец долгожданное счастье. Счастье! Кристофер и Ли словно обретали себя заново.

– Ты… ты, – взволнованно шептала она, яростно прижимая его к себе. – …Все это время был только ты, а я этого не знала.

– Я боялся, ты скажешь, что я слишком молод для тебя, и отвергнешь.

– А я думала, что слишком для тебя стара и смешно и глупо с моей стороны даже помышлять о том, что такое когда-либо возможно.

– Никогда… Я хотел этого еще задолго до того, как впервые коснулся и поцеловал тебя.

– С тобой так хорошо. Как мне этого не хватало.

– Скажи мне, что ты хочешь… все, что угодно…

Она уже ничего не хотела, потому что имела самое лучшее, что могла предложить ей жизнь.

Он все ласкал ее, целовал, нежил в своих объятиях, шептал:

– Вот так? Вот так?

И она шептала в ответ:

– Да… вот так… о, да.

Она почувствовала, как он протянул руку, и в тот же миг щелкнул выключатель настольной лампы. От внезапно хлынувшего света глаза ее широко раскрылись, и она удивленно посмотрела на него.

– Я хочу видеть тебя. Ты не против?

Смущение сковало ее. Хотелось крикнуть: «Погаси!» При свете их возрастная разница неминуемо обнажится и станут очевидны недостатки ее немолодого тела. Она предпочитала, чтобы в спальне по-прежнему было темно, но пока она, застигнутая врасплох лучом света, мучилась сомнениями, он уже внимательно разглядывал ее, устроившись сверху.

Его жесткие темные волосы были взъерошены. Глаза поражали глубокой синевой, сравнимой лишь с океанской пучиной. Не отводя от нее пристального взгляда, он играл ее грудями, мял их, нежно поглаживал, обводил пальцами красноватые соски, выписывая полумесяцы, потом накрывал их своими широкими ладонями.

– Скажи, что ты не против, – умоляюще произнес он хрипловатым влюбленным голосом.

– Я не против.

Он видел, что на самом деле это не так, хотя он – теперь уже как любовник – находил ее тело соблазнительным. Он наклонился вперед и приложил ладонь к ее лбу, словно проверяя, нет ли температуры, и откинул с лица волосы.

– Не возражай, – прошептал он, – и не смущайся, Ли. Позволь мне любить твое тело так же, как я люблю твою душу.

Она обвила рукой его шею и приблизила его открытый рот к своему, мягким гортанным звуком выражая свое согласие. В этот момент она спросила себя, а был ли в ее жизни другой мужчина, кто способен был наполнить ее существо таким неизъяснимым блаженством, счастьем, выше которого трудно было что-либо себе представить. Кто целовал ее так же – с нежностью, в которой угадывалась страсть, с вожделением, возбуждавшим их обоих. Наслаждаясь свободой и уединением, они не скрывали здоровой жажды физической близости.

– О, Кристофер… – бормотала она срывающимся от волнения голосом. – С тобой я испытываю то, о чем мечтает любая женщина.

И он вновь потянулся к ней.

Она гладила его ноги, бедра, любовалась его упругой кожей, блестевшей в луче света; вот брови его изогнулись, а лицо стало серьезным и сосредоточенным от нахлынувшей страсти. Тяжело дыша, он резко наклонился вперед, широко раскинув руки, оперевшись на локти, и посмотрел на нее немигающим взглядом, почти в упор, так что ей казалось, будто он и не видит ее лица, погруженный в собственные мысли и чувства.

Он издавал какие-то звуки, которые кому угодно, только не ей, могли показаться немелодичными, но на самом деле возвещали об удовольствии, которое он испытывал.

Когда он кончил, тело его содрогнулось, и он рухнул как подкошенный прямо на нее. Она обхватила его тяжелое тело одной рукой, а другую запустила в его волосы, ощутив пальцами их влажность. От волос исходил свойственный только ему запах – теплой кожи, незнакомой ей туалетной воды с легкой примесью табачного дыма после танцзала.

Она медленно и нежно водила кончиками ногтей по его голове, и он еще один раз вздрогнул.

Когда пульс его забился реже и дыхание стало ровным, он повернул ее на бок, подложив им под голову подушку, и они долго и безмятежно созерцали друг друга. Пресыщенность ласками выдавали их чуть замутненные взгляды и вялые губы. Она коснулась пальцами его нижней губы и перенесла поцелуй на свои губы.

Он улыбнулся.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– Ни о чем. Я просто счастлив.

Она опять провела пальцем по его нижней губе.

– Мне было очень хорошо.

– И мне тоже.

– Как ты считаешь – какие перспективы у женщины, которая кончает сразу же, как только оказалась в постели с мужчиной?

– Трудно сказать.

– А по-моему, довольно плачевные.

– Я никогда не был уверен в том, что мои девушки испытывали это со мной.

– А теперь ты уверен?

– Даже не сомневаюсь. А быстро это произошло потому, что у тебя был большой перерыв. Ты оказалась более чем готовой к этому.

– Ты действительно так думаешь? – Она все еще трепала его нижнюю губу.

– Я уже говорил тебе однажды, что я не дамский угодник.

– Нет, ты угодник только одной дамы.

Он прикусил кончик ее пальца, оставив на нем белую отметину. Выпустив палец изо рта, он проводил его поцелуем, и она сжала его подбородок. Оба на какое-то время закрыли глаза и замерли, наслаждаясь приятной усталостью, которая приходит после близости, лениво вычерчивая друг на друге затейливые кривые. Волосы его ног слегка щекотали гладкую кожу ее ног. Она думала о том, каким вялым и обмякшим стало ее тело. Он вспоминал ее оргазм.

Его тихий голос заставил ее открыть глаза.

– Не будет ли это слишком, если я спрошу тебя о твоей сексуальной жизни с мужем?

– Да нет, конечно. То, что произошло сейчас между нами, стирает многие условности. Ты так не считаешь?

– Тогда расскажи.

Она на какое-то время задумалась, прежде чем ответить.

– До замужества были сложности. Потом все наладилось, хотя бывало то горячо, то холодно. Иногда мы занимались сексом по четыре раза в неделю, а иногда нас хватало лишь на пару раз в месяц. Все зависело от общей обстановки. Хотя должна признать, что над моими оргазмами нам приходилось трудиться чуть дольше, чем сегодня.

После недолгого молчания он приподнялся и поцеловал ее в губы, потом лег обратно на подушку.

– Знаешь, что самое смешное? – сказал он. – Я до смерти боялся, что тебе со мной будет не так хорошо, как с ним. Во всех книгах сказано, что в таких случаях надо запастись терпением, так что я прикинул… – Он вздрогнул и отвел взгляд в сторону, потом опять обернулся к ней, но мысль так и не закончил. – Однажды я сказал тебе, что меня не пугает то, что может произойти между нами, но, конечно, бравировал. Я очень боялся и больше всего как раз того, что мне всего лишь тридцать, а ты старше и опытнее. Знаешь, мужчину это может испугать. Я думал: «Что, если я начну действовать, а она шлепнет меня по руке как какого-то нерадивого ребенка?» – И после паузы добавил: – Но ты этого не сделала.

– Неужели ты действительно думал, что я способна на такое?

– Я не знал.

– А ты подозревал, что я к тебе неравнодушна?

– Да, но я думал, ты будешь сопротивляться этим чувствам из-за возрастной разницы.

– Раз уж мы начали откровенничать, я тоже хочу кое в чем признаться. Когда я впервые заподозрила, что ты в меня влюблен, я подумала: «Боже, он так молод». Но скажу честно – я ведь тоже живой человек, – дразнила меня и другая мысль, довольно крамольная, но тешившая мое самолюбие. «А по силам ли мне подцепить такого мальчика?» С тех пор я словно помешалась на этой идее, хотя и понимала, что все это слишком мелко для меня – ложиться в постель с мужчиной лишь потому, что он моложе меня. И вот это произошло, и вовсе не по этой причине. Я сделала это, потому что люблю тебя, ты мне дорог, я уважаю тебя, мне с тобой так весело и легко, но все-таки должна признать: твой возраст, твоя молодость, твое крепкое красивое тело приводят меня в такое смятение, о котором я и не помышляла.

Он положил голову на руку, а другой рукой гладил ее тело. Коснувшись грудей, он заскользил пальцами влево-вправо, влево-вправо, словно смахивая пылинки.

– Я рад, что нам больше не придется проходить эти первые шаги. Все-таки это здорово выматывает нервы. В следующий раз все будет намного проще.

Она хитро улыбнулась.

– Не хочешь ли ты сказать, что нам предстоит заняться этим вновь?

Он продолжал следить за движением своих пальцев. Груди ее покрылись гусиной кожей, взметнулись тонкие прозрачные волоски, соски напряглись.

– Нам предстоит заниматься этим еще много-много раз. Так часто, как только сможем.

– Итак, роман по полной программе, так?

Он убрал руку с ее груди и взял ее за подбородок.

– Можешь называть это как хочешь. Но в любом случае то, что сейчас произошло, слишком здорово, чтобы на этом поставить точку.

Она внимательно посмотрела на него, любуясь оттенком его темных волос, голубыми глазами в обрамлении густых ресниц, правильными чертами лица, которыми не переставала восхищаться. Она разглядывала его рот, мягкий и влажный после долгих поцелуев… и не смогла удержаться, чтобы опять не коснуться его.

– Все в тебе мне нравится. Я просто не могу поверить, что это случилось, что мы действительно сумели преодолеть все преграды. Только не переусердствовать бы мне, ведь я хочу наверстать упущенное.

– А я не возражаю. – Он поймал ее руку и начал покусывать кончики пальцев. – Ненасытные женщины – это находка для мужчин.

Тут они затеяли спор о том, кто более ненасытен, и наконец она опрокинула его на спину и с торжествующим видом улеглась сверху…

Бросив взгляд на будильник, стоявший на тумбочке возле кровати, она разбудила его. Оба уже лежали под одеялами. На щеке ее алело пятно – след от его плеча, на котором она спала.

Открыв глаза, он взглянул на нее и сонно улыбнулся.

– Я должна идти, – прошептала она.

– О, нет… – Он заключил ее в цепкие объятия. – Не-е-т.

– Я не могу остаться. Дома Джои со своим приятелем Денни, да и Дженис должна скоро вернуться.

Он приподнялся, посмотрел на часы и опять откинулся на спину.

– Еще даже двенадцати нет.

– Что ж, мы немного поторопились.

Он фыркнул, не открывая глаз, не выпуская ее из своих рук.

– Я бы хотел, чтобы ты осталась до утра.

– Знаю и тоже хочу этого. – Она откинула одеяло и встала. – Но я не могу.

Заложив руки за голову, он наблюдал, как она одевается. Как ступает ногами в трусики, заводит за спину руки, застегивая лифчик, садится на край кровати и медленно натягивает колготы. Подошла очередь платья, и, когда она уже надела его, он сказал:

– Подойди сюда. Дай, я застегну.

Она обогнула кровать и села спиной к нему. Он привстал с подушек и поцеловал ее в затылок, просунул руки в расстегнутое платье и нежно обхватил ее груди. Губы его коснулись ее плеча.

– Мне так нравится смотреть, как ты одеваешься, как ты двигаешься в этой спальне. Я так часто воображал тебя здесь.

Она накрыла его руки своими, сквозь красную шуршащую ткань лифа ощутив их силу и тепло, склонила голову набок и закрыла глаза.

– Мне безумно это нравится, – прошептала она, – просто чувствовать прикосновение твоих рук. Руки мужчины так не похожи на женские. Когда ты остаешься одна, без мужчины, – конечно, не хватает секса, но иногда еще больше скучаешь именно по обычному прикосновению рук. Так хочется прижаться к мужскому телу, припасть к тому, кто больше тебя, кто по-другому пахнет, чувствует не так, как ты. Обещай мне, что иногда у нас будут такие мгновения… когда можно просто чувствовать друг друга, не путая это с сексом.

– Обещаю. А теперь ты должна кое-что пообещать мне.

– Что?

– Иногда одеваться передо мной, как только что ты делала – медленно и лениво, а я буду лежать и смотреть на тебя. Минуту назад меня вдруг осенило: кто угодно может видеть, как человек раздевается, но ведь наблюдать за тем, как он одевается, – более интимная привилегия. Ты познаешь, как происходит это таинство, что за чем следует – сначала трусики, потом лифчик, за ним – колготки. Сегодня, засыпая, я буду вспоминать эту картину.

Она вздохнула, откинулась назад, и они начали медленно раскачиваться; руки его все еще были сомкнуты на ее груди, губы касались ее шеи. Умиротворенные, они мечтали о том, чтобы лечь обратно в постель и уснуть. Но в эту идиллию вторгались обстоятельства и обязанности, и ей ничего не оставалось, как нарушить ее.

– Я действительно должна идти. Застегни мне молнию.

Когда он сделал это, она собрала с ночного столика свою бижутерию, надела туфли и молча стояла, наблюдая, как он, скатившись к краю постели, подбирает свою разбросанную по полу одежду. Он застегнул рубашку, запихнул концы ее в джинсы, щелкнул застежкой пояса и – наконец – дернул молнию ширинки.

– Ты прав, – сказала она, подошла к нему, положила локти ему на плечи и взъерошила ему волосы. – Это очень интимное зрелище. Я как-то никогда не задумывалась над этим.

– Я рад, что тебе понравилось, – усмехнулся он, застегивая манжеты рубашки.

– И я еще кое о чем подумала, – сказала она.

– О чем? – Он слегка придерживал ее за талию.

– После близости с незнакомым человеком смотреть на то, как он одевается, невыносимо. Да и неприлично, правда ведь? Но смотреть на тебя, – она коснулась его губ легким поцелуем, – это все равно что читать постскриптум в любовном послании.

Они прижались друг к другу, и их губы слились в восхитительном, дурманящем поцелуе.

Наконец, отстранившись, он сказал, на этот раз очень серьезно:

– Я люблю тебя, Ли.

Она молчала, впитывая эти слова, как живительную влагу, чувствуя, как растекается она по ее телу, омывая пересохшие за долгие годы одиночества сосуды.

– И я люблю тебя, Кристофер.

И на этой высокой ноте завершилась первая ночь их любви.

Глава 15

В первый день Нового года Рестоны проснулись поздно. В девять пятьдесят встала Дженис. Открыв дверь своей спальни, она поплелась по коридору в ванную комнату, с ленивым безразличием отметив про себя, что дверь в спальню матери все еще закрыта. Возвращаясь к себе, Дженис вдруг подумала о том, что мать не имеет обыкновения спать долго, и, заинтригованная, заглянула в ее спальню.

Ли лежала на животе, распластавшись по диагонали кровати. Одну руку она подложила под голову, другую откинула в сторону. Дыхание ее было ровным и спокойным. Красное платье, аккуратно сложенное, висело на спинке кресла. На полу валялась красная туфелька, мысик второй выглядывал из-под брошенных рядом колготок и лифчика.

Дженис внимательно посмотрела на мать и испытала некоторое смущение, представив на мгновение, что догадка Джои недалека от истины. Если это действительно так, она, Дженис, предстает круглой дурой. Похоже, так оно и есть: мать купила новое платье – красное, с ярусной юбкой, да еще туфли в тон! И это Ли, которая так редко покупала себе одежду и в этот раз даже не похвалилась перед Дженис своими обновками. Неужели она прятала их до последнего, в надежде, что Дженис не будет дома, когда за ней заедет Кристофер?

Она осторожно закрыла дверь и заглянула в комнату Джои.

Здесь было душно, пахло грязными носками и засохшими апельсиновыми корками, что валялись на подоконнике. Джои тоже спал, вытянувшись на спине, смешно задрав подбородок, разметав руки по одеялу. На полу, в спальном мешке, сном младенца спал Денни Уитман.

Дженис вошла в комнату и, стараясь не задеть Денни, на цыпочках прокралась к кровати брата.

– Эй, Джои, – прошептала она, присаживаясь с краю. – Эй, Джои, просыпайся.

Джои отпихнул ее ногой и отвернулся к стене, пробормотав что-то нечленораздельное.

Она растолкала его, зашептав:

– Джои, вставай. Мне надо поговорить с тобой.

Не дожидаясь ответа, она снова принялась тормошить брата.

– Черт возьми, Джои, да повернешься ты ко мне наконец!

Он повернулся к ней, но вид у него при этом был далеко не приветливый.

– Господи! Оставь меня в покое, слышишь? Я еще сплю!

– Джои, я должна кое о чем тебя спросить. Говори тише, чтобы не разбудить Денни.

– Спроси потом.

– Я просто хочу узнать, во сколько мама вернулась домой, вот и все.

– Не знаю.

– Ну, ты еще не спал?

– Нет. Рано было.

– Рано? – В душе затеплилась надежда.

– Да, около полуночи, это точно, потому что мы с Денни еще смотрели телевизор. – Джои отчаянно тер глаза, широко зевая.

– Кристофер был с ней?

– Нет, он только подвез ее к дому.

– И даже не зашел?

– Нет. Господи, почему бы тебе не спросить у нее?

– Я не могу ее спрашивать. А вдруг ты прав, и она серьезно встречается с ним. Как ты думаешь, такое возможно?

– Черт побери, не знаю. Но он же все время торчит здесь.

– А сегодня ночью его не было? Ты уверен?

– Нет! – захныкал он, начиная раздражаться. – Я же сказал тебе: он ее только подвез к дому, она вышла, съела со мной и Денни немного попкорна, а еще заставила нас выключить видеоигры, потому что хотела посмотреть какую-то идиотскую передачу.

– Что ж, может, они и не встречаются. Я имею в виду, может, они всего-навсего друзья.

Она с надеждой посмотрела на Джои. Тот пожал плечами и сказал:

– Откуда мне знать?

– Как ты думаешь, остались бы они вдвоем хотя бы до полуночи, будь у них серьезные отношения? Ну… я хочу сказать… если бы в канун Нового года ты был с Сэнди, чем бы вы занимались?

Он покраснел и ответил:

– Господи, оставь ты бедного парня в покое!

– Джои, послушай… – Она взволнованно взяла его за руку. – Ты мой брат. Все это очень важно. Если она встречается с Крисом и это у них серьезно, мне кажется, нам стоит поговорить об этом с тетей Сильвией или еще с кем-нибудь.

– Зачем?

– Чтобы тетя Сильвия немножко образумила маму.

– Но зачем?

– Как ты не понимаешь, она же на пятнадцать лет старше него, черт возьми!

– Ну и что из того?

– Как это что? Неужели ты можешь так валяться здесь и спокойно заявлять: «Ну и что?» Ты что, хочешь, чтобы она выставила себя на посмешище?

Джои, наконец проснувшись окончательно, внимательно посмотрел на сестру.

– Что-то я ничего не понимаю.

Вне себя от ярости, Дженис схватилась за голову. Нет, Джои еще дитя. И напрасно пыталась она полунамеками вывести его на разговор по существу. Но не заниматься же ей его сексуальным просвещением! Да еще на примере отношений матери с Крисом. Неэтично все-таки. То, что на языке Джои называлось «встречаются», для Дженис означало «спать вместе».

Как бы то ни было, ни она, ни Джои ничего не знали наверняка.

– Ты только послушай, – увещевала она брата. – Ведь ты сейчас больше времени проводишь с ней, чем я. Будь повнимательней, ладно? – Она сделала паузу, но Джои смотрел на нее все так же безучастно. – Если она будет подолгу задерживаться или… или… ну, знаешь… если ты что-то заподозришь, сразу же звони мне.

Джои еще не успел и рта раскрыть, как Дженис почувствовала на себе чей-то взгляд. Опустив глаза, она увидела, что Денни Уитман не спит и внимательно прислушивается к их разговору.

Она спрыгнула с кровати.

– Поспите еще, мальчики. Извините, что разбудила вас.

Когда Ли встала, Дженис поймала себя на том, что с волнением присматривается к ней. Но мать как ни в чем не бывало вышла из ванной, благоухая ароматом зубной пасты, и, как обычно, включила кофеварку.

– Доброе утро, дорогая, – сказала Ли. – Хорошо провела ночь?

– Все о'кей. А у тебя?

– О, я повеселилась от души, пока не попыталась изобразить фигуру под названием «плетка». Мне чуть не вырвали руки.

– «Плетка»?

– Это движение в танце кантри. Кристофер попытался обучить меня, но у меня так гнусно все получилось, что пришлось отказаться от этой затеи.

Дженис следила, как мать ходит по кухне, открывает ящики и шкафчики, достает хлеб, режет его, отправляет в тостер, вытаскивает из холодильника плавленый сыр и ветчину, пакет апельсинового сока, встряхивает, прежде чем поставить на стол, – в общем, делает то же, что и все матери по утрам. Так что же пыталась она, Дженис, разглядеть в поведении матери? Неужели она и в самом деле думала, что, если у Ли роман с Кристофером, это будет заметно? Что сегодня утром она непременно будет другой? Мысль эта лишь на мгновение посетила ее. Дженис не могла представить себе мать в роли сексуальной партнерши мужчины, которого она, Дженис, пыталась завлечь в свои сети. Тем не менее мысль эта угнездилась в подсознании, и Дженис испытывала какую-то неловкость. Она никогда не задумывалась о том, что матери тоже подвластны сексуальным влечениям. Конечно, они занимаются этим с отцами, что ж, пожалуйста. Но с другими мужчинами – нет, даже думать об этом невозможно.

– Мам?

Ли налила в стакан сок и взглянула на Дженис, все еще держа в руках картонный пакет, из которого на стол падали оранжевые капли. Дженис опиралась на буфетную стойку, перебирая голыми ступнями о резиновый коврик, лежавший на полу.

Что у тебя с Крисом?

Этот не прозвучавший вопрос сквозил в сердитом взгляде Дженис, в ее надменной позе, в поджатых губах. Ли инстинктивно угадала, о чем думает дочь, но решила, что, если уж ей так хочется, пусть спросит. Ли вовсе не собиралась первой заводить этот разговор, она боялась обидеть Дженис. Да и, кроме всего прочего, их отношения с Кристофером были еще слишком хрупкими, неопределенными, чтобы выносить их на семейный совет.

– Да, дорогая, слушаю тебя.

Вопрос так и не был задан, а Ли тем временем налила второй стакан сока. Когда она протянула его Дженис, зазвонил телефон.

Трубку схватила Дженис.

– Алло? – После паузы Дженис через плечо протянула трубку матери. – Это тебя.

Ли поставила стакан с соком, подошла к телефону и сказала в трубку:

– С Новым годом.

– Тебя тоже с Новым годом, – прозвучал на другом конце провода голос Кристофера, счастливый и веселый.

– Привет, Кристофер. Ты жив после вчерашнего? Я тебе не вывихнула руки?

– Все целы.

– Спасибо, мне все очень понравилось, но после танцев на высоких каблуках ужасно болят икры.

– Может, они болят после чего-то другого?

Она рассмеялась, и он сказал:

– Я люблю тебя.

Ради Дженис ей пришлось изобразить некоторое разочарование:

– Неужели? Бог ты мой, вот уж никогда бы не поверила.

– Можно мне заскочить к вам сегодня? Я привезу «ло мейн».

– А ты думаешь, китайские ресторанчики будут открыты?

– Если нет, ограничимся тостами и посмотрим футбол по телевизору.

– Отлично. Дай-ка я посчитаю, сколько у нас тут ртов.

Она отняла от уха трубку и сказала, обращаясь к Дженис:

– Кристофер хочет привезти что-нибудь из китайской кухни. На тебя рассчитывать?

Так и не повернувшись лицом к матери, Дженис бросила короткое «конечно» и вышла из кухни, оставив свой сок нетронутым.

Все время, пока Кристофер оставался в их доме, Дженис следила за ними, как кошка, но, если даже что-то между ними и было, они не единым жестом себя не выдали. Кристофер почти весь день просидел на диване, откинувшись на подушки, скрестив ноги, и смотрел с Джои и Денни бейсбольные матчи, азартно болея вместе с мальчиками. Ли, в сером спортивном костюме и махровых носках, читала книгу, сидя в кресле. В пять часов она встала, намереваясь пойти разогреть машину, чтобы отвезти Денни домой. Кристофер поднялся с дивана и предложил:

– Я отвезу его, если хотите.

– Нет, вы все тут так уютно устроились. Я съезжу сама. Вернусь минут через десять.

Дженис подумала: «Если эти двое и в самом деле путаются, то я готова съесть собственную шляпу!» Вели они себя так, что обоим нелишне было бы впрыснуть тестостерона.

Вернувшись домой, Ли разогрела в печке китайские подношения Криса, принесла поднос с едой в гостиную, села в кресло и, лениво ковыряясь в своей тарелке, углубилась в книгу.

В восемь часов Кристофер поднялся и сказал:

– Что ж, думаю, мне пора.

Ли с трудом оторвалась от книги.

– Одну мин… – Она подняла палец вверх и дочитала страницу.

– Не беспокойтесь. Я найду выход.

– О, нет! Нет! – Ли встала с кресла и отложила раскрытую книгу. – Просто я так давно не читала. И так увлеклась.

– Ну и продолжайте. Совсем не обязательно меня провожать.

Она зевнула и сладко потянулась.

– Какая лень сегодня!

– Да, это уж точно. – В прихожей он снял с вешалки куртку и надел ее. – Спасибо, что позволили мне поболтаться тут у вас.

Без тени смущения он поцеловал ее в щеку на глазах у детей, высунувшихся из гостиной.

– Эй, Джои, Дженис… пока!

Когда за ним закрылась дверь, Дженис с некоторым облегчением подумала: «Мы с Джои ошиблись: Кристофер для нее – не более чем друг Грега».

Было два часа пополудни – обеденный перерыв в цветочном магазине, – когда на следующий день Ли постучала в квартиру Кристофера. Он распахнул дверь, и они бросились друг к другу в объятия. Они целовались так, будто завтра уже не наступит. Он прижал ее к двери, потом, словно передумав, отвел чуть в сторону, сорвал с нее пальто и бросил его на пол. Поцелуй был тем страстным, чувственным, жадным поцелуем, который не предполагает двусмысленности в отношениях и не внемлет голосу разума. Дав себе волю, он обхватил руками ее груди, навалился на нее всей тяжестью своего тела, прижал к закрытой двери. Раздался глухой стук от удара, эхом отозвавшийся в коридоре.

Когда поцелуй закончился, она, безжалостно схватив его за волосы, воскликнула:

– Не смей больше этого делать! Я еще никогда не чувствовала себя более несчастной! Вместо того чтобы повалить тебя на диван и распластаться сверху, мне пришлось усесться в другом углу, уткнувшись в какую-то идиотскую книгу!

Он рассмеялся:

– Ты утверждаешь, что хотела меня?

Она еще сильнее вцепилась ему в волосы и исступленно закричала:

– Хотела? Да, хотела! – и, зарычав, принялась таскать его за волосы, словно пытаясь оторвать голову.

– А как твои икры? – с плутоватой улыбкой полюбопытствовал он.

– Поцелуй, тогда скажу.

Он поцеловал ее, на этот раз нежно, и она, обмякнув, начала гладить его по волосам, бережно поддерживая затылок.

Когда он наконец заглянул ей в глаза, она тихо произнесла:

– Моим икрам нужна терапия.

– А, – ответил он, – я как раз об этом думал.

Он подхватил ее на руки и, как невесту, понес в гостиную, где уже не было рождественской елки и мебель была расставлена по местам. Он уложил ее на диван, склонился над ней, и она сомкнула ноги вокруг его бедер. Касаясь языком ее губ, проникая в ее манящий рот, он одновременно расстегивал пуговицы ее бледно-лилового пиджака. Под ним оказался еще и свитер. Рука его уже скользнула под мягкую шерстяную ткань, когда Ли вдруг отстранилась, прервав поцелуй.

– Кристофер, у меня плохие новости.

Он замер и с тревогой посмотрел на нее.

– Сегодня ночью у меня началась менструация.

Он изумленно уставился на нее, словно новость застала его врасплох Затем откинулся на спинку дивана, запрокинул голову, закрыл глаза и, безжизненно опустив руки, застонал:

– Оооо… Не-е-т…

– Извини. – Скорчив гримасу, она пожала плечами.

– И сколько это продлится?

– Четыре-пять дней.

Он поднял голову, открыл глаза и приложил к ее губам палец.

– Тогда вы мне не подходите, мадам, потому что у меня были вполне определенные виды на вас.

Она чмокнула его в палец и сказала:

– А я-то думала, ты меня полюбил только за кукурузные шарики.

Он устремил взгляд к потолку, задумался на мгновение, потом, усмехнувшись, посмотрел на нее.

– Теперь, когда ты кое-что освежила в моей памяти… думаю, я смогу продержаться еще четыре-пять дней. – Он схватил ее за локти и приподнял. – Иди-ка сюда.

С некоторым усилием она наконец взгромоздилась к нему на колени, и он поддерживал ее, засунув руки ей под мышки. Он привлек ее к себе и нежно, даже несколько вяло поцеловал, и поцелуй этот был так не похож на тот первый, исступленный, но возбуждал ничуть не меньше. Губы его были мягкими, влажными, лениво скользили по ее губам и лицу. Обменявшись несколькими легкими поцелуями, они какое-то время внимательно и трепетно разглядывали друг друга, и руки их порхали, словно плавники рыб, – он ласкал ее груди, она гладила его затылок. Эти минуты тишины и покоя навеяли мысль о том, что секс может и подождать, но их взаимное влечение растет с каждым мгновением, когда они рядом… и еще больше усиливается, когда они врозь. Это сквозило в их глазах, и они улыбнулись внезапному открытию.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – тихо начал он. – Тот день после Нового года и для меня был очень трудным. Я знал, что мне не стоит приходить к тебе, но удержаться не мог.

– Я рада, что ты все-таки пришел. Если бы ты этого не сделал, мне бы пришлось пойти к тебе, но я совершенно не представляла, как смогу объяснить это детям.

Он начал застегивать ей пиджак.

– Это чертовски сложно – объясняться, правда?

Она пробежала пальцами по его волосам, с наслаждением ощущая их жесткую упругость, вдыхая сладкие ароматы шампуня, чистого белья и кожи.

– Дженис догадывается, – сказала она, нежно поскребывая ноготками его голову.

– Я так и подумал. Она вчера была какая-то чужая.

– Утром мне показалось, что она почти спросила меня об этом.

Пиджак ее был уже застегнут на все пуговицы. Кристофер опустил руки ей на талию.

– И что бы ты ответила?

Она перестала трепать его волосы.

– Я бы сказала ей правду.

– Ты серьезно?

Она кивнула, и он сразу поверил ей.

– Я не стала ей ничего говорить, потому что хочу, чтобы какое-то время ничто не омрачало нашего счастья. Мы этого заслуживаем, как мне кажется. Не хочу раньше времени разжигать страсти вокруг нашей связи.

– Ты действительно думаешь, что поднимется шум?

Она кивнула, устремив взгляд на вырез его свитера.

– Да, это шокирует всех. Кроме Джои. Он без ума от тебя, да к тому же еще слишком молод для предрассудков. Но для Дженис это будет ударом. Сильвия тоже придет в ужас. А моя мать… – Ли закатила глаза, потом скосила их в сторону. – …С мамой сложнее всего.

– Тебе так важно, что они подумают?

– Ну конечно. – Она вдруг совершенно некстати принялась расправлять воротник его рубашки. – Это ведь моя семья.

– Ты хочешь сказать, что они отрекутся от тебя или еще что-то?

– Нет, не отрекутся.

– Тогда они отвергнут меня. – Он произнес это беззлобно, глядя ей в глаза, смиренно принимая неизбежность.

Она вздохнула и, обвив руками его голову, прижала к своей груди.

– О, надеюсь, что нет. Мне бы хотелось думать, что они не настолько лицемерны.

Они еще долго сидели на диване, счастливые от того, что вместе, и тусклые лучи послеполуденного солнца, проникавшие в окна, озаряли их умиротворенные лица. Он смотрел чуть в сторону, а она, погрузив руку в его волосы, слегка взбивала их, как при мытье шампунем, потом вновь приглаживала и повторяла все сначала. Она все никак не могла насытиться близостью мужчины, радостью прикосновения к нему. Его волосы, рот, брови, мочки ушей, его ребра и грудная клетка, даже фактура его одежды так отличались от ее собственных; его мускулы были такими сильными и упругими, а кость такой широкой. Рука его вновь поползла по ее спине и заскользила меж лопаток, подобно маятнику часов.

Он закрыл глаза, с наслаждением впитывая ее женственность, ощущая приятную тяжесть ее ног на своих бедрах, прикосновение ее пальцев к коже головы, ладоней – к одежде, чувствуя ее дыхание на своем лбу. Солнце приятно ласкало его левую щеку, а ее груди – мягкие и податливые – согревали правую. От нее пахло цветочным магазином, в этом запахе сочетались ароматы трав, лаванды и цветов. Обнимая ее, он чувствовал, какая она хрупкая в сравнении с ним. Ее лопатки, когда он касался их кончиками пальцев, казались ему невесомыми, почти прозрачными, как крылья пташки.

Мужчина… женщина… такие разные…

Удивительно, какие же разные…

И в этом-то вся прелесть.

– Хочешь перекусить? – спросил он, когда оба они уже настолько размякли от безделья, что, казалось, единственными объектами их внимания остались их руки и солнечные лучи, проникавшие в комнату. Остальное их, похоже, и не волновало.

– Мм… – произнесла она, уткнувшись в его волосы. – А что у тебя есть?

– Немного салями и сыра. Чипсы. Яблоко.

– Мм… а стоит ли?

– Тебе нужно что-нибудь съесть.

– Я сыта ласками.

Он улыбнулся, ощутив приятное волнение от нежных прикосновений ее рук к волосам.

– Во сколько ты должна вернуться?

– Я не могу долго задерживаться. Сильвия сегодня днем идет на прием к дантисту.

Он вздохнул и неохотно высвободился из ее объятий.

– Смотрю – ты опять меня оседлала. Ну и потаскуха.

Она сползла с его колена и, схватив его за руку, потянула за собой.

– Пошли поищем твою колбасу.

Взявшись за руки, они направились на кухню – счастливые влюбленные. Но обоих неотступно преследовала одна и та же мысль: как долго смогут они держать в тайне свои отношения, к чему это приведет в конечном итоге и почему, стоило им заговорить об этом, в голосе тут же сквозили грустные нотки, словно они заранее перечеркивали надежды на общее будущее.

Вскоре после зимних каникул Кристоферу позвонили из школы. Был яркий зимний день – достаточно теплый, так что снег уже начал подтаивать. В полицейском участке, где Крис в тот момент составлял отчет о дорожном происшествии, пахло утренним кофе и оружейным маслом. Он ответил на телефонный звонок и услышал в трубке женский голос:

– Говорит Синтия Хьюберт, директор средней школы. Речь идет об ученике седьмого класса Джуде Куинси, который попал в неприятную историю. Он говорит, что, если мы вам позвоним, вы приедете и освободите его под залог.

Кристофер вздохнул и откинулся на спинку своего вращающегося стула.

– Что он на этот раз натворил?

– Украл деньги из кошелька учительницы.

Кристофер зажмурился и ущипнул себя за кончик носа. Черт бы побрал этого мальчишку! А он-то думал, что все налаживается.

– Вы уверены, что именно он это сделал?

– Она поймала его с поличным.

– Дежурный офицер уже у вас?

– Да, он с Джудом.

– Послушайте… ничего не предпринимайте, пока я не подъеду, о'кей?

В молчании директрисы угадывалось некоторое сомнение. Наконец она вздохнула и сказала:

– Хорошо, мы подождем.

Кристофер отыскал Джуда в кабинете воспитателя средней школы «Фред Мур». Судя по всему, обстановка была накалена до предела. Джуд сидел в кресле, обтянутом виниловой кожей цвета морской волны, уставившись на свои тенниски на воздушной подошве. Вид у него был изможденный и неопрятный. Кристофер кивнул дежурному офицеру Рэнди Вудворду, своему коллеге. Вслед за Крисом вошла директриса – стильная, худощавая женщина с серо-зелеными волосами, в прямого покроя сером платье и золотых очках. Он обернулся и пожал ей руку.

– Спасибо, что позвонили, миссис Хьюберт.

Он перевел взгляд на Джуда, который все изучал свои тенниски, выглядевшие уже так, словно в них солдат-пехотинец прошагал через всю Пруссию.

– Мог бы я переговорить с ним с глазу на глаз? – спросил Крис.

Все вышли, оставив их наедине.

Кристофер подошел к Джуду и встал перед ним, сверху вниз глядя на его опущенную голову с колючими волосами, птичью шейку, мятую грязную майку под застиранной джинсовой курткой, джинсы, разодранные на коленках. Он долго стоял над ним, уперев руки в бедра, и в кабинете было тихо, лишь из приемной за стеной доносились приглушенные голоса, стук степлера, беспрерывные телефонные звонки.

Наконец Кристофер спросил:

– Ты украл деньги, Джуд?

Мальчик молчал и упорно разглядывал язычки своих теннисок.

– Это правда? – мягко переспросил Крис.

Джуд кивнул.

Слова упреков почему-то не шли на ум. Кристофер слишком часто читал Джуду нотации, много раз представлял себя на его месте, отчаянно пытаясь убедить мальчишку в том, что в мире этом, хотя и несправедливом, надо научиться жить по совести. Ему хотелось дотянуть его хотя бы до совершеннолетия, когда человек уже вправе принимать собственные решения. Сегодня, однако, Крис с ужасом подумал вдруг: а ведь мальчишке всего лишь двенадцать. Для Джуда перспектива дожить до семнадцати-восемнадцати лет, когда можно будет покинуть стены средней школы, была, вполне вероятно, столь же иллюзорна, как и возможность стать стипендиатом Родса в Оксфорде. Он был запуганным, сбившимся с пути подростком, лишенным родительского внимания и любви, которого сегодня утром, вполне возможно, даже не накормили завтраком, не говоря уж о том, чтобы поцеловать на прощание у двери.

Неожиданно для самого себя Кристофер опустился на одно колено и обнял Джуда. Мальчик прильнул к нему и заплакал. Кристофер держал его крепко, еле сдерживаясь, чтобы самому не разрыдаться. В ноздри ему бил горький резкий запах, исходивший от тела и одежды Джуда. Так и сидели они, молча прижавшись друг к другу, и за это время секретарша в приемной, казалось, израсходовала целый блок скрепок, орудуя степлером, и все школьные прогульщики, звонившие наперебой, заявили о своих недомоганиях. Когда Кристофер попытался отстраниться, Джуд еще сильнее прижался к нему.

– Что случилось? – спросил Кристофер. – Что-нибудь дома?

Он почувствовал, как вздрогнул Джуд.

– Хочешь уйти оттуда? Хочешь жить в приюте?

Джуд ответил:

– Я хочу жить с тобой.

Кристофер убрал со своей шеи руки мальчика и силой усадил его обратно в кресло.

– Мне очень жаль, Джуд, но это невозможно. Человек должен иметь разрешение на опекунство, и, кроме того, что мне с тобой делать, если я работаю по ночам?

– Со мной все будет в порядке. – Джуд утер глаза тыльной стороной запястий. – Я просто посмотрю телевизор и лягу спать, когда скажешь.

С глубокой болью в душе Кристофер ответил:

– Извини, Джуд, но ничего не выйдет.

Но Джуд с такой грустью и мольбой взглянул на него, что Кристофер был сражен.

– Я могу делать все, что угодно: скажем, убирать квартиру, разогревать тебе банки с супом на обед.

Таково было представление Джуда о еде: банки с супом. Крис положил свою мужскую руку на детскую шею Джуда, мысленно спрашивая себя: сколько же грязи скрыто этим темным пигментом? Потом поднялся и присел рядом с Джудом. Наклонившись к нему, он попросил:

– Расскажи мне, что произошло дома.

– Они забрали мои талоны на обед, чтобы обменять их на кокаин. Потом попытались и меня угостить, сказали, что пора и меня приобщать к этому.

– Приобщать?

– Ну да, знаешь – посадить на что-нибудь новенькое.

– Ты имеешь в виду, на кокаин?

Джуд кивнул, а Кристофера обдало горячей волной разбушевавшегося в крови адреналина. Его не слишком удивило то, что родители отобрали у ребенка талоны на питание – с подобными мерзкими выходками он уже сталкивался, и не раз, но чтобы приучать собственного ребенка к наркотикам – это было уже слишком. Его обуяла дикая злость, возникло непреодолимое желание разыскать Венди и Рэя Куинси и так набить им физиономии, что и пластическая хирургия не помогла бы.

– Итак, давай еще раз все выясним. – Он задрал мальчишке подбородок и заставил смотреть прямо себе в глаза. – Твои мать и отец купили на твои обеденные талоны кокаин, а потом попытались и тебя заставить его попробовать. Именно так все было, ты уверен?

Джуд дернул головой, высвобождая свой подбородок.

– Я уже сказал, как это было. Так и было.

– И ты украл деньги, чтобы поесть?

Джуд вновь сосредоточился на своих теннисных тапочках.

– Джуд, на этот раз мне необходимо, чтобы ты сказал все начистоту, без вранья и недомолвок. Итак: ты поэтому украл деньги? Чтобы пообедать?

Мальчик пробормотал:

– Да… думаю, что да.

– Ты так думаешь?

– И еще потому, что я знал: если я это сделаю, они позовут тебя.

Кристофер поднялся со своего стула и присел на корточки перед Джудом.

– Послушай меня, о'кей? Потому что сейчас это действительно важно. Я не могу отправить тебя в приют без согласия родителей и не думаю, что они его дадут. Но у нас есть другая возможность. Я имею право забрать тебя из дома и оформить твое задержание в полицейском участке на двадцать четыре часа. Сразу же после этого воспитатель безнадзорных детей свяжется с окружным адвокатом, и начнется подготовка к слушанию твоего дела в суде. В этом случае тебе придется рассказать судье все, о чем ты только что поведал мне: о том, что твои родители пытались пристрастить тебя к кокаину. Ты согласен сделать это?

Когда дело заходило так далеко, дети часто отказывались давать показания против своих родителей; в последнюю минуту их охватывал страх лишиться и семьи, и крова.

– Так ты сделаешь это, Джуд?

Сквозь застилавшие глаза слезы Джуд разглядывал свои грязные руки.

– И тогда я смогу жить у тебя?

Не терзай же мне душу, малыш.

– Нет, не сможешь, Джуд. Но зато это даст мне хороший шанс стать твоим опекуном на время слушания в суде.

– Моим опекуном? – Джуд поднял на него взгляд.

– Да, и я смогу проследить за тем, чтобы в отношении тебя были приняты правильные решения и твои интересы не пострадали. Но ты должен понять: если мы начнем этот процесс – то есть если я оформлю твое задержание в полиции на сутки и выступлю с иском о защите прав ребенка – речь будет идти о том, чтобы навсегда отлучить тебя от родителей.

Джуд какое-то время обдумывал это предложение и вдруг подал свой слабый голосок в защиту матери, которая на самом деле не заслуживала права иметь ребенка.

– Моя мама… она иногда готовит ужин.

Крис почувствовал, как сдавило горло. Когда он заговорил, голос его звучал так, словно он пытался проглотить что-то в этот момент.

– Да, я знаю. Иногда они ведут себя как нормальные люди. Но чаще всего это не так. Они больны, Джуд, но отказываются от помощи. Может быть, если ты уйдешь от них навсегда, они изменятся. Мы подыщем тебе хороший приют, где тебя каждый день будут и купать, и кормить, давать деньги на обеды. Но выбор за тобой: ты должен сказать свое слово.

– А мы с тобой сможем иногда играть в баскетбол? И ходить в спортзал?

– Да, Джуд, сможем. Я сделаю все для этого.

Джуду было тяжело самому принять решение, так что Кристоферу пришлось сделать это за него. Он встал и положил руку мальчику на голову.

– Вот что я тебе скажу: на сегодня мы тебя забираем из школы. Подождешь меня здесь, хорошо?

В кабинете директора он застал Рэнди Вудворда, миссис Хьюберт и мисс Протеро – учительницу, у которой украли деньги. Он закрыл за собой дверь и сказал без всяких вступлений:

– Я намерен доставить его в полицию и назначить слушание дела в суде.

– Ты думаешь, это поможет? – спросил Вудворд.

– Я намерен подать петицию о защите прав ребенка.

– Петицию? – удивился Вудворд. – Ты уверен, что поступаешь правильно? Ведь тогда его попытаются отлучить от семьи. Ни один полицейский чин или работник патронажа не возьмет на себя такую ответственность, не будучи твердо уверенным в целесообразности такого шага.

– Он украл деньги, потому что его родители отобрали его талоны на питание, чтобы обменять их на кокаин, а потом попытались и Джуда заставить нюхать его.

Мисс Протеро – аккуратно подстриженная девушка, типичная американка, недавняя выпускница колледжа – заметно побледнела и ахнула. Миссис Хьюберт, сидевшая за своим столом, выглядела мрачной и задумчивой. Рэнди Вудворд спокойно сказал:

– Как бы мне хотелось привязать этих ублюдков тридцатифутовым кабелем к своему снегомобилю и покатать по лесам часа этак четыре.

Кристофер ответил:

– Вся беда в том, что, стоит им прийти в себя, они тут же опять тянутся к своему зелью. Мальчику нужно хорошенько помыться и поесть. По-моему, он давно ничего не ел. Ему нужна и чистая одежда, которая вряд ли найдется в его доме. Ты свяжешься со службой патронажа? – спросил он Вудворда.

– Сейчас же, если миссис Хьюберт не возражает.

Та кивнула, сказав:

– Думаю, это лучший выход.

– Мисс Протеро?

Молодая женщина вышла из прострации. Вид у нее был неважный.

– Да, конечно, Бог мой, я и не подозревала, что у него дома так неблагополучно.

Кристофер обратился к Вудворду:

– Я сам отвезу его в приют, после того как ты свяжешься с патронажем. Мальчик меня знает. И не будет бояться.

– Конечно. Я рад, что ты взялся за это дело. Глядя на этих несчастных ребятишек, у меня сердце разрывается.

«У тебя сердце разрывается»… Господи, что тогда говорить о Кристофере. Он отвез запуганного малыша в маленький опрятный домик в юго-западной части Аноки и провел его по заснеженной дорожке к входу. Джуд смотрел прямо перед собой, на лице его застыло стоическое выражение. Тонкая джинсовая куртка, что была на нем, едва ли согревала его сейчас, в разгар зимы. Пока они шли к домику, Крис все вспоминал, как крепко прижимался к нему малыш в кабинете школьного воспитателя.

Полногрудая женщина лет пятидесяти, в болотном свитере и брюках, открыла им дверь и провела в холл.

– Это миссис Биллинг, – сказал Кристофер Джуду.

Она поздоровалась – «Привет, Джуд» – с таким фальшивым радушием, что Кристофер почувствовал себя виноватым в том, что оставляет мальчика на ее попечение, хотя в доме и было чисто, а на стенах гостиной были развешены вполне приличные пейзажи.

Кристофер обратился к миссис Биллинг:

– Ему нужно хорошенько поесть и вымыться. Он взят под присмотр полиции на двадцать четыре часа, пока готовится слушание его дела в суде.

Уходя, он положил руку на плечо Джуду. Мальчик был довольно высоким, чтобы нагибаться к нему, но в то же время еще мал, чтобы его можно было прижать к груди, так что Кристофер решил, что дружеское пожатие плеча будет в данной ситуации наиболее уместным. В конце концов он все-таки не выдержал и обнял Джуда на прощание. На этот раз, в присутствии незнакомого человека, Джуд никак не отреагировал на объятия Кристофера.

– Послушай, теперь тебе будет хорошо.

– Когда я снова увижу тебя?

– Через двадцать четыре часа состоится слушание в суде. Закон не позволяет мне присутствовать на нем, но я сам приеду за тобой и отвезу тебя туда в патрульной машине.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– А завтра я пойду в школу?

– Нет, скорее всего, нет. Завтра как раз состоится слушание.

– А что это такое?

– Ну, официально это называется слушание по выявлению мотивов для предъявления иска. Это означает, что судья будет решать, есть ли основания для того, чтобы навсегда отлучить тебя от родителей. Перед этим к тебе зайдет окружной адвокат, он побеседует с тобой. Расскажи ему все, как и мне тогда, в школе.

Джуд с удрученным видом разглядывал своего приятеля-полицейского.

– Ну что ж, мне пора. Я на дежурстве, ты же знаешь.

Джуд кивнул.

Кристофер потрепал мальчишку по голове, поблагодарил миссис Биллинг и вышел. Открывая дверцу автомобиля, он бросил взгляд на дом И увидел, что Джуд замер у окна и молчаливо наблюдает за ним. В машине ему пришлось прежде высморкаться и прокашляться и только потом доложить по радиосвязи диспетчеру о результатах своей поездки.

По дороге в патронажную службу, где он должен был выяснить, когда планируется слушание в суде, Крис вдруг подумал о том, что за сегодняшний день парнишка ни разу не пустился в блатной жаргон. Испуг лишил его привычной бравады.

Вечером того же дня он позвонил Ли.

– Мне нужно тебя видеть.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Да, это… – А что, собственно, «это»? Опять его работа – неблагодарная, проклятая работа, требующая от него такого напряжения душевных сил. – …Это Джуд.

Не задав больше ни единого вопроса, она разрешила ему тотчас же приехать.

– Приезжай в любое время. Я весь вечер дома.

Он подъехал в половине девятого. На душе было тяжко, он испытывал острую потребность… потребность… а в чем – не мог выразить словами. В поддержке, может быть.

Она открыла ему дверь и, лишь только взглянув на его осунувшееся лицо, с тревогой в голосе спросила:

– Милый, что с тобой?

Даже не сняв куртки, он обнял ее и уткнулся в ее волосы. Она сомкнула руки на его спине, и они затихли так, в тускло освещенной прихожей, которая, кстати, неплохо просматривалась из гостиной. Там, где в кои-то веки не было слышно ни трескотни телевизора, ни возгласов Джои.

– Просто сегодня выдался день, без которого лучше бы в жизни обойтись.

– Что произошло с Джудом?

– Я назначил официальное слушание по факту отлучения его от родителей.

– А в чем дело?

Он рассказал ей о талонах на обед, кокаине, сцене в кабинете директора, о том, как отвозил Джуда в приют.

– Все дело в том, что даже после всего, что я знаю о мытарствах этого мальчика, я все равно не уверен что поступаю правильно.

– Но кокаин…

– Я знаю. Знаю. – Он нежно обнимал ее, ему необходимо было чувствовать ее тепло и близость, ощущать прикосновение ее рук. – Но я был у него дома, Ли, и знаю, каково там. Это дом, но он не похож на дома других детей. И все-таки другого не дано, и ты знаешь, что, если лишишься отца и матери, вряд ли отыщется кто-нибудь еще, кому будет до тебя дело. Сегодня я прочитал эту же мысль в глазах Джуда. Я почувствовал это, когда он бросился мне на шею. Я испугался, что она хрустнет. Потом он сказал: «Я хочу жить с тобой, Крис», а я вынужден был сказать «нет». Господи, Ли, ты бы его видела. Он сидел на этом жестком казенном стуле, словно маленький беженец, грязный, оборванный, вонючий. Зима, а он в тонкой курточке. Я уверен, что утром никто не накормил его завтраком… А у меня пустует одна комната, и я зарабатываю достаточно, чтобы нам хватило на двоих. Но что мне делать с двенадцатилетним мальчишкой, если я так часто работаю по ночам, а присматривать за ним некому?

Она ничего не могла ему ответить. Она лишь прижимала его к себе, слушала его хриплый шепот, понимая и сочувствуя ему.

– Предупреждают ведь остерегаться этого, не прикипать душой к детям, но ведь тогда надо не иметь сердца!

– Джуду сейчас тепло, сытно и уютно. Ты и так столько для него сделал!

Он вздохнул и, прижавшись подбородком к ее голове, закрыл глаза. Он пытался почерпнуть у нее сил, чтобы справиться с переживаниями, но в памяти вновь и вновь оживали тягостные воспоминания.

Помолчав, он произнес:

– Дети – это самое тяжелое в нашей работе. Не преступники, не проходимцы и даже не жертвы преступлений. Самое страшное – это дети.

– Я понимаю, – сказала она, поглаживая его по спине. – Грег всегда говорил то же самое.

– Пару лет назад, в первый год службы Грега в полиции, я получил сигнал из Северного округа, что кто-то заметил на улице маленькую девочку, которая шла босиком, совершенно одна. Был чудный летний день; около двух часов пополудни я отыскал ее. Ей было что-то около трех. Клянусь Богом, никто к ней в тот день даже не прикасался. Видно было, что одевалась она сама, бедняжка. Платьице грязное, трусиков под ним вообще не было, и потом эти босые ножки… а волосы спутаны и давно не видели расчески. Она шлепала по улице, волоча за собой лысую куклу. Я нашел ее за несколько кварталов от ее дома. Она просто вышла на улицу, и никто ее не хватился. Когда я остановил свою машину возле нее, она сосала пальчик и горько плакала. Увидев меня, она подбежала, протянула ко мне свои ручонки и прижалась ко мне так, что никто уже не смог бы оторвать ее от меня. Мне пришлось вызвать помощника, потому что она плакала, когда я пытался высвободиться – ведь мне нужно было вести машину. Я сам отвез ее в приют, и, когда стал передавать ее воспитательнице, она опять расхныкалась, отказываясь слезать с моих рук.

Он помолчал и потом добавил:

– На всю жизнь запомнил я тот день.

Он затих, и она сказала:

– Ты не должен казнить себя за то, что не взял Джуда к себе.

– Но это меня мучает. Я всегда вел себя с ним, как старший брат, а вот теперь чувствую себя так, словно предал его.

– У тебя слишком доброе сердце.

– Разве может быть сердце слишком добрым?

– Милый Кристофер, потому-то я и люблю тебя.

– О, Ли… – Он отстранился от нее, взял ее лицо в свои руки, обхватив его словно чашу, из которой собирался напиться. И поцеловал – за доброту и понимание, за красоту.

– Сегодня вечером я все думал, кто же мне нужен больше – любовница, мать или жена. Так что я пришел к тебе востребовать все вместе.

– Жена? – повторила она вслед за ним.

– Полицейским приходится многое взваливать на своих жен, а у меня жены нет. – Он погладил ее по щекам большими пальцами. – Спасибо за то, что ты рядом.

– Если я смогла хоть чем-то помочь тебе, я рада, но у меня были свои причины открыть тебе дверь, а они не совсем альтруистические. – Она приподнялась на цыпочки и, протянув руку, наклонила его голову. – Я думала о тебе весь день.

Они целовались, когда Джои, в носках, вышел из своей комнаты в коридор. Он зашел в гостиную с другой стороны и, сделав пару шагов, заметил в темной прихожей мать, которая замерла в чьих-то объятиях и с кем-то целовалась.

Он испытал странное ощущение, зародившееся где-то внизу живота. Волнение. Возбуждение. И вместе с тем приятную слабость, разлившуюся по ногам. С матерью был Кристофер, Джои почти не сомневался в этом, хотя все, что он смог разглядеть, – это рукава куртки и руки на спине и затылке матери. Впрочем, куртка эта была ему знакома. Левая рука Криса скользнула вниз и обхватила бедра матери. Она что-то прошептала, Джои не смог разобрать что, и раздавшийся в ответ мужской голос выдал в незнакомце Кристофера. Его руки накрыли ягодицы матери, и она еще теснее прижалась к нему. Джои видел такое в кино.

Он почувствовал, что заливается краской, попятился обратно в коридор и стоял там не шелохнувшись, стараясь остаться незамеченным. Он прислушивался к тихому бормотанию и долгим паузам в промежутках, потом следовал новый всплеск поцелуев и причмокиваний – такие звуки обычно издавал сам Джои, когда смаковал свои любимые блюда. Он вновь высунулся из-за угла и увидел, как рука Кристофера скользнула матери под свитер. Выступ арки мешал ему разглядеть все как следует, но он прекрасно знал, что Кристофер сейчас трогает ее груди. Боже! И это его мать? Неужели она все еще занимается этой ерундой? В ее-то возрасте? Ух ты, тогда, значит, они уже попробовали и все остальное. Джои мысленно представил себе «все остальное». От разбушевавшегося воображения и увиденного воочию его бросало попеременно то в жар, то в холод, он прерывисто дышал. В последний раз взглянул он на происходившее в коридоре, потом тихонько прокрался в спальню матери, где на тумбочке возле кровати стоял второй телефонный аппарат. Он бесшумно закрыл дверь, поднял трубку и в темноте, на ощупь, набрал номер, потом завалился поперек кровати и сказал:

– Эй, Денни, это Джои. Мне нужно поговорить с тобой об ужасно занятном дельце…

Глава 16

Судья вынес решение оставить Джуда в приюте до официального слушания в суде, которое было назначено на конец февраля, хотя и отклонил назначение Кристофера опекуном Джуда, сославшись на то, что интересы мальчика уже представляет окружной адвокат, а работник патронажа следит за условиями его жизни. Кристофер привез Джуда обратно в заведение миссис Биллинг и оставил там, пообещав, что они вместе будут ходить в спортзал по вторникам, как это и предусмотрено расписанием Криса, Джои Рестон решил, что не расскажет никому, кроме Денни Уитмана, о том, что видел в тот вечер. Если сказать Дженис – она тут же вмешается, и тогда конец всем этим довольно волнующим сексуальным сценкам, одну из которых он подглядел и, зачарованный, решил даже кое-что перенять для своих свиданий с Сэнди Паркер. Конечно, прежде ему нужно обсудить все это с Денни и быть уверенным в том, что если вдруг он решится позволить себе кое-какие вольности, то не спугнет свою подружку.

Дженис вернулась в колледж, а Ли жила ожиданием нового тайного свидания с Кристофером.

Как-то она позвонила ему и сказала:

– Джои записался в автошколу, хочет получить водительские права. Завтра в семь вечера он уйдет на пару часов. Что ты делаешь?

– Я свободен. Ты сможешь приехать ко мне?

– Да. – Она вздохнула с облегчением. – Только попробуй останови меня.

– И в пятницу у меня тоже выходной. Что ты делаешь в пятницу вечером?

– Ничего. А Джои идет на баскетбол.

– Два вечера подряд. Даже не верится, черт возьми!

– О, Кристофер, уже столько лет я себя такой не помню.

– Какой?

– Ты знаешь какой.

– Может, и знаю, но ты все равно скажи.

– Сексуально озабоченной. Возбужденной. Я думаю о близости постоянно. Наверное, мне следует испытывать чувство вины, но этого нет.

– А в чем ты должна винить себя?

– Я обманываю детей.

– Ты не права. Ты просто уделяешь часть своего личного времени мне, а им об этом не говоришь.

– Поразительно, как ты ловко все представил.

– Я уже говорил тебе: как только ты захочешь сказать им прямо, что встречаешься со мной, сразу же дай мне знать. Я приеду, и мы вместе откроем им правду.

– Нет, не сейчас, – поспешно сказала она. – Еще не время. Я хочу, чтобы еще хоть немного ты был только моим.

Повисло молчание, пока они мысленно представляли свою близость, радуясь своему счастью и удаче, испытывая сладкое томление в разлуке, как все новоиспеченные влюбленные.

– Мне бы хотелось быть сейчас рядом с тобой, – сказал он.

– И мне тоже.

– Ты в постели? – спросил он.

– Да. – Она звонила ему каждый вечер в одиннадцать, уже погасив свет в своей спальне. – А ты?

– Да, один, в темноте. Как ты одета?

– На мне самая что ни на есть уродливая, вылинявшая фланелевая рубашка. Ей уже, наверное, лет десять.

– Ты лежишь на спине?

– Нет, на боку, свернувшись калачиком.

– А ночная рубашка зажата между ног?

Этот вопрос поверг ее в трепет.

– Это и есть один из так называемых разговорчиков «с вывертами», о которых я слышала?

– Наверное, да, но я такими раньше не увлекался, так что не подумай, будто это у меня привычка. Только с тобой я такой смелый и откровенный. Так ночная рубашка зажата у тебя между ног?

– Да, – прошептала она, потом закрыла глаза и тяжело задышала, словно уже ощущала на себе его руки, видела его лицо, крепкие пальцы, тело, но пока их соединяло лишь многозначительное молчание, повисшее в телефонных проводах.

– Ли? – прошептал он наконец после долгой паузы.

– Да?

– Как проводишь Джои, не теряя ни минуты беги ко мне.

Она исполнила его просьбу. В семь ноль-семь она уже переступила порог его квартиры, а в семь ноль-девять на них обоих уже не было ни клочка одежды. Они не стали тратить время на то, чтобы добраться до спальни, а устроились прямо на полу в гостиной, где негромко звучало радио и возле дивана были зажжены две настольные лампы. В этот раз она ни на мгновение не устыдилась своей наготы при свете, каталась вместе с ним по полу, уступая его желаниям, охотно расставляла ноги, позволяя ему целовать самые интимные места, которые специально для этого заранее надушила.

Они впились друг в друга с жадностью диких животных: это было восхитительное естественное влечение двух живых существ после вынужденного одиночества. Они упражнялись в экзотических сексуальных позах, всецело отдавшись своей страсти.

Они стояли на коленях, лицом к лицу, когда вдруг она резко откинулась назад, запрокинув руки, выгнувшись в «мостике», и он подставил ей под спину свою руку.

Она с трудом могла говорить.

– Я чувствую тебя… прямо возле… сердца… Боже… Боже… Боже…

– Я никогда не думал, что ты такая.

– А я никогда и не была такой… раньше…

Он потянул ее за руку, и она поднялась так же свободно, как и до этого упала, и тут же впилась в него поцелуем, прижалась к нему всем телом, взъерошила ему волосы.

– Ли… Ли… мне до сих пор не верится, что я с тобой… и занимаюсь этим.

Ей было сорок пять, и она была свободна и раскованна, наверстывая упущенное за столь долгие годы.

Когда она кончала, он приглушил ее крик диванной подушкой, опасаясь, что услышат жильцы этажом ниже. Когда же он задергался в оргазме, она со счастливой улыбкой наблюдала за ним. В эти минуты он был прекрасен – даже и так, с отпавшей челюстью, запыхавшийся. Она коснулась его влажной брови, пробежала рукой по лицу, опустила палец в его полуоткрытый рот.

Они долго лежали на полу, ощущая под собой шершавую ткань ковра, удерживая друг друга рядом сплетением ног и взглядами. Над их головами бесшумно колыхалась ветка фикуса, попавшая в поток горячего воздуха из кондиционера. Басы, выплывавшие из радиоприемника, отражаясь от пола, эхом отдавались в их ребрах. За окном валил снег и бушевал ветер, но, нежась в шафрановом свете ламп, они чувствовали, как разливается в них благодатное тепло.

– Я даже не мог представить, что ты такая, – в изнеможении произнес он.

– Не знаю, что на меня вдруг нашло.

– Наверное, ты слишком долго ждала этого.

– Нет, тут что-то другое. Все это так не похоже на меня.

Он коснулся ее нижней губы, чуть сдавил ее и отпустил, возвращая к естественным очертаниям.

– Когда я впервые задумался о тебе в сексуальном плане, мне казалось, что ты должна быть предельно сдержанна и даже строга.

– Так оно и было раньше. Ты изменил меня.

– И как мне это удалось?

– Не знаю. Ты просто… – Она перекатилась на спину, груди ее опали, и его свободная рука тут же потянулась к ним. – Вдруг появился ты – тридцатилетний, сильный, превративший меня в сексуально озабоченную особу, – меня, такую… ну, как бы это сказать, практичную и деловитую, что ли… И я теряю контроль над собой, на работе только и думаю о том, как бы удрать поскорее из магазина, чтобы встретиться с тобой и заняться любовью. День, проведенный без тебя, кажется мне месяцем.

– Со мной то же самое. Но дело здесь не только в сексе. Ты меня интересуешь не только как партнерша в постели.

– А как же еще? – спросила она, лениво растянувшись на спине, в то время как он кончиком пальца выписывал контуры ее ребер, скользил вокруг соска, потом спускался к пупку, забираясь в его круглую впадинку, выныривая, чтобы опять устремиться вверх, к грудям.

– Помнишь в первый день Нового года, когда ты пришла ко мне в полдень и мы не смогли заняться любовью, я был счастлив уже тем, что ты сидишь на моем колене, в лучах солнца. Или, например, когда на работе особенно достается и я могу прийти к тебе за советом и утешением, как это было вчера, когда я отвез Джуда в тот приют… Все это тоже очень важно для меня. И эта сторона наших отношений так же хороша, как и то, чем мы занимаемся сейчас.

Лениво улыбнувшись, она повернулась к нему, так что ее груди обрели прежнюю пышную форму и уютно поместились в его пригоршни.

– Неужели так же хороша? – поддразнила она.

– Ну нет, – ухмыльнувшись, поспешил добавить он, – почти так же.

Она тихонько хихикнула от удовольствия и перекатилась на живот, так что теперь они лежали лицом к лицу, и она легкими движениями пальцев приподнимала волосы на его затылке, вглядываясь в черты его лица, и постепенно ее смех растворялся в подступившей волне желания.

– Для меня тоже, – прошептала она.

Она чуть приподнялась и, слегка навалившись на него, начала целовать столь же нежно, сколь и страстно.

– Ты дал мне столько счастья, – сказала она и порхающими пальцами, словно перебирая струны лютни, откинула упавшие ему на лоб пряди волос.

– Я рад.

– И, знаешь, что я тебе скажу?

Он молча ждал, пока она продолжит.

– Я твердо убеждена в том, что качество отношений определяется тем, как проходит время после сексуального общения. А что ты думаешь?

Он же думал о том, что хочет провести остаток жизни с этой женщиной. Обняв ее за шею, он выдохнул ее имя: «О, Ли…», крепко прижал ее к себе, и невысказанное прозвучало громче любых слов, которые он мог произнести в ответ.

Этой ночью во сне она видела Грега – всего лишь в третий раз после его смерти. Он явился на какое-то мгновение: войдя на кухню, поправил на голове красную кепку и, улыбнувшись, сказал: «Я починил этот шланг, мам». Она проснулась сама не своя. Сердце билось гулко, словно удары молотка сыпались на изголовье ее кровати, напоминая о том, что Грег на самом деле мертв и она никогда не услышит его голоса, не увидит его лица.

Она коснулась вещей, ее окружавших, – чтобы убедиться в том, что не спит; пощупала свой лоб.

Что означал этот сон? И почему он пришел именно сегодня, после того как она побывала у Кристофера? Неужели для того, чтобы лишний раз напомнить, что на самом деле Кристофер заменил ей сына?

В тот же день, все еще под впечатлением от увиденного во сне, Ли получила второе напоминание о Греге – позвонил Нолан Стиг.

– Привет, – непринужденно сказал он, – звоню просто так, узнать, как поживаете.

Его голос наполнил ее щемящей тоской. Ее всегда трогала отзывчивость этих ребят – друзей Грега, которые до сих пор звонили ей, не забывая о том, что некогда она была частью их жизни. Милый, внимательный Нолан – как приятно сознавать, что он, верный друг Грега, и сейчас продолжает заботиться о его семье. Минут десять они поговорили о работе Нолана, автошколе Джои, возвращении Дженис в колледж, о погоде нынешней зимы. Наконец, когда были исчерпаны уже все темы, кроме главной, о которой оба все время думали, Нолан сказал:

– Не знаю почему, но я сегодня так много думаю о Греге.

Какое облегчение, что можно наконец в открытую говорить о нем.

– О, Нолан, я тоже… прошлой ночью я видела его во сне.

– Мне он никогда не снится. А я бы очень хотел. Так здорово опять увидеть его.

– Даже не верится, что ты позвонил именно сегодня, когда мне это было так необходимо. Не каждый поймет, что мне все еще хочется иногда поговорить о нем с кем-нибудь.

– Он всегда был моим другом. Наверное, нескольких месяцев мало, чтобы смириться с его утратой. А уж сколько времени потребуется вам – даже не представляю. Я рад, что именно с вами могу говорить о нем.

После разговора Ли погрузилась в воспоминания о прошлом, к которым примешивалась и грусть настоящего, и острая жалость к самой себе. Звонок Нолана оживил в памяти яркие образы двух мальчиков, связанных годами дружбы: вместе в начальной школе, потом – в средней, как сейчас Джои, старшие классы, у обоих – свидания с девочками, увлечение спортом, первые автомобили стоят во дворе их дома, – мальчики раздеты до пояса, подставив спины солнцу, бережно протирают стекла, от рева автомагнитол дрожат листья на деревьях. Еще не раз в этот день милые сердцу картинки прошлого вызовут у нее горькие слезы и невольную улыбку и в конце концов примирят ее с неизбежностью.

Но судьба, словно решив взорвать обретенный ею за эти полгода некоторый душевный покой, уготовила еще одно испытание. В тот вечер, возвращаясь с работы домой, она включила в машине радио, и – надо же такому случиться – в салоне разлилась мелодия Винса Джилла «Когда я зову тебя». Шанс застать именно эту мелодию в те пять минут, что она тратила на дорогу домой, был ничтожно мал. И все же… из холодных стереоколонок хлынули печальные звуки – третье, и самое болезненное, напоминание о Греге.

Музыка… Она разбередила душу. Эта песня была самым последним увлечением Грега, и вот сейчас ее слушали по всей Америке, и в каждом человеке она пробуждала добрые, романтические чувства. Но только не в Греге. Грег ее больше не услышит. Интересно, что чувствовал он, когда слушал ее? О ком он думал? Была ли у него девушка, которую он любил и потерял и по которой тосковал? Девушка, на которой он мог бы когда-нибудь жениться? Иметь с ней детей? Быть счастливым?

Мелодия вновь воскресила в ее душе мысль, которую она гнала от себя все эти семь месяцев:

Если бы только…

Если бы только…

Если бы только…

Она расплакалась уже в дороге, так и не дотянув до дома. Джои на кухне был занят макаронами – он как раз закладывал их в кипящую воду, когда она вошла.

– Будешь макароны с сыром, мам? Тогда поторопись. Я должен быть в… – В лице его промелькнул испуг, когда он увидел ее слезы. – Мам, что-то не так?

Он кинулся к ней, и они обнялись.

– Грег, – пожаловалась она, – мне сегодня его ужасно не хватает.

Он крепче прижал ее к себе.

– Мне тоже. Интересно почему.

– Не знаю. Нолан звонил. Сказал то же самое.

– Почему вдруг мы все подумали о нем в одно и то же время?

– Кто знает? Ритмы Земли, биоритмы, расположение звезд. Мы думаем, что уже оправились от горя, а выясняется, что еще очень далеки от этого.

– Да, – произнес он надтреснутым голосом, уткнувшись ей в волосы. – Проклятье!

Она погладила его по спине, печально улыбнулась и повторила вслед за ним:

– Да… вот уж воистину проклятье.

За последние полгода Джои перерос ее почти на целую голову. Мысль об этом добавила ей грусти: скоро и он станет взрослым и покинет ее. Она с трудом заставила себя не думать об этом.

– Ну что ж. Ты, кажется, намекал на макароны с сыром? – Она достала несколько салфеток и протянула пару Джои. Оба высморкались, утерли глаза, и она, повернувшись к плите, успела ее выключить, прежде чем кипевшие макароны перелились через край кастрюли. – А тебе в семь тридцать надо быть в школе.

– Да, – без особого энтузиазма сказал он. – Анока играет с Кун-Рэпидз. Это величайшая схватка года.

Она взяла его лицо в свои ладони и нежно чмокнула.

– И очень скоро мне уже не придется отвозить тебя на такие мероприятия.

– Сегодня вечером нас отвезет мама Денни.

– Хорошо. А теперь давай-ка приготовим сырный соус.

Когда Джои ушел, она убралась на кухне и переоделась в голубые джинсы и пуловер. В доме было очень тихо. Лишь посудомоечная машина напоминала о себе: тум-тум-тум, извергая лимонный аромат кипящего моющего раствора. Домашние растения нуждались в поливке, но ей вдруг стало мерзко на душе от одной мысли о том, что придется полить еще хотя бы один цветок, коснуться хотя бы одного листочка после того, как целый день – да что там день – дни и годы занималась этим. Внезапно она ощутила жгучую тоску по Дженис, даже сдавило грудь – и что это она так расчувствовалась? Она, которая уже свыклась с отсутствием дочери.

Ли набрала номер телефона Дженис, но никто не ответил: пятница, вечер, и как же такой молодой, здоровой, хорошенькой девице не веселиться где-нибудь с друзьями? Ли повесила трубку, облокотилась на кухонный прилавок и ткнула пальцем в макароны с сыром, которые остывали в пластмассовом блюде.

Тык… тык… тык…

Сдерживаясь изо всех сил…

Сдерживаясь… сдерживаясь…

Пока жестокие рыдания наконец не прорвались наружу и она не рухнула на прилавок, уронив руку на блюдо с макаронами.

Кристофер приехал, когда она уже утирала лицо. Он вошел, держа в руке две взятые напрокат видеокассеты и красную коробку с пирогом из кондитерской на Бэйкерс-сквер.

Он задал тот же вопрос, что и Джои до этого.

– Ли? Что-то не так?

Она шмыгнула носом и сказала:

– А, глупости.

Он отложил в сторону кассеты и пирог.

– Какие еще глупости? Иди-ка сюда…

И вместо этого сам подошел к ней, обнял, прижав к холодному нейлону куртки, пропитанному запахами зимы. Нежно обхватив ее шею, коснувшись губами ее лба, он вновь спросил:

– Какие глупости?

– Грег, – только и вымолвила она, захлебываясь в новом потоке слез.

Он был единственный, кто ничего не сказал, и именно это молчание подействовало на нее магически. Ей просто нужно было, чтобы он, этот мужчина, держал ее в своих объятиях, любил, покачивал, ласкал. Утешения других она тоже принимала с благодарностью, но весь сегодняшний день она ждала именно этой минуты – когда сможет свернуться клубочком в его руках и обрести успокоение. Он действительно стал для нее незаменимым. Так же, как когда-то он в тяжелые минуты своей жизни пришел к ней за утешением, так теперь она тянулась к нему.

Он позволил ей вволю поплакать, потом развернул и медленно повел в гостиную, где они сели на диван, в темноте, слегка разбавленной розоватым светом, проникавшим из кухни. Она тесно прижалась к нему, свернувшись, как змейка в густой траве, и он положил ее ноги к себе на колени, коснулся щекой ее волос.

Вскоре она уже смогла рассказать ему, как прошел день, о том, что навеяло такую тоску: о своем сне, звонке Нолана и любимой песне Грега. Она призналась в том, что, к сожалению, вовсе не избавилась от своей боли.

– Наверное, я все еще принадлежу к категории «особо ранимых», как говорят. Хотя прошло уже столько времени.

– Кто так говорит?

– Книги, журналы, люди, выступающие в ток-шоу. Все они говорят, что должно пройти много времени, прежде чем ты сможешь смириться с утратой и изменить что-то в своей жизни.

– Ты хочешь сказать, что и я так считаю, что я всего лишь жалею тебя?

– О, Кристофер, я сама не знаю, что хочу сказать. Я просто думала, что самое худшее позади, вот и все. А прошло целых семь месяцев, и вновь такая острота страдания. Все возвращается на круги своя.

– Едва ли. Ты с тех пор очень изменилась.

Его здравомыслие, как всегда, придало ей уверенности в себе.

– Может, ты и прав. Но в глубине души я сознаю, что все еще склонна к меланхолии и мелодраматическим сентенциям. Хотя все это и не похоже на мелодраму. Просто я чувствую, что во мне навечно поселилась боль.

Он прекрасно понимал, что на самом деле произошло с ней сегодня. Она столкнулась с очередным приступом тоски, и спасовала перед ним, и тотчас нахлынули сомнения – а не явились ли ее сексуальные «фантазии» болезненной реакцией израненной души? Может быть, их отношения – всего лишь жажда вырваться из цепких лап пережитого кошмара, провозгласить превосходство жизни над смертью? Не обманывают ли они себя, заверяя друг друга в своей любви, которой на самом деле и нет, и любовные признания – лишь попытка оправдать свои постельные игры? И, когда уйдет в прошлое долгий период траура, не станет ли очевидным, что они просто использовали друг друга, пытаясь совместно преодолеть эту тягостную полосу их жизни?

– Знаешь, Ли, ты не одна такая ранимая. А я какой, по-твоему?

Она сидела не шелохнувшись, не убирая ног с его коленей, положив руку ему на грудь, чувствуя, как ровно бьется его сердце.

– Тебе не приходило в голову, что финал наших отношений может оказаться очень болезненным для нас обоих?

Он промолчал.

– Когда мы расстанемся, каждый потеряет своего лучшего друга. Не правда ли? – еле слышно спросила она.

Он словно окаменел.

– Ты, кажется, безнадежно уверена в том, что этому придет конец.

В голове ее пронеслись привычные уже сомнения: Его возраст. Ее возраст. Мама. Дженис. Да разве возможен любой другой финал? Конечно, в один прекрасный день все рухнет.

– Для тебя это просто временное отвлечение, Ли? – спросил он.

Настала ее очередь промолчать.

– Так? – настаивал он. И, не дождавшись ответа, продолжил: – Ты ждешь, когда пройдет это твое безрассудство, и надеешься избежать осложнений со своей семьей?

Она резко отстранилась, силясь в темноте рассмотреть его лицо.

– Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

Он поднял голову и посмотрел на нее.

– Знаешь, что я тебе скажу, Ли? Это первая ложь, которую я от тебя услышал.

Вспыхнув, она вскочила с дивана, но он схватил ее за руку и вернул на место.

– Забудь об этом, – сказал он. – Сейчас не время обсуждать это, после всего, что ты пережила сегодня. Я принес пирог. Хочешь съесть кусочек? Он с сыром и яблоками.

– У меня нет настроения.

Она встала, на этот раз не встретив сопротивления с его стороны, и вышла из комнаты. Он вздохнул и, неохотно сдвинувшись к краю дивана, облокотился на колени и какое-то время сидел задумавшись, прежде чем встать и последовать за ней на кухню.

Она уже убрала оставленные Джои макароны с сыром и стояла возле мойки, уставившись в темное окно.

– Ли, – с раскаянием в голосе произнес он, коснувшись ее затылка.

Ли напряглась.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – спросила она.

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Как только о наших отношениях станет известно всем, все изменится, а я не хочу этого.

– Хорошо. – Он убрал руку. – Хорошо. Я просто подумал, что было бы легче сказать им правду. Тогда бы нам не пришлось больше прятаться.

Они стояли на кухне, избегая смотреть друг на друга, мучимые вопросом, чего же они оба на самом деле хотят. Завязать роман оказалось не самым сложным делом; его продолжение требовало гораздо больших сил. Если это было всего лишь увлечением и не более, тогда ни к чему ее детям и знать о нем. Если же все гораздо серьезнее, то говорить об этом все равно еще слишком рано.

– Хочешь, чтобы я ушел? – спросил он.

– Нет.

– Тогда чего ты хочешь?

– Я хочу… – Она обернулась, и он увидел выражение растерянности на ее лице. – Я хочу быть открытой и бесстрашной, но у меня не получается. Оказывается, мамин вопрос: что скажут люди? – мне тоже небезразличен.

Он пристально смотрел на нее, в глубине души понимая ее сомнения и в то же время протестуя против ее нежелания пренебречь чужим мнением ради их любви. Он был готов противостоять людской молве, почему же она так нерешительна? И все-таки понимал и это. Она уже потеряла мужа и сына. И не хотела терять теперь и дочь: ведь кто знает, что выкинет взбалмошная двадцатитрехлетняя девица, узнай она, что ее обскакала собственная сорокапятилетняя мать. Да и что скажут родители Ли, ее сестра?

У него не было ответов на эти вопросы, так что он предпочел заняться пирогом. Открыв дверцу шкафа, он достал две тарелки, отрезал два куска пирога, нашел вилки и отнес все это на стол. Усевшись спиной к ней, он с невозмутимым видом отправил в рот кусочек. Пирог отдавал горечью.

– Ты не собираешься попробовать? – спросил он.

Наконец и она подошла к столу, села, взяла свою вилку и подцепила кусок пирога, но опустила руки, так и не притронувшись к нему.

Он вглядывался в ее опущенное лицо, глаза, избегающие его взгляда, упрямый подбородок, рот, который опять подрагивал – и это после того, как она и так целый день проплакала. Черт возьми, он вовсе не собирался доводить ее до слез.

– Ли, – вымученно произнес он, – прости меня.

Когда она подняла на него взгляд, он увидел застывшие в ее глазах слезы.

– Я люблю тебя. Не стоит расстраиваться из-за сегодняшнего вечера. Я виноват.

Они одновременно выронили вилки и бросились друг к другу в объятия. Сердца их разрывались от любви и страха, и еще от сознания того, что боль, которую они оба предвидели, уже давала о себе знать.

– Боже мой, – с отчаянием в голосе воскликнул он, – я же люблю тебя.

– Через полчаса вернется Джои, – сказала она. – Нам надо поторопиться.

Он подхватил ее ка руки и отнес в спальню. Ласки их были проникнуты особой нежностью, поскольку в них присутствовал новый оттенок: извинение. Им были окрашены их прикосновения, шепот, взгляды.

Кристофер каялся в том, что вместо облегчения принес ей в этот вечер новые слезы; Ли было стыдно за то, что он оказался прав в своих подозрениях: она и в самом деле иногда была склонна думать о том, что переболеет им до того, как обо всем узнают дети.

В последующие недели их примирила сама жизнь. Она щедро дарила им счастливые минуты близости, спасая от самих себя, потому что в такие моменты собственное «я» отступало на второй план. Конечно, о нем не забывали, но это проявлялось лишь в том, что они с радостью отдавали себя друг другу.

О той, первой размолвке очень скоро забыли.

Они выкраивали часы для свиданий.

Экономили обеденное время.

они научились заниматься любовью, укладываясь в десять минут и даже меньше. Правда, иногда секс уступал место доверительным беседам. И именно дружба, крепнувшая с каждым днем, наполняла их отношения особым смыслом.

«Секс, – говаривали они, – что ж, секс есть секс. Но, надо признать честно, в сексе любая пара может достичь совершенства. А вот остаться при этом еще и друзьями – это гораздо сложнее».

Возможно, они переоценивали значение дружбы, но первая ссора здорово напугала их обоих.

Однако чувства более глубокие, нежели дружба, не давали Кристоферу покоя, и однажды утром он решился на серьезный разговор.

Джои в тот день ночевал с Уитманами в мотеле, где они праздновали пятнадцатилетие Денни. Впервые Кристофер проснулся на рассвете в постели с Ли.

Он открыл глаза и увидел ее рядом – она лежала на животе, левую руку засунув под подушку, правой упираясь в деревянную спинку кровати. Рассвет был серым, и его тусклые блики, словно испанский бородатый мох, обволакивали ее обнаженные лопатки, руки и лицо. Лишь темные ресницы выделялись на фоне этого унылого бесцветия. Рот ее был приоткрыт, но она, казалось, не дышала. Виден был ее левый глаз. Под нижним веком залегла крохотная складочка, вобравшая в себя первую утреннюю тень, у носа виднелась другая, которая вела к уголку рта. Пока Кристофер разглядывал ее, шевельнулся большой палец ее правой руки, потом левая нога под одеялом. Этот большой палец – мозолистый, похожий на лопатку, – хранил под своим коротким ногтем следы вчерашнего труда. Кристофер вдруг поймал себя на том, что ему начинала нравиться ее щепетильность в отношении своих рук, как полюбил он и сами руки ее – натруженные, запачканные, испещренные царапинами от возни с землей, окрашенные хлорофиллом.

Он перевернулся на живот и принял такую же позу, как и она: подмяв под щеку подушку, согнув ногу в колене. Подкравшись рукой к изголовью, он притронулся к ее руке. Она сладко спала и не ощутила его прикосновения. Большим пальцем он потер шершавую подушечку ее пальца, продолжая любоваться ее лицом. Он хотел иметь право каждый день просыпаться возле нее. Он мечтал о том, чтобы всю оставшуюся жизнь по утрам, едва открыв глаза, он видел ее шершавые руки и непослушные волосы, ее мягкие губы.

Он терпеливо ждал, пока она проснется, чтобы сказать ей об этом. Рассвет, набирая силу, подкрашивал в теплые тона ее волосы и кожу. Волосы побронзовели, на обнаженных плечах проступили рыжеватые веснушки.

Она открыла глаз и увидела, что он разглядывает ее. Приподняв голову, она зажмурилась и яростно потерла под носом, потом вновь устремилась к подушке. Уткнувшись в нее, она улыбалась ему.

– Доброе утро, – пробормотала она.

– Доброе утро.

– Ты разглядывал меня.

– Мм… хм…

– И как долго?

– Всю ночь. Не хотел терять ни минуты.

– Обманщик.

– Только с рассвета.

– Ммм…

Было видно, что она хотела еще поспать, и он решил не мешать ей. Сердце его учащенно билось, он все думал, как лучше задать мучивший его вопрос, опасаясь услышать «нет», что будет означать конец их отношениям. Он думал и о том, что долгие годы ему даже в голову не приходило заняться поисками спутницы жизни, и вот нежданно он нашел ее в той, кого менее всего мог представить в этой роли. Тридцать лет жизни вдруг спрессовались в один решающий миг, от которого зависела судьба. Ему казалось лишним подыскивать заранее слова, поскольку он считал, что самое главное в этой ситуации – найти верный момент, а что до слов… черт возьми: тут бы хоть что-нибудь пробормотать – так бьется сердце и так дрожишь от страха получить отказ.

Она, похоже, опять погрузилась в сон, и все это время он не выпускал ее пальцев, и волнение сдавливало грудь, подступало комом к горлу.

Боже, а если она скажет «нет»? Разве найдет он когда-нибудь другую женщину, которая могла бы сравниться с ней?

Она шевельнулась.

– Ли? – тихо позвал он.

Открылся ее левый глаз. Рыжеватая радужная оболочка была испещрена темными прожилками, словно цветок тигровой лилии.

– Хм?

Он привстал с подушки, взял ее правую руку и поцеловал у основания большого пальца. Страх сковал его; он так долго не мог вымолвить ни слова, что она спросила:

– Что, милый?

Уставившись на их сплетенные руки, он наконец выпалил:

– Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой.

Она оторвала от подушки голову. Теперь ее лицо было хорошо видно: глаза широко раскрылись, и в них бушевали испуг и изумление, растерянность и восторг, – О, Кристофер, – сказала она, привалившись к спинке кровати, прикрывая простынями обнаженные груди. – Я боялась, что рано или поздно ты заведешь этот разговор.

– Боялась? Я говорил, что люблю тебя. Ты сказала, что любишь меня. Почему же ты боишься?

– Нас разделяют пятнадцать лет.

– Мы об этом знали с самого начала, и тем не менее это нас не остановило.

Он тоже сел рядом с ней, вытянув ноги, подложив под спину подушку. Одеяло прикрывало его ноги и бедра.

– Тебе придется долго объяснять мне, почему это имеет хотя бы малейшее значение.

– Ты прекрасно знаешь все доводы.

– Например?

Когда она упрямо отказалась назвать хотя бы один, он сделал это за нее.

– «Что скажут люди?» – может, мы с этого начнем?

– Хорошо, давай. – Она повысила голос. – Только учти, что меня не так уж беспокоит мнение окружающих. И дело даже не в моих родителях, сестре или Джои. Для меня важно мнение Дженис. Давай начнем с нее.

– Позволь мне напомнить тебе то, о чем я уже не раз говорил. Никогда – ни словом, ни жестом, ни намеком – я не обнадеживал Дженис. Несколько раз после смерти Грега я обнял ее, но тогда все друг друга обнимали, так что это не считается. Никогда я не делал тайны из того, что встречаюсь с тобой. И, положа руку на сердце, ты и сама ни разу не скрыла этого от детей и других.

Она слегка прикусила большой палец.

– Я прав? – настойчиво спросил он.

Обеими руками она обхватила колени и еле слышно ответила:

– Прав.

– Более того, бывали случаи, когда ты прямо спрашивала своих детей, не возражают ли они против наших встреч, не правда ли?

– Да.

– Как в канун Нового года, например?

– Так.

Выложив свои доводы, он продолжал:

– Чувства, которые Дженис, как ей казалось, испытывала ко мне, не были взаимными. Если ты воспитала своих детей именно так, как мне представляется, дочь твоя должна понять, что ты тоже имеешь право на счастье, и благословит наш союз. А если нет… – Он развел руками. – Что ж, если случится худшее, тогда и будем думать. Как говорится, будем решать проблемы по мере их поступления.

– Но для Дженис это будет страшным ударом. Подумай только – она призналась мне в своих чувствах к тебе. Она покупала тебе билеты на бейсбол к Рождеству. Она открыто напрашивалась пойти вместе с тобой на матч.

– А что – мы с тобой виноваты в этом? Неужели нам нужно расстаться из-за того лишь, что в меня влюблена Дженис? Я согласен, она, наверное, будет шокирована этой новостью, но со временем смирится. Итак, какие еще возражения у тебя имеются?

– Это не возражения, Кристофер, это здравый смысл.

– Хорошо, что еще подсказывает тебе здравый смысл?

– Мне не нравится твой тон.

– А мне не нравится твой ответ!

– И вообще мне все это неприятно! Мы никогда раньше не ссорились.

– Черт возьми, Ли, это неизбежная реакция мужчины, когда женщина отвергает его. Он просто начинает бороться за нее!

– Хорошо, – сказала она, сжав руками бедра, словно выпуская из них воздух. – Хорошо.

Простыня соскользнула с ее грудей. Она вернула ее на место и зажала под мышками.

– Можно не принимать во внимание все, что со временем может измениться. Но от разницы в возрасте никуда не уйдешь. Она будет существовать всегда.

– Я и не хочу, чтобы она исчезала. Я люблю тебя такой, какая ты есть, ты любишь меня таким, каков я, и я не вижу причин, почему наши чувства должны измениться с годами.

– Но, Кристофер… – Покачав головой, она, вдруг утомившись, прекратила дальнейший спор.

– «Но, Кристофер, а как же дети?» Ты это собиралась сказать, не так ли?

Взгляды их встретились, и он заметил, что в глазах ее постепенно угасает злобный огонек. Он почувствовал, что и сам успокаивается, но понимал, что вопрос о детях будет самым сложным.

Он постарался быть предельно искренним.

– Я не хочу детей, Ли. И никогда не хотел. Я уже говорил тебе об этом. Еще в детстве я усвоил, что не хочу подвергать этих несчастных крошек испытаниям, через которые прошел сам. А когда вырос и стал потом полицейским, я столько насмотрелся на бедных, нелюбимых, голодных отпрысков, что решил для себя окончательно: никогда не иметь детей.

– Но твои дети не были бы бедными, нелюбимыми и голодными. Из тебя получился бы такой хороший отец, – взмолилась она.

– Я могу с таким же успехом быть хорошим отцом твоим детям, если женюсь на тебе. Если не Дженис, то Джои уж точно. Я уже полюбил его, и, если не ошибаюсь, и он проникся ко мне. С тех пор как умер Грег, я уже и так выступаю в роли отца Джои, а если мы поженимся, это закрепится официально.

Она знала, что в отношении Джои так оно и есть: мальчик просто смотрел ему в рот.

Кристофер торопился продолжить:

– И ты забыла о Джуде. Я дал себе обещание заботиться о нем, пока он не получит диплом об окончании школы и твердо не встанет на ноги. Ему необходима моя поддержка. Так что у меня будут довольно обширные отцовские обязанности… и, ты права, я думаю, что хорошо справлюсь с ними. А что до Дженис, то не думаю, что она найдет во мне отца, и вряд ли ей это нужно. Она взрослая. Но я смогу стать опорой для вашей семьи и занять место, пустующее со смерти Билла. Я знаю, что должно пройти время, прежде чем Дженис привыкнет к этому. Но и она полюбит какого-нибудь парня, полюбит по-настоящему и тут же забудет, что когда-то глядела в мою сторону. А увидев, что ты счастлива, будет счастлива тоже.

Ли откинулась на спинку кровати и закрыла глаза. Какая сладость и в то же время горечь в том, что они нашли друг друга и полюбили. Какая несправедливость в том, что такая случайная цифра – пятнадцать – разделяет их и встает преградой на пути к счастью. Она любила его – в этом у нее не было ни малейших сомнений, – но ведь любовь предполагает и ответственность за судьбу своего избранника. Он же был слишком молод, чтобы всерьез думать о прозе жизни, так что именно ей, умудренной опытом, надлежало позаботиться о его благе.

Она посмотрела на него.

– В твоих устах все кажется таким логичным.

Он взял ее руку и положил на простыни. Голос его прозвучал тихо, когда он ответил:

– В любви нет никакой логики, во всяком случае, в любви моей к тебе. Я просто… – Он покачал головой. – Черт возьми, я просто был сражен. Внезапно. Наповал. Это было какое-то наваждение. Вот женщина, с которой я хотел бы прожить остаток своей жизни. Когда я впервые осознал это по-настоящему, я был ошеломлен, но не потому, о чем ты подумала. Меня никогда не волновало то, что ты старше или что скажут люди. Я тогда испугался, потому что знал: когда придет день и я попрошу твоей руки, я услышу от тебя именно те слова, что ты только что произнесла.

Он вновь уставился на их сплетенные руки, и она видела, что он раздавлен ее отказом. В этот момент она почувствовала такой прилив любви и нежности к нему, что даже позволила своему воображению нарисовать себя в роли его жены и представить, как все ее близкие и знакомые радуются ее счастью. Но слишком многое противостояло этой идиллии.

– Пожалуйста, пойми, Кристофер… я должна тебе это сказать. Я – женщина, созданная для семьи, я привязана и приговорена к ней. Лишить тебя счастья иметь своих детей, которые могли бы принести тебе столько радости, – это, как мне кажется, эгоизм, но не любовь.

– Я говорил тебе, Ли… – Он поймал ее взгляд и сказал с хладнокровной уверенностью: – Я не хочу иметь своих детей.

– Все хотят иметь детей.

– Ошибаешься. Ты не можешь судить обо всех.

Она вздохнула, глубоко и тяжко, плечи ее поникли, взгляд устремился к подножию кровати. Он провел большим пальцем по ее ладони и сказал:

– Пятьдесят процентов американских семей уже не традиционны, ты знаешь об этом? Пятьдесят процентов. Так войдем в их число.

Может, так оно и было, но ей вдруг стало не по себе от такой статистики. Пятьдесят процентов… пятьдесят. Боже, что же случилось с этой страной?

Они долго молчали, погруженные в свои мысли. Он чувствовал, как от разочарования к горлу подступает ком. Она же думала о том, что ее согласие может стать роковой ошибкой, когда, спустя годы, она состарится и он начнет сожалеть об упущенных возможностях, о том, что не женился на молодой женщине, не обзавелся собственными детьми. Может, это произойдет и гораздо раньше, когда ее сексуальной активности заметно поубавится. Еще десять лет, а может, и пять – и она вступит в полосу климакса, в то время как он достигнет пика зрелости, она станет для него тяжкой обузой. Ей казалось, что принять его предложение значило бы переступить некий порог нравственности, поступить по отношению к нему неблагородно.

– О, Кристофер, – вздохнула она, – я не знаю.

Когда он заговорил, в голосе звучали нотки мольбы.

– Может быть, мы ляжем, Ли? Пожалуйста. Ведь это наше первое утро, когда мы проснулись в одной постели. Ложись на свою подушку, я лягу на свою, и, пока мы говорим, я буду держать тебя в своих руках.

Она уступила его нежным уговорам и позволила ему уложить их подушки рядом. Укрывшись простынями, они прижались друг к другу, поглаживая друг друга по спине, хотя ласки эти были, скорее, утешением, нежели прелюдией к близости.

– О, Кристофер, – вздохнула она, радуясь тому, что вновь ощущает теплую наготу его тела, но по-прежнему думая об их будущем. – Извини, что я рассердилась на тебя, но ты просишь меня принять такое трудное решение.

– Неужели ты не видишь, – сказал он, – как тесно переплелись наши жизни? Ведь я делаю в твоем доме все, что положено делать мужу. Помогаю купить елку к Рождеству. Устанавливаю ее. Чиню шланги и выравниваю стиральную машину, подстригаю газон на лужайке, провожу воспитательные беседы с твоими детьми, когда они взваливают на тебя свои обязанности. Я утешаю тебя, когда ты грустишь, занимаюсь с тобой любовью, когда ты весела, и даже иногда сажусь во главе стола, и тебе это нравится – только не говори, что нет. Я сажаю твоего сына за руль, впервые в его жизни, хожу смотреть его игру в футбол, и именно я прибегаю к тебе в полночь, когда ты сходишь с ума, думая, что с сыном что-то случилось. И помни, пожалуйста: я ведь делал все это бескорыстно. Я не собирался вторгаться в твою семью, но ничего не поделаешь: это случилось. И говорить о том, что брак наш не удастся… да я ни за что не поверю в это, Ли.

– Я никогда и не говорила этого. Я имела в виду лишь то, что существуют обстоятельства, препятствующие нашему союзу.

– Жизнь полна препятствий. Но они для того и существуют, чтобы их преодолевать.

Это мудрое изречение было вполне и в ее духе. Теплые ладони Кристофера продолжали гладить тело Ли, своей нежностью словно убеждая ее согласиться. Боже, до чего же приятно было лежать рядом с ним, чувствовать, как нарастает его возбуждение. Как легко было бы сказать «да» и всю оставшуюся жизнь наслаждаться этими восхитительными мгновениями утреннего пробуждения. Она так много лет просыпалась по утрам одна! А ведь мужчины и женщины созданы для того, чтобы быть вместе. Она вдруг представила, что объявляет матери о своем замужестве, но резко прогнала прочь эту мысль, не желая думать об этом сейчас, когда ей было так сладко от прикосновения его рук, от его запаха и тепла.

– Скажи мне, – сказал он, заглядывая ей в глаза, – если бы не было никаких пресловутых обстоятельств – ни разницы в возрасте, ни влюбленности Дженис, ни общественного мнения… Если бы речь шла только о тебе и мне, о том, каким ты меня знаешь и любишь, о том, что и я тебя люблю… тогда ты вышла бы за меня замуж?

Она посмотрела в любимые голубые глаза и ответила так, как подсказывало сердце.

– Да, я бы стала твоей женой… но, Кристофер, жизнь – это не…

Он приложил палец к ее губам, не дав ей договорить.

– Вот и все… ты сказала самое главное. Да, ты бы вышла за меня замуж. Ты хочешь этого. А теперь хотя бы на какое-то время примирись с этим. Хорошо? Не выискивай никаких проблем!

Они вновь прижались друг к другу, ее гладкие ноги сплелись с его мускулистыми, заросшими.

– О, Кристофер, – вздохнула она (уже в который раз за сегодняшнее утро), – мне бы очень хотелось сказать «да» и чтобы это было естественно и просто.

– Брось ты читать всякие книжонки, – сказал он. – Ты забиваешь себе голову какими-то дурацкими идеями. Мы вместе, потому что любим друг друга, а не потому, что ищем друг в друге отдушину. Так ведь?

Она слегка запрокинула голову, чтобы видеть его лицо.

– Так, – прошептала она. – Потому что любим друг друга.

Взяв ее лицо в свои руки, он вновь повторил:

– Будь моей женой, Ли.

Она закрыла глаза и поцеловала его, оттягивая время. Но рядом было его обнаженное тело, и решения давались ей с трудом. Он уже был возбужден, ноги их тесно переплелись, и ее разгоряченное тело отвечало ему согласием.

– Это нечестно, – прошептала она в его раскрытые губы, – делать мне предложение в такой момент.

– Выходи за меня замуж.

Диалог их продолжился нескончаемым потоком поцелуев.

– Можно мне немножко подумать?

– Сколько?

– День, неделю, а может, все произойдет и раньше. Я не знаю, Кристофер. Я бы хотела это знать, но… увы.

– Но ты любишь меня?

– Да.

– Ты не забудешь об этом, пока будешь думать?

– Нет.

– Ты собираешься с кем-нибудь посоветоваться?

– Нет, скорее всего, нет.

– Хорошо, потому что многие, я знаю, попытаются отговорить тебя.

– Я тоже это знаю.

Уже другим тоном, склонившись над ней, он воскликнул с искренней страстью в голосе:

– О Боже, я люблю тебя. Пожалуйста, скажи «да».

– Я тоже тебя люблю, и я постараюсь.

Глава 17

Около восьми часов утра они встали с постели, приняли душ. Ли первой прошла в ванную, оделась и уже разглядывала содержимое его холодильника, когда он появился на кухне, в приспущенных серых спортивных брюках, с полотенцем в руках.

– Я хочу приготовить тебе завтрак, чтобы отметить наше первое утро, но ничего подходящего у тебя не нахожу.

Он встал рядом с ней – благоухающий свежими ароматами шампуня и мыла – и тоже заглянул в холодильник.

– Извини, детка. Я обычно завтракаю в кафе.

– Хочешь, поедем ко мне и поедим? У меня полно вкусных вещей, из которых можно состряпать бесподобный омлет. Джои еще наверняка нет дома, так что никто ничего не заподозрит.

– Хорошо, едем к тебе, – согласился он и пошел одеваться.

Они отправились каждый на своей машине и подъехали к ее дому около девяти утра. Когда Ли уже въехала во двор, кровь хлынула к ее лицу: она увидела машину Дженис. Ли в ужасе уставилась на нее, вцепившись в руль, с трудом переводя дыхание. Кристофер уже вышел из своей машины и шел по двору. Он поднял дверь в гараж и, когда Ли заехала внутрь, помог ей выйти. Они стояли в холодном гараже, переводя изумленные взгляды с машины Дженис друг на друга.

– Что ж, кажется, начинается, – наконец вымолвил он.

– Мне и в голову не могло прийти, что она вдруг приедет.

– Она не звонила, не предупреждала тебя?

– Нет.

– И как ты собираешься ей все объяснить?

– Можно сказать, что мы были в церкви.

– Это в голубых-то джинсах?

– Ты прав. Кроме того, она знает, что я всегда хожу на десятичасовую службу. Интересно, когда она приехала?

– Судя по наледи на ветровом стекле, она пробыла здесь всю ночь.

– Надеюсь, ничего страшного не произойдет. Пожалуй, будет лучше, если я пройду в дом и все выясню.

Когда она развернулась в сторону дома, он схватил ее за руку.

– Ли, я хочу пойти с тобой.

– Она разозлится.

– Ничего, меня это не пугает.

– И очень смутится.

– Я хочу, чтобы мы вместе предстали перед ней. Если ты в чем-то и виновата, я виноват не меньше. Кроме того, если она вдруг видела, как мы вместе въезжали во двор, то мое бегство будет выглядеть трусостью.

Они вошли в дом вместе. Дженис стояла возле кухонного стола, прижимая к щеке пакетик со льдом, и молча смотрела на них.

– Дженис, что случилось? – Ли бросилась к дочери, даже не сняв куртки.

– Ничего! – огрызнулась Дженис, поджав губы.

– Что с твоей щекой?

– Зуб мудрости. Где ты была? Впрочем, это и так понятно!

Ли сняла куртку и повесила ее на стул.

– У Криса.

– Всю ночь? Мама, как ты могла? – Лицо Дженис полыхало. Она избегала встречаться взглядом с Кристофером.

– Прости, что тебе так пришлось узнать об этом.

– Где Джои?

– Он ночевал в мотеле с Уитманами.

– Он в курсе того, что происходит?

– Нет.

– О Боже, я не могу в это поверить! – Дженис закрыла лицо рукой и отвернулась.

Кристофер стоял у Ли за спиной.

– Мы с твоей мамой обсуждали, говорить тебе или нет. Она решила, что лучше немного подождать, чтобы получше разобраться в своих чувствах.

– Ее чувства! Ее! – Она гневно обрушилась на него. – А о моих чувствах кто-нибудь подумал? А о Джои? Все это отвратительно!

– Почему? – спокойно спросил он.

– Я не так глупа! – взорвалась Дженис. – И знаю, что женщина так просто не останется ночевать у мужчины. Без секса тут не обойтись. Не так ли?

Ли одернула дочь.

– Дженис, ты ведешь себя грубо.

Кристофер сохранял спокойствие.

– С июня мы с твоей мамой так много времени проводили вместе.

– С тех пор как погиб мой брат! Называй вещи своими именами! Не с этого ли все началось? Убитая горем женщина ищет утешения в объятиях молодого мужчины.

– Я тоже искал утешения у нее.

– Могли бы хоть мне сказать об этом! Могли бы… могли бы сказать, прежде чем я… прежде… – С оскорбленным видом она повернулась к ним спиной и отошла в рабочий отсек кухни. Кристофер бросился вслед за ней и, взяв ее за руку, осторожно развернул лицом к ним.

– Все не так просто, Дженис, – тихо сказал он. Она отворачивалась, избегая его взгляда. – Ты знаешь почему.

Он выпустил ее руку.

Уставившись в пол, она произнесла:

– Представляю, какой дурой я выглядела с этими билетами к Рождеству!

– Нет. Я во всем виноват. Мне нужно было давно сказать тебе, что я не равнодушен к твоей матери.

Она посмотрела на него.

– Тогда почему же ты этого не сделал?

– Потому что мы ничем не отличались от других влюбленных, когда начали встречаться. Мы не знали, чем это обернется.

Смутившись оттого что стоит так близко к нему, Дженис отошла в дальний угол кухни.

– Мама, ему же всего тридцать лет, побойся Бога! Что скажут люди?

– Наверное, то же, что и ты. Что он слишком молод для меня. И что мне следует отказаться от него, дабы никого не расстраивать.

– Тебе нужно отказаться от него, чтобы не выглядеть дурой!

Ли почувствовала, как закипает в ней злость.

– Ты так считаешь, Дженис? Почему?

Дженис переводила взгляд с матери на Кристофера и обратно, губы ее были по-прежнему плотно сжаты.

– Почему я буду выглядеть дурой, Дженис? Потому что мы спим вместе?

Кристофер открыл было рот, намереваясь вмешаться, но Ли жестом остановила его:

– Все в порядке, Кристофер. Ей двадцать три года, она достаточно взрослая, чтобы знать правду. Ты сердишься на меня, Дженис? Что ж, плачу тебе тем же. Ты ведь хочешь сказать, что между мной и Кристофером пятнадцать лет разницы и что он просто пользуется мной. Я правильно тебя поняла?

Дженис покраснела еще больше и потупила взгляд.

– Ты думаешь, что Кристофер такой?

Дженис была слишком обижена и предпочитала отмалчиваться.

– К твоему сведению, мы очень серьезно обсуждали этот вопрос. И речь шла не о том, что Кристофер меня использует. Гораздо сложнее другое – не использую ли я его, чтобы забыться в своем горе. Но дело как раз в том, что и я не использую его. Я его люблю. Извини, что не вписываюсь в рамки поведения матери… в твоем представлении, но у меня тоже есть чувства, потребности, желания. Я действительно очень одинока. Но теперь, когда я с ним, я смею думать о будущем. Я не так уж стара, Дженис. Просто я старше Кристофера, но кто возьмется определить, с какого возраста считать человека старым? Я что, должна получить у своей семьи разрешение на свидания с мужчиной?

Дженис подняла на нее жалобный взгляд. Слезы закипали в ее глазах.

– Но, мама, он же друг Грега. Он… он годится тебе в сыновья.

– Нет. Это ты так считаешь, но не я. За последние восемь месяцев наши отношения в корне изменились. Может быть, тебе небезынтересно будет знать, что прежде мы стали очень, очень хорошими друзьями, а уж потом началась наша близость.

В голосе Дженис, когда она заговорила, прозвучал вызов:

– А что скажет бабушка?

Ли подавила в себе острое желание обратиться за помощью к Кристоферу.

– Бабушка выскажется вполне откровенно. Не скрою, это будет разговор не из приятных. Но, в конце концов, не она решает мою судьбу. А я сама.

– Что ж, вижу, что любые мои возражения отметаются с порога. Так что я отправляюсь спать. Я полночи не спала, все ждала тебя, да и зуб чертовски болит.

– Почему ты не позвонила? Думаю, ты догадывалась, что я у Кристофера. Я бы приехала домой.

– Потому что хотела убедиться окончательно. Теперь мне все предельно ясно.

Она развернулась и направилась в свою комнату. Хлопнула дверь, и Ли с Кристофером, ошеломленные и растерянные, остались вдвоем – на кухне, где воздух еще был накален яростью Дженис. Мерно капала вода из крана. Ли подошла к мойке и завинтила его, но монотонный звук, казалось, не стихал. Кристофер приблизился к ней и положил руки ей на плечи. Не говоря ни слова, притянул к себе и обнял.

– Извини, – сказала она, чувствуя, что вот-вот разрыдается. – Представляю, каково тебе пришлось.

– Я примерно этого и ожидал. А ты?

– Да, к ее обвинениям я была готова. Меня удивила собственная реакция.

– Удивила? – спросил он.

– Я думала, что придется оправдываться. Но когда она начала вершить суд, я почувствовала, что закипаю от гнева. Какое она имеет право диктовать мне, как жить? Беда в том, что мои дети никогда не воспринимали меня как женщину. Для них я всегда оставалась лишь мамой. С тех пор как умер Билл, я жила только ими, и, наверное, они рассчитывали, что так будет всегда. Одна лишь мысль о том, что мне может понадобиться мужчина для этого, приводит их теперь в ужас.

– И все-таки я не уверен, что тебе следовало говорить об этом.

– Говорить о чем? – Она бросила на него колючий взгляд.

– О том, что у нас близкие отношения.

– А почему нет? Я имею на это право, черт побери, с тобой или с кем угодно. Я хотела, чтобы она это знала.

– И тем не менее, конечно, для нее это было потрясением.

– Я хотела, чтобы это прозвучало в открытую.

– И тебе это удалось, уж точно.

– Кристофер, я не хочу ссориться еще и с тобой! – Она вырвалась из его объятий, схватилась за подставку для кастрюль, лежавшую на прилавке, и с грохотом отправила ее в ящик шкафа. – И вообще я не понимаю: о чем мы с тобой спорим? Сначала ты говоришь, что мне нужно рассказать обо всем детям, и мы ссоримся, потому что я этого не хочу. Потом я все-таки рассказываю, и мы ругаемся из-за того, что я это сделала.

– Ли… Ли… – Он вновь обнял ее за плечи, заставляя повернуться к нему лицом. – Не надо, успокойся. Я же тоже переживаю из-за этого. Просто я пытаюсь придумать, как лучше объясниться с остальными членами твоей семьи. Мне кажется, нам предстоит выслушать гораздо больше того, что сказала Дженис. И, думаю, особенно резки будут твои мать и сестра. Уж они-то точно заклеймят тебя позором.

Она нырнула в его объятия и крепко прижалась к нему.

– О, Кристофер, я ненавижу все эти дрязги. Я люблю тебя. Хочу, чтобы мы были вместе, но посмотри, как реагирует первый же человек, кому мы открылись, а ведь я еще не заикалась о замужестве.

Он изумленно посмотрел на нее.

– Ты все-таки думаешь об этом?

– Ну конечно. Как же иначе? Я люблю тебя. И не хочу остаток дней своих провести в одиночестве.

– О, Ли… – Взгляд его красноречиво сказал, насколько она удивила его своим признанием. Но прежде чем предаваться восторгам, он решил предостеречь ее:

– Тогда обещай мне, что будешь держать себя в руках, когда тебе начнут говорить, что ты совращаешь младенца. Когда станут обвинять в том, что ты – одинокая, убитая горем женщина, не сознающая, что делаешь. И когда скажут, что тобой лишь пользуются и что я охочусь за твоим домом, машиной и Бог знает чем еще. Что ты мне надоешь, как только в поле моего зрения появится какая-нибудь молоденькая пташка в узких шортах, соблазнительно виляющая задом. Если мне не изменяет интуиция, тебе придется выслушать все это и даже больше. И лучший способ победить в такой ситуации – это доказать, что мы счастливы вместе, но ни в коем случае не падать духом, о'кей?

Она уперлась лбом в его подбородок и устало прикрыла глаза.

– Неужели они и в самом деле скажут все это?

– Я так думаю.

Они какое-то время стояли молча, прижавшись друг к другу, черпая силы в этой близости.

Наконец Ли спросила:

– А такое действительно возможно?

– Ты о чем?

– Ну, что я тебе надоем, как только первая попавшаяся пташка вильнет перед тобой задом?

Он тронул ее за подбородок.

– А ты как думаешь?

– Я как-то думала об этом – не буду лгать тебе.

– Знаешь, в этом случае слова бессильны. Есть доверие или нет его. Если я говорю, что люблю тебя и хочу провести с тобой всю свою жизнь, ты просто должна поверить мне. О'кей?

В душе ее разлился покой. Как убедителен он был! Как мудр! Начни он клясться и божиться, что никогда не взглянет ни на кого, она бы засомневалась. Но его простые слова убеждали, что он и в самом деле ухватил стержень длительного и счастливого семейного союза – доверие. Их брак – случись он, конечно, – держался бы на этом.

Она встала на цыпочки и поцеловала его – не звонко и смачно, как шлепают штемпелем по сургучу, но легко и нежно, благодаря за обретенный ею душевный покой.

– Я, пожалуй, пойду проверю, что там у Дженис с зубом. Она слишком упряма, чтобы вернуться сюда, а мне кажется, щеку у нее разнесло прилично.

– Мне остаться или лучше уйти?

– Останься. Ты пришел на завтрак, и он будет. Но сначала я все-таки загляну к ней.

Дженис лежала на боку, лицом к стене, когда Ли присела рядом на кровати.

– Он ушел?

– Нет, он еще здесь. Я собираюсь приготовить ему завтрак. Что с твоим зубом? Он что, внезапно разболелся?

– Там все воспалено. Придется удалять.

– Какой? Нижний или верхний?

– Нижний.

– Повернись ко мне.

– Тебе не стоит беспокоиться обо мне. Я сама о себе позабочусь, – заявила Дженис.

– Девочка моя, не будь такой упрямой. Я не перестану заботиться о тебе из-за того лишь, что встречаюсь с ним.

Дженис перевернулась на спину и уставилась в дальний угол комнаты. Ли воспользовалась этим, чтобы пощупать ей лоб.

– Боже мой, девочка, да у тебя жар. Ты принимала аспирин?

– Да.

– Давно?

– Часа в три утра. – Укор был налицо: она не спала, ожидая возвращения матери.

– Я принесу тебе еще. Сейчас очень болит?

– Ощущение не из приятных, но что мне остается делать в уик-энд? Только терпеть. Утром позвоню доктору Уингу.

– Открой рот. Дай я взгляну.

– Мама, там все опухло. Что смотреть?

– Флюс есть?

Дженис закатила глаза.

– Да, флюс есть. Но до утра я не умру, так что оставь меня в покое.

У Ли не было выбора. Вернувшись с аспирином и стаканом воды, она сказала:

– Чтоб ты знала, есть и экстренная стоматологическая помощь. Если будет совсем невмоготу, я отвезу тебя в больницу.

Дженис проглотила таблетку и запила ее водой, вернула стакан матери и тут же отвернулась к стене. Всем своим видом она давала понять: Я не благодарю тебя. Не прощаю тебя. И не хочу твоей материнской заботы!

Ли посмотрела на спину дочери и, вздохнув, вышла из комнаты.

В понедельник в час дня хирург-стоматолог удалил Дженис оба правых зуба мудрости. Один был воспален и сидел глубоко в десне. Другой, по словам доктора, вскоре тоже должен был заявить о себе.

Дженис очнулась от тяжелой пентатолово-натриевой дремы и невольно разрыдалась – естественная реакция на наркоз. Одна из медсестер подсказала Ли, как следует ухаживать за пациенткой, предупредила, что Дженис первое время будет крайне возбудима. Посоветовала, чем кормить ее, чтобы не бередить свежие раны. Ли покидала кабинет дантиста, имея на руках рецепт на обезболивающие пилюли и поддерживая ослабевшую дочь, которая не переставая хныкала и лепетала:

– Я не знаю, почему я плачу. Я просто не знаю.

– Это от наркоза, – успокаивала ее Ли. – Примерно через час это пройдет.

Дома Ли уложила Дженис в постель, подложив под щеку полотенце и поставив рядом миску, в которую можно было сплевывать кровь и слюну. Она дала дочери обезболивающую таблетку и предложила теплого куриного бульона, но взгляд Дженис затуманился, и она погрузилась в сон.

Ли склонилась над ней, убрала со лба волосы и поцеловала.

В этот момент она вновь испытала радость материнства, вспомнив те далекие годы, когда ее дети были еще малышами. Пощупать лобики, заставить выпить лекарство, приготовить специальную еду, когда им нездоровилось, – что может быть трогательнее этих обязанностей? Она вдруг почувствовала, как затягивается в душе рана, нанесенная дочерью, как теплеет на сердце от этих нежных прикосновений к любимому существу.

«Дженис, – подумала она, – пожалуйста, не лишай меня своей любви. Пожалуйста, не заставляй выбирать между тобой и Кристофером. Не надо, дорогая, ты разобьешь мое сердце, если отвернешься от меня».

Кристофер позвонил почти перед самым ужином.

– Как Дженис?

– Она сейчас спит, но ночью ей придется несладко. Хотя ей выписали обезболивающие таблетки.

– Ей что-нибудь нужно? Могу я хоть как-то тебе помочь?

– Просто постарайся и дальше быть терпимым к моим детям, – попросила она. – Чтобы завоевать их любовь, потребуется время.

– Это уж я смогу. Тем более есть ради чего стараться. Как насчет того, чтобы выйти за меня замуж?

– Я только об этом и думаю.

– Ну, и?..

– Звучит очень заманчиво, но я все равно еще не готова ответить.

– Знаешь что? – сказал он.

– Что?

– Я ведь сейчас опять этим занимаюсь.

– Чем?

– Играю роль мужа и отчима, как раз в эту минуту. Задумайся над этим, Ли.

Закончив дежурство, он заехал к ней по пути домой.

– Привет, – поздоровался он, когда Ли открыла ему дверь. – Задержаться у тебя не смогу. У меня встреча с Джудом, но я хотел передать кое-что для Дженис. Скажи, что я надеюсь, ей это понравится.

И он протянул аудио-кассеты с записью последнего бестселлера.

– Я подумал, ей сейчас будет приятнее слушать, нежели читать.

Она поцеловала его в щеку и поняла, что ей становится все труднее отказаться от его предложения.

И опять… он опять делал то, что делает хороший муж и заботливый отец.

– Кристофер принес тебе это.

Дженис мельком взглянула на кассеты, которые мать положила на кровать, и сурово сказала:

– Я уже это читала.

Так и не притронувшись к пленкам, она опять отвернулась к стене.

Пренебрежение, продемонстрированное Дженис, ранило Ли куда больше, чем она могла ожидать.

Не встретив понимания у дочери, она, естественно, потянулась к сыну. В надежде заручиться хотя бы его поддержкой – пусть даже в виде дружеской улыбки. Вечером она зашла в комнату Джои. Он сидел на полу и старательно оклеивал серебристой пленкой свои любимые старые кроссовки.

– Привет, – сказала она, прислонившись к косяку двери.

– О, привет! – оглянувшись, воскликнул он.

– Можно войти?

– Конечно. Как Дженис?

– Спит. Все еще хандрит.

– Господи, надеюсь, со мной такого никогда не случится. Отец Денни говорит, что у него до сих пор целы зубы мудрости и ни разу не болели.

– Если бы ее беспокоили только зубы…

– А что еще? – Он отложил кроссовки в сторону и удивленно посмотрел на Ли. Она прошла к кровати и молча села, застыв, как индийская статуя. На ней был широкий лилового цвета спортивный свитер, рукава которого она засучила до локтей.

– Она обижена на меня.

– Из-за чего?

– Я буду откровенна с тобой, Джои, потому что на самом деле все это очень важно для меня.

– Она, должно быть, вычислила вас с Крисом, да?

Ли не удалось скрыть своего изумления.

– А ты, кажется, ничуть не шокирован этим? И давно ты все знаешь?

Он пожал плечами и провел рукой по краю серебристой пленки, аккуратно разглаживая ее на подошве ботинка.

– Не знаю. Я как-то вечером видел, что вы целовались, но догадался еще раньше.

– Ну и как ты к этому относишься?

– Черт возьми, спокойно.

Ли ухмыльнулась. Кто говорил, что девочек воспитывать проще? Пусть Бог подарит тому сына. Похоже, мальчишки совсем не так суровы и кровожадны.

– Это ведь у вас серьезно, правда, мам?

– Да, правда.

– Я так и подумал. Ну, и что, женщины твоего возраста выходят замуж за таких молодых?

– Я не знаю подобных примеров, а ты?

Он опять пожал плечами и отрезал еще полоску ленты.

– Тебе не помешает, если я выйду за него замуж?

– Да брось ты, конечно же, нет. Почему это должно мне мешать?

– Тебя могут дразнить, говорить, что твоя мать совращает младенцев – ну, в общем, что-то в этом роде.

– Господи, люди могут быть такими занудами. Если они и скажут что-нибудь подобное, значит, они просто не знают тебя. Или Криса.

– Вчера вечером он сделал мне предложение, – призналась она.

– Выйти за него замуж?

– Да.

– А Дженис знает?

– Еще нет.

– А бабушка?

– Бабушка еще ни о чем не догадывается.

– Представляю, как она взовьется, когда узнает.

Ли не смогла удержаться от смеха.

– Тебе не следует употреблять такие выражения, юноша.

– Хорошо. В общем, можешь рассчитывать на мою поддержку, мам.

Боже, как быстро он взрослеет. Пожалуй, ей будет легко с ним в ближайшие года три. Он был так подкупающе прямолинеен.

– Ну, и что ты сказала Крису? – спросил Джои.

– Я сказала, что это заманчиво.

– Ты хочешь выйти за него?

– Да, хочу.

– Но боишься того, что скажет бабушка? Я прав?

– Бабушка, Дженис, Сильвия, ты. Хотя нет, тебя уже больше не боюсь. По-моему, ты меня понял.

– Черт возьми, конечно. С тех пор как умер папа, ты все время одна. Я не представляю, как ты с этим справляешься. То есть я хочу сказать, мы с Денни иногда болтаем на эти темы, понимаешь? Вот, скажем, в тот вечер, когда я в первый раз увидел, как вы с Крисом целовались… Я позвонил ему и сказал, что с Крисом ты стала ужасно счастливой и что, похоже, ты не целовалась целую вечность.

– Ты имеешь в виду, не целовалась с мужчинами? Но я никогда не хотела, пока не появился Крис.

– Правда, мам? – Он криво ухмыльнулся и посмотрел на мать. – Тогда, я думаю, тебе надо соглашаться.

Несомненно, с сыном ей повезло. Ли сидела на кровати и улыбалась, глядя, как он управляется с кроссовками.

– Я очень люблю тебя. – И перевела разговор. – А ты что, собираешься ходить в них?

Он посмотрел на свое творение.

– Еще бы. Это самый писк!

– Я, кажется, покупала тебе к Рождеству новые.

– Да, конечно, я тебя тоже люблю, мам, но не настолько, чтобы выбрасывать кроссовки, которые еще можно починить. Тем более любимые.

Она недоуменно покачала головой, встала с кровати, поцеловала сына в макушку и направилась к себе, чтобы позвонить Кристоферу и представить ему свежий «Отчет о поведении детей».

Дженис пробыла дома еще один день, потом вернулась в колледж, так и не помирившись с матерью.

В тот день Ли, как всегда, трудилась в магазине, но вернулась домой чуть пораньше, чтобы успеть приготовить ужин. Но сначала она спустилась в подвал, в прачечную, переложить в сушилку белье после утренней стирки. Она поднималась обратно вверх, когда раздался звонок.

– Мама, ты?! – воскликнула она, открывая дверь. – Что тебя принесло? И Сильвия…

Всего лишь полчаса назад они распрощались в магазине.

Пэг Хилльер с официальным видом прошла мимо Ли, на ходу стягивая перчатки.

– Мы пришли поговорить с тобой, Ли.

Ли достаточно было взглянуть на спину матери – прямую как палка, увидеть, как взметнулись при ходьбе полы ее пальто, как напряглась ее шея, чтобы почувствовать себя в опасности.

– Я, кажется, догадываюсь о чем.

– Я тоже так думаю. – Пэг повернулась к дочери. – Мне позвонила Дженис.

Ли спокойно предложила:

– Может быть, ты все-таки пройдешь в гостиную, мама? Снимешь пальто? Присядешь, может, и чашечку кофе выпьешь? Ты тоже, Сильвия. – Она выглянула во двор. – Вы только вдвоем или привели с собой целое войско? Где же папа… и Ллойд? Им бы тоже следовало прийти, не так ли?

– Твои попытки поупражняться в остроумии меня ничуть не смущают, Ли. Закрой дверь и скажи мне лучше, какой бес в тебя вселился! В твои-то годы вешаться на мальчишку, который в сыновья тебе годится!

Ли покорно закрыла дверь и сказала:

– Бросьте свои пальто на диван. Я все-таки сварю кофе.

– Я не хочу никакого кофе! Я жду объяснений!

– Во-первых, он не годится мне в сыновья. Ему тридцать лет, и…

– А тебе сорок пять. Боже мой, Ли, ты что, сошла с ума?

– Едва ли, мама. Я влюбилась.

– Влюбилась! – У Пэг глаза на лоб полезли. – Ты это так называешь? Да ты спишь с этим мальчишкой! Дженис сказала, что ты сама призналась в этом.

Сильвия добавила:

– Ли, это так отвратительно.

– Так… значит, мама тут же позвонила тебе и все выложила. И вы решили прийти сюда и вдвоем обрушиться на меня?

– Я согласна с мамой. То, что ты завела роман с Кристофером, – это позор для тебя, но мы понимаем, какому стрессу ты подверглась в связи с гибелью Грега. Вполне естественно, тебе хочется, чтобы рядом был кто-то. Но, Ли, не такой же мальчишка!

– Он не мальчишка! И прекратите его так называть!

– Но по сравнению с тобой он действительно мальчишка.

Снова вступила Пэг:

– Должна признать, что я и от него никак не ожидала подобной выходки. Мне он всегда казался таким славным молодым человеком. Ему-то что понадобилось?

– Понадобилось?

– Конечно! Такому молодому от старухи.

– Старухи… Что ж, спасибо, мама.

– Тебе, может, и приятно обманываться на этот счет, но меня не проведешь. Ему понадобилось именно то, что он уже и получил! Вы только вдумайтесь: и это после того, как ты была так добра к нему, распахнула перед ним двери своего дома, ввела в свою семью, отнеслась к нему, как мать. И он еще надеялся, что ты позволишь ему соблазнить тебя!

– Мама, я же говорю тебе: мы полюбили друг друга. Тебя послушать – так выходит, что умер Грег и на следующий же день я залезла в постель к Кристоферу! Все было не так. Мы часто виделись, нам было хорошо и интересно вместе, и только потом уже, несколько месяцев спустя, наши отношения стали близкими.

– Не хочу даже слышать этого. – Пэг страдальчески сморщилась и отвернулась.

Эстафету подхватила Сильвия.

– Ты призналась своей дочери в том, что спала с ним… Ли, о чем ты думала?

– Я что, уже считаюсь бесполым существом? Ты это хочешь сказать?

Мать и сестра изумленно уставились на Ли, а та продолжала:

– Или мне навечно отведена роль преданной своим чадам мамочки, только и ожидающей, когда можно постирать их носочки и приготовить их любимые блюда? Я что, уже не имею права на личную жизнь?

Сильвия ответила:

– Конечно, имеешь, но, ради всего святого, найди для этого кого-нибудь другого, кто ближе тебе по возрасту.

– Почему? Что страшного в том, что я выбрала Кристофера?

– Ли, посмотри правде в глаза, – увещевала Сильвия. – Все это так нелепо. Сколько лет ты относилась к нему как к сыну? Потом, когда умер Грег, вы становитесь неразлучны. А вскоре оказываетесь и в постели. Как, по-твоему, это выглядит? И как долго ты рассчитываешь удержать его возле себя?

– Может, тебе интересно будет узнать, Сильвия, что Кристофер просил меня выйти за него замуж.

– О Боже, – только и вымолвила Пэг и, зажав рот рукой, тяжело рухнула на кухонный стул.

– Замуж? – Сильвия тоже плюхнулась на стул рядом с матерью.

– Да. И я как раз обдумываю это предложение.

– О, Ли, ты не соображаешь, что делаешь. Не прошло еще и года после смерти Грега, и, безусловно, тебе нужен человек, который помог бы тебе пережить этот трудный период. Но связывать себя на всю жизнь с таким молодым… Сколько же может продержаться такой союз?

– Кто знает, Сильвия, насколько долговечен брак вообще? Взгляни на сегодняшнюю статистику разводов по стране. Если любишь человека, веришь ему и выходишь за него замуж – значит, надеешься на то, что этот союз будет вечным, потому что оба поклялись в этом.

Вмешалась Пэг.

– Ты вот никогда не посещала собраний скорбящих, но, если бы ты послушала, о чем там говорят, ты бы поняла, что совершаешь в точности то, от чего предостерегают: вступаешь в близкие отношения, повинуясь отчаянию. Ты одинока, ты прошла через страшное испытание, потеряв Грега, и недалеко то время, когда твои взрослые дети тебя покинут. Я все это понимаю, дорогая, но загляни вперед. Когда тебе стукнет шестьдесят, ему будет сорок пять. Неужели ты всерьез думаешь, что его не потянет к женщине помоложе?

Ли не стала отвечать.

– И как насчет детей? – вставила Сильвия. – Разве он не хочет иметь своих?

– Нет.

– Это противоестественно.

– А уж это и в самом деле тебя не касается, Сильвия, ты не находишь? Все, что вы мне сегодня выложили, мы уже обсуждали с Кристофером. Если я все-таки решусь выйти за него замуж, попрошу вас уважать мой выбор.

Пэг и Сильвия обменялись красноречивыми взглядами, говорящими о том, что Ли и впрямь не в себе и, несмотря на все их уговоры, готова совершить большую ошибку. Пэг горестно вздохнула и отсутствующим взглядом уставилась на корзинку с фруктами, стоявшую на столе. Она решила зайти с другой стороны.

– Интересно, что бы сказал Билл.

– О, Бог мой. – Ли закатила глаза. – Билла нет в живых, мама. А я жива. И у меня впереди еще много лет. И нечестно с твоей стороны предлагать мне хранить верность умершему человеку.

– О, не будь так глупа. Я вовсе не предлагаю этого. Но Билл был отцом твоих детей. А кем может стать для них этот человек? И есть еще одно неприятное обстоятельство. Дженис сказала мне, что не так давно призналась тебе в своих чувствах к Кристоферу.

– Да, это верно. А она случайно не сказала тебе, давал ли ей Крис хотя бы малейший повод надеяться на взаимность?

Пэг промолчала, и Ли поспешила закрепить свое преимущество:

– Нет, не давал. Ее увлечение Кристофером осложняло наши с ним отношения, но мы обсудили и это и решили, что и наше счастье чего-то стоит. А мы счастливы, только когда вместе.

– Так ты, значит, не намерена положить этому конец?

– Нет. Он приносит мне счастье. Я делаю счастливым его. Почему я должна от этого отказываться?

– Придет день, когда ты об этом пожалеешь.

– Может быть. Но то же самое можно сказать и о половине совершаемых нами поступков. С другой стороны, этот день может никогда не наступить. Представляешь, как будет грустно и обидно, что я напрасно отказалась от своего счастья!

– Так ты что, в самом деле собираешься за него замуж? – спросила Сильвия.

– Думаю, что да… да, Сильвия.

– Честно говоря, Ли, если это только из-за… ну, ты знаешь… – Сильвия разволновалась.

– Я думаю, Сильвия, что слово, которое ты пытаешься произнести и боишься, – «секс». Но если бы все дело было только в нем, уж я, наверное, давно бы нашла себе мужчину – как ты считаешь? Секс – это лишь одна грань наших отношений. Не скрою, что после стольких лет воздержания заниматься им в свое удовольствие и в любое время, когда захочется, – это не сравнимое ни с чем ощущение. Но дружба и уважение значат для нас не меньше.

Сильвия порозовела, как полусырой бифштекс, и не знала, куда спрятать глаза от стыда и смущения.

– Извини, Сил. Я знаю, что ты избегаешь разговоров на эту тему, но, согласись, не я его завела.

Сильвия, поджав губы, надменно произнесла:

– Я так понимаю, ты всю ночь в субботу провела в его квартире. Что подумают твои дети?

– Мой сын думает, что я должна выйти замуж за Криса.

– Ему четырнадцать лет. Что он знает?

– Он знает Кристофера. Любит его. И он мне сказал: «Знаешь, ма, я думаю, тебе стоит согласиться».

Пэг бросила пренебрежительный взгляд на свою младшую дочь.

– И даже если ты последуешь совету Джои, я все равно убеждена в том, что ты когда-нибудь об этом пожалеешь.

– Думаю, тебе лучше свыкнуться с этой мыслью, мама, потому что я намерена сказать Кристоферу «да».

Пэг закрыла лицо руками и сидела, облокотившись на стол.

– Боже праведный, что скажут мои друзья?

– А… Вот наконец ты и коснулась главной своей проблемы, не так ли, мама?

– Да, это действительно проблема! – выпалила Пэг, резко подняв голову. – Ты же знаешь: начнутся пересуды.

– Да, это точно. Их уже, собственно, начала моя собственная дочь – спасибо тебе, Дженис!

– И ты еще смеешь обвинять Дженис! – Пэг все больше распалялась. – Она поступила правильно, позвонив мне.

– О да, представляю. Это, наверное, была очень познавательная беседа. Я все прекрасно понимаю, мама. Свой главный аргумент ты припасла напоследок: что скажут люди. Тебя всегда это беспокоило. Что скажут, если на похоронах своего сына я поставлю мелодию Винса Джилла? Если похороню Грега в его любимой кепке? Если выйду замуж за красивого тридцатилетнего мужчину, а не за какого-нибудь лысеющего зануду, рядом с которым я всегда буду чувствовать себя на свой возраст? По правде говоря, мама, меня совершенно не волнует, что подумают люди. Потому что те, кто будет тыкать в меня пальцем, недостойны того, чтобы считаться моими друзьями.

– Ты всегда умела с честью выходить из положения, Ли, но на этот раз тебе это не удастся. За твоей спиной обязательно будут шептаться. Твоим детям будут задавать коварные вопросы, а в клубе нас с отцом просто изведут, спрашивая, правда ли, что ему всего лишь тридцать.

– Так ответь им честно, мама. Почему ты не можешь этого сделать? Почему не можешь просто сказать: «Да, ему тридцать, и он прекрасный человек, добрый, внимательный и заботливый, с ним моя дочь так счастлива, как не была никогда с тех пор, как умер ее первый муж». Почему ты не можешь так сказать, мама?

– Все правильно! – не сдавалась Пэг. – Давай теперь меня во всем обвинять, будто это я создала такую постыдную ситуацию. Детка, ты меня взбесила!

– Мама, я очень тебя люблю, но ты никогда не признаешься в том, что не права.

– Ли, побойся Бога! – оборвала ее Сильвия.

– Ты тоже, Сильвия. Ты тоже не права. Я люблю этого человека. Я собираюсь выйти за него замуж и стать счастливой.

– Что ж, выходи! – Пэг взмыла со стула и бросилась в гостиную за своим пальто. – Но не вздумай привести его в мой дом на пасхальный обед!

Глава 18

– Они сказали в точности то, о чем ты меня предупреждал. – Вечером того же дня Ли говорила по телефону с Крисом.

– Могу себе представить, насколько ужасно это было.

– Не то слово. Но я держала себя в руках, как ты и просил.

– Боюсь только, что это не очень-то помогло.

– Нет. Зато я очень гордилась собой.

– Но ты все равно подавлена, я это чувствую.

Когда она не ответила, он спросил:

– Я прав?

– О… – Она шумно вздохнула. – Ты знаешь… – К обиде и возмущению после разговора с дорогими ей людьми примешивалась грусть. – Ведь они же моя единственная семья.

– Да… мне знакомо это чувство. Какая ирония судьбы, не правда ли? Моя семья стала мне чужой из-за того, что слишком мало заботилась обо мне. Твои же проблемы с семьей – из-за чрезмерного внимания к тебе.

– Пожалуй, ты прав, но трудно поверить, что они вообще обо мне заботятся, когда вмешиваются в мою жизнь.

– Дорогая, мне действительно жаяь, что тебе приходится все это терпеть. – В голосе его звучала неподдельная искренность.

– Хочешь, расскажу забавный эпизод? Моя сестра Сильвия, величайшая в мире скромница, даже не смогла себя заставить произнести слово «секс», когда хотела пожурить меня за сексуальное бешенство. К тому же осмелилась предположить, что это единственное, из-за чего я хочу выйти за тебя замуж.

– Ты им сказала, что собираешься за меня замуж? – Голос его выдавал волнение.

– Да, сказала, но, Кристофер, я не думаю, что сейчас подходящее время для свадьбы. Все так раздражены, читают мне нотации, и, наверное будет лучше, если я дам им возможность сначала привыкнуть к этой мысли.

– Но ты согласна? Ты говоришь мне «да»?

– Я говорю, что хочу этого.

– Когда же, Ли?

– Я не знаю.

Несколько секунд длилось молчание, и она почувствовала, как он сник.

– Хорошо. – По его тону она поняла, что ему с трудом удается не настаивать на своем. – Я понимаю. Но не тяни слишком долго. Дорогая, просто я так тебя люблю. И не хочу терять ни минуты в разлуке.

В цветочном магазине обстановка накалилась. Со следующего же дня Сильвия, стоило ей улучить подходящий момент, когда они оставались с Ли наедине, досаждала сестре бесконечными упреками, разглагольствуя о постыдности ее романа, браня за то, что та расстраивает мать, показывает дурной пример детям. Неужели Ли не понимает, что ведет себя аморально? Разве родители плохо воспитали ее? Да возможно ли такое легкомыслие – увлечься мужчиной, который годится ей в сыновья! Неужели она не видит, что он преследует лишь корыстные интересы и в конце концов выставит ее на посмешище? Ведь это противоестественно, чтобы юноша мог влюбиться в даму ее возраста! Неужели ее вовсе не смущает, что начнутся пересуды и сплетни? А это непременно произойдет, ведь даже дети Сильвии уже начали выказывать любопытство.

– Откуда они-то узнали?

– Подслушали мой разговор с Барри.

– Что ж, превосходно. Большое тебе спасибо, Сильвия.

Сильвия отшвырнула пачку конвертов, которую держала в руках.

– Не меня надо винить, Ли! Так что поаккуратней в выражениях. Кто-то же должен наставить тебя на путь истинный. И кто, если не я? Мама? Дженис? Они обе так возмущены, что даже не намерены с тобой разговаривать!

К сожалению, все это оказалось правдой. Джои отмечал свое пятнадцатилетие, но Дженис, которая в прошлом году примчалась домой в день его рождения, на этот раз осталась в колледже и ограничилась лишь поздравительной открыткой. Пэг и Оррин прислали подарок по почте и позвонили извиниться, что не смогут прийти на праздничный пирог, отговорившись тем, что Оррину в тот день чинили зубной протез и рот его еще был воспален.

Однако пришел Ллойд, вручив Джои большой коричневый свитер с огромной белой буквой А на груди – на будущий год внуку предстояло перейти в старшие классы средней школы Аноки. Втроем они отправились на ужин в любимый ресторан Джои, и Ллойд тихонько заметил:

– В этом году празднуем в узком кругу?

Но, затронув больную тему, Ллойд – добрый, рассудительный Ллойд – лишь вздохнул:

– Да, действительно проблема.

Однажды в полдень в «Эбсолутли флорал» явился Оррин и сказал: «Ли, я приглашаю тебя на ленч», за которым раз семь упомянул о том, как расстроена ее мать, советуя остановиться в своем безумстве и сказать мальчику, что ему стоит поискать себе кого-нибудь помоложе!

Ли не сдержала своей ярости:

– Все вы – злопыхатели и лицемеры! Для вас Кристофер был хорош, когда утешал меня, помогал оправиться от горя, ездил встречать Дженис в аэропорт, посылал вам с мамой открытки с соболезнованиями, взваливал на себя те обязанности, которые иначе пришлось бы выполнять тебе! А сейчас, когда Крис оказался в моей постели, он – да не только он, мы оба – превратились для вас в каких-то сексуальных извращенцев! Мне не очень приятно говорить, как это вас характеризует!

Ленч оставил горький осадок, и они распрощались, чувствуя, что больше ни минуты не вынесут общества друг друга.

Ли позвонила Дженис в колледж, как обычно, на неделе, но на все свои расспросы получила лишь односложные ответы, да еще и в раздраженном тоне. Дженис недвусмысленно давала понять: «Я всего-навсего терплю этот разговор, но участия в нем не принимаю». Ли поинтересовалась, когда дочь собирается заехать домой, и услышала короткое: «Не знаю».

Выпад Ли против отца мгновенно стал известен всей семье, и ей пришлось выслушать от Сильвии еще одно нравоучение о том, что хорошо и что плохо. На этот раз Сильвия уже не стеснялась в выражениях, поскольку выступала в роли защитницы родителей, браня сестру за ее к ним отношение. Обстановка в «Эбсолутли флорал» накалилась до предела, так что и другие служащие не остались в стороне.

Однажды Пэт Голсуорти спросила Ли:

– Ты действительно встречаешься с парнем, которому всего лишь тридцать?

Ли гневно обрушилась на нее, сказав, что это не ее дело и что, если она не хочет остаться без работы, пусть лучше обсуждает с бухгалтером перспективы цветочного бизнеса.

Позже Ли извинилась перед Пэт за свои слова, но, по правде говоря, трещина в их отношениях с Сильвией уже начинала мешать делу. С трудом выдерживая общество друг друга, они неохотно обсуждали будничные проблемы своего предприятия – заказы, счета, графики поставок, – решение которых на самом деле было крайне важно для четкого функционирования этого сложного механизма. Разброд в верхних эшелонах неизбежно приводил к халтуре, неразберихе и общей нервозности среди подчиненных.

Как-то в четверг позвонил Кристофер.

– Оденься во что-нибудь классное. У меня свободный вечер, и я хочу пригласить тебя на ужин в «Карусель» в Сен-Поле.

В ресторане, оправдывающем свое название – он медленно пльш по кругу в море городских огней, – Крис извлек из кармана кольцо с таким большим бриллиантом, что носить его под кожаной перчаткой было бы просто невозможно.

– О, Кристофер… – сказала Ли, с замиранием сердца уставившись на кольцо, сиявшее из глубины голубой бархатной коробочки. – О, вы только взгляните… Что ты натворил?

– Я люблю вас, Ли Рестон. И хочу, чтобы вы стали моей женой.

Он взял ее руку и надел кольцо на палец. Как всегда, ногти у нее были обломаны, кожа шершавая.

– Но оно такое большое. И как мне с ним быть, если я целый день копаюсь в земле с цветами?

– Положи в ящик комода и надевай, когда приходишь домой. Так ты выйдешь за меня замуж?

Она подняла на него взгляд и почувствовала, как подступают к глазам слезы.

– О, Кристофер, я не могу поверить в то, что это наяву. Я хочу… ты знаешь, что я хочу. Но как я могу?

Недовольство семьи угнетало ее, она была в смятении. Она любила этого человека и думала, что они смогут быть счастливы, но оказывалось, что не все можно решить так просто.

– Все остальное в моей жизни рушится, – печально произнесла она. И, придав голосу самые нежные интонации, на которые была сейчас способна, добавила: – Извини… я не могу носить это. – Она сняла кольцо и положила его обратно в коробочку. – Просто не могу. И к тому же оно слишком красиво для моих уродливых рук.

Жалкий, раздавленный, он уставился сначала на кольцо, потом на нее. Она избегала его взгляда – слишком тяжело было видеть его в таком состоянии. Наконец он взял ее руки в свои.

– Ли, не делай этого, – умоляюще произнес он. – Пожалуйста.

– Ты ведь догадываешься о том, что я сейчас скажу?

– Не надо. Не говори этого, пожалуйста.

– Но все отвернулись от меня. Все.

– Кроме Джои.

– Да, кроме Джои. Но даже на нем это отражается. Дженис не приехала на его день рождения, не пришли его бабушка и дедушка. На работе мы с Сильвией разговариваем сквозь зубы. Все это осложняет и наш бизнес. Что мне делать?

Он посмотрел на их сплетенные руки, потер большими пальцами ее ладони. Он все больше мрачнел, и затянувшаяся пауза красноречиво говорила об этом. Он прекрасно сознавал, какие проблемы привнес в ее жизнь и что ее замужество лишь усугубит их. Тем не менее он не мог заставить себя положить обратно в карман уже подаренное кольцо.

Подошел официант и поставил перед ними заказанные блюда – дымящиеся, изысканные, каждое – шедевр кулинарного искусства. Пробормотав «спасибо», они взялись за вилки, но, вместо того чтобы наслаждаться вкусной едой, только давились ею.

Ли вновь заговорила, и в голосе ее звучала горечь:

– Ты знаешь, как важна для меня семья. Я таким трудом пыталась сохранить очаг после смерти Билла. Мои родители всегда были рядом, да и с Сильвией мы были лучшими подругами. Когда мы открыли магазин, у нас так все ладилось, что даже мама удивлялась. А сейчас… – Она содрогнулась от воспоминаний последних дней. – Сейчас все идет прахом.

– И потому ты вычеркиваешь меня из своей жизни.

– Не надо так говорить.

– Но это правда. Я думал, что наши отношения чего-то стоят, но ты хочешь порвать их из-за того лишь, что твоя семья их не одобряет. Что, по-твоему, я должен испытывать после этого?

– Мне тоже нелегко, Кристофер.

Он устремил взгляд в окна, за которыми проплывали виды ночного города. Проблески далекого Миннеаполиса сменились темной лентой реки. Он делал вид, что поглощен едой, и пальцы его сжимали стакан с водой. Наконец он осмелился взглянуть на нее.

– Ли, я ни разу не обмолвился дурным словом о твоих близких. Я по-прежнему считаю их прекрасными людьми. Даже несмотря на то, что они сейчас делают. Но ведь они возражают не против меня, а против моего возраста. Я искренне верю в то, что для них я остаюсь порядочным, законопослушным и честным парнем, который готов сделать все, что в его силах, лишь бы ты была счастлива. Но мне всего тридцать, а тебе сорок пять, и потому они говорят, что ты сошла с ума, что наш брак не продлится долго, – в общем, забивают тебе голову всяким хламом! Это же чертовски несправедливо, и ты не права, что уступаешь их нажиму!

– Может, я и не права, но иначе я пока поступить не могу.

– Пока? Что это значит?

Она глотнула побольше воздуха и произнесла слова, от которых разрывалось сердце.

– Это значит, что мы не должны встречаться какое-то время.

Он замер, словно пытаясь осмыслить сказанное. Оба они хорошо понимали, что «какое-то время» может растянуться в бесконечность. Если ее семья не дает согласия сейчас, где гарантия, что в будущем все изменится?

Он стиснул зубы и вновь уставился на далекие огни. Лицо его все больше напоминало маску, высеченную из камня.

– Пожалуйста, Кристофер, не надо так реагировать. Это ведь не моя прихоть.

Он продолжал смотреть вдаль, а их ужин превратился в холодное месиво, застывшее на тарелках. Наконец он поднял с колен салфетку, скомкал ее, положил рядом с тарелкой и, не глядя на нее, сказал:

– Что ж, если такой финал неизбежен, давай обойдемся без резкостей. Я не хочу добавлять тебе страданий. Если ты не против, Ли, я готов уйти прямо сейчас. Я больше не голоден.

Обратный путь из Сен-Поля в Аноку занял полчаса. После ужина Кристофер был предельно учтив, помог Ли надеть пальто, поддерживал за локоть, пока они шли к машине, открыл перед ней дверцу, проследил, чтобы ей было удобно сидеть. Всю дорогу он внимательно следил за скоростью, вел машину аккуратно, мягко тормозил у светофоров, так что она даже не замечала остановок. Он настроил радио, включил обогреватель у ее ног, не забывал давать сигналы поворота.

Ли чувствовала себя так, словно в груди у нее надувался воздушный шар, черпая все больше и больше воздуха из ее легких, так что ей самой дышать становилось все труднее.

Сердце ныло.

Жгло глаза.

В горле стоял ком, и она почему-то подумала о том закупоренном садовом шланге.

Если бы только он взвился от ярости, вел машину, как обезумевший маньяк… Но вместо этого – безупречная выдержка и хладнокровие.

Подъехав к ее дому, он, не выключая двигателя, вышел из машины, чтобы открыть ей дверь, подал ей руку, помогая спуститься с высокого сиденья, и, поддерживая под локоть, проводил по скользкой аллейке до двери.

У порога она остановилась, в отчаянии от того, что делает, чувствуя, как уже заполняет душу пустота, которая станет еще более ощутимой и болезненной, как только он уедет. В прихожей горел свет, отбрасывая блики на их лица, ночной ветер кружил поземку у их щиколоток. Снег потемнел от времени и лежал во дворе тяжелым серым одеялом. Воздух был пропитан сыростью, которая, казалось, проникала через одежду, впитываясь в поры кожи, подкрадываясь к самому сердцу.

Он взял ее руки в свои, и они молча стояли в нескольких дюймах друг от друга, уставившись на темный асфальт под ногами.

Она подняла взгляд.

Он поднял взгляд.

И в ту же секунду, как встретились их взгляды, в нем словно оборвалась пружина, сдерживавшая до сих пор бушующие эмоции. Он крепко прижал ее к себе, неистово, в агонии вынужденного прощания, стал осыпать поцелуями. В них спрессовалось все: любовь и страсть, обида и боль, и она уже не сомневалась в том, что и ему уготованы страдания в разлуке.

Так же внезапно он и отпустил ее, сказав:

– Я не буду звонить тебе. Если захочешь меня видеть – ты знаешь, где меня найти.

Он резко развернулся и, перешагнув сразу через две ступеньки, направился к машине.

Ей уже случалось плакать так горько. Трижды. Так что она знала, что выстоит и на этот раз. Ее сотрясали жестокие рыдания – громкие, с надрывом, – так она оплакивала когда-то малышку Гранта… потом Билла… Грега. Разница была в том, что сейчас этими слезами она была обязана своему собственному выбору.

Но разве могла она поступить иначе?

Она была не из тех, кто привык к безнадежности, так что вопрос этот то и дело всплывал в сознании этой ночью. И ему вторил другой: «Как могли самые близкие ей люди подвергнуть ее такому адскому испытанию ?»

Вновь и вновь в памяти оживали прощальные поцелуи Кристофера, его торопливый уход. Она слышала, как яростно хлопнула дверца его автомобиля, как взвизгнули тормоза, когда он, резко вырулив на проезжую часть улицы, не вписался в поворот и угодил в сугроб. Он включил радио так громко, что рев его разносился по всей округе. В конце квартала он, не снижая скорости, промчался мимо сигнала «стоп».

И это полицейский.

Блюститель порядка.

Человек, чье сердце она разбила.

Она и сама страдала не меньше. Рухнув на кровать, она громко рыдала, разбудив своим плачем Джои, который, боязливо приоткрыв дверь в ее спальню, прошептал:

– Мам?.. Мам?.. Что случилось, мам?

Она не могла ответить, да и не хотела, и все продолжала плакать и стонать, терзая душу сына.

Это были слезы безнадежной любви. Она плакала и от горькой жалости к самой себе, не представляя, как переживет свое одиночество. Кто теперь позвонит и спросит, как прошел день? Кто позвонит в дверь с пирогом в руке, кто предложит ей прогуляться, съездить за рождественской елкой? Кто утешит, когда ей это будет необходимо, и поймет, что иногда ей нужно поплакать, кто будет смеяться вместе с ней в счастливые мгновения жизни?

Она лежала на боку – инертная, безучастная ко всему, не в силах двинуться, чтобы достать свежую пачку носовых платков, раздеться, снять украшения, залезть под одеяло.

В висках стучало. Глаза горели. В носу хлюпало. Она даже не могла вздохнуть, чтобы не содрогнуться при этом.

Я больше не хочу плакать. Пожалуйста, не разрешай мне больше плакать.

Вспомнив эту обращенную к Крису просьбу, она разрыдалась с новой силой.

В последний раз, когда она взглянула на часы, было четыре тридцать четыре утра.

Она проснулась в десять тринадцать и резко вскочила в постели, увидев, который час. Она уже давно должна была быть на работе! С трудом выбравшись из постели, она тут же свалилась обратно, зажав руками опухшую от боли голову. Покрывало на кровати было смято так, что напоминало топографическую карту, испещренную линиями горных хребтов и водоразделов. Наволочка явно нуждалась в стирке. В ногах валялись мокрые носовые платки.

О, Боже.

О, Боже.

О, Боже.

Дай мне силы пережить хотя бы этот день, потом станет легче.

Когда она, все-таки заставив себя встать, бесцельно расхаживала по спальне, кто-то постучал в дверь. Удивленная, она обернулась на стук, и в этот момент в дверях возник Джои и с сомнением в голосе спросил:

– Мам, с тобой все в порядке?

– Джои, что ты делаешь дома? Разве сегодня нет занятий в школе?

– Я не пошел.

Она все еще была во вчерашнем наряде, теперь уже мятом и бесформенном. До нее вдруг дошло, что она, должно быть, напугала сына.

Она закрыла глаза и приложила руку к виску, словно пытаясь остановить пульсацию.

– Мам, что случилось?

Ей казалось, что он стоит за добрую четверть мили от нее. Она потянулась к нему и ватными руками обняла его за талию.

– Вчера вечером мы с Кристофером расстались.

– Почему? – с искренним недоумением спросил он.

Этот наивный вопрос вызвал новый поток слез. Их соленые ручьи разъедали и без того воспаленные, набухшие веки.

– Да потому что все как сговорились обгадить меня, вот почему! – с вызовом воскликнула она. – А это так несправедливо, и я… я… – Рыдания вновь сокрушили ее. Она повисла на сыне, демонстрируя ему, как ведут себя девушки, покинутые своими возлюбленными, – завывая, словно ветер, залетевший в дупло, сгорая от стыда, но не в силах остановиться. Боже, да что же она себе позволяет? Мальчик еще насмотрится таких сцен, когда ему стукнет семнадцать и начнутся выяснения отношений с женским полом.

Он неловко обнял ее.

– Все в порядке, мам. Не плачь. Я с тобой.

– О, Джои, прости… прости. Я не хотела пуг… пугать тебя.

– Господи, я подумал, случилось что-то ужасное – ты заболела раком или что-нибудь в этом роде. Но если все дело только в Кристофере! Позвони ему и помирись! Он ведь действительно любит тебя, мам, я уверен в этом.

Она взяла себя в руки и высвободилась из его объятий.

– Если бы все было так просто, – сказала она и медленно побрела в ванную. Включив там свет, она подошла к зеркалу и пробормотала:

– Боже, до чего же я страшна.

Джои проследовал за ней и сейчас стоял в дверях ванной.

– Ты и впрямь смахиваешь на отходы мясопереработки.

– Ну, спасибо. – Она откинула со лба взмокшие от слез волосы, и они теперь торчали, как стебли одуванчиков. Вздутое, покрасневшее лицо выглядело как после хорошей потасовки.

– Может, тебе стоит позвонить в магазин и сказать тете Сильвии, почему ты опаздываешь?

– Я ей ни слова не скажу, – мрачно сказала она, – кроме того, что не приду сегодня. А если ей это не понравится, пусть лопнет от злости. А что будем делать с тобой? Наверное, мне лучше позвонить в школу и сказать, что привезу тебя попозже?

– Можно мне сегодня не ходить, мам?

Она отвлеклась от своего отражения в зеркале. Обернувшись, внимательно посмотрела на сына, все еще стоявшего в дверях.

– Не ходить?

– Давай оба посачкуем, – предложил он. – Можно придумать что-нибудь поинтереснее работы и учебы.

Сквозь тяжелую завесу депрессии прорвался и блеснул лучик надежды.

– Ты что, хочешь провести целый день в обществе старой потаскухи с пурпурной мордой и глазами, набрякшими, словно коровье вымя?

– Да, – сказал он с озорной ухмылкой. – Довольно забавная картинка.

Она подошла к нему и, прислонившись к стене, уперлась руками в бедра.

– Ну, и что будем делать?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Мы могли бы… – Он немного подумал и, просияв, закончил: – …Пойти сыграть несколько игр в видеосалоне или съездить в спортивный магазин… А может, позавтракаем где-нибудь, а потом сходим на дневной концерт? Я бы мог сегодня сесть за руль.

Она вдруг почувствовала, что ее распирает от смеха, и не смогла сдержать улыбки.

– О, так вот, значит, в чем дело?

– Да нет, я только сейчас все это придумал, но, согласись, что это гораздо заманчивее школьной нуды.

К его удивлению, она отошла от стены и, потянувшись к нему, поцеловала в лоб.

– О'кей, твой план принимается. Дай мне полчаса на сборы.

Они договорились, что будут по очереди принимать решения о том, что делать дальше. Начали они с аттракционов, истратив тринадцать долларов и пятьдесят центов на автогонки, причем Ли выиграла у сына последний заезд. Их следующей остановкой была закусочная «Дэри Куин Брэзьер», где они подкрепились гамбургерами, жареным картофелем и банановым мороженым. Потом поехали в Сен-Поль в магазин спорттоваров на сезонную распродажу лыжного инвентаря, оттуда – в Миннеаполис, в картинную галерею, где оба пришли к выводу, что великие голландцы – их любимые художники.

Этот день обещал стать незабываемым для них обоих. Ведь они впервые были прогульщиками. Ли воспитывала своих детей в духе послушания и уважения к дисциплине, но этот неожиданный отход от собственных принципов, как ни странно, еще больше сблизил ее с сыном, что вряд ли было под силу даже самому авторитетному педагогическому пособию для родителей.

Джои рассказывал матери о своей девушке Сэнди, о том, какая она замечательная, и признался, что тоже начинает испытывать «те самые чувства».

Ли с таким же упоением говорила о Кристофере.

Джои признался, что ему очень нравится учитель математики мистер Ингрэм, и он думает в старших классах специализироваться на геометрии и тригонометрии, поскольку мистер Ингрэм отметил его способности.

Они много говорили о том, кем бы Джои хотел стать, когда вырастет.

– Я не хочу быть полицейским, – сказал он.

Тут же вспомнили о Греге и признались друг другу, что, хотя минуло уже столько времени, все-таки очень многое в жизни напоминает о нем.

Джои спросил, случалось ли ей когда-нибудь прогуливать – с Дженис или Грегом. Она сказала, что нет: после смерти отца она была так занята – училась в школе бизнеса, потом начинала собственное дело, а открыв торговлю, уже дорожила каждой минутой.

Джои сказал, что такой она нравится ему гораздо больше.

– Какой? – спросила она.

Он пожал плечами.

– Не знаю. Ты стала просто… более счастливой, что ли, раскованной. И сама предложила мне эту прогулку. Год назад ты бы ни за что не разрешила мне пропустить занятия. Посадила бы меня в машину и отвезла в школу, и не было бы всех этих развлечений. Ты очень изменилась с тех пор, как появился Крис.

– В самом деле? – печально спросила она.

– А ты сама разве не замечаешь этого?

Неужели Кристофер так повлиял на нее? Или, может, смерть Грега? А если она просто стала старше и мудрее?

– Знаешь, сынок, – сказала она, положив руку ему на плечо, – это был чертовски трудный год. То, что пережили мы, не проходит бесследно. Но, как бы то ни было, я рада, что нравлюсь тебе больше, чем раньше.

Они проходили мимо мраморной скульптуры под названием «Дама под вуалью», когда Джои вдруг остановился и посмотрел в лицо матери.

– Не поддавайся им, мам. Я имею в виду – бабушке, тете Сильвии и Дженис. Я знаю, они наговорили тебе кучу всякой ерунды, но, думаю, тебе надо выйти замуж за Криса.

Она молча разглядывала статую, удивляясь, как удалось скульптору высечь из камня лицо, спрятанное под вуалью. Но невозможное оказалось возможным: и лицо и вуаль явственно проступали в белой мраморной глыбе.

Она обернулась к Джои и обняла его. Проходившие мимо посетители удивленно поглядывали на них, но Джои уже вполне созрел для того» чтобы воспринимать публичные проявления материнской нежности без подросткового скептицизма и стыдливости.

– Я хочу этого, Джои, очень хочу. Но это вносит раскол в нашу семью.

– Черт побери, да что они понимают?

Его искренняя поддержка глубоко тронула ее.

– Спасибо тебе, дорогой.

Она выпустила его, и они продолжили свой путь. Ее шаги гулким эхом отдавались в пустынной галерее, его – мерно поскрипывали в такт.

– То, что ты сказал, очень важно для меня, – произнесла она вслух. – И вообще сегодняшний день многое дал мне. Ночью мне все казалось таким безнадежным. Я думала, что увяну и умру без Кристофера. Но смотри, что получается. Вот я здесь, в этой галерее, любуюсь ее шедеврами, и это лишний раз убеждает в силе человеческого духа. Ты помог мне пережить этот первый день, а если я справилась с одним днем – значит, одолею и все, что впереди.

– Так, стало быть, ты не собираешься больше видеться с ним?

– Нет.

Они шли дальше.

Он посмотрел на картину справа.

Она уставилась на полотно слева.

– Знаешь, что я думаю, мам?

Вопрос его гулко разнесся по залу. Она касалась рукава его куртки. Руки его были запрятаны глубоко в карманы.

Топ… скрип… топ… скрип. Ее ботинки на плоской подошве и его оклеенные серебристой пленкой кроссовки двигались в унисон.

– Я думаю, что ты совершаешь большую ошибку.

Эти слова вновь и вновь стучались в ее сознание, пока медленно тянулись дни в разлуке с Кристофером. Как унылы стали будни, лишенные радостного ожидания предстоящей встречи. Как обременительны повседневные обязанности, когда знаешь, что впереди никакой отдушины. Как тоскливо одиночество после счастливого общения с любимым.

Они так много времени провели за одним столом, так часто слушали вместе музыку, бывали друг у друга дома, где для них были общими и холодильник, и расчески, и ванна, и посуда.

Слишком многое напоминало о нем.

Возле телефона лежала оставленная им шариковая ручка, на которой было выгравировано: «ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ? ЗВОНИТЕ 911». Для нее же сама жизнь отныне была чрезвычайным происшествием, и она судорожно пыталась вырваться из плена отчаяния. Каждый вечер она усилием воли заставляла себя отойти от телефона, поборов искушение набрать заветный номер, как советовала надпись на шариковой ручке.

Блюда, которые она готовила, напоминали о том, как он их любил. Попкорн. Китайская капуста. Спагетти и фрикадельки. За ужином, в компании одного лишь Джои, она, глядя на сына, задумывалась о том, что всего через три года он окончит среднюю школу. И что тогда? Ей суждено ужинать в полном одиночестве?

Однажды она раскрыла блокнот и обнаружила в нем запись, которую Крис сделал, когда заезжал к ней во время дежурства: «Ярмарочная площадь – сигнализация». Ему тогда передали по рации задание проверить одно из зданий ярмарки, и он, чмокнув ее в губы, ушел, извинившись, что не может задержаться подольше.

Как-то вечером, возвращаясь с работы в машине, она открыла отделение для перчаток и обнаружила там маленький, но очень мощный фонарик, который он купил и положил туда, отругав ее за то, что она слишком доверчива, и предупредив, что нужно всегда быть начеку.

Лежавший в ее комнате журнал был раскрыт на статье, которую он читал в последний раз, ожидая, пока она оденется.

Стиральная машина опять дала крен, и она, чуть не плача от обиды, отправилась за помощью к соседу, Джиму Клементсу.

В кухонном шкафу она увидела вазу, в которой когда-то стояли подаренные им ко дню рождения розы.

За окнами ее магазина с утра до вечера мелькали знакомые черно-белые машины полицейского управления Аноки. И каждую она провожала с замиранием сердца и потом чувствовала себя опустошенной и вконец разбитой.

Но самое худшее ждало ее ночью, когда она лежала в постели одна, тоскуя по нему не только душой, но и телом. Сколько еще лет ей суждено прожить, казня себя за то, что принесла в жертву собственное счастье, ублажая свою семью? Каждый вечер в одиннадцать часов она боролась с искушением снять телефонную трубку и сказать: «Привет, что ты делаешь? Как прошел день? Когда я тебя увижу?» Однажды она все-таки не устояла и набрала номер, но после первого же гудка повесила трубку, повалилась на кровать и расплакалась.

Она пыталась скрыть свое уныние от Джои, но оно притаилось в ней и, словно паразит, высасывало соки, питавшие ее интерес к жизни, успехам сына и повседневным делам.

Вместе с Кристофером ее покинули оптимизм, юмор, удовлетворение и радость – все, что прежде определяло ее жизнь. Она пыталась воспрянуть духом, хотя бы ради Джои, но все ее попытки, и она это знала, выглядели жалкими и фальшивыми.

Почти то же происходило и с Кристофером.

Жизнь утратила яркие краски. Он работал. Ел. Занимался в спортзале. Тренировался в тире. Сменил масло в «эксплорере». Сводил Джуда в кино на Брюса Ли. Он избегал своей квартиры, где все напоминало о ней. Пока не пришла пора переодеться. Сколько же дней он обходился без стирки? Не питался дома? Не открывал жалюзи в гостиной?

Все так же машинально он проделал то, что нужно было проделать.

Выстирал и прогладил форму. Почистил пылесосом ковры. Полил цветы. Поменял постельное белье.

Оно все еще хранило ее запах. Косметики, секса, женщины. Воспоминания хлынули вместе с потоком горячей воды, в которой утонули простыни, подхваченные центрифугой стиральной машины.

В ванной она оставила маленький флакончик лосьона для рук. Поворчав однажды, что у него нечем смазать руки, она сама купила этот флакон. После того как они расстались, он открывал иногда крышку и вдыхал запах, как бросивший пить алкоголик, отвинчивая бутылку ликера, пьянеет от заветного аромата.

О недавнем прошлом напоминало многое.

В ванной лежала наполовину опустошенная упаковка презервативов.

В холодильнике – напиток со странным вкусом, который она как-то сгоряча купила, сказав, что у него такое экзотическое название, что она непременно должна его попробовать. Шоколадно-вишневая содовая. Он держал банку в холодильнике в надежде, что когда-нибудь она вернется и выпьет ее, как и мечтала.

В «эксплорере» осталась коробка с носовыми платками – с того раза, как она была простужена.

В гостиной о ней напоминал и диван, на который они в первый раз легли вместе; и пол, на котором они занимались любовью; радиоприемник, который они в тот момент слушали; растения, которые она разрешила оставить ему у себя после смерти Грега и в горшки которых она тыкала пальцем, проверяя, не сухая ли земля.

Магазин ее находился неподалеку от полицейского участка – за углом, так что Крису невольно приходилось проезжать мимо десятки раз на дню. И не было случая, чтобы он не взглянул на его окна в надежде увидеть ее поливающей цветы в витрине или выходящей из двери. Но ему так и не повезло. В витрине он видел лишь цветы в горшках, а дверь открывали незнакомые люди.

В эти зимние дни одиночество ощущалось как-то особенно остро. Однажды в аптеке, покупая дезодорант и бритвенные лезвия, он вдруг обратил внимание на стенд с открытками. Вытащив наугад несколько карточек, он стал читать надписи.

Я люблю тебя, потому что…

Я сожалею…

Когда тебя нет рядом…

На него обрушилась лавина сентиментально-слезливых штампов, а он все читал и читал эти послания, подумывая о том, чтобы одно из них отправить Ли. Одно? Черт возьми, он хотел послать их десяток, дюжину, посылать по открытке в день – настолько точно их содержание отражало его чувства и настроение. Он любил ее, и, когда ее не было рядом, жизнь теряла всякий смысл.

Уже почти шесть недель длилась их разлука, когда однажды, в понедельник утром, он отправился в среднюю школу «Фред Мур» передать кое-какие документы дежурному офицеру связи. Он подходил к застекленному офису, когда дверь распахнулась и ему навстречу вышла Ли.

Увидев друг друга, они остолбенели. Дыхание замерло. Щеки полыхнули огнем.

– Ли, – еле вымолвил он.

– Привет, Кристофер. – Она прижимала руку к груди. В коридорах было тихо и пустынно – шел первый час занятий.

– Что ты здесь делаешь?

– Я в выходные постирала спортивные трусы Джои, а он, конечно, забыл взять их сегодня утром, так что я занесла. А ты как здесь оказался?

– Принес бумагу дежурному.

Они подыскивали слова, пытаясь продолжить разговор, но это было ни к чему. Гораздо важнее было смотреть в глаза друг другу, читать в них молчаливые признания в том, что ничего не изменилось, боль жива, страсть осталась. Они стояли лицом к лицу, жадно вглядываясь друг в друга и чувствуя, как оттаивают сердца, окоченевшие в разлуке.

Она была в знакомом ему пиджаке, из-под воротника выглядывали бледно-лиловые рюши блузки.

Он был, как всегда, великолепен в своей темно-синей форме с серебристыми нашивками и пуговицами, при галстуке и в фуражке с козырьком.

Их неподвижные фигуры отражались в начищенном до блеска паркете пола. Но обратить эти минуты в бесконечность было невозможно.

Он очнулся первым – переложив бумаги в другую руку, перенеся тяжесть на другую ногу.

– Ну, и как… – Он прокашлялся и начал снова: – Как Джои?

– Замечательно.

– Остальные?

– О, остальные тоже в порядке. Как Джуд?

– Эти бумаги касаются его. – Он помахал свернутыми в трубочку документами. – Решением суда он помещен в приют и, думаю, чувствует себя гораздо счастливее. В приюте еще четверо ребятишек, и все разной национальности.

– Отлично. Я так рада. Я знаю, как ты переживаешь за него.

После некоторой паузы он спросил:

– Ну, чем ты занималась все это время?

Она как зачарованная смотрела на него. Похоже было, что она даже не расслышала его вопроса. С губ ее слетело тихое признание:

– Боже мой, я так тосковала по тебе.

– И я тоже, – с болью в голосе ответил он.

– Каждый вечер в одиннадцать я думаю о том, чтобы снять трубку телефона.

– Тебе лишь нужно это сделать.

– Я знаю. Но это как раз самое трудное.

– Так, стало быть, в твоей семье все по-прежнему?

– Мы почти не общаемся.

– Неужели так плохо?

Она не могла себе позволить пуститься в откровения, объясняя, насколько все плохо.

– Я думал, что без меня все должно наладиться, – сказал он.

– Я знаю, – прошептала она, а воздух вокруг уже накалялся от возрождавшейся страсти.

– Тогда зачем же мы подвергаем себя такой пытке, Ли?

– Потому что я… я… – Еще слово – и она бы разрыдалась, а потому предпочла оставить свои доводы при себе.

– Тебе по-прежнему не дает покоя возраст, я прав? Так что, выходит, дело вовсе не в них, а в тебе.

Открылась дверь кабинета, и оттуда вышли двое учеников, – болтая, они несли какие-то плакаты. Ли с Кристофером инстинктивно попятились друг от друга, уступая дорогу школьникам.

Когда в коридоре опять стало тихо, он сказал:

– Что ж… мне надо идти. Кто-то, наверное, ждет эти бумаги. – И он указал на трубочку, зажатую в руке.

– Конечно, – сказала она. – Да к тому же это не место для разговора, да и не время сейчас что-то выяснять.

Он отступил еще на шаг и сказал:

– Мне было приятно увидеть тебя. Всякий раз, проезжая мимо твоего магазина, я надеюсь увидеть тебя в окне, но… – Он пожал плечами, не договорив.

– Кристофер… – Она протянула к нему руку, словно пытаясь задержать его, но он уже стоял слишком далеко.

Нащупав за спиной ручку стеклянной двери, он сказал:

– Все, что тебе нужно сделать, Ли, – это позвонить.

С этими словами он прошел в кабинет, оставив ее одну в пустынном школьном коридоре.

То хрупкое душевное равновесие, которого она достигла в последнее время, разом рухнуло, стоило ей увидеть его лицо, услышать его голос, ощутить его волнение при встрече с ней. Страсть… Боже, она никогда не испытывала ее с такой силой, как в те мгновения их мимолетной встречи в школьном коридоре.

В последующий день и даже два, вспоминая ту сцену в подробностях, она вновь испытывала те же чувства – душевный трепет и физическое влечение. Как легко удавалось ему зажечь в ней этот огонь! Ему достаточно было вступить в ее биополе – и она тут же воспаряла к высотам неземного блаженства.

Но спуск на землю, возвращение к тоскливой тишине собственного дома были так безысходны!

Она вновь была во власти слез, с трудом вникала в смысл того, о чем говорил ей Джои, часто вздыхала, совсем забросила домашние дела. В магазине временное перемирие, установившееся было между сестрами, оказалось под угрозой, когда Сильвия однажды подошла к ней с разговором. Ли в этот момент пересчитывала нарциссы, стоявшие в большом белом ведре.

– Ли, у Барри на фирме работает один человек… твоего возраста и…

– Нет, спасибо.

– Ну, может быть, ты позволишь мне договорить?

– К чему договаривать? И так все ясно: вы знакомите меня с этим парнем и перестаете мучиться угрызениями совести по поводу того, что сделали с Кристофером и мной.

– Меня совесть не мучает.

Ли в упор посмотрела на Сильвию.

– А напрасно. Если бы не ты, я бы сейчас уже была замужем.

У Сильвии, однако, хватило совести зардеться.

Ли отсчитала двенадцать нарциссов и, обмотав их стебли резинкой, подрезала и поставила в воду.

– Я тут подумала, Сильвия… Тебя не заинтересует мое предложение: я хочу выкупить твою долю. У Сильвии отвисла челюсть.

– Боже мой, Ли, неужели ты так против меня настроена?

– Можно было бы и мне продать свою долю тебе, но мне все-таки не обойтись без стабильного дохода: Джои всего через три года окончит школу, и нужно помочь ему с колледжем. Да и я должна быть чем-то занята, когда он уедет учиться и я останусь одна. Поэтому я хочу выкупить твою половину, а не наоборот.

Сильвия кинулась к Ли и коснулась ее руки. Рука была мокрой и сжимала швейцарский армейский нож. Это прикосновение сестры было первым после размолвки.

– Ты в самом деле хочешь этого, Ли?

Ли отдернула руку и занялась цветами.

– Да, думаю, что да.

– Ну, а я совсем не хочу.

Все нарциссы были подрезаны и рассортированы. Ли понесла их в торговый зал магазина.

– И все-таки подумай над моим предложением.

Мать позвонила ей домой на следующий же день, явно обеспокоенная сообщением Сильвии о том, что в поведении Ли начинают проявляться опасные симптомы отчуждения от семьи.

– Ли, мы с папой тут подумали – не хотите ли вы с Джои заехать к нам пообедать как-нибудь вечерком на неделе?

– Нет, извини, мама, мы не приедем.

Пег была ошеломлена не меньше Сильвии.

– Но…

– Мама, ты меня отвлекла от важного дела. Я не могу сейчас разговаривать.

– Хорошо. Что ж… позвони как-нибудь.

Ли не ответила. Ей доставило колоссальное удовольствие опробовать свою новую тактику в разговоре с матерью.

Само собой разумеется, позвонила и Дженис. Теперь уже было очевидно, что телефонные провода, связывавшие этих трех заговорщиц, накалились до предела.

– Привет, мам, – сказала Дженис.

– Привет, Дженис, – холодно ответила Ли.

– Как ты себя чувствуешь?

– Одиноко, – прозвучал ответ.

«Три – ноль в Мою пользу», – думала про себя Ли, пока Дженис замешкалась, не зная, как продолжить разговор.

– Мам, звонила бабушка, она сказала, ты подумываешь о том, чтобы порвать с тетей Сильвией. Ты не можешь этого сделать.

– Почему?

– Потому что… потому что ваш бизнес так процветает и тебе нравится то, чем ты занимаешься.

– Знаешь, Дженис, я просто привыкла к этому. Но в любом случае все это теперь не имеет особого значения.

– Но ты стала таким профессионалом.

– В последнее время и это не приносит удовлетворения.

– Если бы я приехала домой в эти выходные, мы могли бы поговорить об этом?

– Нет. Это решение я хочу принять сама. И к тому же в этот уик-энд я занята. В субботу я работаю, а в воскресенье, после молебна, будет кондитерская ярмарка. После обеда мы с Донной Клементе собирались пойти на концерт.

На этот раз ей удалось поразить Дженис, которая рассчитывала услышать от матери умоляющую просьбу приехать домой и наконец помириться.

Ли вдруг осознала, что не хочет мира. Злость взяла верх и пробудила в ней азарт и жизнестойкость, которых ей так не хватало с самого начала конфликта. Когда Дженис повесила трубку, Ли отчетливо представила, как дочь ее, опешив от изумления, застыла с трубкой в руке, беспомощным взглядом уставившись на стену, словно видела там, как расходятся их с матерью пути.

Но гнев, который она обрушила на самых дорогих ей людей, поколебал и ее душевное равновесие.

Она стала грубой и резкой на работе.

Часто плакала.

Срывала свою злость на Джои, который вовсе не заслуживал этого.

Как-то вечером, после ужина, он зашел в ванную и застал ее ползающей на четвереньках вокруг унитаза с тряпкой в руках. Джои был виден лишь ее зад, так что он не мог сказать наверняка, плачет ли она.

– Что ты делаешь, мам? – простодушно спросил он.

– Что за глупый вопрос! – взорвалась она. – Неужели не видишь, что я делаю? Драю стульчак, который ты умудряешься описать всякий раз, как ходишь в сортир! Почему мальчишки не могут попасть своей струей в такую большую дырку? Ума не приложу! И женщины обязаны потом убирать за ними! Отойди! Ты мне мешаешь!

Она отползла назад, уперевшись в его щиколотки, и он поспешил отойти в сторону.

– Я вымою сам, если хочешь, – сказал он, обидевшись на ее резкий выпад.

– О да, конечно, теперь ты готов. После того как я уже это сделала! Посторонись-ка лучше!

Он ретировался в свою комнату и заперся там. Уже потом, засыпая поздно вечером, он слышал, как тяжело и надрывно плакала мать – так же, как и в ту ночь, когда порвала с Кристофером.

На следующий день раздался телефонный звонок на работе. Ответила Сильвия.

– Это Ллойд, – сказала она сестре, положив трубку на прилавок.

Ли вытерла руки о пиджак и почувствовала, как надежда закрадывается в ее израненную душу. Ллойду всегда удавалось поднять ей настроение, вселить уверенность в своих силах. А она так давно не говорила с ним и не виделась. Когда она взяла трубку, лицо ее, как и голос, выдавали искреннюю радость.

– Ллойд?

– Здравствуй, милая.

– О, как это замечательно – вновь услышать тебя.

– Как сегодня идут дела в твоем магазине?

– Я вся в нарциссах и в ивовых прутьях. Похоже, скоро весна?

– Должно быть, поскольку я как раз подхватил весеннюю простуду. Сейчас я уже подаю признаки жизни и вот подумал, не согласишься ли ты развлечь старого холостяка, отужинав с ним где-нибудь.

– Сегодня?

– Хотелось бы. На этой неделе я пару раз поел в диетическом ресторане для пожилой клиентуры, и меня до сих пор тошнит. Как ты смотришь на то, чтобы отведать жирных сочных бифштексов в «Виньярде»?

– О, Ллойд, это было бы так здорово.

– Тогда я заеду за тобой в семь.

– Я буду готова.

Повесив трубку, Ли обратила внимание, что Сильвия с интересом наблюдает за ней, но так и не удовлетворила ее любопытства.

В «Виньярде» Ллойд заказал графин красного вина. Когда официантка наполнила бокалы и отошла от столика, он сделал глоток вина и сказал:

– Что ж, я перейду сразу к делу, Ли. – От его деловитого тона ей стало не по себе, она почувствовала, как свинцом наливается ее тело. – Речь пойдет о Кристофере Лаллеке.

– О, папа, и ты тоже…

– Нет-нет, я совсем не о том, – с неожиданным восторгом сказал он. – Я вовсе не принимаю сторону тех глупцов, которые считают себя вправе диктовать тебе, как жить.

– Ты не с ними? – изумилась она.

– Ни в коем случае. Я пригласил тебя сюда, чтобы немного образумить, но не в том смысле, как это понимают они. Итак: откуда вдруг такие заявления, что ты не собираешься больше видеться с Кристофером?

– Тебе, должно быть, позвонил Джои.

– Он мне звонит регулярно, между прочим. И рассказывает, как трудно стало жить с тобой в последнее время, как ты рыдаешь ночи напролет. А совсем недавно он рассказал мне о вашем долгом разговоре в картинной галерее. Кстати, после того дня, что вы провели вместе, он считает тебя самой выдающейся в мире мамой. Но вернемся к сути нашего разговора: ты порвала с Кристофером.

– Да, это так.

– Очень благородно… и очень глупо, тебе не кажется?

Она была так ошарашена, что не смогла вымолвить ни слова в ответ.

Ллойд накрыл ладонью ее руку, лежавшую на столе.

– Ли, дорогая, я давно знаю тебя. Я видел тебя в печали и в радости, но никогда не видел более счастливой, чем в эти несколько месяцев, что ты встречалась с Кристофером. Да, прости мне мою откровенность, но я не помню тебя такой счастливой, даже когда ты была замужем за моим сыном. Я уверен, он не будет на меня в обиде за эти слова, потому что у вас был очень хороший брак, и, видит Бог, я нисколько не отрицаю этого. Но этот… этот юноша зажег твои глаза таким блеском, что он ослепляет тех, кому не ведомы столь пламенные чувства. Вполне возможно, что они немного завидуют тебе.

Он выпустил ее руку, сделал еще глоток вина и, задумчиво разглядывая свой бокал, продолжал:

– Нелегко, прожив в браке двадцать, тридцать, сорок лет, вдруг увидеть, как кто-то, близкий тебе по возрасту, влюбляется и маячит перед глазами эдаким заново созревшим персиком. Я не хочу сказать, что у твоей матери и сестры несчастливые браки. Я просто имею в виду, что даже самые удачные браки с годами утрачивают прелесть новизны. Немножко стареют, что ли… А что касается моей внучки… Ну, тут-то все объяснить легко. Вполне естественно, что она обозлилась, – как же, собственная мамочка обскакала! Но ни в коем случае не позволяй никому из них отговаривать тебя от твоего счастья. Ты его выстрадала. Подняла детей, отдала им девять лучших лет своей жизни, и ни разу за все эти годы ты не подумала о себе. С Кристофером ты впервые поставила свои желания и чувства чуть выше интересов своих детей, и, ты уж извини меня за эти слова: давно пора было это сделать. Ты ведь знаешь, дети могут вырасти эгоистами, если отдавать им себя без остатка.

– В последнее время я совсем ничего не даю им, – призналась она.

– Ну, это явление временное. Просто, когда человек несчастен, ему и отдавать-то особенно нечего. Так что же ты собираешься предпринять?

– Не знаю.

– Тебе не кажется, что пришло время дать всем отпор? Всем: и матери, и сестре, и дочери?

– Мне казалось, что этим я сейчас и занимаюсь.

– Нет. Сейчас ты вполне оправдываешь поговорку: «Себе навредить, чтоб другому досадить». А нужно сделать вот что: пойти к мужчине, которого ты любишь, и сказать ему, что выйдешь за него замуж, и пусть все кругом лопнут от злости и зависти.

Ли невольно рассмеялась. Официантка принесла заказанные ими салаты, и Ллойд, сделав минутную паузу в своем монологе, взялся за вилку.

– Я подумал еще вот о чем. Размышлял я над этим довольно основательно с того самого вечера, как ты мне рассказала о той кутерьме, что затеяли эти глупые женщины. Так вот: я думаю, что Билл, если б мог, благословил бы тебя. Он бы порадовался твоему счастью. В конце концов, ты же мать его детей. И если ты счастлива, то и дети твои непременно будут счастливы в этой жизни.

– Ты в самом деле так считаешь, папа?

– Да.

– Мама бросила мне упрек, что я предала Билла, вступив в связь с Кристофером.

Ллойд покачал головой.

– Честное слово, ну что за женщина! Она хочет всем добра, но иногда у меня возникает желание дать ей по заднице. Матери считают… впрочем, что я говорю – ты же сама мать. Так вот, матери твердо верят в то, что знают, как надо жить их дочерям. Когда же к их советам не прислушиваются, могут стать довольно агрессивными. Они убеждают себя в том, что делают это исключительно во благо своих дочерей, но на самом деле просто стремятся настоять на своем.

– О, Ллойд, даже не могу передать тебе, какое облегчение я испытала от твоих слов.

– Я говорю правду, вот и все. В конце концов, я ведь не член вашей семьи и могу оценить ситуацию непредвзято, со стороны. А теперь давай, ешь свой салат и не смотри на меня так, будто вот-вот сорвешься со стула и бросишься мне на шею. А то люди вокруг подумают, что это я занимаюсь растлением малолеток.

– Ллойд Рестон, – сказала она и тепло улыбнулась ему, – ты самый милый, самый чуткий, самый замечательный в мире мужчина.

– Что ж, близко к истине, хотя я вобрал в себя не все добродетели. Мне кажется, пальму первенства справедливо отдать тому парню, которого ты любишь. Я имел возможность понаблюдать за вами и убедился воочию, сколь высоко ваше взаимное уважение и восхищение и как чертовски весело и интересно вы проводите время вместе.

– Да, это так.

– И позволь уж мне такую дерзость… Я так понимаю, что у вас с ним близкие отношения. Что ж, дай Бог тебе счастья и в этом, Ли. Твоя мать и сестра уже, наверное, забыли, что такое секс. Ты извини, что я так говорю, но за все годы, что я знаком с твоей сестрой, лишь однажды на моих глазах она прикоснулась к своему мужу. Насколько я помню, это случилось на пикнике, – Барри занозил шею, и Сильвия вытаскивала занозу. Что до твоих родителей – не мне говорить об этом, но, учитывая их возраст, подозреваю, что секс уже у них позади. Так я вот что хочу сказать: если ты встретила сильного в сексуальном плане мужчину, который любит каждую твою клеточку и готов вылизывать тебя с головы до пят, – держись за него. А теперь ешь, я сказал.

Ли ощутила такую легкость во всем теле и на душе, что ей казалось, она сейчас воспарит к самому потолку.

– Можно мне только одно слово? – попросила она.

– Только быстро. У меня живот сводит от голода.

– Я люблю тебя.

Ллойд взглянул на свою счастливую невестку:

– Еще бы. Я так давно кручусь вокруг тебя, что другого выбора у тебя просто и быть не могло.

И он уткнулся в свой «кайзеровский» салат.

Она уткнулась в свой.

Промокнув салфетками рты, они понимающе обменялись взглядами и заговорщически улыбнулись друг другу.

Глава 19

Она все решила для себя еще в дороге, пока Ллойд вез ее домой. Его благословения оказалось достаточно, чтобы она поняла, как несправедливо обошлась с Кристофером. Одно слово Ллойда было значимее для нее, чем все сказанное до сих пор ее родными: ведь если он, отец ее первого мужа, дает ей право на повторное счастье, все остальные не смеют осуждать ее.

Она поцеловала его в щеку, и он нежно пожал ей руку, прежде чем она выпрыгнула из машины и, словно порхая над землей, устремилась к дому.

Сердце бешено колотилось от нетерпения, когда она набирала номер телефона Кристофера.

– Будь дома, будь дома, – шептала она, но вместо родного голоса услышала в трубке автоответчик.

Ее послание было слишком важным, чтобы доверять его магнитофонной пленке, поэтому она отважилась позвонить в участок, где диспетчер ей сообщила: «Он на дежурстве, миссис Рестон. Освободится в одиннадцать».

Она посмотрела на часы. Было начало одиннадцатого.

Она вдруг засуетилась. Налила воды в ванну, вымылась, наскоро переоделась в чистое белье, а в голове все время стучало: «Держись, Кристофер, я иду к тебе».

В десять сорок пять она прошла к Джои и разбудила его.

– Эй, Джои?.. Милый!

– А? Мама? Который час? Я вроде бы только что заснул.

– Так оно и есть. – Она села на край его постели. – Еще только без четверти одиннадцать. Извини, что разбудила тебя, но я еду к Кристоферу. Я просто хотела предупредить тебя, чтобы ты не испугался, если вдруг проснешься ночью и увидишь, что меня нет…

– Ты едешь к Кристоферу?

– Я подумала, что ты не будешь против.

– Нет. Счастливого пути, мам.

– Я иду так поздно, потому что он только сейчас заканчивает дежурство.

– Дедушка сегодня, должно быть, превзошел самого себя.

– Да, это точно. И я собираюсь последовать вашим советам. Я собираюсь выйти замуж за Криса.

– Ты серьезно? – Даже в темноте она смогла разглядеть его счастливую улыбку. – Черт побери, мам, да это же здорово!

– И я хочу объявить ему об этом сегодня же.

– Что ж, в таком случае… до утра.

Ли вдруг подумала, как быстро изменилась общественная мораль в отношении секса. Достаточно было смены одного поколения. Пег не приемлет не зарегистрированных официально отношений женщины с мужчиной, а между тем Ли, ее собственная дочь, шутит сейчас со своим сыном на эту же тему.

– Обещаю, что приеду приготовить тебе завтрак.

– Вафли? – спросил он.

– Это что, шантаж? – Она ненавидела печь вафли… Слишком муторное занятие.

– Черт возьми, ты не имеешь права обвинить в этом ребенка!

– О'кей, вафли так вафли. Но за мной ведь не только вафли, а?

– Ну что ты, мам…

– Нет, не отрицай. За мной – извинения. Я прошу у тебя прощения за то, что обрушилась на тебя там, в ванной. Я не имела права так рявкать и вдобавок произносить все эти мерзости. Я знаю, что обидела тебя.

– Да, но я догадался, почему ты такая.

– И ты позвонил дедушке и попросил его провести со мной беседу?

– Ну, меня бы ты слушать не стала.

Она укрыла его одеялом, расправила простыни.

– Ты очень чуткий юноша, Джои Рестон. Придет время, и какая-нибудь женщина найдет в тебе прекрасного супруга. – И она коснулась поцелуем его щеки.

– Ждать недолго. Я на днях сделал предложение Сэнди, и она согласилась выйти за меня замуж. Мы думаем, что, пожалуй, еще годик походим в школу, а потом поженимся.

Ли онемела. Но не успела как следует испугаться, как Джои расхохотался своим фальцетом и сказал:

– Шучу, мам.

– О Боже… – Она приложила руку к сердцу. – Ты меня чуть не угробил!

– Это тебе в ответ за взбучку. Вдобавок к вафлям и извинениям.

Она шутливо ткнула кулаком ему в грудь.

– Ах ты, паршивец.

– Да, но ты ведь все равно меня любишь?

– Да, люблю, конечно, – рассмеялась она. – Ли еще посидела возле сына, наслаждаясь возвращающейся умиротворенностью. Наконец-то все вставало на свои места.

– Что ж, мне пора идти, чтобы успеть к приходу Кристофера.

– Передай ему привет от меня. И, если он согласится жениться на тебе, предупреди, чтобы он тренировался аккуратно писать в унитаз, иначе ему несдобровать.

– Джозеф Рестон!

– Спокойной ночи, мам. Развлекайся.

– Ну ладно, дождись Первого апреля. Уж я тебе отомщу.

– Слушай, женщина. Мне нужно хоть немного поспать. Завтра в школу.

– Хорошо, хорошо, ухожу.

Она еще раз поцеловала его и направилась к двери.

Когда она уже выходила из его комнаты, Джои крикнул ей вслед:

– Если серьезно, мам, я рад за тебя.

Счастливая, она улыбнулась и погасила в коридоре свет.

В одиннадцать пятнадцать она подъехала к дому Кристофера. Приближаясь к его двери, она чувствовала трепетную дрожь – ощущение, которое женщины ее возраста считают привилегией лишь юных созданий. Какой незрелый, буйный оптимизм испытывала она, когда выходила замуж за Билла! Но сейчас все было немножко иначе – может, потому, что любовь ее нынешняя была непрошенной. Не Ли ее искала, любовь сама нашла ее. Какой бы дурой она оказалась, если бы позволила своей семье украсть у нее счастье, пусть даже и короткое. Это была ее жизнь, ее одной, а жизнь – спектакль, сыгранный однажды и без репетиций, Хотя так же быстротечна, и финал неизбежен. Не будет повторения. И потому Ли так хотелось успеть получить положенное ей счастье, воплощением которого стал для нее Кристофер.

Она постучала в дверь и с замиранием сердца стала ждать. Через несколько секунд за дверью раздался его голос.

– Кто там? – Сразу видно – полицейский, всегда начеку.

– Это я, Ли.

Щелкнул замок, и дверь распахнулась, сметая стоявшие на резиновом коврике черные форменные ботинки. Кристофер предстал перед ней в носках, в форме, с примятыми после фуражки волосами. В руках он держал пластмассовый судок «Бифарони», из которого торчала ложка. По-видимому, он только что извлек его из печки, поскольку в квартире пахло свежеразогретой едой.

– Вот это сюрприз.

– Разве? Мы же оба поняли тогда в школе, что не сможем друг без друга.

– Ты – может быть, и поняла, а я нет. Я подумал, что, похоже, это конец. И, возможно, к лучшему для тебя…

Она робко улыбнулась, переводя взгляд с его волос на любимые голубые глаза, полные губы.

– Вы не против, офицер Лаллек, если я вас поцелую?

Она перешагнула через его ботинки, бесцеремонно обняла его и поцеловала. Он ответил на ее поцелуй, придерживая одной рукой ее, а другой – свой ужин. Поцелуй был сентиментально-сладостным, более исполненным неги, нежели страсти. Она чувствовала себя так уютно в его объятиях. Она так изучила его губы, что знала каждую их извилинку. Она целовала его с упоением, и ее влажный язык, медленно блуждающий по его рту, словно объяснял, насколько глупа была его хозяйка. Прервав поцелуй, они улыбнулись друг другу.

– Ммм… а что ты ешь?

– «Бифарони».

– Вкусно пахнет.

– Хочешь? Я могу разогреть и для тебя.

– Хм-мм… Да нет, ешь, ты же голодный..

– Не так, чтобы очень. Тем более, ты пришла.

– Ешь. Я буду смотреть на тебя.

Он усмехнулся.

– Будешь смотреть?

Она уперлась локтями в его бронированную грудь и указательным пальцем очертила контур его губ.

– Я буду смотреть, – бормотала она, – как эти губы смыкаются вокруг ложки и шевелятся, пока ты жуешь. Я так соскучилась по этому зрелищу.

Он хмыкнул:

– Нам, полицейским, не привыкать к людским странностям.

– Ешь свою дешевую лапшу, – нежным голоском пропела она.

Он взялся за ложку, но не отрывал от нее взгляда. Когда он набил рот, она поцеловала его в щеку – как раз в то место, где яростно заработали желваки. Он улыбнулся, проглотил лапшу и спросил:

– Так ты соскучилась по мне или по чему-то еще?

– Хм. Я вовсе не из-за того собираюсь выходить за тебя замуж, о чем ты только что подумал. Просто мне нужно, чтобы ты выравнивал мою стиральную машину, подстригал газон, убирал снег во дворе – ну, и тому подобное.

Он не успел поднести ложку ко рту: она так и замерла в его руке. Он сделал шаг назад, чтобы получше разглядеть ее лицо.

– Ты собираешься за меня замуж?

– Да, офицер Лаллек. Я собираюсь сбежать с тобой.

– Сбежать!

– И скорее, чем ты думаешь.

– Ты шутишь.

– Я устала выслушивать от других, что мне можно и чего нельзя. Я устала спать в холодной постели, есть в одиночестве, наблюдать, как ты курсируешь возле моего дома по ночам, думая, что я сплю и тебя не вижу.

– Когда это?..

– Я видела тебя. Ты проезжал в воскресенье в десять вечера и на следующий день, перед самым концом дежурства, да полно было таких вечеров.

– А как насчет сегодняшнего?

– Сегодня меня не было дома. Ллойд пригласил меня поужинать и заодно наставил на путь истинный. Потом я вернулась, приняла ванну, надушилась где только можно, надела чистое белье и сказала Джои, что отправляюсь делать тебе предложение.

– Неужели это правда? Чистое белье? И в каких местах, ты говоришь, надушилась?

– Везде, где только можно наслаждаться этим запахом вдвоем.

– Постой, держи-ка это. – Он вручил ей судок с лапшой, подхватил ее на руки и приказал: – Защелкни-ка замок.

Когда она послушно исполнила его приказание, он понес ее на кухню, где над столом горела лампа и шкаф с посудой был распахнут настежь.

– Поставь это куда-нибудь, – сказал он.

Она избавилась от судка и обвила руками его шею. Он отнес ее в спальню. Над кроватью он отпустил ее ноги, и она медленно соскользнула на матрас. Сжав ее лицо ладонями, он прильнул губами к ее губам, и они утонули в глубоком и бесконечном поцелуе. И потом еще долго не могли разомкнуть объятий, и в темноте было слышно их тяжелое дыхание. Легкомысленное настроение, с которым они встретили друг друга, растворилось в торжественности момента.

– Кристофер, я виновата, – прошептала она. – Я любила тебя, а слушала их. Прости.

– Без тебя было чертовски тяжело.

– Мне тоже.

– И все равно я не хотел вставать между тобой и твоей семьей. Да и сейчас не хочу.

– Ллойд заставил меня понять, что это их проблема, а не наша. Если они любят меня, то примут и тебя. А меня они любят. Я это знаю, так что готова дать им еще один шанс. Ты возьмешь меня замуж, Кристофер?

– Если б я мог, сделал бы это прямо здесь и сейчас.

– Я это и имела в виду, когда говорила, что хочу сбежать с тобой. Как ты думаешь, это возможно?

– Ты серьезно?! – воскликнул он изумленно.

– Да, серьезно. Я не хочу, чтобы кто-то в очередной раз попытался повлиять на мое решение. Я просто хочу, чтобы мы сели в самолет и улетели далеко-далеко. Об этом будет знать только Ллойд, потому что его я попрошу приглядеть за Джои. Мне всегда казалось, что это так романтично – свадьба в цветущем саду. Как ты думаешь, если в Лонгвуд Гардене? Или в Пенсильвании еще зима?

– Боюсь, что да. Но на юге уж точно весна. Мы могли бы подыскать и там местечко.

– О, ты серьезно, Кристофер? Ты в самом деле сможешь поехать?

– У меня скоро отпуск. Я могу поговорить с сержантом, чтобы мне его перенесли. Думаю, учитывая столь уважительную причину, они с удовольствием пойдут мне навстречу.

– Хорошо бы. А сейчас, может, отложим все разговоры и избавимся от этой кольчуги, что на тебе? Это такое неудобство.

Пока он развязывал галстук и расстегивал рубашку, она проползла на коленях к изголовью кровати и, упав на четвереньки, потянулась к настольной лампе. И уже при свете они приступили к ритуалу раздевания. Боже мой, а знает ли Грег? – думала она. – Улыбается ли, глядя на них с небес, видя, как счастливы они оба? А может, усмехается Крису: «Отлично сработано, дед!» Отыскал ли он там, наверху, своего братика? И довольны ли они оба, что их мать и лучший друг Грега обрели свое счастье?

Когда с одеждой было покончено и она валялась на полу, она отбросила все свои мысли и рухнула в объятия Криса. И в этом чувственном порыве было не только торжество плоти, но и великий триумф любви.

Им хватило двух дней, чтобы отыскать подходящий ботанический сад и собраться в дорогу. На третий день, в четверг, они вылетели в Мобил, штат Алабама, где, взяв напрокат машину, сразу же направились в медицинскую лабораторию. Там они сдали необходимые анализы крови и четыре часа спустя уже имели на руках результаты, с которыми явились в здание окружного суда Мобила, где оформили разрешение на вступление в брак. Они договорились с неким Ричардом Тарвеном Джонсоном, административным помощником судьи, о брачной церемонии в одиннадцать часов утра следующего дня у мостика через Миррор-лейк в ботаническом саду Беллинграта.

Никогда прежде Ли Рестон не доводилось видеть цветущих на природе азалий. Она увидела их в день своей свадьбы – более двухсот пятидесяти тысяч растений, некоторым из которых было почти сто лет, всех мыслимых и немыслимых оттенков розового, самой разной высоты – встречались даже выше ее головы. Они обрамляли аллеи, стволы многолетних дубов, отражались в зеркальной глади прудов, озер и водах реки Иль-оз-Уа, вдоль берега которой и раскинулось поместье Беллинграт с его знаменитыми садами.

Сады занимали территорию в восемьсот акров и могли похвастать своими роскошными решетками, искрящимися фонганами и пенящимися водопадами, зелеными лужайками и цветами, цветами… Цветы были повсюду. Кристоферу с трудом удавалось стронуть Ли с места, пока они шли к месту своей встречи с Джонсоном. Она не могла оторвать глаз от буйной растительности, останавливалась возле каждого гигантского дуба и, задрав голову, вздыхала: «О-о-о, ты только взгляни». И, глядя на радугу из тюльпанов и нарциссов, что выгнулась вдоль аллеи, опять восхищенно восклицала: «О, ты только взгляни на это. Я в жизни не видела ничего подобного». И среди лиловых гиацинтов и амброзии: «О, понюхай, Кристофер! У меня даже голова закружилась от этого сумасшедшего запаха!»

Он тронул ее за руку.

– Пойдем, дорогая, мы осмотрим сад потом. Нельзя же опаздывать на собственную свадьбу.

Мостик через Миррор-лейк был горбатый, с резными деревянными перилами. На противоположном берегу озера виднелся сад с декоративными каменными горками и летний домик, утопающий в цвету экзотических растений. Возле мостика их уже поджидал мистер Джонсон, официальный представитель окружного суда Мобила. Это был типичный южанин, и акцент безошибочно выдавал это, лет сорока с небольшим, с редкими светлыми волосами и блуждающей улыбкой, которая говорила о том, что он явно предпочитает божественные пейзажи Беллинграта казенным комнатушкам в здании суда, где обычно проходили свадебные церемонии.

Накануне именно он оформлял им разрешение на брак и сегодня сразу узнал их, когда они подошли.

– Доброе утро, мистер Лаллек, мисс Рестон. Превосходное местечко для бракосочетания.

– Доброе утро, мистер Джонсон, – в унисон ответили они.

– Как вам азалии? Это ли не чудо?

Кристофер сказал:

– У миссис Рестон – собственный цветочный магазин. И мне стоило больших трудов отвлечь ее от созерцания окрестностей и привести сюда.

Джонсон крякнул.

– Мимо такой красоты трудно пройти. Что ж… может, мы начнем?

Их было всего трое: Джонсон – в своем деловом сюртуке, Ли – в темно-сером, отделанном органди платье, на высоких каблуках, с цветком лилии в руке; Кристофер – в темно-синем костюме с ароматной гарденией в петлице. Только трое, да еще пара лебедей за их спинами, на водной глади озера, и вдали – нежно-розовые, словно рассвет, фламинго, занятые дегустацией своего завтрака. В низких береговых зарослях чирикали зяблики, и иногда среди деревьев вспархивали одинокие ласточки и соловьи.

И никаких гостей.

И банкета со снующими меж столов официантами.

Никакой помпы.

Только двое влюбленных, умиротворенных и счастливых.

– Мы можем провести эту церемонию, как вы пожелаете, – сказал Джонсон. – Я, как лицо официальное, могу прочитать семейные заповеди, а если хотите, вы сами можете сказать друг другу все, что пожелаете.

Кристофер и Ли обменялись взглядами. Он держал в руке ее фотоаппарат. Она держала лилию. Никто из них и не помышлял о какой-то церемонии. По правде говоря, она состоялась в ту ночь, когда они решили стать мужем и женой, и на том празднестве присутствовали только двое: он и она.

– Если позволите, я скажу сам, – решил Кристофер.

– И я тоже.

– Очень хорошо, – согласился Джонсон. – Как только будете готовы.

Кристофер положил фотоаппарат на траву и взял руки Ли в свои.

– Что ж… – начал было он и остановился, задумавшись. Заглянув ей в глаза, он слегка вздохнул и усмехнулся, потому что совершенно не представлял, что говорят в таких случаях. Наконец он произнес:

– Я люблю тебя, Ли. Люблю уже давно и убедился за это время, что с тобой и я сам становлюсь лучше, а это, по-моему, очень важно. Я хочу быть с тобой всю свою жизнь. Обещаю хранить тебе верность, помочь воспитать Джои, заботиться о вас. Я обещаю исполнять все твои желания, объехать с тобой столько садов, на сколько хватит сил и жизни, клянусь любить тебя и уважать до конца дней своих, что не составит для меня никакого труда.

Они улыбнулись друг другу.

– Да, и еще одно. Обещаю уважать и твою семью и приложу все силы к тому, чтобы доказать, что мы счастливы в этом браке.

Он на мгновение задумался.

– О, кольцо…

Из кармана он достал не тот гигантских размеров бриллиант, что пытался вручить ей раньше, но скромное обручальное кольцо, которое они выбирали вместе, – без излишеств в виде драгоценных камней, из-за которых его пришлось бы держать в ящичке комода. Стойкий золотой ободок, которому не страшны никакие бури…

– Я люблю тебя, – сказал он, надевая ей на палец кольцо. – И ты была права. Это кольцо намного лучше, потому что тебе никогда не придется его снимать.

Он улыбнулся, глядя ей в глаза, и обратился к Джонсону:

– Пожалуй, это все.

Джонсон кивнул и сказал:

– Мисс Рестон?

Она посмотрела на руки Кристофера, нежно сжимавшие ее руки, потом перевела взгляд на его лицо – счастливое и умиротворенное.

– Ты был послан мне судьбой, Кристофер. Ты вошел в мою жизнь, когда я меньше всего ожидала этого, в минуту страшного горя и одиночества. И уж совсем я не предполагала, что полюблю тебя. Как мне повезло, что это все-таки свершилось. И я сберегу это чувство до конца своих дней. Я поддержу тебя, когда ты усталый придешь с работы. Нелегко быть женой полицейского, но кто лучше меня теперь знает, какие тяготы несет в себе служба полицейского. Я обещаю, что стану твоей опорой, помогу тебе чем смогу во всем, особенно с беспризорными детьми, потому что уверена: Джуд – не последний из этих несчастных, кому ты заменишь отца. Я дам тебе полную свободу, чтобы ты мог общаться с ними и делать для них все, что сочтешь нужным. У нас будет уютный, теплый дом, и двери его будут всегда открыты для твоих друзей… и семьи, если ты этого захочешь. Я последую за тобой в любой ботанический сад, куда только ты пожелаешь меня взять.

Она широко улыбнулась, и ее веселье передалось и ему.

Интонации ее смягчились, когда она продолжила:

– Все-таки не зря испокон веку говорят в таких случаях:… в болезни и здравии, богатстве и бедности – до конца, пока не разлучит смерть. И это о моей любви к тебе.

С глубокой нежностью в голосе она произнесла:

– Дай мне второе кольцо.

Он достал его из кармана и протянул ей.

Она поднесла кольцо к губам и потом надела его ему на палец, прошептав:

– Я люблю тебя, Кристофер.

– Я люблю тебя, Ли.

Они обменялись поцелуями. За их спинами по водной глади озера устремились навстречу друг другу два лебедя, и, на мгновение соприкоснувшись, их головы и шеи образовали белое сердце, и это было своеобразным благословением только что заключенного союза.

Мистер Джонсон объявил:

– Настоящим уведомляю, что штат Алабама признает этот брак легальным и действительным, зарегистрированным в окружном суде Мобила.

Церемония была окончена. Кристоферу и Ли показалось, что все прошло слишком быстро. Возникла неловкая пауза, и растерянные взгляды молодоженов вопрошали: «Что, уже все?»

Джонсон рассеял все сомнения, официальным тоном заявив:

– Мои поздравления, мистер и миссис Лаллек.

Пожав им обоим руки, он сказал:

– А теперь соблаговолите поставить ваши подписи в свидетельстве о браке.

Когда и эта формальность была исполнена, он запечатлел новую супружескую пару, щелкнув фотоаппаратом Ли. Проходивший мимо турист сфотографировал всех троих вместе.

– Что ж, удачи вам. – И Джонсон откланялся.

Они остались у озера вдвоем и еще какое-то время просто смотрели друг другу в глаза, несколько обескураженные своей брачной церемонией, разыгранной только что Джонсоном. Но в конце концов, брачный обет – это ведь не только подписи на документе и официальные речи, зачитанные к тому же по книге. Кристофер взял Ли за руку и прижал к груди.

– Идите сюда, миссис Лаллек. Давайте-ка еще раз попробуем.

Свидетелями этого поцелуя были лишь лебеди да молочные облака, что разбрелись по голубому небу. Поцелуй мог длиться бесконечно, но Ли не терпелось поскорее начать экскурсию по саду. Она мягко отстранилась и с присущей ей прямолинейностью попросила:

– Поцелуй меня потом, Кристофер. Я просто умираю – хочу взглянуть на эти цветы.

Свои первые три часа в качестве мистера и миссис Лаллек они провели, бродя по тропинкам сада и фотографируя друг друга.

Их первая брачная ночь прошла в местечке под названием Керри Коттедж – пансионе на территории старинного поместья Шэрроу. Хозяйка пансиона – некая миссис Рэмси – худощавая матрона с лошадиным лицом и седыми, вьющимися от природы волосами, стянутыми в тугой узел, сказала, что ей придется позвонить и отменить приезд каких-то родственников из Монровиля.

– Они мне сроду ни цента не заплатили, а требуют, чтобы ровно в восемь завтрак был подан. Кезен Грейс вполне может приехать и в другой раз. Сегодня у вас, молодоженов, будет лучшая комната в моем доме.

На ужин она подала куропаток по-корнуоллски, фаршированных кедровыми орешками. Стол был накрыт в саду, под боярышником, который, как она сказала, был посажен ее прапрапрадедом еще до Гражданской войны. Когда начали сгущаться сумерки, она зажгла свечу и принесла миндальный торт, щедро залитый сверху ванильным кремом, в котором утопали два шоколадных сердечка. Она дотронулась до плеча каждого гостя и мечтательно произнесла:

– Да будет ваша совместная жизнь такой же счастливой, какой была моя жизнь с Полковником.

Явно не намеренная прояснять личность загадочного Полковника, она наполнила их бокалы охлажденным напитком, который называла мятной мальвазией, и растворилась в темноте.

Они подняли бокалы.

Они выпили.

Они как зачарованные смотрели друг на друга.

И никак не могли наглядеться, хотя ночь уже и манила их в уютную тишину их коттеджа. Но они все сидели в саду, смакуя свое счастье. Мятная мальвазия слегка горчила, но освежала. Над их головами шуршали листья боярышника – совсем как сухая бумага под легким бризом. Опираясь локтями на нагретую за день металлическую поверхность столика, они чувствовали, как быстро она остывает. Пламя свечи озаряло их лица загадочным блеском.

Кристофер осушил свой бокал, поставил его на стол и сказал:

– Миссис Лаллек… – пробуя на вкус это новое словосочетание. – Не хотите ли вы пройти в спальню?

– Мистер Лаллек, – ответила она с улыбкой. – Я бы очень хотела пройти в спальню.

Он отодвинул свой стул, потом помог встать ей.

– Наверное, нужно поблагодарить миссис Рэмси?

– Конечно.

Они побрели к домику, сложенному из неровных кирпичей. В ноздри бил дурманящий запах глициний.

– Я замечаю, что у меня вырабатывается южный диалект, – сказал он. – Послушай: дома бы я сказал: «следует?..», здесь же говорю «нужно?..».

– Да, южный говор сказывается.

Он продолжал сказываться, пока они благодарили свою хозяйку и желали ей спокойной ночи. Потом, взявшись за руки, они прошли под раскидистым дубом, мимо уже знакомого боярышника, к своему домику, где их ждала уютная постель. Она уже была разобрана, и на подушках лежали леденцы.

Обнаженную, он уложил ее на хрустящие простыни и растянулся рядом.

– Ли… о, Ли, – бормотал он. – Наконец-то ты моя жена.

Она прошептала его имя и привлекла его к себе, ближе к своему телу, ближе к своему сердцу.

– Кристофер… мой муж.

Жена.

Муж.

Любовники.

В этой ласковой южной ночи большего им и не хотелось.

Идея целиком и полностью принадлежала Ллойду. Но он все-таки доверился Джои, прежде чем рассылать приглашения.

Своей внучке Дженис.

Сильвии и Барри Эйдам.

Оррину и Пег Хилльерам.

И Джадсону Куинси.

«Приглашаю Вас на ужин по случаю бракосочетания Ли Рестон и Кристофера Лаллека, которое состоялось в Беллинграт Гарденс в прошлую пятницу. Ужин состоится в доме молодоженов по адресу: 1225, Бентон-стрит, в пять часов вечера в среду. Прошу Вас не огорчать ни их, ни меня своим отсутствием.

Искренне Ваш

Ллойд Рестон».

Все приглашенные обрушились на Ллойда телефонными звонками – возмущенные, негодующие, обвиняющие его в том, что чуть ли не он виноват в безрассудстве Ли. И каждому Ллойд отвечал одним и тем же:

– Одну минутку, с вами хочет поговорить Джои.

К телефону подходил Джои и выплескивал новости с присушим ему энтузиазмом.

– Эй, бабушка, это ли не здорово? Ты ведь придешь, правда? Мама звонила, она без ума от счастья! И я тоже! И дедушка Ллойд! Мы с ним готовим свадебный ужин – никто из нас, правда, не знает, что из этого получится, но мы листаем кулинарные книги и выискиваем что-нибудь попроще и более или менее съедобное. Так ты приедешь?

Каждая из звонивших тут же бросала трубку, чувствуя, что попалась в собственную ловушку. Сын Ли был в диком восторге. Бывший свекор благословил брак. И вот эти два дуралея, которые ни черта не смыслят в кулинарии, намерены состряпать праздничный ужин и просят лишь о том, чтобы вся семья была в сборе.

Ну, у кого же хватит духу сказать «нет», кому хочется выставлять себя законченным злодеем?

Ллойд привлек в помощники и Джуда. Он заехал за ним и Джои сразу же после занятий, и они втроем накрыли стол на кухне, выставив лучший китайский сервиз Ли. К потолку они подвесили три бумажных свадебных колокольчика. Они нарезали на куски фунтов пять говяжьего филе, сложили мясо в большую кастрюлю, сверху засыпали луком и грибами, залили бульоном и красным вином, сдобрили специями и на этом посчитали свою миссию оконченной, решив, что кто-нибудь из женщин наверняка подоспеет, чтобы превратить это месиво в говядину по-бургундски.

Они настрогали салат, открыли три банки кукурузы, отварили в печке быстроразваривающийся рис, накрыли хлебницу салфеткой, как это всегда делала Ли, и наполнили ее разрезанными пополам булочками, выложили на тарелку масло, а сделанный на заказ торт спрятали на верхней полке шкафа Джои.

Около четырех пополудни Ллойд надел пиджак и сказал мальчикам:

– Итак, не забудьте. Если к пяти никого не будет, тут же убирайте со стола лишние тарелки, о'кей? Я вернусь с мамой и Крисом к половине шестого, не позже. Конечно, если только самолет приземлится вовремя.

По дороге из аэропорта домой за рулем сидел Кристофер. Ли выступала с монологом о Беллинграт Гарденс. Она не смолкала до самого дома.

– … я бы еще хотела вернуться… – Ли запнулась, не закончив фразы. Во дворе дома не оказалось места, чтобы припарковать «эксплорер». Ли изумленно уставилась на скопление автомобилей.

– Похоже, это машина мамы. И Дженис… и Сильвии с Барри.

Обернувшись, она лукаво посмотрела на сидевшего на заднем сиденье человека.

– Ллойд, что ты сделал?

– Давай пройдем в дом и все увидим.

Она выглядела испуганной, когда, выйдя из машины, стояла возле нее, уставившись на собственный дом. Кристофер взял ее за руку. И незаметно для нее они с Ллойдом обменялись взглядами.

– Что же ты сделал, Ллойд? Скажи наконец.

– Пригласил их, вот и все.

– Но, па… – сказала она. – Никто же из них не знает.

– Все знают.

– О черт, – застонала она и взглядом обратилась за помощью к Кристоферу, который в данной ситуации ничем не мог ей помочь.

– Ну, надо же когда-нибудь предстать перед ними, – только и сказал он.

У мальчиков в комнате громко играла музыка. Пег готовила что-то на плите. Оррин открывал бутылку вина. Сильвия колдовала над букетом белых роз, что стоял в центре стола. Все, казалось, были при деле, кроме мальчиков, которые, возбужденно переговариваясь, выбежали встречать молодоженов.

Джои кинулся к матери и обнял ее.

Кристофер воскликнул: «Господи, и Джуд здесь!» – и получил поздравления от мальчика вместе с крепким рукопожатием. Остальные отвлеклись от своих дел и выстроились по периметру коридора, пока Джои с Джудом наперебой рассказывали о том, как они с Ллойдом готовились к празднику, и так же громко звучала музыка, и Ли робко стояла на пороге дома, опасаясь сделать семь-восемь шагов, которые отделяли ее от родных. Она испытывала страшную неловкость – почти как певец, взявший не ту ноту. Она чувствовала, что стоявший рядом с ней Кристофер ждет, пока она сдвинется с места, а Ллойд между тем вешал их пальто в шкаф.

Наконец она сказала: «Что ж… это приятный сюрприз», – и заставила себя пройти вперед.

Она подошла сначала к Сильвии, почувствовав, как забилось сердце, когда между ними оставался лишь один шаг, как напряглись нервы. Кто сделает этот первый шаг навстречу? Наверное, Ли. Именно ей предстоит сделать самый трудный, потому что первый, шаг к примирению.

Их объятия были неестественны – локти высоко приподняты, спины напряжены. Но Сильвия все-таки успела шепнуть Ли на ухо:

– Ты сошла с ума. У вас ничего не получится.

Ли успела шепнуть в ответ:

– Поживем – увидим.

Следующей была очередь Пег. Они обнялись крепче, чем до этого сестры, но разговор шел в той же тональности.

– Ты что, с ума сошла – сбежать? Когда Ллойд сказал мне, я чуть не умерла.

– Спасибо, что пришла, мама.

Оррин был первым из них, кто обнял ее от души.

– Хотя мама и говорит, что ты сумасшедшая, но я никогда тебя не видел более счастливой, дорогая.

– Спасибо, папа. Я действительно очень счастлива.

Она повернулась к последней гостье.

– Дженис… дорогая, я так рада тебя видеть.

Дженис смущалась и робела. Ли обняла дочь, и Дженис не выдержала. Она крепко прижалась к матери, обе они почувствовали облегчение, и лед недоверия, сковывавший их сердца в эти последние недели, растаял.

– О, мама… – прорвался слабый шепот Дженис. Ли с трудом сдерживала подступавшие слезы. Она гладила дочь по спине, мысленно посылая ей слова утешения: «Не плачь, моя милая, отныне все у нас будет замечательно».

Поздравления по адресу Кристофера прозвучали, однако, в высшей степени небрежно, но Дженис – кто бы мог подумать! – явила истинное благородство души и преподнесла матери самый ценный свадебный подарок: она подошла к Кристоферу и, зардевшись еще сильнее, искренне обняла его.

– Глядя на вас, сразу видно, что вы счастливы. Поздравляю.

– Спасибо тебе, Дженис, от нас обоих.

– А еще я хотела тебе сказать, что познакомилась с парнем, и он мне очень нравится. Завтра вечером у нас второе свидание.

Кристофер улыбнулся.

– Рад за тебя. Поскорее пригласи его домой, чтобы мы могли с ним познакомиться.

Наблюдая эту сцену, Ли почувствовала, что надвигается новый шквал эмоций. Она отвернулась и прошла на кухню незаметно вытереть глаза. Кристофер последовал за ней. Подойдя к ней сзади, он обхватил ее одной рукой. Она схватилась за нее и привалилась к нему спиной, чуть запрокинув голову, закрыв глаза, с трудом глотая слезы.

– О, Кристофер… – прошептала она.

– Я знаю, – ответил он и поцеловал ее волосы.

Неожиданно вбежал Джуд и застыл на месте.

– Можно мне поменять компакт-диск? О! Что-то случилось?

За его спиной возник Джои, объяснивший Джуду:

– Нет, нельзя. Пойдем, чучело, оставь их одних.

И как-то незаметно глаза стали сухими, на кухню вторглись гости, говядина по-бургундски дошла до кондиции, тарелки наполнились едой, и все расселись по местам. Из гостиной доносились мелодии Винса Джилла. В одних бокалах было налито вино. В других пузырился спрайт. За столом становилось все оживленнее. Сказывалась магия семейного застолья – непременно шумного и непринужденного.

Ллойд поднялся со своего места с бокалом в руке.

– Если позволите…

– Нет, дедушка, – перебил его Джои. – Этот тост, я думаю, по праву принадлежит мне.

После некоторого колебания изумленный Ллойд занял свое место, передав слово внуку.

Джои встал и поднял свой бокал спрайта, обращаясь по очереди ко всем присутствовавшим за столом.

– Мой тост за дедушку Ллойда, который собрал нас всех вместе за этим столом. За тетю Сильвию, которая принесла цветы. За дядю Барри, который доставил тетю Сильвию…

Все рассмеялись.

– За Джуда, которому придется все-таки полюбить кантри вместо рэпа. За мою сестру Дженис, которая, к моему величайшему удивлению, вернулась домой. За бабушку и дедушку Хилльеров, которые подарили нам самую лучшую в мире маму.

– Но особо – за маму и Кристофера, невесту и жениха. Я надеюсь, ребята, что вы навсегда останетесь такими же счастливыми, какими я вас вижу сегодня. И еще надеюсь, что вы почаще будете уезжать из дома и оставлять меня с дедушкой Ллойдом, потому что, когда он здесь, я живу припеваючи. Каждый вечер ем пиццу и ложусь только в половине двенадцатого, а еще он разрешал мне ездить на машине до дома Сэнди!

Когда улегся общий смех, Джои продолжил:

– А если серьезно… В этом году я уяснил для себя кое-что очень важное: я понял, что такое настоящие ценности. Да мы все это поняли. Так что закончу я свой тост пожеланием: мама, Кристофер, все мы желаем вам долгой и счастливой жизни вместе. Это от всех нас, – и он обвел глазами сидящих за столом, потом поднял взгляд вверх, – … и от тех, кто там, на небесах. Папа? Грег? Грант? Хорошо бы, чтобы вы были сейчас вместе. Замолвите там наверху словечко за этих счастливчиков, хорошо?

И пока звенели бокалы, и оттаивали сердца, и невеста с трудом сдерживала слезы, три ангела, взиравшие с небес на эту земную идиллию, удовлетворенно улыбнулись друг другу и, взявшись за руки, продолжили свой полет в Вечности.

Примечания

1

Официальный праздник в память первых колонистов Массачусетса (последний четверг ноября). — Прим. пер.

Content

Лавейл Спенсер
Сила любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания