Старджон Теодор

Когда любишь

Теодор СТАРДЖОН

КОГДА ЛЮБИШЬ...

Как он был красив, лежа рядом с нею в постели!..

Когда любишь, когда кем-то дорожишь, никогда не устаешь наблюдать за любимым и во время сна, и всегда и везде: как он смеется, как его губы касаются чашки, как он смотрит, пусть даже не на тебя; а что уж говорить о его походке, о солнечном зайчике, запутавшемся в пряди волос, о его словах и жестах, даже когда он ничего не делает, даже просто спит.

Не дыша, она низко склонилась над ним, разглядывая ресницы. Они бывают густые, изогнутые, рыжеватые. Его же еще блестели, помимо всего этого. Подумать только - на изгибах они отливали светом, словно отражение от множества сомкнутых крошечных сабелек.

Ах, все так хорошо, очень хорошо - она даже позволила себе удовольствие усомниться в реальности происходящего. Ведь через мгновение она разрешит себе поверить, что все взаправду, на самом деле, что это, наконец, совершилось. Все что она получала от жизни раньше, все что она желала, являлось к ней только потому, что она этого хотела. Новое приобретение в виде подарка, привилегии вещи или впечатления - кольцо, шляпка, игрушка, путешествие в Тринидад - могло вызывать восторг, гордость, удовольствие и даже ликование. Однако все ее прошлые приобретения всегда (до этих самых пор) доставлялись ей на блюдечке, которое называлось "чего изволите?" Но это, теперешнее - ОН - величайшее из всех ее желаний, впервые в жизни переросло в потребность; наконец-то она его заполучила, наконец-то, и навсегда, насовсем, навечно и сама, сама без всяких "извольте". Это было чудо, сотворенное ею, которое лежало теперь рядом с нею в постели, такое теплое и любимое. Он олицетворял собою и первопричину, и награду за все - ее семью и предков, которые немного знали, но чье присутствие многие ощущали; и на самом деле, - вся история человечества вела к этому; все, чем лично она была, что делала и чувствовала; и любовь к нему, и утрата и смерть, и воскрешение - все было ради этой минуты, эта ее заветная минута. Он был сама жизнь и все ее великолепие, такой он лежал в ее постели, и теперь она поверила, убедилась, знала...

- Да, - выдохнула она, - да.

- О чем ты? - спросил он, еще не открыв глаза.

- Господи, я думала, ты спишь.

- Я спал и почувствовал, что на меня кто-то смотрит.

- Я не смотрю, - мягко поправила она, - а рассматриваю.

Она все еще следила за ресницами, но они дрогнули однако сквозь них поблескивала серая сталь его удивительных глаз. Через мгновение он взглянет на нее - именно так, через мгновение их глаза встретятся, словно ничего нового не случилось (ведь это будет тот же взгляд, что когда-то впервые пронзил ее существо), словно все, абсолютно все продолжается. Страсть в ней разгоралась, как пожар, бушующий и прекрасный...

...и внезапно, как всегда случается самое страшное, сияние любви померкло, уступив место мраку ужаса и безнадежности.

Она выкрикнула его имя...

И серые глаза широко раскрылись, полные изумления и испуга, и он вскочил и рванулся к ней, смеясь, и тут же его рот искривился в мучительном оскале, а зубы сжались, удерживая крик боли. Он упал на бок и скорчился, задыхаясь и хрипя, отгораживаясь от нее своей мукой, перед которой даже она была бессильна.

Она кричала и кричала; она...

Раздобыть биографию хотя бы одного из Уайков весьма непросто. Так было при жизни четырех поколений, причем все сложнее с каждым последующим, потому что чем богаче становилось семейство Уайков, тем больше старались они держаться в тени, ибо так заповедал кэп Гамалиель Уайк, после того, как совесть одолела его. Но случилось это (поскольку был он человеком расчетливым) не раньше, чем он отошел от дела, скромно именуемого "торговлей патокой". Его корабль - а позднее его флот - перевозил в Европу отличный ром, который производился в Новой Англии из патоки, которая, в свою очередь, доставлялась туда из Вест-Индии оказались чернокожие для работы на сахарных плантациях и фабриках, производивших патоку.

Сколотив состояние и удалившись в конце концов от дел, он, казалось, на время успокоился в кругу своих ровесников, носил просторное платье и белоснежное белье, как подобало истинному владельцу родового поместья, и ограничил личные украшения массивным золотым перстнем и маленькими золочеными пряжками у колена. Отличаясь здравомыслием, в разговорах он часто упоминал патоку, изредка ром и никогда - рабов, и мирно коротал свой век с сыном молчуном и боязливой женой, вплоть до ее кончины. И тогда что-то, возможно, одиночество, заставило его по-новому оглядеться вокруг. Он возненавидел людей за их лицемерие, и у него достало мужества не исключать себя из их числа, что было крайне необычно для него. Не сумев ни избавиться от этого чувства, ни смириться с ним, он оставил сына на попечение домашних и в сопровождении лишь одного слуги отправился в пустыню в поисках спасения души.

В качестве пустыни была избрана местность под названием Мартаз Виньярд. Всю холодную зиму старик провел, ежась у огня в непогоду, а в ясные дни блуждая по побережью, закутавшись в теплый платок, с неизменной подзорной трубой в руке, и все это время его цепкий, изворотливый ум неустанно боролся с новым мировоззрением. На исходе весны он вернулся в Вискассет, вновь обретя равновесие; разве что угрюмо-немногословный и раньше, теперь он почти совсем перестал разговаривать. Он распродал все, что "бросалось в глаза" (согласно свидетельству изумленного современника), и увез запуганного и покорного сына одиннадцати лет от роду с собой в Виньярд. Там, под аккомпанемент криков чаек и шума волн, он преподал мальчику те основы, к которым все образование, полученное всеми четырьмя поколениями Уайков, можно считать не более чем приложением.

А все потому, что в уединении Виньярда, пережив бури душевные и те, что обрушились на взморье, Гамалиель Уайк всей душой постиг не что иное как Слово Божие.

Никогда в жизни он не подвергался сомнению Десяти Заповедей, и тем более никогда не нарушал их сознательно. Как и многие до него, он объяснял недостатки окружающего мира и грехи его обитателей именно их нежеланием следовать заповедям Божьим. Но в результате своих размышлений он вполне искренне заключил, что Бог сам недооценил человеческую глупость. Поэтому кэп взялся за усовершенствование заповедей, добавляя слова "...и не потворствуй..." к каждой из них, дабы человеку легче было выполнять их:

"Не убий - и не потворствуй убийству".

"Не укради - и не потворствуй воровству".

"Не прелюбодействуй - и не потворствуй прелюбодеянию".

Но озарение пришло к нему только тогда, когда он добрался до последней заповеди. Внезапно до него дошло, что все грехи и проступки рода людского - алчность, похоть, войны, бесчестье - проистекают из того что человечество не воздало должного почтения этому повелению Божьему и, соответственно, не подозревало о поправке: "Не желай дома ближнего твоего, ни жены его, ни осла его, ни раба его... и не потворствуй алчности!"

Его вдруг осенило, что возбуждать зависть ближнего - такой же смертный грех, как убийство или пособничество в убийстве. Тем не менее по всему миру, как грибы, плодились роскошные усадьбы, яхты, замки с висячими садами, великолепные надгробные памятники, именные стипендии для колледжей и тому подобное - все что вольно или невольно разжигает зависть и алчность у менее удачливых.

Для такого богача, как Гамалиель Уайк, проблема могла решаться двумя путями. Он мог поступить, как Святой Франциск - но, хотя он ни за что не признавался бы в этом даже самому себе, он бы скорее отдал все Святое писание и придачу свою старческую правую руку, чем пошел бы наперекор инстинкту собственника, который истинный янки впитывает с материнским молоком. Пройдя по другому пути, он должен был собрать свои богатства и зарыть их в песках Виньярда, чтобы не будить чужую алчность. При одной мысли об этом он уже ощущал в носу о во рту прибрежный песок, и на него навалилось удушье - ведь он относился к деньгам как к живому и был просто не в силах похоронить их.

Посему кэп избрал свой путь: надо делать деньги, наслаждаться ими, но в тайне от всех. Ведь желать жену ближнего своего, рассудил он, или осла его, или чего другого можно только, зная об их существовании. Какой же ближний пожелает чужое добро, если не будет знать о нем?

Эта отцовская заповедь накрепко засела в мозгу его сына Уолтера, а Уолтер родил Джедедию, а Джедедия родил Каифу (который умер) и Сэмюэля, а Сэмюэль родил Зебулона (который умер) и Сильву; так что, возможно, история юноши, ставшего матерью себе самому, восходит к озарению кэпа Гамалиеля Уайка, обретенному среди скал и питавшему их силу....

Он упал на бок и скорчился, задыхаясь и хрипя, отгораживаясь от нее своей мукой, перед которой даже она была бессильна.

Она кричала и кричала; она...

С усилием оторвавшись от него, нагая, побежала в гостиную, схватила телефон слоновой кости:

- Кеог! - вскрикнула она, и снова звонок вежливо откликнулся.

Ах, чертов замок... Она схватила пеньюар и бросилась через гардеробную, гостиную и холл к двери, распахнула ее. Она втащила Кеога внутрь, так что он даже не успел деликатно отвернуться; засовывая одну руку в рукав, она закричала:

- Кеог, пожалуйста, ну пожалуйста, что с ним?! - и тут же понеслась назад в спальню, а Кеог поспешил следом.

Затем Кеог, Глава Совета Директоров семи гигантских корпораций, член советов по крайней мере еще десятка других, управляющий тихой семейной холдинговой компанией, которая вот уже более века специализировалась на корпоративной собственности, подошел к постели и устремил взгляд холодно-голубых глаз на искаженное судорогой тело.

Он слегка покачал головой.

- Ты обратилась не по адресу, - буркнул он и бросился назад в гостиную, чуть не сбив девушку с ног. Он поднял телефонную трубку.

- Доставьте сюда Рэтберна. Сейчас же. А где Вебер? Ах, не знаете? Так найдите его и доставьте сюда. Мне все равно... Наймите самолет... Тогда купите.

Он швырнул трубку и бегом вернулся в спальню.

- Что случилось?

- Не знаю. Он вдруг...

- Пойдем, девочка, пойдем отсюда. Рэтберн уже на подходе, и я послал за Вебером. Если и есть врач лучше Рэтберна, это только Вебер. Так что все будет в порядке. Пойдем!

- Я не оставлю его одного.

- Пошли! - рявкнул он, и тут же перешел на шепот:

- Он же хочет этого, неужели ты не видишь? Он не хочет, чтобы ты видела его таким. Правда? - с нажимом сказал он.

Молодой человек на мгновение повернул к ним лицо, блестевшее от пота. Они успели заметить сведенный судорогой рот. Он с трудом кивнул, словно вздрогнул.

- Закройте... дверь... покрепче... - выдавил он сквозь зубы.

- Пойдем, - позвал Кеог, и еще раз: - Пойдем.

Он подталкивал ее к двери, но ноги отказывались идти. Она с тоской оглядывалась назад, пока Кеог не вытолкнул ее из спальни. Он прижал дверь спиной, как будто не доверяя защелке.

- Что это? Боже, что же это такое?

- Не знаю, - ответил он.

- Нет, знаешь, знаешь... Ты всегда все знаешь. Почему ты увел меня от него?

- Ты сейчас ему не нужна.

У нее вырвался полузадушенный нечеловеческий вопль.

Кеог прижался губами к ее виску:

- Может быть, ему тоже хочется кричать.

Она стала вырываться - она была сильной и гибкой - и попыталась проскочить мимо него, но не тут-то было, и, в конце концов сдавшись, она заплакала. Он обнял ее, впервые с тех пор, когда она маленькой девочкой сидела на его колене. Он обнимал ее, глядя невидящими глазами поверх облака ее волос на безмятежное ясное утро. Ему хотелось остановить и это утро, и солнце, и время. Но...

Обнимая ее, Кеог размышлял о своей жизни.

Биографию Кеога еще труднее раздобыть, чем биографию одного их Уайков, потому что он провел пол жизни в тени их денег. Кеог был бы истинным Уайком, если бы не кровь и обстоятельство: Уайкам принадлежал и он сам, и все, что принадлежало ему, а имел он не мало.

Наверное, когда-то он был ребенком, затем юношей; он мог бы вспомнить это время, если бы захотел, но он и не пытался. Жизнь для него началась с summacum laude - диплома с отличием - и степени по праву и бизнесу, а также, не смотря на молодость, с полутора лет работы в фирме "Хиннеган и Бах". Затем - невероятная удача в виде вакансии в Международном банке и невиданный успех в деле Цюрих-Пленум. С годами между ним и его партнерами пролегла тень, но свет его карьеры разгорался все ярче, и, наконец, он был принят на работу самим Уайком. Тогда-то ему и стало позволено узнать, что Уайк - это все вместе: и Цюрих, и Пленум, и Международный банк, и Хиннеган, и Бах; что это и его колледж, и юридический факультет, и еще больше, гораздо больше. И в конце концов, шестнадцать - нет, Боже правый, уже целых восемнадцать лет назад - он стал Генеральным директором огромного промышленно-финансового комплекса, крупнейшего в стране и во всем мире. А потом было второе начало, когда старый Сэм Уайк внезапно вызвал его к себе в то утро, именно его, хотя он был самым молодым из немногих приближенных лиц.

- Кеог, - сказал старый Сэм, - это моя малышка. Своди ее погулять. Покупай все, что она захочет. Возвращайся к шести.

Старик поцеловал девочку в макушку ее соломенной шляпки, пошел к двери, затем обернулся и пролаял:

- Если она будет хвастаться, Кеог, задай ей как следует, ясно? На все остальное, что бы она ни вытворяла, мне плевать, но не позволяй ей хвалиться тем, что у нее есть, перед теми, у кого нет. Это правило номер один.

И он вышел, оставив изумленного Генерального директора с глазу на глаз с мышкой-тихоней одиннадцати лет от роду. У нее была светящаяся бледная кожа, иссиня-черные, блестящие, как шелк, волосы и густые черные брови.

Диплом с отличием, поступление на службу к "Хиннегану и Баху" и все такое - это было началом, и он знал, что это начало. Однако только позднее он догадался, что и это было началом, что он впервые услышал обновленную версию заповеди кэпа Гамалиеля "...и не потворствуй алчности". А в тот момент он просто стоял, не дыша, затем извинился и пошел в бухгалтерию, где выписал чек и получил из квадратного ящичка кругленькую сумму. Захватив пальто и шляпу, он вернулся в кабинет шефа. Девочка встала и молча пошла за ним за ним к выходу. Они вместе пообедали и провели день, и вернулись к шести. В одном из самых дорогих магазинов Нью-Йорка он купил ей то, что она выбрала. Он водил ее повсюду, куда ей хотелось.

Когда день подошел к концу, он вернул пачку банкнот на место в маленький ящичек, за вычетом одного доллара и двадцати центов, которые они истратили. В магазине игрушек - самом большом в мире - она придирчиво выбрала резиновый мячик. Поели они с лотка на колесах. Он съел одну сосиску в тесте с кислой капустой, а она две, и с аппетитом. Они проехали вверх по пятой авеню на крыше двухэтажного открытого автобуса; они побывали в зверинце Центрального парка и купили пакетик горошка для девочки и голубей и пакет булочек для девочки и медвежат.

В заключение они опять прокатились на автобусе в центр города, и на этом день завершился.

Он отчетливо помнил, как она выглядела тогда: этакий воробушек в соломенной шляпке, правда, очень ухоженный. Он позабыл, о чем они разговаривали; да и вряд ли они много беседовали. Он был уверен, что быстро забудет этот эпизод или, по крайней мере, будет держать его в том разделе памяти, где значится "разное" и "выполнено". Однако спустя всего неделю старый Сэм взвалил на него кучу бумаг и велел ознакомиться с ними, а затем, если потребуется, прийти с вопросами. По прочтении у него возник единственный вопрос: "Ты уверен, что хочешь заняться этим?" А такие вопросы старику Сэму не задашь. Поэтому он тщательно взвесил все и задал другой вопрос:

- Почему вы выбрали меня?

Старик смерил его взглядом и буркнул:

- Ты ей понравился, ясно тебе?

Вот так и случилось, что Кеог с девочкой прожили целый год на Юге, в городишке с хлопчатобумажной фабрикой. Там девочка и работала - в те времена на Юге двенадцатилетние девочки уже трудились на ткацких производствах. Она работала утреннюю смену и половину вечерней, а после обеда три часа училась в школе. Вечерами, по субботам, они до десяти часов наблюдали издалека танцы. По воскресеньям посещали баптистскую церковь. Жили они под фамилией Харрис. Когда ее не было рядом, Кеог ужасно нервничал. Однажды, проходя по мосткам над отстойником, она упала в воду. Не успела она испугаться, как откуда-то появился негр-кочегар (он скатился с кучи угля), прыгнул за нею, вытащил и передал мгновенно собравшейся толпе. Кеог примчался со склада компании, когда спасителю помогали выбраться, и, увидев, что с девочкой все в порядке, опустился на колени возле кочегара, у которого, как оказалось, была сломана нога:

- Я Харрис, ее отец. Вы получите вознаграждение. Ваше имя?

Негр жестом подозвал его ближе, и, наклонившись, Кеог увидел, что тот, несмотря на боль, усмехнулся и подмигнул:

- Мистер Кеог, прошептал он, - какой может быть разговор?

В более поздние времена из-за такой фамильярности Кеог мог впасть в ярость, мог тут же уволить человека, но тогда, в первый раз, он почувствовал лишь удивление и облегчение. Он успокоился, так как понял, что ребенок окружен специально нанятыми людьми Уайка, которые работают на его земле, на его фабрике и живут в его доходных домах.

Тем временем истек год, настал другой. Девочка, теперь под фамилией Кевин и с заново сочиненной биографией (на случай если бы кто-то проявил интерес), отправилась на два года в аристократическую школу в Швейцарию. Оттуда она исправно слала письма на имя мистера и миссис Кевин, владельцев обширных угодий в горах Пенсильвании, и так же регулярно получала ответы.

Кеог вернулся к своим делам, которые поддерживались в идеальном порядке; получил причитающиеся ему выплаты от годовых сделок, а также дополнительную сумму, значительно превышавшую его и без того астрономический оклад, которая изумила даже его самого. Сначала он скучал без девочки, как и ожидал. Но он тосковал по ней ежедневно, все эти два года. Он не анализировал сам и не обсуждал ни с кем это необъяснимое чувство.

Старый Сэм сказал ему однажды, что такому методу воспитания подвергались в свое время все Уайки. Он сам работал лесорубом в Орегоне и еще полтора года подсобным рабочим, а потом рядовым матросом на каботажном судне.

Может быть, где-то в глубине души Кеог надеялся, что, когда она вернется из Швейцарии, они опять поплывут рыбачить в старой плоскодонке, и что она снова будет сидеть у него на коленях, как когда-то во время мучительно долгих киносеансов, которые они посещали раз в месяц. Но в тот же миг, как он увидел ее, он понял, что прошлое не вернется. Ему стало ясно, что начинается какая-то новая фаза его жизни; это встревожило и опечалило его, и он запретил себе думать об этом. А она... что ж, она обняла его и поцеловала, но, заговорив этим новым языком с налетом аристократического лоска, вынесенным из школы, она показалась ему далекой и недоступной, как ангел, и он преисполнился благоговения. Ведь даже любимый ангел далек и недоступен.

Они снова надолго оказались вместе, но между ними уже не было прежней близости. Он превратился в мистера Старка, брокера из Кливленда, а она поселилась в доме с пожилой парой, посещала местную школу и несколько часов в день занималась канцелярской работой в его офисе. Она постигала все тонкости и масштаб семейного дела, которому предстояло перейти к ней. Оно и перешло к ней тогда же, в Кливленде: старый Сэм умер в одночасье. Они съездили на похороны, но были снова на работе в понедельник. Они провели там еще восемь месяцев - ей предстояло многое усвоить. Осенью она поступила в маленький частный колледж, и Кеог не виделся с нею целый год....

Размышления Кеога прервал звонок.

- Это врач!

- Иди и прими ванну, - сказал он, подталкивая ее.

Она вывернулась из-под его руки и яростно бросила прямо в лицо:

- Нет уж!

- Ты же знаешь, тебе нельзя войти к нему, - ответил он, идя к двери. Она зло глядела на него; ее губы дрожали.

Кеог отворил дверь:

- Он в спальне.

- Кто? - тут врач увидел девушку, ее судорожно сплетенные руки, искаженное лицо - и все понял.

Это был высокий человек, седой, порывистый в движениях. Быстрыми шагами через холл и комнаты он направился прямиком в спальню и притворил за собой дверь. Обошлось без споров, просьб и отказов - доктор Рэтберн просто решительно и спокойно выпроводил их.

- Пойди прими ванну, - настойчиво повторил Кеог.

- Нет.

- Ну пошли, - он обхватил ее запястья и увлек за собой в ванную. В нише для душа он повернул кран. Брызнули струи воды, запахло яблоневым цветом.

- Давай, - он пошел к выходу.

Она не пошевелилась, только потирала запястье.

- Ну давай же, - опять сказал он. - Совсем немножко. Тебе станет лучше. - Он подождал. - Или ты хочешь, чтобы я сам тебя окунул? Честное слово, я сейчас возьмусь за тебя.

В ее ответном взгляде уже не было негодования - она поняла, что он хотел отвлечь ее. Шаловливая искорка блеснула в ее глазах, и тоном фабричной девчонки она произнесла:

- Только попробуй, и все живо узнают, что я не твоя дочка.

Но это стоило ей слишком большого усилия, и она расплакалась. Он вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Он ждал у спальни, когда Рэтберн вышел оттуда, оставив за дверью стоны и хрипы.

- Что с ним? - спросил Кеог.

- Минутку, - Рэтберн направился к телефону.

Кеог сказал:

- Я уже послал за Вебером.

Рэтберн застыл на месте.

- Ну-ну, - сказал он, - для дилетанта вы не плохой диагност. Интересно, есть ли хоть что-нибудь, чего вы не умеете?

- Не пойму, о чем вы, - раздраженно ответил Кеог.

- О, я думал, вы все поняли. Боюсь что это и в самом деле пациент Вебера. Как вы догадались?

Кеог пожал плечами:

- Я видел когда-то рабочего с фабрики, которого ударили в низ живота. Я знаю, что сейчас дело не в ударе. Но что же это тогда?

Рэтберн быстро оглянулся:

- Где она?

Кеог указал на ванную:

- Я отправил ее принять душ.

- Правильно, - одобрил врач. Он понизил голос. - Понимаете, я не могу судить без обследования и лабораторных...

- Что с ним? - требовательно спросил Кеог, негромко, но с такой силой, что Рэтберн отступил на шаг.

- Похоже на хориокарциному.

Кеог устало мотнул головой:

- И вы всерьез думаете, что я разобрался? Я этого и не выговорю. Что это за штука? Впрочем, что означает вторая часть, я понимаю.

- Одна из... - Рэтберн поперхнулся и снова начал: - Одна из самых злокачественных форм рака, - и еще тише добавил:

- Но такое я вижу нечасто.

- Насколько это серьезно?

Рэтберн развел руками.

- Что, все так плохо? Доктор сколько ему...

- Возможно, когда-нибудь мы сумеем... - Он замолчал на полуслове. Оба, не отрываясь, глядели друг другу в глаза.

- Сколько? Сколько ему осталось?

- Наверное, месяца полтора.

- Полтора?..

- Тс-с, - нервно шепнул Рэтберн.

- А Вебер...

- Конечно, никто не знает внутренние болезни лучше Вебера. Но вряд ли и он поможет. Знаете, как бывает: скажем, в ваш дом ударила молния и все до основания выгорело. Можно проанализировать руины и сводки погоды, и вы точно будете знать, что произошло. Возможно, когда-нибудь мы сумеем... снова повторил он, но так безнадежно, что Кеог, у которого плыла голова от ужаса, даже пожалел врача и бессознательно дотронулся до его рукава:

- Что вы намерены делать?

Рэтберн взглянул на закрытую дверь спальни.

- То же, что и сделал. Морфий.

Он пальцами изобразил укол.

- И все?

- В конце концов, я всего лишь терапевт. Посмотрим, что скажет Вебер.

Кеог понял, что выжал из врача все, что мог, в поисках хоть проблеска надежды. Он спросил:

- Кто-нибудь занимается этой болезнью? Может быть, есть что-то новое? Вы можете выяснить?

- Ну конечно, конечно. Но Вебер с ходу скажет вам больше, чем я выясню за целый год.

Скрипнула дверь. Девушка вышла из ванной, в длинном белом махровом халате. Лицо ее порозовело, но во взгляде не было жизни.

- Доктор Рэтберн...

- Он спит.

- Слава Богу. Значит...

- Болей сейчас нет.

- Но что с ним? Что с ним стряслось?

- Видите ли, я не хотел бы наверняка утверждать... Давайте подождем доктора Вебера. Он определит.

- Но...

- Он будет спать сутки.

- Можно мне?.. - робость и осторожность, настолько необычные для нее, удивили Кеога. - Можно мне взглянуть на него?

- Он крепко спит.

- Мне все равно... Я тихонечко... Я не дотронусь до него.

- Ладно, - сказал Рэтберн.

Она приоткрыла дверь и тихо скользнула в спальню.

- Она словно хочет убедиться, что он там, - заметил доктор.

- Так оно и есть, - проронил Кеог, знавший ее лучше всех.

Но вот что касается биографии Гая Гиббона, то ее и впрямь не найти. Ведь он не был ни известным лицом, ни наследником бесчисленных миллионов, ни прямым потомком великих предков.

Он происходил, как и большинство из нас, из средних (или верхне-средних, или верхне-нижне-средних, или нижне-верхне-средних) или еще каких-нибудь неразличимых, сливающихся друг с другом тоненьких прослоек общества - чем больше их изучают, тем больше запутываются. И вообще, он соприкасался с миром Уайков чуть больше двух месяцев. Естественно, что кое-какие дела (дата рождения, школьная характеристика), а также некоторые существенные подробности (профессия отца, девичья фамилия матери), и, наверняка, такие яркие события, как разводы или смерти в семье, было бы несложно отыскать; но найти биографию, настоящую биографию, которая не просто описывает, но и объясняет человека - вот это была бы дьявольски сложная задача.

Наука, надо сказать справедливости ради, способна на то, чего не сделает вся королевская рать, а именно: восстановить разбитое яйцо; конечно, при наличие времени и условий. Но не скрывается ли за этим другой смысл: при наличии денег? Ведь деньги могут быть не только средством, но и движущей силой.

Без сомнения, самым важным событием в жизни Гая Гиббона было первое соприкосновение с миром Уайков. Случилось это в ранней юности, когда они с Сэмми Стайном повадились "нарушать право собственности".

Сэмми был неизменным спутником во всех проделках Гая. В тот самый день Сэмми вел себя очень загадочно. Он настойчиво уговаривал Гая отправиться в однодневную вылазку, но упорно не говорил, куда. Сэмми был широкоплечий, добродушный, в меру уступчивый мальчик, чья тесная дружба с Гаем объяснялась их полной противоположностью. А из всех проделок им больше всего нравилось забираться в чужие поместья, и в этот раз Сэмми задумал очередное приключение. Эта забава появилась у них, когда им было лет одиннадцать-двенадцать. Жили они в большом городе, окруженном не новыми (не то что нынче), а старыми окрестностями. Там были большие, и даже огромные, поместья и усадьбы, и их самым большим удовольствием было проникнуть сквозь забор или перелезть через, стену, и, в восторге от собственной смелости, пробраться через поле и лес, лужайку и подъездную аллею, как краснокожие лазутчики в стране белых поселенцев. За это время они попадались дважды: один раз на них натравили собак - трех боксеров и трех мастиффов, которые определенно разорвали бы их в клочья, если бы не везение. Второй раз их застукала симпатичная маленькая старушка, обкормившая их до тошноты вареньем и старческой болтовней. Но во всей их эпопее эти неудачи служили лишь острой приправой, потому что их было всего две на добрую сотню успешных экспедиций - неплохой счет.

Итак, они доехали на трамвае до конечной остановки, прошли около мили пешком и направились прямо к повороту, где красовался знак "Проход воспрещен". Они прошли через небольшой лесок и уперлись в неприступную гранитную стену.

Сэмми обнаружил эту стену неделю назад, рыская по окрестностям один, и ждал Гая, чтобы вдвоем преодолеть это препятствие, чем Гай был очень тронут. У него тоже захватило дух при виде стены. Она стоила того, чтобы составить план ее покорения, всласть обсудить все детали и преодолеть ее. Это была не только высокая, длинная и таинственная стена, это была еще и неожиданная стена; к ней не вела ни одна дорога, только своя собственная подъездная, неприметная и извилистая, и вела она к тяжелым дубовым воротам без малейшей щели или трещины. Нечего было и думать, чтобы вскарабкаться на стену - но им это удалось. Старый клен по эту сторону стены сплелся ветвями с каштаном на той стороне, и они перебрались по ветвям, как белки.

Тайком, как привидения, они побывали уже во многих богатых владениях, но нигде еще не видели они такого порядка, такой ухоженности, такой красоты. Они стояли в мраморной беседке, с которой открывался вид на бесконечный зеленый бархатный газон, кущи затейливо подстриженного самшита, лесочки, похожие на парки, ручейки с маленькими японскими мостиками и с уморительно крохотными каменными садиками в изгибах; и Сэмми, растеряв от потрясения свою обычную самоуверенность, ахнул: "Да этому чертову парку конца-краю не видно!"

В тот первый раз они немного побродили и выяснили, что эти места обитаемы. Вдалеке они заметили трактор - редкость по тем временам, тянувший за собой связку косилок вдоль одного из полей, покрытых густой зеленью (владельцы наверняка называли это поле газоном). И тут они увидели дом. Вот это было зрелище! Выскочив из лесу, Гай от неожиданности попятился.

- Дом, - сказал Сэмми. - Нас могут увидеть.

Впереди высилось нечто вроде белого холма; это и был дом или часть его: башни, башенки, зубчатые стены, амбразуры - волшебный дворец в сказочной стране. Мальчики в буквальном смысле утратили дар речи и целый час молчали. Впоследствии между собой они называли дворец "тот домишко", и в том же духе и свое последнее открытие в этом месте величали "старой лужей".

К "луже" они пришли, перейдя через ручей и поросший лесом холм. Напротив высились еще два холма и лес, а в углублении между ними лежал пруд, а может, и озеро. Оно изгибалось в виде буквы L, и повсюду вокруг него тянулись затененные фьордики, гротики; незаметные каменные ступеньки вели то к мраморному павильону, увитому цветами, то к спрятавшейся в лесной глуши поляне, то к укромному карликовому саду.

Но само озеро, эта "старая лужа"...

Они вошли в воду, стараясь держаться у берега и не плескать. Исследовав две бухточки справа (с миниатюрным водопадом и крошечным пляжем, посыпанным явно нездешним золотым песочком) и три слева (квадратную, устланную керамической плиткой цвета платины, и с вышкой для прыжков из черного стекла, возвышавшейся над водой там, где глубина была не меньше двадцати футов - там был еще один маленький пляжик, на этот раз с белоснежным песком), в шестую они не решились войти, боясь повредить целый флот великолепных кораблей, каждый не длиннее фута, которые стояли на якоре. Ребята шли по воде вдоль берега, пока не замерзли, дивясь на миниатюрную модель первого городка с маленькими тележками на улицах, фонарными столбами и старинными домиками, и в конце концов, уставшие, голодные и переполненные впечатлениями, отправились домой.

И тут Сэмми раскрыл свой секрет, из-за которого он и хотел особо отметить этот день: завтра ему предстояло надолго уехать. Он решил поступить на военную службу.

Гай Гиббон, расчувствовавшись, сделал широкий жест - торжественно поклялся не совершать набеги на частные владения до возвращения друга.

- Смерть от хориокарциномы, - начал доктор Вебер, - наступает в результате...

- Он не умрет, - заявила девушка, - этого не будет.

- Дорогая моя, - сказал врач, коротышка с круглыми плечами и ястребиным носом, - я не хочу быть жестоким. Я могу употреблять эвфемизмы и поддерживать ложные надежды, или же я могу поступить так, как вы просили - объяснить положение и сделать заключение. Но совместить одно с другим я не в состоянии.

Доктор Рэтберн мягко предложил:

- Почему бы вам не прилечь на время? Я приду, когда мы здесь закончим, и все вам расскажу.

- Я не хочу ложиться, - резко оборвала она, - и я вовсе не просила вас, доктор Вебер, щадить меня. Я просто сказала, что не дам ему умереть. Разве это мешает вам говорить всю правду?

Кеог улыбнулся. Вебер заметил улыбку и не сдержал удивления, которое, в свою очередь, отметил Кеог. С ноткой гордости в голосе он произнес:

- Я знаю ее лучше, чем вы. Можете называть вещи своими именами.

- Спасибо, Кеог. Продолжайте, доктор Вебер, - сказала она.

Вебер посмотрел на нее. Вырванный из своего кабинета за две тысячи миль отсюда, доставленный в место, о существовании которого он никогда не подозревал, да еще такое великолепное, что даже его самоуверенность слегка ослабла, он встретил женщину, обладавшую властью - неограниченной властью, с какой он прежде не сталкивался. Вебер всегда считал, что его нельзя ничем удивить. Конечно, он и раньше сталкивался с шоком, горем, ужасом, отчаянием, как и любой врач. Но когда Кеог открыто сообщил ей, что эта болезнь всегда убивает за полтора месяца, она только вздрогнула, закрыла глаза на мгновение, показавшееся Веберу бесконечным, и затем тихо попросила: "Расскажите нам все, что можете, об этой... этой болезни, доктор." И добавила, в первый раз: "Он не умрет. Я не допущу этого." Она так это сказала, что он почти поверил ей, самым искренним образом. И удивился самому себе.

Он сосредоточился опять, отвлекаясь от человеческих чувств и чувств врача, и превратился в медицинский справочник:

- Смерть от хориокарциномы несколько отличается от той, что наступает в результате злокачественных новообразований. Обычно рак начинается локально, и быстро размножающиеся клетки прорастают в ткань того органа, где начинается болезнь: печень, почка, мозг, что угодно. Или же рак начинается, внезапно распространяясь по всему организму. Очаги воспаления идут по всей системе органов. Это называется метастазами. Смерть наступает от поражения многих органов, а не одного. Конечно, бывает и совпадение обоих случаев - полное поражение органа, с которого началось заболевание, и метастазы в другие органы. Хориокарцинома сначала поражает не жизненно важный орган, то есть он жизненно необходим для всего вида, но не для конкретного человека. - Он позволил себе скупо улыбнуться. - Вероятно, это звучит дико для современного человека, но тем не менее это так. Как бы там ни было, половые клетки, в своей основе весьма примитивные, имеют особенности, отличные от других клеток организма. Вам когда-нибудь приходилось слышать о внематочной беременности? - Он адресовал вопрос Кеогу, который кивнул. - Оплодотворенной яйцеклетке не удается попасть в матку; вместо этого она прикрепляется к стенке очень тонкой трубы между яичниками и маткой. И поначалу она нормально развивается - заметьте это, потому что, невзирая на то, что матка предназначена для этого процесса, стенка трубы не только служит опорой растущей яйцеклетке, но и питает ее. Она фактически образует то, что мы называем ложной плацентой, которая обволакивает плод и питает его. Плод обладает большой жизнеспособностью и в состоянии вполне нормально развиваться с помощью плазмы, которой его снабжает ложная плацента. И он растет - не по дням, а по часам. Так как труба очень узка, она не может долго удерживать растущий плод и разрывается. Если яйцеклетку не удалить в это время, то окружающие клетки точно так же начнут выполнять функции плаценты и матки; и через шесть или семь месяцев, если мать выживет, этот плод вызовет огромные разрушения в брюшной полости.

Ну так вот, возвращаясь к хориокарциноме. Так как пораженные клетки половые, и в придачу раковые, то они делятся и размножаются хаотично, без специальной модели и даже формы. Они образуют бесчисленное количество форм и размеров. По закону средних чисел некоторые из них (а всего количество искаженных клеток астрономическое) так сильно походят на оплодотворенную яйцеклетку, что лично я с трудом бы смог определить разницу между истинной и мнимой. Но организм в целом не так уж разборчив: все, что хотя бы грубо похоже на оплодотворенную яйцеклетку, способно вызвать образование ложной плаценты. Теперь рассмотрим источник этих клеток: с точки зрения физиологии, ткань железы представляет собой множество капилляров и кровеносных сосудов, и каждый из них с готовностью принимает и питает эти мнимые яйцеклетки. Тоненькие стенки капилляров, однако, легче разрываются при этом, и псевдояйцеклетки - конечно, лишь самые лучшие из них, вследствие того, что ткани охотно поддаются им - проникают в капилляры и затем в ток крови.

Имеется единственное место, куда они стремятся, туда, где много кислорода, лимфы, крови и плазмы, то есть в легкие. Легкие тоже с удовольствием принимаются за производства плаценты для питания яйцеклеток. Но для каждого сегмента легкого, занятого выращиванием поддельного плода, имеется более мелкий сегмент, вырабатывающий кислород для крови. В конце концов, легкие отказывают, и наступает смерть от кислородного голодания.

Тут в разговор вступил Рэтберн:

- Много лет хориокарцинома считалась легочным заболеванием, а поражение раком легочных желез - побочным явлением.

- Да, но рак легких... - хотел было возразить Кеог.

- Как вы не понимаете, это же не рак легких. Возможно через некоторое время метастазы могли бы дойти до легких. Но они никогда не успевают. Хориокарцинома убивает быстрее. - При этих словах он постарался не встретиться глазами с девушкой.

- Ну так как же вы лечите его?

Вебер только развел руками, так же, как перед этим Рэтберн, и Кеог неожиданно для себя подумал: "Интересно, учат, что ли, этому жесту в медицинских колледжах?"

- Назначаем болеутоляющие. Орхидэктомия могла бы немного продлить жизнь, так как при этом устраняется приток раковых клеток в кровь. Но это не спасет его. Обычно к тому времени, как появляются первые симптомы, уже начинаются метастазы. Рак становится общим. Возможно, что смерть от поражения легких - это избавление Божье.

- Что такое орхидэктомия? - спросил Кеог.

- Ампутация... так сказать, источника болезни, - неуклюже выговорил Рэтберн.

- Нет! - крикнула девушка.

Кеог посмотрел на нее с жалостью. Конечно, ампутация, если это поможет, подумал он. Что она надеется сохранить, его мужскую суть? Но в ее глазах он увидел не ужас, как ожидал, а напряженную работу мысли.

- Дайте мне подумать, - вдруг сказала она.

- Вы должны... - начал было Рэтберн, но она нетерпеливым жестом заставила его умолкнуть.

Трое мужчин обменивались выразительными взглядами. Но вряд ли они представляли, что она думает.

Девушка сидела, закрыв глаза. Томительно прошла минута.

- Папа любил повторять, - заговорила она, так тихо, словно сама с собой, - что всегда есть выход. Надо только хорошенько подумать.

Опять последовало долгое молчание. Она открыла глаза. В ее взгляде появилось нечто, от чего Кеогу стало не по себе. Она продолжала:

- Однажды он сказал мне, что я могу иметь все, что захочу, что нет ничего невозможного, а чтобы убедиться в невозможности чего-либо, надо сначала испробовать все средства.

- Это сказал не Сэм Уайк, - произнес Кеог. - Это мои слова.

Она облизнула губы и обвела мужчин невидящим взглядом.

- Я не допущу, чтобы он умер, - повторила она. - Вот увидите.

Сэмми Стайн приехал в отпуск через два года, преисполненный планов поступить в авиацию. Как он сам сказал, в армии его здорово били и выбили всю дурь. Но все-таки кое-что от прежнего Сэмми в нем осталось. Он опять строил чудесные и рискованные планы насчет вылазок, и оба они знали, куда отправятся в первую очередь. Однако новый Сэмми потребовал сначала выпивку и девочек.

Гай, два года как окончивший школу, уже зарабатывал на жизнь, и не будучи по натуре ни гулякой, ни бабником, тем не менее с удовольствием согласился. Поначалу казалось, что Сэмми забыл о "старой луже". Где-то в середине вечера в местном баре Гай и сам уже был готов распроститься с этим навязчивым воспоминанием, когда Сэмми неожиданно заговорил на эту тему. Он напомнил Гаю, что тот однажды написал ему в армию письмо, в котором спрашивал, было ли это на самом деле. Гай, в свою очередь, забыл о письме, и они удалились в воспоминания, и в конце концов договорились на следующий же день, рано-рано утром отправиться на вылазку, взяв с собой еду.

Потом опять начались тосты и танцы, и где-то после полуночи, после шума и сутолоки, Гай обнаружил, что он стоит на тротуаре и смотрит, как Сэмми запихивает свою подружку в такси.

- Эй, - окликнул его Гай, - как насчет той самой "старой лужи"?

- Заметано, старик. Уговор дороже девок, - захохотал Сэмми. Девушка потащила его за руку в такси. Он стряхнул ее и махнул Гаю:

- Слушай, - сказал он, силясь подмигнуть, - если дельце с этой крошкой выгорит, - а оно выгорит, - то я рано не проснусь. Ты вот что, отправляйся один и жди меня, скажем, в одиннадцать там, где написано "не лезь, а то взгреем". Если меня не будет, то я умер. - И, повернувшись к машине, он промычал:

- Ты ведь не убьешь меня, детка?

- Убью, если мы сейчас же не уедем, - отозвалась девушка.

- Нет, ты понял, - пьяно пробормотал Сэмми, - меня могут убить!

Он боком плюхнулся на сиденье, и с тех пор Гай его не видел.

Гай опоздал на десять минут, причем добраться стоило ему не человеческих усилий. С непривычки в животе было муторно после выпивки, глаза слипались, и все тело ломило, потому что он не выспался. Он знал, что Сэмми вряд ли опередит его, если вообще явится. Однако покоя не давала мысль: а вдруг он пришел и сразу перелез через стену? На всякий случай Гай прождал около часа и углубился в лес. Он не сразу нашел те самые сросшиеся деревья, а перебравшись через стену, долго не мог придти в себя. Конечно, он был доволен, обнаружив все те же невероятно прекрасные газоны-поля, тянувшиеся до горизонта, и причудливо подстриженные деревья, аккуратные, посыпанные гравием, извилистые дорожки. Все удовольствие, однако, заключалось в том, что он убедился: память не подвела его; но сам день был безнадежно испорчен. Гай добрался до озера почти к часу дня, разморенный, уставший, голодный как волк и неприятно взвинченный. Все вместе, похоже, сказалось на его желудке. Он уселся на берегу и поел. Он проглотил все, что припас для себя и Сэмми - полный бумажный пакет, в который он рано утром побросал остатки вчерашней еды из холодильника. Пирог слегка заплесневел, но он съел его. Апельсиновый сок был теплый и чуть забродивший.

Гай упрямо решил поплавать, так как ради этого он и пришел сюда. Он выбрал пляж с золотым песком. В густой тени можжевельника он отыскал каменный стол и скамью, разделся и бросился в воду.

Гай намеревался только разок окунуться, но налево, за мысом, он увидел прямоугольную бухточку с вышкой для прыжков в воду. Он вспомнил гавань с моделями кораблей - и тут же увидел их, не на якоре, как в первый раз, а в движении. Кораблики выплывали из бухты, разворачивались и снова заходили в гавань. Должно быть, они были закреплены на какой-то подводной цепи, а ветерок подгонял их. Гай было устремился прямо к ним, но потом решил, что разумнее плыть вдоль берега. Он поплыл налево, к скалистому берегу, и с трудом держался рядом с ним. Завернув за мыс, он столкнулся лицом к лицу - вернее, носом к носу - с девушкой.

Она была совсем молоденькая, наверное, его ровесница, и его сразу поразили ее глаза необычного разреза, белоснежные зубы с выступающими резцами (что расходилось с канонами красоты) и пышные каштановые волосы, струящиеся по плечам. Тут у Гая перехватило дыхание, он сделал глубокий вдох, хлебнул воды, и на мгновение его сознание отключилось. Очнулся он, почувствовав, что его крепко держат за руку; прямо перед ним была скала.

- Б-б-благодарю, - хрипло произнес он, нащупав дно. - Я не должен был появляться здесь, - добавил он глупо.

- Кажется, я тоже. Но я подумала, что вы тут обитаете. Что вы фавн.

- Вот здорово! Как я рад это слышать. То есть от вас. Ведь вы здесь тоже... без спросу?

- Я не без спросу.

- Без спросу дают по носу, - ляпнул вдруг Гай, но она, похоже, не прореагировала, потому что серьезно сказала:

- Я никогда не видела таких красивых глаз, как ваши... Стальные... И волосы так вьются...

Он не знал, что ответить, и только выдавил:

- Да, однако еще рано...

И тут они оба расхохотались. Она была такая странная, непохожая на других. Она говорила медленно, вескими, отточенными фразами; казалось, она и думала не так, как все, и тут же произносила вслух свои мысли.

- И еще, - сказала она, - у вас чудесные губы. Бледно-голубые. Вам надо выйти из воды.

- Я не могу.

- Она на мгновение задумалась, отплыла подальше и спросила:

- Где ваши вещи?

Он махнул рукой в сторону берега.

- Подождите меня там, - сказала она, и подплыла совсем близко, заглянув ему прямо в глаза, и властно добавила: - Непременно.

- Да, конечно, - пообещал он и поплыл к берегу.

Девушка осталась у скалы, глядя ему вслед.

Плавание согрело его, озноб прошел. Вдруг он почувствовал приступ боли в желудке и инстинктивно подтянул колени к груди. Попытавшись распрямиться, он вновь почувствовал острую боль. Он снова сжался в комок, но боль только усилилась. Он все больше скрючивался, а боль все сильнее сминала его. Не хватало воздуха. Он пытался приподнять голову и перевернуться на спину, но не мог. Наконец ему удалось глубоко вздохнуть, но это не помогло. Барахтаясь, он почувствовал, как сдавило уши, и понял, что погружается на дно. Навалилась тьма, потом исчезла и снова вернулась. Вдруг стало светло, и он вдохнул одним легким воздуха, а другим воды, и снова погрузился во мрак, на этот раз надолго.

Все такой же красивый, но одурманенный морфием, в липком забытье он лежал на постели, а невидимые чудовища неслись по его венам.

Сидя в углу спальни, девушка разговаривала с Кеогом.

- Ты не понимаешь меня. Ты и вчера не понял меня, когда я закричала при мысли об этой операции. Кеог, я люблю его, но я - это я. Для меня любить - не значит перестать думать. Наоборот, любя его, я еще больше становлюсь собой. Это означает, что я в состоянии делать все то же, что и раньше, только больше и лучше. Неужели ты никогда не любил, Кеог?

Он посмотрел на ее рассыпавшиеся волосы, на густые насупленные брови и сказал:

- Я как-то не думал об этом.

- Всегда есть выход - надо только хорошенько подумать, - снова процитировала она. - Кеог, я согласна со всем, что сказал доктор Рэтберн. Вчера я была в библиотеке, перекопала с гору книг... Да, Рэтберн и Вебер правы. Но я все время думаю... Как бы поступил на моем месте папа? Мысленно прокручиваю в голове все заново, чтобы найти какой-то новый ход. Он не умрет, Кеог. Я не дам этому произойти...

- Ты же сказал, что врачи правы...

- Да, часть его умрет. Пусть даже большая часть. В конце концов, мы все умираем, постепенно, все время, и это не волнует нас, так как большинство умерших частичек замещаются новыми. Он... скоро потеряет почти все, но... когда все это закончится, он снова будет таким же.

Она сказала это с детской убежденностью.

- Ты что-то придумала, - уверенно сказал Кеог. Он действительно слишком хорошо знал ее.

- Все эти... эти клетки в крови, - начала тихо она, - они сражаются, проникают всюду... Они стремятся выжить. Ты понимаешь это? Они хотят жить! Они ужасно стремятся жить.

- Предположим.

- Его организм тоже хочет, чтоб они жили, и принимает их, где бы они ни оказались. Так сказал доктор Вебер.

- Ты что-то задумала, - повторил Кеог, - и мне это не нравится.

- Меня это не интересует, - тем же странно спокойным голосом ответила она. Он взглянул на нее и увидел в глубине ее глаз затаенный огонь. Он отвел взгляд.

- Я даже хочу, чтобы ты был против, чтобы ты разубеждал меня. У тебя блестящий ум, Кеог, и я хочу, чтобы ты хорошо обдумал все доводы против. Я найду ответ на все твои возражения, и тогда мы придумаем, что надо делать.

- Продолжай, - неохотно сказал он.

- Я почти поссорилась утром с доктором Вебером, - вдруг сказала она.

- Когда утром? - Кеог посмотрел на часы. Было еще очень рано.

- В три или в четыре часа. У него в комнате. Я разбудила его.

- Послушай, это все-таки доктор Вебер. Разве можно?..

- Мне можно. И вообще, он уже уехал.

Кеог встал. Лицо его от гнева пошло пятнами. Он сделал вдох, выдох и снова сел.

- Я слушаю.

- В библиотеке, - сказала она, - есть книга по генетике, и там говорится об экспериментах над крольчихами. Их оплодотворили без спермы, раствором то ли щелочи, то ли кислоты...

- Что-то припоминаю.

- Родились крольчата, все женского пола. Самое интересное - они были абсолютно одинаковые и как две капли воды похожи на мать. Даже узоры кровеносных сосудов в зрачках были настолько схожи, что и специалиста можно было обмануть этими снимками. "Невероятное сходство" - так выразился один из экспериментаторов. Они потому были идентичны, что унаследовали все только от матери. Я разбудила доктора Вебера, чтобы рассказать ему об этом.

- А он сказал, что читал эту книгу.

- Он ее написал, - мягко сказала она. - Тогда я предложила ему, раз он сумел проделать это с кроликами, сделать нечто подобное, - она кивнула на кровать, - с ним.

Девушка умолкла, а Кеог судорожно пытался найти доводы против этой идеи, которая в свою очередь, сопротивлялась и цепко засела в мозгу. Он не хотел обдумывать ее, но она упрямо лезла в голову.

- Значит, взять одну из этих... этих клеток, похожих на оплодотворенную яйцеклетку, вырастить ее...

- Ее не надо растить. Она сама рвется к этому. И она не одна, их тысячи. И с каждым часом их становится все больше.

- О Господи...

- Мне это пришло в голову когда доктор Рэтберн предложил операцию. Меня просто каким-то чудом осенило. Если любишь очень сильно, - она посмотрела на спящего, - случаются чудеса. Надо только очень захотеть. Она с такой силой посмотрела Кеогу прямо в глаза, что он отпрянул. - Я могу иметь все, что захочу, - для меня нет невозможного. Просто то, чего я хочу, должно стать возможным. Поэтому я и пошла утром к доктору Веберу. Я упрашивала его.

- Но он сказал, что это невозможно?

- Сначала. Через пол часа он сказал, что шанс на успех один на биллионы или триллионы... Но ведь, говоря так, он подтвердил, что в принципе это возможно.

- И что ты?

- Я упросила его рискнуть.

- Поэтому он уехал?

- Да.

- Ты сошла с ума, - вырвалось у него против воли. Она, казалось, не обратила внимания и спокойно сидела, ожидая продолжения.

- Послушай, - наконец заговорил Кеог. - Вебер сказал, что эти больные клетки только похожи на оплодотворенные яйцеклетки. Но он не утверждал, что это одно и то же.

- Но он же сказал, что некоторые из них, и особенно те, что добираются до легких, очень похожи. Что-то нужно сделать, чтобы этого различия не стало.

- Нет. Это невозможно. Этого не может быть.

- Так сказал и Вебер. А я спросила, пытался ли он хоть раз.

- Ну ладно, допустим. Конечно, это невозможно. Но просто ради того, чтобы покончить с этой глупостью: допустим, есть нечто, что будет расти. Как ты будешь растить это нечто? Необходимо соответствующее питание, определенная температура, среда, чтобы ни кислота, ни щелочь не погубили... Это же не вырастишь в огороде.

- Уже есть опыт пересадки яйцеклетки от одной коровы к другой, и в результате родились телята. Один человек в Австралии уже собирается выращивать племенной скот с помощью обычных буренок.

- Да уж, я вижу, ты неплохо потрудилась.

- Это не все. В штате Нью-Джерси есть некий доктор Кэррол, который сумел поддерживать жизнь ткани, взятой у цыпленка, в течение нескольких месяцев. Он говорит, это можно продолжать сколько угодно долго - конечно, в лабораторных условиях. И представить себе, Кеог, эта ткань растет, да так быстро, что он вынужден регулярно отсекать лишнее.

- Нет, это безумие какое-то! Ты совсем спятила! - стонал Кеог. - Что же ты надеешься получить, если вырастишь одну из этих ужасных клеток?

- Мы вырастим не одну, а тысячи, - спокойно ответила она. - И одна из этих клеток будет - он!

Девушка подалась вперед, ее голос задрожал. Что-то неестественное появилось в ее лице и голосе, несмотря на кажущееся спокойствие. Кеог был потрясен.

- Это будет его плоть, его сущность, выросшая заново. Его пальцы, его волосы, его глаза - весь он.

- Нет не могу... - Кеог встряхнул головой, но наваждение не исчезло; он сам, она, кровать, спящий юноша и эта дикая, непостижимая идея.

Она улыбнулась, протянула руку и прикоснулась к нему. Удивительно, но это была материнская улыбка, добрая и успокаивающая.

- Кеог, если не получится, значит, не получится, независимо от наших усилий. - Голос ее дышал теплом и любовью. - Тогда ты окажешься прав. Но я думаю, что получится. Я хочу этого. Разве ты не хочешь, чтобы я добилась своего?

Он вымученно улыбнулся в ответ:

- Ты сущий дьявол, - сказал он в сердцах. - Вертишь мною, как хочешь. Почему ты настаивала, чтобы я возражал?

- Я вовсе не настаивала. Но когда ты возражаешь, ты выдвигаешь идеи, до которых никто, кроме тебя, не додумался бы. И если мы обсудим их, мы будем готовы ко всему, разве не так? Я буду бороться с тобой, Кеог, сказала она, резко перейдя от нежности к спокойной уверенности, - я буду бороться, сражаться, ловчить, подкупать и убивать, если придется, но я верну его. Знаешь что?

- Что?

Она обвела рукой вокруг, словно обнимая все: и Кеога, и комнату, и замок, и окрестности замка, и все другие замки и земли, корабли и поезда, фабрики и биржи, горы и шахты, и банки, и тысячи тысяч людей - все, что составляло империю Уайков.

- Я всегда знала, что это есть, и давно поняла, что все это принадлежит мне. Но иногда меня мучил вопрос: для чего все это? Теперь я знаю ответ.

Чей-то рот прижался к его рту, что-то надавило на живот; он не ощущал своего тела, его тошнило, свет вокруг казался зеленым, и все очертания расплывались.

Опять чей-то рот прижался у его губам, опять тяжесть на животе, глоток воздуха, приятного, но теплого и слишком влажного. Хотя он очень нуждался в нем, воздух ему не нравился. Словно какой-то насос гнал его к легким и обратно, но слабость сводила на нет это усилие, и в результате получался лишь жалкий булькающий выдох.

Опять чей-то рот прижимается к его рту, что-то давит на живот - и снова вдох. Он попытался повернуть голову, но кто-то зажимал ему нос. Он выдохнул и, наконец, сделал легкий самостоятельный вдох. И тут же закашлялся - воздух был слишком хорош: чистый и густой. Он закашлялся, как будто хлебнул острого рассола - чистый воздух причинял боль легким.

Он почувствовал, что его плечи и голову приподняли и подвинули, и понял, что он лежал на камне или на чем-то таком же твердом, а теперь ему стало удобно. Опять глоток воздуха и выдох. Кашель уменьшился, и он впал в полудрему. Лицо, склонившееся над ним, было слишком близко, и он не мог свести в фокус его черты. Сонными глазами он вглядывался в нечеткое сияние этого лица и слушал голос...

Голос, звучавший без слов, странно успокаивал, и наполнял душу радостью и восторгом, для которых не нужны слова. Потом слова появились полунапевно, полушепотом, и он не мог разобрать их, а потом расслышал:

- Неужели так бывает, такое чудо, такие глаза... - и затем требовательно: "Это же только оболочка, но где ты? Скажи мне, ты здесь?"

Он широко открыл глаза и наконец ясно увидел ее лицо: и темные волосы, и глаза - зеленые, цвета озерной глубины; они отсвечивали зеленью на белизне щек. Он действительно не понял в тот момент, кто перед ним. Кажется, это она говорила раньше - когда же это было? - "Я думала, вы фавн..."

Он почувствовал, что ужасная, выворачивающая на изнанку боль растет, заполняет его и вот-вот взорвется в животе. Будто какая-то толстая проволока раскручивалась внутри, и, зная, что от нее надо освободиться, он сделал гигантское, нечеловеческое усилие - и изверг из себя, словно взорвался. Он судорожно обмяк, с ужасом глядя, как отвратительная жижа стекает по ее колену.

Она сидела, не двигаясь, поддерживала его голову и утешала, приговаривая:

- Все, все. Сейчас будет лучше.

Слабость отступила. Неверными руками он с усилием отстранился от нее, сел, тряхнул головой и судорожно вдохнул:

- О боже, Боже...

И тут он наконец посмотрел на нее.

Он посмотрел на нее и на всю жизнь запомнил то, что увидел. Закатные лучи, рассеянные куполом беседки, казалось, одели ее в кружева. Она сидела, опершись на левую руку, и голова ее склонилась, будто под тяжестью ниспадавших темных волос. Она казалась слабой, однако он уже знал, что она сильная. Другая ее рука лежала на колене, ладонью вверх, ее слегка напряженными пальцами, как будто она держала что-то. И в самом деле солнечный зайчик, золото, превращенное в коралл цветом ее кожи - лежал в ее ладони. Она так странно держала его, бессознательно, на открытой ладони, как будто знала ту драгоценную истину, что сжатая рука не может ни брать, ни давать. На всю жизнь в его памяти запечатлелась эта картина, каждая мельчайшая подробность, даже блестящий ноготь на большом пальце ноги, поджатой под себя. И она улыбалась, а ее необыкновенные глаза смотрели с любовью.

Гай Гиббон безошибочно почувствовал, что это самый главный момент в его жизни, и что надо что-то сказать, необыкновенное, запоминающееся... Он вздрогнул, ответно улыбнулся и выдохнул:

- О, Боже мой...

И снова они засмеялись вместе, и смеялись, пока он, обескураженный, не спросил:

- Где же я?

Она отвечала, и он закрыл глаза и стал вспоминать: деревянная беседка... раздевание... купание... Ах, да, купание! Переплыл озеро и встретил... Он открыл глаза, посмотрел на нее и сказал:

- ...вас...

Затем плыл назад, замерз... желудок, полный еды, теплого сока и заплесневевшего пирога в придачу, и...

- Вы, кажется, спасли мне жизнь.

- Кто-то должен был этим заняться. Вы умирали.

- Так мне и надо.

- Нет! - вскрикнула она. - Никогда больше так не говорите!

Он увидел, что она говорит абсолютно всерьез.

- Я хотел сказать, что так мне и надо за глупость. Я же, как дурак, набил себе брюхо, да еще испорченным пирогом. К тому же жара и усталость... И я, болван, полез сразу в воду, так что заслужил...

- Еще раз повторяю - не смейте так говорить! Вы слыхали когда-нибудь о древнем обычае: когда один спасал жизнь другому, он получал право на эту жизнь?

- А на что вам моя?

- Пока не знаю. Но вы должны сами предложить мне ее.

Она встала на колени; ее пальцы перебирали сосновые иглы на каменном полу беседки, темные волосы свесились на лицо. Он подумал, что она наблюдает за ним через эту завесу... Он заговорил, и от того, что он собирался сказать, голос его задрожал и стал почти неслышным:

- Вам нужна моя жизнь?

- Да, - тоже шепотом ответила она.

Он придвинулся к ней, откинул волосы с лица, чтобы увидеть, наблюдает ли она за ним. Ее глаза были закрыты, а из-под ресниц текли слезы. Он протянул руку, но прежде, чем он успел прикоснуться к ней, она вскочила и бросилась к стене из листьев. Ее длинное золотистое тело проскользнуло беззвучно сквозь эту стену и исчезло. Он просунул голову сквозь завесу из листьев и увидел ее, плывущую в зеленой воде. До него вдруг донесся резкий запах собственной рвоты. Он выбрался из беседки, доплелся до берега и вошел в воду. Вынырнув, он огляделся в поисках девушки, но ее нигде не было. Он подплыл к маленькому пляжу, и, став на колени, принялся тереть себя песком. Он снова нырнул, ополоснулся и снова натерся песком с ног до головы. И снова обмылся, но девушка все не появлялась.

Он стоял в лучах заходящего солнца, чтобы обсохнуть, и осматривал озеро. Его сердце подпрыгнуло, когда он понял, что это колеса корабликов, которые, подпрыгивая, скользили по воде. Он устало потащился к беседке теперь уже к той, за которой он раздевался утром - и упал на скамейку. Это было место, где тропические рыбки плавали в океанской воде, хотя тут не было океана, а целые флотилии великолепных корабликов плыли сами собой, и никто не любовался ими, и где бесценные статуи стояли, затаившись в безупречно ухоженных кущах глубоко в лесу, и... но он не видел всего этого, он уже привык к чудесам этого невероятного места.

Кроме того, он все еще был слаб. Он поморщился: тоже еще, утопленник... пошел ко дну у самого берега! Конечно, он был не в себе, по крайней мере, какое-то время. Да и она была не настоящей. Он же сам видел зеленоватый оттенок кожи... Или это из-за освещения? Тот, кто сумел соорудить такой рай и ухаживать за ним, мог запросто изобрести какую-нибудь штуковину, чтобы загипнотизировать человека, как в научно-фантастических романах. Он поежился от неловкости - а вдруг кто-нибудь и сейчас наблюдает за ним? - и поспешно принялся одеваться.

Да конечно, она была ненастоящей. А может, и все это было не наяву и просто привиделось ему после того, как он чуть не утонул?

Только... он прикоснулся к губам... Ему же мерещился кто-то, дующий в рот! Он когда-то слышал, что так спасают утопленников. "Это же только оболочка, но где ты? Скажи мне, ты здесь?" Что значили эти слова? Он медленнее, как во сне, оделся, бормоча: "Какого дьявола я нажрался этого пирога?" Интересно, что он скажет Сэмми? Если все это ему привиделось, то Сэмми ничего не поймет. Если она на самом деле была, то Сэмми теперь всегда будет подзуживать: "Ты что, встретил ее в таком местечке, и единственное, что сумел - блевануть на нее?". Нет, он ни за что не расскажет ни Сэмми, ни другому. И никогда в жизни не женится.

Ну и ну. Ничего себе начало. Сначала она спасает тебе жизнь, а ты не знаешь даже, что и сказать, а потом... о, Господи, и вспоминать не хочется. Ну да ладно - все равно она была не настоящая.

Интересно, как ее зовут? Даже, если она не настоящая. Множество людей носят ненастоящие имена.

Он выбрался из беседки и ахнул.

Она стояла и ждала его. На ней было скромное коричневое платье, туфли без каблуков, в руке кожаная сумочка, а волосы заплетены в косу и аккуратно уложены короной вокруг головы. Она выглядела совсем обыденно, как будто ее выключили, и кожа больше не светилась; казалось, она вот-вот исчезнет. Она действительно легко могла бы раствориться, исчезнуть, но не в прозрачном воздухе, а в толпе. В толпе он, конечно же, прошел бы мимо, не обратив на нее внимания, если бы не эти глаза.

Она быстро подошла к нему, провела ладонью по щеке и засмеялась, глядя на него. Он снова отметил ослепительную белизну выступающих зубов, таких острых...

- Ты покраснел! - сказала она. - И зачем все так говорят, как будто от этого перестаешь краснеть? Он спросил:

- Куда вы идете?

Она быстро посмотрела ему в глаза, по очереди, в один, другой, потом в оба сразу. Затем скрестила длинные руки на сумочке, опустила взгляд и тихо сказала:

- С тобой...

После этих первых слов были другие, много других, которые становились со временем все дороже и значимее для него.

А потом он отвез ее в город, пригласил пообедать, потом проводил в Вест-Сайд, туда, куда она сказала, и всю ночь они простояли у входа, болтая.

Через полтора месяца они поженились.

- Я не мог возражать, - сказал Вебер доктору Рэтберну.

Они стояли рядом, наблюдая, как множество рабочих снуют по гигантскому каменному сооружению в четверти мили от замка, который, кстати, был не видим отсюда, и люди о нем не подозревали. Работа началась днем раньше в три часа пополудни и не прерывалась на ночь. Не было упущено ничего, абсолютно ничего из того, что перечислил доктор Вебер, и все это теперь было в его распоряжении, и уже стояло, либо устанавливалось.

- Я понимаю - ответил Рэтберн. Он действительно понимал.

- Я не только не мог возражать, я просто не захотел. В конце концов, каждый человек к чему-то стремится, имеет какие-то желания. А этот Кеог как вы думаете, с чего он начал? Первое, чем он поинтересовался - каковы мои личные планы. И вдруг все, о чем я мог только мечтать идет прямо в руки. И все обещания выполняются.

- Что верно, то верно. Им нет смысла обманывать. Ну, а как вы расцениваете перспективы?

- Вы имеете ввиду этого молодого человека? - Он посмотрел на Рэтберна. - Впрочем, я понял, что вы имеете в виду... Вы спрашиваете, могу ли я дорастить одну из этих мнимых яйцеклеток до нужного срока. Знаете, только дурак может утверждать это наверняка, а эта работа - не для дураков. Все, что я могу сказать - я попытался начать. И, честно признаюсь, я бы ни за что не взялся за это, если бы не она с ее безумной идеей. Я уехал оттуда в четыре утра с мазком из носоглотки, и к девяти выделил примерно полдюжины клеток и поместил их в питательную среду из бычьей плазмы - просто потому, что ничего другого не оказалось под рукой. Теперь можно продолжать работу; я уже сказал им об этом по телефону. А к тому времени, как я прибыл сюда, - добавил он, обводя рукой строение, тут уже почти готова исследовательская лаборатория размером с городской медицинский центр. Я не мог возражать, - повторил он, возвращаясь к началу беседы. - А эта девушка... В ней какая-то огромная сила. Она так давит в прямом и в переносном смысле, что ей не возможно сопротивляться... Эй, поставьте у северо-восточного входа! - крикнул он мастеру. - Я сейчас спущусь и покажу. - Вебер повернулся к Рэтберну. - Мне пора.

- Если я буду нужен, - сказал доктор Рэтберн, - дайте только знать.

- Самое замечательное, - ответил Вебер, - что здесь все так говорят и слова у них не расходятся с делом.

Он поспешил к строению, а Рэтберн повернул в сторону замка.

Примерно через месяц после своего последнего приключения Гай Гиббон возвращался домой с работы. Вдруг человек, стоявший на углу с газетой, опустил ее и сказал:

- Это вы Гиббон?

- Да, я, - вздрогнув от неожиданности, ответил Гай.

Человек смерил его взглядом, быстро, но очень внимательно, с таким знанием дела, что Гай не удивился бы, если бы узнал, что этот тип не только определил, где, когда и за сколько куплен его костюм, но также его давление и группу крови.

- Меня зовут Кеог, - представился мужчина. - Вам это что-нибудь говорит?

- Нет, ничего.

- Разве от Сильвы вы не слышали этого имени?

- От Сильвы? Нет, никогда.

- Давайте зайдем куда-нибудь выпить. Я хотел бы поговорить с вами.

Что-то в нем, видно, понравилось этому человеку. Интересно, что, подумал Гай.

- Вы знаете ее? - заговорил первым Гай.

- Большую часть ее жизни. А вы?

- Что-что? Ну конечно. Мы собираемся пожениться.

Уставившись в свою кружку, Гай смущенно спросил:

- Так кто же вы все-таки, мистер Кеог?

- Можно сказать, что я in locoparentis, - он подождал реакции о добавил: - Нечто вроде опекуна.

- Она никогда не говорила мне об опекуне.

- Понятно. А что она вообще рассказывала о себе?

Смущение Гая усилилось до робости, даже с примесью страха, однако его слова прозвучали твердо:

- Я вас совсем не знаю, мистер Кеог. Я думаю, что не должен отвечать на вопросы о Сильве. Или о себе. И вообще о чем угодно.

Он поднял глаза. Кеог изучающе посмотрел на него. Потом улыбнулся. Для него это было непривычно и даже затруднительно, но все же улыбка была искренней.

- Ладно, - буркнул он и встал. - Пошли.

Он вышел из кабинки, и Гай, в полной растерянности, пошел следом. Они направились к телефону-автомату на углу. Кеог опустил монету, набрал номер и ждал, не сводя глаз с Гая. Молодому человеку пришлось слушать разговор, догадываясь об ответных репликах.

- Я тут стою с Гаем Гиббоном.

Гай обратил внимание на то, что Кеог не назвал себя - очевидно, его узнали по голосу....

- Конечно, я знал. Глупый вопрос, девочка....

- Потому что это и мое дело. Все, что касается тебя, мое дело....

- Что прекратить? Я не собираюсь ничего прекращать. Я просто должен знать, вот и все....

- Ну, хорошо, хорошо... Он здесь. Он не желает разговаривать ни о тебе, ни о чем, что, в общем, неплохо. Да, даже хорошо. Пожалуйста, скажи ему, чтобы не упирался.

И он протянул трубку обалдевшему Гаю, который дрожащим голосом сказал: "Да, алло", не сводя глаз с бесстрастного лица Кеога. Ее голос успокоил его.

- Гай, дорогой...

- Сильва...

- Все в порядке. Наверно, я раньше должна была сказать тебе. Все равно, рано или поздно... Гай, ты можешь говорить Кеогу, что хочешь. Все о чем он спросит.

- Но почему, любовь моя? В конце концов, кто он такой?

Она помолчала, потом как-то странно засмеялась.

- Он сам тебе объяснит лучше меня. Ты же хочешь, чтоб мы поженились?

- Да, конечно.

- Ну, тогда все в порядке. Никто не может помешать этому, кроме тебя самого. Послушай, Гай, я согласна жить где угодно и как угодно, как захочешь ты. Это истинная правда, и я хочу, чтобы ты верил мне.

- Я всегда верю тебе.

- Ну и слава Богу. Значит, будет так, как мы хотим. А теперь пойди и побеседуй с Кеогом. Расскажи ему все, что он захочет знать. Он сделает то же самое. Люблю тебя.

- Я тоже, - сказал Гай, вглядываясь в лицо Кеога. - Ну, ладно, пока.

И повесил трубку....

Разговор был долгим.

- Ему больно, - прошептала она доктору Рэтберну.

- Знаю, - врач сочувственно покачал головой, - но ведь с морфием нельзя перебарщивать.

- А если еще чуть-чуть?

- Разве что чуть-чуть, - грустно отозвался врач. - Он вынул шприц из сумки. Сильва нежно поцеловала спящего и вышла из комнаты. Кеог ждал ее.

- С этим надо кончать, девочка.

- С чем - с этим? - зло спросила она.

- Пошли отсюда.

Она так давно знала Кеога, что была уверена - ему нечем удивить ее. Но этот голос и взгляд были для него необычны. Он придержал перед ней дверь и молча пошел следом.

Они вышли из замка и по тропинке через рощицу поднялись на кромку холма, возвышавшегося над новым строением. На стоянке рядом с ним было полно автомобилей. Вот подъехал медицинский фургон; другой стоял под разгрузкой у северо-восточного входа. Приглушенно гудел двигатель где-то за зданием; над трубой новенькой котельной вился дым... Они оба молча вглядывались в сооружение. Тропинка увела их с вершин холма вниз, к озеру, к небольшому лесочку, посреди которого возвышалась статуя Дианы-охотницы, настолько великолепно выполненная, что она казалась живой, а не мраморной.

- Я всегда думал, - сказал Кеог, - что рядом с нею нельзя лгать. Даже самому себе, - добавил он и опустился на мраморную скамью.

- Что ж, выкладывай.

- Ты хочешь заново сотворить Гая Гиббона. Это безумный замысел - и одновременно великий. Впрочем, бывали и более безумные и великие, а теперь они кажутся заурядными. Однако я не собираюсь обсуждать здесь грандиозность твоей затеи.

- В чем же дело?

- В последние дни я все пытаюсь отстраниться, разгадать твой план в перспективе. Сильва... ты не учла кое-что.

- Отлично, - сказала она. - Очень хорошо. Я знала, что ты непременно додумаешься до всего, пока не поздно.

- Чтобы ты успела найти выход? - Он медленно покачал головой. - На сей раз его нет. Так что, девочка, собери все мужество Уайков и примирись с поражением.

- Говори.

- Дело вот в чем. Имей в виду, я не верю, что ты получишь копию Гая, но допустим, что это случится. Я говорил с Вебером - шанс у тебя есть, дай только Бог. Но если это произойдет, ты получишь только сосуд без содержимого. Послушай, малышка, человек - это не только кровь, скелет, клетки...

Он замолчал. Тогда она попросила:

- Продолжай, Кеог.

- Ты любишь этого парня? - требовательно спросил он.

- Не понимаю, - с удивлением произнесла она.

- А что ты любишь в нем? Кудри, мышцы, кожу? Мужское естество? Глаза, голос?

- Все, - спокойно ответила она.

- Только это и больше ничего? - нервно переспросил он. - Потому что если так, то ты можешь получить то, что хочешь, дай Бог тебе силы и удачи. Я не разбираюсь в любви, но скажу одно: если это все, что требуется, - к черту такую любовь!

- Ну ясно же, что любовь - это нечто большее.

- Вот-вот. Где же ты возьмешь это большее? Пойми, человек - это тепло плюс то, что в голове и в сердце. Ты намерена воспроизвести Гая Гиббона, но ты не сможешь достичь этого, просто продублировав его оболочку. Тебе надо повторить всего человека, надо заставить его прожить свою жизнь заново. А этого ты не сумеешь.

Она долго смотрела на статую Дианы, потом чуть слышно прошептала:

- Почему же?

- Я скажу, почему, - сердито сказал он. - Потому что первым делом тебе придется выяснить, что он из себя представляет.

- Но я знаю, что он из себя представляет.

Он зло сплюнул на зеленый мох, что было совершенно не свойственно ему и шокировало ее.

- Ты не знаешь и сотой доли, а я и того меньше. Однажды я припер его к стенке и добрых два часа пытался раскусить его. Он самый обыкновенный парень. Без особых успехов в учебе или в спорте. Обычные вкусы и чувства, как у миллионов других. Так почему же именно он, Сильва? Почему ты выбрала его? Что в этом парне такого, ради чего стоило выходить за него замуж?

- Я... я и не подозревала, что он тебе не нравится.

- Да нет же, неправда, я этого не сказал. В нем даже нет ничего такого, что могло бы не нравиться.

- Ты не знаешь его так, как я.

- Тут я согласен с тобой. Не знаю и не смог бы узнать, потому что и ты не знаешь - ты чувствуешь. Если ты хочешь снова увидеть Гая Гиббона или правдоподобную его копию, он должен со дня рождения жить по готовому сценарию. Ему придется пройти заново весь жизненный путь этого парня.

- Хорошо, - спокойно согласилась она.

Пораженный, он уставился на нее:

- А прежде, чем он сможет сделать это, нам надо написать сценарий. А еще раньше мы должны как-то раздобыть материал. Что ты думаешь делать учредить фонд по розыску каждого мгновения жизни этого... этого ничем не примечательного юноши? И сделать это тайно, чтобы он, то есть его двойник, не догадался об этом? Да знаешь ли ты, во что это обойдется?

- Все можно устроить.

- Предположим, у тебя будет его биография в форме сценария, двадцать лет жизни, каждый день, каждый час; тебе придется позаботиться о том, чтобы с рождения ребенка окружали люди, которые будут в тайне от него разыгрывать этот сценарий и не допустят, чтобы с ним произошло что-нибудь незапланированное.

- Вот именно, все правильно! - воскликнула она.

Кеог вскочил и заорал на нее:

- Я вовсе не строю планов, пойми ты это, сумасшедшая от любви! Я выкладываю свои возражения.

- Что еще нам понадобится? - нетерпеливо спросила она. - Кеог, постарайся, хорошенько постарайся все предусмотреть! Когда начнем? С чего? Быстрее!

Кеог смотрел на нее, как громом пораженный; наконец упал на скамейку и горько рассмеялся. Она села рядом, взяла его за руку, глаза ее сияли. Через мгновение он посерьезнел и повернулся к ней. Он вбирал в себя сияние ее глаз - и наконец его мозг снова заработал... как всегда, по приказу Уайков.

- Главный источник информации о его жизни, - сказал он, будет у нас не долго... Надо сказать Рэтберну, чтобы не слишком накачивал его морфием. Он должен быть в состоянии думать.

Когда его одолевала боль и он не мог больше вспоминать, ему вводили еще немного морфия. Какое-то время им удалось уравновешивать боль и воспоминания, но затем муки стали сильнее. Тогда ему удалили спинной мозг - и он потерял чувствительность к боли. Были привлечены новые люди психиатр, стенографистка, даже историк-профессионал.

В своей новой лаборатории Вебер экспериментировал, подыскивая "доноров" - пробовал все мыслимое и немыслимое, даже коров и приматов. Кое-какие результаты были, хотя не слишком обнадеживающие. Он экспериментировал и с людьми. Никак не удавалось преодолеть отторжение ткани: матка не удерживала чужеродный плод, как палец не приживается на чужой руке.

Тогда он перешел на питательные растворы. Он испробовал множество их и в конце концов создал такой, который подошел - из плазмы крови беременной женщины.

Лучшие яйцеклетки он поместил между пластинами простерилизованной замши. Он соорудил автоматическое устройство, регулирующее поступление плазмы с такой же скоростью, как в живых артериях, пропускающее ее так же, как вены, и поддерживающее необходимую температуру тела.

Однажды пятьдесят клеток погибли из-за воздействия хлороформа, содержащегося в одном из адгезивов. Когда оказалось, что на клетки плохо действует свет, Вебер сконструировал контейнеры из специального состава.

Те зародыши, которые на шестидесятый день были жизнеспособны, уже имели различимые глаза, позвоночник, зачатки рук, пульсирующее сердце. Каждый из них омывался более чем галлоном плазмы ежедневно, и в определенный момент их насчитывалось уже сто семьдесят четыре тысячи. Потом они стали погибать - некоторые из-за дефектов строения, другие из-за химического состава, многие по причинам, неясным даже Веберу и его сотрудникам.

Когда он сделал все, что было в его силах, и осталось только ждать, у него были зародыши, развившиеся до семи месяцев и хорошо растущие. Их было двадцать три. Гай Гиббон давно умер. Однажды его вдова навестила Вебера и устало положила перед ним пачку бумаг, попросив прочесть и сразу позвонить ей.

Вебер прочел и позвонил. Он отказался выполнить ее просьбу.

Она взялась за Кеога. Он отказался участвовать в ее плане. Она переубедила его. Кеог переубедил Вебера.

Каменный ангар вновь заполнился хитроумными механизмами. Холодильная камера была размером четыре на шесть футов; ее окружали провода и чувствительные датчики. В эту камеру поместили девушку.

К этому времени зародышей осталось всего четыре, и им было восемь с половиной месяцев.

Один из них выжил.

Послесловие автора:

Я обращаюсь к читателю, и особенно к тому, кто едва перешагнул за двадцать. Позвольте вас спросить: не было ли у вас когда-нибудь ощущения, будто кто-то управляет вами? Бывало ли так, что вы хотите что-то сделать, но, как назло, всюду натыкаетесь на препятствия, и приходится отступить? А порою наоборот - желаемое не чересчур ли легко достается вам? Испытывали ли вы чувство, что незнакомые люди словно бы прекрасно знают вас? Встречали вы когда-нибудь девушку, при виде которой у вас замирало сердце, которой вы тоже вроде бы нравились - и вдруг каким-то образом она как бы вычеркивалась из вашей жизни, как не вписавшаяся в сценарий?

Чего уж там, со всеми нами случалось такое. Однако, если вы прочли мой рассказ, то вы согласитесь, что это нечто более поразительное, чем просто сюжет. Он что-то напоминает вам, не так ли? То есть, я хочу сказать, что необязательно должен быть замок, или "старая лужа", и, конечно все имена изменены, чтобы не компрометировать... автора.

Потому что, возможно, ей уже пора проснуться, постаревшей всего на два или три года после двадцатилетнего сна. И когда вы встретите ее, это станет самым потрясающим событием в вашей жизни.

Content

Старджон Теодор
Когда любишь