Татьяна СТЕПАНОВА

НА РАНДЕВУ С ТЕНЬЮ

Пролог

ТРИ ЧАСА ПОПОЛУНОЧИ

Больше всего на свете Петухов не любил, когда его дежурства попадали на пятницу. А когда вызов поступал среди ночи, он вообще проклинал тот день и час, когда ему вздумалось поступить на шоферские курсы и наняться на работу водителем «Скорой», в районную больницу Спас-Испольска. Впрочем, это было давно, еще в молодости.

Это дежурство началось как обычно. Был четверг 13 июня. И день, несмотря на паршивую календарную цифру, выдался подозрительно спокойным — всего пять вызовов, в основном приступы стенокардии у граждан, плохо переносящих летнюю жару.

После полуночи начальник смены даже разрешил Петухову часика полтора покемарить. Укладываясь спать в кабине машины, Петухов привычно глянул на часы стрелки бодренько близились к двум часам ночи. Несчастливое календарное число «13» миновало. Однако он не учел одного за четвергом неизбежно наступала пятница. А этот день недели Петухов ненавидел, считая самым коварным и непредсказуемым, от которого только и жди разных ЧП.

Именно в пятницу три года назад в больницу и поступил тот роковой вызов на железнодорожную станцию соседнего района, где загорелась цистерна с бензином. А потом шарахнул взрыв, от которого в двух микрорайонах полопались стекла в домах, а приехавшие на место пожарные и сотрудники «Скорых» из окрестных больниц жестоко пострадали.

Петухов в ту пятницу как раз дежурил и выезжал на станцию. А после взрыва четыре месяца приходил в себя на больничной койке. Выкарабкался. Снова сел за баранку. Но по пятницам с тех пор дежурить зарекся.

Он не помнил, что ему снилось: его разбудили. Дежурный врач, медсестра и санитар Колька Свистунов, от которого за версту вечно несло чесноком (против заразы), уже садились в машину. Петухов зевнул, протер глаза и спросил:

— Куда на этот раз?

— В Александровку. — Врач тоже выглядел хмурым и усталым. — С женщиной вроде плохо.

Петухов завел мотор и снова по привычке глянул на часы: мама моя родная! Четверть четвертого. По идее, уже должна брезжить заря. А тут тучи натянуло.

Александровка была старой окраиной Спас-Испольска. Ветхий частный сектор: домишки, вросшие в землю, скворечники-уборные на огородах, допотопные колонки с ржавыми кранами, заросли бузины, тощие козы, объедающие лопухи в тени сломанных заборов. Захолустье. Поговаривали, что Александровке недолго уже жить. Весь частный сектор планировался под слом. Но пока это был город не город. И не деревня. И даже не подмосковная дача. Одним словом — Александровка.

Однако у продуктового магазина имелась старая как мир телефонная будка. И телефон, на удивление всем, работал как часы вот уже тридцать пять лет. Обитатели Александровки не страдали уличным вандализмом.

Темно было хоть глаз коли. Свет фар «Скорой» выхватывал из темноты несколько метров шоссе да придорожные кусты. В поселке все спали. Петухов даже сбросил газ, прикидывая в уме: кричали ли в Александровке первые петухи?

У телефонной будки возле магазина горел одинокий тусклый фонарь. И там «Скорую» уже встречали: старик в майке, армейских брюках и наброшенном ватнике и его жена — явно спешно поднятая с постели, в калошах, в каких в деревнях полют огороды, и байковом халате.

— У вас больная-то? Куда ехать, показывайте. — Врач высунулся из кабины.

— Не у нас. Соседи мы. Это у Мальцевых. Райка Мальцева через улицу от нас, напротив. Дед вон мой с постели на двор вышел, а потом меня разбудил. — Старуха в халате выглядела встревоженной. Тараторила как сорока. Сна у нее в этот глухой предрассветный час не было ни в одном глазу.

— В проулок заворачивайте, третий дом направо, — вклинился старик. — Только я бабе своей говорил: зря она вас всколыхнула. Ни к чему вы там. Райке сам черт теперь не поможет, не то что вы со своей валерьянкой.

Оба старика говорили быстро, тревожно, развязно. И совершенно не сонными голосами. Водителю Петухову показалось, что старики чем-то сильно напуганы и до смерти рады приезду «Скорой». И это ему очень не понравилось.

У темного дома, который прятался в густой зелени запущенного палисадника, «Скорая» остановилась. Врач, медсестра и Свистунов заспешили к калитке. Она оказалась незаперта. Петухов вышел из машины покурить.

— Дай-ка и мне, — дед потянулся за сигаретой. — Мне что-то...

— Что? — Петухов протянул ему пачку.

— Да так, зябко что-то, сердце колотится. Зря баба моя вас всполошила, — повторил старик. — Мертвая она уже. Я как в окошко-то глянул — с нами крестная сила. Мертвая.

— Больная? Одинокая, что ли? Пожилая?

— Какой пожилая, в самом соку. Райка Мальцева — шалава. Тут ее у нас каждый как облупленную знает, но... — Старик внезапно поперхнулся дымом. — Мертвая. О мертвых плохо нельзя. Аукнуться может.

И тут Петухов услыхал, как придушенно, испуганно вскрикнула медсестра. А его громко, но тоже испуганно окликнул Свистунов. Они уже были в доме.

И в это время в ночи глухо зарокотал гром — тучи погасили утреннюю зарю не зря. Вслед за громом Петухов, уже открывавший калитку, услышал еще какой-то звук — звон разбитого стекла. Как впоследствии оказалось, это ударилась о стену и разбилась створка окна. Затем глухой стук — словно на землю упало что-то тяжелое. Треск поломанных кустов...

Сверкнула молния. Петухову почудилось: при вспышке, на мгновение озарившей сад, метнулась тень, перемахнула через забор в дальнем конце участка. Но тогда еще он не был уверен, что действительно видел кого-то.

Он быстро прошел мимо окна, направляясь прямо к крыльцу, и вдруг остановился как вкопанный. Повернулся к окну. То, что он увидел краем глаза...

Окно было распахнуто настежь. Одна из створок разбита. В сад сочился тусклый желтый свет. В комнате горела единственная лампочка — старый подслеповатый торшер, какие покупали еще в начале семидесятых. Да, там был только один источник света и полно народа.

Петухову бросилось в глаза побелевшее, лицо медсестры. Она, врач и санитар застыли на пороге комнаты.

А то, что Петухов увидел в следующее мгновение...

Женщина лежала навзничь на обеденном столе, выдвинутом на самую середину комнаты. То, что она была уже мертва, Петухов понял сразу. Совершенно обнаженное, полное, изжелта-синюшное тело было все в багровых кровоподтеках и ссадинах. Стол был короток для нее — ноги и правая рука безжизненно свесились вниз. На запястье алела рана. Врач позже сказал потрясенному Петухову, что это укус.

Кроме стола, в комнате, оклеенной выцветшими рваными обоями, были лишь шкаф с зеркалом, продавленная тахта, два стула и табурет. На тахте и на стульях сидели дети. Самый маленький — лет трех — сидел на полу, прислонившись к ножке стола.

Впоследствии Петухов не раз вспоминал, что же так сильно, почти смертельно напугало его там, в этой комнате? Отчего во рту враз пересохло и вспотели ладони? Что его напугало? Покойница?

Свет падал на ее лицо. Всклокоченные, сожженные перекисью волосы, окровавленный рот. Но покойников Петухов на своем веку видел-перевидел.

Эти дети... Эти странные дети. На первый взгляд они показались ему действительно странными. От волнения он никак не мог сосчитать, сколько же их в этой убогой комнате? Пятеро? Всего пятеро?!

Двое — мальчики-близнецы, подростки, сидели на тахте, прижавшись друг к другу. Лица ничего не выражающие, серые, тихие. Глаза... Петухов вздрогнул: в детских глазах мерцал, отражался свет лампы — словно в маленьких лужицах на асфальте. Такие глаза он прежде встречал только у сильно пьяных, наколовшихся или безумных после приступа.

На стуле, широко расставив худые ноги, сидела девочка лет двенадцати. В старом, застиранном халатике. Она обняла себя руками за плечи. И молча монотонно раскачивалась взад-вперед. Что-то тихо напевала про себя. Точнее, подвывала, как раненый зверек.

Вторая девочка, лет шести, сидела скорчившись на полу, в углу за шкафом. Именно увидев ее, и вскрикнула от неожиданности и испуга медсестра. Лицо девочки было вымазано кровью. Окровавленными были и руки. Она то и дело поправляла свои светлые волосы, размазывая по щекам еще не засохшую кровь. К ней первой бросился врач, думая, что ребенок ранен. Но девочка дико завизжала и забилась глубже в угол. А когда врач опустился на корточки, пытаясь достать ее, внезапно прянула вперед, пытаясь укусить его, метя прямо в лицо.

Это была не ее кровь. Как впоследствии оказалось, на ребенке не было ни единой царапины. Ее братишка сидел под столом. Взгляд его не был таким бессмысленным и отрешенным, как у остальных детей. В его глазах водителю Петухову почудился животный испуг.

— Боже, вы видели? — прошептала медсестра. — Тут же был еще один! Петухов, вы его видели?!

Петухов дотронулся до подоконника — свежая кровь.

— Он выпрыгнул в окно, едва мы вошли. — По голосу врача Петухов понял, что и тот сильно напуган — Слушай, давай к телефону. Вызывай сюда милицию. Скажи — пусть немедленно едут, скажи... Чертовщина какая-то.

Кто-то из детей на тахте внезапно пошевелился. Начал громко икать. Потом хихикать. Визгливо засмеялся, тыча пальцем в распростертое на столе тело. Это был смех истерики, безумия.

Петухов развернулся, сбежал по ступенькам и через кусты палисадника ринулся назад к машине, к телефону. С неба уже падали тяжелые крупные капли дождя. Это была пятница. И эту пятницу, как и ту, другую, со взрывом, Петухов запомнил на всю жизнь.

Глава 1

ПРОПАВШИЕ БЕЗ ВЕСТИ

3 июня. Год спустя.

Белое здание среди соснового бора за рекой напоминало корабль. Мраморные террасы, тонированные стекла просторных лоджий, красная черепица крыши. Из окон вид открывался на реку и на парк, где среди сосен и лиственниц были проложены мощенные плиткой дорожки к двум открытым бассейнам, теннисным кортам, конюшням, манежу, барам и похожему на гигантский аквариум зданию для игры в боулинг.

С берега реки все это было хорошо видно — весь комплекс зданий располагался на склоне холма, живописно спускавшегося к небольшой пристани, где у причала стояли два новеньких катера, скутеры и несколько разноцветных моторных лодок.

Водитель специально сбавил скорость. Катя, не отрываясь, смотрела в окно: да, между этим берегом реки, где пролегало шоссе на Спас-Испольск, и тем, на котором выстроили белое, похожее на пароход здание, была огромная разница.

В Спас-Испольск Катя — Екатерина Петровская, теперь, в замужестве, Екатерина Кравченко, криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области, — ехала впервые. Район считался ближним к столице, однако, несмотря на это, очень спокойным. Как отмечалось в аналитических отчетах, «криминогенная ситуация в городе из года в год стабильно держалась на уровне, близком к стабильности». Катя подобную профессиональную тарабарщину терпеть не могла. Сказали бы проще — это не пять-семь убийств, ограблений и разбойных нападений за неделю, а одно-два в месяц.

О причинах чудесного затишья в столь близком от Москвы месте выдвигались разные предположения. Самая ходовая версия: Спас-Испольск просто объявлен нейтральной территорией. Место считалось одним из лучших для отдыха в Подмосковье. И за последние пять лет здесь понастроили коттеджей, вилл, центров отдыха и развлечений, загородных ресторанов, вертолетных площадок, расчищали лес, превращая его в ухоженный парк.

Поговаривали, что перед началом такого бурного строительства кто-то с кем-то договорился, кто-то у кого-то попросил благословения и крыши и, получив желаемое, объявил место будущего отдыха по-европейски бескровным заповедником. После этого уровень уличной преступности в районе вдруг резко пошел на спад, к великому ликованию местных стражей порядка. Затем медленно, но стабильно стал снижаться и уровень тяжких и менее тяжких преступлений. Картину портила лишь «бытовуха». Но, видимо, с этой криминальной заразой не могли справиться даже те, кто, подобно атлантам, поддерживал над заповедником пуленепробиваемую крышу-колпак.

И надо же было так случиться, что именно здесь, в Спас-Испольске, месяц назад и произошло...

Катя посмотрела в окно: белый дом-корабль уже скрылся из вида. Шоссе свернуло, и теперь вдоль дороги, как гнилые зубы, торчали старые, ветхие дома Александровки — пригорода Спас-Испольска. Они уже почти приехали.

Случай был настолько странным, что Катя даже отложила свой отпуск. Она вздохнула: их долгожданный совместный отпуск с мужем Вадимом Кравченко. В результате все отодвинулось на июль, а то и на август. Кравченко же вместе с закадычным своим приятелем Сергеем Мещерским улетел в Анталью. Нет, не загорать на пляже, как они первоначально планировали с Катей, а совершать рафтинг — сплав по горным рекам на резиновых лодках, в касках и спасательных жилетах.

Катя поежилась: брр, рафтинг. Новая забава мужа и его закадычного дружка. Отдых для чокнутых. Ее бы, конечно, даже если бы она бросила ЭТОТ СЛУЧАЙ и уехала вместе с ними, никто не заставил скакать в резиновой лодке с камня на камень. Впрочем, Вадька обещал ей железно: вторую половину отпуска они проведут вместе. Останутся деньжата — в Анталье. Оскудеют — махнут в Крым пить дешевый виноградный сок. На теплое море. Вдвоем. Как молодожены.

— У отдела милиции выйдете? Или до прокуратуры довезти? — спросил Катю водитель. Это был новый водитель. А машина — старая «Нива». Такую пригнали с автобазы. В Спас-Испольск Катя приехала одна, без телеоператора. Телевизионщики сказали: пока дело не сдвинулось с мертвой точки, им снимать нечего.

Катя попросила довезти ее до отдела милиции. Лучше узнавать новости в родных стенах, чем в прокуратуре. И что нового могли сказать прокурорские? Ведь ничего еще не было обнаружено — ни трупов, ни каких-либо следов. Катя прикинула, когда она узнала о происшествии. После майских праздников, где-то числа пятнадцатого мая. А ЧП случилось.

Сведения, полученные Катей по этому делу, были скудными и жутковатыми одновременно. В ночь на первое мая компания молодых людей — две девушки и парень — вроде бы отправилась на пикник на берег реки. И больше их никто не видел машину, на которой они приехали, «Жигули» десятой модели, через несколько дней действительно нашли на берегу. А люди словно в воду канули.

Но это были лишь первоначальные сведения. Следующая порция информации, добытая Катей с барабанным боем в уголовном розыске, несколько отличалась от предыдущей. Да, правда, всех троих без вести пропавших последний раз видели вечером тридцатого апреля. Действительно, они собирались на пикник. Вот только не на реку, а в Съяны. Почему именно ночью? Да, говорят, ночь на первое мая — это знаменитая Вальпургиева ведьмина ночь. И молодежь отмечает ее на всю катушку, как и новомодный Хэллоуин и День святого Валентина.

А Съяны... Кате объяснили вкратце, что такое Съяны: старинные, давно заброшенные каменоломни на берегу реки. С тринадцатого века там брали камень на строительство Москвы, но уже в семнадцатом веке все выработки прекратились Съяны — это целый лабиринт вырытых под землей ходов, которые тянутся на много километров.

Катя, слушая все это, справедливо засомневалась: да полно, действительно ли эти ребята решили провести Вальпургиеву ночь в таком неуютном месте?

В розыске ее сомнения постарались рассеять, дело не наше. И даже не прокурорское. Делом начал заниматься... РУБОП. Версию несчастного случая сначала полностью вытеснила версия похищения с целью получения выкупа. Отец одной из пропавших девушек якобы очень состоятельный человек. Ребят волей случая хватились только третьего мая. Отец этой девушки сразу же обратился в милицию, точнее, в столичный РУБОП. В несчастный случай он не верил с самого начала. Считал, что дочь похищена, что похитители вот-вот выйдут на связь, требуя деньги. В РУБОПе тоже ждали вестей от возможных вымогателей. Но к отцу пропавшей девушки никто не обращался. Тут снова всплыла версия о возможном несчастном случае. Потом на берегу реки обнаружили их машину...

Машина принадлежала пропавшему вместе с девушками Андрею Славину. Следов борьбы или насилия в салоне не зафиксировали. Милиция несколько раз осматривала вход в заброшенные каменоломни. Однако никаких следов пропавших так и не удалось обнаружить. Ни тел, ни следов, ни улик. Ничего.

К третьему июня новостей не прибавилось. Версия похищения была окончательно отброшена. Считалось, что все это трагический несчастный случай. Так думала и Катя. По крайней мере, тогда, утром 3 июня, подъезжая к зданию Спас-Испольского ОВД, она еще думала именно так.

В отделе по неписаным служебным правилам надо было сначала представиться местному начальству. Так, мол, и так, явился из главка криминальный обозреватель пресс-центра узнать, как тут у вас обстоят дела с охраной общественного порядка. (Проявлять повышенный интерес к исчезновению людей вот так сразу в лоб не стоило. Местное начальство, у которого до сих пор не было по этому печальному факту ни одного положительного результата, могло закапризничать и замкнуться, наотрез отказавшись давать информацию.)

Катю принял строгий и юный на вид начальник службы криминальной милиции Лизунов. Настолько юный, что она даже подумала: в районе острая нехватка руководящих кадров. Все как один на борьбе с бандитизмом, участвуют в новой чеченской кампании. А дома остались служить одни зеленые курсанты. Однако, несмотря на мальчишеский вид, Лизунов говорил хрипловатым пропитым баском «под Высоцкого», а по погонам оказался уже капитаном В Спас-Испольском ОВД он пока еще был не настоящим начальником, а только и. о. замещая на время отпуска своего шефа.

Разговор сначала затейливо петлял вокруг последней главковской коллегии и задачи «повышения общего уровня раскрываемости». Лизунов хвалился результатами операции «Мак», пообещав предоставить Кате оперативную видеосъемку задержания торговцев героином из Таджикистана. Момент был самый подходящий. На общей позитивной волне пора было прощупать почву и насчет случая месячной давности и поисков без вести пропавших. Но тут их прервали на самом интересном месте.

— Аркадий Василич, только что из суда звонили. Задержанных придется освободить, — убито-разочарованным тоном доложил кто-то Лизунову по селекторной связи.

— Всех четверых? — столь же тускло поинтересовался тот.

— Так точно. Адвокат Луконенко сейчас подъедет, постановление суда в ИВС привезет. Между прочим, там в суде представитель Баюна появился. Видимо, Баюн сильно забеспокоился, как бы кто чего лишнего не сболтнул. Ну, и нажал, наверное...

— А кто дело рассматривал?

— Судья Прохорова.

— Исключается нажим, — Лизунов тяжко вздохнул. — Она ж старуха, одной ногой в могиле, другой на пенсии. Плевать ей на нажимы. Да и норов у нее самой крутой. И потом... Да что мы на судью все валим? Я ж говорил, пушку надо было тогда искать. Нашли бы — дело в шляпе было бы и на Луконенко, и на прочую гоп-компанию. Ну ладно, понял я ситуацию. Слушай, как явится адвокат, пусть мне доложат. Я с ним, с этим юридическим вундеркиндом, сам переговорю.

Катя мало что поняла из этих скучных переговоров. Правда, ей стало любопытно: а кто такой Баюн? Жулик, преступник, рэкетир, растлитель малолетних, мафиози? А прозвище как у кота из сказки...

— Да драка тут была в баре, — хмуро буркнул Лизунов, поймав ее вопросительный взгляд. — Стреляли. Одному ногу продырявили, легко, в мякоть навылет. Вроде задержали всех, а пушку так и не нашли. То ли выбросить успели куда, то ли обслуга бара подсуетилась. Ну и друг на друга, естественно, никаких показаний. Никто ничего не видел, не слышал, не бил, не стрелял. А у самих рожи все расквашены.

— Доказательств не хватило? — участливо полюбопытствовала Катя.

Лизунов горько усмехнулся:

— В суд сразу все жалобы накатали на необоснованное задержание. Тут и адвокаты как мухи и...

— Бывает. — Катя была сама серьезность. — А мне говорили — у вас спокойный район. Ничего такого громкого со стрельбой.

— А это не наши балуют. Это чужие. Москвичи.

Лизунов произнес это так, что Катя поняла: хоть от Спас-Испольска рукой подать до столицы Белокаменной, москвичей, как это водится в провинции, здесь тоже не жалуют.

— Значит, вы к нам по результатам коллегии приехали? Или вас, Екатерина Сергеевна, что-то еще в нашей работе интересует? — подозрительно спросил Лизунов.

Катя снова не успела заикнуться о пропавших без вести, как позвонили по селекторной еще раз, сообщив, что адвокат Луконенко ждет.

Лизунов заторопился:

— Ну, отчет по итогам «Мака» в штабе пока. Я сейчас распоряжусь, чтобы вам предоставили все материалы... Если возникнут какие вопросы, обращайтесь или ко мне, или прямо в УНОН.

И Кате ничего не осталось, как вежливо и бодро откланяться. Однако в УНОН к борцам с наркобизнесом она не пошла. Направилась прямо в следственное отделение. Из-за двери кабинета под номером семнадцать доносился дробный перестук пишущей машинки. Катя распахнула дверь без стука. Свои.

— Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте.

— Катюшка? Класс! Когда приехала? Только что? Класс! А вы, Пререкаев, помолчите, вашим мнением тут никто не интересуется. Обдумайте лучше мой последний вопрос.

Пишущая машинка молчала, зато строчил станковый пулемет. Тысяча слов в минуту. Миллион. Катя смотрела на воздушное миниатюрное создание, пушинкой сорвавшееся с жесткого канцелярского стула ей навстречу. С Варей, а если официально — с Варварой Михайловной Красновой, они не виделись более года. Но та нисколько не изменилась. Точнее...

С некоторых пор Катя заметила: натуральные блондинки в этом сезоне повально красятся в жгучих брюнеток. Варя-Варвара была рождена светло-русой. А сейчас перед Катей радовался жизни румяный «гарсон» — кудрявая смоляная челочка подпрыгивала на загорелом лбу, стильно прилизанные височки топорщились как два серпика, чем-то напоминая крылья стрижа.

Как и год назад, Варвара обожала сочетание черного и белого цветов — черное платье, белый летний пиджак. Как и год назад, для маникюра она выбирала убойный коричнево-бордовый итальянский лак. Словом...

Словом, она была и прежней, и совершенно иной. Неизменным оставался лишь этот тесный кабинетик с зарешеченным окном, эта раздолбанная машинка и этот сейф в углу, набитый уголовными делами.

Варвара Краснова была следователем Спас-Испольского ОВД. А с Катей они были подруги. Врут, что у женщин-следователей не бывает личной жизни. Варя Краснова развелась с мужем; у нее была дочка шести с половиной лет и белый, глухой как пробка кот Мурат. Все свободное время она посвящала спорту: когда от зарплаты что-то оставалось, покупала разовый абонемент в городской фитнесс-клуб на занятия шейпингом и аэробикой.

— Катька, да ты хоть бы позвонила, намекнула, я бы вчера шарлотку испекла! Или эти с творогом — ну, пышки, твои любимые! Ты чем добиралась? Автобусом? Ах, на машине... Везет вам, прессе Пререкаев! А ваши реплики здесь не нужны. Вы обдумали ответ на поставленный вам вопрос?

В кабинете находился еще и гражданин Пререкаев. Как и положено подследственному, сидел он на стуле, скучно, монотонно бурча что-то на вопросы следователя. Но когда появилась Катя, оживился, пытаясь вставить и свое слово в беседу. Катя прикинула: за что такой может париться? Пререкаеву было под пятьдесят — испитой замухрышка, однако от наколок чистый.

Краснова попросила его подождать за дверью.

— Вор? Душегуб? Или, сохрани боже, фальшивомонетчик? — спросила Катя.

— Кухонный воин. Нанесение побоев. Дело частного обвинения. — Варя кивнула на тоненькое дело. — Раз в три месяца жена пишет на него жалобы: бьет, пьет. Потом на очной ставке все, как партизанка, отрицает. Выгораживает его — муж какой-никакой. Идут на мировую. Гром фанфар, слезы умиления. Мы дело прекращаем, выставляем карточку. А потом все по новой. Надоел он мне. Так бы и удавила своими руками, — она плотоядно пошевелила наманикюренными пальчиками.

— Гони его, а? — Катя опустилась на стул. — Гони его с глаз, золотце мое.

— Сейчас, только показания прочтет и протокол подпишет.

И через пять минут Пререкаева изгнали.

— Ну, рассказывай, — Краснова была рада подруге. — Надолго к нам? Ну, сегодня точно не уедешь. После работы ко мне, ты ж на новоселье у меня не была!

После развода Краснова долгое время жила на казенной, принадлежавшей отделу квартире. А фактически — в коммуналке, где было чрезвычайно шумно и беспокойно от испокон веков обитавших там холостых представителей ГАИ и уголовного розыска. Потом ей дали квартирку — однокомнатную, на первом этаже. Окна — в заросший жасмином и бузиной двор.

С приятельницей Катя темнить не стала. Услышав про пропавших без вести, Краснова задумалась.

— А какой материал ты хочешь по ним найти? Дело-то не раскрыто. Причем и уверенности ни у кого нет, что это что-то криминальное. Скорее всего заблудились эти несчастные в наших провалах. Такое и раньше бывало. Впрочем, тебе с Рубиком Керояном надо потолковать. Он тогда первый на место выезжал и в каменоломни в составе поисковой группы спускался. — Краснова двинулась к двери. — В розыск звонить бесполезно, они, когда с задержанным беседуют, просто трубку не берут. Я сейчас к ним сама спущусь, Керояна тебе приведу. А ты сиди, отдыхай. Потом чай будем пить.

Катя осталась в кабинете одна. Подошла к окну. Из него был виден двор отдела. Она обратила внимание на огромный темно-зеленый джип. Катя в иномарках разбиралась скверно, но тут и без специальных познаний было ясно: роскошная, новая и очень дорогая машина.

Возле нее она увидела невысокого коренастого мужчину в черном костюме и черном галстуке. Он беседовал с сотрудником милиции в форме. Катя вспомнила: в отдел должен был приехать адвокат какого-то Луконенко. Надо же, какое у адвоката роскошное авто.

В машине вроде бы сидели еще люди, но Катя их не разглядела. Тоже адвокаты, решила она. Да, если стрелка из бара защищают такие персоны, то чему удивляться, что районный суд выпускает их по первой же жалобе?

Мужчина в черном костюме попрощался с сотрудником милиции. Они говорили... Кате показалось, милиционер (это был, видимо, помощник дежурного) то ли объяснял что-то своему собеседнику, то ли успокаивал его. Мужчина сел за руль джипа. И Катя подумала: нет, все-таки эта роскошная машина чем-то неуловимо похожа на катафалк.

Глава 2

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

От Спас-Испольского уголовного розыска в лице старшего оперуполномоченного Рубена Керояна она узнала лишь имена и фамилии пропавших да крайне скупую информацию о том, как же местной милиции стало известно о происшествии.

Кероян был мрачным, неразговорчивым молодым человеком. И вопреки своему южному темпераменту классическим меланхоликом. Впоследствии Варвара Краснова, сплетничая по-женски, поведала Кате, что причина крайне минорного настроения опера в то утро крылась в окончательном разрыве с «его девушкой», секретаршей ОВИРа, которая как раз накануне подала заявление в ЗАГС с лучшим другом Керояна, тоже сотрудником местного розыска. В результате внутри крохотного боевого подразделения сложилась крайне нервная и взрывоопасная обстановка. Сердечная рана Керояна обильно кровоточила, и он всем своим видом показывал, что сейчас (сейчас!) ему совсем не до расспросов какой-то любопытной корреспондентки из пресс-центра главка.

Катя же в пику ему проявила редкую черствость и упорство. Впрочем, фамилии пропавших она и так знала — из сводки. И они ей пока ровным счетом ничего не говорили.

Милиция разыскивала неких Марию Коровину, Веру Островских и Андрея Славина. Все трое были местные жители. Девушкам было по двадцать два года, Славину — двадцать пять. В ночь с 30 апреля на 1 мая на машине Славина они втроем якобы отправились то ли на реку, то ли в заброшенные каменоломни, и с тех пор их больше никто не видел.

На этом фонтан красноречия Керояна иссяк, и Кате пришлось задавать наводящие вопросы.

— Я слышала, первым в милицию сообщил об исчезновении ребят отец одной из девушек. Что, он действительно подозревал сначала, что это похищение?

Кероян нехотя кивнул:

— Он сразу в РУБОП кинулся, к вам в Москву. Нашим не доверился. И насчет каменоломен там вообще сначала речь не шла.

— То есть? — насторожилась Катя.

— Ну, версия о том, что они отправились в Съяны, появилась, когда он уже к нам после РУБОПа прибежал 7 мая. Как раз я дежурил на праздники.

— Рубен, вы хотите сказать, что целую неделю в этих каменоломнях их даже никто не искал?!

— Мы вообще сначала не знали, что они пропали. Праздники ж были — у Коровиной мать с сестренкой в Питер уехала на экскурсию. Вернулась, а дочери дома нет. У Славина никого из близких — мать два года назад умерла. А отец Веры Островских... Они с женой хватились третьего мая — Вера в Москву им не позвонила. Он сначала сам ее искал, а потом махнул в РУБОП. Ну а там свои порядки. Полная секретность и тайна аж до заикания. — Кероян сделал усилие и саркастически съязвил:

— Они ждали у моря погоды — может, похитители объявятся, деньги станут с Островских требовать. Никто так и не объявился. Тогда он к нам, к местным, — караул, единственная дочь пропала, помогите!

— И как же тогда появилась версия, что ребята отправились в каменоломни?

— Я после разговора с ним в «Пчелу» сразу поехал. Диско-бар у нас тут такой, молодежь тусуется. На праздники — сплошное веселье. Пытался узнать, когда Коровину и Славина там в последний раз видели.

Катя отметила, что Кероян на этот раз не упомянул фамилию другой девушки — Веры Островских.

— Кое-кто из полезных мне там тусовался. Ну, начали с ними потихоньку разбираться. Тут-то и всплыло, что в «Пчеле» их видели вечером 30 апреля. Там вечеринка намечалась. Но только где-то около одиннадцати, по словам свидетелей, они оттуда слиняли на машине Славина. Мне сказали: вроде собирались провести Вальпургиеву ночь в самой подходящей обстановке.

— Это в заброшенных пещерах?

— Вроде да. Машину Славина мы потом на берегу реки нашли. Там неподалеку вход в каменоломни. То есть один из многих входов.

— Один из многих? Значит, тут есть и другие? Кероян глянул на Катю, но ничего не сказал.

— А что, эта Коровина и Славин... Они дружили?

— Вроде того. Спали.

— А Вера Островских? Почему и она туда с ними поехала? Вроде ведь третий лишний.

— Они с Коровиной — близкие подруги.

— А что, ее отец действительно состоятельный человек? Можно с такого за дочь деньги потребовать?

— Можно, — Кероян отделался лаконичным ответом. И дальше развивать эту тему не стал.

— Вы, Рубен, первый выезжали в эти Съяны. Ну и?.. — Катя была само любопытство.

— Да, сначала я один поехал, просто информацию проверить.

— Вы же говорите — там, в этих пещерах, множество входов, как же вы догадались, куда именно нужно?..

— Дыра у дуба — самый посещаемый вход. Туда и туристы забредают, и спелы приезжие.

— Спелы?

— Ну, спелеологи.

Катя примолкла на секунду: видимо, она еще очень плохо представляла себе эти каменоломни. Если их даже спелеологи для себя облюбовали...

— И что же, Рубен, вы там обнаружили?

— Сначала жирный ноль. Потом к реке спустился, машину Славина в кустах увидел. «Жигули» — «десятка», цвета «баклажан», новая. Он ее недавно приобрел, у нас в ГИБДД оформлял. Никаких следов проникновения, борьбы или взлома там не было. Ключей тоже.

— А Славин кем работал?

— В банке. Менеджером, что ли. После финансового института сразу.

— Неплохое распределение в двадцать пять лет.

— Его отец Веры Островских туда устроил. Парень после смерти матери совсем один остался. Островских мать его хорошо знал, да ее тут все в районе знали. Она в оные времена в райисполкоме работала, в жилкомиссии.

— А вы сами в Спас-Испольске давно живете, Рубен?

— Я здесь родился.

— Извините, я вас перебила. Вы нашли машину, и что же дальше?

— Что? Пещеру осмотрел, вглубь один не полез. Вернулся в отдел, начальству сразу доложил. По тревоге людей подняли, пытались осмотреть там эти чертовы норы, но... Короче, дальше ста метров вглубь не двинулись.

— Почему?

Кероян снова посмотрел на нее.

— Вы когда-нибудь бывали в Съянах?

— Нет, — честно призналась Катя — Впервые услышала, что такое странное место тут у нас под Москвой.

— И не советую туда нос совать, — хмуро предупредил опер. — Эти вот уже попробовали.

— Значит, они вполне там могли заблудиться и... — Катя почувствовала внезапный холодок. Медленная мучительная смерть ждала заблудившихся в пещерах без воды, света, пищи. Их начали искать там только спустя неделю, а это значит...

— Вы считаете, они погибли? — спросила она.

— Были бы живы, давно бы объявились.

— И это, по-вашему, несчастный случай?

Кероян пожал плечами. Жест означал — а что, у вас, криминального обозревателя, есть другое мнение?

— А вообще, зачем они туда отправились в ту Вальпургиеву ночь? Как вы думаете? — не унималась Катя. — Такое жуткое место, да еще в такое время...

— В «Пчеле» в ту ночь вечеринка ужасов была — «Монстры выходят на охоту». Перепились там все в дупель. Ну, и эти наши тоже, наверное. А может, что и покрепче алкоголя там было. После решили перенести вечеринку в более подходящую обстановку, нервишки пощекотать. В подземные ходы забрались по пьянке, а обратно потом выхода не нашли.

Кероян демонстрировал всем своим видом, что вопрос исчерпан. Катя чувствовала: беседа с кавказским Пьеро-меланхоликом близится к концу. Но напоследок ей надо было узнать еще кое-что.

— И в каком же состоянии дело сейчас? — спросила она. — Ищете вы их там или нет?

— Дело возбуждено. Пока висит на нас. Ищут... трупы. Только не мы уже.

— А кто же?

— Островских спелов нанял по катакомбам шарить. У них и подготовка, и снаряжение необходимое. И Съяны они хоть немного да знают. Швед вон каждый сезон группы туда водит. Они там лагерь разбили. Если хотите, можете съездить. Только и у них пока тоже результатов ноль, у этих спасательниц хреновых.

Катя не совсем поняла, что он имел в виду. Но уточнять не стала — не надо раздражать мальчика. Беседа с Керояном утомила ее до крайности. А в результате она почти не получила новых полезных сведений, кроме...

— Слушай, а правда тут у вас какие-то спасатели появились? — спросила она Краснову, когда они остались в кабинете одни.

— Говорят, что да. У Медвежьего дуба их стоянка. Где вход в Большой провал.

— А туда как-нибудь можно добраться?

— Это за Александровкой. Туда автобус ходит, только редко.

— Я сейчас поеду туда, Варя.

— Не забудь — вечером у меня. Сюда вернешься или тебе мой новый адрес дать?

— Давай адрес. Если я там припозднюсь, придется у тебя ночевать.

— Милости просим. Катюшка рада тебе будет. Все вспоминает, как вы с ней в зоопарк ходили.

Катя улыбнулась. Дочку Вари тоже звали Катей. Только Катей Маленькой. И они действительно ходили в зоопарк, когда прошлым летом Варя приезжала к ним в гости. У Кати мелькнула тогда дальновидная и блестящая мысль: а что, если познакомить Краснову с Серегой Мещерским? Тому давно пора жениться. И Варвара как-то должна устраивать жизнь заново.

По плану, чтобы не мешать знакомству, Катя предложила Кравченко забрать Катю Маленькую и смотаться в зоопарк «смотреть бегемота», оставив Краснову и Мещерского наедине. Они гуляли по зоопарку, потом до вечера сидели в летнем баре и спорили. Катя мечтала, как неплохо было бы, если бы дело сладилось. А Кравченко считал все это дохлым номером. А потом Катя Маленькая захотела спать. Кравченко взял ее на руки, и она уснула у нею на плече.

Но, увы, ничего не сладилось у Мещерского с Красновой. Хотя они вроде бы идеально подходили друг другу по росту — оба миниатюрные: коротышка и Дюймовочка.

По словам раздосадованной Вари, они посидели в баре, потрепались ни о чем, потом Мещерский проводил ее на квартиру Кравченко и Кати, а сам тут же сослался на неотложное дело и слинял.

Краснова с дочкой на следующий день уехала домой. Катя искренне горевала, что знакомство-сватовство лопнуло. А Мещерский, весь малиново-пунцовый, раздраженно огрызался на шпильки Кравченко: «Мы женили медвежонка на сияющей матрешке...»

И только Катя Маленькая осталась всем довольна: до сих пор помнила про зоопарк!

Катя Большая вздохнула: черт возьми, какая сложная штука жизнь.

— Какой номер автобуса? — спросила она Краснову.

— Как у моего кабинета — семнадцатый. Остановка — «Лодочная станция». Но там еще вдоль реки надо идти. Не заблудишься?

— Постараюсь, — бодро ответила Катя.

Глава 3

ПОЛЕ ДЛЯ ИГРЫ В ГОЛЬФ

Автобус № 17 подошел на удивление быстро. А лодочная станция оказалась конечной остановкой Катя прикинула с тоской: вот сейчас высадят тебя где-нибудь в лесу, за околицей какой-нибудь деревни. Ищи-свищи там в глуши лагерь заезжих спелеологов. Названия, вскользь брошенные Керояном и Красновой, тоже оптимизма не внушали: Медвежий дуб, Большой провал. Так и хотелось добавить: за Кедровой сопкой у Тигровой балки верст тридцать с гаком...

За окном автобуса проплыли новостройки Спас-Испольска, потом замелькали хибарки Александровки. Затем начался подмосковный лес, скорее даже придорожная липовая аллея — так аккуратно были высажены вдоль шоссе старые тенистые липы. А за аллеей...

За что Катя искренне любила Подмосковье, так это за преподносимые им сюрпризы. Никогда нельзя угадать, какой вид откроется за поворотом дороги. Липовая аллея кончилась, автобус затормозил на остановке, сделанной в форме резного деревянного теремка. Позади него в зелени виднелось двухэтажное кирпичное здание под черепичной крышей — новый и очень красивый еврокоттедж.

Катя вышла и огляделась. Она ожидала увидеть здесь какие-нибудь пустыри, заросшие бурьяном, заброшенные поля или овраг в зарослях, где ей до посинения предстояло искать какой-то там Медвежий дуб и вход в заброшенные каменоломни. А тут...

Вдоль дороги шла невысокая, изящная кирпичная ограда, доходившая Кате до пояса. За ней же был разбит настоящий ландшафтный парк: круглые, обработанные искусными садовниками куртины кустов на изумрудном подстриженном газоне. Вдали среди травы виднелось несколько ровных площадок, засеянных травой более светлого оттенка. От них словно лучи вели какие-то дорожки к другим таким же площадкам с неглубокими ямками посредине.

В дальнем конце поля появились люди: двое мужчин в шортах и бейсболках и третий — в черной униформе охранника. Он нес два клетчатых баула, из которых торчали...

Катя пригляделась. Игроков в гольф она видела только в кино. А эти трое, точнее, двое, потому что охранник был не в счет, намеревались сыграть здесь партию — и это было не что иное, как поле для гольфа.

Катя не отказала себе в удовольствии понаблюдать за тем, как они достали из баулов свои клюшки. Было как-то не совсем привычно видеть здесь и это поле, и этих людей. О том, что играть в гольф в Подмосковье могут позволить себе только очень-очень богатые, она слышала от Кравченко. Например, его работодатель, небезызвестный в столице предприниматель Василий Чугунов, у которого Кравченко был бессменным начальником личной охраны, игры в гольф чурался как заразы по причине крайней дороговизны членских карт гольф-клуба. А ведь Чугунов мог со своих капиталов позволить себе многое — и собственное охотхозяйство, и личный вертолет, и даже перворазрядную конюшню на базе столичного ипподрома.

Здесь же, на окраине подмосковного Спас-Испольска, на берегу реки, двое игроков неторопливо и метко посылали первые дальние удары, загоняя мячи в лунки. Катя двинулась по шоссе вдоль кирпичной ограды. У развилки было выстроено изящное кафе: мангал, летняя веранда. За стойкой у гигантской итальянской кофеварки скучал бармен. Катя спросила у него, где лодочная станция.

Выложенная плиткой дорожка спускалась среди зарослей ивняка к дощатому причалу. За ним, в глубине соснового бора, Катя увидела контуры того самого белого здания.

Прилегающая ухоженная местность снова напоминала ландшафтный парк. Не хватало только ярких клумб. Мимо на велосипеде проехал мальчишка. На Катин вопрос про лагерь спелеологов он ткнул рукой куда-то вперед. Берег реки там был гораздо круче. Над водой кружили ласточки — их гнезда как раз чернели там, в белых известняковых обрывах.

Кате пришлось вернуться на шоссе. Справа началась веселая березовая роща. От шоссе вглубь ее уводила тропа. Имелся и деревянный указатель: на доске, словно герб, был вырезан развесистый дуб.

И Катя подчинилась указателю. Брела не торопясь: березки, березки, пятна тени на густой траве, как кружево, какие-то легкомысленные беленькие и голубенькие цветочки. Такая идиллия.

И вдруг из-за деревьев донеслась музыка. Катя ушам не поверила: ангельский голос Сары Брайтмэн, исполняющий знакомую классическую мелодию. Она тихонько раздвинула ветки кустов и...

Музыка доносилась из магнитолы, стоявшей прямо на траве. Здесь же была и брошенная комом одежда. А на траве среди клевера, ромашек и колокольчиков лежала обнаженная женщина: сильное стройное тело, уже тронутое первым загаром, длинные стройные ноги, бедра, округлая грудь. Женщина была рыжеватой шатенкой, ее увенчанные венком волосы разметались по траве. Вот она приподнялась на локте, венок из травы и ромашек съехал набок. Женщина сдернула его и швырнула в кусты мощным броском. Так, словно метала диск или бумеранг.

Венок упал к Катиным ногам. Это была чистая случайность.

Теперь она могла разглядеть и лицо женщины. Красивым оно ей не показалось, скорее энергичным, волевым: резкие черты, которыми отличаются спортсменки, из тех, кто занимается лыжами или марафонским бегом. Лицо было некрасивым и не очень молодым. Зато ухоженные волосы, тело и кожа поражали гармонией линий и форм.

Женщина снова легла на траву. Кате внезапно стало неловко: что это она подглядывает за незнакомкой? Нудистка, наверное, какая-нибудь загорает на укромной полянке. Медитируя под изыски Сары Брайтмэн.

Откуда-то из рощи послышались дальние голоса. Запахло дымом. Видимо, лагерь, к которому так стремилась Катя, был где-то неподалеку.

Женщина под солнцем лежала, широко раскинув на траве ноги и руки. Казалось, она кого-то ждала. И Катя подумала: вот сейчас хрустнет ветка и ОН — дикое божество — выйдет на поляну. И они займутся любовью. Но кругом было тихо. Никто не шел на свидание. Катя помедлила. Наклонилась, подняла венок: ромашки и осока. Ромашки уже увядали. Она размахнулась посильнее и запустила им в обнаженную на траве. Метко попала.

— Женька, это ты? Женечка, ты где?!

Катя юркнула в кусты. Чувствовала она себя как в школе, когда удавалось подложить ненавистной математичке кнопку на сиденье стула.

А лагерь спелеологов напоминал обычные подмосковные туристические лагеря: шесть оранжевых палаток, брезентовый навес над полевой кухней, дощатым столом и лавками, место для вечернего костра, обложенное закопченными камнями, второй навес, где горой сложены какие-то ящики и тюки.

На веревках, протянутых на самом солнцепеке между деревьев, сушились джинсы, брезентовые куртки, майки, женские трусики и бюстгальтеры.

Поначалу людей Катя в лагере не увидела. Зато с первого взгляда заметила, что место довольно открытое — опушка березовой рощи, а за ней поле, дуб один в чистом поле (тот самый Медвежий?), дальше шоссе, снова поле, ферма, автобусная остановка и лес на горизонте.

По шоссе мчались машины. Вообще, и лагерь, и его окрестности были настолько обжитыми, что странно: как здесь могли бесследно исчезнуть трое людей?

— Здравствуйте, вы что, к нам? А вы кто?

Катя обернулась. Две девицы в купальниках. У одной — ведро с очищенной картошкой, у другой рюкзак, набитый капустой.

Катя официально представилась и даже предъявила удостоверение. Не стала лукавить: капитан милиции, криминальный обозреватель, слышала в местном отделе, что к поискам пропавших без вести подключен отряд спасателей-спелеологов. И вот решила взглянуть.

— Что ж, любуйтесь, — насмешливо фыркнула одна из девушек — крепкая, спортивного вида стриженая брюнетка. — Только вам сначала с Алей Гордеевой надо поговорить. Она начальник экспедиции. Все через нее. У нас здесь такой порядок.

— А где же эта ваша Гордеева? — полюбопытствовала Катя.

— Она скоро будет. — Девушка ответила тоном вежливой секретарши. — У нас вообще сейчас по плану мертвый час. Отдыхают все после штурма.

Катя пока решила не цепляться за причудливое словечко «штурм». Спросила только: а где все отдыхают?

— В палатках спят. И на реке.

Вдали послышался шум мощного мотора.

— Извините. — Девушка отодвинула Катю с дороги, словно лишний предмет. Давая понять, что без разрешения «начальника экспедиции» она и не собирается оказывать гостеприимство капитану милиции.

Катя увидела, как с шоссе по направлению к лагерю свернула машина. Это был тот самый темно-зеленый джип, который она заметила во дворе ОВД, приняв его за машину высокооплачиваемого адвоката. У дуба он остановился. Девушки быстро пошли к машине. Откуда-то сразу появилось еще несколько. Мужчина среди них был только один. Катя в толчее, сразу возникшей возле джипа, его плохо разглядела — вроде молодой, высокий, спортивный. Темные волосы коротко, модно острижены, на плече татуировка — два дракона.

Ее внимание тут же переключилось на пассажиров джипа. Один из мужчин — молодой, по виду явный шофер-охранник. Второй — тот самый, уже виденный Катей во дворе ОВД: невысокий полный человек лет пятидесяти пяти в черном костюме, черном траурном галстуке и модных дорогих черных очках, которые совершенно не шли к его грубоватому простому лицу.

Он тепло, за руку поздоровался с парнем с татуировкой. Водитель открыл багажник джипа и начал сгружать на траву какие-то коробки.

Приехавшие на джипе женщины внимательно прислушивались к беседе. Одна была лет тридцати пяти. Высокая, стройная, миловидная. Одета в отличный бежевый брючный костюм из льна. Вокруг шеи черный шарф-креп. Ее густые, изящно подстриженные темные волосы отливали на солнце красно-бордовым, словно дорогое вино.

Вторая женщина была старше лет на десять. Худая, жилистая, крашеная блондинка. Одета очень скромно — в летнее темное платье, из тех, которыми заполнены все рынки. В руках она держала черную сумку, по виду тоже «с рынка». Рядом с ней стояла девочка лет одиннадцати в джинсовых шортиках и майке.

Женщины были совершенно разными — по стилю, манере держаться, видимо, и по уровню материального достатка. Но было у них и нечто общее — нервное напряжение, сквозившее в их взглядах, жестах. Тревога, отчаяние и вместе с тем почти фанатическая надежда. На что?

Из-за галдежа, поднятого спелеологами, их беседа с парнем с татуировкой была Кате абсолютно не слышна. Парень положил руку на плечо мужчине, словно ободряя его, затем указал куда-то вниз. Потом они, сопровождаемые эскортом девушек, двинулись туда, откуда только что пришла Катя: в березовую рощу. Лагерь быстро опустел. Только водитель остался у машины. Трудолюбиво, как муравей, он начал перетаскивать коробки под навес. Некоторые были очень тяжелыми. На одной Катя прочла «тушенка», на другой по-французски значилось «сладкий зеленый горошек», на третьей — «хозяйственное мыло», на четвертой — «мороженые креветки». Водитель вытер со лба пот и начал извлекать из багажника ящики с пивом.

Глава 4

СЛЕД?

На территории спортивно-развлекательного комплекса «Сосновый бор» в летних сумерках зажигались матовые фонари. Белое, похожее на корабль здание тоже парадно светилось огнями. Из летних ресторанов доносилась негромкая музыка. Ужин был в разгаре: все столики заняты, то и дело мелькали затянутые в белую униформу официанты.

На кортах в парке доигрывали последние партии. Хотя корты по вечерам освещались мощной подсветкой, игроки уже с трудом различали мяч на фоне пепельных густеющих сумерек. Мимо кортов проехали всадники: инструктор конного клуба и его подопечные — молодая супружеская пара.

Кони под ними были гнедые и спокойные, даже сонные. Они шли ровной неспешной рысью, бережно несли своих седоков, словно чувствуя в них непроходимых дилетантов. Инструктор повернул в глубину парка. Прислушался, улыбнулся: даже сюда от реки доносилось звонкое кваканье лягушек.

— Подождите, у меня подпруга ослабла, — обеспокоено сказала молодая женщина инструктору и мужу, державшемуся на своем коне на полкорпуса сзади. — Ну да, я и чувствую, что-то не так. Валера, посмотрите, что у меня с седлом! — окликнула она уехавшего вперед инструктора.

Тот повернул коня, подъехал к ним и спешился. Муж женщины тоже спешился, бережно помог жене сойти на землю. Они остановились на небольшой поляне, покрытой мхом и палой хвоей, по краям заросшей молодым ельником. Позади сквозь деревья сияло огнями белое здание. Было слышно, как на корте мяч гулко и ритмично стукается о гравий.

— Ничего страшного! Квадрат, когда вы его седлали, просто надулся. Это они специально иногда вытворяют из упрямства. — Инструктор почесал гнедому коньку белую отметину на лбу и начал умело подтягивать подпругу. — Спокойно, Квадрат, стоять.

— Ах ты черт, комары заели. — Муж то и дело звонко хлопал себя ладонью по щекам и шее. — Кровопийцы.

— А скоро луна взойдет? — спросила его супруга, пытаясь разглядеть вечернее небо меж крон темных корабельных сосен.

— Давно взошла. Только нам в лесу не видно. До реки доедем — увидишь, — ответил муж.

— А тут очень даже прохладно, зря ты куртку не взял. — Женщина нежно погладила его по плечу, обтянутому серой фланелевой футболкой.

— Нормально. Я на реке еще искупаюсь.

Она хотела что-то возразить, но тут конь инструктора, привязанный в стороне, внезапно навострил уши и тихонько тревожно заржал. Инструктор, все еще возившийся с подпругой, удивленно обернулся:

— Что такое? Ты чего заволновался? Конь, прядая ушами, тревожно косил глазом в сторону зарослей. Снова заржал.

— Возьмите повод. — Инструктор передал коня своей подопечной и подошел к своей лошади. — Да что с тобой такое? — Он потрепал его по холке. — Ну? Это же просто тень от кустов на траве. Чего ты, глупый, испугался? Ну, айда по коням. До реки путь неблизкий, — пошутил он.

До реки было рукой подать. Оттуда явственно слышался шум мотора. Видимо, какая-то веселая компания из «Соснового бора» вместо ужина решила отправиться на катере на ночной подлунный пикник.

Женщина подошла к своей лошади. Муж стоял рядом. Она уже поставила ногу в стремя, держась за седло руками, как вдруг...

Конь внезапно и резко шарахнулся в сторону, сбив мужчину. Поднялся на дыбы, панически визгливо заржал. Женщина от толчка не удержала равновесие и упала на спину. Нога ее запуталась в стремени.

— Квадрат, стоять! Стой, кому говорю!!! — загремел инструктор. Он пытался поймать коня за повод, но тот снова дико шарахнулся от зарослей, волоча за собой по хвое свою наездницу.

Инструктор спрыгнул на землю. И в это мгновение ему померещилось... Тень ли то была от играющего на траве лунного света или просто причудливый лесной морок — от зарослей к прогалине, ведущей к реке, бесшумно и быстро что-то мелькнуло... Хрустнула ветка...

Кони захрапели, пятясь задом.

— Наташа, ты не ушиблась? Не ранена?! Скажи же что-нибудь... — Мужчина, уже пришедший в себя от падения, был возле жены. Судорожно и торопливо пытался выпутать ее ногу из стремени.

— Нога... Ой, кажется, вывих, больно... — Она приподнялась на локте, глаза ее были испуганными. — Скажите, а что это было?

— Где? — Муж с помощью инструктора освободил ее. — Перелома, кажется, нет, сейчас я за врачом сбегаю.

— Нет! Не оставляй меня тут! — Она вздрогнула и вцепилась в него. — Там же кто-то был в кустах. Я же видела! Он смотрел прямо на меня!

* * *

Вечером Катя с Варварой — Варенькой — Варюшей Красновой достойно отметили и встречу, и новоселье. Придя утром на кухню, Катя взирала на остатки ночного пиршества: две пустые бутылки из-под шампанского, пакетики из-под апельсинового сока, пустая коробка от их любимых конфет «Пьяная вишня в шоколаде».

Около половины двенадцатого ночи веселье достигло апогея, и они запели. Вот здесь на кухне, не страшась гнева соседей: «Вот кто-то с горочки спустился», «Так будьте здоровы, живите богато», «Орел степной, казак лихой».

Катя улыбнулась: чудная штука гены. Можно неделями слушать дома диски Сантаны, Стинга, Сары Брайтмэн и Фредди Мэркьюри, а в теплой компании за накрытым столом все равно тебя потянет петь: «Когда весна придет, не знаю...»

У Варвары Красновой был чистый высокий голос, петь она любила и знала, в отличие от Кати, все песни с первого и до последнего куплета.

О делах служебных говорить за столом как-то не случилось. Не до того было. Да и новостей из лагеря спелеологов Катя не привезла никаких. Тот джип спутал все карты. Всех куда-то сразу унесло. Она терпеливо слонялась у палаток, поджидая эту самую Гордееву, но так и не дождалась.

Спустя час терпение ее лопнуло. Несолоно хлебавши она поплелась назад на автобусную остановку — не ночевать же там! И еще битый час ждала автобуса. Вернулась в Спас-Испольск, прошлась по магазинам: отмечать новоселье с пустыми руками нельзя.

Итак, за исключением классно проведенного вечера, командировочный день ухнул коту под хвост. Не оставалось ничего, как вернуться в ОВД и, воспользовавшись великодушным разрешением капитана Лизунова, покопаться в материалах профилактической антинаркотической операции «Мак». Чтобы было чем отчитаться за поездку.

«Мак» этот чертов проводили каждое лето, и он уже успел набить оскомину всем — и наркоторговцам, и оперативному составу управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков (УНОН), и газетчикам. При виде статьи под дежурным заголовком «Мак» наносит удар" в «Подмосковном вестнике» всех перекашивало: опять эта тягомотина!

— Да не расстраивайся ты. — Варя (она как штык вскочила в семь утра) колдовала у плиты, бухая в кипящую соленую воду вареники из картонной пачки. — Ну, не удалось узнать, и что? Начальство тебя за это не съест. Да тут и никто пока ничего не знает. Розыски в тупике. Трупов — и тех нет.

— Может быть, они просто не там их ищут? — предположила Катя, моя посуду — Кероян ведь мне говорил: в эти ваши Съяны много входов.

— Поблизости от Большого провала нашли их машину. Логичнее всего предположить, что они доехали на ней и спустились в каменоломни именно в этом месте.

— Да, это логичнее всего, — согласилась Катя. — И все же я никак не пойму: зачем им вообще понадобилось это?

— Ну а зачем люди с парашютами прыгают? Зачем подводным плаванием занимаются, экстремальным альпинизмом? — Варя шумовкой вылавливала вареники. — Так и путешествие в наши катакомбы. Выброс адреналина в кровь. К тому же в «Пчеле», ты же слышала, как раз в тот вечер и затевалось что-то в этом духе — вечеринка ужасов. И все же темное это дело. Месяц прошел, и ничего пока не ясно. А ты хочешь по-репортерски, наскоком, за два часа все узнать.

— Да, одного дня для ваших тайн маловато, — согласилась Катя. — А вареники вкусные, совсем как домашние.

— Завтракаем и на автобус. Мне к половине десятого в наркологический диспансер. Дело уголовное волочь. Пререкаев, змей, наркологию в сотый раз проходит. Господи, я уже со счета с ним сбилась. А ты в отделе останешься?

— Придется.

— Ну, значит, увидимся еще или созвонимся, в справочнике номер наркологического диспансера посмотришь. Я вечером Катюшку у мамы заберу. Может, ты еще на денек у нас останешься? Она так рада будет.

Но Катя отказалась. Командировка у нее оформлена на один день, и так уж пришлось задержаться.

В ОВД после ознакомления со скучнейшими материалами «Мака» она заглянула к Лизунову, попрощалась, поблагодарила, тепло по телефону попрощалась с Варей и пошла на автобусную остановку.

Было всего-навсего четверть одиннадцатого. Небо затянули тучи, сильно парило. Воздух был тяжелым и влажным. Подошел автобус... семнадцатый номер. Катя секунду колебалась. А, была не была! Может, сегодня ей с этой неуловимой Гордеевой повезет больше.

В лагере на этот раз жизнь так и била ключом. Под навесом дымилась печь полевой кухни. Там крутились дежурные поварихи, с грохотом расставляя на дощатом столе походные железные миски.

— Сейчас пятнадцатый маршрут вернется, а гуляш не готов! Что Женя сказала? — спросила одна из них другую.

— Передали: вроде четвертый уровень прошли. Но это же три часа назад было, — ее подруга озабоченно глянула на наручные «Командирские» часы.

Катя снова чинно официально представилась и спросила, где она может повидать Алину Гордееву.

— Нигде пока. Они внизу, в штольне. Скоро должны вернуться. Если хотите, вон Майя вас проводит. Майка, ну как там у наших дела? — зычно окликнула повариха девушку в брезентовой куртке, камуфлированном комбинезоне и каске, какие обычно носят строители.

Девушка сноровисто рылась в ящике под навесом, где в пластиковых пакетах лежали аккуратно свернутые кольцом толстые капроновые веревки. К поясу девушки была приторочена мобильная рация, она была включена. Оттуда доносились треск и щелчки.

— Свиря ногу, кажется, повредила, поскользнулась на глине. Швед передал, чтобы мы на выходе с пятнадцатого ждали, и еще одну веревку попросил страховочную. Если она подняться сама не сможет, придется на подъемнике вытаскивать. — Девушка наконец отыскала нужный пакет. — А это еще кто? — небрежно кивнула она на Катю.

— Из милиции, говорит, к нам. Гордееву хочет видеть.

— Вы не могли бы меня проводить в эту вашу штольню? — вежливо и холодно спросила Катя.

Девица в каске хмыкнула, быстро оглядела ее с головы до ног.

— Ну, даешь ты, в штольню проводить... Ладно, пойдем, если не боишься. Наши все равно возвращаются.

Катя ожидала увидеть этот самый таинственный Большой провал в образе ну, скажем, пещеры, на манер тех, что показывают туристам в Пятигорске или в Крыму. Сумрачные гранитные своды над головой, заросший зеленью вход, стаи летучих мышей, сталактиты и сталагмиты, стук падающих капель.

Эхо...

В такой пещере искал свой клад Том Сойер, а в черных зияющих провалах скрывался кровожадный индеец Джо.

Но все выглядело совсем — совсем не так. За палатками их ждал старенький мотоцикл с коляской.

— Звездануться не боишься? — лихо хмыкнула девица в каске.

— Звездануться не боюсь. Сериалы смотришь? Мент ничего никогда не боится, — назидательно ответила Катя и села позади нее на потрескавшееся сиденье. — Правда, я уважаю цивилизованную езду.

От прыжков по ухабам, пока они не выехали на шоссе, у нее зуб на зуб не попадал. По полю, мимо дуба, по шоссе, миновали ферму. За ней началось картофельное поле. На самом краю его Катя увидела группу людей Мелькали знакомые оранжевые каски.

— Тут дальше не проехать, в борозде увязнем. Берите, дорогуша, ножки в руки. — Девица заглушила мотор мотоцикла и обворожительно улыбнулась Кате. — А на будущее — совет: если снова к нам заглянете... Короче, если заскочишь на огонек, выбирай вот такие шузы, — она горделиво ткнула на свои шнурованные ботинки на толстой подошве. — А не эти свои итальянские финтифлюшки.

Катя с печалью в сердце смотрела на свои новые босоножки: прозрачный каблучок, ремешки-перепонки — все было заляпано землей.

— А я думала, этот Большой провал — пещера, — сказала она, шагая за своей провожатой.

— А это просто дыра. Только это не Большой провал.

— Другой вход? — Катя нахмурилась: надо же. — А где же Большой провал?

— Там, — Майя махнула в сторону лагеря. — Километра полтора к северу.

— А почему же мы тогда идем?..

— Майка, давай быстрее, шевелись! Швед передал — они уже на подходе. — На кромке поля копошились трое — все в касках, в измазанных землей брезентовых куртках и резиновых сапогах. Но все — существа женского пола. Катя узнала ту самую девицу, которая так нелюбезно разговаривала с ней вчера у палаток. В руке она тоже держала рацию.

— Как там Свиря? Держится? — озабоченно спросила Майя, на ходу разрывая пакет и начиная осторожно разматывать веревку.

— Ничего, сама идет. Швед сказал: вроде что-то есть. Но связь плохая! Слышимость просто никакая.

И Катя наконец узрела «провал», или, как это еще называли, «штольню». Просто на обочине поля была поляна. На ней — пень. Давным-давно здесь грозой с корнем вывернуло старую ель. Ливни размыли глину, часть грунта просела. И теперь в земле зияла узкая черная дыра-лаз. Настолько узкая, что взрослому, пожалуй, и не протиснуться.

У Кати мурашки побежали по телу. Глина по краям лаза была сырой, тут и там торчали узловатые корни, а кое-где копошились жирные розовые дождевые черви. «Штольня» напоминала гигантский кротовый ход, уходивший вниз под углом в сорок пять градусов. Оттуда несло сыростью, плесенью и гнилью, как из потревоженной могилы. Нет, свое первое знакомство со Съянами Катя представляла себе совсем не так.

— Снова вы к нам? — молодая женщина, с которой Катя беседовала накануне, тоже, подобно Майе, смерила ее с ног до головы насмешливым взглядом. — А вы настойчивая. Ну что ж, раз приехали — оставайтесь пока что.

Тут в рации у нее что-то щелкнуло, зашипело, раздались обрывки какой-то фразы.

— Да, да, Швед, слышим тебя! Мы уже готовы! Они идут, — объявила она своим. — Свиря идет первая, замыкающий Швед.

Они все смотрели напряженно вниз. Майя, сделав на веревке скользящую петлю, опустила ее в провал. «Глубоко, — подумала Катя, следя, как исчезает веревка метр за метром. — Очень глубоко там».

Было так странно видеть эту внезапно разверзшуюся посреди обычного подмосковного поля пропасть...

Прошло минут десять томительного ожидания. И вот внизу мелькнул свет — ближе, ярче. Впоследствии Катя узнала, что так ярко горят в подземной тьме портативные карбидные лампы. Послышался шорох осыпающейся глины. Майя бросила вниз вторую веревку. Снизу ее тут же кто-то потянул, сильно дернул, словно проверяя на крепость.

— Свиря, слышишь меня? Здесь закрепить не за что! — крикнула Майя в провал, пнула ногой трухлявый пень. — Поднимайся осторожнее! Мы все тебя страхуем!

Четверо женщин крепко ухватились за веревку. Катя — от волнения и любопытства она затаила дыхание — опустилась на колени, низко склонясь над «штольней». Она увидела, как по веревке, ловко подтягиваясь на руках, поднимается человек — оранжевая каска и брезентовый комбинезон его были сплошь покрыты жидкой бурой глиной.

Трое спасательниц по-прежнему страховали веревку, а Майя подхватила подругу под руки, но та была тяжелой. Катя кинулась помогать. Вдвоем они вытащили девушку из провала.

— Приветик. — Она тяжело и часто дышала. — Ну и переход! Один раз едва назад не повернули! Зато, кажется, не зря этот пятнадцатый маршрут проверили.

Из провала тем временем показалась еще одна каска, потом еще одна — друг за другом по веревке поднялись две женщины, с ног до головы тоже облепленные глиной.

— Швед, давай! — крикнула одна из них. Голос показался Кате знакомым.

Напряженная минута — и еще одна оранжевая каска. Ближе, ближе. Швед выкарабкался из земли сам, правда, едва не застрял.

Катя разглядывала их разгоряченные, испачканные глиной лица. Швед достал из-за пазухи пачку сигарет, закурил, жадно затягиваясь. Пачка тут же пошла по рукам. Кто-то сунул ее и Кате. Она не курила. Но отказаться сейчас значило снова обособиться от них, стать чужой. А ведь лед чуть-чуть уже был сломан, когда она помогла вытащить эту спасательницу со смешным именем Свиря.

Кто-то поднес ей зажигалку Катя подняла глаза. Перепачканное глиной женское лицо, надвинутая на лоб каска, из-под которой выбивались каштановые волосы.

Женщина с наслаждением выдохнула дым.

— Швед, ну не томи, что вы там нашли? — Майя так и светилась от нетерпения. — Кого-нибудь из них?

Вместо ответа Швед расстегнул надетую через плечо туго набитую брезентовую сумку. Осторожно выложил это на траву. Все склонились над находкой. Катя внезапно снова почувствовала, как по спине поползли мурашки.

Это были клочья мужской клетчатой рубахи. Они тоже были испачканы глиной. Но там. на ткани, было и еще что-то. Катя протянула руку, дотронулась и тут же отдернула, словно обожглась. Клетчатая тряпка была обильно пропитана засохшей кровью.

Глава 5

НЕОБХОДИМЫЕ ФОРМАЛЬНОСТИ

День следующий Катя потратила на консультации с начальством и оформление новой, на этот раз многодневной командировки в Спас-Испольск. О находке в «штольне» в главке уже было известно. На место (кстати, по настоянию Кати — она сразу же решила перевести все дальнейшие события в официальное русло, представившись в который уж раз и предъявив спелеологам служебное удостоверение) была срочно вызвана опергруппа из Спас-Испольского ОВД. Правда, в составе ее приехали только двое — местный участковый и оперуполномоченный Кероян.

Но Кероян, едва увидев измазанные глиной и еще чем-то бурым остатки рубашки, тут же объявил, что он изымает вещдок и направляет его на экспертизу. Проведенные в тот же вечер исследования выявили на ткани следы крови первой группы. Проверка данных в местной поликлинике подтвердила, что у Славина как раз и была кровь первой группы.

— Да, странный случай, — задумчиво заметил начальник пресс-центра, выслушав пылкий Катин рассказ. — И ничего хорошего я от него в дальнейшем не жду. Ребята мертвы, это уже вне всякого сомнения. Вот только что с ними стряслось? Ты на месте была — на что похожи эти Съяны?

Катя пожала плечами.

— На нору, которую вырыл гигантский крот. Но это лишь один из многих входов, ведущих туда, вниз.

Она вспомнила, как Алина Гордеева (они наконец-то пообщались с начальником спелеологической экспедиции прямо там, у входа в «штольню», и встреча эта, надо сказать, произвела на Катю двоякое впечатление), перемазанная глиной с ног до головы, уставшая, на ее наивный корреспондентский вопрос: «На что похожи Съяны?» — пробормотала, чертыхаясь, что-то насчет «паутины». Мол, там, внизу под нами, представьте себе паутину ходов, штолен, провалов, шахт, камер, тупиков и пещер. Настоящий лабиринт на нескольких уровнях, местами уходящий глубоко в недра, а местами поднимающийся к поверхности.

— Четверть века работаю в Подмосковье, вроде все тут как свои пять пальцев знаю, а про эти каменоломни почти ничего раньше не слышал, — начальник пресс-центра хмурился. — Подземелье это, слава богу, никогда особых хлопот не доставляло. Это не красковские карьеры, где каждое лето — утопленник, не шатурские болота-торфяники, что каждый год горят. И вот поди ж ты — и Спас-Испольск в экстремальный список теперь попал... Значит, снова хочешь туда поехать?

— Если поисковые мероприятия дадут хоть какой-нибудь положительной результат, хороший материал получится. Милиция в катакомбах, насколько мне известно, пока еще расследований не вела. — Катя невесело усмехнулась.

— Завтра думаешь туда поехать?

— Да, с утра пораньше, первым же автобусом, прямо до лодочной станции с пересадкой. Теперь там активизировали поисковые мероприятия — прочесывание местности, ну и остальное. Ведь если предположить, что найдены действительно фрагменты одежды Славина, то... Это ведь в полутора километрах от того места, где они оставили машину!

— Приезжай лучше к половине восьмого сюда, в главк, — сказал начальник пресс-центра и поднял трубку телефона. — Я сейчас с управлением розыска свяжусь. Узнаю, кто у них завтра туда собирается. Они и эксперта с Варшавки берут.

— А Колосов Никита Михайлович туда не собирался? — осторожно осведомилась Катя.

— Нет, по-моему. Он по тройному убийству в Балашихе работает, ты же его знаешь — он выезжает только на убийства, причем на такие, как говорится, высшей категории. А здесь еще бабушка надвое сказала. Скорее всего это все же несчастный случай. Правда, эта вещь со следами крови...

Катя вспомнила клетчатую тряпку в руках Гордеевой. Как они на том картофельном поле смотрели друг на друга! Как было тихо кругом. Какой непроницаемой, зловеще-молчаливой была опушка леса. Каким холодом веяло из «штольни», этой мрачной темной норы у них под ногами.

— Эти спелеологи... Они не говорили, где именно они обнаружили улику? — помолчав, спросил начальник пресс-центра.

— Сказали, что в течение двух с половиной недель осматривали Большой провал и ведущие от него в глубь подземелья ходы. Не обнаружили никаких следов, указывающих на пребывание там ребят. Начали топографическую съемку местности, разбив каждый подземный сектор на участки. Гордеева... — Тут Катя слегка запнулась — Ох и необычный у этих спелов начальник! Сказала: поиск крайне затруднен. Там целый лабиринт. В то утро они как раз проверяли один из маршрутов, под номером пятнадцать. В одном месте попали в осыпь, пришлось свернуть в боковой ход. Одна из спасательниц подвернула ногу. Они сделали привал в какой-то небольшой пещере, начали оказывать ей помощь. Там Швед и обнаружил окровавленные остатки рубашки.

— Кто это Швед?

— Их проводник по Съянам. Местный. Больше пока о нем никакой информацией не располагаю.

— А ты говоришь — эти спелеологи все сплошь женщины? И начальник у них тоже женщина?

Катя вспомнила, что ей вчера наскоро и чисто официально рассказала Гордеева.

— Они все из Питера, студентки и аспирантки Горного института. Все уже по несколько лет занимаются в институтском спелеологическом клубе. Гордеева — кандидат математических наук, доцент, преподает там же. Мастер спорта. Несколько лет возглавляет женское отделение клуба. Она пояснила, что они решили отделиться от мужской секции — из-за разницы в нагрузках, в степенях сложности.

Опыт работы под землей у них солидный, особенно в Саблинских катакомбах, что под Питером. Они туда несколько лет подряд на полевые сезоны выезжали. По словам Гордеевой, у каждого типа спелеологии есть своя жесткая специфика. Они основательно изучали специфику Саблинских катакомб, а это совсем не то, что специфика карстовых пещер, например крымских. Думаю, именно поэтому их и нанял для поисков отец пропавшей Веры Островских.

Начальник пресс-центра глянул на Катю.

— Ты уже, смотрю, освоилась с проблемой. С терминами уже совсем на «ты».

— Я просто постаралась их как можно подробнее расспросить. Правда, кроме терминов и краткого экскурса, Гордеева мало что мне рассказала интересного. Они там здорово вымотались под землей. На ногах еле держались от усталости.

— Ну что ж, поезжай в Спас-Испольск. — Начальник пресс-центра придвинул бланк Катиной командировки и размашисто подписал. — Появятся новости — сразу же звони. Я телевизионщиков подошлю. Если какая помощь будет нужна, тоже дай знать. Кстати, как там тебя приняли?

— Отлично. — Катя вспомнила Краснову и их полуночные песни. — У меня там подруга работает. Следователь. Я у нее остановлюсь.

— У тебя везде друзья-приятели. Легкий, контактный ты человек, Екатерина. Муж-то отпускает так надолго?

— Отдыхает. В отпуске он. — Катя чуть не хлопнула себя по лбу: эх, не забыть бы позвонить прямо сейчас в столичный географический клуб. Пусть свяжутся со своим представителем в Анталье и передадут Мещерскому и Кравченко, где ее искать. А то Вадьку удар хватит, если он, по своему обыкновению, позвонит ей среди ночи (так дешевле тариф) и не застанет дома.

Глава 6

НЕОПОЗНАННЫЙ

О том, насколько сокращают дальнюю дорогу первоклассная машина и болтливые попутчики, Катя получила представление, сев в новехонький «Форд» управления розыска. В Спас-Испольск на «оказание методической и практической помощи местным сотрудникам в организации поисковых мероприятий» были отряжены двое сыщиков из отдела по розыску без вести пропавших и эксперт.

Троица всю дорогу травила анекдоты как заводная. Некоторые были малоприличными. А один-два ну уж совсем ни в какие ворота. На дерзкого рассказчика притворно зашикали, с интересом косясь на Катю. Но та дипломатично промолчала. Опера на секунду привяли, но затем снова начали щеголять специфически-милицейским чувством юмора.

А в результате путь в Спас-Испольск пролетел незаметно. В ОВД пахло грандиозным авралом. Катя сразу поняла это по количеству патрульных машин во дворе и сотрудников в форме и без оной.

В душе она немножко гордилась тем, что именно ее сообщение о найденной спелеологами улике, возможно, и стало причиной этой второй волны поисков. Но...

Со дня исчезновения людей прошел месяц. А заблудившиеся в подземелье — Катя теперь была в этом просто уверена — не смогли бы протянуть и недели. И весь этот поисковый ажиотаж и служебное рвение были направлены лишь на то, чтобы найти мертвые тела или то, что от них осталось.

Катю (на этот раз уже в составе рабочей группы главка) снова принял капитан Лизунов, и. о. начальника. На столе у него была расстелена крупномасштабная карта района, напоминавшая карту военных действий, так все там было испещрено отметками и стрелками. Поиски, видимо, на этот раз охватывали значительную территорию.

— А сами катакомбы планируете осматривать или только так, поверху будете местность прочесывать? — недоверчиво осведомился эксперт, разглядывая карту.

Лизунов раздраженно буркнул о «неплохих контактах с отрядом спасателей». Катя вздохнула: после того как она увидела один из входов в Съяны, ей очень трудно было представить, что милиция ведет в этих подземных норах самостоятельные поиски.

— Ну, нам прямо на место лучше сейчас подъехать. — Лизунову явно не терпелось спихнуть проверяющих из главка куда-нибудь подальше, к черту на кулички. Он свернул карту и взял ее с собой.

Они оставили «Форд» во дворе ОВД, пересели в старую «Волгу» Лизунова и снова тронулись в путь. Катя отметила, что Лизунов отчего-то начинает демонстрировать им масштаб поисковых мероприятий с весьма удаленных от реки и лагеря спелеологов участков «Странно, — думала она — Мы вроде бы совсем в противоположную сторону едем. Ну да, вот тут я на автобусе проезжала, когда в Москву возвращалась».

Местность и здесь была вполне обжитая: дачный поселок Прохоровка, лесоторговая база, бензоколонка, магазин стройматериалов. На поле за бензоколонкой Катя увидела сотрудников милиции. Они стояли, разглядывая что-то у себя под ногами.

— А почему вы здесь поиски ведете? — спросила она Лизунова, выходя следом за ним из машины. Тот что-то сосредоточенно изучал на карте.

— Пытаемся охватить все известные входы в каменоломни, — ответил он.

— Как, и здесь тоже вход? Но это же очень далеко от...

— С местными говорили, так около двадцати семи провалов насчитали. Это только те, что всем у нас в округе хорошо известны. А сколько дыр мы еще не знаем — в лесу, в оврагах, на берегу реки. Тут на площади нескольких десятков километров под нами, — Лизунов топнул ногой, — все изрыто. Камень тут у нас веками добывали, чтоб вашу Москву строить. — Он нагнулся и поднял с земли какой-то камешек.

Катя увидела белый неровный осколок. Что это? Песчаник? Известняк? В геологии она, как и в спелеологии, не разбиралась. Тем временем они приблизились к сотрудникам милиции. Те сгрудились вокруг ямы, зияющей прямо посреди поля. Один из милиционеров опустил в яму какой-то груз на веревке.

— Нет, тут вода на дне. — Он дернул веревку, медленно, с усилием вытаскивая ее назад.

Катя увидела старое пожарное ведро, до краев заполненное бурой глинистой водой.

— Затоплено тут все внизу — Лизунов что-то с облегчением черкнул на своей карте. — Так, значит, тут сворачиваемся. Переезжайте на сорок второй километр. Туда, где у нас...

Он не договорил. В отделовской «Волге» заработала рация. Водитель позвал Лизунова.

— Что там еще стряслось? — Лизунов повернул к машине.

Катя, запыхавшись, тоже подошла к «Волге», но смогла услышать лишь брошенную Лизуновым в микрофон последнюю фразу:

— Сейчас выезжаю. Ничего там без меня пока не трогайте. Я и эксперта привезу, звоните в прокуратуру, вызывайте следователя. — Он повернул к ним свое покрытое капельками пота мальчишеское лицо. — Садитесь в машину. Быстрее! Кажется... кажется, одного из них мы нашли место, куда он их привез, Катя видела впервые, хотя... Позже она поняла, что это место находится всего в километре от того самого белого, похожего на корабль здания, которое так ей понравилось. Здания, где располагался центральный корпус знаменитого в столице и Подмосковье Центра отдыха и развлечений «Сосновый бор». Просто сейчас они подъехали к территории комплекса не по магистрали со стороны главного въезда, а с тыла, по проселочной дороге, рассекавшей надвое обширный хвойный лесной массив, начинавшийся сразу же за огороженной территорией парка.

Окрестности были живописными, но довольно безлюдными: опушка леса, поле клевера, холмы, а между ними петляла заболоченная речушка.

Вместо шоссе здесь была бетонка — старая, разбитая дождями, нуждающаяся в ремонте. Над речкой горбатился старый мост, по которому могла проехать только одна машина.

Но сейчас на въезде на мост и у обочины стояли три машины — дежурный «УАЗ» и двое «Жигулей» ППС. У одной была не выключена мигалка. Катя завороженно следила за ее беззвучными синими сполохами. На душе у нее отчего-то стало тревожно, неспокойно. Она медлила выходить. Лизунов, сыщики, эксперт давно уже вышли, а она...

Во что через месяц превращается мертвая плоть, она знала, увы, не по учебникам судебной медицины. Ей доводилось видеть смерть в разных ее проявлениях, порой очень неприглядных, однако...

— Значит, одному из них все же как-то удалось выбраться наружу? — услышала она взволнованный вопрос Лизунова.

А кто-то снизу, из-под моста, с топкого берега речонки, громко ответил ему:

— Спускайтесь сюда. Лучше взгляните на это сами.

Голос был Кате знаком: хрипловатый, меланхоличный, с едва уловимым кавказским акцентом. Голос оперуполномоченного Керояна.

Берега речки под мостом густо заросли ивняком и камышами. Среди камышей Катя увидела Керояна, других сотрудников милиции, Лизунова, эксперта, а еще она увидела...

Мужчина, одетый в черные брюки и кожаную черную куртку, лежал ничком, уткнувшись лицом в болотный ил. Ноги его были наполовину в воде.

— Выходит, ему все же удалось оттуда выбраться, — повторил Лизунов. — Это, наверное, Славин?

Кероян нагнулся к трупу. Осторожно за волосы повернул к себе измазанное илом мертвое лицо.

— Это не Славин, — сказал он. — Тот рыжеватый блондин, а этот... И потом, взгляните сами: разве этому дашь двадцать пять лет?

На них смотрело лицо сорокалетнего мужчины. Мертвое, искаженное гримасой удивления и боли.

Глава 7

«ПЧЕЛА» — ЗНАКОМСТВА НАЧИНАЮТСЯ

Там, около моста, Катя провела первые полтора часа осмотра. Далее оставаться на месте происшествия было бессмысленно. И вместе с одной из машин ДПС, спешно вызванной в отдел, она вернулась в город. В отделе ее встретила странная после утренней сутолоки тишина. Бурной жизнью по-прежнему жила лишь дежурная часть — там переговаривались рации, звонил телефон, мигали экранами компьютеры. Но становилось ясно: поисковые мероприятия после обнаружения неопознанного и явно криминального трупа постепенно сворачиваются. Все силы брошены теперь на это новое и неожиданное место происшествия.

Тихо было и в следственном отделе, однако отнюдь не безлюдно. Следователей никогда не привлекали к подобным операциям. У них и своих дел невпроворот Катя заглянула в семнадцатый кабинет, горя желанием поделиться с Красновой сенсационными новостями. Но Краснова была занята: проводила очную ставку. В тесном кабинетике — мышеловке не повернуться было от обилия участников следственного действия: несовершеннолетних обвиняемых, их адвокатов и родителей.

Катя прикрыла дверь — что ж, подождем, когда Варвара-краса освободится. Села на клеенчатое кресло. Она терпеть не могла идиотские кресла с откидными, громоподобно хлопающими, как в старых кинотеатрах, сиденьями. Они были жесткими, холодными и адски неудобными.

— Девушка, а тут что у них, обеденный перерыв9 С каких до каких, не знаете?

Катя подняла глаза. Молодой человек. Очень симпатичный. Очень даже. Лет двадцати семи. Высокий, спортивный, широкоплечий блондин. Загорелый, гладковыбритый. В белой куртке «на шнурках» с капюшоном и таких же белых «на шнурках» хлопковых брюках. Яркий, стильный, модный молодой человек. Весьма экзотически смотревшийся на фоне выкрашенных серой краской милицейских стен и старинного стенда «Спортивные состязания по самбо, стендовой стрельбе и рукопашному бою».

— Обед здесь еще и не начинался. — Катя разглядывала молодого человека. Тот, видимо, привык воспринимать женские взгляды как должное. Поэтому нисколько не смутился.

— А что ж тут такая тишина-то гробовая? Все закрыто?

— Идет какая-то поисковая операция. При этих словах Кати — равнодушно-притворных — парень насторожился.

— А вы, девушка, здесь работаете?

— Нет — Катя сказала чистую правду: она не работала в Спас-Испольском ОВД. — А вы, наверное, в ОВИР или в паспортный стол? Так это не сюда, это в пристройку во дворе. А здесь следственный отдел. У них.

Молодой человек резво обернулся на дверь семнадцатого кабинета.

— Следственный? Мне-то, наверное, лучше в розыск... А вы сюда? Неужели вы к следователю сидите?

— Сидят к зубному врачу, молодой человек, — назидательно отбрила Катя. Он усмехнулся.

— Жаль, что вы тут не работаете. И спросить-то не у кого. — Он оглядел коридор. — Дежурный внизу как барбос. Я его русским языком спрашиваю, а он...

— Я журналист. А вы по какому вопросу?

— Да справку хотел получить, ну, информацию... В городе говорят... Тут у нас несчастье, может, слышали уже? Несчастный случай, наши в Съянах пропали. А тут слух по городу: милиция, мол, что-то там нашла. Я на работе узнал, вроде спасатели нашли что-то там... Я и хотел узнать, точнее, меня попросили узнать...

— А я сюда как раз по этому делу приехала. — Катя внимательно смотрела на парня. Он теперь как-то странно суетился. — Наша редакция, редакция «Подмосковного вестника», очень внимательно следит за ходом поисков ребят. Между прочим, при мне позавчера спелеологи нашли...

— Что они нашли?

Катя смотрела на собеседника. То, что из каменоломен извлечены клочья окровавленной мужской рубашки, давно уже в городке не тайна. Сами спелеологи вряд ли об этом молчать станут, так что...

— А вас как зовут? — спросила она тихо. — Меня Екатерина.

— Антон. Новосельский Антон. — Он присел рядом с пей. — А знаете что.. Время сейчас как раз подкрепиться. Могу я вас, Екатериночка, пригласить выпить чашку кофе? Тут недалеко есть одно неплохое местечко.

Смысл фразы был один, тон Новосельского другой. Совсем не таким тоном парень приглашает понравившуюся ему девушку в кафе на чашку кофе. И тем не менее Катя...

— А что за место? — спросила она по-репортерски развязно.

— Наши вечерами тусуются, а днем там неплохо кормят. Тут близко, да у меня машина.

Его машина стояла у соседнего с ОВД здания вечерней (точнее, бывшей вечерней) школы. Катя скверно разбиралась в иномарках, но даже ей стало ясно, что перед ней «БМВ» серый металлик, причем очень и очень подержанный.

— Крутая машинка, лет двадцать назад самый шик, — пошутила она.

— Ничего, бегает.

Они пересекли площадь, свернули на Садовую улицу и заглушили старый, но по-прежнему мощный мотор «БМВ» у нового здания из красного кирпича. Дом напоминал немецкий: высокая черепичная крыша, зеркальные стекла, подстриженный газон. Над дубовой входной дверью красовалась кованая вывеска: пчела на краю пивной кружки. Здание чем-то перекликалось с теми, которые Катя видела на краю поля для гольфа. Оно причудливо и вместе с тем очень красиво смотрелось в тени старых лип Садовой улицы, заполненной унылыми пятиэтажками.

— Так это и есть... «Пчела»? — спросила Катя.

— Да. Сносный бар. А вы тут что, уже бывали?

— Нет, не приходилось. Но про «Пчелу» кое-что уже слышала.

Он быстро, тревожно глянул на нее, открыл дверцу машины, высадил Катю и включил сигнализацию.

В баре было сумрачно и пусто. Крепко пахло хорошим свежемолотым кофе и пивом. Из динамиков лилась негромкая музыка. Единственное, что неприятно поразило Катю, обилие разных сушеных насекомых! Владелец «Пчелы» явно помешался на энтомологии. Все стены были сплошь завешаны панно с коллекциями бабочек, стрекоз, жуков и даже гигантских пальмовых тараканов.

Под потолком висели светильники-пчелы из золоченой проволоки. Но от чего Кате просто стало дурно, так это от огромного волосатого паука в центре пластиковой паутины, зловеще затянувшей потолок бара и углы над барной стойкой.

— Ой, — вырвалось у Кати. — Ну и декор они тут себе соорудили.

Новосельский рассеянно улыбнулся. Отошел к стойке, вернулся с пачкой сигарет и пепельницей. Через две минуты официантка в черно-желтом «пчелином» сарафанчике-мини принесла им черный кофе для Кати и бокал пива для Новосельского.

— Знаете, Антоша, на наивного человека вы совсем не похожи. — Катя смерила своего нового знакомого взглядом с ног до головы, словно в магазине готового платья собиралась выбрать ему брюки по росту, и отпила глоток кофе. Горько. — Неужели вы серьезно решили, что они вам так и выложат, что там нашли?

— Но в городе все говорят... Все-таки вы же там были, ты же была там. — Он незаметно перешел на «ты» — они ведь с Катей почти ровесники. — Что там спасатели нашли?

— Остатки мужской рубашки. Клетчатой. А ты... ты кого-нибудь из них знал? Это были твои друзья, знакомые?

— Знакомый. Андрей Славин. Мы с ним по двору соседи были. И вместе еще со школы в баскетбольной секции...

— Со Славиным? — Катя изучала его лицо. — А у него могла быть рубашка типа ковбойки?

— Ну, не знаю. Наверное. Да, кажется, была, припоминаю, точно была. Теплая такая, как куртка, красная «американка».

Катя напрягла память: нет, ткань, найденная в подземелье, на «американку» вроде не походила. Но там все так залеплено глиной, залито кровью...

— Ты не в курсе, зачем это Славин и девушки отправились в каменоломни?

— Понятия не имею. Меня не было в городе. Я только третьего вернулся.

— А в милиции тебе бы не поверили.

— Это почему? — Он поперхнулся пивом.

— Ну, трое людей без вести пропали при неизвестных обстоятельствах. Заблудились, погибли, а может быть, — Катя выдержала крохотную коварную паузу, — были кем-то на тот свет отправлены — убиты. И вдруг тут в милицию заявляешься ты и начинаешь настойчиво интересоваться, что там нашли, какую улику.

— Убиты?!

Катя смотрела на Новосельского. Эти клочья окровавленной рубашки... А сегодняшние поиски дали результат еще хлеще — труп неизвестного...

— Все возможно, Антон, — сказала она уклончиво. — Правда, пока все, с кем мне удалось переговорить, склоняются к мысли, что это трагический несчастный случай.

Новосельский закурил.

— Их даже не хоронят, — сказал он. — Столько дней прошло уже, а не хоронят. Тел-то нет. У нас некролог начали на Андрюху писать и...

— А ты, что ли, и работал вместе со Славиным?

— Да. — Новосельский сильно затянулся дымом.

Катя вспомнила — Кероян говорил, что Славин работал в местном банке.

— Ты здесь вырос? — спросила она.

— Да, а что?

— Ну а когда мальчишками были, неужели не заглядывали в эти ваши Съяны? В жизни не поверю.

— Ну, лазили, конечно. Меня, правда, туда не особо тянуло. Я вообще темноту не переношу — Новосельский передернул широкими плечами.

— А Славин? Он знал пещеры?

— Ну, не так чтобы очень. Да тут многие местные их знают. Андрюха, помню, однажды, давно это было, еще в институте учились, хвалился, что после одной студенческой пьянки они с пацанами туда отправились и проснулись в какой-то незнакомой пещере, где на стене копотью было написано «В Кисели».

— А это что такое? Кисели?

— Это комплекс каменоломен на том берегу реки. Ходят слухи, будто наши Съяны и они где-то под землей соединяются трубой. Но это вранье все, я этому не верю.

— Выходит, Славин все же был знаком с подземельем? Наверное, он и повел гуда девушек. Вряд ли бы они без него на такое осмелились.

Новосельский глянул на Катю. И ничего не сказал.

— Но как же вышло, что они там заблудились? Он молча пожал плечами.

— Я слыхала, в этой «Пчеле», — Катя оглядела пустой бар, — в тот вечер была какая-то вечеринка по случаю Вальпургиевой ночи. — Она задержала взгляд на пауке над барной стойкой. Новосельский снова пожал плечами.

— Ах да, тебя же не было в городе, Антон. — Она лучезарно улыбнулась, опрокинула пустую кофейную чашку, словно гадая на кофейной гуще — А в милиции, если снова ринешься наводить справки, тебя, учти, непременно спросят: а где вы были, молодой человек, в ночь с тридцатого апреля на первое мая?

Он криво усмехнулся.

— Кофе ничего, крепкий. Тебя, Екатерина, до станции подвезти?

— Нет, спасибо. — Катя придала лицу самое легкомысленное выражение, сдернула со стола сумочку — Я у вас тут немножко погощу. Занятный городок. Радушные, гостеприимные жители, галантные молодые люди, светские развлечения в Вальпургиеву ночь, поля для гольфа... Антон, а здесь бывают дискотеки?

— По пятницам, субботам и воскресеньям.

— Ну, значит, еще увидимся. За кофе — гран мерси. Ариведерчи.

Глава 8

«СМЕРТЬ НАСТУПИЛА ПРИМЕРНО В...»

В этот Спас-Испольск (глаза б на него не глядели!) начальник отдела убийств Никита Колосов отправился, что называется, из-под палки: по категорическому приказу вышестоящего руководства. Еще накануне заниматься найденным там жмуриком и поднявшейся после его обнаружения бузой он для себя лично не планировал. У отдела убийств и так забот хватало: три дня назад было наконец-то (после долгих, ох каких долгих мытарств) раскрыто тройное убийство азербайджанцев в Балашихе. Один из подозреваемых — трижды судимый, совершивший свой последний побег из СИЗО Петропавловска-Камчатского, — уже сидел в камере следственного изолятора. Полным ходом шла его детальная разработка. Рапорты негласных осведомителей каждый божий день ложились на стол начальника отдела убийств. Дело клеилось все сильнее, назревала необходимость откомандировать сотрудников розыска в Волгоградскую область для задержания остальных членов банды.

А тут на тебе — звонок шефа, приказ — и бросай все за здорово живешь, мчись в Спас-Испольск, на эту подмосковную Ривьеру, в царство охраняемых загородных вилл, пятизвездочных отелей, домов отдыха ВИП, бань, саун, тихих фешенебельных ресторанов, теннисных кортов и полей для гольфа.

За два последних года, насколько Колосову было известно, в этом районе не произошло ничего серьезного. И это было великой редкостью для Подмосковья. Правда, все же и там случались неприятные кровянки. Одно убийство там так и осталось нераскрытым, но в остальном всю криминальную картинку составляла обычная, набившая оскомину «противоправная деятельность на почве неумеренного потребления алкоголя». Правда, в Спас-Испольске время от времени появлялась и наркота, и даже в очень крупных размерах. Но с этим Пылесос боролся нещадно.

Пылесос — было прозвище капитана милиции Аркадия Лизунова, данное ему еще сослуживцами по сводному отряду, принимавшему участие в чеченской кампании. Лизунов на войне был бойцом и командиром храбрым. А иногда безрассудно, патологически бесстрашным. И там, на войне, считался сторонником «повальных антитеррористических мероприятий». «Повальный» метод он с успехом начал применять и в родном Спас-Испольске, где в свои двадцать девять стал начальником криминальной милиции и даже изредка по праздникам исполнял роль начальника ОВД.

То, что в служебном ареале беспощадного к врагам правопорядка Пылесоса внезапно нарисовался криминальный труп, да еще с каким-то нехорошим душком, было делом необычным. А то, что высокое начальство на этот раз не полагалось полностью на рвение и профессиональное чутье Пылесоса, срывало, вопреки логике и здравому смыслу, Колосова с уже почти завершенной операции и бросало в район «на усиление», — было необычным втройне.

Скупые подробности обнаружения трупа Никита узнал еще накануне по телефону от самого Лизунова. То, что на тело буквально наткнулись в процессе мероприятий по поиску жертв несчастного случая, Лизунов сообщил крайне неохотно. Колосов не очень-то и понял сначала, отчего эту поисковую операцию стали вдруг снова проводить спустя месяц после ЧП. Лизунов уклончиво объяснил, что, мол, обнаружена важная улика, которую он как руководитель ОВД просто не мог оставить без внимания.

Ну улика и улика, черт с ней. Никита сейчас неотрывно думал о том, что сидящий в изоляторе бандюга, подозреваемый в тройном убийстве, через пару дней должен быть этапирован в Матросскую тишину, а там организовать с ним квалифицированную агентурную работу будет крайне затруднительно, поэтому разработка его кровь из носу, а должны быть хоть какие-то положительные результаты уже сейчас, а для этого он, Колосов, должен незамедлительно вернуться в главк, потому что...

С Лизуновым они договорились встретиться в десять утра во дворе городского морга при местной центральной районной больнице. Неопознанный труп привезли туда на судебно-медицинскую экспертизу. Однако во дворе морга, куда Колосов, ругаясь на чем свет стоит, подрулил на своей «девятке» с королевской точностью ровно в десять ноль-ноль, его уже ждали не одна, а две машины: старая отделовская «Волга» — Лизунова, а также...

Эту пижонистую тачку Колосов узнал бы из миллиона. Темно-вишневый «мерс» — краса и гордость РУБОПа. На «мерсе» выезжали рубоповцы только на особо значимые дела, специально чтобы пустить пыль в глаза неимущим коллегам из параллельной структуры.

Сейчас на капот «Мерседеса» небрежно облокотилась хорошо известная Колосову личность — начальник спецотдела "А" Геннадий Обухов. Он снисходительно наблюдал, как Никита вылезает из своей пыльной, местами уже битой черной «девятки».

— Салют, — Обухов щурился. — Гляжу, друг ситный, и тебя руководство сюда засандалило.

Обухов — фатально красивый тридцатитрехлетний, загорелый, с легким намеком на склонность к пивной полноте брюнет — в общении с коллегами из параллельной структуры всегда с места в карьер брал неформальный стиль: ситный друг, засандалить, офигительно, я торчу...

Всем в управлении было известно: они с Колосовым друг друга просто не переваривали. Когда судьба сводила их по какому-то делу вместе, получалось мало что хорошего, светлого, приемлемого для подражания в профессиональном плане. Однако имелись качества, которые оба скрепя сердце довольно высоко ценили друг в друге: Обухов в Колосове — настойчивость и адскую работоспособность. Никита в начальнике спецотдела "А" — архиинформированность, как он сердито ворчал — «всезнайство».

— Ты тут еще зачем? — с ходу, прямо с нелюбезности начал Колосов. — Аркадий, зачем он тут? — обернулся он к Лизунову.

Тот стоял с самым невинным видом: мол, моя хата с краю. Надо отметить, что в чисто мужской уголовно-розыскной стихии Лизунов-Пылесос вел себя совсем не так заносчиво, как три дня назад в обществе Кати.

«Главное не перечить и не сталкивать их лбами» — эти «не» он с самого утра повторял про себя как молитву. Пылесосу нужны были позарез оба — и Колосов, и Обухов. Нужны были для успеха дела, чтобы этот так некстати свалившийся на голову жмурик не стал еще одним висяком и не испортил бы полугодовую отчетность, весьма и весьма приличную по сравнению с Москвой и другими районами.

— Потише, потише, раскудахтался, — Обухов снисходительно потрепал Колосова по плечу. — Кому из нас, друг ситный, бесславно делать отсюда ноги, это мы еще поглядим. Дело-то, кажется, наше, и дело, сдается мне, в шляпе. В моей, Никита. — И тут он тоже обернулся к Лизунову и подмигнул, словно жулик-футболист во время матча подкупленному судье.

Лизунов сразу же весь остро обратился в слух. Дело в том, что прямо на месте неопознанный труп был отдактилоскопирован. И по результатам дактилоскопии сразу же были запрошены банки данных как уголовного розыска, так и РУБОПа. И вот, если, конечно, Генка Обухов не валяет ваньку и не набивает себе цену, то значит...

— Друзья мои, я вас приглашаю обоих... туда — Лизунов гостеприимно ткнул в сторону морга — Там нас уже патологоанатом заждался, и вообще... Никит, сигареты есть? А то я свои в машине оставил. Спасибо... Гена, дай-ка огоньку.

В анатомическом зале, заново отремонтированном и оборудованном, работал новый японский кондиционер. У Колосова сразу же заледенела спина — климат был как в Арктике. За все годы работы в розыске японский кондишн в провинциальном морге он видел впервые. Это была крошечная деталь, но и она уже свидетельствовала о том, что Спас-Испольск действительно разительно отличается от других районов области, которые по долгу службы он изъездил вдоль и поперек.

Труп сиротливо лежал на оцинкованном столе Труп как труп — синий голый мужик, густо обросший черной растительностью в интимных местах. На шее поблескивала массивная золотая цепочка, испачканная спереди чем-то бурым.

— Ну, прошу к нашему шалашу, — Обухов кивнул Колосову. — Давай начинай ликбез. Ты ж у нас дедуктивная звезда в своем роде. Начинай. Или что, сначала овациями разразимся?

Никита только глянул на него: не хватало тут еще кривляться друг перед другом, состязаясь в...

Но чисто из спортивного интереса он просто не мог не принять вызова от параллельной структуры.

— Ну что ж, перед нами потерпевший — мужчина возраста примерно 35-40 лет, нормального телосложения, славянской внешности, рост около 175 см, с довольно слабо развитой мускулатурой, склонный к ожирению. — Колосов наклонился над трупом, ощупал окоченевшее лицо, приподнял верхнюю губу. — На верхней челюсти справа новые золотые коронки, волосы темные, натуральные, неокрашенные, недавно побывал в парикмахерской. Из имеющихся на теле видимых повреждений. — тут он покосился на стоящего напротив патологоанатома, — на шее слева колото-резаная рана длиной около трех сантиметров, причиненная холодным оружием в виде ножа, стилета или кинжала. Вторая колото-резаная рана аналогичного вида в левой половине грудной клетки в области сердца. На внешней стороне правого бедра потерпевшего — кровоподтек диаметром около восьми сантиметров, аналогичный ему кровоподтек круглой формы на брюшной полости. Из особых примет, — он поднял негнущуюся руку трупа, — родинка-папиллома над правым соском, на левом предплечье наколка-аббревиатура: «М И. Р.» — возможно, «Меня исправит расстрел».

— Я добавлю, что причиной смерти явилось проникающее ранение в область сердца с повреждением левого желудочка Первая же ножевая рана, нанесенная потерпевшему в область сонной артерии, тоже вполне могла стать причиной смерти, если бы второго удара не последовало. Давность наступления смерти — около двух с половиной суток, — лаконично подытожил патологоанатом. — Он был убит где-то между полуночью и тремя часами.

— Недурно, — промурлыкал Обухов. — Вполне исчерпывающая информация, а? — Он обворожительно улыбнулся Лизунову, патологоанатому и Колосову — Вот что значит быть отличником боевой и политической, пардон, учебной подготовки. — Он брезгливо осмотрел труп. — Ну а теперь разрешите дополнить и мне. Дата рождения потерпевшего 22 мая 1958 года, место рождения — город Тула, образование среднетехническое, судимости — увы, ни одной, однако трижды привлекался к уголовной ответственности, находясь во время следствия под арестом, в 1995, 1996 и 1998 годах, статьи рэкет и вымогательство. Однако все три раза уголовное преследование прекращалось за недостаточностью улик Прописан по адресу: Павловский Посад, улица Ленина, 17, но фактически в последнее время проживал' Москва, гостиничный комплекс «Заря», номера 346, 394 и 395 Официальное место работы — старший референт указанного гостиничного комплекса, старший референт службы безопасности. По официальному месту работы числился и получал зарплату, с которой и платил вполне легально налог. Имел еще несколько неофициальных источников дохода, с которых, естественно (дурачок он, что ли?), налогов не платил. Последний раз попал в поле зрения регионального управления по борьбе с организованной преступностью в июле прошлого года в связи с его причастностью к деятельности организованной преступной группировки Баюнова — Полторанина.

— Фамилия потерпевшего? — спросил Лизунов тихо, восхищенно, подавленно.

— Клыков Петр Анатольевич, — Обухов произнес это тоном дешевого ярмарочного фокусника. — Ласты склеил, Петя, ну земля тебе пухом, бедняжка.

— Вот что значит мощная, исчерпывающе подробная картотека, — завистливо сказал Лизунов — То-то мы смотрим, не местный, не живет здесь Своих-то, кто под Витьку Баюна прогнулся, мы всех как облупленных знаем.

— Внутриутробная разборка, — констатировал Обухов безапелляционным тоном. — Они привезли его туда на машине, прирезали как барана и сбросили с моста. Эти кровоподтеки на ноге и животе как раз и могли появиться при падении с высоты — Он лучезарно улыбнулся судмедэксперту, словно приглашая его в сообщники.

Глава 9

ОБРЫВКИ

По вымощенной плиткой садовой дорожке шустро катил игрушечный миникар. Пыхтя и бибикая при каждом удачном повороте, его руль самозабвенно крутил белобрысый пятилетний мальчуган Впереди игрушечной машины, медленно пятясь, шел высокий охранник в черной униформе с серебряными нашивками — отличительными знаками службы безопасности Центра отдыха и развлечений «Сосновый бор».

И малыш и охранник находились в южной части паркового комплекса, где на специально отведенной и особо охраняемой, огороженной территории были выстроены бунгало класса люкс для тех отдыхающих, кто имел средства снимать в «Сосновом бору» не отдельные номера, а целые многокомнатные коттеджи с обслугой и охраной.

Здание бунгало виднелось за куртинами сирени: двухэтажный просторный дом с черепичной крышей, камином, кирпичной верандой, спутниковой антенной, зеркальным бельэтажем и выложенным итальянским мрамором бассейном с подогревом.

На веранде за накрытым к завтраку столом сидели мужчина лет сорока пяти — плотный, смуглый, уже начинающий седеть — и женщина за семьдесят, но подтянутая, спортивная, с крашеными черными волосами, собранными на затылке в пучок. Она наливала чай из белого фарфорового чайника, добавляя себе по вкусу в чашку сахар и молоко.

— Пожалуйста, позови его. Достаточно порезвился, как бы не переутомился, — сказала она негромко, тревожно следя взглядом за ребенком.

Мужчина отложил в сторону газету, которую лениво просматривал. Угрюмое лицо его просветлело — он тоже теперь следил за ребенком.

— Эй, штурман, а не пора ли заворачивать в гараж? — крикнул он весело, хрипловато. — Не пора подзаправиться?

Мальчик круто развернул машину, с ходу въехав в клумбу огненно-желтых настурций, выскочил из кабины, увернулся от рук охранника, который сделал вид, что хочет поймать его. Подскакивая на ходу, вприпрыжку, мальчик по дорожке обогнул бассейн, взмыл по ступенькам и с разбега прыгнул прямо в руки мужчины.

— Не устал, командир? — спросил тот, бережно обнимая щуплое детское тельце.

— Не-а, — мальчишка зарылся лицом в отцовскую шею. — А купаться после завтрака будем?

— Когда солнце посильнее согреет воду. Ну-ка, за стол марш! Пора завтракать, — строго и нежно сказала пожилая женщина.

— Не хочу я завтракать, ба! — Голосок у мальчишки был задорный и писклявый.

— Надо, штурман. — Мужчина, как куклу, обнес его вокруг стола и усадил на стул. — Что доктор сказал, помнишь? Надо кушать, если хочешь быть здоровым, сильным, как Арнольд Шварценеггер, и никогда больше не болеть.

— Я не болею, я здоров. — Мальчик окинул глазами стол и потянулся за сдобной булочкой.

Охранник тем временем поднял игрушечную машину и отнес ее куда-то за кусты сирени. Через минуту он снова появился на дорожке, приблизился к веранде:

— Виктор Палыч, там с главного входа передали: некто по фамилии Груэр приехал, говорит, к вам вроде бы, — произнес он. — Пропустить?

— Пропустите. Пусть проводят его в дом. Скажите, мы будем через четверть часа — только вот мой сын позавтракает.

Мужчина смотрел на ребенка. Тот нехотя ковырял в своей тарелке омлет. Минуту назад оживленный и веселый, теперь за столом малыш как-то сразу сник, поскучнел. Было заметно, насколько он бледен, худ, тщедушен.

— И где ты только опять откопал этого экстрасенса, Виктор? — поморщилась женщина. — Герман Груэр — это у него настоящее имя или псевдоним?

— Псевдоним. У них у всех псевдонимы, мама.

— Ну, типичный шарлатан.

— Вы же отлично знаете, мама, что сказали нам о Шурке нешарлатаны. — Мужчина глянул на сына, быстро отвел глаза.

— Но... Впрочем, как знаешь. Только, позволь, я буду присутствовать на сеансе.

— Как пожелаете, мама. — Мужчина отодвинул чашку с недопитым кофе, встал, обогнул стол, склонился над сыном. — Ну что, командир, как дела?

Мальчик поднял голову, глянул на отца.

— Совсем ты у меня ничего не ешь. Плохо себя чувствуешь? Болит что-нибудь?

— Нет. — Мальчик вздохнул, взял отца за руку. — Просто не хочу я. А что, еще один доктор приехал?

— Да. Это очень хороший доктор. Шура, а голова не кружится? Может быть, не стоило столько бегать, а?

— Ничего, нормально. — Мальчик сполз со стула. — А он не заберет меня снова в больницу?

— Нет.

— Ты и в прошлый раз так говорил, а меня забрали.

— В прошлый раз так нужно было. А сейчас.. — Мужчина обнял ребенка, поднял его, легко, как перышко, подкинул и усадил к себе на плечо. — Никто тебя от нас не заберет. Обещаю. Мама, позвоните в главный корпус администратору, скажите, пусть Груэру предоставят номер. Я все оплачу, — сказал он женщине и обернулся к сыну:

— Ну что, айда? Как ракета на Марс стартует? Время пошло, внимание...

В эту секунду зазвонил мобильный телефон, лежавший на столе рядом с чайным прибором. Мужчина мгновение колебался — отвечать на звонок или нет. Потом взял телефон.

— Да, алло.

— Слушай, Баюн, такое дело... — В трубке раздался низкий осторожный мужской голос. — Они его нашли.

— Подожди секунду. — Мужчина осторожно спустил на землю ребенка. — Где? — спросил он в трубку.

— На дороге возле Александровки, точнее, за ней, под мостом. Мне человек верный в больнице сказал: сейчас вскрытие идет.

— Узнай, как он умер, и сообщи. — Мужчина смотрел на белоснежную скатерть стола. — Позвонишь мне после двенадцати, сейчас я занят.

— Понял. А что ребятам сказать?

— Ничего пока.

— Баюн, они того... Разговоры тут разные ненужные уже пошли... Он ведь, ты знаешь, авторитетом пользовался. Некоторые говорят, ты просто погорячился, и зря, потому что...

— Наплевать на их болтовню. Я сказал, я занят! Позвонишь мне после двенадцати. Все.

Мужчина со злостью отключил мобильный, швырнул его на плетеное кресло. Встретился взглядом с женщиной. Она отвела глаза, вздохнула. Он наклонился к сыну, потрепал его по льняному затылку и за руку повел в дом.

* * *

— Знаешь, а мы все здесь чего-то такого ждали. — Варвара Краснова, присев перед стеллажом у сейфа, искала бланки для допросов.

Очередной свидетель запаздывал. И они с Катей, пользуясь минутой, продолжали обсуждать вчерашние события.

После спонтанного знакомства с Антоном Новосельским Катя вернулась в отдел. Вкратце изложила Красновой новости, затем отправилась в экспертное отделение. Вечером дома у Красновой они снова и снова возвращались к происшедшему. Гадали, кем же мог быть убитый. Варя достала из сумки новенький ключ, сказав, что это для Кати:

— У нас с тобой график работы разный, золотце. Это я с девяти до шести в кабинете парюсь. А ты — волчок, которого ноги кормят. Командировочный волчок, вольная птичка. Так что со вторым ключом и тебе и мне удобнее будет.

Вечером же Катя наконец встретилась с Вариной дочкой Катей Маленькой, вернувшейся от бабушки. Первый же заданный вопрос был: когда снова в зоопарк? Второй: а когда приедет дядя Вадик?

Катя ответила ребенку максимально правдиво: в зоопарк — когда пожелаешь, только мигни. А насчет Вадика...

Ненаглядному мужу и господину Вадиму Кравченко уже сообщили через турфирму телефоны, по которым он мог разыскать жену (телефоны отдела и квартиры Красновой). Но Кравченко до сих пор не звонил. Не звонил и Мещерский, что было весьма удивительно. На душе у Кати скребли кошки.

— Ты хочешь сказать: после исчезновения ребят вы все здесь в отделе ждали... убийства? — Катя, чтобы не сидеть сложа руки и чем-то помочь приятельнице, старательно составляла опись в пухлом уголовном деле.

— Не то чтобы наверняка ждали именно убийства, но... Знаешь, когда стало ясно, что среди пропавших дочь Островских... Ведь сначала здесь никто не удивился тому, что этим делом плотно занимался РУБОП. Это потом уже, когда «Жигули» нашли, заговорили насчет каменоломен, а в первое время Катя внимательно слушала Краснову: та сейчас сама себе противоречила. Еще сутки назад она говорила: это трагический несчастный случай.

«Типично женский подход к фактам», — подумала Катя, а вслух спросила:

— Этот ваш Кероян ничего мне толком не рассказал о пропавших — кто они, из каких семей. Только назвал их фамилии. Ну честно, Варечка, ты о ком-нибудь из них что-нибудь знаешь?

— Когда ты сюда ехала, еврокомплекс видела у реки? Это «Сосновый бор». Комплекс отдыха и развлечений ВИП. Уже два года как открылся. — Варя вздохнула. — Загородный отель пять звезд. Стандартный номер, говорят, бог знает сколько стоит. А есть и президентские люксы, и отдельные коттеджи. Все это можно снять хоть на целое лето. Яхт-клуб, рестораны, бар, боулинг, конные прогулки, два бассейна — уже в центре развлечений при комплексе. Можно пользоваться всем этим за плату, даже не проживая в отеле. Только плата довольно высокая Есть там и фитнесс-клуб. Зверски дорогой, мне не по карману Я в городской хожу при нашем стадионе. А к чему я все тебе рассказываю... Отец Веры Островских — один из совладельцев «Соснового бора». Он наш, здешний. Насколько я знаю, долго работал сначала в горкоме, потом в райисполкоме, это давно, еще до перестройки. Партийно-хозяйственная номенклатура. Потом ушел в бизнес, ну и дела пошли. Шесть лет назад начали этот комплекс строить. Эго его детище. В городе сразу рабочие места появились. Особенно для молодежи. В Москву наши почти перестали ездить. Там, в комплексе, говорят, весь персонал обслуживающий из местных. Островских даже школу менеджмента гостиничного открыл. У меня приятельница там учится.

— А Кероян мне ничего не сказал! — Катя уже злилась и на оперуполномоченного, и на Варю за компанию. Конспираторы!

— Ты же из управления приехала. Мы думали, там все давно известно.

Катя вздохнула: вот так всегда. В маленьких подмосковных городах считают, что приехавшие из Москвы знают все досконально о местных знаменитостях.

— Островских, значит, и живет тут у вас в городе? — спросила она, стараясь ничем не выдать своего раздражения.

— Да. И довольно давно, я же говорю — он что-то вроде здешнего непотопляемого авианосца. При всякой власти на плаву. Одновременно с «Сосновым бором» он себе дом построил загородный Говорят, у него и в Москве несколько квартир, в последнее время он в столице больше жил. Ну и понятно, когда единственная дочь такого человека бесследно исчезает, то...

— Но вместе с этой Верой Островских пропали еще двое — Славин и Коровина Мария.

— О парне ничего не знаю. С Коровиной лично я не встречалась, но... — Краснова порылась в сумочке, достала пластиковую карточку. — Это пропуск в наш фитнесс-клуб. После несчастного случая девчонки, с которыми я в группе шейпинга, говорили, что Коровина зимой клуб тоже посещала, занималась у Заварзиной Оксаны. Можешь ее разыскать, если она, конечно, не в отпуске. Только зануда она страшная. Кичится тем, что бывшая балерина, а сама дура набитая. Я у нее из группы через три занятия деру дала.

* * *

...По дороге на городской стадион Катя размышляла о том, насколько экстремальные обстоятельства изменяют отношение людей к целому ряду событий и фактов. Пример яркий и наглядный — Варвара. Об исчезнувших ей было все же кое-что известно. Но, решив про себя, что это несчастный случай, она даже не потрудилась ничего вспомнить. И вот потребовалось новое ЧП, да какое — убийство! — чтобы у дражайшей Варечки развязался язык.

«А разве убийство этого неизвестного и исчезновение ребят как-то связаны? Стоп! — Катя сама себя резко оборвала. — Конечно, не связаны. Мало ли что могло здесь еще произойти. Нельзя же все валить в одну кучу и...»

«Знаешь, мы все здесь чего-то такого ждали», — вспомнила она Варино туманное замечание и снова ощутила смутное беспокойство. Ей показалось: она тщетно пытается поймать какие-то призрачные обрывки, соединить несоединимое... Пока несоединимое...

Катя остановилась, огляделась: парк имени Чернышевского (как везде в провинции, здесь любили пышные литературные имена) примыкал к городскому стадиону «Звезда». Она стояла посреди центральной аллеи. Подошла к скамейке, села.

Итак, обрывки... Что же она узнала о событиях в Спас-Испольске за эти дни? Катя с усталым любопытством наблюдала, как у ее ног суетятся, чирикают воробьи, косятся, не даст ли чего эта особа, так энергично спешившая куда-то по аллее и вдруг впавшая в неожиданное оцепенение на парковой скамейке?

Обрывки... Чего-то... Чего только? Впечатления от дней, проведенных здесь. Какие же они, эти первые впечатления? Катя закрыла глаза. Увидела: милиционеры, сгрудившиеся над тесной ямой на поле за бензоколонкой, пожарное ведро, до краев полное глинистой воды, — затопленный вход в каменоломни, и другой вход — под корнями поваленной ели, откуда с такими усилиями выбирались спелеологи. Залитые кровью (чьей? Славина?) клочья рубашки, покрытое бисеринками пота, измазанное глиной лицо Гордеевой. («Боже, как же я ее там не узнала? — Катя почувствовала, как сердце ее чуть не подпрыгнуло в груди. — Ведь это же она, она там лежала на поляне голая, слушала музыку, загорала. Она швырнула венок. Как же я ее не узнала?») Напряженное, настороженное лицо Новосельского, когда он пытался выудить у «заезжей корреспондентки» информацию, тот отвратительный пластмассовый паук над барной стойкой «Пчелы», безжизненное тело мертвого незнакомца под мостом.

«У него две глубокие, проникающие ножевые раны — в горло и в грудь», — Катя снова слышала голос эксперта и негромкий меланхоличный голос Керояна: «Это не Славин»... и... Словно из какого-то тумана выплыло лицо другого незнакомца — того мужчины, приехавшего на джипе в лагерь спасателей. Лицо живое, но тоже странно безжизненное — застывшая маска отчаяния и фанатичной надежды. Надежды черной, без единого проблеска солнца, как тот подземный мрак в глубине входа в Съяны.

«А ведь это и был Островских, — осенило Катю. — Я видела его у спасателей. И в отдел он перед этим заезжал, видимо, справлялся, нет ли новостей. Он уже не надеется, что их найдут живыми. Он хочет отыскать тело дочери, чтобы похоронить. Вот и Новосельский на это же намекал. Но ведь они уже похоронены. Раз они там, под землей, они уже ей преданы».

Катя спугнула воробьев. Встала. Через пять минут она уже входила в пустой, гулкий вестибюль административного корпуса стадиона «Звезда». Охраннику она сунула под нос удостоверение редакции «Подмосковного вестника». Предприятие могло провалиться с самого начала, если бы некая «зануда» Заварзина оказалась по случаю лета в отпуске, но...

Тоненькая как былинка, смахивающая одновременно на стрекозу и муравья девушка ангельского вида, одетая в темно-синее спортивное трико и газовую юбочку, столкнулась с Катей в дверях небольшого спортзала у секции тренажеров. Белобрысое, гладко причесанное, хрупкое, кроткое и малокровное создание явно из балетных, в обществе которого Катя сразу же ощутила себя громоздкой, как Девушка с веслом.

— Оксану Заварзину где я могу увидеть, простите?

— Это я. Вы на запись в группу?

— Нет.

Балетное создание сразу же равнодушно повернулось к Кате спиной. Катя увидела себя отраженной в сплошном зеркале, закрывающем стену спортзала.

— Я не по поводу аэробики к вам, а совсем по другому делу.

— По какому? Вы кто? — Балетное создание проявило слабый интерес.

Катя показала удостоверение редакции «Подмосковного вестника».

Нежная, сладкая улыбка сразу же засияла на лице Заварзиной. Она снова стала сама любезность.

— Вы хотите о нас написать?

— Да. Готовлю статью о центрах молодежного досуга в Подмосковье. — Катя лгала светло и правдиво. Она в который раз убеждалась, как срабатывает старое правило: люди — сначала сама черствость и нелюбезность — при слове «пресса» становятся донельзя словоохотливыми и общительными.

— Вы давно здесь преподаете, Оксана?

— Больше четырех лет. Очень, очень люблю свою работу!

— Раньше, наверное, спортом профессионально занимались?

— В детстве была художественной гимнасткой. Потом поступила в балетно-хореографическое училище.

— У вас в группе много женщин занимается?

— Обычно пятнадцать-двадцать человек. Да вы присаживайтесь, — Заварзина гостеприимно указала на деревянную скамью у зеркала. — Сейчас, правда, лето, не сезон, все разъехались. Зимой будет наплыв желающих позаниматься, обрести нужную форму.

— Тут у вас, я слышала, есть еще один фитнесс-центр. В «Сосновом бору».

— Там жуткие цены. Грабительство сплошное.

— Да, я понимаю, у вас все гораздо доступнее, — Катя одобрительно закивала. — Ну и кто же ваши ученики? Возраст какой?

— Самый разный: и молодежь, и средний возраст, и даже дамы за пятьдесят, кто форму хочет приличную сохранить. До гроба.

Катя усмехнулась.

— Но молодежи все же больше?

— Ну конечно, — Заварзина тоже улыбнулась, пристально следя, как Катя старательно конспектирует ее слова в своем блокноте. — А фотографии будут делать?

— Из редакции приедет фотограф. Вы мне дадите свои координаты, чтобы он мог с вами созвониться, когда вам это было бы удобно? Знаете, — осторожно продолжила Катя, — ведь вашим клубом у нас в редакции уже интересовались.

— Неужели? Но к нам никто не приезжал от вас, вы первая. А в связи с чем же?

— У вас в городе ребята пропали месяц назад на майские праздники. Так вот, говорили, что одна из пропавших, некая Мария Коровина, занималась в вашей группе. Я вот только забыла — шейпингом или аэробикой?

Заварзина плавно поднялась, кошачьим шагом направилась к зеркалу, повернулась, приняла картинно-грациозную позу.

— Что же вы молчите, Оксана? — терпеливо спросила Катя. — Ведь это так?

— Когда будет опубликована статья?

— Недели через две-три. «Подмосковный вестник» выходит по субботам.

— А какие гарантии, что ты тиснешь положительную статью о нашем клубе с упоминанием моей фамилии? — В голосочке балетного создания тускло звякнул медный колокольчик.

«Зануда», — мысленно согласилась с Красновой Катя.

— Гарантии? Вот телефон редакции, главного редактора, ответсека. Обещаю тебе статью. — Катя усмехнулась: боже, как быстро в этом городке все переходят на «ты». — Похвалю тебя и твой танцкласс. Ну а если статья не выйдет, позвонишь редактору, закатишь скандал.

— А он меня пошлет куда подальше. Знаю я вас, журналюг. — Заварзина колебалась. Но, видимо, наладить контакты с прессой очень хотелось, тщеславие пересиливало. — Ну ладно, может, хоть в связи с Машкой Коровиной упомянешь наше заведеньице. Так что тебе о ней узнать нужно?

— Как долго Коровина у тебя занималась?

— С января по конец марта, а взяла полугодовой абонемент.

— А где она работала?

— В «Сосновом бору». Кем, не знаю, но получала неплохо, в долларах. Как валютная шлюха.

— То есть?

Заварзина прищурилась.

— Вот так сорвется с языка, а ты и напишешь потом с подлинными цитатами. А у нас городок с ноготок. Родственнички Машкины по судам затаскают. Ладно, это я так, к слову.

— Но в «Сосновом бору» свой фитнесс-центр.

— Персоналу соваться во все их развлекательные, оздоровительные заведения строго запрещено. К тому же у нас дешевле. И вообще, сдается мне, она нам и этих бабок не платила. Быковский ей за пять пальцев на ладони абонемент устроил.

— Кто такой Быковский?

— Наш администратор. Только о нем не смей!! Иначе я места лишусь. — Балетное создание не на шутку встревожилось. Видно было, что в пылу женского задора она выболтала нечто такое, чего никак нельзя говорить, тем более журналисту.

— Хорошо, о нем не упомяну, — покладисто согласилась Катя. — Но если прояснишь, что между ними было.

— Что было? Спали они. Как же еще, если он ей абонемент оплатил?

— А со Славиным она... Знаешь Славина, то есть знала?

— Андрюшечку-кассира? В одной школе учились, — Заварзина усмехнулась. — Он в финансовом учился, в одной электричке в Москву четыре года мотались. А потом он в банк пролез. Устроили его ради мамочкиной памяти. Нет, Андрюшечку я тут ни разу с Буренкой Мэри не встречала. Бык был, что греха таить? Андрюшечки не было.

Катя опустила глаза. В тихом, нежном и певучем тоне Заварзиной змеилась такая ядовитая злоба, что Кате стало не по себе.

— А что, Коровина красивая была, да? — спросила она напрямик.

— Кто?!

— Буренка Мэри.

— Ноги из ушей. Стилизовалась вовсю под Мэрилин. Красилась нещадно.

— Ясно. О том, что с ней произошло, у тебя лично никаких соображений?

— Какие это могут быть у меня соображения?

— В вашей «Пчеле» наркоту достать можно?

— Она такая же моя, как и твоя... Все можно. Только плати Быку зеленые.

— То есть? Быковский же, ты говоришь, здешний администратор.

— И здешний, и тамошний... Он у нас на все руки бизнес крутит. Секция восточных единоборств здесь у нас, сауна-люкс, «Пчела» на Садовой, бар на шоссе у гольф-клуба.

— Может быть, они жили с ним вместе? Квартиру снимали?

— Нет, насколько я знаю, вместе они не жили. Коровина дома жила с матерью и Лялькой, сестрой. Могла по своему заработку себе отдельную снять — не снимала. Деньги копила в чулке: на квартиру собственную. Но в принципе, тем, кто в «Бору» работает, зачем хатка? Трахаться и так каждую ночь тащат на пятизвездочном матрасе.

— А Вера Островских сюда вместе с ней не приходила?

Заварзина колюче усмехнулась:

— Ну, этой у нас делать просто нечего.

Тон был странным. Тогда Катя решила: Островских — дочь богатого владельца «Соснового бора» — вряд ли станет посетительницей какого-то второразрядного спортклуба, но...

— Как-нибудь адрес Коровиной узнать можно?

— У меня членская карточка ее, кажется, хранится, сейчас гляну... Карточки — это чтобы счет посылать, если клиентки что-то сверх абонемента возьмут.

— А что здесь сверх абонемента?

— Массаж, — весьма двусмысленно ответила Заварзина.

Потом Катя наблюдала, как она роется в столе в своей раздевалке.

— Вот, у меня тут записано: Садовая, 13, квартира 48. Только имей в виду, мать у нее того, вроде помешалась. С горя немножко крыша поехала. Полегче там с ней, а то знаю я вас, как фокстерьеры налетаете.

Катя смотрела на Заварзину. Кто бы говорил... Нет, все же, как Кравченко изрекает: чудные существа — бабы. Коровину готова с грязью смешать, а о ее матери печется...

* * *

Этот разговор оставил привкус ржавчины и пыли. Покинув стремглав стены «Звезды», Катя направилась к ближайшему ларьку «Мороженое», где купила две порции вишневого шербета. Заесть, к черту, эту зануду!

Поглощая мороженое, она уходила все дальше и дальше от стадиона и думала о том, как это Варька Краснова сумела вынести такую особу целых три занятия и не сбежала куда глаза глядят с самого первого?

«Нет, странно все же, — размышляла она. — В чем причина такой ее злобы на Коровину? Ведь встречались они вроде бы лишь в клубе на занятиях. Их связывали чисто деловые отношения — тренер и клиентка. Откуда же такой яд? Нет, что-то тут не так».

Однако она и не подозревала, что впереди ее ожидает еще более странный разговор.

Дом, где проживала Коровина, оказался в самом конце Садовой улицы, в квартале от «Пчелы». Облупленная пятиэтажка из серого кирпича. Зеленые пластмассовые балконы, запах кошек на лестнице, полное отсутствие лифта и помятая железная дверь со сломанным кодовым замком.

На скамейке перед подъездом дежурил грустный алкоголик. Катя поинтересовалась, на каком этаже квартира 48. Алкоголик ответил — на последнем — и галантно предложил «сопроводить». Катя, к которой постепенно начинало возвращаться прежнее бодрое настроение, погрозила ему пальцем.

На пятом этаже было всего две двери и лестница на чердак Из-за двери под номером 48 доносилась музыка: пел мужской церковный хор.

Катя позвонила. Тихо все, только хор грянул громче, словно прибавили звук в телевизоре или приемнике. Она снова настойчиво позвонила, постучала кулаком в дверь.

Шаги. Замерли, словно там, за дверью, кто-то застыл в нерешительности.

— Откройте, пожалуйста! — Катя снова нажала кнопку звонка.

— Кто там? Что вам нужно? — послышался испуганный женский голос.

— Я... — Катя чуть было не ляпнула про «корреспондентку», но вовремя спохватилась:

— Я подруга Машина — Катя. Из Москвы приехала. Вы ее мама?

— Какая еще Катя? — Дверь все же приоткрылась на цепочку. Катю разглядывали Протодиаконский бас выговаривал речитативом о покаянии и прощении грехов.

— Маша давно мне не звонила, а тут знакомые ребята сообщили: с ней несчастье, такой ужас. Я сразу приехала, хотела у вас узнать про все. — Катя говорила быстро, не давая женщине опомниться и захлопнуть дверь. — Я Катя. Неужели она вам обо мне не говорила? Мы познакомились в Москве год назад.

И тут произошло...

— Ну, конечно, Катенька! Проходите, я вспомнила... Она, дочечка моя... Конечно, говорила, я забыла, у меня с памятью что-то. Так вы к ней, к дочечке моей, приехали? А ее нет.

У Кати похолодело сердце. Такой реакции на свою ложь она не ожидала. Голос Коровиной — старшей дрожал. В крохотной прихожей было темно, она пока еще не видела ее лица. А пахло чем-то тяжелым, приторным. Катя только позже сообразила, что это ладан. Из комнаты лилось церковное пение.

— Проходите. — Женщина захлопнула дверь и подтолкнула Катю в комнату. В это время дверь другой комнаты открылась. На пороге стояла девочка лет двенадцати. Катя вспомнила: она уже видела эту девочку однажды. Та внимательно оглядела Катю, тяжело вздохнула, отступила в глубь комнаты и закрыла дверь.

— Извините, как ваше имя-отчество? — спросила Катя.

— Марина Брониславовна, — женщина обернулась. И Катя ее узнала. Та самая, что приезжала на джипе к спелеологам вместе с Островских и еще какой-то женщиной. Катя узнала и эти жидкие, крашенные перекисью волосы, изможденное лицо с запавшими заплаканными глазами.

— Так вы помните ее? Горюете о ней, дочечке моей? Скучаете?

Катя вздрогнула — полный отчаяния и... любопытства вопрос.

— Да, я потрясена... Это ужас, что с ней, с ними случилось. Ребята сказали, они заблудились в каменоломнях. Я подумала, может быть, надо чем-то помочь? Найти?

— Ее уже никто, никто не ищет.

— Нет, что вы, их ищут, — возразила Катя. — Поиски в каменоломнях ведутся, меня ребята знакомые на место возили. Там спасатели работают... — И тут Катя увидела источник церковных песнопений — старый кассетный магнитофон на подоконнике за шторой. А на полу, прилепленная прямо на паркет, стояла толстая восковая свеча, наполовину уже оплывшая.

Точно такую же свечу она увидела и на круглом обеденном столе, стоявшем в центре комнаты На нем в полном беспорядке лежали книги, какие-то квитанции, ворох фотографий. Тут магнитофон умолк, видимо, закончилась кассета.

— Марина Брониславовна, могу я чем-нибудь вам помочь? — спросила Катя.

Женщина оперлась на стол и зарыдала. Плечи ее тряслись.

— Дочечка моя ненаглядная, — сквозь всхлипы доносилось до Кати. — Дочечка, что же они с тобой сделали...

Катя в душе проклинала себя за этот обман.

— Очень, очень жаль Машу, — искренне сказала она. — Такая была веселая, красивая, такая хорошая подруга. Мы редко виделись в последнее время, только когда она в Москву приезжала...

— Тут у меня есть ее московские фотографии, — Коровина лихорадочно начала рыться в снимках — Она любила сниматься. Вот они на Красной площади, а вот на Манеже у фонтанов новых. Тут вас целая компания. Все молодые... Да вот и вы рядом с ней тут. Конечно, вы, как же это я вас сразу не узнала? Катя из Москвы, ну конечно же!

«Паранойя», — Катя смотрела на снимок, который Коровина тыкала ей чуть ли не под нос. У гостиницы «Москва» была действительно снята целая группа ребят и девушек. В центре — высокая длинноногая блондинка в красном сарафанчике-мини, с пышными светлыми волосами, кукольно облагороженными воздушной американской химией.

Коровина указывала в группу девушек на заднем плане, на какую-то шатенку, абсолютно непохожую на Катю, повторяя: «Ну, конечно же, как я могла забыть? Подружка из Москвы?» На обороте снимка крупным округлым почерком было выведено: «Мои любимые французики».

— Да, точно, это я, — Катя старалась не смотреть на Коровину. — Это мы снялись сразу после...

— Как экзамен последний на курсах французского сдали. С каким удовольствием она, дочечка моя, языком занималась. Иногда допоздна в Москве задерживалась, я уж на станцию ходила встречать А когда Андрюша на машине ее забирал.

— Славин? Андрей? Она нас знакомила, — Катя скорбно закивала. — Он ведь вместе с ней...

Тут Коровина снова зарыдала. Катя в ожидании, пока несчастная женщина немного успокоится, начала перебирать фотографии.

Мария, Маша, видимо, действительно любила сниматься. И все это были цветные фотографии последних лет. Вот полутемный зал ресторана — танц-пол. И Коровина в узком облегающем черном платье в обнимку с каким-то приземистым, похожим на боксера парнем. Снимки дикого отдыха в Геленджике: стайка голенастой загорелой молодежи на пирсе. И Коровина в белом купальнике-бикини снова в центре. Подмосковный берег реки на фоне соснового бора: рыбалка, шашлыки. Коровина и высокий, смуглый, коротко стриженный парень в тельняшке, показавшийся Кате смутно знакомым. Он обнимал девушку, и она прижималась к нему, смотря снизу вверх сияющими, радостными глазами.

Катя смотрела на снимок. Буренка Мэри... Да отсохнет змеиный язык той фитнесс-клубной зануды! Нет, Коровина была очень, очень милой, почти красавицей. И в красоте ее не было и тени вульгарности или вызова, как сначала представлялось Кате.

— Марина Брониславовна, а на этом снимке кто рядом с Машей?

Катя хотела спросить про парня, показавшегося ей знакомым, но вдруг...

Это был еще один цветной снимок: две девушки в обнимку на роскошном белом кожаном диване. На столике из темного стекла перед ними бутылка дорогого итальянского шампанского и три бокала.

Одна из девушек была Коровина, растрепанная, хохочущая, счастливая, в джинсах и белой футболке с оранжевым солнцем. Вторая же... Таких юных толстух было поискать. Девушка рядом с Коровиной — коротко подстриженная кудрявая брюнетка в стильных квадратных очочках в черной оправе — была чудовищно толстой: грудь, живот, ляжки были налиты жиром, лицо утяжелял второй подбородок и румяные пухлые щеки. Однако в этом не было ничего безобразного, отталкивающего, наоборот, что-то детское. Девушка напоминала пухлого, перекормленного ребенка. На ней были черные брюки, видимо, очень большого размера, и широченная черная футболка.

Она обнимала льнувшую к ней Коровину за плечи, а другой рукой демонстрировала кому-то жест «виктори» — два поднятых рожками пальца.

— Это кто же такая? Машина подруга? — спросила Катя, разглядывая толстушку.

Коровина-старшая глянула на фотографию, лицо ее исказилось:

— Она, все она, эта бесовка... Верка... Гадина проклятая... И всегда гадиной была, вон ее как жабу раздуло... Отец-то пылинки с нее, чертовки, сдувал, а ей все мало, лишь бы жрать... Говорила я Машке, предупреждала, не пара она тебе, нечего с такой дружбу водить. Кто они и кто мы? Используют тебя да выкинут потом, как тряпку. Так нет, моя все за Веркой тянулась. Все хотелось ей туда, к ним... И мачеха Лариса ей еще тоже голову кружила. Я Машке сколько раз твердила: отойди, не лезь, это их семейное дело, се-мей-ное! Не вмешивайся, ради бога... Так нет, она только Верке в рот смотрела, как проклятая за ней...

— Так это и есть Вера Островских? — тихо спросила Катя.

Коровина поперхнулась проклятиями, выхватила у нее снимок, швырнула на стол.

— Нечего на эту бесовку глядеть!

— Почему же бесовку? — еще тише спросила Катя.

— Потому что туда, к ним, к бесам, в подземелье все таскалась. Вот и дотаскалась — уволокли с потрохами жабу. Только, — тут Коровина снова всхлипнула, — и дочечку мою... Господи, как же ты такое позволил, как допустил?

— К каким бесам в подземелье? — настойчиво спросила Катя. — К каким еще бесам?

Коровина вздрогнула. Пристально посмотрела на нее.

— А ты кто? — спросила она с содроганием, словно увидела что-то. — Ты кто такая? Что, подослана ко мне? Ими подослана? Отвечай! Дочь забрали и меня хотите? Не получится, не выйдет! — Она метнулась к магнитофону, отдернула штору, почти оборвала ее, затолкала кассету. Снова истово грянул церковный хор. Коровина неумело, слева направо, осенила себя крестом, не спуская с Кати испуганного взгляда. Видимо, более не узнавая в ней подруги своей дочери.

Тут кто-то дернул Катю за рукав. В комнату неслышно вошла девочка, младшая сестра Марии Коровиной.

— Уходите, — сказала она. — Пожалуйста, уходите.

Они вышли в прихожую. Девочка плотно прикрыла дверь комнаты. Оттуда доносились всхлипы, рыдания и хор, хор.

— Маме твоей нужен врач, — сказала Катя. Запнулась. Коровиной-старшей нужна была не «Скорая», а неотложная психиатрическая помощь.

— Ничего, это скоро пройдет, — девочка прислушалась. — Она таблетки пьет, ей тетя Лариса дала. Скоро успокоится, потом уснет.

— Кто это тетя Лариса?

— Веркина мама. Новая.

— Как это новая?

— Неродная. Они все вместе Машу и Верку ищут: мама, тетя Лариса, дядя Олег. Они сказали: пока не найдут, не успокоятся.

— А что это мама твоя все о каких-то бесах твердит?

— Потому что они там, под землей, — девочка глянула на Катю. — А ты ведь не Катя из Москвы. Зачем маму обманула? Я тебя у Шведа в лагере видела. Ты спасательница?

— Я? Пожалуй, да. — Катя кивнула: боже, прости мне и эту ложь. — Я из отряда Гордеевой. Мне просто нужно было поговорить с твоей мамой. А ты и Шведа, оказывается, знаешь?

— Так он же с Машкой год гулял, жениться хотел. А если ты из отряда, что же тогда про беса не знаешь? Швед не рассказывал?

— Нет. — Катя смотрела на ребенка, ища в этих ясных глазах признаки наследственного безумия.

— И даже про Луноликую? — тихо спросила девочка.

— Нет.

Перед Катей широко распахнули дверь.

— Ты лжешь. Он рассказывал. Он всем рассказывает. Ты просто боишься. Как мама.

Дверь захлопнулась. Звякнула цепочка. Катя медленно спустилась на один лестничный пролет. Посмотрела в пыльное окно. Ей вдруг нестерпимо захотелось туда, во двор, под солнце. Прочь из этого скорбного дома.

Глава 10

ПОД МОСТОМ

Все смешалось в доме Облонских: после заявления Обухова смешалось все. Лизунов, более не удостаивая тело, распростертое на анатомическом столе, вниманием, направился в кабинет судмедэксперта, чтобы немедленно позвонить в отдел, сообщить следственно-оперативной группе, работающей по убийству, результаты опознания, дать неотложные ЦУ. Обухов вышел во двор морга курить. Колосов тоже было повернул к выходу, но...

— Извините, не могли бы вы задержаться на одну минуту? — остановил его патологоанатом.

Только тут до Никиты дошло: эксперт ему совершенно незнаком. Никогда прежде не доводилось ему встречаться с этим невысоким, с виду тихим, как мышь, молодым очкариком. Во время их с Обуховым выпендрежа он почти все время молчал, только лаконично уточнил причину и время смерти этого самого Клыкова.

— Этот фанфарон просто не желает замечать очевидных вещей, — с раздражением сказал патологоанатом. — И разговаривать с ним сейчас бесполезно. У него уже есть ответы на все вопросы.

— А у вас нет? — хмыкнул Колосов.

— У вас у самого нет ни одного, — эксперт устало облокотился на стол. — Лизунову я завтра пошлю заключение. Пусть разбирается. Боюсь только, что он не обратит внимания на мои выводы после монолога этого фанфарона. А следователь прокуратуры у нас вообще женщина, к тому же с мужем разводится.

— Что-то не так с ним? — спросил Колосов, кивая на труп. Ему очень даже пришлось по душе, что этот интеллигентик вот уже дважды поименовал Генку Обухова фанфароном.

— Во-первых, Клыков, если это на самом деле он, ни с какого моста сброшен не был, — сказал эксперт. — При падении характер повреждений был бы совершенно иным. Во-вторых, меня смущают вот эти кровоподтеки, — он указал на багровые круглые синяки на животе и ляжке убитого. — Механизм причинения их непохож на то, чтобы они появились в процессе удара — во время падения с высоты или оказания активного сопротивления нападавшему. Это скорее похоже на нажим, давление на кожные покровы.

— То есть? — Никита слушал эксперта все внимательнее.

— Первый удар ножом, как вы и я уже говорили, был нанесен ему в шею. Сбоку. В этот момент Клыков находился в вертикальном положении — стоял на ногах. Но второй удар, в сердце, был нанесен, когда он уже лежал на спине, упав после первого ранения. А вот эти кровоподтеки могли образоваться, как мне представляется, в результате того, что кто-то во время нанесения второго удара прижимал Клыкова к земле, упираясь коленями ему в живот и внутреннюю поверхность бедра.

— И что же это, по-вашему, означает? — Колосов пощупал кровоподтеки.

— То, что, во-первых, потерпевший сначала не ожидал нападения, не сопротивлялся, точнее, даже не успел этого сделать. И то, что во время второго удара у него уже была агония и, чтобы добить его наверняка, убийца, намереваясь попасть клинком прямо в сердце, вынужден был буквально весом собственного тела придавливать его к земле.

— А это значит...

— Это уже, во-вторых, значит, что убийца был значительно легче его по весу. В Клыкове килограммов восемьдесят, в убийце чуть больше шестидесяти. Возможно, он ниже ростом и моложе.

— Значит, с моста его не сбрасывали? — Никита с усилием повернул окоченевшее тело на бок, осматривая спину. Все чисто — на коже ни ссадин, ни синяков.

— Нет. И еще одна деталь... Он умер ночью, между полуночью и тремя часами... Когда его сюда привезли, он был одет — брюки, куртка, футболка, носки, плавки, ботинки. Но из личных вещей при нем не было ничего.

— Ни бумажника, ни ключей от машины?

— Ничего, вроде бы версия ограбления, но... на шее-то у него цепь золотая, и ее не сняли. И потом, одежда — в каком она была состоянии, тоже, думаю, стоит обратить внимание. Не знаю, отразили ли они там при осмотре это в протоколе. У него были расстегнуты брюки: молния-ширинка расстегнута, плавки приспущены. Кстати, первое, что приходит на ум... Опорожнить мочевой пузырь он так и не успел. Так что, видите, если принять во внимание эти факты, кое-что с версией этого приезжего умника не стыкуется.

— Я, между прочим, тоже не местный, — усмехнулся Никита.

Эксперт усмехнулся в ответ:

— Да, вы тут новый человек. А фамилия Баюнова в нашем городке людям осведомленным отлично известна. Боюсь, что Аркадий Лизунов, хоть он и хороший оперативник, услыхав, что этот Клыков и Баюнов как-то и где-то соприкасались, ни о чем другом и слышать не захочет. А вы... Вы производите впечатление человека объективного и не торопитесь, так что... И потом, вы лично осматривали это место?

— Нет, не успел еще, только что приехал, — честно признался Никита.

— Если время есть, я бы настоятельно советовал вам съездить туда. — Эксперт жестом пригласил Колосова в ординаторскую, взялся за телефон. — Алло, кто это? Керояна, пожалуйста, пригласите. Алло, Рубик, это я, Кирилл. Да, только что... Ну, как мы и предполагали... Слушай, тут у меня Колосов из отдела убийств. Знаешь его, да? Так вот, он сам хочет туда выехать. Покажешь ему мост?

В трубке кто-то глухо ворчал, как собака, у которой отнимают кость. Эксперт послушал, сказал: «Хорошо, понял».

— Ну, все. Кероян вас ждет, спросите его в дежурной части. С ним вам там проще будет. — Он положил трубку. Распоряжался так, словно был начальством. Но что-то в его тоне заставило Никиту не спорить и подчиниться.

— Вы считаете, что с этим Клыковым что-то не так? — повторил он свой вопрос. Эксперт секунду помолчал.

— Взгляните сами на это место, — сказал он наконец. — А насчет того, что здесь что-то не так. Знаете, месяц назад у нас тут уже был один странный случай. Пропали трое ребят, их до сих пор еще не нашли. И это случилось... В общем, поезжайте туда, Кероян покажет вам кое-что, о чем он рассказал мне по телефону.

В отдел Никита поехал один. Ни лизуновской «Волги», ни «мерса» РУБОПа во дворе морга уже не было. Видимо, они, каждый на своей машине, куда-то поехали... Куда, интересно?

В дежурной части стоял мужчина лет пятидесяти. По виду работяга, да к тому же еще и под градусом. Он что-то горячо доказывал дежурному через оставленную в стекле амбразуру для заявителя:

— Да ты пойми, Коль, она же до смерти испугалась, — донеслось до Никиты. — Синяя вся была, тряслась, когда мы ее в больницу к нам на рентген везли. Нога-то тьфу, заживет до свадьбы, а вот испуг ее... Все мужу и врачу нашему твердила: «Там кто-то был, я видела». Я ж не глухой, Коль!

Колосов показал дежурному удостоверение и спросил Керояна. Тот встал, открывая ему железную дверь дежурной части, отмахнулся с досадой от работяги:

— Слушай, иди домой, не до тебя сейчас. Видишь, я занят? И с пивом того, легче, Вася. Света ругаться будет.

— Это кто же такой? — спросил Никита дежурного, когда заявитель, что-то недовольно бормоча, взял курс на выход.

— Да это шурин мой. На «Скорой» у нас работает. — Дежурный снова отмахнулся. — Смену сдал, пивка принял, зашел потрепаться.

— А о чем он? Кто-то кого-то сильно напугал...

— Да вызов у них был вечерний в его смену — в «Сосновый бор». Там отдыхающая во время конной прогулки ногу сломала. Врач из «Бора» вызвал «Скорую», нужен рентген был. А женщина якобы, как Петухов, шурин мой, говорит, чего-то сильно напугалась.

— И часто вас контингент «Соснового бора» беспокоит?

— Очень редко, почти никогда. Тихо там все, культурно, солидно. — Дежурный усмехнулся. — Ресторан, говорят, французский, а там пить умеют. Да и охрана у них своя там. Один раз только и было в прошлом году ЧП. У них сотрудница пропала, потом нашли ее, уже когда снег сошел. Еле опознали, только по одежде. Один и был всего такой случай.

Никита кивнул. Дело он это смутно помнил. Сам, правда, на «подснежник» не выезжал, но помнил, как и десятки других аналогичных преступлений в Подмосковье. Потерпевшая работала в салоне красоты при комплексе отдыха, была парикмахером. Пропала где-то в середине ноября, а в апреле труп ее был найден недалеко от территории комплекса отдыха. Подозрение тогда пало на ее ухажера, приревновал, мол, и пырнул ножом (на костях сохранились следы от ножевого лезвия). Но доказательств тогда на подозреваемого не хватило, и дело так и повисло.

Дежурный позвонил в розыск, и через пять минут оперуполномоченный Кероян спустился: парень мрачного вида, похожий на гималайского медведя.

— Вы Колосов? — спросил он не очень приветливо у своего непосредственного начальства из главка. — Ну, рад познакомиться, товарищ майор. Поехали прямо сейчас туда, а то у меня со временем запарка. — Он пожал протянутую Никитой руку. — Вы прямо со вскрытия? Лизунов уже звонил, сказал — РУБОП опознал убитого.

Никита по дороге поделился с ним последними новостями.

— Ну, я им так сразу и сказал, что это не Андрюха Славин, — мрачно изрек Кероян. — А они заладили...

Ветхость моста показалась Колосову особенно странной после весьма приличных дорог Спас-Испольского района.

— Скоро этот проселок совсем закроют, — Кероян словно угадал его мысли. — У нас поговаривают, этот пустырь Островских у администрации в аренду берет. Территория комплекса и сюда начнет расширяться. Ну, спускайтесь. Тут тропинка. Вот тут мы его обнаружили наполовину в воде.

Никита спустился под мост. Осмотрелся: кусты, камыш, топкий берег, заросший осокой, мелкая речушка — воробью не утопиться. Укромное, тихое место, но чтоб справлять тут естественную надобность в три часа ночи... Даже если и припекло в пути Клыкова, чего проще прямо на обочине, не отходя Чего в темноте под мост лазить?

— Машина там на мосту останавливалась, как считаешь? — спросил он Керояна.

— Следов протектора на асфальте на самом мосту не осталось. Далее на проселке — полная неразбериха. Множественные фрагменты следов с наложением. Транспорт шел туда и обратно по дороге. Хотя если этот тип действительно такой крутой был, что с самим Баюном знался, то вряд ли он простым пешеходом числился. — Кероян смотрел на мост. — Но даже если он и на своей машине сюда приехал или с кем-то еще, сюда под мост он сам спустился, причем без принуждения, добровольно. И зарезали его здесь, внизу, а не на мосту. А когда он дышать перестал, тело его перевернули, обыскали и стащили волоком в воду. Колосов внимательно осматривал берег.

— С чего ты это взял? — спросил он.

— Ну как же... Он после первого удара в шею на спину шмякнулся, у него вся куртка сзади в глине была. Потом его еще раз ножом пырнули, уже лежачего, потом переворачивали с бока на бок — тоже глина везде. Зачем? По карманам шарили, и личных вещей у него при себе не оказалось. А потом вообще на живот перевернули и так лицом вниз в воду попытались спихнуть.

— Но он мог и сам в агонии перевернуться. Кероян пожал плечами.

— Ограбление, считаешь? — Колосов хмыкнул. — И эксперт правильно сказал — возможно, только вот цепь у него на шее золотая, ее почему-то оставили. Итак, две раны — одна в шею, другая в сердце... Да еще убийца с телом, возможно, напрямую контактировал — прижимал его, переворачивал. Выходит, в крови должен был сильно измазаться. Собаку не применяли? — спросил он.

Кероян отмахнулся: а, ерунда все это.

— Ну и напрасно, возможно...

— Тут и без собаки кое-что нашли. — Кероян смерил Колосова недоверчивым взглядом, словно прикидывая, возможно начальству из главка доверить тайну или нет. — Вон те кусты видите?

Никита кивнул. Кероян указывал направо под мост, в густые заросли ольхи.

— Идемте, кое-что покажу. — Скользя по глине, Кероян зашагал к кустам.

Колосов последовал за ним, на ходу смерил на глаз высоту моста — метров шесть. Нет, если оттуда упасть, вряд ли без синяков и переломов обойдешься.

— Взгляните на это, — Кероян раздвинул ветки.

Колосов смотрел: опер указывал именно на ветки кустов.

Некоторые из них были сломаны, другие согнуты. Все выглядело так, словно в гуще кустов кто-то продирался, прокладывая себе дорогу. Никита внимательно осмотрел изломы ветвей. Давность небольшая — дня три. И что-то с этими заломами и сгибами было не так, странно, необычно. Он глянул на Керояна.

— Видите? — спросил тот. — Направление замечаете?

Никита кивнул: ерунда какая-то. Направление изломов и сгибов на ветвях указывало, что через кустарник не продирались от берега реки к мосту, что было бы естественным, нет, направление шло из чащи кустов, словно кто-то вылезал оттуда, из самой глубины...

— А хотите знать, почему след именно такой? — Кероян еще сильнее раздвинул ветки. — Смотрите туда, видите?

Никита увидел в сумрачной тени ветвей что-то темное. Ощутил запах сырости и гнили. Пригляделся получше: в гуще кустарника в глинистом берегу зияло круглое отверстие, словно нора какого-то животного.

— Про этот вход мы ничего не знали, — сказал Кероян. — Другой искали, когда вот тут на тело наткнулись. А эту дыру я обнаружил, когда прилегающую местность начал осматривать. Увидел, что кустарник поломан, ну и... Кто-то выбрался оттуда, из-под земли, наружу через эти кусты.

— Может быть, какое-нибудь животное? Барсук?

Колосов вытягивал шею, стараясь заглянуть в глубь норы. Отверстие впечатляло. Здоровая дыра, пожалуй, они с Керояном смогли бы туда протиснуться.

— Это не барсучья нора. — Кероян кашлянул. — Это... это еще один вход туда, вниз... — Он ткнул пальцем себе под ноги. — И оттуда кто-то выходил не далее как три дня назад.

Глава 11

ШОКОЛАДНЫЕ СЛЕЗЫ

Катю Колосов увидел в коридоре ОВД. Она сидела на подоконнике напротив семнадцатого кабинета в следственном отделении, болтала ногой и ела мороженое — эскимо на палочке. Вторая порция была у нее в руке. Эскимо таяло, пуская сладкие шоколадные слезы. Катя держала руку на отлете, боясь испачкать летнее платье.

«Ну вот, — пронеслось в голове начальника отдела убийств. — Я так и знал».

Остренькая иголка кольнула сердце. И сразу стало на душе сладко, горько, спокойно, тревожно, ясно, сумрачно, тепло.

«Я так и знал...» Что знал Никита? Спроси его сейчас об этом кто-нибудь — Лизунов-Пылесос, Генка ли Обухов, начальник ли управления розыска в родном главке, да хоть сам министр МВД, Колосов наверняка отделался бы гробовым молчанием. Но если бы об этом спросила ОНА, она сама, то...

— Привет. Здравствуй.

Катя обернулась, не донеся до рта эскимо. Шоколадные слезы тускло, шоколадно блестели на серебряной обертке.

— Никита! Ты тоже здесь? Здравствуй, вот здорово! Значит, тебя вызвали по поводу убийства, да?

Колосов смотрел на нее. Секунду, сотую ее долю не видел ничего. Только радужную мглу, солнце и эти глаза.

— Это кому? — Он дотронулся до ее руки, сжимавшей вторую порцию эскимо.

— Ой, потекло... Вот досада! Это я Варварке принесла. Варваре Красновой, она следователь здесь. А у нее срочное опознание. Жулика задержали по грабежу. Она даже из кабинета сейчас выйти не может, а то адвокат прицепится. Мороженое и растаяло... Хочешь, Никит?

— Безотходный принцип?

— Вкусно. А в меня больше уже не лезет, вся от шоколада слиплась.

Он забрал у нее эскимо. Разорвал обертку. Мимо по коридору прошествовал Рубен Кероян (четверть часа назад они вернулись с места происшествия). Он покосился на начальство из главка, на Катю. Меланхолично кивнул Кате. Тяжело вздохнул.

— Здравствуйте, Рубен, — откликнулась она.

— Ты сама как здесь? Хотя что я спрашиваю. — Никита все держал полурастаявшее эскимо. Не ел. Держал. Как дурак.

Катя начала взахлеб рассказывать: о пропаже людей, о поисках, находке спелеологов, о знакомстве с матерью (ну совсем, совсем спятила бедняжка, представляешь?) одной из пропавших, снова о спелеологах, о том, какие они чудные (одни девчонки там! И начальник у них преподавательница с кафедры!), о найденном трупе. О том, что это некто Клыков, она, естественно, еще не знала.

— А я тут в долгой командировке, — гордо сообщила она напоследок. — Живу у Вари, пока на дверь не укажет. А ты?

— Я? — Он почувствовал, что эскимо уже точно есть не будет. Поискал глазами, куда бы бросить. — Да я по убийству приехал, вечером надо в главк вернуться.

— Вечером? — Он заметил, как на ее лицо легла тень. — Так скоро? Но ведь ничего не ясно еще. Я думала, ты тут опергруппу возглавишь, будешь работать. Так обрадовалась, когда тебя увидела.

— Правда?

Катя посмотрела на него. Что отвечать, когда он спрашивает вот так. Воображает, естественно, что ни о чем таком она и догадаться не может.

— Очень жаль, что ты занят, — она вздохнула. — А тут что-то... Даже не знаю, но... Мне пару раз стало как-то не по себе. Когда рубашку нашли и когда я с матерью Коровиной разговаривала.

Никита молчал. Он не был уверен: точно ли ему показалось, что в ее словах было...

— Тебе как-нибудь позвонить сюда можно? — спросил он.

— Вот сюда, в семнадцатый, через дежурку. Варя передаст или меня позовет. Или к ней вечером на квартиру.

— Диктуй номер. — Он достал из кармана куртки блокнот.

Катя старательно продиктовала цифру за цифрой.

— Никита, а тебе не кажется, что в словах, на первый взгляд ненормальных, странных и непонятных, всегда есть некая доля истины? — спросила она вдруг вроде бы совершенно неожиданно.

«Ошибся, — подумал Колосов. — Ничего она и не хотела, просто...»

— Статью писать собираешься? — спросил он холодно. — Так вот... Раз так, то... эксклюзив тебе. Дарю. Как сообщает анонимный, но достоверный источник, убитый уже опознан. Так и скажешь в репортаже. Некий Клыков, ранее не судимый, но привлекавшийся неоднократно. Это все, что ты хотела от меня?

Катя потупилась. Боже, как же мы... Похожи и на репей, и на кактус одновременно.

— Нет, — елейно ответила она. — Это не все.

— А что еще?

— Очень рада тебя видеть. Честное слово.

Из семнадцатого кабинета валом повалил народ: понятые, подставные, потерпевшая, адвокат, задержанный, пристегнутый наручниками к оперативнику. Последней, как белка из дупла, высунулась быстроглазая румяная брюнетка в белом модно приталенном пиджаке и узкой черной юбке с разрезом.

— Катюшка, лети на крыльях. Все, опознали, ура!

А где мое мороженое? — Она зыркнула с любопытством на Катю и Колосова. — А с кем ты беседуешь?

Катя сказала, представила. Колосов кивнул следователю Красновой.

— Значит, здесь будешь? — спросил он. — Ну ладно. Созвонимся.

Глава 12

БАЙКИ У КОСТРА

Но самое интересное состояло в том, что в тот вечер Колосов никуда не уехал. Катя увидела его около восьми часов, когда они с Красновой, припозднившись, запирали дверь кабинета...

Никита вместе с Лизуновым и каким-то незнакомцем, явно стилизовавшимся под мачо, о чем-то тихо, но весьма зло спорили.

Катя и Варвара взяли курс на автобусную остановку с явным намерением ехать домой. Как же получилось, что ноги привели их...

— Варь, а ты веришь в то, что в словах психов порой может быть скрыта довольно любопытная информация? — Катя несколько переиначила свой вопрос, который уже задавала Колосову.

Тут подошел автобус семнадцатый номер Варя секунду сосредоточенно смотрела на приятельницу, еще секунду колебалась, потом кивнула: залезай, трогаемся.

— Новосельский упоминал о том, что Андрей Славин не раз посещал каменоломни — вроде бы еще мальчишкой и когда студентом был, то есть не так уж и давно. — Катя смотрела, как за окном автобуса мелькают дома и переулки, заросшие липами, бузиной и сиренью. — Сестренка Коровиной сказала, что Швед хотел на Маше Коровиной жениться, гулял с ней. А ее мать, хоть рассудок ее и явно нездоров, твердит о том, что Съяны посещала и Вера Островских. Связывать мы эти факты пока не будем, пусть так и остаются обрывками, однако... Вот, например, если верить матери Коровиной, что Вера спускалась в подземелье, то... Как тогда отнестись к другим ее словам, о том, что она «таскалась к бесам»?

Краснова не ответила. В руках она держала увесистую спортивную сумку, которую перед уходом с работы вытащила из шкафа в кабинете. Там были ее вещи для занятий в фитнесс-клубе.

— Конечно, насчет бесов все это мура, бред, — продолжала Катя задумчиво. — И весь этот домашний декор — церковные свечи, ладан, запись молитв на пленке — просто причуда раненного горем рассудка, но... Я вот все гадала: почему эти трое вдруг отправились ночью в Съяны? Точного ответа нет и до сих пор. Но по показаниям трех свидетелей косвенно установлено, что все трое пропавших имели-таки к Съянам некоторое отношение: Славин там бывал, Вера вроде бы тоже, а Маша Коровина... Ну, та близко общалась с человеком, который служит у спелеологов проводником.

— Да, если только Новосельский сказал правду и если мать Коровиной не окончательно помешалась, — заметила Краснова.

— Но устами младенца глаголет истина. У нас остаются показания Машиной сестренки насчет Шведа. И еще, — Катя посмотрела на подругу. — Самое-то интересное — подошел семнадцатый, и мы с тобой, совершенно не сговариваясь, взяли и...

— Не могу же я отпустить тебя, авантюристку несчастную, к этому чокнутому Шведу одну на ночь глядя, — хмыкнула Краснова. — Меня Вадичка твой потом со свету сживет.

— Не звонит совсем, — Катя загрустила о муже. — Загуляли там, наверное, в дым с Сережкой Мещерским. А может, дуется, что я в командировку уехала?

— Позвонит, никуда не денется, — отмахнулась Краснова. Было видно, что упоминание про Мещерского, которого ей так неуклюже сватали, ей неприятно. — А вот и лодочная станция, выходим.

Конечная... Это называлось — идти туда, не зная куда и зачем. Причем на ночь глядя. Было уже без четверти девять. Но еще совсем светло. Однако на лес, реку, поле для гольфа уже наползал туман. Поле было пустым. В гольф в этот вечер здесь не играли.

Они дошли по шоссе до придорожного кафе. На веранде было полно посетителей, на стоянке ждали машины. В основном пыльные подержанные иномарки.

— Надо чего-нибудь перекусить, — объявила Краснова. — И потом, тут тубрик есть, там и переоденемся.

Вторую часть фразы Катя поняла не очень четко. Переодеваться-то зачем? Они сели за свободный столик, взяв у стойки по большой чашке кофе и по гигантскому черствому бутерброду с ветчиной, сыром, салатом и помидорами. Катя рассматривала посетителей. В основном все местные и почти все молодежь. Приехали на машинах, чтобы скоротать вечерок на веранде под черепичной крышей, где из динамиков стонет Земфира, где пахнет жареным кофе и льется рекой разливное пиво.

Поев, они расплатились (не так уж и дорого оказалось), и Краснова потащила ее в туалет. Там она раскрыла сумку и достала джинсовые линялые бриджи, спортивный костюм, ветровку, бейсболку, майку-топ, кроссовки и белые теннисные тапки.

— Эти твои спасатели, они же там как цыгане в шатрах. По-простому, без церемоний. Походный стиль. А мы заявимся на каблуках, в белом пиджаке с перламутровыми пуговицами. — Она любовно погладила свой новенький жакет. — И получится отчуждение, потому что везде встречают по одежке. Маскируйся под туриста. Что налезет — твое, а я остатки возьму.

Катя облюбовала бриджи, топ, ветровку. Из обуви ей достались белые тапочки. В душе она дивилась, сколько тряпок таскает Краснова в свой клуб, на целый отпуск хватило бы. И не лень ей! Варвара оделась в спортивный костюм «найк», кроссовки и лихо сдвинула назад козырьком бейсболку. «Городскую» одежду они спрятали в сумку. Получилось очень даже ничего. Но барменша проводила их пристальным взглядом, когда они, обновленные, вышли из кафе.

Стемнело. На шоссе и на поле для гольфа зажигались фонари. Они дошли до указателя «Медвежий дуб», свернули на тропу в березовую рощу. До лагеря было уже рукой подать. На прозрачном серо-зеленом небе, словно прибитый гвоздем, висел бледный серпик месяца. Катя посмотрела в небо, и на душе ее вдруг ни с того ни с сего стало смутно, тревожно. Но вместе с тем она испытывала облегчение: как хорошо, что Варвара с ней, рядом. Одна бы она в этих июньских сумерках, в этом тихом березовом лесу, покрытом молодой зеленью, давно бы уже, наверное, повернула назад, к полю для гольфа, к автобусной остановке.

Однако дошли они без приключений, на ходу обсуждая, как бы объяснить спелеологам свой поздний визит в лагерь.

— Ты молчи, Кать, я сама что-нибудь совру, — сказала Краснова и вздохнула:

— А Катьку снова мама из садика забрала. Наверное, решила — я на свидание помчалась. Знаешь, после развода она как-то ко мне изменилась, что ли... Не знаю, что она думает, но... У меня сейчас никого нет. Не везет мне что-то. А мама... вдруг среди ночи позвонит: ты одна? Или рано-рано утром, когда мы с Катюш кой еще спим, вдруг нагрянет. Вроде бы по пути на базар, а сама... Такое ощущение, что она меня контролирует, что ей неприятно, если у меня вдруг кто-то появится.

— Она просто беспокоится за тебя.

— Да, конечно, но... Мне двадцать восемь лет, жизнь уходи г. Катька растет, а я... Мама не понимает, что уходит, улетучивается моя жизнь. Ей же все кажется, что мне шестнадцать. А при слове «презерватив», когда она но телевизору его слышит, ее всю коробит.

Катя помалкивала. Краснова редко изливала душу. Если откровенничала, то в основном о своем бывшем муже. О своих непростых отношениях с матерью не говорила никогда. Словно чувствовала: в этом Катя не судья и не советчик.

Сквозь деревья они увидели яркие отблески костра. Так Кате и запомнилась эта ночь: стволы сосен, блики багрового пламени на коре, костер, в который то и дело кто-то из спасательниц подбрасывал хворост. Искры взлетали в небо ярким снопом, валил густой белый дым.

— Нет, главную роль тут все же играет страх. Парализуется сама возможность искать выход из положения. А физическое состояние тут вообще ни при чем. Страх всему причина, — громко говорил кто-то из сидевших вокруг костра.

Катя увидела Полный Сбор: вокруг огня сидели человек двадцать — на лапнике, на пнях, на спальных мешках, на «пенках». Все это были молодые девицы. «Воительницы», — отчего-то подумалось Кате. Свет пламени ложился на их лица. Почти все были одеты по-походному — в спортивные костюмы, джинсы. Но от жара костра многие сняли куртки и сидели в лифчиках от купальников. Загорелые, гибкие, сильные, молодые тела.

Катя увидала Гордееву. Да, теперь, без каски, без уродливого комбинезона, она бесспорно признала в ней ту, которая, как заправская нудистка, загорала на лесной поляне. Гордеева курила сигарету, щурилась на огонь. Слушала болтавших у костра. Загорелая ее рука покоилась на плече темноволосой девушки. Катя уже встречалась с ней и помнила, что ее имя Женя.

А в самом центре этого девичьего цветника на пне восседал единственный мужчина. Швед, в джинсах, тельняшке, с початой бутылкой пива в руке. Именно тельняшка бросилась Кате в глаза. Ну, как же, она уже видела ее на снимке. За тем, собственно, и приехала сюда. Этот Швед, христианского имени которого она до сих пор не знает...

Швед был пьян. В траве рядом с ним валялось много пустых пивных бутылок. Навеселе были и некоторые из спасательниц И от этого Кате стало неприятно Как? Ведь слова «спелеолог», «спасатель» всегда ассоциировались у нее с неустанным подвигом — самоотверженным, напряженным, бесконечным. Ей казалось: спасатели на месте ЧП работают как заводные, как роботы, без сна и отдыха. Так, по крайней мере, о них говорили. А тут... Пустые бутылки, посиделки. Словно обычные заезжие туристы. Пьяницы!

— Девчонки! Привет! — с ними, увидев их первой, поздоровалась спасательница Женя. Гордеева убрала с ее плеча руку, расслабленно и вместе с тем стремительно поднялась.

— Добрый вечер, какими судьбами так поздно к нам?

Варвара сильно покраснела и забормотала что-то про лодочную прогулку до Черного леса, про ребят на моторке, про сломанный лодочный мотор.

— Немного до яхт-клуба не дотянули, заглох, они нас высадили, сами лодку ремонтируют, а мы на автобус, да вот костер ваш увидели.

«А еще хвалилась, что умеет врать», — с досадой подумала Катя.

— Я знала, что это ваш лагерь, — сказала она.

— Садитесь, — Гордеева пригласила их как гостеприимная хозяйка. — Чаю с малиной хотите?

— Они ж с реки, замерзли, промокли, наверное. — Швед, покачиваясь, поднялся. — А ты, Алечка, им чай... Им спирту надо дать. — Он наклонился, явно намеренно задев при этом Краснову, и извлек откуда-то бутылку водки. — Евгения, подай гостям наши фирменные фужеры.

Женя ушла в одну из палаток и принесла две огромные алюминиевые кружки. Швед щедро налил из бутылки при гробовом ехидном молчании спасательниц.

— Речной русалочий коктейль. — Он галантно поднес «фужер» сначала Красновой, а потом и Кате. Краснова спокойно взяла кружку.

— Ваше здоровье, — пискнула она тоненько и залпом выпила. Не закашлялась даже. — Водка, — констатировала она. — Или самогон?

— А ты что, солнышко, тоже из милиции? — Швед смерил ее взглядом, она доходила ему лишь до плеча. — Нет, вот кто у нас лицо официальное, при погонах. — Он отвесил Кате шутовской поклон.

— Выпейте, это водка, вы согреетесь. А ты, Пашка, прекрати трепаться.

Гордеева сказала как отрезала. Голос у нее был приятный, мелодичный, грудной, но все же очень даже командирский. Катя глотнула из кружки. Ничего, не умерла. Спирт огнем ожег горло, а по телу сразу разлилось тепло.

— Садитесь к огню. — Кто-то из спасательниц притащил «пенку».

Они сели в круг. Несколько минут царило неловкое молчание, как бывает, когда в сплоченной компании появляются чужие. Потом потихоньку разговор возобновился. Швед открыл еще одну бутылку пива.

— Алина, новости какие-нибудь есть? — спросила Катя.

Гордеева отрицательно покачала головой.

— А сегодня вы туда спускались? Гордеева кивнула.

— Все по тому же маршруту шли?

Гордеева снова молча кивнула. Лицо ее стало задумчивым, почти угрюмым. Она наклонилась к Жене, что-то тихо сказала. Та снова встала, направилась в палатку и вернулась с тремя крошечными пузырьками в руках. Подошла вплотную к костру и вылила по несколько капель из каждого пузырька в пламя.

В воздухе тут же разлился свежий терпкий аромат.

— Ароматерапия, — сказала Женя, поймав вопросительный Катин взгляд. — Пять капель бергамота, три базилика, пять мелиссы. На сегодняшний вечер это оптимальное сочетание.

— А на другой вечер сочетание масел будет другим? — спросила Краснова. Женя улыбнулась.

— Она настоящий травник, — сказала Гордеева. — Целую коробку экстрактов с собой всюду возит.

Видимо, ароматерапия возымела действие: разговор оживился. Спасательницы и Швед заговорили о дне предстоящем. Швед настаивал на том, что надо проверить какой-то девятый маршрут. А часть спасательниц, среди которых громче всех говорила уже знакомая Кате Майя, возражали: на девятом, мол, осыпи, опасные участки. И уровень прохода настолько сложен, что трудно поверить, что новички (Катя поняла, что под этим словом подразумевались пропавшие) сунулись бы именно туда.

— Я не понимаю, почему ты так упорно избегаешь седьмого маршрута, — воскликнула Майя. — То есть понимаю, конечно, но все это глупости, Пашка, дикость! С кем не бывает случайностей!

Швед смотрел в огонь. Катя видела: он пьян.

— Алина, ну скажи хоть ты ему!

— Он наш проводник, он и решает, — устало откликнулась Гордеева.

— Я почти треть седьмого маршрута одна прошла, почти до самой камеры добралась, а он...

— Дура, — процедил Швед и швырнул пустую бутылку из-под пива через костер. Она со звоном разбилась о ствол сосны.

— Камера... надо же какое название. — Катя усмехнулась. — Я думала, только у нас такие в ходу, но никак уж не в спелеологии. Что за камера?

— Камера Царицы, — ответил Швед.

— Не слушайте его. — Женя снова капнула на хворост в костре ароматные масла. — Он просто пьян. И просто болтает. Рад каждому свежему слушателю повторять свои сказки.

— Обожаю сказки, — призналась Катя, улыбнувшись Шведу.

— Ну, знаете, подобные места всегда полны слухов, легенд. Заброшенные шахты, катакомбы, усадьбы, замки, старые дома — все это со временем обрастает разной фантастической шелухой. — Гордеева говорила негромко, хорошо поставленным голосом, словно лекцию студентам читала. — И в пещерах так же. Кто занимается спелеологией, частенько с этим сталкивается. И в каждом месте придумывают про пещеры что-то свое. Не бывали в Новоафонской, нет?

Катя и Варвара в один голос ответили «нет».

— Туда туристов раньше возили, очень популярно было. И все там внутри оборудовали: маршруты, электричество, подсветка. Но и там каждый гид обязательно рассказал бы вам историю о местных духах, привидениях О святом отшельнике, о замурованных в горе влюбленных, которые до сих пор не находят покоя.

— А в Саблинских катакомбах рассказывают о Белом Дьяволе, — сказала Майя.

И до Кати дошло: они присутствуют на классическом вечере отдыха и сказок под названием БАЙКИ У КОСТРА.

— Саблинские катакомбы, где же это? — поинтересовалась Краснова.

— Под Питером у нас, мы там стажируемся каждый год. А про Белого Дьявола говорят, что встреча с ним под землей к неминуемому обвалу и затоплению шахты. И перед тем, как идти вниз, надо ему жертву принести — оставить на камне хлеб, сигареты, водку, если есть, или значок. Значки он очень уважает, коллекционирует, наверное. — Майя фыркнула.

— Но ты ведь сама, сама ему пачку сигарет на камень однажды положила, — усмехнулась Женя. — Я видела.

— Господи боже, девки, да это ж традиция! Ну, это как бросить монетку в фонтан, чтобы вернуться в город на следующий год, — Майя всплеснула руками. — Ну скажите, что дурного в том, чтобы свято соблюсти традицию?

— Порой это не только традиция.

— А какой он — Белый Дьявол? Они произнесли это в один голос: Гордеева и Катя. Но Катин вопрос прозвучал громче.

— Белый весь, белый, в саван закутан призрак ужасный, с глазами как плошки, горящими во тьме. С клыками и когтями, завывающий, рычащий. Кровожадное чудовище, — просвистела Женя.

— Знаете, девочки, что там, под землей, самое страшное? — спросила вдруг Катю Гордеева. — Темнота. Даже когда у тебя надежный, мощный источник света, она... Ну, когда в двух шагах от тебя ни зги не видно, когда на стенах колышутся тени от твоей лампы, поневоле в голову лезет разная чушь.

— А у меня там трижды без видимой причины гас свет, — сказал громко Швед.

— Где там? — спросила Краснова.

— В камере Царицы. Сначала погасла карбидная лампа. Новая, исправная, которую я осматривал как раз перед спуском. Я зажег карманный фонарь, через две минуты погас и он, хотя батарейки были новые Я зажег спичку, погасла и она. Я остался один в темноте. Мне потребовалось три дня, чтобы вслепую выбраться наружу.

— Из Съян? — Катя невольно похолодела. — Значит, и вы, проводник, там однажды заблудились?

— Если б я там заблудился, наружу бы не вышел. Направление я не терял. Инстинкт подводника, — Швед невесело усмехнулся. — Но у меня без видимой причины три раза гас свет. На одном и том же месте. Возле ее камеры.

— На вашем месте я бы ни за что больше в катакомбы не пошла, — Краснова испуганно смотрела на Шведа. — Значит, вы там остались без света? Один?

— Один.

— А зачем вы туда пошли один?

— Да потому что идиот. Из любопытства.

— Павел... Вас Павел зовут? — спросила Краснова, и он кивнул. — Расскажите, пожалуйста, что это за Царица... Я здесь живу, но никогда...

— Где живешь? — быстро спросил Швед.

— На проспекте Космонавтов, новые дома знаете? Но я никогда ничего раньше не слышала о призраках Съян.

— Потому что это тебя не касалось. Потому и не слышала. Тебя-то как зовут?

— Варвара, Варя.

— Расскажите, Павел, — попросила и Катя.

— Лучше я расскажу, — сказала Женя. — А то он заведет сейчас свою шарманку. До утра не закончит. А я коротко, конспективно. Значит, так: камень здесь добывали чуть ли не со времен Ивана Калиты, нарыли ходов, шахт, штолен под землей. Говорят, даже проложили подземный ход из городища Спас-Испольска до самой реки и дальше под дном на тот берег, в деревню Кисели. Якобы для того жители это сделали, чтобы во время татарских набегов спасаться. Так вот, при Грозном во время набега на Москву один большой татарский отряд прошел с юга, взял Спас-Испольск приступом, городище сжег, разграбил окрестные села. И хотел двинуться дальше. Но тут начались сильные дожди, и река разлилась, затопив луга. И орда застряла в здешних краях. И вот хан, возглавлявший отряд...

— Темир-Кутлуй. В нашем краеведческом музее я спрашивал, мне сказали, что так его звали, — вмешался Швед.

— И вот хан с таким именем впал в хандру по причине дождя и бездействия. Делать ему было абсолютно нечего, только развлекаться с гаремом. И когда он перетрахал всех своих жен и наложниц, то положил глаз на свою старшую сестру. — Женя подбросила в костер хвороста. — Ну, мол, люблю, не могу, умираю и все такое. Сестра была ему ровня, из рода самого Чингисхана, да к тому же был у нее уже жених — тоже хан из Золотой Орды, к нему, кстати, ее и везли. Она должна была стать ему главной женой и царицей. Братец после ее категорического «нет» впал в пьяное буйство и публично на пиру сестру изнасиловал. Она была в ярости. Когда ее отпустили стражники, которые ее держали, она бросилась на брата с ножом и ранила его. Он думал, смертельно, кровь текла рекой, и он перепугался, что ему конец. Закричал, что пусть она не радуется, потому что не доедет до Золотой Орды, а умрет раньше его. И ее казнили у него на глазах.

— С живой содрали кожу, — деловито уточнил Швед.

— Да. Но перед смертью она прокляла брата и весь мужской род и обещала мстить из гроба. Тогда тело ее, без кожи, окровавленное, забросили в здешние каменоломни. Хан-насильник вроде бы начал оправляться от раны, скомандовал орде трогаться в поход на Москву, но наутро его нашли в шатре мертвым. Все кругом было в крови — подушки, ковры. С него же была словно чулок содрана кожа. Орда в испуге снялась с места и повернула назад в степь. А в здешних местах в подземелье с тех пор бродит призрак женщины с содранной кожей, которая кричит жутким голосом. И говорят, что встреча с ней там, внизу, влечет мучительную смерть.

— А как звали татарскую княжну? — спросила Катя.

— Луноликая, — ответил Швед. — Но иногда ее зовут Царица. Кстати, легенда эта здесь ходит давным-давно. Там, внизу, есть подземная камера, а посреди нее камень, грубо обтесанный под фигуру женщины. Вместо лица красной краской намалеван круг — намек на содранную кожу. В камеру ведет узкий коридор. Так вот там, наверху на камнях, копотью нарисовано множество крестов, причем самые старые выбиты на камне и по виду похожи на кресты староверов. Это те, кто спускался в Съяны за камнем, пытались таким способом запереть Луноликую в камере, чтобы она не нападала на них из тьмы.

— Вы так это говорите... серьезно. — Катя смотрела на Шведа.

— Между прочим, кресты я сам видел, своими глазами, прежде чем у меня свет погас, — ответил Швед.

— Ну вот ты там пробыл три дня. Разорвали там тебя черти на клочки? — спросила Майя. — А что лампа погасла и фонарь... Швед, ну что говорить. Положа руку-то на сердце — ты трезвый туда спускался, а?

— Если бы пьяный был, наверх бы не поднялся. А я вышел. А про свет я правду говорю: три раза без всякой причины. Раз — и погасло, словно задул кто. Помню, была кромешная темнота и вода где-то капала — кап, кап...

— Ну и нервы у тебя, естественно, сдали. — Майя встала и потянулась, как кошка.

Катя наблюдала за Гордеевой. Она почти не участвовала в разговоре. Слушала сказку о Луноликой, курила.

— Это не первый случай, когда здесь, в Съянах, люди пропадали, — не сдавался Швед, видимо, решив доконать гостей страшилками. — Мне дед рассказывал: и до войны такое случалось, и позже, в шестидесятых, семидесятых. Да когда я в третьем классе учился, у нас в доме был мужик, так он...

— Так ты сам говорил: по катакомбам всякая пьянь и бомжи табунами бродят, бутылки ищут, что туристы оставляют. И туристы тоже туда, как видишь, забредают, — возразила Майя. — Всякое с непрофессионалами может случиться, на то это и лабиринт.

Швед вяло кивнул, словно ему надоело и пугать, и препираться. Демонстративно зевнул. Где-то в роще совсем близко раздался громкий, заунывный и протяжный крик. И все невольно вздрогнули.

— Так воет Луноликая, когда выбирается из земли наружу и выходит на охоту. — Женя подняла голову, обратила лицо к яркому месяцу и вдруг издала протяжный волчий вой:

— А-у-у!

Он эхом прокатился по полю до самой опушки леса.

Тот звук снова повторился. Но уже дальше Катя посмотрела в темноту. Ночная птица, черт бы ее побрал, пугает... В костре багровели угли, словно чьи-то злые красные зенки стерегли, таращились. Она невольно подумала: как они с Варварой будут домой возвращаться? Не ночевать же тут, в лагере? Или... Гордеевой в ножки поклониться?

Вдали на шоссе послышался шум одинокой машины. Гордеева вздрогнула, прислушалась.

— Кажется, к нам еще гости, — сказала она.

— Олег Георгич, — Женя вздохнула. — Не спится ему.

В ночи мелькнули желтые фары. Автомобиль остановился под дубом: большая квадратная иномарка, похожая на катафалк. Джип.

Швед вскочил, поднялась и Гордеева. Они направились к машине. Все сидящие у костра задвигались. Кто дремал в пивной нирване, и тот проснулся.

Негромкие голоса.

Швед:

— Добрый вечер, Олег Георгич. Так и подумали, что это вы. Да сегодня... Прошли от и до... По плану, конечно... Лариса Дмитриевна, осторожнее, тут споткнуться можно.

Женский голос ответил ему:

— Мы из Москвы, припозднились. Олега задержали дела. Ехали мимо, он сказал, надо заглянуть, узнать. Он дважды звонил вам. Что-то с телефоном?

— Батарея разрядилась. — Катя услышала голос Гордеевой.

В полосу света от костра вступили Швед, Гордеева, Женя. Следом шел, как уже Катя догадалась, Олег Островских, а с ним темноволосая женщина в темно-синем деловом платье и черном пиджаке. Катя и ее видела раньше. Это она приезжала сюда с Островских и матерью Маши Коровиной.

Лариса Дмитриевна... Приятно познакомиться... Катя молча разглядывала женщину. «Тетя Лариса», «новая мама» Веры Островских.

— Ну, как дела? — хрипло, тревожно спросил Островских.

Он был на этот раз без очков, и Кате удалось рассмотреть его. У Островских с женой была довольно значительная разница в возрасте. И это сейчас особенно сильно бросалось в глаза: грузный, стареющий, сраженный страшным ударом судьбы мужчина и рядом с ним стильная, хорошо выглядящая (даже после такого несчастья), дорого одетая, искусно накрашенная, эффектно причесанная, энергичная женщина.

Гордеева начала излагать им ситуацию. Откуда-то появилась карта. Ее расстелили прямо у костра на спальном мешке. Островских, не жалея дорогого черного костюма, сел на запачканный сажей чурбак. Лариса Дмитриевна наклонилась, уперев руки в колени. Они внимательно рассматривали карту. Катя отметила, что карта спелеологов разительно отличается от карты капитана Лизунова. Это была не настоящая типографская карта, а пачка наложенных друг на друга больших листов кальки. На каждом пестрели нанесенные разными фломастерами пунктиры, круги, кривые, сплошные линии. Впечатление было такое, что по бумаге водил фломастером слепой или пьяный.

— Мы прошли здесь, здесь и здесь, — рассказывала Гордеева, листая кальку. — Сегодня начали отработку вот этого участка. Ориентировочно по поверхности от шоссе во-он до того поля.

— Ну хоть что-нибудь есть? — умоляюще спросила Лариса Дмитриевна. — Хоть что-нибудь?

— Пока больше ничего. Как выяснилось, этот участок Съян весьма посещаемый. К нему от Большого провала ведут сразу два тоннеля. И люди туда не однажды забредали. Женя множество бутылок из-под пива нашла. Но каких-либо следов пребывания там... — Гордеева запнулась на секунду, глянула на Островских, — вашей дочери и ее друзей мы не нашли.

— А сколько там еще ходов не обследовано? — Островских оторвался от карты.

— От Большого провала ведут еще пять.

— Я сам, лично хочу участвовать. — Он смотрел на Гордееву. — Я вас прошу, Алина Борисовна... Я не могу больше так... Ради бога, прошу вас, позвольте мне пойти туда с вами.

— Олег Георгич, дорогой, вы не сможете. Там... — Гордеева с сожалением покачала головой. — Я все, все понимаю, но это невозможно. Там вы ничем не сможете помочь ни нам, ни Вере.

— Олег, пожалуйста. — Лариса Дмитриевна положила руку ему на плечо. — И я прошу тебя, тоже прошу... Подумай о своем сердце. Ты и так делаешь все, что можешь. Ребята стараются, смотри, какую территорию они уже обследовали. Это ведь адский труд. Под землей.

— Но если ее... Если Верочки там нет, если тела ее там нет, то, значит, мы ошибаемся! Значит, они туда вообще не спускались! Может быть...

— Но их машину нашли недалеко от входа туда. Где же они еще могли быть? Алина Борисовна, кстати, чуть не забыла. — Лариса Дмитриевна дала понять, что всплеск горьких эмоций мужа нужно решительно и быстро пресечь. — Мы привезли то, что вы в прошлый раз просили. Олег, скажи, чтобы Костя принес.

Островских позвал своего шофера. Катя, с любопытством следившая за происходящим, отметила: во-первых, все переговоры с четой Островских вела на этот раз лично Гордеева. Швед не вмешивался. Во-вторых, взаимоотношения у Островских и его жены со спасателями были гораздо ближе и теплее, чем это бывает обычно у работодателей и их подчиненных Видимо, их связывало несчастье, неожиданно обрушившееся на человека, которому прежде судьба щедро дарила многое из того, что принято называть в жизни счастьем, — удачу в делах, большие деньги, молодую жену.

Водитель принес из машины плоский чемоданчик-ноутбук.

— Хорошо, просто отлично. — Гордеева забрала у него компьютер. — Это как раз то, что нужно. А насчет программы?

— Как вы и сказали, Алина Борисовна, наши программисты звонили в ваш институт. Программа та самая, там на дискете они что-то передали для вас. — Островских говорил это вяло, сидел сгорбившись, смотрел на огонь.

— Ну, попытаемся обработать уже полученные данные, создать карту-макет уже пройденных участков, кое-что смоделируем. — Гордеева села на спальный мешок рядом с ним. Они были в центре освещенного круга. Вокруг стояли в полном молчании спасительницы.

— Здесь все приходится начинать с нуля, — подала голос Женя. — Поверьте, мы делаем что можем. Завтра снова вниз пойдем.

— Я понимаю. Я все понимаю, девочки. — Он тяже но, с усилием поднялся. — Остается только надеяться на бога.

— Завтра спуск начнется в семь тридцать утра. — Гордеева не выпускала из рук ноутбук. — Телефон зарядился, я вам позвоню, как наверх выйдем. Тут, правда, мобильник иногда не пашет. Река, низина.

— Буду ждать. Ладно, удачи. — Островских крепко пожал ей руку. Кивнул Шведу, остальным. Попрощалась со спасательницами и Лариса Дмитриевна.

— Олег Георгиевич, извините, не захватите нас с собой в город? — громко, неожиданно для самой себя выпалила Катя. Господи, не оставаться же тут, не топать обратно пешком в темноте!

Все замолчали. Островских обернулся.

— Это из милиции к нам, — коротко сказал Швед. — Она была, когда рубашку нашли. Оперов вызвала.

Островских недоверчиво смотрел на Катю, на Варвару. Джинсовые линялые бриджи и бейсболка козырьком назад, видимо, в его понимании с милицией не вязались. И Катя в который уж раз официально и чинно представилась, показала удостоверение. Показала удостоверение и Варя Краснова.

— Старший следователь? — Островских слабо улыбнулся. — Простите, сколько же вам лет?

— Ой, и не говорите, — Краснова тоже улыбнулась. — А что?

— А наврала-то... Яхт-клуб, моторка, пацаны, — хмыкнул Швед. — Ну, красотуля, ты и даешь.

— Заглохни ты, — цыкнула на него Женя.

— Пожалуйста, садитесь в машину. Конечно, мы вас подвезем. — Лариса Дмитриевна указала на джип:

— Прошу вас.

Внутри автомобиль совсем не напоминал катафалк. Катя констатировала это даже с некоторым разочарованием. Было очень удобно, мягко, высоко. Они сели на заднее сиденье вместе с Ларисой Дмитриевной. Островских сел впереди рядом с шофером.

— Таблетку дать? — спросила мужа Лариса Дмитриевна, когда они уже мчались по ночному шоссе.

— Нет, спасибо.

— Но ведь жмет же сердце. Жмет, я вижу.

— Ничего.

— Перемогать себя нельзя, Олег. — Она достала из сумки таблетки. — Прими сразу две. Только не глотай, соси.

Он послушно взял.

— Завтра мне в администрации надо быть, насчет участка за Александровкой вопрос решается. К девяти поеду, — сказал он. — Если оттуда в Москву к нотариусу, то не успею. Позвонишь Алине, узнаешь?

— Конечно. Если хочешь, возьму машину, сама сюда подъеду.

Островских кивнул. Катя видела: он благодарен жене.

Больше они почти не разговаривали и ни о чем ни Катю, ни старшего следователя Краснову не расспрашивали. Даже не спросили, зачем милиция явилась ночью в лагерь спелеологов. И про то, что милиция труп нашла, тоже ни слова. Не знают? Вряд ли. В городке все уже знают, скоро узнают и то, что труп опознан. «А он нас ни о чем не спрашивает. Выходит, мы слишком ничтожный для него источник информации», — ревниво размышляла Катя.

Подруг по их просьбе высадили на центральной площади Спас-Испольска. Катя глянула на часики: мамочка, четверть первого! Краснова рысью потащила ее к автобусу. На их счастье, желтый, пустой, последний рейсовый подруливал к остановке.

— Да, жалко мужика, — сказала она. — Почернел весь с лица. Похудел очень. Я его в прошлом году видела, когда приют городской открывали. Он один из его спонсоров был. Такой барин, все шутил... А сейчас словно привидение. Он вообще-то не жадный — на город, на благоустройство, на благотворительность много тратит.

— Что за приют? — машинально спросила Катя (думала она о другом).

— Приют, точнее, коррекционная школа для безнадзорных, брошенных детей с отклонениями. У меня по делам, ты же видела, в основном несовершеннолетки проходят. И таких тоже немало, ущербных. — Краснова вздохнула. — Мы с ОППН (отдел предупреждения преступности несовершеннолетних) надеялись, что приют хоть какие-то проблемы с безнадзорностью решит.

— Да, это хорошо, — Катя невпопад ответила. — И все-таки... Самого главного, за чем туда так авантюрно отправились, мы не сделали. Ни словом со Шведом о Коровиной не перекинулись! Зато услышали местные байки.

— Ты же сама видела, сколько там было народа, — Варвара пожала плечами. — Невозможно было его там допрашивать при всех. Да и пьяный он был. А между прочим, если чисто внешне, этот Швед вполне ничего. Жалко, что алкаш, а так — и мускулатура, и глаза красивые. И тельняшка. — Она усмехнулась:

— Десантник.

— Не знаешь его?

— Нет. По-твоему, у нас тут все друг друга знать должны?

— Ну мало ли. — Катя пожала плечами. — А поговорить с ним было бы довольно любопытно. Быть может, ему что-то известно о причине, толкнувшей Коровину и остальных в подземелье.

— Пока познаний своих он, даже если что-то ему и известно, не обнаружил. Иначе рассказал бы Гордеевой, и у них был бы какой-то план поиска. А пока, даже я это поняла сегодня, плана у них никакого нет. Ищут на авось, ходы обследуют. А ходов там этих тысячи. И не очень-то из кожи лезут. Ты видела? Костерок, пивко, ароматерапия, сказки на сон грядущий. Словно на природе отпуск проводят, отрываются вдали от цивилизации. Странно, что там совсем ребят нет. Впервые такой стройотряд студенческий вижу.

— Да, мне все это тоже бросилось в глаза. Правда, об их работе, возможно, мы судим как дилетанты.

Им же тоже отдых нужен. Ведь внизу так жутко, как в могиле. — Катя поежилась. — А насчет сказки, рассказанной на ночь...

— Это про Луноликую?

— Ну да. Знаешь, она совсем не производит впечатления старой легенды. — Катя оживленно повернулась к Красновой. — Старые сказки не содержат столько жестокости: брат публично изнасиловал сестру, она его едва не зарезала, он содрал с нее кожу, а потом кожу содрали и с него. Брр! Для русской православной былины про татарское нашествие это, знаешь ли, как-то чересчур. Сдается, это более позднее сочинение. Спелеологический фольклор?

— Татары в наших краях действительно проходили, и не раз. Мы же, Спас-Испольск, находимся в ожерелье ополья вокруг Москвы. Южные рубежи княжества городок наш из века в век защищал. И камень тут добывали. — Краснова встала и взяла сумку: пора было выходить из автобуса. — Мы это еще в школе на уроках краеведения учили. Господи, как поздно! Завтра точно на работу проспим.

— Это я, Варь, виновата, втянула тебя в авантюру. И все зря.

— Нет, почему же, было довольно занятно, — Краснова усмехнулась. — А знаешь, когда эта тварь, ну птица-то в лесу закричала и когда Женька завыла ей в ответ, у меня прямо мороз по коже... Что за птица, интересно?

— Сова? — неуверенно предположила Катя.

— Не-а, вряд ли. Совы ухают, а тут вой... Вообще на птицу непохоже. Совсем.

Глава 13

ОПЕРАТИВНЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ

— Чем сложнее дело кажется вначале, тем проще и заземленнее оказывается его мотив. Так чаще всего и бывает. — Геннадий Обухов притормозил у красного светофора.

На тихих улицах Спас-Испольска движение даже в вечерние часы пик было таким редким, что светофоры на перекрестках казались ненужной для городского бюджета роскошью.

Обухов покосился в зеркало на сидящих сзади Колосова и Лизунова и продолжил:

— Сейчас потолкуем по душам с господином Баюновым-Полтораниным. Правда, я не рассчитывал, что он так быстро отыщется.

— А чего его искать-то? — Лизунов пожал плечами. — Он ни от кого не скрывается. Претензий официальных у нас к нему нет. Он с начала мая в «Сосновом бору» коттедж снимает. Почти безвылазно там живет, никуда не ездит.

Светофор зажег зеленый свет.

Они ехали именно в «Сосновый бор», ехали на вишневом «Мерседесе» РУБОПа, оставив свои потрепанные тачки во дворе ОВД.

То, что Баюнов-Полторанин отыскался столь оперативно, особенно Никиту не напрягало. В маленьких городках все на виду. Даже бандиты. Формально лидер местной ОПГ был чист перед законом, и уклоняться от встречи с начальником местного отдела милиции ему было не резон. Лизунов позвонил в администрацию «Соснового бора» и эффектом внезапности пользоваться не стал. Колосова во всем услышанном о Баюнове удивило другое.

— А с кем он живет? — спросил он Лизунова. — Жена, дети?

— С сыном, парнишкой лет пяти. Говорят, он болен чем-то. И с тещей.

— С кем?! Шутишь? — ухмыльнулся Обухов.

— Его жена бросила. Он ее в благодарность, что сына родила, на Канары повез, а она там хвост налево. Так у нас в городке поговаривали. Нашла там себе иностранного какого-то хахаля, замуж за него вышла. Сейчас в Нью-Йорке живет. А сына Баюнову оставила. Ну а бабка, теща-то, души во внуке не чает. Дочь после развода знать не хочет, живет у зятя бывшего, за ребенком смотрит. И Баюнов к ней с полным уважением, наши рассказывали. У него, насколько мне известно, из родственников близких никого, как он из тюрьмы освободился.

— Идиллия какая, надо же, — снова ухмыльнулся Обухов.

Колосов промолчал. О Баюнове они дорогой узнали от Лизунова еще немало полезного. Что основной сферой интересов некой «компании», им возглавляемой, является гостиничный бизнес, что отель, где старшим референтом службы безопасности официально числился убиенный Клыков, по наведенным в налоговой полиции справкам тоже принадлежит «компании» Баюнова. Что совсем не случайно и то, что Баюнов поселился именно в «Сосновом бору», — его и Олега Островских связывают не только официальные отношения владельца отеля с богатым постояльцем, но и более тесные, неформальные, когда одна из сторон играет роль охраняемого объекта, а другая — надежной полукриминальной крыши на страх всем потенциальным конкурентам.

Прежде чем свернуть с шоссе к комплексу отдыха, Лизунов на минуту попросил Обухова остановиться возле бара «Пчела». В сам бар они заходить не стали, к их машине подошел охранник, который тут же по приказу Лизунова сбегал за управляющим баром.

— Быковский у вас тусуется? — коротко спросил его Лизунов.

— Нет, дня два уже как не появлялся. И не звонил ни разу.

— И ты ему, Сеня, не звонил? Неужели?

— Почему? Мы звонили, мобильник его что-то заблокирован, в «Звезде» его несколько дней никто не видел. Понятия не имею, где он.

— Если объявится Бык, скажи, что я его спрашивал.

«Какой ты грозный, Пылесос, у себя на участке, — подумал про себя Колосов. — Как работу с контингентом поставил, ай-яй-яй... Так он тебе и позвонит, держи карман шире».

О Леониде Быковском, по словам Лизунова, в городе было давно всем известно, что он «полностью прогнулся под Баюна». Официально он работает администратором секции восточных единоборств в местном спортклубе «Звезда», ему двадцать восемь лет, из особых примет у него — сломанный в драке нос, и последнее время его видели на улицах городка и у местной бильярдной на машине марки «Сааб-9000».

— И куда это Леньку черти унесли? — Обухов переглянулся с Лизуновым, когда они отъехали от «Пчелы». — Сразу после гибели дружка? — Он сделал жест: а что я вам говорил, а?

Никита молча наблюдал за коллегами. На лицах обоих — и Обухова, и Пылесоса — уже замечались слабые признаки оперативного вдохновения. О своих разговорах с судмедэкспертом и об обследовании места происшествия он пока не заикался. Решил оставить до разговора с Баюновым. Пока он еще не делал для себя никаких выводов из увиденного и услышанного. Однако сразу же после возвращения в отдел (как раз перед встречей с Катей) он позвонил по мобильному в Раменское. И по результатам звонка решил, что с отъездом из Спас-Испольска может не торопиться.

За окнами машины по обеим сторонам шоссе мелькали сосны. Они свернули с магистрата, проехали километра два и уперлись в металлическую ограду «блок-поста»: ворота, видеокамеры на гранитных столбах. Из кирпичной сторожки показался охранник в красивой черной форме с серебряными нашивками. Форма была весьма стильной, но отчего-то смахивала на эсэсовскую. Охранник узнал Лизунова.

— Езжайте по второй аллее мимо кортов к полю для гольфа, — сухо сказал он. — Он там.

— У нас раньше работал в отделе инструктором спортподготовки, потом уволился, сюда пришел, здесь платят хорошо, — сообщил о нем Лизунов.

— Сотрудничает? — деловито осведомился Обухов.

— Н-нет.

— А зачем ты это поощряешь? Почему, если содействие не оказывает, до сих пор лицензии не лишен?

Они ехали медленно: сосновая аллея, красочный цветник — оранжерея, гигантский аквариум — здание для боулинга. И — щит-указатель с подробной картой местности. Они притормозили, и Колосов прочел: «Добро пожаловать в „Сосновый бор“! Мы обещаем вам великолепный европейский отдых в самом живописном уголке Подмосковья. В вашем распоряжении лучший в России отель пять звезд с номерами класса люкс и суперлюкс, а также крытый аквапарк с полным комплексом услуг, боулинг, залы для конференций и банкетов, тренажерный центр, американский и русский бильярд, теннисные корты, бары, рестораны русской, французской и японской кухни, картодром, бассейны, сауны, катание на лошадях, спутниковое ТВ, военно-спортивная игра „пейнтбол-рейнджер“, а также первый в Подмосковье гольф-клуб».

Они повернули согласно указателю и ехали по сосновому парку все дальше и дальше от центрального корпуса. Среди хвойных крон показался одноэтажный кирпичный коттедж с черепичной крышей, а за ним поле с подстриженной травой. Их встретил дежурный администратор гольф-клуба, но они отказались от его сопровождения, вылезли из машины и по полю пошли к одной из игровых площадок. Баюнова они увидели издали. Он играл в паре с охранником, одетым в черную униформу. Играл крайне неумело. Правда, и охранник играл не лучше. Никита понял: Баюнов взял в руки клюшку, что называется, ради понта. Вряд ли у него имеется собственное гольф-снаряжение, скорее позаимствовал его напрокат — в клубе.

За игрой молча наблюдал белобрысый мальчик лет пяти. Он сидел на кожаных баулах для клюшек, брошенных на траву. Заметив незнакомых мужчин, он забеспокоился, побежал к отцу. Баюнов потрепал его по затылку, охранник тут же взял мальчика за руку и отвел в сторону.

— Добрый вечер, — поздоровался Лизунов. Было видно, что они с Баюновым друг друга знают. И довольно неплохо. Колосов и Обухов кивнули.

— Добрый, — Баюнов-Полторанин окинул их быстрым взглядом: кто такие? Откуда?

Двойная фамилия и кличка Баюн, на взгляд Никиты, этому человеку совсем не шли. Перед ними был плотный, рыхлый сорокалетний мужик. Виски его тронула первая седина, лицо было смуглым, угрюмым и, в отличие от расплывшейся фигуры, худым, почти изможденным. На лице этом Никита не заметил ни тени вальяжности, превосходства или хамства, а только лишь сосредоточенность и какую-то безысходную, тяжелую печаль. Лицо Баюнова преображалось, лишь когда он обращался к сыну.

— Новости уже, наверное, знаешь, — констатировал Лизунов.

— Какие новости? — Баюнов неловко держал в руках клюшку-паттер из черного дерева с металлической головкой. Они стояли в десяти шагах от лунки.

— Значит, новостей не знаете? — спросил и Обухов. — Не в курсе?

Баюнов тяжело глянул на него, сказал нехотя:

— Мне позвонили с рецепции, сказали — приедут из милиции. Ну? Приехали. Дальше что?

— Дальше убийство Клыкова. Знаете такого? Или впервые слышите? — Обухов с любопытством смотрел, как охранник пакует клюшки в чехол. Поманил его пальцем, а когда тот подошел, вытащил из чехла одну из клюшек — ниблик, взвесил на руке, примерил для удара.

— Ну, знаю такого. — Баюнов говорил без всякого выражения.

— И знаешь, что замочили его. Твоя работа? — Лизунов прищурился.

— Нет.

— А чья же? — Обухов по-хозяйски вытащил из чехла оранжевый мячик. — Чья?

— Я его не убивал.

— Ну, не сами, конечно. — Обухов кивнул, быстро скользнул взглядом по клюшке, мячику, лунке, дорогому белому спортивному костюму Баюнова и остановился на его сыне, который, задрав голову, тревожно смотрел на них. — Зачем такому, как вы, умному, бывалому человеку, отбывавшему срок, и неоднократно, делать это собственноручно? Можно просто кому-нибудь позвонить, намекнуть. И... был Клыков — и нет его.

Баюнов молчал, причем так, что явно давал понять: они несут несусветную чушь.

— Нет, Никита, ты видишь? — Обухов неожиданно обернулся к Колосову, стоявшему чуть в стороне. — Как это в старом фильме было? «Вы же знаете МОЙ метод. Я никогда ни в чем не признаю себя виновным».

— А тут пока не в чем признавать себя виновным, — Колосов посмотрел на Баюнова. — Даже если Клыков убит вами, у нас нет доказательств.

Повисла крохотная зловещая пауза. Лизунов нарушил ее первый, весьма фальшиво засмеявшись.

— Ну, ты меня, Виктор, знаешь. И я тебя знаю не первый год. Оба мы не вчера на свет родились. — Фраза прозвучала как липкий шаблон из милицейского боевика, но, видимо, только шаблон мог донести до лидера местной ОПГ то, что хотел сказать ему начальник местной криминальной милиции. — Пока ты меня не доставал, я к тебе тоже особо не цеплялся. Так? Так. Но Клыкова я тебе на тормозах не спущу. Учти.

— Да не трогал я его, — раздраженно огрызнулся Баюнов. — Можешь думать что хочешь. Наплевать. Я до него пальцем не коснулся.

Они беседовали просто, без обиняков, как свои люди. Никита видел это. В маленьких городках не валяют ваньку друг перед другом, когда дело идет о таком дрянном деле, как умышленное убийство. Лизунов-Пылесос давно уже, несмотря на свой относительно юный возраст, усвоил, как именно должен говорить начальник милиции о нераскрытом преступлении с местным преступным авторитетом. Все дело и вся хитрость были в шаблонах и традициях.

— А кто же его тогда прикончил? Кто? — холодно рявкнул Лизунов. — Он же твой был, в доску твой, с твоих рук ел.

— Понятия не имею. Поклясться, что ли?

— Здоровьем сына? — Это тихо, вкрадчиво ввернул Обухов. — Славный какой мальчишечка. Только вот, — он ласково погладил белобрысую головку ребенка и затем поднял глаза на потемневшее лицо Баюнова, — только в мамочку, наверное, пошел, вроде на тебя не очень похож?

Скулы Баюнова стали коричневыми. На коже проступили пятна, их очень трудно было принять за румянец — даже ярости.

— Уходите, — отрывисто приказал он охраннику. — Шура, иди домой, ладно?

— А ты? — Мальчишка еще сильнее заволновался.

— И я. Сейчас. Уведи же его, — повторил он охраннику. — Два раза просить?

Тот хотел взять ребенка за руку, но мальчик не дался, спрятался за отца.

— Да погоди ты. — Лизунов нахмурился. И это «погоди» относилось не к Баюнову и не к охраннику, а к Обухову. — Когда ты, лично ты узнал, что Клыков мертв?

— Сегодня утром, — ответил Баюнов после паузы.

— А ты в курсе, что Ленька Бык слинял? В офисе его нет, в «Пчеле» два дня с собаками ищут. Баюнов молчал.

— Он мог это сделать? Ну, поссорились они там, не поделили что-то. Без твоего ведома мог? Баюнов отрицательно покачал головой.

— А с вашего ведома? — снова вклинился Обухов. — Сделал бы легко, да?

— Где он может быть сейчас, тебе известно? — Лизунов словно не слышал подвоха коллеги.

— Понятия не имею.

— А зачем Клыков оказался здесь, в городе? Ведь он вроде бы прежде сюда к тебе не приезжал? Или приезжал?

Никита (в допрос он не вмешивался — какой смысл?) наблюдал за ними со стороны. И выводы по ходу беседы делал следующие: на их «что», «как» и «почему» этому типу наплевать и растереть. Быть общительным и откровенным насчет убийства он явно не намерен. Он их ни капли не боится. Но при этом болезненно, до странности болезненно реагирует на любое их замечание о ребенке.

— Он ко мне приезжал, — сказал Баюнов — Все равно ты это установишь, если целью задашься. Он приезжал сюда, в «Бор». Доволен? Все ко мне?

— А зачем? — спросил Лизунов.

— Это наши дела. Гостиничный бизнес.

— Бизнес? У вас? — Обухов вроде несказанно удивился — Да ну? А что же, если у вас бизнес, вы, гражданин Баюнов, себе такие длинные каникулы здесь, в этом европейском раю, устроили? С какого числа вы тут баклуши в гольф бьете?

— Я здесь с двадцать девятого апреля. — Баюнов положил руку на плечо сына.

— И на заднице все здесь на одном месте сидишь. Редко выезжаешь, носа за ворота не кажешь. — Лизунов усмехнулся. — Скрываешься, что ли, от кого?

— А ты что, за мной следишь?

— Ну зачем? Просто фигура ты у нас заметная. Слухи ползут по городу: Баюн живет в «Бору», у Островских на харчах. Наверняка от кого-то прячется.

— Не ваше дело, хочу — и живу. Еще вопросы есть?

— У меня один вопрос. — Лизунов грозно возвысил голос:

— Кто Клыкова прикончил? Кто, если не твои... — он смачно выругался. — Сам же хвалился, что я, не знаю? Граница на замке, чужих мы к городу и близко не подпустим.

— Я его не трогал, сколько раз тебе повторять?!

— Когда видел его в последний раз?

— На той неделе, что ли... Кажется, в начале недели.

— Он сюда приезжал?

— Не я же к нему поеду? — Баюнов это произнес по-королевски надменно.

— А до этого, раньше?

— Довольно часто бывал. У нас были чисто деловые отношения.

— Знаю я ваши чисто деловые. Когда приезжал, здесь останавливался, в отеле?

— Один раз, а потом на квартире у Быковского, они корешатся. А здесь номера дорогие.

— В курсе. В дешевых ты не живешь. С каких таких доходов все это оплачиваешь только.

— Не считай чужих денег... Пылесос.

Никита смотрел на них: да, ничего не скажешь. Свои люди. В доску свои, хоть и враги. Так всегда и бывает в маленьких городках.

— Смотри. Хоть одну улику на тебя найду — посажу. И не надейся, что отмажешься, как те — Луконенко и вся эта ваша остальная гниль.

— Здравствуйте вам, — Баюнов мрачно усмехнулся. — Мы, мы, все одни мы. Те-то приехали, а кричишь — чужие сюда не суются.

— Те! Тогда! А к кому они приехали-то? К тебе и приехали. Что-то не поделили вы, сразу за стволы — Лизунов говорил все это тоже насмешливо и почти в рифму.

— Я с ними не встречался. И ты это знаешь. Я тут был. А там была просто пьяная драка. Мальчишки нажрались. Щенки.

— Учти, я тебя предупредил: за Клыкова, хоть малейшая зацепка будет, сядешь.

— Учту. Все? — Баюнов поднял на руки ребенка, развернулся и пошел через поле к зданию клуба. За ним плелся охранник, неся тяжелые чехлы с клюшками.

— Что это за история с дракой? — быстро спросил Обухов — Клыков там был?

Лизунов нехотя пояснил: был инцидент в бильярд-баре со стрельбой. Оружия не нашли, показаний никто не дал, всех выпустили. Что тогда в баре Быковский был, это точно, хотя вроде он и ни в чем не замешан, его даже не задерживали. А был ли там Клыков... Ну, если и был, его тоже не задержали и не засекли даже.

— М-да, это нужно прояснить. Фрукт этот ваш Баюн, дерзкий. — Обухов смотрел на поле для гольфа. — Ну ничего, я особенно и не ждал, что он проявит к нам чуткость. Будем плотнее работать. Кое-что уже ясно.

— Что ясно? — хмуро спросил Лизунов.

— Ну хотя бы то, что этот Баюнов — примерный папаша — Обухов покосился на молчащего Колосова. — Я же говорил вам: идиллия.

На обратном пути в отдел в салоне «Мерседеса» играла классическая музыка. Обухов, по его собственному признанию, слушал в дороге только радиостанцию «Орфей».

— "Половецкие пляски", — просветил он своих спутников. — Мощь какая! Дичь, степь, воля... Знаешь, Аркадий, какая мысль мне сейчас пришла? — обратился он к Лизунову. — Начнем, пожалуй, вот с чего: поднимем в кадрах из архива личное дело на того вашего бывшего, кто сейчас в «Бору» ворота открывает. Завтра, как он смену сдаст, привезете его ко мне. Я здесь заночую, у вас. Наверняка есть и другие, кто сначала где-нибудь у нас работал — во вневедомственной, в патрульной, ГИБДД, а потом в «Бор» подался. Установим пофамильно, поднимем дела, ну и буду с ними беседовать. Не маленькие, поймут, что к чему, иначе... О том, что там вокруг Баюнова происходит в этом чудо-парке, мне нужна самая полная информация. Любой ценой.

Лизунов вздохнул. РУБОП, что скажешь! Свои методы, свои подходы ко всему. Даже к тем, кто живет в маленьких провинциальных городах, где все друг друга знают.

Никита в мыслительный процесс коллеги не вмешивался. Слушал «Половецкие пляски». У пего крепла странная уверенность: даже если Генка завербует половину персонала «Бора», даже если в число его информаторов попадут личные охранники Баюнова, дело это с мертвой точки не сдвинется, потому что... Он не знал почему, но чувствовал, что это так.

Во дворе отдела их встретил помощник дежурного. Доложил Лизунову обстановку по форме, потом обратился к Колосову:

— Никита Михайлович, а к вам из Раменского приехали. Кинолог с собакой. В розыске дожидаются. Сказали, вы их срочно вызвали. Дело неотложное?

Никита глянул на часы: без четверти восемь. Вечер подкрался совершенно незаметно.

Колосов звонил в кинологический питомник, находившийся в Раменском, и просил прислать дежурного кинолога с собакой, способной работать в несколько нестандартных условиях. В питомнике подумали и обещали прислать сотрудника. И вот обещание сдержали.

— Поедем на моей машине, тут недалеко. Успеем до темноты, — сказал Никита кинологу — молоденькому сержанту в форме. Пес — серая, похожая на волка остроухая овчарка — смотрел на него выжидательно. — Привет, — Никита кивнул и псу. Как-никак сотрудник, коллега, причем весьма заслуженный.

— А собака-то для чего? — спросил Обухов. Никита коротко объяснил: «Еще раз повторно хочу обследовать место убийства».

— Да мы там вроде все дважды осмотрели, — Лизунов пожал плечами. — Ну, тебе видней. В помощь дать кого?

Колосов отказался: сами справимся. Услышал краем уха, как Обухов бросил в пустоту что-то о «воспалении уязвленного профессионализма».

В эту минуту в конце коридора Никита увидел Катю. Вместе со следователем Красновой она закрывала на ключ дверь кабинета. На плече следователя Красновой болталась увесистая спортивная сумка.

Кинолог уже ждал его возле машины. Никита открыл дверцы своей «девятки», и пес тут же нагло, по-хозяйски, запрыгнул на заднее сиденье.

— Фонарь может потребоваться, если до темноты не управимся. — Сержант посмотрел на небо. — А какой давности след?

Никита ответил:

— Предположительно трехдневный, но, может, и старше.

— Ладно, попробуем. — Кинолог обернулся к собаке:

— Попытка не пытка.

Овчарка басовито рявкнула и... — Никита был готов поклясться — ухмыльнулась.

По дороге сержантик травил байки о своем питомце: на работе — зверь и чужих не любит, но добр и мягкосердечен с каждой бродячей кошкой. Не было случая, чтобы какую облаял или порвал. Сейчас живет в питомнике. У кинолога на квартире, где пес жил с самого рождения, — прибавление семейства, у сестры родился ребенок. Родители считают младенца и собаку несовместимыми. И зря. Имеет медали, весной выиграл областные соревнования. Один только есть крупный недостаток — пьет.

— То есть как? — опешил Колосов.

Кинолог пояснил: девять лет уже псу, а это зрелость, а потом, нагрузки на работе большие, кормежка не ахти, хоть и кормит его он из своей зарплаты. Сердце начало пошаливать. Ветеринар приказал добавлять ему в воду несколько капель валокордина. Пес сначала воду эту не пил, а потом пристрастился. Сейчас так втянулся, что прямо требует несколько капель чистого допинга себе на язык. Колосов не поверил: дудки, загибаешь, сержант. Кинолог достал из нагрудного кармана форменной куртки пузырек с валокордином. Пес тут же заволновался, заскулил, умоляюще затявкал.

— Потом, после работы, — кинолог погрозил ему пальцем. — Я ж говорю — алкаш.

К мосту подъехали, когда уже сгущались сумерки. На дороге ни единой машины. Внизу у речки звонко квакали лягушки, тучей роились комары.

Они спустились. Никита указал кинологу на поломанные кусты, за которыми скрывался предполагаемый вход в каменоломни. Кинолог отстегнул поводок. Собака настороженно обнюхивала влажную землю. Кинолог скомандовал «вперед» и вслед за собакой полез в кустарник.

— Никита Михайлович, а тут и правда нора... нет, берлога целая!

Собака злобно и глухо залаяла.

— Ну что там? — спросил нетерпеливо Колосов.

— Ход ведет вниз, кажется, там глубоко, я говорил, что фонарь потребуется.

Никита протянул ему карманный фонарь: имел привычку всегда возить с собой в машине. Он тоже попытался продраться через кусты за кинологом. Ветки цеплялись за джинсы, куртку, норовили ткнуть в лицо. Пятно света от фонаря выхватило желтые глинистые своды подземного хода. Собака возбужденно ворчала, но в «нору» не шла. Когда кинолог за ошейник попытался пропихнуть пса дальше внутрь, он заупрямился еще сильнее. Было ясно: без надежной, крепкой веревки вглубь лучше не соваться.

Они вылезли, отряхивая глину. Кинолог снова взял собаку на поводок и скомандовал «ищи». Овчарка засуетилась, затем, держа морду низко к земле, выбралась из зарослей и затрусила рысцой по берегу ручья. Описала восьмерку вокруг места, где нашли труп Клыкова. Заворчала злобно. Шерсть у нее на загривке поднялась дыбом. Она резко рванула поводок и повела их по кромке берега.

Они бежали следом за собакой минут десять, и все в одном направлении. Вдруг собака метнулась вправо, к хвойным зарослям. За ними на полянке оказалось нечто вроде придорожной свалки: железки, коробки, пластиковые бутылки, мешки. Овчарка заметалась по поляне, затем нырнула в густой подлесок. По тому, как уверенно она шла, было ясно: она взяла какой-то след. Но что это был за след, они понятия не имели. Однако брал он свое начало в подземном участке катакомб, проходил через место убийства и вел...

Кругом был лес, лес, лес. Машина осталась на шоссе, их разделяло с ней уже около километра Вдруг посреди леса перед ними вырос высокий бетонный забор. Собака пробежала вдоль него и остановилась, вернулась, залаяла.

Было уже почти совсем темно. Никита посветил фонарем.

— Перемахнешь? — спросил он кинолога.

— Угу, легко. И его подсажу, — он кивнул на пса. — А вы страхуйте. Не волнуйтесь, он не кусается. А что это за место?

Колосов посветил вокруг — лес. В Спас-Испольске полно огороженных участков. Это могла быть территория чьей-то виллы, коттеджа, дома отдыха, но скорее всего это был...

— Кажется, мы у «Соснового бора». Давай посмотрим, что за забором.

Преодоление препятствия оказалось делом непростым. Собака, в принципе, понимала, что от нее требуется. Но совершенно не хотела оправдывать унизительную поговорку: «как собака на заборе». Наконец, с грехом пополам, с глухим рычанием, лаем, чертыханием, руганью, они все же перелезли.

Овчарка секунду сновала в замешательстве, потом снова бодро натянула поводок. Лес — сосны, сосны, частый молодой ельник и вдруг — яркий свет мощного уличного фонаря. Хорошо освещенная асфальтовая дорожка Да, это действительно была территория «Соснового бора». Только теперь они попали сюда с другой, противоположной главным воротам стороны. Колосов снова увидел корты. Они были хорошо освещены, там еще играли. Глухо стукал о гравий мяч.

Однако собака тянула их не к кортам, не к манежу и даже не к ресторану, откуда дразняще веяло ароматом жаренного на мангале мяса.

Они уже порядком выдохлись от этого спринта по пересеченной местности. Колосов скинул куртку, серая футболка под ней промокла на груди и спине. Он вспомнил плакат, виденный им здесь при въезде на территорию. Там говорилось об игре в пейнтбол. Возможно, этот участок парка специально для этого и предназначался. Собака нырнула в ельник и вдруг залаяла.

— Тихо, молчать, — скомандовал кинолог. Никита посветил фонарем.

Перед ними была снова поляна, но без всякого мусора. Под ногами пружинил мох. Никита посветил под ноги — следы конских копыт. Тут недавно прошло сразу несколько лошадей. Они приблизились к елкам, на которые ворчала собака. Колосов раздвинул ветки и увидел некое подобие лежки. Среди зарослей было расчищено место, набросаны ветки Это напоминало ночевки, которые он не раз видел в подмосковных лесах. Их оставляли бомжи или кочующие цыгане. Но там всегда что-то указывало на присутствие человека — тряпки, пакеты, бутылки. Тут же была лишь примятая трава и куча елового лапника.

Дальше они не пошли. Колосову не улыбалось нарваться на охрану комплекса. Вернулись к забору, снова преодолели его и по шоссе дошли до машины В отдел вернулись уже за полночь. Ночевать пришлось в тесной комнатушке отдыха при дежурной части. Собака храпела как сапожник, получив в награду шесть капель валокордина.

* * *

Утром на оперативке перед отъездом в главк Никита подробно рассказал Лизунову и о замечаниях патологоанатома, и о результатах осмотра места убийства Клыкова, и о странном следе, выявленном собакой.

— Я еще заключение судмедэкспертизы не читал, — признался Лизунов. — Руки не дошли.

Вопреки опасениям Никиты, ни упрямиться, ни возражать, ни отмахиваться от фактов Пылесос не стал Спросил только:

— А у тебя есть какие-нибудь соображения насчет того, что ты видел?

Колосов покачал головой: нет.

— Обухов капитально тут у нас обосновался. Кабинет потребовал себе в пристройке, там, где ОВИР, телефон, туда к нему из их команды кое-кто сегодня приедет, — сообщил Лизунов, помолчав. — Спит и видит, как бы наблюдение за Баюном организовать. Только и Баюн не дурак, так он и дался ему под колпак.

— Ты говорил, пацан его чем-то болен? — спросил Никита. — Вроде непохоже. Быстрый такой, подвижный.

— Точно не знаю, что там у него, но в больнице он несколько раз лежал. Не у нас, в Москве, в каком-то институте.

— А владелец этого вашего рая для отдыхающих, Островских, с Баюновым где-нибудь вместе появлялся?

— Никогда никто их вместе не видел. Но это не значит, что они не общаются. У Баюна репутация аховая: три раза судим, черт его знает сколько раз подозревался. А Островских — человек в районе очень уважаемый. И когда в исполкоме работал, управленцем слыл сильным, ну а сейчас, как капитал приобрел, вообще... Он, между прочим, и для города много делает. Школу построил, приют для беспризорных, колледж — молодежь учить, чтобы персонал для отелей и домов отдыха под рукой был. Нам вон вытрезвитель новый отгрохал. — Лизунов невесело усмехнулся. — Поэтому на людях ему с Баюновым появляться не с руки. Зачем краснеть? Но это не значит, что они... Ну, ты понимаешь. Недаром Баюн у него виллу снимает. Вот платит ли — не могу сказать. Однако сейчас у Островских ситуация такая, что ему и не до Баюнова, и вообще ни до чего.

— У него кроме дочери еще дети есть?

— Видишь ли... — Лизунов, казалось, был рад щегольнуть своей осведомленностью. — Вера его единственная родная дочь. Но он год назад женился на женщине с ребенком.

— А с прежней женой развелся?

— Нет, жена его давно умерла. Он с дочерью жил. А год назад взял и женился. На жене своего прежнего начальника службы безопасности Леднева. Его у нас в отделе хорошо знали. Мужик умный, деловой, бывший военный, даже, поговаривали, гэрэушник. Служил в нашей группировке войск в Германии. Жена его, Лариса Дмитриевна, наша местная уроженка. Как в Германии все по швам затрещало, он из армии уволился и приехал сюда. У них тут квартира от тещи осталась. Где-то примерно году в 92-м Островских — он как раз с бизнесом начал разворачиваться — взял Леднева к себе начальником службы безопасности. И с тех пор они не разлучались, он ему доверял, дружили они.

Но Леднев умер — сердце. Он гипертоником был. А молодой еще, до пятидесяти не дотянул. И Островских женился на его вдове Ларисе. Она все эти годы в его компании работала, финансовый отдел возглавляла. Она экономист по образованию. Умная баба. И, по-моему, страшная карьеристка. Сейчас она пост главного управляющего «Соснового бора» занимает и очень неплохо справляется. У нее сын от Леднева остался, мальчишка лет четырнадцати, так что теперь, если Островских его усыновит, будет и у него сын.

Никита слушал.

— Надо бы поговорить с Островских, — сказал он. — Нельзя его вызвать?

— Позвоню. Приедет. Он сейчас, как сейсмограф, на любое наше колебание откликается. Все надеется, что дочь найдем. Я ему пытался объяснить: если они ушли в Съяны и там заблудились, то... — Лизунов махнул рукой. — Ну не располагаю я людьми обученными, чтобы по катакомбам ползать. Там и своих всех в темноте растеряешь. И так делаю что могу.

— А он на нас уже и не надеется, — заметил Никита. — Я слышал — спелеологов нанял.

— Да ну! Ну нанял, а что толку? Месяц там уже, а ничего нет.

— Рубашку, что нашли под землей, родственникам Славина на опознание не предъявляли?

— У него после смерти матери никого. Сирота. Некому за гардеробом глядеть.

Они помолчали. Что тут скажешь?

— Созвонись с Островских, пусть приедет, когда ему удобно. Но лучше — завтра утром. Я приеду, поговорим с ним. — Никита встал. — Кинолога я пока тут оставлю, пусть еще там на месте поработает, может, и еще что-то обнаружится. Дай ему толкового участкового в помощь, чтоб местность хорошо знал.

— Дам, конечно, — Лизунов хмурился, что-то соображал. — Сам поеду, посмотрю, что вы там откопали. Если это еще один неизвестный ход в Съяны, надо его на карту нанести.

— Ты сам-то в Съянах хоть раз бывал? — поинтересовался Никита.

— Ну, с пацанами в детстве лазили в Большой провал. Батя меня за это порол нещадно, говорил — гиблое место. — Лизунов покачал головой:

— Лабиринт. А бабуля моя все меня стращала им. Тут у нас разные сказки по деревням до сих пор про Съяны ходят. А до революции бабке моей прабабка рассказывала, что была даже в церкви служба специальная — молебен: нечисть оттуда выгнать пытались, привидения. Ну, суеверия! Это когда было-то! Правда, были случаи, когда люди там бесследно пропадали. Думаю, в основном по пьянке. Нальют глаза и лезут клады искать. А назад выбраться не могут. Но и это давно было. Я справки на всякий случай в архиве навел. Последний несчастный случай зафиксирован в шестьдесят девятом году. С тех пор все тихо было, и вот...

— Эксперт не ошибся. Клыкова убили не на мосту. И произошло это внизу, недалеко от входа в каменоломни, — сказал Колосов.

— Собака же выявила проложенный кем-то след примерно двух-трехдневной давности, который ведет из подземного хода на территорию комплекса «Сосновый бор». Между прочим, я тут краем уха слышал... Несколько дней назад там в «Бору» странный случай произошел. Отдыхающую кто-то сильно напугал на конной прогулке в парке. Если будет время, справься у дежурного, у него шурин есть по фамилии Петухов, так вот он в курсе событий.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Пока не знаю. Излагаю факты. А насчет беседы с Островских буду рассчитывать на тебя.

Глава 14

ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ ПОКАЗАНИЯ

— Екатерина Сергеевна, пожалуйста, зайдите. У нас к вам срочное дело.

Катя сначала и не поняла, кто это с ней беседует по телефону таким замогильным голосом. Они с Варварой Красновой только явились на работу. Краснова вихрем унеслась на оперативку к начальнику следствия. Катя проветрила кабинет, полила цветы и собралась звонить в главк, информировать собственное начальство о ходе расследования событий в Спас-Испольске. Но телефон вдруг ожил. Этот хрипловатый, обиженный на весь свет баритон с неуловимым южным акцентом...

— Рубен Кероян, это вы? — Катя с трудом узнала оперуполномоченного.

Тот глухо, как из погреба, протрубил, что это он, что утро доброе и что «вас просят зайти в розыск в шестой кабинет».

Катя сказала: «Да, да, сейчас», а сама очень даже удивилась. Кероян все эти дни с ней лишь нехотя здоровался, а тут вдруг...

В шестом кабинете розыска было накурено, как в тамбуре дальней электрички. А оперативников набилось как шпрот в банку. На стульях, столах, подоконниках, даже на сейфе расположился весь местный криминальный отдел. Тут тоже шла утренняя оперативка. Вел ее лично капитан Лизунов.

— Здравствуйте, — поздоровался он с Катей. И она уловила в его тоне слабые нотки приязни. — Вот, пожалуйста, ознакомьтесь. Майор Колосов просил, чтобы вас тоже ввели в курс по этим материалам.

Он взял со стола и передал сидевшему ближе всех Керояну тоненькую картонную папку. Кероян протянул ее Кате, причем с таким видом, точно вот-вот не выдержит и выхватит папку назад.

— А что это? — поинтересовалась Катя, хотя отлично уже знала — ей дали материалы ОРД, оперативно-розыскного дела. То-то Керояна едва удар не хватил.

— Там первоначальные показания родственников пропавших без вести. Майор Колосов лично просил, чтобы мы ознакомили вас с ними.

— Огромное спасибо. Я хотела просить вас о том же. — Катя сцапала дело. — Могу я забрать его с собой на время в следственное отделение?

— Можете, только, пожалуйста, верните до обеда вот ему. — Лизунов кивнул на Керояна. При этом весь вид его показывал: если бы не прямое указание начальства из главка, хренушки ты у меня бы эти материалы получила, корреспондентка.

Катя ретировалась, а то не дай бог передумают. По пути в кабинет Красновой она размышляла, как же ей отблагодарить Никиту за такое великодушие к нуждам пресс-центра. Хотя... дело было явно не только в его отзывчивом сердце. Видимо... Катя прикинула: Никита прибыл в Спас-Испольск работать по убийству Клыкова и делом пропавших без вести (как это ни странно, ведь это же настоящая сенсация!) поначалу не слишком интересовался. И вдруг такой поворот, такой жест — он решил ознакомить ее с материалами, причем с теми, с которыми и сам-то особенно знакомиться не собирался. Значит, сейчас ему для чего-то срочно понадобилось, чтобы Катя обладала всей имеющейся у розыска, пусть и скудной, информацией по делу об исчезновении, хотя сам он по-прежнему вроде был занят только убийством Следует ли из этого, что Никита изменил свое отношение к ЧП месячной давности? Заинтересовался ли он пропавшими без вести в связи с убийством Клыкова? Выходит, что-то где-то кардинально изменилось? За истекшие сутки он столкнулся с какими-то фактами, которые позволили ему посмотреть на два этих совершенно разных дела под каким-то единым углом?

У экспертного отделения Катя столкнулась с участковым, который, как она помнила, вместе с Керояном выезжал «под мост». С ним был молодой сержант в форме, рядом с ним без поводка по коридору вышагивала крупная серая овчарка. Участковый говорил, что они сразу поедут, как только дежурный выделит машину, и что он «это место знает как свои пять пальцев».

В семнадцатом кабинете у вернувшейся с совещания Красновой сидел уже первый вызванный свидетель. Стрекотала пишущая машинка. Катя устроилась за соседним столом (напарник Красновой ушел в отпуск) и открыла дело. Оно было совсем тонким и даже не подшитым: несколько документов на скрепке — заявления, копия телефонограммы, ксерокопия протокола осмотра места происшествия (из которого явствовало, что Кероян осматривал вход в Большой провал и прилегающий к нему участок леса при «сухой и ясной погоде») и протоколы опросов свидетелей.

Они-то и заинтересовали Катю больше всего. Это были так называемые первоначальные показания, которым опытные сотрудники и следствия, и розыска, и суда обычно доверяли гораздо больше, чем всем остальным допросам, очным ставкам и прочим слезницам уголовно-процессуального характера.

Первым шел опрос Марины Брониславовны Коровиной. Катя обратила внимание на дату: 7 мая, время 14.30.

Мать Коровиной сообщала допрашивающему ее Керояну, что 29 апреля она вместе с младшей дочерью по льготной путевке, данной администрацией города группе сотрудников социального страхования (она работала в местном страховом департаменте), ездила на экскурсию в Петербург. Вернувшись 3 мая вечером, она не застала дочь Марию дома, однако сначала не волновалась, думая, что дочь где-то у подруг или на работе. «4 мая я с работы позвонила подруге дочери Маргарите Кривцовой, — показывала далее Коровина, — но та сказала, что видела Машу только вечером 30 апреля, а на работу она сегодня не вышла, хотя ее смена. Потом мне позвонила Лариса Леднева, теперь она замужем за Островских, но фамилию, кажется, не сменила, и спросила, не могли ли моя дочь и падчерица Ледневой Вера куда-нибудь уехать без спроса? Я сказала, что ничего не знаю. Леднева сказала, что Веры тоже нет дома, что они с мужем сильно волнуются. Я ждала, думала, что дочь вот-вот вернется, что она куда-то уехала на праздники и задержалась, быть может, из-за поезда, и вот-вот позвонит. Но она пропала. В чем была одета Маша в день ухода из дома, сказать не могу, у нее было очень много вещей, она всю зарплату, кроме денег на учебу, тратила на тряпки. Из особых примет дочери...»

Катя стукнула кулаком по «опросу». Черт возьми, Кероян, кто так допрашивает? Особые приметы... Ее раздражали путаница и огромное количество непроясненных вопросов. Чем объяснялось то, что Коровина не обратилась в милицию сразу же, а ждала, пока это сделает Островских? Кероян это так и не выяснил, а ведь ему это было так просто сделать Может быть, дело все в том, что чета Островских, будучи уверена, что их Вера похищена ради выкупа, а ее приятели похищены вместе с ней, уговорили Коровину пока не поднимать шума? Но кто, кто, скажите, может уговорить мать, чья дочь пропала, не искать ее немедленно всеми возможными способами? Странно было и то, что Коровина не смогла сказать ничего об одежде дочери. Они же жили в одной квартире, даже если у Маши был сверхразнообразный гардероб, ее мать вполне могла заметить, каких именно вещей не хватает.

Катя, кляня Керояна, перешла к следующим документам. Давал показания Олег Островских. Дата на протоколе была 7 мая, 10.30. Давал показания Олег Островских, русский, 1946 года рождения, несудимый, по профессии предприниматель, прописанный по адресу: Москва, Смоленская набережная, 11/2, кв. 56, а также Спас-Испольск, Сосновая аллея, строение 7-А.

Из его коротких и, как Кате почудилось, чрезвычайно горьких показаний она узнала, что «праздники моя семья собралась провести в Москве на нашей новой квартире на Смоленской набережной. Однако вечером 29 апреля Вера сказала, что хочет вернуться в Спас-Испольск, потому что у них намечается встреча со школьными друзьями. Жена не стала возражать. Дочь сказала, что позвонит мне. Однако никаких звонков от нее не было. Вечером второго мая я спросил у Максима, сына моей жены от первого брака, не звонила ли Вера ему. Он сказал, нет. Мобильный телефон дочери был заблокирован. Я связался с нашей домработницей в доме в Спас-Испольске, но та Веру не видела, она не приезжала и не звонила. Тогда я выехал в Спас-Испольск, начал искать дочь. Веры нигде не было. Мы с женой пытались разыскать ее подруг, друзей, но никто ничего не знал. Тогда я решил, что моя дочь похищена с целью получения от меня выкупа, и обратился в РУБОП».

Катя взяла чистый лист бумаги и переписала некоторые фразы отца Веры: «Жена не стала возражать. Дочь сказала, что позвонит мне». Странная была фраза: в ней, такой нескладной и нелогичной, скрывался некий смысл...

Вера так и не позвонила отцу, и он вынужден был опять же поступить очень странно — спросить у своего пасынка, не звонила ли Вера ему.

Катя еще раз бегло перечитала показания Островских. Что-то он недоговаривал. О возможном посещении ребятами каменоломен тогда, 7 мая в 10.30 утра, речь еще не шла, хотя версия похищения к этому времени стала уже вроде бы несостоятельной. Катя отложила протокол и обратилась к следующему. Первоначальные показания давал... Антон Новосельский! Дата на них стояла гораздо более поздняя: 12 мая.

Из показаний следовало, что, во-первых, Новосельский и пропавший без вести Андрей Славин со школьной скамьи были близкими друзьями, во-вторых, что они жили совместно в квартире Славина по адресу: Спас-Испольск, Зеленая, 8, кв 29. И в-третьих, местом работы обоих было расчетно-финансовое отделение местного филиала Стройпромуниверсалбанка, где Славин трудился на посту менеджера бюджетного отдела, а Новосельский пахал в поте лица как консультант отдела капиталовложений.

Показания Новосельского Катя прочла весьма придирчиво, и у нее были на то основания.

"Вопрос Керояна: Когда вы видели Андрея Славина в последний раз?

Ответ Новосельского: Утром 30 апреля, он отвез меня на своей машине в Москву.

Вопрос: Вы куда-то уезжали на праздники?

Ответ: Вместе со своими институтскими товарищами я планировал ехать на регату на Переславское озеро. Но в самый последний момент, выяснилось, что поездка отменяется. Мы остались в Москве, отпраздновали встречу в баре и ночных клубах.

Вопрос: Когда вы вернулись?

Ответ: Я вернулся четвертого мая. (Ничего себе праздновали, подумала Катя.)

Вопрос: Славина на квартире не оказалось?

Ответ: Нет, я подумал, что он где-то у друзей.

Вопрос: Вы ведь, как сказали мне, близкие друзья, что же вы праздники врозь проводили?

Ответ: Не понимаю, почему вы таким тоном это спрашиваете у меня... Если хотите, то отдых друг от друга временами не только приятелям, даже супругам нужен!

Вопрос: Вы поссорились?

Ответ: Нет, с Андреем мы не ссорились. Я его ждал, думал, он уехал куда-нибудь, у нас же в банке каникулы до десятого были пасхальные. А потом мне позвонили из милиции и сказали, что найдена его машина.

Вопрос: Вы знали Марию Коровину и Веру Островских?

Ответ: Да, часто встречал обеих в компании Андрея. Я был также в курсе того, что Коровина Андрею нравилась. Даже подумывал, что придется искать другую квартиру, потому что он не раз говорил, что хочет жить вместе с ней.

Вопрос: Почему в таком случае вы не думали о возвращении к своим родителям?"

При этом вопросе Керояна Катя насторожилась. Оперуполномоченный явно знал про этого херувима на «БМВ» что-то такое... «Ну да, — подумала Катя, — они же из одного городка, а тут все друг о друге что-то знают или догадываются, только не посвящают в свои догадки чужаков».

«Ответ Новосельского: Мои родители не имеют к этому делу никакого отношения. Я не буду отвечать на подобные вопросы».

На этом все заканчивалось. Катя отложила документ. Да, где скрывается истина, бог ее знает. В разговоре с «корреспонденткой» Новосельский, помнится, ни о какой дружбе со Славиным не заикался, про девчонок вообще знать ничего не знал, однако все же вспомнил, что у Славина вроде бы была клетчатая рубашка-"американка". Вроде бы... Но ведь там группа крови совпала. Но группа крови — это еще тоже не истина в последней инстанции...

Последним в деле шел опрос совершенно незнакомой Кате свидетельницы Маргариты Кривцовой, 1974 года рождения, местной жительницы, работающей старшим аниматором детского клуба «Мэри Поппинс» в комплексе отдыха и развлечений «Сосновый бор». Она показывала следующее:

"В тот день, 30 апреля, мы с Машей на работе не встречались, я была выходная. Маша работала аниматором в нашем новом игровом центре для самых маленьких «Мир сказок Шарля Перро», где все общение между детьми, их воспитательницами и гувернантками идет на французском и английском языках.

С Машей мы увиделись только вечером, примерно в 21.45, в баре «Пчела», куда я пришла на дискотеку вместе со своим другом. Коровина была вместе со Славиным. В последние месяцы он был ее постоянным парнем, они даже планировали жить вместе. С ними была и Вера Островских. Да, алкоголь они в тот вечер употребляли. И Славин, как мне кажется, меньше девчонок — пару коктейлей. Он же был за рулем. Он платил за Машу и за Веру, это я видела. Вера (она быстро опьянела) говорила, помнится, что у нее в кармане пусто. Да, вспомнила: она в тот вечер была чем-то сильно огорчена, взвинчена. Даже, я бы сказала, агрессивна. Когда началась дискотека, она была уже сильно пьяная. Да, верно, после дискотеки ночью в «Пчеле» должна была состояться вечеринка ужасов по случаю наступившей Вальпургиевой ночи Но ни Маша, ни Славин, ни Вера на нее не остались Они ушли где-то после одиннадцати. Когда точно, сказать не могу, я потеряла их в толпе, мы танцевали с моим другом. На ужасы и мы не остались, я терпеть не могу подобной белиберды.

О Коровиной Маше могу сказать, что мы вместе работали, всегда находились в хороших товарищеских отношениях, но не очень близких. Да, у нее было всегда много приятелей, она была очень коммуникабельна с парнями. Среди ее знакомых могу назвать Леню Быковского из спортклуба, Гасанова Руслана, Толика Медведева, Пашу по прозвищу Швед (он, кажется, геолог или спелеолог), Мишу по кличке Карась, он тоже из спортклуба, Крымова Юрика, дружила она и с моим старшим братом Кириллом, когда он приезжал в отпуск, он подводник. С Верой она дружила еще со школы. Они обожали друг друга. Знаю, что прошлым летом ездили вместе отдыхать в Испанию. Отдых оплатила Вера, точнее, ее отец, он дал денег на поездку.

Маша училась на заочном отделении экономического факультета торгово-коммерческого института. Оплачивала учебу сама. Думаю, после окончания вуза ее ждала бы у нас в комплексе очень хорошая карьера, потому что Вера сделала бы для нее все через отца. У Маши были сложные отношения с матерью, та не одобряла ее частые связи с парнями.

У Веры, хотя она никогда прямо со мной об этом не говорила, тоже было не все хорошо дома. По-моему, ее очень угнетало то, что ее отец вторично женился.

Да, еще вспомнила: мы с моим другом тогда удивились, что в баре вместе с ними не было Тошки Новосельского. Они со Славиным друзья. Он вообще мальчик не промах и очень себе на уме. Как мне кажется, в последнее время он интересовался Верой, хотя видеть их вместе было чудно, смех прямо разбирал.

О том, чтобы посетить в ту ночь Съяны, при мне у них речь не шла. Но мы сидели за разными столиками, а когда началась дискотека, я вообще потеряла их из вида в толпе. Но даже сама мысль, чтобы идти ночью в заброшенные каменоломни, кажется мне дикой. О них разное в городе болтают. Никто из моих друзей такого себе и представить не мог".

Катя прочла последнее слово и посмотрела на обороте протокола на дату: Маргариту Кривцову Кероян допрашивал вечером 7 мая. Видимо, это и был один из его «пчелиных» источников информации. Другие, даже если и были, на протокол не легли.

Она закрыла дело. Слова, слова. И снова одни смутные обрывки. Стройной картины произошедшего в ночь с 30-го на 1-е по-прежнему не складывалось. И все же Никита для чего-то хотел, чтобы она всю эту путаницу прочла. Что-то произошло за эти дни. А она прошляпила. Что?

Глава 15

МАЧЕХА

Колосов вернулся в Спас-Испольск на следующий же день, как только немного улеглись хлопоты с этапируемым в Матросскую тишину подозреваемым в тройном убийстве азербайджанцем. Этим делом плотно занялся МУР, у Колосова слегка отлегло от сердца, и теперь он мог выкроить для себя необходимую как воздух паузу, чтобы заняться спас-испольскими ЧП. Вечером он побывал на докладе у руководства, а после отчета на ковре ему позвонил Лизунов и сказал, что обещанная встреча с Олегом Островских состоится завтра в 10.00.

— Он сказал: непременно приедет. — Голос Лизунова был усталым. — Наверное, думает, что у нас появились новости насчет его дочери... Да, такие дела... А кинолог твой работает. Человека в помощь я ему дал.

— Обухов все еще у вас? — ревниво осведомился Никита.

— Угу. Кое с кем из персонала «Соснового бора» действительно встречался. Боюсь, наворотит тут у нас дел, потом людям в глаза стыдно смотреть будет. А что я могу? Он же мне не подчиняется.

Никита уловил в тоне Пылесоса едкое раздражение, но развивать эту тему и хаять методы работы коллег из параллельной структуры не стал. Исключительно из врожденного благородства.

Рано утром по холодку он выехал в Спас-Испольск. Торопился, чтобы успеть в отдел к десяти, гнал машину. Встретиться с хозяином «Соснового бора» ему очень хотелось. Любопытно было, что это за человек. И не только любопытно. Он прикидывал возможные варианты отношений, которые вполне могли связывать Островских, Баюнова и Клыкова. Но невольно мысли его вновь и вновь возвращались к увиденному под мостом: развороченному кустарнику, той берлоге в земле и неизвестному следу, по которому так упорно вела их собака. «Там спелеологи работают, — подумал он. — Интересно их спросить, что они думают насчет этого».

Приехав в отдел, он направился в кабинет Лизунова через дежурную часть, минуя приемную.

— Уже ждут, — сообщил тот. — С половины десятого.

— Островских?

Но Лизунов загадочно покачал головой и попросил по селектору секретаршу: «Пригласите, пожалуйста».

Через минуту в кабинет стремительно вошла женщина средних лет — высокая, стройная шатенка в кремовых брюках клеш и изящной черной водолазке с коротким рукавом. В руках она сжимала маленькую сумочку бежевого цвета, как Никите показалось, из крокодиловой кожи. Запахло тонкими дорогими духами.

— Здравствуйте, я жена Островских, муж не смог приехать, плохо себя почувствовал, приехала я. Скажите, что-то известно, да? Их нашли? Верочку нашли?

Она очень сильно волновалась. Это Никита отметил сразу.

— Лариса Дмитриевна, присядьте, пожалуйста. — Лизунов вышел из-за стола к ней навстречу и лично («Точно королеву», — подумал Колосов) подвел ее к стулу — Новостей пока никаких не можем сообщить — ни плохих, ни хороших. Нам — мне и вот начальнику отдела убийств Колосову Никите Михайловичу — необходимо было встретиться и поговорить с Олегом Георгиевичем.

— У него сердце сильно прихватило. Приступ стенокардии. Врач приезжал. Мы же всю ночь глаз не сомкнули. Как вы вчера нам позвонили, Олег места себе не находил. — Она смотрела на них, в темных глазах был упрек. — Мы думали. Мы так надеялись сначала... А потом Олег решил, что вы его на опознание тела приглашаете.

— Передайте, пожалуйста, мужу и сами примите наши искренние соболезнования, — сказал Колосов. — Лариса Дмитриевна, раз уж вы приехали, не могли бы ответить на некоторые наши вопросы?

Он поймал недоуменный взгляд Лизунова: ты что, ее о Баюне и Клыкове допрашивать намерен? Ее, бабу?

— Вы, насколько мы знаем, работаете в компании вашего нынешнего мужа Олега Островских в комплексе «Сосновый бор»?

— Совершенно верно, я старший управляющий комплексом.

— Но компания, которую возглавляет Олег Георгиевич, владеет не только этим отелем, но и другой собственностью?

— Извините, у вас неточная информация. Олег Георгиевич уже две недели как не возглавляет компанию. Две недели назад на совете директоров он передал пост председателя одному из своих компаньонов.

Причины, наверное, объяснять не нужно. Сейчас моему мужу принадлежит определенный процент акций компании, но фактически от дел он отошел в связи с тем несчастьем, которое обрушилось на нашу семью. Да, кроме «Соснового бора», у компании есть и другая собственность и в столице, и в области, и в целом по стране.

— Но все же «Сосновый бор» для Олега Георгиевича...

— Да, это больше чем недвижимость, вложение капитала, это воплощенная мечта. Для меня тоже. — Она поняла Колосова с полуслова.

— Лариса Дмитриевна, человек по фамилии Клыков знаком вам?

— Нет. Не знаю такого.

— А фамилия Баюнов-Полторанин?

— Да, он вместе с семьей с конца апреля снимает на территории комплекса бунгало-люкс. — Она быстро вскинула глаза, встретилась взглядом с Лизуновым и тут же опустила ресницы. На лицо ее легла тень. Так облако набегает на луну.

— А как он расплачивался за наем, наличными? — продолжал спрашивать Колосов.

— Надо справиться в финансовом отделе. Кажется, была кредитная карта, — она нервно сжала сумочку. — Я точно не помню.

— Но вы же старший управляющий комплекса.

— Да, точно это была кредитная карта, — сказала она быстро. — Он уплатил вперед за несколько месяцев.

— Я понимаю, держать в голове информацию о каждом отдыхающем очень трудно. Тем более после таких событий, которые случились в вашей семье, вам как управляющему непросто вот так сразу дать точный ответ. Мы все понимаем, не волнуйтесь. — Никита, казалось, самым искренним образом сочувствовал ей.

— Понимаете, а сидите сложа руки! — Она не поднимала глаз, смотрела на носки своих туфель, говорила тихо и гневно. — Понимаете, а не ищете их.

— Мы ищем, — хмуро возразил Лизунов.

— Скажите, Андрей Славин дружил с Верой, бывал у вас? — продолжал Никита.

— Я видела его несколько раз, он заезжал за Верой на машине вместе с Машей Коровиной. А что?

— Найдена улика, остатки мужской рубашки. Я подумал, если он часто бывал у вас в доме, возможно, вы бы смогли нам помочь опознать одежду. Мы до сих пор точно не уверены, что это остатки одежды именно Славина.

— Нет, вряд ли я вам в этом помогу. И муж тоже. Этот мальчик приезжал вместе с Машей Коровиной всего несколько раз и...

— А Машу вы хорошо знали?

— Конечно. Она работала в комплексе в детском центре активного отдыха. Очень способная, умная и старательная девушка. Они с Верочкой дружили еще со школы, с первого класса. Их дружба сохранилась несмотря ни на что.

Никита посмотрел на Ларису Дмитриевну. Ему показалось, сейчас она добавит, что дружба девушек могла разрушиться от огромной разницы в социальном положении их родителей. Но Лариса Дмитриевна сказала совершенно другое:

— У Веры были большие проблемы. И с возрастом они обострялись все сильнее. Она с детства страдала нарушением обмена веществ, результатом чего стало сильное ожирение.

— И что же?

— Ну, в двадцать два года отсутствие тонкой талии воспринимается как конец света.

— У вас, Лариса Дмитриевна, были хорошие oтношения с Верой? — прямо спросил Колосов.

— Как вам сказать... Когда я вышла за Олега замуж... Поверьте, этот шаг дался мне нелегко, с первым мужем я прожила пятнадцать лет, у нас был сын, и, когда муж умер, мне казалось — земля ушла из-под моих ног... Так вот, для меня повторный брак был трудным шагом. Но и для Олега он был непростым. Восемь лет после смерти своей супруги Олег жил только для Веры и ради Веры. И она пламенно, я бы даже сказала, фанатично любила отца. Я же говорю — у девочки были проблемы с внешностью, а такой отец, как Олег... Словом, это был единственный человек, единственный мужчина, которого Вера обожала, чувствуя при этом ответную преданность, любовь, заботу. Естественно, что, когда я вошла в их дом, в этот замкнутый мир отца и дочери, то... Да, у нас были некоторые сложности. Но мы честно старались их преодолевать. В целом у нас с Верой были добрые отношения, хотя и не всегда гладкие и ровные.

— А в тот день...

— Господи, я уже столько раз рассказывала, что случилось в тот день!

— Лариса Дмитриевна, но у нас ваших показаний нет, — тихо сказал Лизунов.

— Да? Мне казалось, я все время говорю только об этом и дома, и в офисе... — Она достала из сумочки сигареты и зажигалку «Картье», прикурила. — Праздники мы всей семьей собирались проводить в Москве. Хотели сначала ехать отдыхать в Финляндию, но там в мае еще холодно, а потом Олега утром 29 апреля неожиданно вызвали в Сочи, он должен был лететь немедленно, там решался вопрос о выделении участка побережья под строительство нового отеля. Он должен был вернуться тридцатого, но пришлось задержаться, они были приглашены к губернатору края, уехать он не мог. Короче, вернулся он только утром третьего числа.

Никита видел, как насторожился Лизунов: о том, что Островских в момент исчезновения дочери был в отъезде, речи на его допросе не шло.

— Мы были на нашей московской квартире: Вера, я и мой сын от первого брака Максим, ему четырнадцать. Где-то после обеда Вере кто-то позвонил, я думаю, это была Маша Коровина. Вера сказала, что тридцатого здесь, в городе, собираются все их школьные друзья...

— Где собираются?

— Естественно, в «Пчеле», — Лариса Дмитриевна сказала это с раздражением. — И она хотела поехать.

— Значит, в Спас-Испольск она уехала 29-го?

— Да, около пяти часов вечера. Я была против, но... вы же знаете, что такое современная молодежь. С ними невозможно спорить, все как от стенки горох. Не на ключ же мне ее было запирать.

— А на чем она уехала? Неужели на автобусе?

— Я дала ей денег на такси.

— Крупная сумма вылетит, — хмыкнул Лизунов. Лариса Дмитриевна только пожала плечами.

— Она должна была ночевать у нас дома, в нашем доме на Сосновой аллее, по крайней мере, я так предполагала. Там у нас постоянно живут сторож и домработница. Она бы позаботилась о Вере, ведь у нее была строжайшая диета по предписанию ее врача-диетолога.

— Лариса Дмитриевна, извините за бестактный вопрос: Вера употребляла алкоголь?

Она кивнула. Потом снова кивнула: да.

— К сожалению. Иногда это выходило за рамки допустимого. Поэтому, как это ни странно звучит, Олег ограничивал ее в карманных деньгах. Хотя так ей никогда ни в чем не отказывал.

— А наркотики?

— Врач ее регулярно осматривал. Вера наблюдалась и у нашего семейного врача, и у специалиста-эндокринолога. По крайней мере, никаких следов от иглы не было заметно. Но ведь они сейчас бог знает что глотают — таблетки, растворы, нюхают разную дрянь.

— По характеру Вера какой была — робкой, застенчивой?

— Нет, что вы! Это был настоящий сорванец! Я же говорю: полнота была ее идеей фикс. И она делала все, чтобы хоть как-то сбросить вес Олег рассказывал: она начала курить с двенадцати лет. А почему? Потому что девчонки в школе говорили будто табак сжигает калории. Она гоняла на мопеде, Олег подарил ей американский, последнюю модель. В прошлом году, когда я сдавала на права, Вера уговаривала отца, чтобы он и ей подарил машину Ей очень хотелось иметь внедорожник, представляете?

— А приятели, близкий друг у нее был? Лариса Дмитриевна вздохнула:

— Ребята были. Она дружила с Машей, а та такая милашка, вокруг нее мальчишки как рой вились. Мне кажется, что в последнее время и Веру тоже кто-то начал интересовать. Но она это тщательно скрывала.

— От вас? И от отца тоже?

— Да, и от мачехи, — Лариса Дмитриевна горько улыбнулась, — и от обожаемого отца. Мы с Олегом считали, что это возрастное. Хотя с моим сыном Максимом у Олега после нашего брака не было никаких проблем, они быстро подружились. А ведь Максим сейчас на самом пике переломного возраста.

— Ваш сын сейчас с вами?

— Мы отправили его на полтора месяца в юношеский лагерь в Австрию. Там он подучит немецкий. Вообще, мы решили не травмировать мальчика Он так тяжело переживает.

— Лариса Дмитриевна, а Вера раньше посещала Съяны?

— Никогда нам с Олегом это и в голову не приходило! Хотя она часто вела себя как мальчишка, но не до такой же степени! Но... А потом мы узнали от матери Маши, что, оказывается, они спускались в катакомбы, что Славин там бывал, что якобы у Маши был приятель или жених, какой-то там проводник или диггер... А потом их машину, то есть машину Андрея, нашли у Большого провала.

— А зачем все-таки они могли туда ходить, как вы думаете?

— Ну, здесь у нас... Вы не из наших мест, а я здесь выросла... Съяны окутаны целым шлейфом легенд. Встречаются среди них и красивые, поэтичные, и весьма зловещие. Много разных сказок ходит об этом месте, возможно... Но понимаете, я точно не знаю ничего, может, она в силу своего юного возраста была увлечена кладоискательством, хотя... Хотя это больше для возраста Максима подходит, чем для... Не знаю, понятия не имею!

Сработал селектор:

— Аркадий Васильевич, майор из главка, Колосов, еще у вас? — загремел в динамике взволнованный голос дежурного.

Лариса Дмитриевна испуганно замолчала.

— Да, а что такое? — ответил Лизунов.

— Только что с нами приезжий кинолог по рации связался. Они вместе с Онисимовым, участковым, отрабатывали территорию за Александровкой. И спелеологи у них срочно запросили помощи. Якобы в катакомбах, вы слышите меня... в катакомбах кто-то есть. Кинолог группу поддержки вызвал. Там что-то непонятное происходит.

— Их нашли? — Лариса Дмитриевна медленно поднялась. Сумочка упала с ее колен.

— Это Колосов, — бросил Никита в селектор. — Сейчас выезжаю туда. — Он обернулся к жене Островских:

— Скоро узнаем, что там такое.

— Боже мой... Олегу надо немедленно сообщить... А можно и мне, мне с вами туда?

— Нет, поймите нас. Если что-то будет, мы вам сразу же сообщим. Спасибо за информацию, вы нам очень помогли.

— Господи, да чем?

Во дворе ОВД, уже садясь в ветхую лизуновскую «Волгу», Никита снова ее увидел. Мачеха Веры Островских стояла возле серебристого «Крайслера» и о чем-то тихо и горячо говорила по мобильному телефону. «Мужу, наверное, докладывает», — подумал Никита. Машина у Ларисы была что надо, как и ее туфли, сумочка и духи. Первый сорт.

Он вздохнул: беседой этой он был абсолютно недоволен. Ему нужен был Островских. Почему это владелец «Соснового бора», подумал Колосов, уклонился от назначенной встречи, прислав в милицию свою жену?

Глава 16

НАХОДКА

— Что там еще стряслось, черт! — Лизунов чертыхался всю дорогу. Но Никита отметил: не одно только праздное любопытство выгнало Пылесоса из теплого и светлого кабинета «на землю». По пути они несколько раз запрашивали через дежурную часть координаты места, куда ехать. «За Александровкой» — это было чересчур расплывчато. Из рапорта дежурного они поняли пока только одно: кинолог и участковый обследовали у поселка берег реки, там наткнулись на спелеологов и потом вдруг срочно запросили помощи.

У моста за Александровкой им встретилась машина ППС. Старший наряда доложил, что дежурный им тоже приказал «переброситься» на этот участок. Чуть дальше на шоссе обнаружился «газик» — «канарейка», на котором кинолог и его спутник прибыли на место. Лизунов приказал «спешиться» и идти прямо к берегу реки, клял на все корки «эту чертову связь — толком не поймешь, куда выдвигаться!»

И вот среди сосен наконец мелькнул просвет — вода.

— Вон там, ниже по течению, лодочная станция, там же гольф-клуб, а вон справа шоссе. Там съезд к реке удобный и стоянка, — Лизунов быстро сориентировался на местности. — Мы в районе 46-го километра у фермерского хозяйства. А вон и они. — Он махнул рукой на невысокий холм, поросший молодым ельником, полого спускающийся к реке.

Они услышали зычные крики, громко лаяла овчарка. У подножия холма Колосов увидел кинолога, участкового и группу незнакомцев в оранжевых касках и грязных комбинезонах. Приблизившись, он понял, что это незнакомки — пять молодых девиц, галдевших как сороки. «Спасательницы, ешкин корень», — подумал он. Девушки были чем-то взбудоражены и, как ему показалось, напуганы. Мужчина среди них был только один — высокий парень в таком же комбинезоне, обвязанный толстой капроновой веревкой. Он как-то странно держал руки, точно совершал намаз или готовился к хирургической операции. Подойдя еще ближе, Никита увидел, что ладони парня окровавлены. Следы крови имелись и на комбинезоне — на брезентовых штанах.

А метрах в двадцати выше по склону холма Никита увидел темное зияющее отверстие — пещеру.

Их с Лизуновым обступили все разом. Из сбивчивых пояснений (женщины ж, господи!) они узнали, что спелеологи на этом участке проводили обследование так называемой вскрытой пещеры. Как они были уверены — еще одного хода в заброшенные каменоломни. И вдруг там внизу что-то случилось.

— Я там был и вот Женя Железнова. — Парень с окровавленными руками повернулся к Никите. Смуглое, тронутое загаром лицо парня было сейчас пепельным и покрылось мелкими бисеринками пота. — Только мы не здесь спускались, мы шли под землей по одному из маршрутов от Большого провала. Связь со страхующей группой держали по рации.

— А вы кто такой, простите? — спросил Лизунов сурово.

— Павел Шведов, проводник. А я Алина Гордеева, начальник экспедиции.

Это произнесла одна из спасательниц — высокая, сероглазая, на взгляд Колосова, слишком мужеподобная. В нагрудном кармане ее комбинезона торчала рация, у пояса в чехле фонарь и мобильный телефон.

— Наша штурмовая группа из двух человек работала под землей на маршруте, — пояснила она. — Мы их страховали наверху у входа. И вдруг Павел по рации доложил, что ему кажется, будто кроме них в катакомбах есть кто-то еще.

— Я этот маршрут прекрасно знаю, не раз ходил тут, — перебил ее Шведов. — Знал, что там впереди выход к реке. Когда нам до выхода оставалось примерно метров двести, мы с Женей внезапно услышали шаги в одном из боковых проходов. Сначала думали — показалось. Но нет. Окликнули. Раздался топот, словно кто-то убегал. Потом...

— Там еще были звуки... — Железнова жестикулировала от волнения. — Странные... Правда, под землей все сильно искажается, словно кто-то рычал, или кашлял, или хрипел, или все разом, одновременно... Мы пошли на звук, свернули в боковую штольню, и тут Швед... то есть Павел, поскользнулся на глине. Упал на колени. У него разбилась лампа. Когда поднялся, сказал, что во что-то вляпался. Мы думали — глина или помет летучих мышей, а я фонарем посветила — это кровь. Там целая лужа крови была на глинистом выступе. А потом мы снова услышали шаги. Они быстро удалялись. Я выскочила в боковой коридор, посветила фонарем... — Она обратила к Гордеевой побелевшее лицо, остальных она словно и не замечала. — Аля, я... я так испугалась! Смертельно... Эта тень... Я посветила фонарем, а там кто-то был в нише. Он отпрянул в сторону, исчез. Я успела заметить только тень и этот запах... Отвратительный, тошнотворный запах...

— Ничего, со всяким бывает, нервы. — Гордеева не смотрела на нее. — Не стоило так инстинктивно поддаваться панике. И сломя голову нестись к выходу.

— Она же испугалась. — Швед словно заступался за Железнову. — А со мной ничего. Я даже не ранен. Это чужая кровь. И потом, я знал, где выход, я выбрался.

Никита слушал этот диалог. Интересно, подумал он, они, эти спелеологи-спелеологини, которых он видит впервые, но о которых ему все уши прожужжала Катя, не хотят на людях перетряхивать грязное белье. Но истина, кажется, в том, что, перепугавшись насмерть кого-то или чего-то, эта Женя Железнова нарушила главную заповедь спасателей: бросила внизу под землей без света своего напарника и побежала к выходу. А он остался там один с разбитой лампой, и с ним не могли установить связь, рация, наверное, тоже повредилась, когда он упал. Поэтому, увидев наших — кинолога и участкового, эти куклы в комбинезонах и обратились за помощью: караул, милиция! Господи, обычное бабье, а туда же — спелеологи, исследователи, экстремалы!

— Ну-ка, пошли посмотрим. — Лизунов решительно скинул китель. — Покажешь, где вы там нашли кровь? — обернулся он к Шведову.

Тот кивнул, молча забрал у Железновой фонарь. Гордеева сняла свою каску, подала Лизунову. Железнова свою — Никите.

— Может, и мне с вами? — неуверенно предложил кинолог. Однако овчарка наотрез отказалась заходить в пещеру. Сколько он ни понукал пса, тот только глухо ворчал и упрямился.

— Ничего не поделаешь — клаустрофобия, — сдался кинолог.

Вопреки ожиданиям Колосова, проникнуть из пещеры в подземелье оказалось не так уж сложно. Своды подземного хода были довольно высокими, мужчины шли в полный рост. Только в двух местах пришлось сгибаться. Было очень сыро и холодно, тихо и темно. Пятно мощного фонаря выхватывало из мрака лишь отдельные фрагменты: скользкий глинистый пол, сырые стены. Никита потрогал их — известняк. Оглянулся: свет в конце тоннеля. От входа их уже отделяло метров тридцать.

— Мы шли вот здесь, — Шведов указал на извилистый боковой коридор. Справа от него Никита увидел еще один, пошире. Следом за проводником они протиснулись в узкий. Лизунов снова чертыхался На этот раз шепотом. Время тянулось медленно Наконец Швед остановился и посветил себе под ноги.

— Вот здесь я поскользнулся.

Никита присел на корточки, ощупал пол — мокрая раскисшая глина, а также... обширное пятно крови, уже впитавшейся в почву. Однако кровь была свежая Он достал носовой платок и взял пробу грунта Эксперты потом разберутся, что это еще за новая чертовщина.

Проход уводил дальше в глубь подземелья. Отсюда выхода на поверхность уже не было видно. Кругом их обступала черная бархатная тьма. Пятно света казалось жалким. Колосова внезапно охватило беспокойство: а что, если... если фонарь погаснет? У них же нет запасного. Поворот... Ноги разъезжались на глине. Еще поворот. Коридоры — узкий и широкий — сообщались так называемыми перемычками. Он вспомнил, что Железнова сказала: мы свернули. А свернуть она могла только сюда, в ход, ведущий снова на поверхность. Здесь коридоры разветвлялись. Узкий уводил дальше под землю. И если кто-то тут действительно был кроме спасателей, уйти он мог только в этом направлении. Они тщательно осмотрели пол в поисках следов. К сожалению, вязкая жидкая глина, в которой ноги тонули по щиколотку, надежды на их обнаружение не оставляла. Проход еще более сузился, и Шведов сказал, что дальше без специального снаряжения идти опасно.

Они вернулись в широкий коридор. Пошли назад. Темнота, скользкое месиво под ногами, влажные известковые стены. Никита касался их рукой, шел, и вдруг... под рукой — пустота.

— Подожди, посвети-ка сюда, — попросил он проводника. Шведов посветил.

Это была небольшая тупиковая пещера, довольно сухая, а в ней...

— Ничего себе, — Лизунов даже присвистнул.

Все пространство пещеры занимали два длинных деревянных ящика. Они попытались сдвинуть один, он оказался адски тяжелым. Как гроб. Сквозь щели между досок выбивались стружки. Колосов что есть силы рванул одну из досок крышки: эх, нечем поддеть... Рванул еще раз, доска затрещала. Вместе с Лизуновым они с трудом ее отодрали. Проводник посветил. В пене стружек желтое электрическое пятно выхватило полированные ружейные приклады, вороненую сталь.

Глава 17

СЛЕДОВАТЕЛЬ

Ящики извлекли из подземелья и доставили в отдел. Лизунов, правда, поначалу питал надежду устроить возле тайника засаду, но потом остыл: все равно находка уже получила огласку. Днем о ней знают в лагере спелеологов, к вечеру узнает весь городок.

В ящиках находилось десять тротиловых шашек, запалы, детонаторы, шнуры, большое количество боеприпасов, два автомата и винтовки. Именно они и заставили капитана Лизунова немедленно связаться с ФСБ. Это была одна из новейших разработок СВ-99. С подобным оружием ни Колосов, ни Лизунов, да и никто из областных сыщиков еще не встречались. Информация была на уровне слухов: винтовка СВ с оптическим прицелом, некогда разработанная по заказу спецслужб, — универсальное элитное киллеровское оружие. Имеет абсолютно бесшумный выстрел, бьет более чем на 700 метров, посылая при этом пулю в тридцатисантиметровую мишень.

А в ящике таких винтовок было тридцать восемь штук. Все в заводской смазке, новехонькие. Приехавшие эксперты ФСБ забрали винтовки с собой. Примчавшийся на место обнаружения Обухов пробовал было возражать, но его протестов никто не услышал. Колосов не протестовал — каждый сверчок знай свой шесток. Из ЭКО они с Лизуновым получили данные дактилоскопического экспресс-исследования. В душе он радовался, что они успели «откатать» ящики до приезда коллег с Лубянки. И теперь на руках у них было категоричное заключение: на ящиках, на внутренней и внешней поверхности досок крышки, на прикладах винтовок и автоматов имеются отпечатки пальцев Петра Клыкова. А на внешней поверхности досок крышки и внешней поверхности боковых стенок отпечатки еще одного, пока еще не установленного лица. Эти неизвестно кому принадлежавшие пальцы в пожарном порядке сравнили с имеющимися в банке данных ОВД отпечатками Баюнова и Быковского. Однако пальцы не совпали.

И тем не менее к Баюнову в «Сосновый бор» немедленно выехала сводная оперативная группа. Колосову тоже пришлось принять в ней участие. И всю дорогу он слушал выпады Обухова по поводу поведения коллег из «спецструктуры»: «Нет, что же это такое делается-то, а? Тайник с оружием открыли мы, а они явились и подмяли операцию, и теперь...»

«Тайник открыли мы, — думал про себя Никита. — А не ты». Но вслух он не стал цепляться: Генка и так был зол и расстроен.

Чтобы немного разрядить грозовую атмосферу в машине, Никита начал расспрашивать Обухова, как у того обстоят дела с работой по персоналу «Соснового бора». Согласился ли кто давать информацию? И Обухов выдал кое-какие любопытные новости.

А) Да, удалось установить прямые контакты с несколькими техническими сотрудниками «Соснового бора». («Завербовал ты, Гена, наверное, сантехника дядю Мишу», — подумал Никита беззлобно.)

Б) Леонида Быковского объявили в местный розыск и начали проверять всех лиц, с которыми он когда-либо общался. И такая повальная проверка принесла результат. Была получена информация о том, что Быковский в свое время находился в интимных отношениях с тренером группы шейпинга спортклуба «Звезда» Оксаной Заварзиной. Ее телефон начали прослушивать.

— Вчера около одиннадцати вечера из Москвы на ее домашний телефон был звонок — Быковский, — нехотя рассказывал Обухов. — Жив, как видишь, живехонек. Я запись слушал. Он ее «как жизнь» спрашивал: «Скучаешь еще по мне?» А она: «Да пошел ты! Где тебя носит? Тебя тут все с собаками обыскались». Ничего, когда следующий раз позвонит этой кукле Барби, а он позвонит, мы установим номер.

Никита слушал, кивал. Одобрял. Но мысли его были далеко. Он думал, что найти в подмосковном лесу в каких-то долбаных каменоломнях сверхсекретные СВ-99 — это все равно что обнаружить космического разведчика, зеленых человечков. Он думал о Баюнове, Клыкове и Островских. А еще вспомнил об одном поручении, которое немного беспокоило его перед отъездом на задержание.

А дело заключалось в следующем: когда в ОВД снова наступил Полный Аврал и все забегали как оглашенные, когда двор снова наполнился машинами и людьми, Катя мирно сидела в кабинете следователя Красновой и печатала на машинке статью о работе местной участковой службы. За сенсациями не угонишься, а рабочий репортаж с «земли» всегда пригодится.

В кабинет вошел Колосов. Без стука, как к себе домой.

Спросил:

— Привет, можешь мне сейчас помочь в одном деле?

Катя кивнула. Вот так — ни тебе здравствуй, как я рад тебя видеть, ни тебе — Катенька, Катюша...

— Мне нужно срочно отъехать. Не знаю, когда вернусь. А Кероян по моей просьбе свидетельницу на пять вызвал. Я сам ее передопросить хотел, а теперь не получится. Поговори с ней ты.

— Хорошо. Что за свидетельница? — Катя разглядывала начальника отдела убийств. Шальной какой-то. Куртка вся в глине. В катакомбы, что ли, лазил? Да неужели? Что там еще стряслось?

— Ты материалы читала? Я Лизунова просил, чтобы тебя ознакомили. Подожди, не перебивай. Вижу по лицу, что читала. В пять девица одна явится, Маргарита Кривцова. Допросишь ее. О чем — не мне тебя учить. Запиши все дословно. Все ответы, какие получишь.

— А Кероян не станет возражать? Или Лизунов? — недоверчиво спросила Катя. — Это же их дело. Кто я здесь такая, чтобы кого-то допрашивать?

— Они уезжают. А потом, мне нужно, чтобы с Кривцовой поговорила ты, а не этот дохлый меланхолик.

— Хорошо, Никита. Я все сделаю.

— Спасибо. — Он развернулся и хлопнул дверью. Привидение в глине. Был — и нет.

Он об этом поручении забыл. А Катя... Катя терпеливо ждала свидетельницу. Предупредила дежурную часть, чтобы Кривцову направили не в розыск, а в следствие, в семнадцатый кабинет. Кривцова опоздала на четверть часа. Это была миловидная зеленоглазая девушка с ярко-рыжими крашеными волосами и нежной кожей. Она имела крошечные, как у ребенка, ступни и кисти рук и плохо выговаривала букву "р".

— Меня опять по поводу их вызвали? — спросила °на, следя, как Катя в протоколе (бланк по цвету был похож на выцветший капустный лист) в слове «допрос» зачеркивает первую букву. — Не нашли их? Катя вздохнула, ответив: «Нет, к сожалению. Пока».

— Я вроде бы все в прошлый раз рассказала Рубику. Керояну то есть, — Кривцова тоже вздохнула. — Жалко ребят, сил нет. Как подумаю...

— Вы работали вместе с Машей Коровиной. Скажите, а вообще как давно вы ее знаете? — спросила Катя.

— Да со школы еще. И ее и Веру. С первого класса. Правда, мы не в одном классе учились, а в параллельных.

— Месяц уже прошел с момента их исчезновения Вы, наверное, с вашими друзьями здесь в городе не раз это обсуждали. Вообще, что говорят об этом происшествии?

— Да кошмар это! Дико как-то, необычно, страшно. Тут мы в субботу в «Пчеле» собирались, естественно, разговор зашел. Тот вечер начали вспоминать — многие были на той вечеринке. Но никто ничего толком вспомнить не может. — Кривцова хмурилась, явно напрягая память. — И на работе у нас тоже все в догадках теряются, у нас ничего подобного никогда не было! Точнее... ну, когда Леля пропала, тоже тогда милиции приезжало... уйма, а потом ее все же нашли.

— Кто это Леля? — быстро спросила Катя.

— Леля Лупайло, наша сотрудница. Парикмахер-визажист из салона красоты «Соснового бора», полтора года назад это было, кажется, в ноябре где-то. Ушла с работы вечером, а домой не пришла. Ее искали, к нам на комплекс милиция приезжала. Тоже вот так расспрашивали. Потом заглохло все. А как снег сошел, ее нашли. В лесу, недалеко от автобусной остановки, возле поля для гольфа. По одежде только и опознали бедняжку. Ее зарезал кто-то. Ножом! Все тоже потом менты... ваши то есть... в «Пчеле» узнавали, с кем она общалась, с кем гуляла, кто у нее был. Любовника в убийстве, наверное, подозревали! А она... Да это в «Бору» всем известно было... с Ледневым — начальником службы безопасности комплекса — амуры крутила. На развод мужика от семьи подбивала. Но ничего у нее тогда не вышло. Леднев умер, сердце вроде, инфаркт. В летах он уже был. Прямо на работе, представляете? Его на лестнице нашли. Сердце прихватило на лестнице, упал, никого рядом не оказалось. А когда нашли, он уже мертвый был. Жалели его. Он мужик мировой был, хоть и блядун порядочный. А Лелька потом долго-долго себе замену никак подобрать не могла. Ее денежные папульки все привлекали. Чтобы не как-нибудь было, а красиво — с ветерком на «Мерседесах». А с такими у нас в городке напряг, — Кривцова хмыкнула. — Ну а потом и ее не стало. Наши думали — изнасиловал ее кто-то. Там же дорога, шоссе Она часто голосовала, ловила частников, лень было до дома топать. Ну, наверное, и поймала на свою голову психа какого-нибудь шизанутого. Так и не нашли его.

— А с Коровиной эта девушка общалась?

— Нет. Они друг друга не переваривали. Даже не здоровались.

— Риточка... Я могу вас просто Ритой называть? Скажите... — Катя решила направить разговор в более животрепещущее русло. — А вот, на ваш взгляд, дружба между Коровиной и Верой Островских... Что ее питало, эту дружбу? Они были на равных или кто-то из них лидировал, а другой уступал, подчинялся?

— Ну, — Кривцова посмотрела на Катю удивленно. — В школе они всегда сидели за одной партой. И потом все годы дружили, даже когда Вера в Москву переехала, все равно часто встречались. У нас тут про них разное говорят. Если кто вам про них грязь натреплет, плюньте, не слушайте.

— А что именно говорят?

— Ну, мол, потому они друг к другу тянулись, что обе выгоду от общения имели. Маше было, мол, выгодно с Верой общаться, потому что у ее отца денег куры не клюют. Он Машу и на работу устроил, и вообще... А Вера, мол, просто пользовалась Коровиной: вокруг той всегда ребята крутились, компания, ну и Вера не чувствовала себя обделенной вниманием.

— Что ж, пусть и циничная, но логика в таких суждениях есть.

— Чушь все это. Они просто дружили с самого детства. Им было хорошо друг с другом. Знаете, есть люди, которые просто созданы друг для друга. Говорят, девчонки дружить не умеют. Только не они.

— Значит, если бы одна из них надумала отправиться в каменоломни ночью, другая тоже бы за ней последовала?

— Не бросила бы. Это точно.

— В прошлый раз вы упоминали, что вокруг Съян в городе ходит много рассказов, легенд. Не познакомите меня с ними?

— А вы что, и это будете записывать в протокол? — улыбнулась Кривцова.

— Да, — Катя улыбнулась в ответ. Она не очень-то ловко чувствовала себя в роли протоколиста.

— Ну, разное болтали... В основном про Луноликую рассказывали. В детстве еще, помню, мне бабушка говорила. Потом мы с девчонками, маленькие, как соберемся в лес за грибами — ну, сразу друг друга Луноликой пугать. Родители строго-настрого запрещали в пещеры соваться. Луноликая — это ведьма из подземелья, она охраняет клады. Там внизу есть пещера, где она обитает. Если увидит тебя под землей — замучит, выпьет кровь до капли. Но иногда... Иногда, если знать заклинание, ее можно заставить исполнить любое, самое заветное твое желание. Если дать ей взамен то, что она потребует.

— Интересно, что-то вроде Хозяйки Медной горы... Я, правда, о Луноликой несколько иные вещи слышала. А что же она может потребовать взамен?

— Ну что? Кровь, она же ведьма, вампирша Мы когда в школе учились, мальчишки наши на спор в Большой провал лазили — курили там и пальцы себе булавками кололи, кровью кропили камень, вызывали Луноликую. Потом нас пугали. Но это же бред, детство. Все когда-то во что-то играли, пересказывали страшные истории. Никто же потом не воспринимал это всерьез.

— Ну понятно... Скажите, Рита, вы видели Машу Коровину вместе с неким Шведом?

— Это который сейчас проводником у спелов, которые их ищут? Диггер-то этот прибабахнутый? С татуировкой? А как же! Они в «Пчеле» и познакомились при мне в прошлом году, на дискотеке. Он к ней как пластырь прилип, пока не дала. — Кривцова покосилась на Катю, которая старательно записывала. — Только это в протокол не нужно... Пожалуйста... Это я так, по инерции. Точно не знаю, но... Как у мужиков бывает? Сначала прохода не дает, а потом поутру слиняет. Машке тело его нравилось, сама мне как-то призналась — мальчик классный: тело — стальной атлас. Секс-машина. А в остальном... Он же абсолютно бесперспективный, этот Швед. Беспутный, комнату в коммуналке в Москве снимает, да к тому же еще и алкаш порядочный.

— А когда они расстались, не знаете?

— Кажется, осенью. Правда, потом, где-то в апреле, числа, наверное, двадцатого, я их видела вместе в «Пчеле». Тогда как раз эти спелеологини сюда заявились, к нам в город. Швед вокруг них как вьюн вертелся. Гулял, по-моему, с одной из них, он мальчик падкий на новизну. И «Пчелу» они вместе посещали. А с Машкой я его видела... Они разговаривали у стойки. А потом она к Славину вернулась, они уже тогда вместе несколько месяцев были. А Швед пиво дул... Мне тогда показалось, что он Машку-то к Славину приревновал.

Катя отметила себе: узнать точную дату, когда спелеологи прибыли в Спас-Испольск. Она-то была уверена, что они приехали по вызову Островских уже после ЧП, а оказывается...

— А вы говорили: в тот вечер Вера выглядела чем-то сильно расстроенной, рассерженной. Может быть, она что-то рассказывала? Может, это было вызвано ссорой дома, с родителями?

— Ну... Я рассказывала Рубику, то есть оперуполномоченному Керояну — мы с ним соседи по дому. — Кривцова улыбнулась. — Веру, как мне всегда казалось, не очень-то радовало, что ее отец женился на Ларисе Ледневой. Кому из нас хочется получить молодую, красивую, злобную мачеху?

— Злобную?

— Ну это я так. Аллегория. Как в «Белоснежке» — свет мой, зеркало, скажи... Нет, Леднева совсем не злая. Просто она железная. Железная леди. Комплексом нашим получше всякого мужика управляет. Так разворачивается, дай боже. Вон на днях новый зал в ресторане открывает... А с персоналом, с нами, мелкотой, что называется, строга, но справедлива. Никаких необоснованных увольнений, грех жаловаться. Но работу спрашивает. На работе ею довольны. А как у них там дома с Верой было, мне трудно судить. Она со мной никогда о своих проблемах не говорила. Маша их тоже не обсуждала, хотя, я это наверняка знаю, в курсе всего была. Верка с ней всем делилась, как с сестрой. Честно признаться, в тот вечер, увидев, как Верка вся так и кипит от ярости и пьет так много, я подумала, что это все из-за...

— Может быть, из-за Новосельского? — осторожно спросила Катя.

— Откуда вы знаете? Ах да, слухи-слухи... — Кривцова хмыкнула. — Кто разболтал из наших, интересно... Дрянь он порядочная — Тоша наш Антоша. Уж не знаю, что у них там с Веркой было, но одно могу точно сказать, если что и было, даром он бы это делать не стал.

— Неужели деньги требовал? Альфонс?

— Ну, денег Тошечке Новосельскому много нужно. Вагон денежек. Он такая прорва...

— У него были какие-то нелады с родителями, да?

— Да он их просто бросил! Ушел, наплевал. Отец у него работу потерял, ну и... Зачем сиятельному Тоше такие неперспективные предки? — Кривцова скривила гримасу. — Вместо того чтобы мать кормить, а он ведь хорошо в банке зарабатывает, он себе тачку купил. А матери с отцом — ни копейки. А жить к Андрюхе Славину переехал. Он и сейчас там живет, паразит.

— Вы с ним когда-то... дружили, Рита? Да?

— Да пошел он!!

— О паразитах жалеть не стоит, — согласилась Катя. — Это вы правы. Что ж, большое спасибо. Если возникнут какие-то вопросы еще, можно будет вас побеспокоить?

— Конечно, у нас на работе, если скажешь, что в милицию по поводу пропавших вызывают, менеджер без разговора отпускает. Говорят, сам Островских так распорядился.

— Хозяином своим довольны в «Сосновом бору»?

— А мы его видим? С тех пор как Вера пропала, он в «Бор» очень редко приезжает. А раньше... Жаль его, конченый он. А мы, кроме добра, от него ничего не видели. Я вот в прошлом году руку сломала. Полтора месяца в гипсе. Мне не только больничный оплатили, так и матпомощь выписали — на лечение. И в наш оздоровительный центр я потом три недели бесплатно ходила. — Кривцова встала. — Если бы не Островских, где бы сейчас все работали? В Москву бы полтора часа на электричке мотались.

Глава 18

ТОПОГРАФ

Баюнова-Полторанина им, что называется, только показали, но не дали потрогать...

Впрочем, к такому повороту событий Никита Колосов был готов. Когда на место выезжает спецслужба с Лубянки, все прочие спецслужбы — с Петровки, Никитской, Маросейки, Калужской — терпеливо переминаются с ноги на ногу. Ждем-с.

Правда, само задержание, если все это, конечно, можно было назвать оперативным задержанием, проводилось «объединенными усилиями» ведомств. «Рафик» — «Рено» с сотрудниками ФСБ, лизуновская старушка-"Волга" и «Мерседес» РУБОПа гуськом лихо зарулили на территорию «Соснового бора», где сразу же, как в растревоженном муравейнике, забегал, засуетился персонал.

Баюнова-Полторанина они застали среди полнейшей семейной идиллии в саду бунгало-люкс. Он вместе с тещей (!) сидел на садовом диване-качалке под липой. Тут же за столом был и его пацан — что-то с увлечением рисовал на больших листах бумаги разноцветными фломастерами.

За столом вместе с мальчиком находился какой-то субъект, похожий на преуспевающего адвоката. Когда сотрудники РУБОПа по просьбе коллег с Лубянки проверили у него документы, он оказался неким гражданином Груэром — целителем-экстрасенсом, магистром ордена Белых Меченосцев. Он, слегка запинаясь, пояснил, что приглашен Баюновым в «Сосновый бор» провести несколько терапевтических сеансов с мальчиком. И к нему тут же потеряли всякий интерес.

Баюнова же вежливо попросили одеться и следовать в машину. Вывели под конвоем за ворота, усадили в «рафик» — «Рено». В бунгало был проведен летучий обыск. Никто, конечно, не шарил по ящикам и не выворачивал шкафов. Просто прошлись по комнатам бунгало, бегло осмотрели и нашли то, что вполне могло дать толчок последующим процессуальным разбирательствам. Пока чисто формально.

Когда Баюнова уводили, его теща — весьма представительная, интеллигентная, на взгляд Колосова, старуха — не проронила ни слова. На просьбу зятя «беречь Шурку» и связаться с адвокатами молча кивнула. Мальчик сидел за столом. Внезапно одним рывком смял все свои рисунки и швырнул под ноги топтавшемуся у стола Обухову (его, как и прочих сотрудников милиции, коллеги из ФСБ даже не пустили на порог бунгало).

В общем и целом Никита Колосов жалел, что поехал на это задержание. Еще торопился как дурак...

— Господи боже, тайны Мадридского двора! Все равно же его нам оформлять по 122-й придется, — злился Лизунов, когда они плелись к «Волге» и вишневому «Мерседесу». — Ну, щас подержат они его три часа, поговорят. А потом ведь что-то решать нужно. Ответственность на себя брать: задерживать или отпускать. А дело формально пока наше. И связь между убийством Клыкова и тайником налицо.

— Да, один он не мог туда ящики затащить. Ясно, что с ним еще кто-то был. Отксеришь мне сейчас результаты дактилоскопии, — хмуро сказал Обухов. — Я по нашей спецкартотеке прогоню. Может, и установим второго.

Вопрос о дальнейшей участи подозреваемого решался томительно долго. Стемнело. От коллег с Лубянки не было ни ответа ни привета. Колосов успел соскучиться.

Они все трое сидели в кабинете Лизунова. Обухов смотрел по телевизору футбол. Никита заинтересовался картой района, на которой Лизунов с военной точностью отмечал местонахождение входов в каменоломни. Никита попросил позволения поработать с этой картой. Правда, лизуновский труд портить не стал, достал крупномасштабный атлас, нашел Спас-Испольск. По опыту он знал: топография — вещь полезная. Любопытные сюрпризы она порой преподносит.

Он отыскал на карте Александровку — пригород Спас-Испольска. Отметил первую веху — мост через ручей — место убийства Клыкова. Затем попросил Лизунова указать на карте по возможности точное местонахождение тайника с оружием. Лизунов как человек, побывавший на двух чеченских кампаниях, с топографией дружил. Он подсел, секунду подумал и отметил на карте лодочную станцию, а к югу от нее вниз по течению реки холм, где располагались вход в каменоломни и пещера.

Затем Никита, в свою очередь, отметил Большой провал, возле которого нашли автомашину пропавшего Славина и примерное место, где находился еще один вход в каменоломни и где спелеологи нашли клочки окровавленной мужской рубашки. Потом они с Лизуновым слегка поспорили, как близко от тайника с оружием находилось то кровавое пятно неизвестного происхождения, в которое вляпался проводник Шведов. В заключение Никита синим фломастером прочертил на карте пунктиром маршрут неизвестного следа, который начинался в земляной норе под мостом, недалеко от места убийства Клыкова, и вел в парк «Соснового бора».

— Итак, вот что мы имеем... Что в первую очередь бросается в глаза, а? — спросил он Лизунова, когда все отметки были нанесены.

— Ну... Во-первых, все сконцентрировано довольно компактно в районе Александровки и «Соснового бора». Это 44-46-й километры, — Лизунов изучал карту. — Тайник, место убийства Клыкова, дыра, где рубашку обнаружили, еще дыра, откуда собака след взяла. Расстояние между всеми этими пунктами небольшое, где полкилометра, где чуть больше. Особняком стоит только место, где найдена машина Славина, — Большой провал. Почти три с половиной километра к северо-востоку.

— А еще что?

— Место для тайника выбрано с умом, — Лизунов прищурился. — Подъезд хороший — шоссе прямо по берегу реки к подножию холма подходит. Тот, кто привез ящики, знал, что и ехать, и сгружать тут удобно. И тайник там внутри имеется — сухой и от входа совсем недалеко. Местный орудовал, кто-то из наших.

— Интересно, — Никита слушал внимательно. — А можно предположить, что все эти пещеры, ходы-входы там, под землей, сообщаются?

— Наверное, можно. Я ж говорю — тут у нас все перерыто. — Лизунов взял красный фломастер и пунктиром соединил пещеру с тайником, кровавое пятно, выход под мостом, место, где нашли рубашку, и, чуть поколебавшись, добавил и Большой провал.

— Возможно, эти ваши спелеологи поточнее знают, — предположил Колосов. — У них ведь должна быть какая-то карта, а? Хоть примерная.

Лизунов кивнул, пожал плечами.

— Что ж, как-нибудь съезжу к ним, проконсультируюсь, — продолжил Никита. — Возможно, что...

Зазвонил телефон. Лизунов слушал, угрюмо, послушно бросая в трубку: «Да, да, конечно, это будет самый оптимальный вариант». Положив трубку, в сердцах чертыхнулся:

— Ну!! Я ж говорил: задерживать его по 122-й нам придется. Они сейчас привезут Баюнова в ИВС.

— А основания? — ядовито спросил Обухов, выключая телевизор. — Основания законные, что, нам Штирлиц родит?

— У Баюнова во время обыска изъят газовый пистолет. Незарегистрированный, — хмуро сообщил Лизунов. — Они и его привезут вместе с протоколом изъятия.

Никита Колосов сложил атлас с отметками и сунул его себе в карман.

Глава 19

КУХНЯ ПРОВАНСА

У центрального подъезда главного корпуса остановился черный микроавтобус «Тойота» с тонированными стеклами. К машине тут же подошли швейцар и охранник, начали выгружать увесистые дорогие чемоданы. Из «Тойоты» вышли четверо: мужчина с кейсом и три женщины — все, как в униформе, в элегантных черных брючных костюмах. Одна из женщин была Лариса Дмитриевна Леднева.

— Ну, вот и приехали. Добро пожаловать. Проводите наших гостей сначала в зал приема, — сказала она охраннику. — Прошу вас, проходите, знакомьтесь. Чуть позже вам покажут ваши номера. — Она гостеприимно, бодро и радушно улыбалась мужчине с кейсом и женщинам, которые тихо переговаривались между собой.

По этой улыбке топ-менеджера охранник понял, что «Сосновый бор» посетили важные персоны, быть может, будущие инвесторы. Однако перед тем, как выполнить распоряжение и заняться гостями и их багажом, охранник позволил себе небольшую вольность: наклонился к уху топ-менеджера и что-то прошептал.

— Давно? — спросила его Лариса Дмитриевна, нахмурившись.

— С час назад.

— Он сам был за рулем?

— Нет, его привез ваш шофер.

— Одну минуту, извините меня, — Лариса Дмитриевна обернулась к гостям. — Вас сейчас проводят в зал приема, я на мгновение отлучусь.

Они расстались в холле. Гости двинулись к лифту, Лариса Дмитриевна миновала раздвижные стеклянные двери и вышла во внутренний двор отеля — зимний сад с прозрачным потолком-куполом. Направилась к ресторану. Это был французский ресторан. Один из трех в комплексе и его подлинная гордость. Однако сейчас, в полдень, залы были свободны от посетителей. Весь персонал готовился к открытию нового зала и к торжественному банкету по этому поводу.

Все люстры были притушены, кроме одной, что освещала маленькую уютную эстраду в углу, где обычно играла «живая музыка» — струнный классический квартет. Возле эстрады был занят единственный стол. За ним сидел Олег Островских в черном мохеровом свитере и мятых черных брюках. Он изучал меню. Перед ним навытяжку стояли молодой метрдотель в смокинге и два официанта в белоснежных форменных куртках.

— Дайте полный свет, темно как в погребе, — хрипло сказал Островских.

Официант быстро махнул кому-то. Свет зажегся, и сразу стал виден еще один зал в анфиладе — обширная, крытая стилизованной черепичной кровлей терраса с гигантским панорамным окном, увитая зеленью. Там тоже были накрыты столы, суетились официанты и полотеры. Веранду от залов отделяли раздвижные стеклянные двери.

Островских поморщился от яркого света и снова уткнулся в меню.

— Что ж, — он грузно облокотился на стол. — Вроде все в ажуре? К семи вечера управитесь? — Он посмотрел на метрдотеля.

— Так точно, Олег Георгиевич, — отчеканил тот по-военному.

— Слушай... Хорошо, ладно... Да, я спросить хотел, а что такое «Гратен фламбэ»? Вот у вас тут в меню написано?

— Десерт из ягод с орехами и апельсиновым ликером.

— Некоторые клиенты просят, чтобы, кроме названия блюда, в меню была также расшифровка ингредиентов. Названия мудреные, теряются люди.

— Перепечатаем меню. — Метрдотель кивнул официанту. — Хотя обычно во французских ресторанах, специализирующихся на кухне Прованса, это и не принято.

— А для наших черным по белому напиши, что буайбес — это такая французская уха. Мы не в Париже с тобой, Валера. — Островских печально улыбнулся метрдотелю. И увидел жену, стоявшую в конце зала:

— Здравствуй, Лара. Что, уже приехали?

— Да, у них самолет немного опоздал. Ждут меня в зале приемов. Сейчас все решим. — Лариса Дмитриевна стремительно пересекла зал, по паркету простучали каблуки. — Зачем ты приехал, Олег?

— Мне гораздо лучше.

— Но врач сказал, что пока...

— Я хотел взглянуть на наш новый зал. — Островских смотрел на веранду за стеклянными дверями. — Красиво. Очень. Не зря ты в Марселе покупала у антикваров эту провансальскую черепицу.

— Олег, милый. — Она порывисто наклонилась, положила руку ему на плечо.

— Я не могу быть один. Дома. Понимаешь? Не могу.

— Я понимаю, но ведь у тебя только вчера был приступ, и какой. Тебе рано еще вставать с постели.

— Лара, — он смотрел на нее снизу вверх, — Ларочка...

Она кивнула, потянулась к нему и поцеловала в висок, рискуя испачкать помадой. Метрдотель кивнул официанту, и они тихонько ретировались.

— Лара, что я наделал, — Островских говорил очень тихо, его слышала только жена. — Ее нет со мной. Моей девочки нет... нет надежды. Никакой...

Она все еще обнимала его за плечи, неловко согнувшись, точно переломившись пополам.

— Что я наделал. Нет мне прощения, нет...

Повисла томительная, давящая пауза. Потом могильную тишину, воцарившуюся в зале, нарушили сдавленные всхлипы, кашель.

— Они его арестовали, — тихо сказала Лариса Дмитриевна. Ничего не стала уточнять, словно они с мужем отлично знали, кто имелся в виду. — Если там действительно был тайник с оружием, как нам сказала Алина, вполне могло быть так, что дети тогда на него случайно наткнулись, встретив там...

— Если это он... Даже если он сейчас сядет — пять, десять лет пройдет, двадцать, двести, ничего, я подожду. Не сдохну, нет. Он сдохнет раньше, я это увижу. Я его убью своей рукой. — Островских плакал. И в его словах не было ни ярости, ни угрозы, только боль.

— Там, возле тайника, кто-то был. — Лариса Дмитриевна выпрямилась. — Это мне Гордеева сказала. Я же ей сразу стала звонить, как только они меня отпустили. Она сказала: кто-то сильно напугал группу, которая работала под землей. Быть может, это был кто-то из... его людей? — Тут она на секунду запнулась. — Шел к тайнику?

— Если это он, я...

— Я тебе говорила уже: меня они тоже о нем расспрашивали, даже еще ничего не зная про тайник. Значит, уже подозревали его в чем-то.

Островских смотрел на жену.

— Нет надежды? — хрипло спросил он — Значит, больше надежды нет? Никакой?!

Лариса Дмитриевна провела по его небритой щеке тыльной стороной ладони, стараясь не поцарапать кольцом с крупным изумрудом.

— Я с тобой, — сказала она. И повторила:

— Я с тобой, Олег. Что бы ни случилось, кто бы это с ней ни сделал... Кем бы он ни был. Я с тобой. Во всем. Это наше общее дело — твое и мое. Встань, — она протянула ему руку. — Здесь душно. Тебе нужен воздух.

Он поднялся. Они медленно пошли между столиков. Островских опирался на плечо жены. Стеклянные двери раскрылись перед ними бесшумно, волшебно.

Легкий ветер колыхал крахмальные скатерти и завитки плюща, оплетающего чугунную решетку. С веранды открывался чудесный вид на парк, реку и изумрудное поле для гольфа.

Сзади мягко, как кошка, подкрался официант. Лариса Дмитриевна обернулась к нему:

— Олег Георгиевич сейчас едет домой, вызовите, пожалуйста, машину. К восьми вечера накройте здесь ужин на четыре персоны для наших гостей. Меню и карту вин по высшему разряду. Проследите, чтобы среди блюд преобладали рыбные. Для Михаила Владиленовича — овощи по-нисуазски. Знаешь, — сказала она мужу, — всю дорогу из аэропорта он твердил мне, что стал абсолютным вегетарианцем.

Глава 20

ОДНОКЛАССНИКИ

Баюнова-Полторанина задержали на десять суток до возможного предъявления обвинения. Формальным поводом стал найденный у него газовый пистолет. Отдачи показаний Баюнов отказался. Но их от него и не ждали так скоро. Надежду на то, что обвинение ему все же будет предъявлено, причем настоящее, подлинное, а не эта «газовая финтифлюшка», как выразился Геннадий Обухов, сыщикам внушили показания совершенно другого подозреваемого, который...

Никиту Колосова позабавило, как буднично и равнодушно Генка Обухов сообщил им с Лизуновым, что объявленный в розыск Леонид Быковский задержан. Обухов сказал «взят», причем на лице его было выражение вратаря перед пенальти. Что ж, Колосов всегда знал, что РУБОП работать умеет.

Быковского задержали на квартире приятеля в Кузьминках. Расчет оказался верен: он снова позвонил Оксане Заварзиной и пререкался со своей бывшей сожительницей столько, что номер телефона благополучно засекли. По адресу тут же на вороных поскакала группа немедленного реагирования. Был Быковский схвачен, скручен, морально и физически подавлен и доведен до нужной кондиции.

— Сейчас скоренько допросим его детально по всем пунктам. — Обухов открыл бутылку боржоми и осушил прямо из горла, неинтеллигентно. — А потом и этих умников проинформируем. (Имелись в виду коллеги с Лубянки.) Факты вещь упрямая Только факты показывают, кто умеет профессионально работать, а кто слизывает чужие пенки.

— Только вот что, — произнес Лизунов, и Никита с удивлением отметил, что Пылесос волнуется — Ты погоди с ним, с Ленькой, мудрить Я сам с ним сначала, ладно? Он слова понимает, не дурак. Потом, он не судимый пока еще. Так, шебутной, дерзкий, у Баюнова на подхвате, да, это есть. Но не дерьмо все-таки, я его знаю.

— Чегой-то ты так за него переживаешь? — хмыкнул Обухов.

— Ничего, — Пылесос огрызнулся, но потом смягчился:

— Мы с ним в одном классе учились. В футбол гоняли, потом в армию вместе уходили... Я сам с ним поговорю. Здесь, при вас.

Обухов пожал плечами: валяй. А Никита подумал: так всегда в маленьких городах. А Пылесос никогда прежде не заикался, что он и «человек Баюнова» сидели за одной школьной партой.

Быковского доставили из Кузьминок через полтора часа. Молодой парень — низенький крепыш с перебитым в драке носом, быстрыми карими глазами, неожиданно обаятельной улыбкой и массивной золотой печаткой на безымянном пальце с выгравированным китайским иероглифом. Одет Быковский был вольно: в мятый спортивный костюм и супермодные лаковые штиблеты с квадратными носами, которыми даже в такой патовой ситуации (на руках — наручники, по бокам два лба из спецназа РУБОПа) явно гордился.

Странно, но беседу эту Никита потом частенько вспоминал, хотя сам лично не задал Быковскому ни одного вопроса.

Лизунов сам, сопя, отстегнул бывшему однокашнику наручники. Быковский помассировал кисти, повертел головой. Они с Лизуновым посмотрели друг на друга.

— Тайник с оружием мы нашли, — сказал Лизунов просто.

По идее, Быковский должен был воскликнуть: да ё-моё, какой, ну какой еще тайник!!! Но он посмотрел на свои новехонькие ботинки. Пошевелил ступнями.

— Ты пока молчи и слушай меня. И вот, почитай. — Лизунов взял со стола УК, пролистал и раскрыл перед собеседником на статьях «Терроризм» и «Измена Родине». — Мы дело в ФСБ передаем, Леонид.

Леонид зыркнул на Лизунова, на «измену Родине». Хмыкнул.

— А ты как думал? — спросил Лизунов. — На ящиках тех, что в пещере, Клыкова отпечатки и твои Как ты ни осторожничал, остались там и твои пальцы. Тебе прямо сейчас результаты экспертизы зачитать?

Никита слушал этот блеф, как меломан гварнериевский альт. А ну как сейчас Быковский скажет «да», как ты выкрутишься, Пылесос? Но Быковский снова хмыкнул. Мрачновато.

«Ну да, — подумал Никита философски, — так всегда бывает в маленьких городках. Конечно, им здесь проще... найти общий язык. Все дело во взаимопонимании».

— Клыков не здешний, — продолжил Лизунов. — Ну откуда ему, скажи, про пещеру знать в каменоломнях? А ты, Леня... Ну что я, не помню, как в школе еще ты с пацанами, с Серегой Булкиным и Валеркой Сизовым, туда путешествовал? Пещера — место что надо. Выбрана с умом. Я как увидел, сразу про тебя подумал. И жаль мне тебя стало, так жаль...

— Чегой-то? — Быковский насторожился.

— Да я ж тебе объясняю: дело ФСБ забирает. Переквалифицируют завтра же с «незаконного оборота» на это и это. — Лизунов ласково погладил ладонью «терроризм» и «измену Родине». — Да, потом, баюновские показания приплюсуй, что Клыкова по его приказу убрал ты. И что у нас в совокупности? По приговору суда? Вышка, которой сейчас нет? То есть замена на пожизненное. Ты готов к такому повороту дела? Через час, — Лизунов, как полководец, сверился с часами, — я по приказу начальства на Лубянку позвонить должен о том, что ты задержан. И тебя они у нас заберут. Отсюда — к себе. Сечешь? И там уже точно будет это и это, — он кивнул на кодекс. — Это же их подследственность. Плюс еще соучастие в убийстве Клыкова в роли прямого исполнителя.

Колосов и Обухов внимали этой импровизации с каменными лицами.

— Что с ним говорить, — Обухов зевнул. — Звони. Устал я как пес. Дело теперь не наше, так что с плеч...

— Погодите, — Быковский задвигался, точно его щекотали. По лицу его было видно: он чувствует, чувствует подвох, не идиот же он полный, но... в глубине души сомневается: а вдруг ВСЕ ЭТО чистая правда?!

— Постойте, я...

— У меня времени на тебя всего час, Леня, — интимно признался Лизунов. — И это все, что я могу для тебя как для своего земляка и одноклассника сделать.

— Да погодите вы! — Быковский привстал. — Почему статьи-то эти мне? Вы охренели, что ли? Что я, шпион, диверсант?!

— А черт тебя знает. И тебя, и Баюнова, и Клыкова-покойника, — Лизунов пожал плечами. — Ты знал, что вы грузите, перевозите и в тайник ховаете? Только не говори, что не знал, никто не поверит. Тем более там, — он ткнул куда-то вверх. — Те винтовки, да, да, винтовочки те оптические — на них, между прочим, государственная тайна распространяется, секретное оружие это. А вы секрет с умыслом или без умысла, это уж суд разберет, но раскрыли. Да еще кроме винтовок — тол, взрыватели. Какой тут вывод напрашивается? Думаешь, разборка? Это после тех событий, что в стране были? Нет, Леня, терроризм у тебя на лбу уже отпечатан. А еще приплюсуй убийство...

— Я не убивал Клыкова! Я потому и уехал, что думал... — Быковский осекся, стукнул кулаком по колену.

— Либо ты мне расскажешь все здесь и сейчас, либо то же самое на Лубянке. Только выводы они уже будут делать, — сказал Лизунов. — Я тебя знаю и несправедливости в отношении тебя не хочу. Ну а ты выбирай.

— Да ну его, — Обухов отмахнулся как от мухи. — Кончай, звони. Дело уже не наше. Поехали домой.

— Насчет тайника в каменоломнях — моя идея Признаю, — торопливо выпалил Быковский. — Но остальное не мое. Клянусь тебе чем хочешь. — Он смотрел на одноклассника Лизунова.

— Ящики перевозили с Клыковым по указанию Баюнова? — быстро спросил тот. — Когда точно?

— Да числа двадцатого апреля. Петька Клыков сюда приехал ко мне, сказал: есть одно дело Встречаем, перегружаем кое-что, перевозим в надежное место Оружие, это сразу сказал. Баюн сделку заключил.

— С кем? Для кого? Кому оружие предназначалось?

— Не знаю, убей меня! Он же торгует давно уже. Разве он говорит, посвящает нас в свои дела? Клыков сказал, нужно какое-то надежное место, укромное, чтоб ящики спрятать. Заказчики, мол, позже заберут. Ну, я и предложил пещеру на холме. Я давно про нее знал.

— Где брали груз?

— Вечером тогда же, двадцатого, на пятидесятый километр «Газель» подошла, мы там уже ждали. Мы с Клыком ящики перетаскали, он пикап где-то достал. Номер «Газели» не спрашивай, не помню, да и темно было уже. Водитель один, молодой такой.

— Он вам помогал ящики грузить?

— Нет, одни корячились. Он в кабине как барин курил.

— Только вы вдвоем с Клыковым? — Лизунов прищурился. — Не темни. С вами же еще третий был.

— Не было никого, ты что? Мы вдвоем еле доперли эти гробы!

Никита наблюдал за Быковским. Сказал тот уже достаточно, резона отрицать, что с ними был кто-то еще, ему вроде нет. Похоже, действительно они грузили ящики вдвоем с Клыковым. Отпечатки того есть, отпечатков Быковского нет, хотя он пока еще об этом не знает. Зато есть отпечатки кого-то третьего, неизвестного. Может быть, водителя?

— А где перчатки, в которых ты работал? — спросил Лизунов. — Куда ты их потом дел?

Быковский поднял на него глаза, и в них промелькнуло... Он снова с силой шлепнул себя по колену ладонью, покачал головой: ну и...

— У меня в гараже.

— Ну и что дальше? — Лизунов усмехнулся.

— Ничего. Больше я туда не ездил. Клыков мне на следующий день денег привез от Баюнова. Все нормально было. Я и не спрашивал, не вникал Привычки такой не имею соваться. Да туда и не проехать было, в тайник-то... Как наши пропали в каменоломнях, а вы их искать начали... Ну, потом все затихло. А потом... — Быковский запнулся.

— Потом тебе приказали убрать по-тихому Клыкова, — вкрадчиво подсказал Обухов. Быковский сверкнул на него глазами:

— Да вы что... вы что, очумели?!

— А чего же ты тогда из города слинял сразу после его убийства? — спросил Лизунов.

— Я... Дело-то вот как было. Мы с ним встретиться должны были в четверг, ну, как раз тогда. Никаких дел, просто хотели посидеть где-нибудь душевно, потом в «Амазонию» в Москву махнуть. Он даже меня просил взять с собой кого-нибудь — ну, баб. Чтоб я снял ему кого-нибудь из наших в «Пчеле» на вечер. И вдруг уже часов так в восемь звонит мне на мобильник: старик, все отменяется. У меня важная встреча. Отложим. Ну ладно. На следующий день я его ждал. Потом с ребятами нашими переговорили.. Что-то не так было во всем этом. Он как-то сразу странно пропал, понимаешь? Ну, и слух пополз...

— Что его убрал Баюнов? И ты испугался за себя?

— А что я должен был подумать? Клыков не мог вот так просто испариться. Такого за ним ничего не было, чтобы в бега удариться, дела шли неплохо. А те ящики мы с ним вдвоем только грузили и про тайник только двое знали, — Быковский смотрел на одноклассника. — А ситуация там как на вулкане. Черт знает Баюна, что у него на уме. Он крови не боится. Ну, я и решил, от греха пока подальше, в Москву... Потом с пацанами созвонился, и бац! — новость — Клыкова Петьку нашли, весь уже мухами облеплен.

— Значит, вы всерьез подозреваете, что вашего компаньона убил Баюнов или кто-то по его приказу? — осведомился Обухов, перейдя на вежливое «вы».

— Я не знаю. Но ведь кто-то его кончил! Кто же, кроме Баюна? И к кому Петька на встречу на полусогнутых помчался, все бросив, как не к нему?!

— Логично, — Обухов кивнул. — Только эти показания нужно подтвердить на очной ставке с таким же жаром.

— Вы те ящики открывали? — спросил Лизунов. Быковский мрачно кивнул.

— Отодрали в одном несколько досок. Должны же были глянуть, что перевозим? Клык винтовку мне показал. Классные. Только я, ей-богу, не знал, что они такие секретные. Мы потом доски назад пришпандорили.

— А вот этого и не следовало делать. Быть может, Клыков и поплатился за свое любопытство, — сказал Обухов. — И это тоже логично.

— Чем хотите клянусь, я его не убивал!

Колосову при этой фразе Быковского вспомнилась другая аналогичная клятва на поле для гольфа, когда давал показания Баюнов-Полторанин. Что ж, очная ставка здесь будет далеко не лишней. Быть может, она сгладит некоторые существенные противоречия.

Но Лизунов, оказывается, еще не закончил допрашивать однокашника.

— Значит, посещали вы с Клыковым катакомбы двадцатого апреля... А в ночь с тридцатого на первое?

Быковский напрягся.

— Ты что мне еще пришить хочешь? — спросил он хрипло.

— Что... Весь город знает, Леня, что с одной из девчонок пропавших, с Машей Коровиной, ты полгода гулял.

— Да мы расстались, давно, зимой еще!

— Ну, это дело такое, Леня, — Лизунов вздохнул.

— Да мне Ксюха моя из-за нее такие сцены ревности закатывала! — воскликнул Быковский. — Да я что? Я ничего. Ну, познакомился со смазливой Машкой-мордашкой на дискотеке, ну пообнимались. Она насчет фитнесс-клуба нашего удочку сразу закинула, а мне что, жалко? Устроил ей абонемент И все! Мы с февраля с ней даже не встречались, я с Ксюхой Заварзиной осложнений не хотел, я же ее люблю, мы вместе уже год, может, даже поженимся.

— Если она, конечно, зека дождется, — хмыкнул Обухов.

— Не твое дело! — Быковский неожиданно рассвирепел. Обернулся к Лизунову, как настоящий бычок бодливый. — Все. Ты попросил — я рассказал, как было. Как человеку. Все.

— Ладно, — Лизунов кивнул. — Хорошо, если правду. Заварзиной я сообщу, где ты. И насчет передачи тоже скажу. Что-нибудь еще?

— Скажи: пусть ждет. И чтоб не смела машину продавать! — Быковский встал. — Или нет, не нужно ничего говорить. Я сам, если свидание с ней дадите. Перед тем как конвой его увел, Лизунов отдал ему пачку своих сигарет.

Глава 21

НА ПРОЕЗЖЕЙ ДОРОГЕ

В пять вечера звонил Сергей Мещерский — из Антальи в Спас-Испольск. Варвара Краснова сообщила об этом Кате, ту звонок в кабинете не застал. Краснова передала (все получалось как испорченный телефон), что Мещерский передает от Кравченко горячий, пламенный привет, что они здоровы, у них все хип-хоп, рафтинг по рекам протекает нормально, и это занятие даже при разумном риске затягивает лучше кокаина, что экстремальные условия жизни и суровый походный быт никого не пугают, Турция — страна загадок, и вообще Восток есть Восток; связь вот только не ахти. Из горного отеля звонить дорого, в деревнях международки нет, а выезды на побережье, в Анталью, очень редки. Так что...

— У них обратные билеты на самолет на двадцатое, наверное, больше звонить не будут, — подытожила Катя. А в душе была благодарна подруге за то, что та никак не стала комментировать пикантную ситуацию, когда вам с курорта звонит не любящий муж, изнывающий в разлуке, а его лучший друг — обормот.

— Черт, — сказала Катя. — Черт! Черт! Черт с ним!!

— С кем это?

Она обернулась. Никита Колосов стоял на пороге кабинета. И еще улыбался.

— Что такая сердитая?

— А ты что такой довольный?

— Ой, Кать, мне девчонку надо мою из садика забирать, и так опоздала. — Краснова тоже лучезарно заулыбалась им обоим, засуетилась, схватила сумку. — Закрой кабинет, ладно? Ну, все, лечу. Встречаемся дома.

Они остались в кабинете вдвоем. Из открытого шкафа по-хозяйски выпорхнула крупная, наглая моль, взвилась к потолку. Колосов прицелился и поймал ее в одно касание.

— Приходила Кривцова? — спросил он.

Катя порылась в бумагах на Барином столе и достала протокол «дословного опроса». Он бегло прочел. Закурил.

— Никит, что случилось? — в свою очередь, спросила Катя. — Ведь что-то еще случилось, да?

Он сел верхом на стул напротив нее. На Катю явственно пахнуло спиртом. «Здравствуйте, я ваша тетя, — подумала она с досадой, — расслабляемся по поводу окончания рабочего дня!»

(Расслабление действительно имело место. Когда за Быковским закрылись двери камеры, Лизунов извлек из сейфа заначку — бутылку коньяка местного разлива. Выпили за успех будущей очной ставки.)

— Оружие в каменоломнях нашли. Тайник, — сказал Никита и скупо поделился новостями.

— Час от часу... И что же? — Катя уже забыла, что пять минут назад злилась на весь мир, а больше всех в нем на загулявшего мужа, и терзалась обидой и болью разлуки. — И что вы думаете теперь предпринять?

Колосов только хмыкнул: зачем спрашивать банальные вещи?

— Послушай... но если в убийстве Клыкова виновен этот бандит... быть может, и дело об исчезновении тоже стронется? Если предположить, что ребята в ту ночь наткнулись на людей Баюнова, на тех же Клыкова и Быковского, узнали про тайник и поплатились за это как свидетели?

— Это первая версия, которая напрашивается. Думаю, не нам одним она пришла в голову, — Колосов невольно попал в цель. — О тайнике на холме в городишке этом уже только ленивый не знает. Об аресте Баюнова и Быковского тоже. Здесь слухи как грипп распространяются. Маленький город — длинные уши, длинный болтливый язык. Я одну вещь тут тебе хочу показать... — Он достал атлас с пометками.

Катя с любопытством склонилась над картой. Колосов положил руку на спинку ее стула. Сидел, почти касаясь ее. Но, увы, в топографии Катя была не сильна. Пояснения понимала смутно, и он махнул рукой:

— Ладно, тут все равно кое-что уточнить нужно. Вот хочу к твоим спелеологам подъехать проконсультироваться. Когда лучше к ним, как считаешь?

— Вечером попозже. Они вечером под землей не работают. Отдыхают у костра.

— А поехали прямо сейчас?

Она колебалась. Устала, и было лень. И обида на Кравченко снова зашевелилась в душе: десять дней как уехал, и ни единого звонка! Ну и что, что она уехала без спроса в командировку? Что она, невольница, рабыня, собственность его? Им с Сережкой, значит, можно гулять, а ей... Да что она, разве гуляет, она тут трудится как вол и вообще... Ну, разве это повод, чтобы не разговаривать, не звонить?!

— Ладно, — сказала Катя. — Как скажешь.

Двор ОВД перегородил вишневый «Мерседес». За рулем его был тот самый незнакомец, который, по мнению Кати, сам себе казался мачо или, может, даже самим Джорджем Клуни.

— Добрый вечер. — Он высунулся из окна. — В Москву? Вас Катерина зовут? Меня Геннадий. Вас подвезти? Я как раз в Москву. Вы из пресс-центра? Мне Лизунов про вас говорил. А отчего вы так редко пишете о нашей службе?

— А какая у вас служба? — спросила Катя. Колосов открыл дверцу своей «девятки».

— Не стой столбом, масло потечет, — сказал он Обухову. — Кать, садись.

Мачо улыбнулся. Был он, на взгляд Кати, очень даже симпатичный, но жутко нахальный. И цену себе явно набивал непомерную.

— Кто это такой? — спросила Катя Колосова — Из министерства, наверное?

Колосов нажал на газ — «девяточка» с визгом и скрежетом, точно на ралли, обогнула «Мерседес» и вырвалась за ворота. Катя обернулась. «Мачо-Клуни» посигналил им вслед и помахал обеими руками. Она помахала ему в ответ.

— Когда с тобой человек разговаривает, спрашивает тебя, нужно отвечать, — сказала она назидательно, шаря в сумке в поисках пудреницы. — А то если ты будешь как рыба молчать, я никуда могу и не ехать.

— Ну и пожалуйста.

— Ну и не поеду. Останови, вон как раз мой автобус. Меня Варвара ждет.

— Да ради бога. — Он резко затормозил. Катя едва не стукнулась подбородком о переднее сиденье.

— С ума сошел? Пить надо меньше. — Она открыла дверцу.

Колосов сидел за рулем. Автобус стоял на остановке. Катя подумала секунду и дверцу захлопнула. Никита тронул машину с места. Осторожно, точно боялся разбить эту жестянку.

— У меня настроение дрянь, — призналась Катя. — Такая тоска.

Поймала его глаза в зеркальце. Колосов закурил.

— Хорошо, что ты со мной едешь, — сказал он. — Я рад.

— Если... если Баюнов признается в убийстве, дело закончится? — спросила Катя.

— В принципе, да.

— А как же пропавшие без вести? Он молчал.

— У меня такое чувство, что, если этот бандит сейчас признается, получится какой-то обрыв... Хотя и нити-то никакой нет, но все же... Все же какие-то нестыковки и с этой версией?

— Ну, например, такие, что, по мнению судмедэксперта, убийца Клыкова был значительно легче его по весу. Для Баюнова это никак не подходит.

— А для Быковского? Ты же сказал — он маленький? А потом, Баюнов не стал бы сам руки марать, приказал бы кому-то из своих.

— Ты ничего не заметила на карте, что я тебе показывал?

Катя пожала плечами.

— А знаешь, — Никита обернулся. — Вся штука-то в том, что... что там под землей, в этих Съянах, действительно кто-то был. Пробу грунта, что я из пещеры взял, проверили. Это кровь человека первой группы. Эти спелеологи, девчонка и проводник, они и правда очень сильно чего-то испугались. Я же видел их лица. Краше в гроб кладут. Там кто-то был И не только возле тайника. Тот след, что собака взяла, он о чем-то тоже говорит. Кто-то бродит там под землей по ходам. Откуда эти кровавые пятна? Быть может, тот, кто там внизу бродит, ранен?

— А знаешь, — Катя оживилась. — А вдруг это Славин? А что? Разве не могло так случиться, что они там заблудились, он спятил от страха, убил девочек и... А может быть, он их сразу там убил, мало ли что могло случиться? Что было у него на уме, когда он их ночью повел туда? А теперь он блуждает там один, весь с ног до головы в их крови... Или, может, это Баюнов прислал кого-нибудь по подземному ходу, тут же ход подземный со времен еще татарского ига! Вот Баюнов про него узнал и послал кого-то из своих проверить тайник. Идут братки по подземному ходу, слово за слово, ссора, достали пистолеты, перестреляли друг друга. Один, раненый, остался жив... Да тут тысячу версий можно с ходу набросать!

— А что спелеологи говорят об этих Съянах?

— Что это настоящий лабиринт. Гиблое место. И тем не менее они туда каждый день спускаются. И, кажется, им это даже по вкусу, — Катя усмехнулась. — А еще что там обитает Луноликая — жуткое такое привидение. Женщина с содранной кожей, бывшая татарская княжна. Ее обесчестил и казнил родной брат, а она из могилы поклялась отомстить ему и всем. И вот теперь она бродит там, вся окровавленная и...

Она запнулась и посмотрела на Колосова.

— Ясненько. Ну, куда ехать, показывай, — сказал он.

Легко было говорить — показывай! Катя пытливо осматривалась: где-то здесь должен быть удобный поворот с магистрального шоссе к ферме и дубу, откуда к лагерю и подъезжали машины. Но пока в сумерках она видела лишь знакомые места: поле для гольфа, конечную остановку автобуса, спуск к лодочной станции, березовую рощу и указатель.

— Тут напрямик рощей можно пройти, а как туда подъехать, я не знаю. Мы с Варварой пешком тут шли.

Они оставили машину на обочине. Никита обнадежил: ничего, сейчас найдем поворот. Сумерки становились все гуще. Катя посмотрела на часы: всего половина девятого. Что же так темно? Тучи? Ливень, что ли, надвигается?

В роще в темноте они сразу же сбились с тропы.

— Погоди-ка, — прошептал вдруг Колосов и остановился, приложив палец к губам.

Катя тоже остановилась. Шум ветра в березах, гул проезжающих по шоссе машин и... Справа из кустов слышались приглушенные голоса, какая-то возня, вздохи...

— Ну подожди, ну куда ты... что же ты меня все отталкиваешь?

— Я не могу, не могу сейчас...

— Но ведь гораздо лучше будет, ты же просто комок нервов... Ну что ты, что... Я же с тобой, девочка моя...

— Я не могу, не могу я, понимаешь? Я вообще не знаю, как ты можешь... После всего, что между нами случилось, когда я бросила тебя там, предала...

— Да забудь ты про это, дурочка! Нашла о чем вспоминать... Ну иди же ко мне... Я просто с ума схожу...

— Швед, милый, у меня такое чувство, что я сейчас откупаюсь за свою трусость, за свой позор...

— Значит, откупаешься. Пусть так, все равно...

Катя замерла. Голос Шведа она узнала. Второй, женский голос она, кажется, узнала тоже...

Возня, треск веток, звуки поцелуев, вздохи, сладкий стон...

Она повернулась и быстро пошла к дороге. Еще чего! Не хватало только этого! Никита скоро нагнал ее. Они сели в машину.

— М-да, — сказал он и включил зажигание. — Ну ладно... Сейчас найдем дорогу. У меня же атлас, чуть не забыл!

По атласу они и добрались. Разговор как-то не клеился. Уже почти у самого лагеря они проехали мимо какой-то машины, одиноко стоявшей на обочине без водителя.

— На крутых авто, смотрю, тут народ путешествует, — заметил Никита. — Вон «бээмвэшку» взяли и бросили прямо на дороге, и трава не расти.

Катя обернулась: «БМВ» — серебристый металлик. Где она видела эту машину? Ведь точно видела...

* * *

В лагере спелеологов ярко горел костер. Под дубом стояла еще одна иномарка. К ней от костра в сопровождении спасательниц шли Алина Гордеева и... Катя узнала вторую женщину — это была жена Островских. Гордеева и спасательницы проводили ее до машины, она села за руль. Они о чем-то оживленно говорили. Машина тронулась, они помахали ей вслед.

— Гроза надвигается, а к нам гости косяком, — Гордеева увидела Катю, выходящую из машины. — Ливень сейчас хлынет. Я Ларису уговаривала у нас переждать, чтобы по мокрой дороге под дождем не ехать. Отказалась — у них в комплексе какое-то торжество сегодня. Ну, повезет — успеет до дождя.

— А зачем она приезжала? — спросила Катя, поздоровавшись.

— Да новостей каждый день с мужем ждут. А мобильник у нас снова не пашет. Вот она лично и примчалась. Проходите.

— Познакомьтесь, Алина Борисовна, это Никита Колосов, начальник отдела убийств, — представила Катя. — У него к вам дело.

— А мы уже знакомы, здравствуйте, — Гордеева крепко, по-мужски пожала Колосову руку.

Глава 22

ЗАВЕСА ДОЖДЯ

— Вот за помощью к вам, Алина Борисовна, — Колосов улыбался самым дружеским образом. — Не поможете нам с картой немного разобраться?

— С какой картой?

Но вопрос Гордеевой утонул в шуме ливня, так порой бывает летом: словно в небе включили холодный душ.

— В лагерь бегом! — скомандовала Гордеева, и они наперегонки понеслись к костру. Дождь все расходился. Теперь казалось, что не душ на небесах включили, а ненароком опрокинули целую бочку воды.

Костер потух. Мокрые спасательницы с визгом ныряли в палатки, срывали с веревок повешенные сушиться веши, тащили под брезентовые навесы рюкзаки, спальные мешки, коробки с продуктами.

— Сколько раз повторяла — не разбрасывать вещи где попало! — Гордеева сердилась, как заботливая мамаша на своих непослушных чад. — Не швырять где попало!

Она привела их к своей палатке, которая показалась Кате похожей на опрокинутый оранжевый надувной плот. Кате еще никогда не доводилось бывать в палатках. И она была крайне удручена тем, что там внутри передвигаются исключительно ползком, а места едва хватает на два спальных мешка, рюкзак да на складной столик, на котором — термос, старая магнитола, столбик кассет, фонарь, две битком набитые косметички и странно смотрящийся в этом убогом походном бедламе черный чемоданчик ноутбука.

В палатке обитали дамы. Причем незамужние интеллектуалки. Катя засекла крошки от крекеров на спальном мешке, тут же разбросанные карты Таро, смятую книгу "Трамвай «Желание» Уильямса, скрученные жгутом бежевые колготки и скомканный лифчик — белый кружевной, третий номер. Гордеева нагнулась и засунула вещи под спальный мешок. Извинилась, что ей надо отлучиться.

Катя доползла до оранжевой стенки. Сидеть на спальном мешке было ничего, мягко. Однако, по ее мнению, Колосов занимал в палатке чересчур много места.

— Замерзла? — спросил он и потянул с плеч куртку.

Катя и правда продрогла и промокла. С волос капало, сарафан облепил тело как чулок. Колосов укутал ее курткой, причем довольно крепко прижал при этом к себе. Да, в палатке было очень тесно. Катя при каждом своем движении невольно касалась его. А после яркой и страстной сиены в кустах чувствовала она себя не слишком-то уверенно.

— Щас дорогу размоет, и останемся мы с тобой здесь, — Никита мечтательно посмотрел на оранжевый потолок и вдруг добавил:

— Красотища!

Катя отодвинулась еще дальше, почувствовала, что на что-то наткнулась. В изголовье мешка стоял деревянный ящичек, где в каждой ячейке хранилось по маленькому пузыречку. Она извлекла один. От пробки исходил слабый приятный аромат, а на этикетке значилось: «Вербена. Способствует общению, пробуждает ум и чувства. Укрепляет взаимоотношения. Помогает от несварения желудка».

Ароматерапия. Значит, соседкой Гордеевой по палатке была Женя. Об этом, впрочем, можно было догадаться и раньше. «А ведь они на том же самом месте были, где Гордеева загорала, — подумала Катя. — Штатное место встреч. Ну, бог с ними. Это их дела. Нам в это нечего лезть».

Но она ошиблась. Они с Никитой через несколько минут оказались свидетелями сцены, которая впоследствии породила немало вопросов.

— Просто потоп, — Гордеева шумно откинула полог палатки и вошла, точнее, вползла внутрь. — Ну, как устроились? А я сейчас вас кофе горячим напою. — Она потянулась к термосу, достала из-под столика пластиковые стаканы. Скинула мокрую куртку, с которой капало, оставшись в облегающих джинсах и черной майке-топе. — Ну, о какой же карте идет речь?

Колосов протянул ей свой атлас с пометками и вкратце пояснил, что каждая означает. Услышав о следе, взятом собакой у еще одного входа в подземелье, Гордеева недоуменно приподняла брови. Никита сказал, что хотел бы свериться с их картой, если такая, конечно, существует, чтобы проверить версию о том, будто отмеченные пункты могут под землей сообщаться.

— Мы сейчас проще поступим. — Гордеева придвинула ноутбук. — Я тут кое-какие данные обработала. Попыталась смоделировать возможные варианты. — И она бойко забарабанила по клавиатуре.

Катя с наслаждением глотала горячий кофе. И чувствовала рядом с собой Колосова. На экране монитора возникла ярко-алая паутина. Картинка напоминала сеть кровеносных сосудов, спутанный клубок ниток, причудливый орнамент без конца и начала.

— Вот что предположительно представляют из себя катакомбы на участке между рекой и городом, — Гордеева выделила на мониторе один из секторов. — А это то, что мы уже прошли. Здесь у нас точные параметры. Остальное же — всего лишь виртуальная модель.

Исследованный участок выглядел ничтожно малым.

— Сколько же времени потребуется, чтобы пройти все? — спросила Катя.

— Вся жизнь. И той вряд ли хватит, — Гордеева выделила другой сектор. — А вот участок, отмеченный у вас на карте. Фактически мы знаем почти наверняка, что эти пункты сообщаются под землей горизонтальными штольнями. Причем некоторые ходы начинаются у Большого провала.

Никита внимательно сравнивал картинку на компьютере с картой. Хотел что-то уточнить, но ему помешали.

Полог с треском откинулся, и в проеме показались Женя и Швед Вода текла с них ручьем.

— А, ты здесь, — Женя замерла. — Извини, я не знала, я думала, ты в другой палатке... я только... дождевик свой возьму. Здравствуйте, — поздоровалась она с Катей и Колосовым. — Какой жуткий дождь.

— Здравствуйте и извините нас, пожалуйста, что весь ваш дом заняли. Ну, в тесноте, да не в обиде. Да тут еще уйма места, на всех хватит, если подвинемся. — Колосов энергично зашевелился, рискуя обрушить палатку. По его оживленному тону Катя поняла, что и он узнал голоса любовников в кустах. — Без разговора, ребята. Давайте устраивайтесь. А то нам с Екатериной Сергеевной придется другое пристанище искать.

Это сентиментально-романтичное «пристанище» — понимай «приют любви» — и «Екатерина Сергеевна» возымело комический эффект Швед ухмыльнулся. Гордеева засмеялась, правда, немного натянуто. Швед живо поинтересовался, какой вопрос исследуется на компьютере. Колосов не менее живо пояснил. Разговор завязался. И только Женя молча сидела у входа в палатку, неловко подогнув голые загорелые ноги — на ней были только шорты и желтый лифчик от купальника. С Гордеевой она больше не разговаривала, даже не смотрела на нее, упорно изучая складки на брезенте. Швед, напротив, был громогласен и общителен. От него слабо пахло дождевой водой, табаком и... Катя встретилась с ним взглядом и тоже, как Женя, опустила глаза. Ей вдруг вспомнилась одна фраза: поцелуи на губах не обсохли. И еще одна, расхожая: кому нужна любовь, когда всем нужен только секс?

Швед указал Колосову на карте, где точно под землей проходят штольни, соединяющие почти все отмеченные пункты.

— Вот только здесь я не уверен, — он ткнул в «веху», отмечающую вход в каменоломни под мостом. — Место это мне незнакомо. Там другой вход есть, в лесу, вниз по течению ручья. И его многие тут у нас в округе знают.

— И как раз этот маршрут у нас завтра по плану предназначен для обследования, — Гордеева посмотрела на своего проводника. — Островских тоже считает, что пора переходить от Большого провала к другим участкам. Мы это сегодня обсуждали с Ларисой Дмитриевной.

— Что это за маршрут? — спросил Колосов.

— У нас он значится под номером семь и ведет в так называемую камеру Царицы — Гордеева выделила на мониторе этот сектор. — А вход в него вот здесь. — Она отметила на карте Колосова новую точку. Точка эта располагалась весьма близко от места убийства Клыкова и места обнаружения тайника, но довольно далеко от Большого провала. — Завтра же утром начинаем туда спуск.

— Не надо туда ходить!

Они все аж вздрогнули. Женя выкрикнула это надрывным, истерическим тоном. Покраснела, но упрямо повторила:

— Лучше не надо.

— Нам, между прочим, деньги за это платят, дорогуша. Это наша работа, — сказала Гордеева. — Но не беспокойся, ты туда не пойдешь. Можешь вообще уехать. Можешь убираться, если... если мы вдруг стали такие нервные, такие впечатлительные, сопли распустили!

Женя вскочила и выбежала под дождь Швед хотел было за ней, но...

— Сядь. — Гордеева смотрела на монитор. — Хватит, оставь ее в покое. Будь так добр.

В палатке наступила тишина. Только дождь барабанил по брезенту.

— Девушка в тот раз, видимо, сильно перепугалась, — примирительно сказал Никита.

— Вообразила себе... — Гордеева пыталась сгладить неловкую ситуацию. — Вообразила невесть что. Сама струсила позорно, его вон бросила, ну а теперь, конечно, оправдания перед нами нужны. Болтает всякую чушь! Чертовы суеверия! — Она обернулась к Кате. — Ну просто как зараза какая-то. Представляете, рассказывает девчонкам, что видела под землей...

— Но там ведь действительно кто-то был, — сказала Катя.

— Кто? Ну кто там может быть? Привидение? Женька вон, и смех и грех, вбила себе в голову, что видела там внизу Луноликую Девчонкам со вчерашнего дня нервы накручивает. Ведь сама же, сама над этой ерундой смеялась, а теперь...

— Но там ведь кто-то правда был, — сказал Колосов, обращаясь к Шведу. — Вы же слышали шаги, еще какие-то странные звуки.

Швед молчал. Но, как заметила Катя, оживление его как ветром сдуло. Возможно, он жалел Женю.

— Да мало ли звуков под землей! — Гордеева всплеснула руками. — Осыпи, подземные воды, я сама пару лет назад в Гремячевских ходах под Тулой в такой же переплет попала. Шли мы на маршруте, и вдруг такие звуки — не дай бог, — визг, вой, рев, ну просто жуткие вопли, мороз по коже. Через несколько минут снова. Точно все черти в аду разом взвыли.

Ну, понятно, испугались все. А вышли наверх, и что же оказалось? Недалеко шла железная дорога. Это поезда шли, электрички. Звуки просто очень сильно искажались под землей.

— Но то был не поезд, Аля, — тихо сказал Швед.

— А что это было? Привидение, бес, Луноликая эта ваша, ведьма? Черт из табакерки?

— Там была кровь.

— Это просто кровь какого-нибудь животного.

— У привидений и чертей может быть кровь первой группы? — спросил Никита без тени юмора. Все замолчали. Потом Гордеева произнесла:

— О чем мы спорим? Завтра утром начинаем отработку маршрута. Если, конечно, нас тут всех сегодня не смоет в реку.

Швед поднялся и вышел.

— У него свои причины обходить стороной этот маршрут, — пояснила Гордеева Колосову. — Кто хоть раз застревал под землей без света, тот... Но суеверных бредней я не потерплю. Это в корне нужно пресекать. Женя мне потом сама спасибо скажет, у нее сильный характер. Все это — просто временные трудности.

— Ну да, — согласилась Катя. — Издержки профессии. Не слишком женской. Кстати, Алина, я давно хотела вас спросить: почему из всех видов экстремального спорта вы выбрали именно этот?

— Потому что мне это нравится.

— Это нравится? — Катя обвела взглядом палатку.

— Да. И вы, кстати, тоже не в шоу-бизнесе работаете. Вас что-то тоже заставило выбрать неженскую профессию.

Тут Колосов бодро поблагодарил хозяйку за кофе, сказал, что ливень вроде потише стал и ему надо посмотреть машину: на топком месте стоит, лучше перегнать, а то увязнет, не выберешься потом.

Катя и Гордеева остались в палатке одни. И Катя решила еще кое о чем расспросить предводительницу спасательниц.

— Алина... только, пожалуйста, пусть это останется между нами... скажите, а ваш проводник Швед, он говорил вам, что находился в близких отношениях с одной из пропавших девушек — с Коровиной?

Гордеева внимательно посмотрела на Катю.

— Нет, даже не заикался.

— Вы сказали: у него свои причины обходить седьмой маршрут. — Катя осторожно подбирала слова, словно нащупывая их. — Я при таком вот разговоре присутствую уже второй раз. У вас не возникает ощущения, что ваш проводник просто пытается удержать вас подальше от этого маршрута?

Гордеева отключила компьютер.

— Вы его хорошо знаете? — спросила Катя — Давно?

— Да с год. Мы в Политехническом познакомились, на съезде спелеологов. У Павла большой опыт работы. Он геофизик по образованию, мастер спорта. А Съяны он знает, пожалуй, лучше других. Он ими просто бредит.

— А когда точно вы приехали сюда? Какого числа? — этот вопрос вертелся у Кати на языке уже, наверное, час.

— Двадцать восьмого апреля. Дело в том, что мы даже не знали, что так получится, — Гордеева улыбнулась, — У нас летний полевой сезон планировался, как обычно, в Саблинских катакомбах, под Питером. Там у нас базовый лагерь и все такое. Сюда же мы приехали вдвоем — я и Женя. Она Павла лучше меня знает, познакомились они тогда же, на съезде, потом перезванивались, он к ней приезжал несколько раз. Мы решили провести здесь праздники, он сам нас пригласил. В Съянах нам еще не доводилось работать, просто хотели взглянуть, на что это похоже. У Павла дом в Александровке от деда остался — старая-престарая хибара, он там летом живет. Ну вот... А тут вдруг такое ЧП — люди пропали. Мы решили помочь, если потребуется. А тут Островских сам как-то по своим каналам вышел сначала на Павла, а через него и на меня. Умолял взяться за поиски немедленно. Я нашим девчонкам в Питер позвонила — так и так, базовый лагерь отменяется, работаем целый сезон здесь. Островских нам самолет нанял, представляете? За одни сутки все оборудование перебросили. И финансирует работу полностью он. До тех пор, пока дочь его не найдем живой или мертвой.

— Но ведь, чтобы все здесь обследовать, вы говорите, целой жизни не хватит.

Гордеева пожала плечами: кто платит, тот заказывает музыку. Колосов вернулся, сказав, что машину отогнал и что пора ехать: людям надо отдых дать перед трудным спуском.

Было уже одиннадцать вечера. И дождь продолжал лить. Гордеева нашла зонт и пошла их провожать до машины. Они пожелали ей и всем спасательницам удачи.

Лагерь тонул в пелене дождя. Катю сильно беспокоила обратная дорога: Никита — лихач, а асфальт такой, что и кошка поскользнется.

Она и не подозревала, что ОНИ УЕЗЖАЮТ ОТ САМОГО ГЛАВНОГО. Как знать: задержись они с Никитой в лагере на эту ночь, каких неожиданных и страшных событий, возможно, удалось бы избежать.

Глава 23

ЭХО

Ночью Катя совсем не видела снов. И ни о чем не печалилась.

Никита довез ее до дома Красновой, было уже половина первого. Дождь снова усилился. Тучи закрывали небо, как ватное одеяло. В мокром, блестящем асфальте шоссе отражались желтые пятна фонарей.

В глубине парка яркая праздничная иллюминация освещала белое, похожее на корабль здание отеля. В ресторанах, барах и казино «Соснового бора» продолжалась ночная жизнь. А городок Спас-Испольск мирно дрых, видя уже седьмые сны.

У подъезда они распрощались. Катя забыла отдать Колосову его куртку. А он и не напомнил даже. На пороге подъезда она оглянулась. Он сидел за рулем и, казалось, не торопился отчаливать.

Краснова открыла ей дверь в ночной рубашке.

— Вадик твой звонил, — сообщила она. — Два раза: в десять и в одиннадцать. Требовал тебя. Я первый раз сказала, что ты в душе, а второй — что у тебя зуб разболелся, ты таблетку приняла и только заснула. Но он же не дурак.

Катя поплелась в ванную. Семь бед — один ответ. У «драгоценного В.А.» и его закадычного дружка Сережки Мещерского обратные билеты на самолет на двадцатое июня. Значит, все объяснения через десять дней. И черт с ними.

— Где тебя носило-то? — Варвара из-за двери ванной пыталась шепотом перекричать льющуюся воду.

Катя открыла дверь, задернула пластиковую штору и, пока грелась под душем, все рассказала.

— А я-то думала... — Варвара была явно разочарована. — А такой симпатичный этот начальник отдела убийств... Спортом занимается? Женат?

Утро настало тоже пасмурное и ненастное. Сильные порывы северного ветра трепали за окном ветки кустов в палисаднике. Моросил дождь. Голова у проснувшейся Кати, по ее же собственному признанию, была набита опилками. К тому же еще слабо, но уже явственно начинало саднить горло.

— Готово дело, простудилась. — Вместе с чашкой растворимого кофе Варвара подала подруге градусник. Температура была самая симулянтская: тридцать семь и три.

— А ты тут сама себе начальник, — безапелляционно заявила Краснова. — Оставайся и лечись. А то хуже будет. Вон в холодильнике варенье малиновое. Если кто тебе из главка позвонит, я скажу, что ты прихворнула.

И Катя зависла дома. Проводив Варвару с дочкой, снова заползла на диван под теплое одеяло. Температура, кажется, начала расти. Катя закрыла глаза.

Больше всего на свете, больше конфет, варенья, новых платьев, пирожных безе, леденцов на палочке, фруктового эскимо, пьяных вишен и взбитых сливок хотелось... хотелось, чтобы сейчас, сию же минуту, немедленно позвонил Вадька. С другого края света, из телефонной будки, стоящей на экваторе... Сейчас же!

Катя задремала и увидела сон, как кино: они с Кравченко на восточном базаре идут мимо длинного торгового ряда. Справа и слева до самого неба — горы оранжевых апельсинов, желтых лимонов, янтарных дынь. А над головой — расплавленное медное солнце. Полуденный зной, превращающий медовый фруктовый сок в перебродивший шербет, от которого сладко, приторно дышать.

«У меня жар, — подумала Катя во сне вполне осмысленно. — Как это меня угораздило?»

Телефонный звонок, настойчивый, длинный. Она была абсолютно уверена: это Кравченко из-за границы, спустившийся на байдарке по бурной горной реке. Сны сбываются, так и должно быть в счастливой семейной жизни.

— Кать, это я, — она услышала в трубке тревожный голос Красновой. — Ты как?

— Ничего, только, по-моему, температура, сейчас еще смеряю.

— Слушай, только что Колосов заходил, тебя срочно искал. Здесь такое дело...

— Что случилось?

— В отделе план «Сирена» объявили. Из лагеря спелеологов сообщили: у них двое спасательниц ночью пропали: Гордеева и Евгения Железнова. Вроде бы они в Съяны ночью ушли. Вот уже двенадцать часов прошло, а они до сих пор не вернулись. Тут у нас Островских с женой, у Лизунова в кабинете сидят совещаются. «Сирена» уже объявлена, все туда едут Наверное, снова весь район у реки прочесывать начнут!

Катя почувствовала, что ей мало воздуха.

— Я сейчас приеду, только оденусь, — сказала она и повесила трубку.

Жар сменился ознобом. Хотелось натянуть на себя все теплые вещи разом. А за окном ветер мотал кусты сирени, словно метелки, и дождь лупил по стеклу. Катя металась в прихожей в поисках зонта, как вдруг...

Что это было — головокружение, спазм? Она почувствовала боль в висках. Пол словно поплыл из-под ног. Она опустилась на ящик для обуви и...

Это было точно эхо. Дальнее, еле ощутимое эхо... Дробный стук дождя, мокрый асфальт, темная стена сосен вдоль шоссе, изумрудное поле для гольфа. Она видела это очень ясно.

В пелене серого дождя по полю двигались фигуры, точно шахматы. Игроки в гольф. Взмах клюшки-клэба — и оранжевый мячик бойко катится в лунку. Снова взмах клюшки, снова...

Дождь не мешал игре, напротив. Дождь смывал следы, уничтожал улики и доказательства, делая очевидное неочевидным, а простое сложным.

И вдруг все игроки, как по команде, замерли, тоже услышав... Эхо, дальнее, катящееся по изумрудному полю, точно мяч.

Гул, топот — все громче, ближе дробь конских копыт.

Из дождя галопом на поле для гольфа вырвался табун лошадей — низеньких, короткогривых монгольских лошадок. А за ними с гиканьем и свистом всадники в опушенных мехом шапках-малахаях и ватных халатах. Ветер трепал над их головами бунчуки из черных конских хвостов.

А оранжевый резиновый мячик с надписью «golf-style» катился мимо лунки по подстриженной траве к полосатой походной кибитке, украшенной белым бунчуком. Ее войлочный полог с треском рванули, а может, полоснули саблей и...

Круглолицая, луноликая смуглая женщина в растерзанной рубашке синего китайского шелка скорчилась в кибитке на узорном ковре: черные растрепанные косы, голые, бесстыдно раскинутые ноги, свежие синяки и ссадины на бедрах. Она хрипло выла, царапая ногтями ковер. Над ней стоял мужчина Еще очень юный, темнолицый, скуластый, похожий на молодого ястреба. Хищного и торжествующего Запахнул на груди черный халат, подбитый мехом, пнул ногой оранжевый мячик «golfstyle» и повелительно кивнул стражникам, скрестившим у входа в кибитку копья. Те схватили женщину и поволокли наружу. Она кричала, плевалась, вырывалась, как бесноватая. Один из стражников ударил ее по лицу.

Катя цеплялась за ящик для обуви. В глазах было темно. И все плыло, кружилось «Это спазм, — подумала она, ощущая запах дождя, мокрой кожи седел и сбруи. — Это же просто галлюци...»

Темнота. Стук капель падающей воды. Смрад сырости и гнили. Промозглый холод. Шорохи. Трепе г перепончатых крыльев летучих мышей, живущих без света. Нетопыри ненавидят солнце. Тысячи, миллионы нетопырей, покрывающие, словно живой ковер, известняковый свод подземелья.

Слабый мерцающий свет в темноте. Фосфоресцирующий, призрачный, манящий. Все ближе, ближе, ближе. Рассеивает, разрывает тьму, обращая ее в рваные клочья. В обрывки...

Эхо шагов в подземном тоннеле. И светящийся силуэт в конце темного хода. Силуэт, словно очерченный мертвенно-серебристым контуром Нечто приближается из мрака, вот оно оборачивается. Холодный свет струится от высокой женской фигуры. А вместо лица — круглая луноликая маска-блин, безглазая и безгубая, но живая. Дышащая тленом, сочащаяся душной, беспощадной, яростной злобой.

Катя сидела на ящике для обуви. В крохотной Вариной прихожей — одна нога в тапочке, другая в босоножке. По лбу текли капельки пота. А в комнате настойчиво звонил телефон.

— Это снова я! — выпалила Краснова. — Железнову нашли. Слышишь меня? Одну обнаружили.

— Она жива? Женя жива?!

— Она убита. Похоже, что кто-то пытался утащить ее в Большой провал! Наши уже все там. Ищут Гордееву. Она, похоже, тоже мертва.

И тут Катя увидела у себя под ногами что-то...

Оранжевый резиновый мячик с надписью «golfstyle». Он лежал на синем коврике у дивана. А потом прямо на глазах растаял, как вешний снег.

Глава 24

РОЗМАРИН

Колосов ночевал у Лизунова, тот сам приглашал еще накануне. Дом его находился в Прохоровке — старый, много раз перестраивавшийся, где, кроме холостого еще начальника криминальной милиции, жили его отец, мать, дед, бабка и старшая сестра с двумя детьми, сбежавшая от мужа-алкоголика.

Известие о новом ЧП застало Никиту в ИВС: он как раз дожидался следователя, чтобы присутствовать на очной ставке между Быковским и Баюновым.

И вот все разом полетело к чертям. У Лизунова в кабинете взорвались телефоны. В районе объявили план «Сирена», приехал Олег Островских с женой. Та была в черном вечернем платье и норковом палантине, и все это великолепие как-то несуразно смотрелось в прокуренной, забитой сотрудниками дежурной части.

Лариса Дмитриевна и сама это чувствовала. Сбивчиво и взволнованно начала объяснять, что банкет по случаю открытия в «Сосновом бору» нового ресторанного зала для гурманов затянулся до утра, она как топ-менеджер комплекса не могла там не присутствовать, а около двух часов назад ей и мужу, который по причине плохого самочувствия на банкет не приезжал и находился дома, позвонил из лагеря спелеологов Павел Шведов и сказал, что у них плохие новости: исчезли двое членов поисковой группы, и он с другой группой отправляется за ними. «Мы с женой прождали все это время, но больше он не звонил, — перебил ее Олег Островских. — И решили ехать в милицию».

Он все порывался отправиться вместе с ними в лагерь, но Лизунов вежливо и твердо попросил его пока обождать в отделе.

А в лагере спелеологов царили тревога, страх и уныние. Проводник Швед с поисковой группой все еще не вернулись, и связи с ними не было. И прежде чем тоже очертя голову бросаться в поисковые мероприятия, Никита решил все же постараться узнать, что же произошло в лагере ночью. Еще в отделе, услышав об исчезновении женщин, он ринулся в семнадцатый кабинет, но следователь Краснова сообщила ему, что Кати — Екатерины Сергеевны, которая нужна ему была сейчас как воздух, чтобы помочь сориентироваться среди этих спелеологинь, па работе не будет: «Она приболела, у нее температура».

Это был досадный облом, приходилось приноравливаться к ситуации. А общаться с женщинами (причем такими, которые отчего-то вбили себе в голову, что они — профессионалки экстремального вида спорта) Колосову очень не хотелось.

— Ну, кто здесь сейчас у вас за старшую? — спросил он хмуро, когда они с Лизуновым, вымокнув под дождем до нитки, добрались до брезентового навеса над походной кухней, где сгрудились почти все спасательницы.

— Наверное, я, — неуверенно предположила одна из них.

— Тогда пошли, поговорим. — Никита кивком пригласил ее в палатку Гордеевой, где всего несколько часов назад они с Катей пережидали такой же дождь. В палатке все тоже вроде было по-прежнему — полнейший хаос.

— Тебя как зовут? — спросил Никита.

— Майя. Майя Арчиева.

— Маечка, так что здесь было после того, как мы уехали? Что, все с ума, что ли, посходили7

— Ой, не знаю. Они начали ссориться — Алина и Женя А потом и Пашка завелся тоже и...

— А о чем шла речь? Только не говори, что не слышала ничего. Тут у вас палатки как кленовые листья.

Майя медлила с ответом. Было видно, как она тщательно подбирает слова, раздумывая о том, что можно и что нельзя выкладывать человеку из милиции.

— Ну, у них сложились такие отношения, особые.

— Швед с Железновой были любовниками, так?

— Откуда вы знаете? Да, они были раньше знакомы. Но он тут ко многим клинья подбивает. Он жуткий бабник. А когда напьется, то вообще ничего не соображает. А Женя... Вы не подумайте, она натуралка полная, хоть и с Алиной они вот уже полтора года живут... — Майя зыркнула на Колосова, словно давая понять: я и гак сказала достаточно, не цепляйся. Он не цеплялся, и она продолжила, — Как и что там у них точно, они особо не афишируют, но квартиру в Питере снимают вместе — однокомнатную на Елагином острове. Женька у нас в институте в аспирантуре учится, а Гордеева ее научный руководитель. Колосов хмыкнул.

— Ну, вчера, когда вы от нас уехали, они принялись отношения выяснять. И Женька стала вещи собирать, хотела в палатку Шведа уйти. Совсем.

— Развод, значит, по полной форме. Горшок об горшок?

— Им давно уже пора было расстаться. — Майя пожала плечами. — Мы все так считали. Но они твердили: есть люди, созданные друг для друга. И неважно, кто это — мужчины или женщины. Но с того самого дня, как вы нашли тайник в пещере, между ними пробежала кошка. Женька сама не своя была, у нее был душевный надрыв, она переживала, что сбрендила и бросила Шведа одного под землей А Гордеева вообще была против, чтобы они вдвоем на маршрут шли. И потом она при мне Женьке так, с усмешечкой, бросила: ну и чего ты, мол, этим добилась? И он, мол, в тебе полностью разочаровался из-за твоего предательства, и я. Ну, Женька и психовала Она ведь действительно струсила там Ей ведь почудилось, что за ней под землей кто-то гнался. Она клялась, что видела кого-то!

— Не говорила, на что это было похоже? Майя покачала головой, потом, слегка поколебавшись, добавила:

— Она прямо не говорила. Но мы и так догадывались, о чем она думает. Ей стало казаться, что там под землей была Луноликая. Оттого она так и психовала и пугалась.

— То есть?

— У нас говорят: кто ее увидит — скоро умрет мучительной смертью.

— И об этом тут, в вашем сплоченном женском коллективе, все эти дни пересуды шли? — Колосов задумчиво смотрел на девушку. — И что же, многие в это здесь верят?

Ответа не последовало. И он продолжил:

— Ну ладно, Майя, оставим пока ваши подземные легенды в покое. Дальше, пожалуйста.

— Ну, что дальше... Ну, Женька сильно переживала из-за этого всего. А Гордеева, вместо того чтобы по-человечески с ней поговорить, успокоить ее, еще и морально долбать ее начала. Она это любит — людей через колено ломать. Характер свой нордический все показывает. А Женька... К ней Швед подкатился. Он ее давно хотел, добивался, это все тут у нас уже заметили. А тут ситуацией воспользовался — она вину свою перед ним чувствовала, не знала, чем загладить. Ну, он и подсказал чем. А когда сегодня ночью после вашего отъезда Женька к нему совсем уйти хотела, Гордеева возьми ей и скажи: иди, иди, попользуется тобой и плюнет. Вон с одной из девчонок пропавших тоже жил, а теперь даже имя ее не вспоминает. И откуда она про это узнала? Ну, Женька к Шведу — правда ли это, почему скрывал от нее? А он вдруг рассвирепел, заорал, что это не ее дело, что он мужик и никому отчета в своих поступках давать не намерен, что если она хочет — пусть уходит к нему и живет нормально, по-человечески, а нет, он не навязывается и на коленях умолять не будет — пусть до конца жизни колупается со своей сучкой-лесбиянкой. — Майя укоризненно посмотрела на Колосова. — Он жутко грубый иногда. Да вы все такие, что, нет, скажете?

— Я вообще молчу, Майя. Что дальше?

— Ничего. Поорали они так и утихомирились. Гордеева сказала, что Женька взрослая и сама определится, как и с кем ей жить, и чтоб он из их палатки выметался. Он ушел, а Женька там осталась. А Гордеева к нам пришла, сказала, что завтра подъем в пять утра и спуск начинаем в половине седьмого. И все. Мы спать легли. А когда сегодня проснулись, их никого уже не было — ни Жени, ни Гордеевой. Я снаряжение проверила, кое-чего недоставало, и мы решили, что они ушли вдвоем в Съяны, никому ничего не сказав. Ждали несколько часов, думали — объявятся. Потом Швед группу повел на поиски. И вот уже десять часов прошло, а никаких известий.

— Значит, вы тут все решили, что их нужно искать именно там, куда вы собирались сегодня утром? — Никита откинул полог палатки. Лагерь по-прежнему тонул в мареве дождя.

Майя пожала плечами. Выглядела она растерянной и несчастной. И совсем не экстремалкой.

Итак, особого пространства для маневра не было. Соваться в Съяны без проводника было просто безумием. Оставалось ждать возвращения поисковой группы, параллельно ведя мероприятия по проческе всего квадрата, где находились отмеченные входы в каменоломни. Дождь, как назло, все не стихал. В некоторых местах земля под ногами напоминала болото, и видимость была почти нулевая.

Однако в который уж раз Никита убедился в непреложной истинности старого как мир афоризма: кто ищет, тот всегда найдет. Хотя лучше бы они в этот день ничего не находили!

Около двух часов дня патруль, прочесывавший местность, примыкавшую к Большому провалу, сообщил: обнаружен труп гражданки Железновой. Причина смерти — ножевое ранение в грудь. Давность смерти — около десяти часов. И последующий осмотр тела породил больше вопросов, чем ответов.

Железнову нашли в самом Большом провале, недалеко от входа. Колосов наконец-то увидел место, которое не раз при нем упоминали, и был разочарован. Это был просто еще один известковый грот, правда, значительно больше тех других земляных нор, которые ему уже довелось повидать в окрестностях Спас-Испольска. Грот был виден даже с шоссе Он зиял, точно черный щербатый рот, на склоне спускавшегося к реке холма.

Итак, труп Железновой находился внутри пещеры, в нескольких метрах от входа. И было очевидно, что ее затащили туда волоком — одежда была вся мокрая и в глине, в волосах застряли сухие листья и трава, а в пятнадцати метрах от входа в пещеру на дерне был зафиксирован фрагмент следа волочения. Однако дальше следы терялись, смытые ливнем.

Рана была всего одна — колото-резаная в области ключицы. Видимо, следствием ее стало внутреннее кровоизлияние, потому что на одежде и грунте крови почти не было.

Никита обратил внимание на полное отсутствие следов борьбы. Видимо, нападение на девушку произошло внезапно.

Обыскивая тело, они с Лизуновым наткнулись в кармане комбинезона Железновой на стеклянные осколки. Лизунов о них сильно порезался. Это был разбитый пузырек с каким-то ароматическим маслом, на размытой его этикетке Никите с трудом удалось прочесть слово «розмарин».

И это уже было кое-что, потому что разлитое ароматическое масло позволяло применить в условиях непрекращающегося дождя служебно-розыскную собаку и хотя бы приблизительно установить место, где на Железнову напали. То, что ее убили не в гроте, было ясно, как и то, что уже после убийства кто-то пытался затащить труп в подземный ход.

Однако собака повела себя на месте происшествия необычно. Это была все та же серая овчарка-"наркоман", которая отчего-то (из клаустрофобии, что ли?) наотрез отказывалась даже заглядывать в подземные норы. Вот и сейчас, обнюхав труп, она повела кинолога, Колосова и Лизунова не дальше по вырытому в известняке тоннелю, а назад, к лагерю. И здесь, примерно в ста пятидесяти метрах от палаток, на траве был обнаружен еще один фрагмент следа волочения тела.

Затем по следу овчарка вернулась в Большой провал, но заходить внутрь не стала. Завыла, залаяла и снова дернула поводок, ведя их... опять назад к лагерю — мимо выявленного следа волочения, правда, чуть левее от него, по тропе через березовую рощу к дороге. Здесь она дала понять, что ее миссия выполнена полностью. Они из всей этой беготни по мокрым кустам так ничего и не поняли.

Подземный ход Большого провала начали осматривать уже без кинолога. И там были обнаружены новые находки. В нескольких метрах от трупа валялся фонарь Железновой, а чуть дальше в луже жидкой глины плавала ее оранжевая каска. Их изъяли и направили на дактилоскопическую экспертизу. Позже выяснилось, что на ней, кроме отпечатков самой Железновой, Гордеевой, Шведа, Майи Арчиевой, есть отпечатки почти всех спасательниц.

Глава 25

ШВЕД

Поиски Алины Гордеевой шли параллельно с осмотром и пока безрезультатно. А в пещере Большого провала уже работал судмедэксперт. Он подтвердил основные выводы Колосова и Лизунова, уточнив, что смерть потерпевшей, судя по всему, наступила между часом и тремя ночи.

— Железнову убили в непосредственной близости от лагеря, — сказал Лизунов, когда они с Никитой, сидя в палатке, решали, что же делать дальше. — Видимо, она действительно решила ночью отправиться куда-то одна. На нее напали в том месте, откуда начался ароматический след, когда при падении тела разбился пузырек. Железнова шла по тропе к шоссе, и кто-то ее там подкараулил. А потом этот кто-то зачем-то потащил тело к пещере, благо тут совсем недалеко. А вот что там произошло потом? Собака эта еще со следом совсем меня запутала... Да, теперь что с Гордеевой? Тоже мертва? Тогда где труп? Может, ее успели утащить в эту нору, а тело Железновой нет — кто-то спугнул, помешал?

— Кто и зачем это сделал? — спросил Колосов. — По-твоему, кто это?

Лизунов лишь свирепо и смачно выругался. Подошел один из патрульных и доложил, что вернулась группа Шведова. Ни с чем. «Они говорят, когда ливень прекратится и глина немного подсохнет, сделают еще попытку спуска, а то сейчас там не пройти, воды полно».

— Ну-ка, давай пока потолкуем с этим деятелем, — предложил Колосов. — Он эти ваши ходы подземные лучше всех тут знает. У меня к нему пара вопросов есть.

Шведа они застали в его палатке. О смерти Железновой ему уже сообщили. Швед выглядел усталым и угрюмым. Он сидел сгорбившись на рюкзаке и то и дело прикладывался к походной фляжке. В палатке сильно пахло спиртом.

— Рано пока еще для поминок, парень, — сказал Колосов. — Повремени пока, разговор небольшой есть.

Швед чуть посторонился, давая им место. С его грязного, испачканного глиной комбинезона текло ручьем.

— Ну, что скажешь? — спросил Никита тихо. — Где Гордееву, по-твоему, искать? Может, намекнешь или снова на компьютере покажешь?

Швед молчал.

— Да, веселая жизнь, — Никита вздохнул. — Вчера только тихо-мирно скоротали вечерок. И все были живы-здоровы, бодры. Интересно получается, парень.

— Что тебе еще интересно? — спросил Швед Голос его был хриплым и тусклым.

— Да, вчера амуры с девчонкой крутил, а сегодня она — бац, зарезана. И с Коровиной Машей тоже гулял-гулял, вон, говорят, даже руку и сердце предлагал. А потом девочка испарилась. И концов не найти. Разве не любопытный расклад?

— Какой еще расклад?!

— А такой, — не выдержал Лизунов. — Что все, с кем ты любовь крутишь, плохо кончают. Вчера во сколько вы с Железновой расстались? Ну?

— Вон как они уехали, около полуночи где-то, — Швед покосился на Колосова.

— У вас склока кипела. — Никита изучал его лицо. — А о чем спорили, не просветишь?

— Не ваше дело. А потом, вам уже и без меня достаточно наплели.

— А я тебя хочу послушать, Павел.

— Это мое личное дело и никого не касается.

— Она мертва, Женя, Женечка... И тебе ее, парень, кажется, совсем не жаль. И Машу Коровину ты тоже особо не жалел, не вспоминал даже.

— И это дело мое. Я в своих чувствах никому не отчитываюсь и выставлять их напоказ не хочу.

— А что ты так злишься? — Никита говорил тихо. — Маша Коровина тебе от ворот поворот тогда дала, а? И с Железновой у тебя как-то тоже... А, что скажешь?

— Да пошел ты! Вчера человеком вроде был, когда нужно что-то от нас было, а сейчас... — Швед смерил Колосова испепеляющим взглядом и снова глотнул из фляжки. — Настоящий легавый. Что я, кретин полный, не понимаю, куда вы клоните? Только ничего у вас не получится. С Женькой мы расстались вчера. Она у меня не захотела остаться. Что я, на коленях перед ней ползать должен? Гордеева вон подтвердит, что мы расстались.

— Гордеевой нет. И где она, никто не знает. — Никита смотрел на собеседника. — Ну ладно, а что было перед тем, как вы все расстались?

— Да отношения все выясняли. Бабье! — Швед сплюнул. — Когда познакомился с ними обеими, думал — люди, классные люди, моего поля ягоды. А оказалось — обычное болтливое, склочное бабье. Да еще с вывихом. Чтоб я с этими лесбиянками еще когда связался...

— Одна уже мертва, другой нет. — Никита закурил. — И ты давай потише ори. Сократи горло. И фляжку оставь в покое. Ты что, алкаш, что ли? Почему ты сегодня решил, что их искать нужно на седьмом маршруте?

— А где же еще? Когда вчера речь шла именно об этом?

— Логично, — Никита кивнул, словно только что догадался. — Да, слушай, Паша, а... нож твой где?

— Какой еще нож? — Шведов вздрогнул.

— Как какой? — Колосов удивлялся все больше. — Человек ты бывалый, походный. Диггер, да? Экстремал. Джентльменский набор твой — веревка, туристский топор, фляга, лопата саперная, фонарь... — Он медленно обводил взглядом палатку, останавливаясь на названных вещах, которые действительно были разбросаны тут и там. — А где же нож?

— Я его потерял, — быстро ответил Швед, — там, на маршруте, когда поскользнулся, когда мы тайник нашли.

— Мы же вместе потом смотрели, там никакого ножа не было. И ты не говорил, что что-то потерял, — сказал Лизунов.

— Да не до того было тогда. Я уже в лагере ножа хватился. Потом, позднее.

— Машу Коровину ты в Съяны водил? — спросил Никита.

— Я не навязывался, она сама приставала. Даже не она, а больше все Верка.

— Ты, значит, и ее знал? Дочку Островских?

— А куда денешься, лучшая подруга, вечно прицепится к Машке как репей. И та с ней тоже все цацкалась. — Швед печально усмехнулся:

— Женщины Они меня попросили показать им Съяны. Но это давно было, еще в сентябре. С ними тогда парень был.

— Славин?

— Маня тогда моей женщиной была. Я ею владел безраздельно. И если что тогда бы заметил насчет этого недоноска, головенку его, как гайку, отвернул бы. Нет, это был не Славин, Веркин какой-то друг. Бойфренд, — Швед хмыкнул. — Он их ко мне домой в Александровку и привез на машине.

— Как его звали?

— Да не помню я. Тачку его помню. Старый такой «БМВ», но, правда, классная еще машина. Я ее потом в городе видел.

— А снаряжение-то у них было для Съян?

— Ну, комбинезоны, каски, веревки — это все я доставал. Да вы что думаете, я их по сложному маршруту, что ли, повел? Пошли туда, где все здешние пацаны лазают.

— Куда же это?

— В Большой провал, где потом их тачку нашли, где мы их сейчас ищем.

— Ну и что?

— Ничего. Часа два они походили, устали, заскулили, назад запросились. Экскурсанты хреновы. Верка по дороге все приставала: расскажи да расскажи об этих пещерах. Ну, я, как гид, все там им показывал и рассказывал.

— Сказки про привидения? — Никита хмыкнул. — Про эту, как ее... Луноликую, что ли?

— Про Луноликую она и без меня знала. Тут, в городе, эти истории с детсада знают.

— Ну да, мертвец воскрес, «панночка помэрла», знаю, было дело, — Никита усмехнулся. — И что же дальше?

— Вывел я их наверх. Верка мне заплатила, как условились.

— Заплатила?

— А что, я задаром должен? Я свое время ценю, — Швед пожал плечами. — А потом, они были просто дилетанты, да еще и капризные ко всему. А за капризы нужно платить.

— С Коровиной ты тоже деньги взял за экскурсию? Ах да, я и позабыл, она же в тот момент «твоя женщина» была, ты ею «владел».

— Только вот этого не надо, понял, нет? — Швед потянулся к фляге. — А то я сейчас плюну и пошлю вас куда подальше со всеми вашими расспросами.

— А я тебя арестую, — подал голос Лизунов.

— Ой? За что же, начальник?

— За потерянный нож.

— Типичные легавые, — Швед тряхнул головой. — Ну давай, действуй. Давай, что сидишь? Наручники еще достань.

— И достану. И я не он, миндальничать с тобой не буду. Посидишь в камере дня три с парашей в обнимку, живо все вспомнишь. И что ночью у тебя с Железновой произошло, и что месяц назад с теми, другими, и где тело Гордеевой искать...

Лизунов не договорил. За брезентовой стеной палатки послышался шум, возбужденные громкие голоса.

— Гордеева, там Гордеева! — В палатку как вихрь ворвалась Майя Арчиева. — Шведик, милый, слышишь? Слышите вы? Алька там!

— Где? — Лизунов вскочил, едва не обрушив палатку. — Мертва?

— Живая! Она под землей заблудилась, еле выбралась. Говорит, в Съянах кто-то есть. Кто-то чужой!

Глава 26

ЧУЖОЙ

Под брезентовым навесом, где помещалась походная кухня, было уже не протолкнуться. Среди спасательниц Колосов заметил Олега Островских и его шофера. Под дубом стоял их мокрый джип. Чуть погодя Островских пояснил ему, что, как только в отделе стало известно о гибели Железновой и возвращении Гордеевой, он не выдержал и решил ехать в лагерь, чтобы лично быть в курсе событий.

Но сейчас на него никто не обращал внимания. Все взгляды были прикованы к сидящей за дощатым столом Алине Гордеевой. Она пила горячий чай из алюминиевой кружки. Никита заметил, что она очень бледна и что, хоть и пытается не подавать вида, ей очень скверно.

Куртка ее была вся насквозь мокрой и в глине. Но, кроме этого, на груди виднелись еще какие-то бурые пятна. Приглядевшись повнимательней, Никита понял, что это кровь. Складывалось впечатление, что они возникли оттого, что... Гордеева вытирала о куртку испачканные в крови руки.

Кровь на своем начальнике экспедиции заметили все собравшиеся. На Гордееву были устремлены тревожные и вопросительные взгляды. Но задавать вопросы начала она сама.

— Я могу на нее взглянуть? — спросила она Лизунова. Голос ее был спокоен, но было видно, что говорить ей очень трудно.

— Да, конечно. Тело в «Скорой», его уже извлекли из провала, но в морг пока еще не увезли, — ответил тот.

— Во сколько, по мнению вашего эксперта, она умерла?

— Приблизительно между часом и тремя ночи.

— В два ее уже не было в палатке. Я пошла ее искать. — Гордеева отодвинула кружку и достала сигареты.

Лизунов поднес ей свою зажигалку. Сел рядом на лавку.

— Расскажите нам все по порядку, Алина Борисовна, — попросил Колосов. — Что тут было после того, как мы уехали?

— Время было позднее, а день предстоял трудный. Мы легли спать. — Гордеева посмотрела на спасательниц, словно приказывая им не вмешиваться и не комментировать ее слова. — Женя легла. Но, я уже говорила, она была подавлена, сильно переживала за свой прежний промах. И, видимо, в отличие от меня так и не смогла уснуть. Решила доказать, что может преодолеть все свои так неожиданно возникшие страхи. Я проснулась в два часа ночи. От холода — уходя, она неплотно закрыла полог палатки Я включила свет и увидела, что Жени нет, нет и кое-какого снаряжения Я сразу решила: она в одиночку отправилась на седьмой маршрут, чтобы произвести там первоначальную разведку и утром огорошить нас новостями, доказав, что она...

— Извините, Алина Борисовна, извините великодушно, но тут все тайное уже стало явным, — перебил ее Колосов. — Почему вы решили, что она ушла одна на маршрут, а не перебралась в другую палатку? К вашему проводнику, например?

— Женя оставила мне опознавательный маяк, где ее искать. Это наше с ней изобретение — использование стойких ароматических масел. Под землей запахи слышны на большое расстояние. Это может весьма выручить, когда у вас вдруг погаснет лампа, тогда можно ориентироваться не только по голосу напарника, но и по запаху. У нас с ней целый язык сформировался. На этот раз она оставила возле моего изголовья пузырек с экстрактом эвкалипта. А это значит: я иду вниз. К тому же я... — Гордеева вдруг запнулась. — Короче, я сразу поняла, что она взялась разыгрывать из себя первопроходца Ливингстона. С ней и раньше такое случалось. Неадекватная реакция. Я оделась, взяла снаряжение и пошла ее искать к тому выходу, который мы планировали осмотреть утром.

— Почему же вы никого не разбудили? — спросил Никита, отметив, что рассказ Гордеевой в деталях весьма отличается от показаний Шведа и Майи Арчиевой. Так и бывает: одно и то же событие разными свидетелями в силу чисто личных причин излагается по-разному. К этому, правда, трудно привыкнуть, а еще труднее не брать это в расчет.

— Я просто хотела вернуть ее. Я подумала, что нагоню ее по дороге. До того входа в Съяны было довольно далеко. Я не думала, что она успеет начать туда спуск.

— Значит, вы уверены были, что искать Женю нужно именно на седьмом маршруте. А почему именно там? — Никита вспомнил, что уже задавал этот вопрос проводнику.

— Господи, там же был эпицентр этих идиотских суеверий, этих бредней. — Гордеева обвела взглядом своих соратниц. — Которые с некоторых пор бродят у нас тут. А я знаю... знала ее. И хорошо себе представляла, что она будет делать, чтобы преодолеть себя.

— То есть спустится одна ночью в подземный ход, где, по легенде, обитает призрак? — Колосов смотрел на Гордееву. — А мы нашли ее в трех километрах от этого места, у входа в Большой провал. М-да... Алина Борисовна, что за пятна на вашей куртке? Откуда они, объясните, пожалуйста.

— Разрешите, я все по порядку расскажу.

Она сунула в рот новую сигарету, и Лизунов снова щелкнул зажигалкой. Колосов заметил, что он не сводит с Гордеевой глаз и как-то странно молчит, не участвуя в допросе, что было для Пылесоса совсем не типично.

— Было очень темно, и моросил дождь. Я решила идти по шоссе, это был самый простой путь туда. Я думала, что им воспользуется и Женя. Я шла быстро и скоро добралась до моста возле Александровки. Начала спускаться к ручью, как вдруг услышала сзади шаги. Кто-то крался за мной по кустам. Я крикнула, посветила фонарем и... — Гордеева затянулась дымом. — Я не знаю, кто это был, но он дико вскрикнул и шарахнулся в кусты. Я побежала за ним. Но он исчез из виду. В кустах под мостом оказался ход, это было то самое место, что вы мне показывали тогда на карте, Никита. Этот неизвестный юркнул туда с проворством ящерицы, и я... Я, честно признаюсь, в ту минуту позабыла про Женю. Я решила выяснить, кто же это такой и куда ведет ход. Протиснулась в горизонтальную штольню, и... там был жуткий запах При свете фонаря я увидела полуразложившиеся останки какой-то птицы, кажется, вороны, пух, перья. А тот, кого я преследовала, быстро уползал вниз по ходу, я слышала, как шуршит глина. И я поползла за ним. Штольня то сужалась, то расширялась. В некоторых местах я с трудом протискивалась, но потом ход расширился настолько, что я могла подняться и быстро идти. Того, кого я преследовала, я не видела, только видела тень, слышала его шаги, ощущала эту вонь... Впечатление было, что кто-то не мылся год или два. В одном месте я наткнулась на камень и потеряла равновесие. Когда начала руки отряхивать, они были липкие и в крови. Кровь была и на камне. Но на мне ни одной царапины не было, это была не моя кровь. И в этот момент, — она посмотрела на Лизунова, — я вдруг осознала, в какую ситуацию попала. Место было мне абсолютно незнакомо. Ход не раз уже разветвлялся на отдельные коридоры, а в спешке я позабыла пометить боковые штольни. Я поняла, что заблудилась, и тут вдруг у меня... погас фонарь. Наверное, сели батарейки, я в спешке забыла проверить... У меня были свечи, но, пока я шла под дождем, спички отсырели, и я никак не могла их зажечь. Я сунула коробок под мышку и решила подождать. И тут в темноте я вдруг услышала... шаги и какое-то хрюканье, что ли, странные звуки, нечленораздельные. Кто-то словно кружил вокруг меня в темноте. Я начала кричать, ругаться — в такие моменты лучше вести себя наступательно и агрессивно. Чиркнула спичкой, и она, слава богу, зажглась. Я никого не увидела, но поняла, что всего минуту назад кто-то был рядом со мной. На выступе камня я увидела следы крови, словно кто-то опирался рукой и испачкал... Я сразу же повернула назад. Меня никто не преследовал, но идти было трудно. Несколько раз я сбивалась, возвращалась. Я проплутала там почти весь остаток ночи и утро. Когда выбралась на поверхность, был уже день. К счастью, я вышла там же, где и начала спуск. У входа я снова заметила вороньи перья и консервную банку с какими-то объедками. Вот, пожалуй, и все. Кого я преследовала, не знаю, но точно это было не животное.

Под навесом воцарилась гробовая тишина. И нарушил ее взволнованный голос Олега Островских:

— Так, ребята, что ж мы тут сидим-прохлаждаемся? Может, бульдозер подогнать и разрыть этот ход? Я сейчас же договорюсь насчет машины!

И все разом загалдели. Точно плотину прорвало. Колосов увидел возле Островских Шведа. Заметила его и Гордеева и... Их взгляды встретились, и Швед отвернулся. «Э, нет, — подумал Никита. — Много ты нам, дамочка, наговорила тут, чему сразу и не поверить, но о чем-то все же умолчала...»

— Ну, теперь я могу взглянуть на нее? — тихо спросила Гордеева.

— Я вас провожу, Алина, — Лизунов поднялся.

Они пошли по полю к «Скорой». Лизунов на ходу что-то горячо объяснял своей спутнице. У него снова прорезался дар оратора.

— Что все это может значить, как по-вашему? — спросил Колосова подошедший Олег Островских. — Прошу извинения, что не приехал тогда, сердце в постель уложило. Так что все-таки у нас здесь творится, а?

— Пока не знаю, — ответил Никита — А насчет бульдозера это вы, Олег Георгич, серьезно? Думаю, до такой крайности не дойдет, но все же кое-какая техническая помощь потребуется.

Через четверть часа вернулся Лизунов.

— Она хочет побыть рядом с ней, — сказал он. — Пусть побудет. Какая женщина, Никита. Это ж надо... я таких еще не встречал. Такая выдержка, смелость, присутствие духа. Одна организовала преследование, спустилась под землю...

— Ты ей поверил? — спросил Колосов.

— Я? — Лизунов закурил. — Я ей... Какая она красивая, Никит. Спортсменка. Из Питера сама, родители у нее живы, отец — профессор университета, она мне сейчас сказала. А сама тоже кандидат наук, преподает.

— А еще что-нибудь она тебе сказала? — Колосов смотрел на Лизунова. — Например, не уточнила характер своих взаимоотношений с погибшей?

Лизунов смотрел в сторону «Скорой». Бросил только что раскуренную сигарету.

— Она сказала, что... когда пошла Железнову искать, первым делом заглянула в палатку к проводнику. Так вот. Шведова там не было. Палатка была пустой.

Глава 27

КАМЕРА ЦАРИЦЫ

Дождь продолжался до обеда, а потом наконец выглянуло робкое солнце. Но еще почти шесть часов они ждали, пока подсохнет земля. Лизунов подтянул на место происшествия дополнительные наряды. Люди были расставлены возле всех отмеченных на карте не затопленных водой входов в каменоломни. Олег Островских договорился с лесоторговой базой: к вечеру оттуда на грузовике привезли дрова и брикеты сухого торфа.

Костры сложили у входов в подземелье, оставив свободным один-единственный — под мостом.

Такого невероятного плана оперативной засады Колосову еще не доводилось реализовывать. Но Лизунов заявил: «Мы на войне и не такие штуки проделывали». И был полон решимости сегодня же ночью (если позволят погода и состояние грунта) приступить к розыску и поимке неизвестного, скрывающегося в подземных ходах.

Никита убедился: и. о. начальника Спас-Испольского ОВД ведет себя на месте происшествия столь авантюрно волюнтаристски не только из благородных побуждений «раз и навсегда покончить с этой чертовщиной». Наблюдая, как Лизунов, точно петух, кружит вокруг Гордеевой, Никита догадывался, что дело здесь в гораздо более личном: Пылесосу просто не терпится показать себя перед «ней» (слово «она» теперь просто не сходило с его языка) крутым начальником, способным единым махом разрубить узел проблемы, от которой уже нельзя было отмахнуться.

Словам Гордеевой о том, что в Съянах бродит кто-то чужой, Колосов в принципе верил. Он своими глазами видел и кровавое пятно в подземном тоннеле и помнил странный след, взятый собакой К тому же у них на руках был новый труп...

Однако он почти не надеялся на то, что их поиски в этом лабиринте увенчаются успехом. Но Лизунов на все его сомнения громко, чтобы слышала «она», ответил как отрезал: «Попытка — не пытка, спелеологи нам помогут, мы на войне в горах и не такие финты проворачивали. И вообще, надо же что-то делать! Надо!»

Гордеева была в своей палатке. Работала на компьютере. С ней был Швед. С тех пор как «Скорая» увезла тело Железновой в морг, они говорили между собой очень мало и в основном о возможных путях спуска в Съяны, о составлении примерного плана маршрута, об уровне влажности почвы и степени допустимого риска.

Кто Колосову искренне нравился в этой ситуации, так это Олег Островских. Когда возникла полуфантастическая идея выкуривания неизвестного из каменоломен («У входов костры запалим, там же под землей тяга, как в аэродинамической трубе, — с ходу предложил Лизунов. — А в тот ход, где она его преследовала, спустится группа захвата. Я сам пойду. Дым ходы заполнит, его в нашу сторону погонит. Да это вещь проверенная, еще в Афгане против духов эту тактику применяли, мне рассказывали»), именно Островских предложил помощь своей лесоторговой базы. Один его звонок по мобильному — и в лагерь спелеологов пригнали грузовик с дровами и торфом, который должен был создать максимальное задымление подземных ходов.

— Я вот только думаю, можно ли нам огонь зажигать? Нет ли там внизу болотного газа? А то все на воздух взлетим, — беспокоился Островских.

Швед заверил его, что болотного газа в каменоломнях нет, они регулярно проводили замеры и пробы. Тогда Островских решительно заявил, что тоже пойдет с группой под землю.

— Олег, я тебя умоляю, что ты еще придумал? Что ты с собой делаешь?! — Лариса Дмитриевна (она примчалась в лагерь на своем шикарном автомобиле, видимо так и не дождавшись возвращения мужа) просила чуть не плача. — Господи, Алина, Павел, да хоть вы ему скажите, что это нельзя, это невозможно, чтобы он лез туда со своим сердцем!!

— Может быть, там моя дочь, — сказал Островских. — А ты, Лара, помолчи. И езжай домой. Ты нам здесь только мешаешь своими причитаниями.

Колосову этот ответ от души понравился. Островских говорил как мужик, а не избалованный деньгами инфантильный фирмач, который без помощи охраны и прислуги уже не может самостоятельно помочиться. Он не стал возражать, чтобы Островских шел с ними.

Когда они в палатке все вместе примеряли комбинезоны и каски, Майя Арчиева тоненьким комариным голоском читала им выдержки из инструкции «Тактика продвижения в пещерах и методика исследования подземных гротов». Затем настал черед для снаряжения. Никита, как и остальные, получил специальный страховочный пояс, основную веревку, запасную — репшнур, складную веревочную лестницу для подъема из вертикальных шахт, карабины, лампу, компас и набор свечей и спичек в непромокаемой упаковке.

Спуск начали в одиннадцать вечера, когда вся подготовка была закончена. Дежурные милиционеры у входов получили приказ зажечь костры через час, в полночь, чтобы дать время поисковой группе углубиться под землю. Правда, поначалу вся эта экспедиция представлялась Колосову (несмотря на свирепую решимость Лизунова) этакой виртуальной игрой, вроде той, которой баловалась тусовка «Пчелы» в Вальпургиеву ночь.

— Ну, с богом, — Островских крепко пожал руки остававшейся на страховке у входа Майе Арчиевой и другим спасательницам, которых охраняли сотрудники милиции, и перекрестился. Никита сделал бы то же самое, но у него были заняты руки.

Первые метров пятьдесят они ползли в темноте на четвереньках гуськом: Швед, Гордеева, Лизунов и Островских. Колосов был замыкающим и тянул за собой веревку. Вот ход круто завернул, сузился и под уклоном повел вниз, в недра холма.

Они ползли в темноте. Лампу впереди зажег только Швед, от других фонарей, по его словам, пока не было толка. Странное это было путешествие! Под землей все легкомыслие Колосова мигом как ветром сдуло. Чем глубже они спускались, чем уже становился коридор, тем тревожнее екало его сердце: «Как же мы отсюда выберемся? Мамочка родная, куда же нас несет?»

Но вот стало посвободнее, стены разошлись. Они очутились в маленькой низкой пещере, где можно было лишь стоять на коленях или сидеть. Из нее уходило сразу три коридора. Швед, подумав, повел их по крайнему правому, самому просторному.

Гордеева все время озиралась, освещая стены лампой.

— Что-то не так? — спросил ее Лизунов.

— Да нет... Я говорила вам, здесь останки птицы были. А теперь я их не вижу.

— Может быть, это не тот проход?

— Нет, я шла именно здесь. Тут впереди осыпь, осторожнее.

С грехом пополам они преодолели осыпь. Колосов подал руку Островских. Тот тяжело дышал. Но на все их вопросы о самочувствии отвечал бодро: ничего, просто духота.

Дышать было уже тяжело. Никита с тревогой думал: а что будет, когда там, наверху, запалят костры? Правда, те выходы удалены, но все же... Если дым заполнит коридоры, что они станут делать в этой земляной кишке?!

Швед и Гордеева рассматривали карту, это были листки кальки, наложенные друг на друга. Отчуждение между ними не исчезло, однако на время спуска все ссоры были забыты.

Двинулись по знаку Шведа дальше. Проход снова сузился, так что местами они буквально протискивались, рискуя застрять. Но вот коридор снова расширился, и они наконец смогли подняться в полный рост и нормально идти. Под ногами чавкала глина. Свет ламп выхватывал из мрака серый известняк.

Они вошли в так называемую горизонтальную штольню, пробитую древними землекопами в толще холма. Швед двигался все увереннее, сверяясь с картой, разглядывая стены и потолок, словно ища на камнях какие-то только ему известные приметы. Во время краткого отдыха он пояснил: незнакомый для него ход неожиданно привел их туда, где он уже не раз бывал. Штольня, по его словам, имела самостоятельный выход на поверхность, располагавшийся недалеко от моста, вниз по течению ручья. Сама же штольня вела в так называемую камеру Царицы. Это и был тот самый седьмой маршрут.

— Здесь до выхода примерно километр, — Швед сверился с компасом. — Штольня прямая, как тоннель. Идти легко. Там только одно препятствие на пути — провальная шахта, такой колодец глубокий, заполненный водой. А так маршрут вполне проходимый, даже не очень сложный. А мы с вами сейчас окольным путем пробирались, я не знал про этот ход.

— Ну, теперь знаешь, следопыт, Чингачгук. — Лизунов снял каску и вытер вспотевшее лицо. — А штольню эту твою и я знаю. Мы как раз этот вход и искали тогда, когда труп под мостом нашли.

Из их дальнейшей беседы Никита понял, что тоннель к камере Царицы известен в округе столь же широко, как и Большой провал. Это были две основные визитные карточки Съян, до некоторой степени местные достопримечательности. Сейчас, узнав об относительной несложности этого седьмого маршрута, Колосов, как некогда и Катя, удивился тому, что Швед до сих пор его избегал и не сопровождал сюда спелеологов, хотя легко мог бы это сделать.

— А где эта камера Царицы? — спросил он проводника. — Далеко?

Швед махнул в темноту.

— Надо осмотреть столь легендарное место, — сказал Никита.

— Но мы же хотели сначала обследовать коридор, где я видела кровавые пятна, — возразила Гордеева. — А для этого нам надо там левее свернуть.

— Сначала осмотрим камеру, потом вернемся, — сказал Никита.

Швед поднял лампу, молча указал куда-то наверх. Они увидели на высоте двух человеческих ростов грубо высеченный в известняке крест. Чуть дальше на стене был еще один.

— Тут они везде, — сказал Швед тихо. — Обереги. Кто здесь камень добывал, так хотел себя от Нее обезопасить.

— От кого? — тревожно спросил Островских. — О ком ты говоришь, Павел?

Швед, не отвечая, пошел вперед, махнув им — идите следом, только не поскользнитесь.

Ноги их и правда то увязали по щиколотку в жидкой грязи, то разъезжались, как на льду. Никита то и дело спотыкался, терял равновесие, чертыхался. Идти было не так уж и далеко, но из-за размытого грунта времени на это ушло немало. Колосов глянул на часы: полвторого, там, наверху, уже у входов вовсю пылали костры. Но дыма пока еще они не чувствовали.

Однако с некоторых пор Колосову начал мерещиться какой-то сладковатый тошнотворный запах...

— Ничего не чувствуешь? — спросил он Лизунова.

— У меня нос заложен, а что?

— Да вроде падалью несет.

— Верно. — Подошедшая к ним Гордеева принюхалась. — Наверное, какое-нибудь павшее животное, но это не здесь, это где-то ближе к входу.

Кресты на стенах начали попадаться все чаще — выбитые в известняке, нарисованные копотью. Они окружали их со всех сторон, словно действительно ограждали от чего-то, способного наброситься из темноты.

Колосов увидел бледное лицо Островских. Он смотрел на кресты, губы его шевелились.

— Вам плохо, Олег Георгич?

— Ничего, сердце жмет маленько. О чем это Паша говорил, я не понял? От кого эти обереги?

— Да сказки все это про какое-то луноликое привидение.

— Ах это, — Островских поморщился. — Да, слышал, мне жена рассказывала, еще в детстве ее этим подземельем дед пугал. Я думал, это все небылицы. А тут и правда кресты кругом.

— Мы почти пришли. — Швед остановился. — Вон вход в грот. — Сам он, однако, не сделал и шага вперед.

Все, кроме него, начали протискиваться в тесную щель, пробитую в известняковой породе, светя фонарями.

Открывшийся грот был небольшим Возле дальней от входа стены из земли торчало два камня. Один высокий, почти в человеческий рост, отдаленно по очертаниям напоминал женскую фигуру — широкобедрую, приземистую. Второй камень, более плоский, лежал у его подножия.

Гордеева подошла к камням, потрогала их.

— А говорили, на камне круг краской намалеван, а тут никакой краски нет. — Она водила фонарем, шаря по стенам и потолку. — Правда, это немного напоминает жертвенник, но...

Ее фонарь неожиданно погас. Словно его задули.

— Возьми мой, — Лизунов сунулся внутрь грота, — Алина, а я свечку зажгу.

— Подождите. — Гордеева стояла у камня, напряженно вглядываясь в темноту. — Уберите свет совсем. Теперь видите? Что это такое?

В темноте от глиняного пола и стен исходило слабое зеленоватое свечение.

— Что это? — прошептал Островских.

— Трупы, — они услыхали за спиной голос Шведа. В камеру Царицы он так и не вошел, стоял на пороге, где на потолке были выбиты кресты. — Говорят, что тех, кто погибал на разработках, закапывали прямо здесь, в штольнях, и еще говорят...

— Что еще? Что? — Островских озирался по сторонам.

— Говорят, это души тех, кого забрала Луноликая. Кого она не отпустила из-под земли. Это ее свита.

— Дурдом. — Лизунов присел, коснулся пола, посмотрел на ладонь. — Ну, полный дурдом. Фосфор это, что ли, Алина, как думаешь?

Гордеева не успела ответить — они почувствовали запах дыма. Еще слабый, но уже ощутимый.

— Пошли дальше быстрее, — скомандовал Швед.

И они начали протискиваться поочередно назад из грота в штольню.

Запах дыма становился все сильнее. Однако на какое-то мгновение Колосову вновь почудилось, что сквозь гарь он слышит и другой запах — тлена, гниющей плоти. Но дым уже перебивал все. Островских надсадно закашлялся.

Вдруг они услышали шорох осыпающейся глины — он донесся из левого бокового коридора. Хлюпанье грязи, кашель, шаги...

— Кто здесь? — крикнул Швед. — Кто?!

Желтые пятна света от их ламп заметались по потолку и стенам штольни. Снова донесся шорох. И все стихло. Стояла мертвая тишина. Но у Колосова появилось ощущение, что в темноте кто-то напряженно следит за ними. Вдруг послышалось какое-то хриплое хрюканье, бормотанье и...

— Да вот же оно, смотрите! — испуганно крикнула Гордеева.

Пятно от ее фонаря метнулось влево, и вдруг оттуда из темноты раздался визгливый вопль, и увесистый камень с размаха ударился об стену в нескольких сантиметрах от головы Островских.

От неожиданности они все опешили. А затем Колосов бросился в темный коридор. Кроме явственно ощущавшейся гари, чувствовалось и еще какое-то зловоние. При свете фонаря Никита успел заметить чью-то тень. Кто-то юркнул в боковой ход, видимо отлично ориентируясь в лабиринте этих подземных коридоров.

— Пусти меня вперед! — крикнул за его спиной Швед. — Тут заблудиться в два счета можно!

Колосов пропустил его, но тут из темноты вылетел новый камень и ударил Шведа по ноге. Тот охнул, выругался и захромал.

— Где оно? Вы его видите? — сзади кричала Гордеева. Бежать она не могла. На нее, жадно хватая воздух посинелыми губами, опирался Олег Островских — сердце все же подвело.

— Иди к выходу по штольне, выводи его на воздух, а то он тут от дыма концы отдаст, — скомандовал Швед. — А мы тут сами...

Из темноты снова запустили камнем, причем таким булыжником, что если бы он в кого-то попал — убил бы на месте.

— Держи его! — рявкнул Лизунов, бросаясь вперед. — Вон она, тварь такая!

Никита, еще ничего не видя, побежал за ним. Проход сужался, приходилось низко наклоняться. Ход был тупиковым — они уперлись в крохотный грот, более похожий на каменный мешок. Весь пол его занимала вязкая лужа жидкой грязи. Однако они еще ничего не успели разглядеть. Как только свет от их ламп осветил лужу, кто-то прыгнул из темноты прямо на Лизунова, визгливо завывая, как рассвирепевший мартовский кот.

Лизунов не удержал равновесия и грохнулся в лужу. Фонарь его погас. Они барахтались в грязи.

— Никита, я его поймал, держу... Мать твою, падла... Он меня укусил!

Колосов, утопая в грязи, бросился к нему, нагнулся в темноте, оторвал от Лизунова чье-то щуплое верткое тело, едва не задохнувшись от исходившего от него зловония. На секунду ему даже показалось, что он держит не человека, а куклу, но чьи-то пальцы впились в его комбинезон. Пойманный начал бешено вырываться, извиваться и издавать какие-то дикие невообразимые звуки — то ли вой, то ли мычание. Колосов видел пыльные всклокоченные волосы, бледную, тощую исцарапанную руку — костлявый кулак молотил по спине барахтающегося в луже Лизунова. И вдруг он почувствовал запах крови — он не понял, откуда она взялась, хлынув так обильно. Им с Лизуновым ударил в глаза свет — на пороге грота стоял Швед, высоко держа над головой карбидную лампу.

— Кто это такой, господи?! — крикнул он хрипло. — Кого мы поймали, мужики?!

Глава 28

НЕМОЙ

Нет ничего хуже, чем болеть летом и к тому же во время событий, обещающих стать настоящей сенсацией. Катя вообще ненавидела болеть.

Прошло два дня. Температура больше не поднималась. Правда, голос охрип и так и тянуло чихать в самые неподходящие моменты, но Катя на такие пустяки уже не обращала внимания. Кто-то научил ее еще в детстве: если хочешь удержаться от чихания, ухвати себя за нос и массируй переносицу. И на всем пути в отдел — в автобусе, на улице, на пороге дежурки — она только и делала, что ловила себя за нос. Со стороны это, наверное, смотрелось странновато, но Катя на все приличия плевала. Было не до того!

Поимку предполагаемого убийцы в Спас-Испольском отделе шумно обсуждали во всех кабинетах. Из уст в уста от розыска до кадров, от ИВС до гаража циркулировали невероятные слухи о задержании.

Катя начала свой день с поисков Колосова, ей не терпелось узнать все новости из первых рук. Но начальника отдела убийств не было, с утра он уехал в Экспертно-криминалистическое управление на Варшавское шоссе: по задержанному возникло немало вопросов для экспертов.

То, что в Съянах был пойман странный субъект, который, по всей вероятности, и являлся убийцей, знали уже и в городке. Там тоже гуляли самые невероятные слухи. Все ждали, когда задержанный начнет давать показания, однако...

О том, что пойманный нем как рыба да к тому же скорей всего психически ненормален, Катя узнала от Лизунова. Она застала его после оперативки в кабинете в весьма приподнятом настроении. Приемник на окне будоражил слух маршем тореадора из «Кармен». Перед Лизуновым на столе лежала карта района, которую он изучал с видом Наполеона.

С Катей на этот раз он повел себя подозрительно радушно:

— Статью писать о нас будете? Хорошее дело Правда, рановато, конечно, но... Ладно, как и обещал, полный эксклюзив вам, Екатерина Сергеевна, предоставлю. Колосов мне говорил — вы нам помощь оказывали, так что... Одним словом, что конкретно вас интересует?

— Все! — пылко воскликнула Катя и выхватила из сумочки диктофон. — Абсолютно все, Аркадий Васильевич. Это правда ОН? Тот, кого вы искали? Это он совершил убийства? Вы в этом уверены?

— Погодите пока записывать. — Лизунов поднялся из-за стола. — Пойдемте. Вам лучше на это явление природы взглянуть самой.

Они спустились в ИВС. Дежурный провел их по коридору к самой дальней камере.

— Пока у нас находится, до комплексной психиатрической, — отчего-то шепотом пояснил Лизунов. — А затем до суда в спецбольницу поместим. Дверь открывать не будем, а то он снова беситься начнет... Через глазок, осторожнее.

Катя приникла к глазку. Камера была освещена одной тусклой лампочкой. «Света он почти не переносит, по совету врача только такое освещение оставили», — шептал Лизунов. Катю поразило, что в этой обычной с виду камере стены в человеческий рост были закрыты полосатыми матрасами, как это бывает в палатах умалишенных.

На полу, в центре камеры, сидел человек. Катя разглядывала щуплую, худую фигурку — судя по внешнему виду, это был отнюдь не богатырь и не снежный человек, а почти подросток, тщедушный и жутко грязный. Темные нестриженые волосы клоками падали ему на плечи. Он кутался в серое тюремное одеяло, а когда пошевелился, Катя увидела, что он под ним абсолютно голый. Вот внезапно, словно почуяв их за дверью, он начал с беспокойством озираться. Катя видела бледное худое лицо, вроде бы молодое и вместе с тем какое-то сморщенное. Незнакомец скорчил гримасу. Его водянисто-голубые мутные глаза шарили по стенам камеры. До Кати донеслось глухое ворчание, словно там за дверью дразнили злую дворнягу. Но эти звуки издавал человек на полу.

— Боже, — она обернулась к Лизунову, — так он же...

— Немой, — Лизунов вздохнул. — Когда мы его там поймали, только визжал и орал. И кусался — так в меня впился, еле отодрали... — Он засучил рукав кителя и показал на запястье багровый синяк, на котором явственно отпечатались чьи-то зубы.

— Но откуда же он взялся? Как попал в Съяны? Вы же так теперь ничего и не узнаете, раз он немой! — встревожилась Катя.

— От такого, если и заговорит, толку мало. — Лизунов крутанул у виска пальцем. — Клиника полнейшая Это он сейчас вроде тихий, потому что сытый, каши поел, а видели бы вы его, когда мы его из подземелья вытаскивали...

— Он же еще почти ребенок. Вы теперь никогда не узнаете, откуда он и почему...

— Ему девятнадцать лет, весит он примерно сорок два кило, рост метр шестьдесят пять, предположительно страдает врожденной олигофренией в стадии имбецильности. А насчет того, что мы ничего о нем не знаем, — плохо думаете, Екатерина Сергеевна, о нашей работе. — Лизунов самодовольно хмыкнул. — Я даже вам больше скажу: наверняка имя и фамилия этого Маугли — Виктор Мальцев. Я ж говорил: у меня для вас первосортный эксклюзив Только давайте ко мне в кабинет вернемся. Ко мне свидетель один сейчас прийти должен, некто Петухов, водитель нашей «Скорой». Можно сказать, Витька Мальцев — его крестник.

Следующие два часа Катя, не разгибаясь, строчила в блокноте. Сначала она испытывала жгучее разочарование, что существо, считавшееся ужасом Съян, оказалось жалким олигофреном. Однако рассказ водителя Василия Петухова — это был пятидесятилетний, медлительный, как черепаха, мужик, который после каждого слова вставлял «елки-палки» и «нет, ты слушай сюда», — заставил ее снова насторожиться в предчувствии сенсации.

Водитель Петухов не торопясь, обстоятельно рассказывал о ночном вызове «Скорой» в июне прошлого года в Александровку, к дому Раисы Мальцевой.

— Семейка та еще у этой Мальцевой была, — по ходу комментировал Лизунов. — Я ее до армии еще знал. Да многие в городе ее знали. Алкоголичка была запойная, тунеядка. А детей шестеро наплодила, как крольчат, и все от разных отцов-алкашей. И у всех одинаковый диагноз: олигофрения в разных стадиях. Кто там дебил был, кто имбецил, а кто и круглый идиот. Витька этот был самым старшим, за ним братья-сестры мал мала меньше. Так и колупались они там в своей Александровке. Мы меры хотели принимать, участковый к Мальцевой заходил, но...

— Так что же там произошло той ночью? — Катя оторвалась от блокнота. — Вы говорите, когда «Скорая» приехала, эта женщина была уже мертва? — спросила она у водителя Петухова.

— Ну да, елки-палки! На столе лежала нагишом, ну как покойник, когда его обмывают — Петухов дымил папиросой. — Нас-то соседи вызвали. Тринадцатое было число, канун пятницы. Приехали мы туда уже ночью. Врач с сестрой на крыльцо пошли, а я в окно глянул — елки-палки, женщина на столе, дети на полу, как зверята дикие Она ж от побоев скончалась, Раиса-то. Врач мне сказал после вскрытия — сомнений нет, убили ее до смерти. Молотили и ногами, и стульями, и табуреткой, живого места на теле не было.

— Кто? — спросила Катя. — Кто молотил?

— Мы сразу дело тогда возбудили по факту, — вклинился Лизунов. — Сначала на ее тогдашнего сожителя думали, на пьянь, но потом повторную суд-медэкспертизу провели и...

— Да они ее и кончили, всем скопом. — Петухов трубно высморкался. — Чада-то эти чокнутые. Они Райку и убили. Мы с врачом как глянули — елки-палки... Ну, ненормальные ж, быстровозбудимые, без тормозов. А потом еще эти карточки поганые в шкафу милиция нашла — тьфу! Чем она, гадина, оказывается, занималась. Да я б такую стерву сам своими руками удавил. Разве ж это мать?

— Дело в том, что эксперты позже пришли к выводу, что Мальцеву действительно убили родные дети. — Лизунов поморщился. — А вот что стало причиной... Видите ли, Екатерина, дом этот был весьма своеобразный. Точнее сказать, бордель. Я туда лично выезжал: халупа нищая, грязная, алкашка же жила. И вдруг в шкафу находим новенький японский фотоаппарат. Я думал сначала, украла его где-то Райка, чтобы продать. А там фотопленка. Проявили... Такая порнуха — во сне не приснится. И во всех сценах — Райкины дети. Друг с другом в разных позах. Олигофрены вообще в половом отношении рано созревают, ну и... В общем, и в Интернете такого не увидишь. Самая тухлая порнуха. Видимо, Мальцева специально заставляла их этим заниматься, а сама фотографировала.

— Своих детей? — Катя покачала головой. — М-да, а вы, Аркадий Васильевич, говорили, что здесь у вас тихое курортное место.

— Я говорил? Когда? — Лизунов хмыкнул. — Мы тогда предполагали, что Мальцева для кого-то на заказ эти снимки делала. За деньги. Кто-то покупал у нее фотографии, отсюда и фотоаппарат японский — ей его дали, чтобы снимки были качественными. Но кто за всем этим стоял, так мы тогда и не узнали.

— Так Витька же убежал тогда, к чему я все это и говорю, слушай сюда. — Петухов энергично дернул Катю за рукав. — Что, и мою фамилию в газете напечатают? Слушай сюда, я там был, своими глазами видел. Значит, подъехали мы к дому. В окне свет. Только врач и сестра на крыльцо — а он, Витька, в окно. Раму высадил. Испугался, наверное, что натворили, — мать-то мертвая. Я в саду был, врач мне кричит, я за ним — куда там. Он через забор и наутек. И крови там было на подоконнике! Порезался о стекло, наверное.

— Может, и порезался, но скорее всего... Там, в каменоломнях, он нас тоже всех кровью перепачкал. Носом у него хлестала, — сказал Лизунов. — Врач его осмотрел, сказал, что он сильным носовым кровотечениям подвержен, при его диагнозе это обычное дело. Потому там в ходах под землей следы крови и находили. У него, между прочим, первая группа. Мы когда его поймали, на нем только одни тряпки, рвань были от штанов, от рубашки. Кстати, насчет его одежды... Мы тут кое-что на экспертизу направили. Это вот и это. — Лизунов положил перед Катей две фотографии, где были засняты какая-то куча лохмотьев и фрагменты клетчатой рубашки, Кате уже знакомые. — Эксперт заключение дал, это фрагменты одной и той же вещи, но разной степени износа. Мужская клетчатая байковая рубашка. Эти куски от нее спелеологи из штольни подняли. А эти вот тряпки мы с Мальцева сняли. На всех тканях — обильные потеки крови первой группы, различной давности.

— Значит, вы уверены, что это ваше пещерное чудовище и есть Виктор Мальцев? — недоверчиво спросила Катя.

Лизунов кивнул. Петухов замахал руками:

— Да он это! Тот был немой и этот, да и фотографии небось совпадут, если сравнить. Как он y6eг тогда от нас, так больше его никто и не видал. А норы-то эти подземные ему как раз. Он ненормальный, наверное, и прежде туда лазил — Александровка ведь у самых ходов. А кормился по помойкам или что сворует где. А домой боялся возвращаться: мать-то убили. Псих-псих, а знает кошка, чье мясо съела.

— Вы действительно считаете, что этот несчастный виновен в убийствах? — спросила Катя, когда Петухов ушел. Лизунов отметил ему повестку и поблагодарил за помощь.

— Думаю, да, — Лизунов закурил. — И дело даже не в том, что он психически ненормален и бывает весьма агрессивным. Гордеева ведь видела его в ночь убийства Железновой — он выходил из каменоломен.

— Но это же было далеко от Большого провала, — возразила Катя.

— Ну и что? Ходы под землей сообщаются. А он там как летучая мышь ориентируется, в этом я сам убедился. — Лизунов что-то вспомнил, хмыкнул. — Ну и страха мы там натерпелись, в жизни больше в эту могилу не полезу... К тому же насчет убийства Клыкова кое-что совпало. Мне Колосов говорил, эксперт считает, что убийца был гораздо легче Клыкова по весу. А у этого шизика — всего сорок кило, отощал там, как скелет.

— Выходит, версия Баюнова теперь полностью отпала? — спросила Катя.

— И потом, еще одно. — Лизунов словно не услышал ее вопроса. — Дактилоскопическая экспертиза показала, что на ящиках с оружием, которые мы в тайнике нашли, кроме отпечатков Клыкова, отпечатки и того, кого мы сейчас именуем Виктором Мальцевым.

— ??!

— Нет, торговлей оружием он не промышлял. И я еще в своем уме, если вы это, Екатерина Сергеевна, имеете в виду. — Лизунов наслаждался произведенным на Катю эффектом — та просто дара речи лишилась от неожиданности. — Дело скорее вот в чем. Прячась в каменоломнях, Мальцев мог видеть, как Клыков и Быковский прятали ящики. А существо он хоть и полоумное, да любопытное и, что еще важнее, голодное. Когда они ушли, он крутился возле ящиков, пытаясь открыть. Но силенок не хватило. А потом, возможно, Клыков снова спускался в тайник, чтобы проверить оружие. Правда, это еще подтвердить нужно. Мальцев подкараулил его там, напал и убил. Точнее, подкараулил его наверху у моста.

— Но Клыкова и Железнову зарезали ножом. — Катя оторвалась от блокнота. — А у Мальцева ничего не нашли.

— Ну, он и бросить его мог, когда мы за ним по штольне гнались. Там такой лабиринт, какой уж там нож во тьме искать... Видите ли, Екатерина, здесь кое-что сходится, кое-что нет, но так в делах об убийствах и бывает, уж поверьте моему опыту... — Лизунов игнорировал то, что они с Катей были почти ровесники, и говорил тоном умудренного жизнью профи. — А здесь, в случае с Мальцевым, как раз больше всего фактов совпадает, получив разумное и логичное объяснение.

— Вы так считаете? Разумное? Значит, в гибели девушек и Славина вы его тоже подозреваете? — спросила Катя. — Где же теперь искать их тела?

— Съяны большие. Спелеологи помогут. Я с Островских говорил, с Алиной... Гордеевой... — При упоминании имени начальника экспедиции и. о. начальника ОВД пунцово покраснел. — Будем сообща искать. Что там точно произошло, он нам, конечно, сам не расскажет. Но версий достаточно. Возможно, Мальцев напал на девушек, хотел изнасиловать. Если учесть, к каким развлечениям его мать родная приохотила, период воздержания для него был долгим. Может, он пытался утащить их в штольню, а Славин кинулся на выручку и... Там, в темноте, против этого безумного они были совершенно беззащитны. Та же история и с Железновой. Ему потребовалась женщина, он ее убил и потащил тело в провал. Но его кто-то спугнул.

Катя внимательно слушала Лизунова.

— Что, малоправдоподобно? — спросил он. — Ничего, в нашей работе и не то порой случается. Вот пять лет назад, я еще опером желторотым был, у нас с девятого этажа ребенок двухлетний вывалился. Мать-шляпа окно не закрыла. И ничего, живехонек, как воробей, на кусты спланировал. Ни единой царапины. Вот как бывает, Екатерина... Нам, конечно, придется еще подтверждать личность этого Мальцева, но Колосов уже договаривается с экспертным управлением, проведут ему генетическое обследование. У него же сестры-братья остались, так что сравнить родство есть с кем.

— А где сейчас остальные Мальцевы? — спросила Катя.

— Да по разным детдомам. Самых младших в областной дом ребенка определили, мальчишек-близнецов в детприемник, а сестра его Света тринадцати лет — я уже о ней справки навел — у нас, в коррекционной школе-интернате. У нее, в отличие от других, диагноз полегче — дебильность. А там все в интернате такие, так что она в хорошей компании.

— А можно мне эту девочку увидеть? Хочется собрать самый полный материал для статьи. Вы, Аркадий Васильевич, не смогли бы с директором договориться?

— Хорошо, я позвоню, нам все равно с ними решать вопрос придется о получении образцов крови Мальцевой, так что...

Лизунов не договорил. В дверь кабинета вежливо постучали. И вошла Алина Гордеева — в коротком бордовом сарафанчике на бретельках, в модных итальянских босоножках. С ее плеча небрежно свисал изящный рюкзачок. Каштановые волосы были причесаны на прямой пробор и падали на плечи волнами.

Лизунов медленно поднялся, не сводя с Гордеевой восхищенно-удивленного взгляда. Катя и сама изумилась, как может перемениться даже фанат экстремального спорта, сбросив грязный комбинезон и облачившись в платьице от «Том Морган».

— Здравствуйте, Аркадий. — Гордеева поздоровалась и с Катей, как со старой знакомой. — Вот, в город на мотоцикле приехала, решила навестить, узнать, как ваша рука. Не болит?

— Ерунда. А я звонил вам... тебе. Вчера и сегодня утром. — Лизунов смотрел на нее не отрываясь. — А у вас телефон снова заблокирован. Хотел в обед заехать...

— А когда у тебя обед? Скоро? — спросила Гордеева и улыбнулась Кате.

И та поняла: пора удаляться. У Лизунова был совершенно блаженный вид, точно его снова повысили в очередном и во внеочередном звании, сделав самым молодым в МВД генералом.

«Ах, чтоб вас...»

Катя тихонечко закрыла за собой дверь кабинета, оставив их вдвоем. И подумала: да, видно, спас-испольские дела и правда закруглились. Пора возвращаться в Москву и садиться за статью.

Но только сначала для порядка надо потолковать с этой Светой Мальцевой, если она действительно сестра этого пещерного существа.

Глава 29

МАЛЬЦЕВЫ

Лизунов слово сдержал. После обеда он позвонил в семнадцатый кабинет и сообщил Кате, что договорился с директором интерната. Катю там уже ждали. В коридоре она столкнулась с Колосовым — он только что вернулся с Варшавки.

— Привет. Выздоровела? Ты куда так летишь? — Он улыбался.

Катя ответила.

— Возьми меня, я тоже хотел эту Мальцеву повидать. Только давай по дороге заскочим куда-нибудь перекусить, а то я не доберусь, ослабну.

Во дворе отдела они увидели группу оживленно переговаривавшихся людей — в основном это были пенсионеры. Правда, среди них Катя заметила и Шведа.

— Лизунов соседей Мальцевых по Александровке вызвал, этого Маугли опознавать, — пояснил Никита с усмешкой. — А Швед тоже его соседом оказался. У них с Мальцевыми дома рядом. Он и Раису знал, и отпрысков ее. Правда, там, в пещере, ему не до опознаний было. А сейчас, может, и вспомнит.

— Швед знал семью Мальцевых? — переспросила Катя. — Интересно.

— Да тут все друг друга знают. Это, Катюш, тебе не Москва.

— А Гордеева к Лизунову приезжала, — наябедничала Катя, когда они садились в машину. — Он что, ее, как Шведа, вызвал?

— Он ее... — Никита повторил уже однажды слышанные от Пылесоса слова. — Он в нее, кажется, врезался. А ты веришь в любовь с первого взгляда и до гроба?

Но Катя не успела развить эту интригующую тему. Из подвала ИВС во двор вырвался душераздирающий вопль. Словно там в застенках кого-то вздергивали на дыбу. Старички-пенсионеры потрясенно смолкли. Вопль повторился.

— Наш Тарзан упражняется. — Колосов вырулил за ворота. — Нет, я против того, чтобы его здесь до экспертизы держали. Ему в психбольнице место.

— Значит, все, Никит, дело, считай, закрыто? — спросила уныло Катя. — А у меня чувство такое странное. Словно мы все не такого конца здесь ждали. А тут вдруг появился этот Мальцев пещерный, и все сложилось, как никто и не предполагал.

— А как ты предполагала? — Колосов покосился на нее в зеркальце.

Но Катя только рассеянно пожала плечами.

— То, что этот псих и есть убийца, процентов девяносто вероятности, — продолжил Никита. — Это исходя из той совокупности фактов и улик, которыми мы сейчас располагаем. Против него говорит пока только то, что до сих пор не обнаружен нож, и эта непонятная путаница со следами.

— С какими еще следами?

— Помнишь, я тебе говорил, когда мы с кинологом мост в первый раз осматривали? Собака тогда по следу привела нас в парк «Соснового бора». Я сейчас просто уверен: след тот Мальцев проложил — мимо одной помойки, в парк, а там у ресторанов тоже помойки богатые. Там случай был с одной отдыхающей. Скорее всего, ее и ее лошадь тоже Мальцев напугал. Он любитель женщин в кустах подкарауливать. Мог он вот так подкараулить и Железнову. Бродил вокруг лагеря и наткнулся на нее. Однако как раз тут и начинается весьма существенная путаница со следами.

— Объясни толком, — потребовала Катя.

— Я все думал, что же нам при отработке следа на месте убийства показала собака? Там в суматохе мы просто запутались. А если разобраться, получается вот что: от Большого провала по ароматическому следу собака привела нас к месту убийства, туда, где на Железнову напали и где разбился пузырек с этим розмарином. Оттуда тело потащили в Большой провал. Если это сделал Мальцев, то дальше вел он себя как-то нелогично, правда, что с имбецила взять... Вместо того чтобы идти вниз, в штольню, след повел снова к лагерю, а затем по тропе через рощу к дороге и полю для гольфа. Что он там делал? Хотел подкараулить и убить еще кого-то? И вот еще что. Железнову убили где-то между двумя и тремя часами. А около трех Гордеева, по ее словам, столкнулась с Мальцевым у моста, за три километра от Большого провала. И погналась за ним по подземному тоннелю.

— Ты хочешь сказать, что Мальцев не мог оказаться в двух местах сразу?

— Теоретически мог. Подземелье мы это не знаем. Может, возле поля для гольфа еще один вход туда, а там есть кратчайшая дорога до моста.

— Ах, как жаль, что он не разговаривает, — вздохнула Катя. — И вообще мне что-то его жалко. Вроде с виду человек, а вместе с тем какой-то овощ... Как он там только жил под землей? Чем питался? По помойкам бродил? А зимой как же не замерз?

— А как бомжи, бродяги живут? Под землей теплее, почему они и в городах в канализацию и в тоннели метро забиваются. Жить захочешь, научишься А почему он такой, так мамаша его побольше бы водки пила, вообще бы мутант двухголовый родился... Тебе Лизунов снимки, что у них дома нашли, не показывал?

Катя покачала головой — нет.

— И нечего там тебе смотреть. — Колосов поморщился. — И что за мразь их у Мальцевой покупала?

— Ты говоришь... Швед был их соседом? — Катя словно что-то припомнила. — Да, он ведь как раз летом в Александровку перебирается.

Перекусить они остановились в кафе на станции — в дощатом павильоне, где стены были размалеваны рекламой пива «Балтика». Колосов взял себе и Кате хинкали, себе пива, а Катиному больному горлу горячего чая с пирожным.

— О чем задумалась? — спросил он. Катя смотрела в окно.

— Так. Сон приснился тут. Даже и не сон, я и не спала вроде... — Она улыбнулась. — Как обидно, Никит... Про эти Съяны такие легенды ходят, а оказались они всего-навсего убежищем для какого-то дебила.

— Матереубийцы, не забывай. На совести которого жизни еще пятерых. Возможно. — Колосов осмотрел бутылку пива на свет. — Пока тела девушек и Славина не найдем, дело это не будет закрыто. Даже если его виновным признают. Гордеева мне сказала: как только с похоронами они разберутся, снова к работе приступят. Островских их торопит. Кстати, об этом подземелье... Я тут, когда со Шведом беседовал, новость узнал любопытную.

— Какую? — Катя надкусила пирожное.

— Оказывается, прошлой осенью он по просьбе Веры Островских водил их в Съяны. С ними был тогда парень. Не Славин, кто-то другой. Швед имени его не помнит, вспомнил только его машину — старый «БМВ».

Катя выпрямилась.

— Серебристый металлик? — спросила она.

— Не знаю. А что?

— Ничего. Просто я вспомнила. «БМВ», серебристый металлик, старый — машина Антона Новосельского. Он меня однажды подвез. А накануне убийства Железновой, когда мы в лагерь ехали, помнишь, ты еще внимание обратил на иномарку на обочине? Без водителя?

Колосов нахмурился.

— Ты сказал — это «БМВ». И еще удивился, что его бросили. Это была та самая машина, если, конечно, здесь у кого-то нет другого такого «БМВ».

Колосов пил пиво.

— Надо вызвать и передопросить этого типа, — сказал он чуть погодя. — Если он один раз туда спускался с девушками, мог и второй, и третий И уже без проводника. Может быть, он в курсе, что именно их там интересовало и где их искать?

— А мне он вообще наврал, — сказала Катя — Таким Незнайкой на Луне прикинулся, что ты... Знаешь, у меня иногда чувство, что всей правды нам тут не говорят. Все лукавят. Кроме Мальцева. А он вообще немой.

— Ладно, поехали, а то детишки спать залягут, — сказал Никита. — Только учти, я с УО общаться не умею, у меня педагогических навыков ноль.

Школа-интернат — правильно это учреждение называлось «Детский реабилитационный центр для детей с ограниченными возможностями» — Катю просто поразила. Готовилась она увидеть мрачное заведение для дефективных с решетками на окнах, а попала в уютный дом. Центр помещался в отремонтированном бывшем купеческом особняке — с обилием света, комнатных растений, ковровых дорожек и самых разных игрушек — от конструкторов «Лего» до плюшевых медведей, бегемотов и обезьян.

Встретили их директриса, пожилая и полная, и старшая няня — молодая, спортивная, кудрявая, как Том Сойер. Сначала повели показывать дом — спальни для девочек и мальчиков разного возраста, столовую, игровые комнаты, классы, библиотеку и маленький спортзал.

— Ей-богу, когда крыша совсем съедет, сбегу сюда, брошусь старушке в ноги, попрошу политического убежища. Может, сторожем возьмет, — шепнул Колосов Кате, когда они вслед за директрисой шли по коридору, увешанному детскими рисунками. — А я думал, что это психбольница... Кто же все здесь у вас содержит? — спросил он громко.

— Спонсоры наши, — ответила директриса. — И администрация, и мэрия, но если честно говорить — один Олег Георгиевич Островских. Он и дом нам отремонтировал, и мебель купил, и деньги каждый месяц перечисляет. На прошлой неделе приезжал. Как дочь пропала, места себе, бедный, не находит. Спрашивал меня — не будем ли возражать, если на здание доску мраморную повесит, центр именем дочери назвать хочет. Я ему сказала, мы только рады будем, но пока нельзя, нужно надеяться на бога, может, девочка еще жива. А правда, в городе говорят, что этот, кого вы поймали и в убийствах обвиняете, брат нашей Светы Мальцевой родной?

Колосов и Катя переглянулись: маленький городок, ничего не скроешь.

— Нам нужно еще доказать, что этот человек — Виктор Мальцев, — сказал Никита. — Поэтому мы и с девочкой хотим встретиться. Она как вообще, понимает, разговаривает?

— Света понимает и говорит. Даже поет иногда. Правда, старайтесь уложиться минут в пятнадцать. Иначе ей трудно будет потом сосредоточиться.

Директриса привела их в игровую комнату. Там на диване в обнимку с плюшевым бегемотом сидела худенькая стриженая девочка. У нее была очень нежная кожа молочной белизны и серо-голубые глаза, в которых застыло выражение тупой озадаченности.

— Вот, Света, к тебе гости пришли, — сказала директриса. — Садитесь, поговорите. Я вам мешать не буду. Если что — позовете нянечку.

Колосов огляделся и с опаской присел на расписной игрушечный стул. Катя уселась на диван рядом с Мальцевой. Та на них не реагировала, теребила плюшевого бегемота.

— Какой красивый, как его зовут? — спросила Катя и спохватилась: Свете Мальцевой было тринадцать; несмотря на свой неполноценный ум, она повидала в жизни всякого, и не стоило вести себя с ней как с пятилетним ребенком.

— Тебе твой брат привет передает, Света, — сказала Катя. — Твой брат Витя, помнишь его? Девочка кивнула.

— Хотела бы ты с ним повидаться? Он хочет. Правда, он не говорит, ты же знаешь, но мы догадываемся.

Мальцева бросила игрушку на диван.

— Наверное, он скучает по тебе, по братьям. — Катя чувствовала: эх, куда-то она не туда заплыла, но уже было поздно. — По маме, наверное, тоже скучает.

Света Мальцева хмыкнула.

— Мамка умерла. — Голосок у нее был тоненький, как надтреснутый колокольчик. — А Витька ее табуреткой по голове бил.

— Это когда вы все дома были вечером — он, ты, твои братья, мама и сестренка? — Катя спрашивала осторожно. Помнила: девочка способна оперировать лишь конкретными понятиями. А все временные категории для нее — вчера, сегодня, год, месяц назад — пустой звук.

— Ага. Она пьяная была. — Света отвечала равнодушно.

— За это ее Витя тогда и ударил, что она была пьяная?

— Ага. Она его немым выродком обзывала. Ругалась. Щеткой его била. А он — ее.

— А вы ему стали помогать? Стали его защищать? Ты, братья, сестренка? Стали заступаться? — Катя смотрела на девочку, на плюшевого бегемота. — Вы били маму?

— Я — нет. Я плакала.

— А братья?

— Они смотрели сначала. Витька ее табуреткой ударил — мамка на пол упала. Тогда они тоже стали ее бить ногами. Верка подползла, за руку ее укусила. Мамка кричала: сейчас поднимусь, всем вам, сучьим выблядкам, головы поотшибу.

Катя беспомощно посмотрела на Колосова. Она чувствовала, что помимо ее воли внутри нее поднимается тошнота.

— Света, а ты не помнишь, мама снимала вас такой маленькой машинкой — фотоаппарат называется? Кнопка щелкнет, и свет такой яркий вспыхивает? — спросил Никита.

— Ага. Мы с Вовкой на диван ложились голые. То он, то я сверху. Мамка смеялась на нас. Свет вспыхивал. А потом пришел дядя Сергей, нас изругал, избил Вовку ремнем. Потом с мамкой на диван лег. А потом пришел дядя Коля, пьяный, в окно сту-чал, ругался. Дядя Сергей вышел, драться с ним стал. Мамка их выгнала со двора. С Витькой на диван легла. А потом пришел Черный Плащ, мамке деньги принес. Вовка сказал: макарон надо купить и хлеба. А мамка принесла только водки вечером. Витька голодный был, он у нас немой. Он взял щетку и ударил ее по голове. А она вырвала щетку и — его. А он ее табуреткой. И Вовка стал ее бить, и Лешка. А потом она уже больше не шевелилась на полу. Вовка мне сказал: ее на стол надо положить, как дядю Сашу мы клали, когда он от водки умер.

— А кто это Черный Плащ, Света? — спросила Катя. — Мамин знакомый, как дядя Коля и дядя Сережа?

Света Мальцева передернула плечами: какие непонятливые!

— Это Черный Плащ! Дождь был!

— А деньги... За что он маме деньги принес? За то, что она вас фотографировала голых? — спросил Колосов.

Девочка посмотрела на него и бледно улыбнулась, словно вспомнив что-то приятное.

— А он сам вас когда-нибудь фотографировал? — продолжил Никита.

Лицо девочки было безучастным. Она не реагировала на вопросы.

— Часто Черный Плащ к вам приходил? — спросила Катя, сделав жест Колосову: подожди. — Каждый день?

Мальцева задумалась на секунду и покачала стриженой головой.

— Когда дождь, — ответила она. — И когда снег.

— Всего несколько раз? Осенью и зимой? Или весной? — пытался уточнить Никита.

— Когда дождь, — упорно повторила Мальцева. — Черный Плащ. Когда темно.

Она встала с дивана, отпихнула бегемота, подошла к окну, взяла пластмассовую лейку и начала деловито поливать цветы в горшках. Было видно, что это занятие ей привычно. Они попытались задать ей еще вопросы, но она больше не реагировала, словно, подобно своему брату, враз лишилась дара речи.

— Все, сеанс окончен. Конец связи. — Никита поднялся, с удивлением разглядывая свой игрушечный стул — не развалится тот немедленно на куски или все же повременит. — Зря мы сюда приехали. А с нашим Маугли у нее никакого внешнего сходства.

— Они же дети от разных отцов, — сказала Катя. Они вернулись в кабинет директора.

— Ну как? — спросила та. — Пообщались?

— Даже и не знаю, что сказать. — Катя тяжко вздохнула. — Такие вещи услышать из уст ребенка...

— Света натерпелась такого, чего не всякий взрослый вытерпит. Когда к нам поступила, была почти дистрофиком, да еще и с гонореей в придачу. И кровотечениями носовыми страдала. Когда чуть поволнуется или разбегается на прогулке.

— Да? У Виктора Мальцева то же самое. Знаете... она ведь нам сказала: они убили мать.

Директриса кивнула, видимо, эта история была ей знакома и ничуть не пугала и не шокировала.

— Скажите, когда врач здесь, в центре, осматривал Свету, были признаки того, что она подвергалась половому насилию? — спросил Колосов.

— Были, были признаки, молодой человек, — директриса говорила спокойно. — Причем в извращенной форме. Света через многое дома прошла, чего иным и в кошмаре не приснится. Призналась мне как-то, что ей даже очень нравилось все это. Особенно когда ее и братьев мать фотографировала. Девочка, говоря нашим языком, была крайне развращена. Ум у нее сами видите какой, а тело многое испытало и своего требовало. Она и тут у нас поначалу мальчикам прохода не давала, пыталась мастурбировать при каждом удобном случае, принимала непристойные позы. Причем было видно, все жесты у нее словно кем-то отрепетированы, заучены чисто автоматически. Сколько с ней врач-сексопатолог бился. И сейчас еще бывают моменты, когда она... — Директриса взглянула на Колосова и Катю. — Как видите, у нас тут не детский сад и не монастырь, молодые люди. И дети тут разные, с разной судьбой. Есть и очень, очень трудные. Есть и навеки уже потерянные. Но это все равно дети. У них просто украли детство.

— Света когда-нибудь говорила вам про Черный Плащ? — хмуро спросил Колосов.

— А, это... Это мультфильм такой, — ответила директриса. — У нас по пятницам час видео. Мультики показываем, есть и такой сериал.

— Да, точно, знаю. — Катя разочарованно вздохнула.

Никита справился, какие документы нужно привезти, чтобы взять у Мальцевой образцы крови для генетических исследований по установлению родства. Директриса в этом ничего не понимала. Начала звонить в местную юридическую консультацию, которая обслуживала центр бесплатно в порядке благотворительности, и в поликлинику — врачу-педиатру.

Из центра они уехали уже в восьмом часу вечера, когда дети после вечерней прогулки и ужина готовились ко сну.

Катя была разочарована. Думала о том, что пора возвращаться в Москву. Выходные были не за горами. А там и двадцатое число, когда должен прилететь Кравченко. Следовало убраться в квартире, ликвидировать вековую пыль, в сотый раз проштудировать кулинарную книгу, чтобы приготовить что-нибудь любимое «драгоценным В.А.» и этим хоть немного смягчить первичную остроту выяснения супружеских отношений...

— Новосельского, наверное, уже ни к чему вызывать? — рассеянно спросила Катя, когда они ехали по городу. После бессмысленной, как ей казалось, беседы с Мальцевой она уже не верила ни в какие допросы. Все равно дело уже закрыто, больше, видно, из него ничего не выжмешь.

— Почему? Хотя бы для проформы. Сейчас тебя отвезу, заеду в дежурку, оставлю для него повестку. Они сегодня ему в ящик забросят. Он вроде по-прежнему на квартире Славина живет.

— Ладно, если он и выложит что-нибудь новое насчет ребят, расскажешь. Хотя вряд ли. — В душе Катя уже готова была махнуть на все рукой. — Мне-то он все наврал. Его тогда очень интересовало, что спелеологи нашли в штольне. Он был явно разочарован, когда я сказала про клочья рубашки. А она, теперь оказывается, совсем и не Славину принадлежит, а Мальцеву... Знаешь, я подумала, а может, Новосельский потому так допытывался, что знал что-то о тайнике с оружием?

— А как ты с ним познакомилась? — спросил Колосов. — Надо же, когда только успела.

Но Катя снова махнула рукой: ах, оставьте вы это. Чушь все. Ей вдруг вспомнился плюшевый бегемот. Он был ростом почти со Свету Мальцеву. И у него были такие же изумленные, бессмысленные глаза-пуговки. Только не серо-голубого, а черного цвета.

Глава 30

ВЕЧЕР В «ПЧЕЛЕ»

— Кого ждешь? — спросил Лизунов, позвонив в розыск, где на следующий день Никита скучал в ожидании свидетеля.

Колосов объяснил: вызвал Новосельского на час дня, как раз тогда, когда в банке, где он работает, обеденный перерыв.

— А с чего ты вдруг затеял его передопрашивать? — Лизунова заботило совсем другое. — Ну, как знаешь. Между прочим, на сегодня очную ставку следователь по новой назначил между Баюновым и Быковским. А то сроки задержания поджимают. Рабочее обвинение им обоим пока лишь в незаконном хранении оружия предъявлено. А дело-то и правда ФСБ забирает. Мне сегодня прокурор по этому поводу звонил. Не зря, значит, мы Леню Быка дедушкой Феликсом стращали.

Никита заверил: «Как только с Новосельским закончу, сразу приду и на очной ставке поприсутствую».

Однако свидетель не явился. Ни в час, ни в два, ни в половине третьего. А тем временем очная ставка началась и очень быстро закончилась. Лизунов пришел поделиться: Быковский со скрипом и великим мандражом, но все же подтвердил свои показания на Баюнова. А тот от показаний снова отказался Его адвокат уже подал в суд жалобу на незаконное задержание.

— Ну, это теперь пусть федералы с ними обоими колупаются. Хотя жаль, что Баюна у меня забирают. От сердца, можно сказать, отрываю это дело, давно такого момента ждал. — Лизунов хищно вздохнул. — А ты что ж, так и не дождался? Не явился? Проигнорировал? Ну, обнаглел этот наш финансист! Ладно, попляшет у меня. После работы ко мне махнем, поужинаем, мать звонила — ждет. Потом в одно место заглянем, а потом за этого Новосела возьмемся. Сегодня пятница. Я знаю, где эту публику вечером найти можно.

День прошел нудно. Правда, Мальцев то и дело оживлял атмосферу, оглашая ИВС и двор отдела истошными воплями. Другие арестованные роптали, барабанили в двери камер — уберите от нас этого психованного! Приехала по вызову из Белых Столбов «Неотложная психиатрическая». Но в больницу Мальцева не забрали. Накололи успокоительным.

После сытного домашнего ужина Лизунов, переодевшись в джинсы и новенькую толстовку, предложил Никите «подъехать в одно местечко», а затем «браться за Новосельского».

Подъехали сначала... в лагерь спелеологов. Колосов, как верный товарищ, ждал за рулем. Лизунов, буркнув смущенно: «Я сейчас», скрылся в одной из палаток. Никита сидел в машине. К вечеру снова пошел дождь и похолодало.

Лизунов вернулся вместе с Алиной Гордеевой. Под пестрым зонтом, помахивая рюкзачком, она резво перепрыгивала через лужи, спасая новенькие туфли. Она была в белых модных бриджах, желтой куртке и нарядном батнике. Но все равно, несмотря на эту молодежную пестроту и прикид, было видно, что она значительно старше Лизунова.

Лизунов распорядился ехать в «Пчелу». Что ж, подумал Никита, пятница, конец недели, можно и пивка, и сгонять партию на бильярде. Он прикидывал, куда придется доставлять Пылесоса и его экстремалку потом. Не повезет же он ее после бара домой, в Прохоровку, к маме-папе, деду-бабке? И куда деваться самому, где ночевать? Честно говоря, хотелось расслабиться после всех трудов под полную завязку. А до Москвы на машине в таком состоянии не дочапаешь. Он подумал о Кате. Она вроде не собиралась возвращаться в Москву сегодня вечером...

Глянул в зеркальце на Лизунова. Тот на заднем сиденье, словно нечаянно, от толчка машины, прижался к Гордеевой, поцеловав украдкой ее волосы. Никита вздохнул про себя: м-да, вот как люди оперативно, вот как! А ты тут как...

Гордеева заметила, что он смотрит, отодвинулась от пылкого и. о. начальника и заговорила о... похоронах. Что, мол, все вроде в порядке, устроилось Никита вспомнил, какие слухи об этих похоронах гуляли по лагерю негласно. Что тело Железновой отправили ее родителям в Питер, что на похороны поехали Майя Арчиева и другие спасательницы, но что якобы мать Железновой категорически запретила Гордеевой приезжать на панихиду, потому что никогда не одобряла отношений дочери и ее «научного руководителя»...

Надо же, а Пылесосу на все это наплевать с высокой колокольни, размышлял Никита. Ишь, как он с ней нежно. Что ж, как это Катя говорила? «Влюбленные, безумцы и пииты из одного воображенья слиты».

А Гордеева продолжала говорить: непрекращающиеся дожди, мол, пока не позволяют продолжать работу в Съянах. Но как только погода улучшится, через день-другой, как грунт подсохнет, спуски возобновятся. Никто не ожидал, что июнь будет таким дождливым и холодным. Но ничего не поделаешь, климат...

В «Пчелу» приехали в начале одиннадцатого. Там уже было яблоку негде упасть. Молодежь веселилась вовсю. Чувствовалось по всеобщему оживлению, что снова наклевывается (к полуночи, попозже) какая-то вечеринка. Ну, теперь жди в этой дыре ряженых вампиров и маньячек с топором. А может, сама Луноликая заглянет на огонек, это местное пугало школьников.

Они заказали у стойки пива. Выпили. Заказали еще. Тут во втором зале заиграла музыка, медленный танец. И Гордеева, улыбаясь как русалка, увлекла Лизунова на танцпол.

Кто-то толкнул Никиту локтем, буркнув: привет, извини-подвинься. Никита обернулся. Шведов собственной персоной. Он был в джинсах цвета хаки, черной бандане и черной кожаной до колен куртке, промокшей от дождя. Он заказал себе пива.

— Ба, какие люди и здесь, — усмехнулся он. — Темное пьешь? Я тоже темное люблю, бархатное. — Он заметил среди танцующих Гордееву. — Ой, и Алиночка здесь. С вами, что ли? А, с этим... Между прочим, я ей это место показал. Как в мае сюда приехали, все ныли с Женькой — отдохнуть негде, расслабиться по-человечески. Алька выпить никогда не дура. Всегда сама за себя платит — это принцип у нее такой. Феминистка! Что ж, бабки есть. Олег наш вещий неплохо платит.

— Тебе меньше, что ли? Обделяет? — поинтересовался Никита.

— Ну, я не жалуюсь, — Швед пьяно хмыкнул. И Никита увидел, что он уже сильно навеселе. Где-то успел заправиться до «Пчелы». — А если еще эта канитель с поисками продлится, может, к осени и тачку себе поменяю. У меня гниль, батин еще «жигуль» — железка ржавая. — Он пил пиво, следя за танцующими. — Быстро утешилась феминистка наша, — сказал он чуть погодя. — А ты на меня еще тогда собак спустил, помнишь? Я ж говорил: бабье. А фантазий-то, спеси... Интересно, на кой Альке этот олух милицейский сдался? Явно для чего-то потребовался. Она ведь такая, ничего просто так не делает. Мужиков не любит. А уж если обаянием брать начинает, то... Ко мне она тоже вот так сначала шары начала подкатывать. Я потом только смекнул, что ей от меня нужно. Чтоб я с Ларсеном ее свел. Спел такой есть известный, крутой мужик и с деньгами. Швед Мы с ним... — Швед усмехнулся. — Откуда у меня прозвище-то, сечешь? Так вот мы с ним в Каповой пещере работали, я у них проводником по контракту служил. Эти шведы от нашего Урала просто тащились. Ну и Алька хотела... О чем это я? А, так вот И от мента ей тоже что-то наверняка нужно. Просто так не стала бы, нет, уж я ее знаю... Так что намекни коллеге, пусть уши-то под Алькину лапшу не подставляет.

— Сам намекни, — сказал Никита. — Рискни. — А сам подумал, какой занятный выходит разговор у него с человеком, которого они только трое суток назад хотели посадить за потерянный нож.

— Да мне вообще плевать. Пусть. Ты в бильярд играешь? — Швед улыбнулся. — Аида соорудим пирамидку. Я плачу.

— На тачку же хотел копить, — сказал Колосов.

Но в бильярд они со Шведом играть все же пошли. В третий зал, где тоже было многолюдно, накурено и где красовались четыре стола зеленого сукна. Швед играл очень даже средне. А горячился сверх всякой меры. Скинул куртку, забросив ее на вешалку-пилот. Никита засмотрелся на черную, блестящую от дождя кожу. Черная куртка, черный плащ... Швед, кажется, был соседом Мальцевых...

— Не отвлекайся. — Швед тер мелом кий. — Паука, что ли, рассматриваешь?

Паук над стойкой бара и правда был страхолюдный. Никита удивился: кому пришла героиновая мысль украсить бар такой дрянью?

Они начали уже третью партию. Оплаченный час истекал. Подошли разгоряченно-сплоченные танцами Лизунов и Гордеева. Колосов отметил, что Алина словно и не заметила Шведа.

— Явился, не запылился, — шепнул на ухо Никите Лизунов. Он был уже слегка под градусом. Глаза у него возбужденно блестели. — Явился пай-мальчик из банка. Второй столик справа. Новосельский и девчушка с ним, кажется, несовершеннолетка. Пьяненькая в дым. Здесь побеседуем или в отдел возьмем, испортим пай-мальчику вечер?

— Ты с Алиной оставайся. Я сам с ним. — Никита загнал последний шар в лузу. — Ты потом куда думаешь?

Лизунов улыбнулся. Улыбка означала: не волнуйся, чтобы у меня да места не оказалось, где можно с любимой женщиной красиво отдохнуть?

— Пожестче с ним, — напутствовал он Никиту. — Я, правда, так и не въехал — чего ты его вдруг передопрашивать решил, но за то, что он по повестке не явился, когда его розыск вызывает, уши щенку оборвать мало.

Никита вернулся к стойке и заказал еще пива Второй крайний столик справа был занят парочкой Стриженная под мальчишку молоденькая девчушка в мешковатых брюках и прозрачной кофточке курила сигарету и, захлебываясь от пьяного смеха, рассказывала что-то своему спутнику — очень молодому и очень красивому блондину. Парень был яркий, как мухомор. Никита заметил, как пялилась на Новосельского женская половина тусовки «Пчелы».

Он вразвалку приблизился к их столику:

— Куколка, отдохни, погуляй, тут мужской разговор.

— Вы кто такой? — Новосельский привстал. Щеки его вспыхнули, и он стал похож на хорошенькую рассерженную женщину. — Что вам нужно?

— Ты почему по повестке не приходишь, когда я тебя вызываю? На пятнадцать суток захотел?

— Да я... да вы кто?!

— На пятнадцать суток захотел? Мигом устрою. — Никита достал из кармана мобильник.

— Подожди, оставь ты меня в покое! — Новосельский отодрал от себя свою спутницу, которая пьяно к нему прильнула. — Отвали! Не твое дело, кто это... Э, подождите, как вас, какие сутки, за что?!

— Ну-ка пойдем. — Никита сгреб его за модный белый свитер. — Давай выйдем, быстро поймешь.

Сквозь толпу танцующих к ним по знаку бармена уже пробирались охранники.

— Что тут у вас? — спросил один, кладя на плечо Колосова тяжелую длань. — Ты чего выступаешь? Ну-ка отпусти его. Ты откуда взялся?

Колосов молча отпихнул его от себя и поволок упирающегося Новосельского к выходу.

— Ребята, да что он вытворяет! Совсем оборзел! Пусти меня! — завопил тот. — Ты чего ко мне привязался?

Отстраненный охранник, недолго думая, въехал Колосову кулаком по спине и тут же получил в ответ весьма увесистую затрещину. И неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы, энергично расталкивая танцующих и любопытных, к столику не пробился Аркадий Лизунов.

— Тихо! Тихо, я сказал! Руки укороти, — бросил он охраннику, воспламененному схваткой, и оттеснил его от Никиты. — Не узнаешь, что ли? Смотри мне.

Тем временем Колосов, ни слова не произнося, с каменным лицом (видел в каком-то французском фильме, как делал его обожаемый Лино Вентура в роли вечного комиссара полиции) тащил барахтающегося Новосельского к дверям.

— Все нормально. Все тихо, культурно. Они просто поговорят, — бросил охранникам Лизунов и вернулся к Алине Гордеевой.

Снова заиграла музыка. Бармен, чтобы сгладить недоразумение, поставил в систему новый компакт-диск. В суматохе Лизунов не заметил, что его спутница не спускала с Новосельского взгляда до тех пор, пока он с Колосовым не скрылся в дверях. Так обычно женщины провожают взглядом либо внешне очень привлекательных, либо знакомых мужчин, с которыми по какой-то причине не желают здороваться при своем новом приятеле.

Но, честно говоря, в эту ночь Аркадий Лизунов вообще ни о чем больше думать не мог. Мысли умерли, воскресли чувства. Алина снова повела его танцевать. На танцполе одна за другой гасли лампы, мерцала лишь радужная подсветка цветомузыки. Они танцевали, все теснее и теснее прижимаясь друг к другу. Голова Лизунова кружилась. Близко-близко он видел ее глаза — нежные, сияющие, смеющиеся, дразнящие. Чувствовал аромат ее кожи, волос, упругость ее груди, наслаждался гибкостью, силой и одновременно податливостью ее тела. Наклонился, отыскал губами ее губы... Как он хотел эту женщину Ее рука скользнула по его бедру, коснулась пояса, опустилась ниже, нежно погладила, сжала...

— Все, не могу. Взорвусь, — прошептал он в ее губы.

Она тихонько засмеялась, отстранилась, разомкнула руки и пошла, лавируя среди танцующих, к выходу. Лизунов шел за ней как во сне. Кругом в ритмах блюза парили, обнимались парочки. Бабочки ночи, бесшабашный народ.

Они вышли из бара под дождь. Алина раскрыла зонт. Лизунов обнял ее. И сердце сразу рухнуло куда-то вниз, вниз и со звоном, как стеклянный шарик, разбилось о мостовую. Ее руки скользнули под его толстовку, пальцы ласкали его плечи, спину, блуждали, шарили по коже. Он приподнял ее, впиваясь в губы поцелуем.

— С ума сошел... Здесь... — Она снова тихо засмеялась. И смех был низкий, мягкий, как масло. И голос тоже был мягкий, шелковый. — С ума сошел... Совсем... ну совсем...

— Поедем ко мне, — сказал Лизунов.

Он уже знал, что повезет ее в «Маяк». Это был старый дом отдыха на реке за городом, там сдавали номера заезжим из Москвы парочкам на ночь.

— Нет, ко мне, в лес, — шепнула она. — Пожалуйста, там так хорошо.

Лизунову уже было все равно, где ее любить На скрипучей ли кровати в номере «Маяка» или в ее палатке, слыша лишь стук дождя по брезенту, шум ветра в кронах сосен, ее вздохи, ее стоны, ее шелковый смех.

Он поймал частника: они по ночам дежурили у «Пчелы». Не обратил внимания на то, что у бара уже нет ни Колосова, ни Новосельского, ни колосовской «девятки», ни «БМВ». Не обратил внимания на то, что водитель узнал его и всю дорогу до лагеря пялился на них в зеркальце с любопытством и лукавством.

Был уже второй час ночи, когда они приехали в «лес». Лагерь, спасательницы спали, дождь залил костер. Было темно и тихо. Гордеева привела его в свою палатку. Лизунов даже не успел сказать ей: «Я тебя люблю» — а ведь всю дорогу твердил про себя, репетируя, как произнесет вслух. Она выскользнула из его объятий, сбросила куртку, быстро расстегнула кофточку, и он увидел ее грудь — смуглую от загара, полную, упруго-округлую. Она опустилась на колени, вжимаясь лицом в его бедра, потянула на себя пряжку ремня, расстегнула молнию...

Потом они разделись и легли и любили друг друга. И ночь была короткой и длинной. И Лизунов уже знал, что такой женщины, такой горячей, сладкой, как халва, нежной женщины у него не было еще никогда. Ни в зеленой юности до армии, ни в увольнительных в Омской школе милиции, ни здесь в городке, среди всех его прежних — учительниц начальных классов, молодых скучающих дачниц, заезжих пляжных москвичек. Ни когда он восстанавливался в госпитале в Ростове после ранения и крутил военно-полевые романы с женщиной — военным хирургом, двумя контрактницами и одной радиокорреспонденткой из Краснодара, радуясь в душе, что остался жив, выкарабкался...

Это было как длящийся волшебный сон — ее умелые нежные руки, ее губы, ее грудь — он зарывался в ее тело лицом, словно на вкус пробуя эту шелковистую прохладную кожу. Она обвила его ногами и руками, крепко прижимаясь. Этот аромат — он чувствовал его у себя на губах. Прежде чем лечь, она достала из-под спального мешка тот ящичек, что достался ей в наследство от Железновой, — ящичек с маслами. И натерла себя и его каким-то снадобьем, шепча, что это иланг, что он чудо, превращает обычный секс в нечто. Он спросил: «Во что же?» Она ответила: «В пламя».

Да она и сама была как пламя, когда обнимала ногами и руками, вскрикивая при каждом его поцелуе, каждом толчке, впиваясь жарким жадным ртом в его тело. Она была как пламя свечки, которую сама зажгла в палатке. И он видел их сплетенные тени на потолке, наслаждался сладкими содроганиями ее тела, когда она кончила, тонул в ее глазах — темных, бездонных, грозных, нежных, испуская свой последний вздох, погружаясь в ее тело, как в молочное облако.

Когда она задремала, он в полусне думал, что эта женщина — его, что он такую искал всю жизнь и уже никогда больше ее от себя не отпустит. И наплевать, что у нее там было с этими... Он не мог сейчас даже вспомнить имя той мертвой девушки... Что вообще женщины — это такая материя, такая загадка, что никогда не поймешь, какой стороной с ними все обернется. Какой стороной... луны... — Последнее, что он видел, перед тем как уснуть, — мерцающий лунный свет. Он проникал в палатку, освещая ее спокойное лицо, ее глаза, ее темные ресницы.

Когда Лизунов проснулся, через откинутый полог в палатку уже сочился сырой утренний туман. Лизунов был в палатке один. На спальном мешке были разбросаны его вещи. Он нашарил часы — вчера снял ночью. Они показывали только половину пятого утра. В палатке все еще витал тот знакомый аромат. Лизунов приподнялся. Он почти физически ощущал, как его переполняет счастье. Он не подозревал, что пройдет всего три часа, и от его счастья не останется и следа.

* * *

Никита вытолкнул Новосельского за дверь.

— Ну, все еще не понял, кто с тобой говорит?

— П-понял, уже понял, отпустите. — На улице Новосельский мигом прекратил сопротивление. — Послушайте, я не мог прийти. Не мог к вам явиться. Хотел позвонить и не успел. Но я не понимаю, почему меня опять вызвали. Вы же поймали убийцу, дело закончено. В городе ведь только об этом и говорят.

Никита... Притворная его злость разом улетучилась. Что-то в голосе Новосельского заставило его насторожиться и сразу переменить тон.

— Ну ладно. Ладно, я погорячился... А ты тоже хорош гусь. — Он хмыкнул. — Раз уголовный розыск тебя вызывает, значит, вопросы к тебе возникли.

— Какие вопросы? — Новосельский выжидательно уставился. — Вы же поймали убийцу!

— Мы поймали, — Никита самодовольно кивнул. — Но тел пока не нашли. Ни девушек, ни Славина.

— Мне очень жаль. Но я-то какое к этому имею отношение?

— Но ты же ходил с ними в Съяны!

— Я? Ах, ну да... Ну и что? Это же бог знает когда было!

— Слушай... как там тебя, Антон? Антон, неужели не понимаешь, нам сейчас любые показания могут помочь. — Колосов теперь говорил вроде даже смущенно, словно стыдясь своей прежней вспышки. — Подозреваемый-то нем как рыба, да еще и с мозгами у него швах. Нет мозгов-то, слышал уже, наверное. Сам ничего не расскажет. Ну, я, когда вызывал тебя, надеялся, что ты — друг Славина, знакомый девушек — можешь помочь нам, рассказать о них.

— Да я все уже рассказал, что знал! Меня сразу после того, как они пропали, допрашивали!

— А про Съяны ты тогда умолчал.

— Я просто не думал, что это важно.

— Важно, Антон, очень даже важно. — Колосов по-отечески оправил на Новосельском задравшийся свитер, даже пылинку стряхнул. — Ты на меня, парень, зла не держи. Погорячился я. Ну и расслабился немножко — пятница ж... А тут тебя за столиком увидел, ну и закипело все — такой-сякой, не явился, проигнорировал. Ну, хочешь, я извинение по полной форме принесу?

— Да ладно, чего там, — Новосельский пожал плечами. — И я тоже хорош. А про Съяны... Да меня тогда никто и не спрашивал толком про них!

Если бы при этой беседе присутствовала Катя, она бы напомнила Новосельскому, что это не совсем так, но Катя не присутствовала, а посему...

— Куда они, по-твоему, могли ходить в этом подземелье? — спросил Колосов. — Вы вот в Большой провал ходили с проводником. А что девушек там еще интересовало, не помнишь?

Новосельский молчал. Тогда Никите казалось: обдумывает вопрос, вспоминает.

— Вера от этих пещер тащилась просто. Она вообще все такое необычное, чудное любила, — сказал наконец Новосельский. — Это она нас завела с тем спуском. Узнала, что у Мэри парень какой-то там диггер, что ли... Он нас и повел в Большой провал, хотели там посидеть, так, небольшой пикничок... Вера, правда, не туда сначала рвалась, но этот тип наотрез отказался.

— А куда она рвалась? Новосельский насмешливо фыркнул:

— Конечно, в пещеру Луноликой. Есть там один грот легендарный. Камера Царицы называется. Но проводник нас туда не повел, а повел в Большой провал, там, сказал, лучше.

— Слыхал я про грот. — Никита вспомнил подземелье с камнями и крестами на стенах. — А что же Веру Островских там так привлекало? Часом, не встреча с привидением?

Новосельский снова усмехнулся:

— Ну, это у них с Машкой была вроде такая игра. Исполнение желаний. Она мне рассказывала: якобы, если там в пещере сказать вслух свое самое заветное желание и окропить своей кровью жертвенник, все непременно сбудется. Вера нам про Тунис рассказывала — отдыхала там с отцом. И там вроде есть такие пещеры, она их называла — заговоренные, зачарованные.

— А ее желание... заветные желания насчет чего были, часом, не в курсе? У тебя с ней, Антон, как вообще было — любовь или так, неформальное общение? Слухи ходят, что ты ее другом был?

— Да, мы дружили. А потом... — Новосельский запнулся. — А потом поссорились.

— Перед самыми майскими праздниками? — вкрадчиво спросил Колосов. — Из-за этого ты и уехал тридцатого числа?

— Да, я решил, что нам стоит побыть врозь. Я хотел... Но я же не знал, что все так получится! Что их убьют!

Колосов смотрел на собеседника. Снова в тоне Новосельского ему почудилось что-то... Что? Он решил выяснить.

— Значит, ты с самого начала подозревал, что это убийство, а не несчастный случай?

Новосельский словно спохватился, что сболтнул лишнее:

— Я? Что вы! Почему я должен был это подозревать? Я ничего не знал. Я думал... Но к чему эти вопросы, я не пойму никак. Вы же уже поймали убийцу, его же будут за это судить!

— Угу, будут, а потом в дурдом сплавят. — Никита пока решил не давить на него, не спугивать преждевременно. — Так мы говорили насчет желаний... А что, по-твоему, Маша Коровина могла для себя попросить у этой вашей Луноликой? Ну, если предположить, что они действительно отправились к ней в пещеру в Вальпургиеву ночь?

Новосельский хмыкнул, пожал плечами. Он сразу успокоился от столь абсурдного вопроса, даже бледно улыбнулся.

— Ну, не знаю, трудно сказать. Только не то, чтобы Андрюха Славин ей руку и сердце предложил. Он и так совсем ручной был, как собачонка за ней таскался. Я ему сорок раз говорил: так нельзя, надо заставить себя уважать. Пусть она за тобой бегает, не ты.

— Выходит, ты со своей Верой так себя поставил, что она за тобой бегала? — простодушно спросил Никита. А про себя мысленно сравнил Веру Островских, виденную на фото в ОРД, и этого провинциального Ди Каприо. — А что, девочка славная была, перспективная. Невеста богатая. Папа-то у нее какой, а? Как говорится, весьма повезло бы тому, кто... Тебе могло повезти, парень. И крупно. Ну ладно, что теперь толковать... С твоих слов примерно ясно, что твой друг Андрей мог для себя попросить в качестве своего самого заветного... Ну а Вера? Что она могла желать?

— Чтоб отец ее с Ларисой-мачехой развелся, — быстро ответил Новосельский. — Больше всего на свете она этого хотела. Она его за это возненавидела.

— Отца? За что?

— За то, что женился.

— А все говорят, вроде она была любящая дочь?

— От любви до ненависти... — Новосельский философски усмехнулся. — Она сама мне как-то призналась, что видеть его рядом с ней не может. Говорила: лучше бы он умер.

— Даже так? Ну а с мачехой тогда какие же у нее были отношения?

— Да никакие. Она и ее, наверное, ненавидела. Но отца сильнее. Простить ему не могла. Кстати, насколько я в курсе, двадцать девятое апреля как раз годовщина их свадьбы. Вера, по-моему, потому и дома-то не осталась, сбежала сюда к нашим.

— Слушай, Антон... Я вот чего спросить еще у тебя хотел. А ты сам их не пробовал искать?

— То есть? Я не понимаю.

Никита смотрел на его лицо. Они стояли на ступеньках «Пчелы» под кованым козырьком, спасаясь от моросящего дождя. В свете уличных фонарей лицо Новосельского снова было похоже на лицо встревоженной женщины.

— Ты сюда на своей машине приехал? — спросил Никита, чуть помедлив. — Говорят, крутая у тебя тачка. Не покажешь?

Под дождем они пошли к стоящему недалеко от бара «БМВ». Новосельский отключил сигнализацию.

— Да, ничего. Какого года? — Никита осматривал машину.

— Девяностого. Я его сам из Германии пригнал, один хозяин был, так что почти как новый. — Новосельский открыл переднюю дверь, демонстрируя мягкий кожаный салон.

Колосов сел за руль.

— А чего ты в лагерь спелеологов приезжал на днях? — спросил он как бы между прочим.

— Я? Когда? — Новосельский отвернулся — вроде протирал ветровое стекло. — Это какая-то путаница. Я там не был. Зачем мне? И искать я их сам не пытался. Там же специалисты работают. А я что, ненормальный, туда один соваться?

Никита хотел было сказать: зря отпираешься, я своими глазами эту тачку видел возле лагеря на шоссе. Но, встретившись с Новосельским взглядом, он решил опять-таки пока не нажимать, не торопиться с этим интересным вопросом. Лицо Новосельского, еще минуту назад спокойное и даже довольное, теперь снова стало тревожным и настороженным.

— Ну, может быть, и путаница, — покладисто согласился Никита. — Все может быть. Ладно, славная у тебя тележка. Тут у вас дороги хорошие, только на такой и гонять. — Он вылез из «БМВ». — Ладно, поговорили. А ты боялся.

— Кто вам сказал, что я боялся? — Новосельский сел за руль, закрыл дверцу. — Просто я никак не мог тогда к вам приехать. Ну все? Я могу быть свободен?

Колосов милостиво кивнул и пошел к своей «девятке». Мотор «БМВ» мощно загудел, машина плавно завернула за угол и скрылась. Позже Никита не раз горько сожалел, что тогда, возле «Пчелы», так и не спросил у Новосельского, отчего он в тот день так и не приехал в милицию? Что именно ему помешало? Вряд ли Новосельский ответил бы правдиво и честно, но спросить все же стоило. Хотя бы попытаться.

Глава 31

«БМВ»

Катя планировала покинуть Спас-Испольск сразу же после сытного завтрака — как раз на автобусе в 10.30. Раньше было просто невозможно: во-первых, проснуться, во-вторых, собраться. В Москву к ней в гости собиралась и Варя Краснова с дочкой. Та, как услышала, что они едут с Катей, ночуют у нее в Москве (!), а в воскресенье отправляются на весь день в обещанный зоопарк, начала собираться еще с вечера. Уложила в игрушечный детсадовский рюкзак любимого резинового зайца, пакетик чипсов — зверей угощать — и портативный электронный букварь, с которым, как всякий современный пятилетний ребенок, никогда не расставалась.

Катя с Варварой провели вечер за телевизором. Обсуждали последние новости и так просто откровенничали. Около полуночи позвонил бывший Варин муж Денис. Как всегда, в сильном подпитии. Клялся, что «по-прежнему любит и жить не может», и требовал от Варвары пустить его тотчас же ночью «поцеловать дочь». Варя два раза бросала трубку, а он снова упорно звонил. В конце концов вести переговоры выпало Кате. Она уговаривала его, ее, снова его. Вскоре дипломатия себя исчерпала, и они просто взяли и отключили телефон.

Катя перед сном долго смотрела в окно, как в соседних многоэтажках на проспекте Космонавтов одно за другим гаснут окна. На улице моросил нескончаемый, уже до смерти надоевший дождь. Казалось — пришла осень. И Кате было грустно и одиноко. Перед тем как окончательно уснуть, она посчитала дни — когда же прилетит «драгоценный В.А.». Господи, скорее бы...

Утренние сборы напоминали воздушную тревогу. Проснулись только без четверти десять. Выскочили из квартиры, схватив в охапку сумки, Катюшку Маленькую, резинового зайца, рюкзак, и еле-еле успели на отходящий автобус.

«Ну все, — с облегчением думала Катя. — Ариведерчи! Сейчас приедем ко мне, только надо в продуктовый по дороге, а то у меня в холодильнике шаром...»

И вдруг... Все мысли разом оборвались. Автобус проезжал мимо гольф-клуба, мимо изумрудного поля, полускрытого сырым дождливым туманом. И там на обочине шоссе Катя увидела знакомый «БМВ». Двери его были распахнуты настежь. Вокруг полно сотрудников ГИБДД — они огородили этот участок дороги специальными барьерами. Тут же стояли отделовские «газики» и старая «Волга» с мигалкой.

Катя потеряла дар речи, а Варвара схватила дочку в охапку и по проходу ринулась к водителю, прося остановиться. Через минуту их уже ссаживали со всеми их вещами.

— Иди одна, — велела Варвара. — Я с Катькой побуду. Не годится ей на такое смотреть.

Среди сотрудников в форме Катя увидела Лизунова. Странно, но он один был одет по гражданке — в джинсы и новенькую толстовку. Выглядел он тоже необычно — растерянным, встревоженным и каким-то больным.

Заметив Катю, которая появилась здесь совершенно нежданно, он даже и не удивился. Молча кивнул на «БМВ». В машине сидел Антон Новосельский, безжизненно навалившись грудью на руль. Он был мертв. Его свитер спереди был в крови. Позже Катя узнала, что у него, как и у Железновой, — единственная ножевая рана в области ключицы. Возле тела был сейчас только эксперт-криминалист, он возился в салоне, осматривая труп, — силился разжать крепко стиснутую в кулак правую руку Новосельского.

— Аркадий Васильевич, ну-ка помоги мне, — негромко окликнул он Лизунова. — Тут, кажется, что-то есть. — Последнее усилие, и он с великой осторожностью вытащил это что-то из негнущихся, окоченевших пальцев.

Но Лизунов, казалось, и не слышал. Он стоял возле багажника и тоже напряженно (Кате даже показалось — как-то испуганно) рассматривал что-то, что только что поднял из травы у колес. Катя не видела еще, что нашел эксперт, зато видела, что было на ладони Лизунова. От чего он никак не мог оторваться, словно завороженный. Это был маленький темный пузырек с притертой пробкой. От него исходил горьковато-свежий аромат. На размытой дождем этикетке с трудом угадывались буквы «в...рб...н...». Катя посмотрела на Лизунова. У него был вид, словно его ударили. Пузырек она узнала — она сама брала его в руки в палатке Гордеевой в тот вечер, когда приезжала с Колосовым в лагерь. Это была «вербена». Та самая, что «способствует общению, пробуждает ум и чувства».

* * *

— А где Колосов? — спросила Катя. — Ему до сих пор не сообщили?

Лизунов оторвался от созерцания пузырька.

— Утром, в полвосьмого, когда тело обнаружили, его срочно по мобильному вызвали. Только не сюда, а прямо к прокурору. Там сейчас и эти деятели из ФСБ, — хрипло ответил он.

— Совещаются, что ли? Нашли время!

— Смерть наступила около пяти утра, — тихо сказал Лизунов. — В четверть восьмого его здесь, в машине, служащие гольф-клуба нашли. Он вчера вечером в «Пчеле» был, мы с Никитой там его застали... Следователь прокуратуры, перед тем как сюда на место выехать, нагрянул в «Пчелу». А там вся тусовка только-только очухалась от ночи. Там до фига свидетелей, понимаешь? — Лизунов впервые обратился к Кате на «ты» и так по-свойски.

— Каких свидетелей?

— У них конфликт был там — у Новосельского и Никиты. И все в «Пчеле» это видели. Видели и то, что они ушли вместе. Прокурорские там в баре у всех показания сняли. А здесь в салоне его тачки полно колосовских отпечатков — на руле, на дверцах, на приборной панели... Только его и Новосельского пальцы. Других нет.

— А это как же здесь очутилось? — спросила Катя, указывая на пузырек в руках Лизунова. — Это откуда?

Подошел эксперт-криминалист и забрал «вербену», аккуратно запаковав ее в пластиковый мешок как незыблемый вещдок.

— Аркадий Васильевич, ты что? Не слышишь меня, что ли? Взгляни-ка лучше вот на это.

Он протягивал Лизунову тоже уже запакованный в прозрачный полиэтилен обрывок какой-то плотной бумаги, изломанной мертвой хваткой мертвой руки. Катя наклонилась, чтобы рассмотреть получше. Это была оборванная часть какого-то фотоснимка. Но что на нем было изображено, понять пока было совершенно невозможно — так скомкана и измята была глянцевая бумага.

Обрывок. Обрывки... Снова одни обрывки... Катя вопросительно посмотрела на эксперта.

— Это было у него в руке в момент нанесения ему удара ножом, — сказал эксперт. — А потом кто-то пытался вырвать у него это из руки. Это лучше прямо сразу направить в лабораторию по техническому исследованию документов, сам я с этим не справлюсь.

Варвара Краснова увезла дочку назад, домой. Москва и гости отменялись. А Катя, как только с осмотром было покончено, вместе с Лизуновым на его «Волге» поехала в прокуратуру. Там, несмотря на субботний день, все были на работе. Колосов сидел один в приемной районного прокурора.

— Ну что? Динамят? — шепотом осведомился Лизунов.

Тут из-за двери кабинета выглянул прокурорский следователь и пригласил его войти. Колосова же не пригласил, а попросил «еще подождать».

— Что произошло? Говори! — Катя тоже опасливым шепотом, однако с великой настойчивостью требовала немедленного ответа. — Говори сейчас же, что вы натворили!

Колосов вкратце пересказал события.

— А зачем ты сел к нему в машину? — шипела Катя.

— Ты тоже садилась. Кого он подвез, напомнить?

— Меня не угораздило оставить там на всеобщее обозрение прокуратуры свои отпечатки! И вообще... сколько вы вчера выпили с Лизуновым в этой «Пчеле», что ты даже драться полез?!

Никита только тяжело глянул на нее: тоже мне начальница, прокурорша... Отвернулся.

— Погоди, еще на наркологию отправят, — зловеще пообещала Катя. — Дождешься. — Она смотрела на него, ожидая отповеди, но он по-прежнему молчал. — Ну и... дальше что? Новосельский, ты говоришь, уехал на своей машине один, а ты куда отправился? Где ты ночевал?

Никита мрачно поколебался, как заржавелый маятник, потом все так же нехотя признался: мол, не хотел мешать Лизунову. У того с его дамой сердца все шло к тому, что... Ну, в общем, туда, где третий лишний.

— С Алиной Гордеевой? Он вчера с ней был? — Катя вспомнила «вербену» и опрокинутое лицо Лизунова. — Но ты-то что делал?

Колосов ответил: до часа ночи катал шары в бильярдной на станции, там выпил еще пива и... Ну, и не только пива. Потом отогнал свою «девятку» в тихий двор на Липовой улице и заснул как праведник. Ехать в таком расслабленном виде в Москву или же будить среди ночи домочадцев Лизунова не рискнул.

— Ты сейчас все это и прокурору выложил? Ну, привет! Совсем уже честняга! — Катя не на шутку заволновалась. — Новосельского убили в пять утра, а у тебя алиби — ноль! Да еще этот ваш скандал, да то, что все видели, как вы ушли с ним вместе, да еще твои отпечатки в салоне, да еще Лизунов говорит — ФСБ уже здесь... Ты что, хочешь, чтобы тебя от дела отстранили до выяснения? Этого добиваешься?

— А что я должен был сказать? — буркнул Никита.

Катя секунду смотрела на него, словно что-то обдумывая, потом покрутила ему пальцем у виска. А когда он хотел отвести ее руку, с силой шлепнула его по пальцам. Отскочила к прокурорский двери, обитой дерматином, и громко в нее забарабанила:

— Извините, разрешите... Я по срочному делу, сотрудник главка, вот мое удостоверение, это насчет...

Колосов не успел удержать ее, и она захлопнула дверь у него под самым носом.

И потекли томительные минуты ожидания. Никита думал, что ее сразу же оттуда выставят, но прошли четверть часа, полчаса, а Катя все еще сидела у прокурора. Из кабинета вышел незнакомый оперативник, по виду типичный фээсбэшник, покосился на начальника отдела убийств, хмыкнул.

— Никита Михайлович, зайдите, пожалуйста, — выглянул следователь.

В кабинете курили все, кроме Кати.

— Так что же, Никита Михайлович, вы умолчали, что после бильярдной поехали в гости к своим знакомым — Екатерине вот... кхм... Сергеевне... и гражданке Красновой на проспект Космонавтов? — тускло осведомился прокурор, столь же тускло разглядывая Колосова. — Мы тоже, понимаете, не в игрушки тут играем... Такое серьезное дело, а вы напустили, понимаете, туману...

Никита смотрел на Катю. Она состроила «страшные» глаза.

— Ну что ты молчишь? — сказала громко. — Видишь, какое серьезное дело, надо правду говорить. Ты же всю ночь был у меня!

При этом Лизунов в своем углу кашлянул, словно поперхнувшись сигаретным дымом.

Из прокуратуры вышли все втроем, сплоченной группой заговорщиков. Прокурор поверил или не поверил — трудно было сказать, но от дела пока никого не отстранил, правда, многозначительно пообещал связаться с их «непосредственным руководством».

Лизунов задержался на лестнице со следователем. Колосов и Катя вышли на улицу и сели в его «Волгу».

— А если твой муж узнает? — спросил Никита.

— Голову тебе оторвет. — Катя достала из сумочки помаду и пудреницу.

Он усмехнулся мрачно, что, наверное, означало: ну, это мы еще посмотрим, кто кому...

— Надо же было как-то тебя вытаскивать. — Катя защелкнула пудреницу. — Семь бед — один ответ. Оснований, чтобы тебя сейчас отстранить, у них хватало. А тогда вообще будет — труба дело.

— Оно и сейчас не лучше, — ответил Никита. — Аркадий мне сказал — там в машине вы что-то еще нашли, кроме моих отпечатков?

Катя сообщила про «вербену» и обрывок фото.

— Не знаю пока, что все это значит, — сухо подытожила она. — Одно ясно: все наши предположения насчет Мальцева... В общем, опять надо начинать все сначала. Но к детальному анализу фактов ты сейчас совершенно не готов.

— Это почему?

— Потому что все еще думаешь о том, что я соврала прокурору. — Катя смотрела в окно. Лизунов, распрощавшись со следователем, быстро шел к «Волге». — К тому же до сих пор от тебя пивом разит как из бочки...

— Поехали в отдел! — Лизунов рывком открыл дверь и плюхнулся за руль, словно спасаясь от погони. — Вроде пока отбоярились. Но надолго ли?

Глава 32

ВСЕ СНАЧАЛА?!

У Кати было чувство, что они все снова сидят у разбитого корыта. С чего начинать? С какого обрывка?

Фрагмент фотографии, найденной у Новосельского, отвезли в экспертное управление на Варшавское шоссе. Результаты оттуда могли поступить только к вечеру.

Колосов докладывал обстановку начальству по телефону, благоразумно умолчав об инциденте в прокуратуре. Катя сначала сидела у Лизунова, а затем поплелась в семнадцатый кабинет. Когда уходила, Лизунову позвонил Олег Островских. В великой тревоге спрашивал, что произошло? Как такое снова могло случиться в их городе, ведь они все надеялись, что это конец?!

«А вот и не конец, — нехотя подумала Катя. — Конца в этом деле пока не видно. Есть ли он вообще?»

В семнадцатом она распахнула настежь окно, села за стол, положила перед собой чистый лист бумаги. Белый, пустой, глупо-насмешливый лист Машинально написала фамилии: Клыков, Железнова, Новосельский. Напротив них — Славин, Коровина, Вера Островских. Подвела жирную черту и написала: Мальцев. А внизу поставила вопросительный знак. Полюбовалась на записи, вздохнула. Нет, как ни черти знаки и линии, фамилии все равно выглядели бессмысленным набором букв. Она подумала еще и обвела «Мальцева» в кружок.

Итак, на каком-то отдельном этапе расследования Лизунов был совершенно прав, утверждая, что именно Мальцев и соединял большую часть противоречивых фактов, накопившихся и по убийствам, и по бесследному (как же так, подумала Катя машинально, ведь действий без следов не бывает) исчезновению Славина и девушек.

Но вот случилось новое убийство, и эта версия с треском рухнула. Имбецил Мальцев, пусть он даже фактический убийца собственной матери, к гибели Новосельского не мог иметь никакого отношения, а это означало...

В кабинет вошел Никита. С папкой протоколов. Это был архив ОРД — копии осмотров мест происшествий, копии заключений экспертов, протоколы допросов и опросов. Все копии, копии...

Колосов молча положил все это перед Катей, и она подумала: господи боже, в этом деле с самого начала было столько свидетелей, столько показаний, что они просто в них запутались!

И оказалось, что самого главного свидетеля — Новосельского, который действительно, возможно, что-то знал, они просто прошляпили. Кто-то их с этим Новосельским опередил. Кто-то...

— Одно из двух, — мрачно изрек Никита. — Либо нам все мерещится и эти факты вообще между собой никак не связаны, а это лишь цепь совпадений, либо они связаны и имеют одну общую причину.

«Надо же, не прошло и года, как великого сыщика осенило!» — с раздражением подумала Катя.

— Если брать за основу первое предположение, то по каждому отдельному убийству версий накидать можно сколько угодно, — продолжил Колосов загробным тоном.

«С этого и следовало начинать! — откомментировала опять же про себя Катя. — Только ты ведь у нас уникум. Строить версии терпеть не можешь и считаешь это занятие вредным. И опять же вопрос, когда эти версии надо было выдвигать? Когда искали пропавших без вести или когда наткнулись на труп Клыкова под мостом? Или же... или же еще раньше, когда...»

Она пролистала протоколы, извлекая тот, что был заполнен ее рукой, — запись показаний Маргариты Кривцовой, той рыженькой Риты, работавшей в «Сосновом бору» вместе с Коровиной.

— Никит, а вот на то убийство, которое здесь полтора года назад произошло, парикмахерши из «Бора», ты сам выезжал? — спросила она.

Колосов покачал головой — нет. «Конечно, поедешь ты, — подумала Катя, — это же банальной бытовухой из ревности тогда посчитали, впрочем, так и не доказанной, а ты такую мелочевку в упор не видишь».

— А там ведь тоже, кажется, было ножевое ранение?

Никита взял показания Кривцовой, пробежал глазами, вернул.

— Ох, я же тебе говорила: настоящей правды о том, что тут действительно творится, мы так до сих пор ни от кого и не услышали, — продолжила Катя. — А Новосельский из них был самый отъявленный лгун.

— Из кого это из них?

Катя махнула рукой и снова углубилась в протоколы.

— Сколько слов, сколько разной болтовни пустой, — сказала она чуть погодя с досадой. — И все же... когда люди так охотно сплетничают друг о друге, пусть и не совсем правдиво, то... Говорят, в самой лживой небылице есть крошечная доля истины.

И возможно, то, что мы так тщетно, так безрезультатно ищем, уже здесь, перед нами... — Она положила ладонь на пухлую папку документов. — Мы только никак не увидим это. Точнее... не услышим, потому что просто не можем наладить работу со свидетелями, пусть даже и не совсем искренними. Вот Новосельского мы так разговорить и не сумели толком. А он ведь что-то знал или подозревал... Ты посмотри, что сейчас получается! — Она тревожно взглянула на Колосова. — Допустим, все эти убийства связаны — в этом, кстати, и ты, и я, и Лизунов, да и все в городе в душе просто убеждены, и виновен в них не Мальцев, а кто-то совсем другой, пока неизвестный нам, тогда что же он имел на вечер пятницы? Да практически полную безопасность и полную безнаказанность для себя! Мальцев пойман, все убийства и даже пропажа без вести свалены на него, дело почти закончено. А он, настоящий убийца, вне подозрений. Очень даже выгодная ситуация. И снова как-то обнаруживать себя, разрушая этим самую удобную для себя версию Мальцева, — это опасный, рискованный ход. И все же в ночь на субботу он снова убивает! Почему? Может, потому, что Новосельский внезапно начинает представлять для него, убийцы, реальную угрозу? Но почему же от Новосельского не избавились раньше? Не знали о его существовании? Их пути не пересекались?

А теперь давай вспомним, что творится в этом городке, но не с этой Вальпургиевой ночи, которая наделала столько шума, а раньше. Итак, полтора года назад в ноябре пропадает некая Леля, точнее, Ольга Лупайло, сотрудница косметического салона из «Соснового бора», и труп ее, типичный «подснежник» с ножевым ранением, случайно находят только в апреле недалеко от... комплекса, в лесу у шоссе. В июне в Александровке отпрыски Мальцевой приканчивают свою родительницу. Причем старший сын Виктор с места убийства убегает, а при осмотре дома обнаруживается японский фотоаппарат с порнопленкой. На год все затихает. Потом вдруг в ночь на первое мая в Съянах пропадают трое. В июне убивают Клыкова, Железнову и Новосельского.

— И что ты хочешь всем этим перечислением сказать, Катя?

— А то, что вплоть до сегодняшнего дня у нас по-прежнему как не было, так и нет ни одной подходящей версии, способной как-то обобщить и объяснить эти загадки. Но это не значит, Никита, что у нас нет материала для построения такой версии. Материалов даже чересчур, — Катя снова кивнула на папку. — И если сесть и хорошенько поработать со всем этим, не отвлекаясь более на беготню по подземелью и охоту за привидением, то...

— Что ты насчет свидетелей сказала? Что работать не можем? Я, значит, не могу? — Колосов облокотился на стол. — Не выясняю всех вопросов до конца? А что делать, если они, эти ублюдки, вообще немые, как этот сдвинутый Маугли, или от показаний отказываются?!

— Как Баюнов? — Катя вдруг всплеснула руками. — Ах ты, надо же, совсем забыла! Крестный отец-то местный все сидит! Вы с Лизуновым, кажется, и про него забыли... Кстати, о Лизунове я спросить тебя, Никит, хотела... Что с ним такое творится? Странное?

— С ним? — Колосов вспомнил свой разговор с Лизуновым. Когда Катя ушла в семнадцатый кабинет, Лизунов ему признался, что... Он все порывался немедленно позвонить на мобильный Алине Гордеевой. Внести ясность в вопрос, разъедавший его душу, как язва, — куда она утром исчезла из палатки? И каким образом на месте убийства Новосельского оказался тот проклятый пузырек?!

Колосов еле-еле уговорил его не пороть горячку и не изображать из себя дурака. Спросил, как было дело. Лизунов ответил, что она (он по-прежнему называл Гордееву только так) была с ним в лагере всю ночь, а под утро ушла, когда он спал. Он ждал ее с половины пятого целый час, а затем... «Ну, не искать же мне ее было по палаткам, Никит! — сокрушался он. — Я подумал... Может, что-то не так, я обидел ее чем-то, боль причинил... Иногда с женщинами это случается, тут лучше потом позвонить, поговорить по-честному. Я оделся, вышел на шоссе. Тут и автобус подошел, первый, утренний. Когда я оттуда уходил, там в лагере все еще спали».

Но Кате Колосов пересказал то, что узнал от Лизунова, скупо. Без лирики и комментариев. Катя комментарии сделала сама:

— Но ведь Гордеева и Новосельский даже не были знакомы. Или же... Нет, все-таки зачем он тогда к ним в лагерь приезжал? В разговоре с тобой он просто все отрицал. Но мы же видели его машину там! Помнишь, как это было? Мы ехали, увидели этот «БМВ», пустой, на обочине. А через две минуты к лагерю подъехали, и там Гордеева на наших глазах прощалась с Ларисой Дмитриевной, провожала ее к машине. А Железнова тем временем со Шведом была, и они... Ну, ты помнишь, чем они были заняты. Значит, по логике вещей, никто из них с Новосельским общаться тогда не мог. И либо он был не в лагере, либо приходил к кому-то, кого мы не знаем. Может, к кому-то из девушек? Он ведь такой смазливый парень был, легко мог познакомиться.

— Или могло быть еще одно: он тайно следил за кем-то, — машинально сказал Никита, думая о чем-то своем. — Оставил машину неподалеку, а сам пешочком через рощу прогулялся.

— А для чего ему за кем-то следить? — усомнилась Катя, но тут же спохватилась: Новосельский был убит, и кто-то ради этого убийства, как она только что сама говорила, крупно рискнул.

— Ничего пока не остается, как ждать результатов экспертизы по снимку, — мрачно изрек Колосов. — Пока же, — он взглянул на часы — половина второго, — езжай, Кать, домой, к этой своей приятельнице на проспекте Космонавтов. — Он улыбнулся, словно вспоминая что-то. Приятное. — Будет что-то новое, я тебе позвоню. Эх, жалко, выходные накрылись.

Собравшись, Катя заперла кабинет. По пути заглянула к Лизунову — у него дверь была приоткрыта. Из радиоприемника журчали-скрипели новости — думские баталии, бюджет, повышение цен на бензин, финансовый прогноз. Лизунов сидел за столом. Один в табачном дыму. Лицо его было таким несчастным...

Катя пожалела его, что он так переживает. Вспомнила Гордееву, мысленно сравнила их. Да, эта женщина была старше Лизунова. Странная женщина. А Лизунов, несмотря на весь свой хмуро-бравый вид, внеочередные погоны, орден Мужества, медали, ранения и портрет генерала Ермолова над столом, был еще в таком возрасте («нежном возрасте», — подумала Катя печально), когда мужчины — вчерашние мальчишки — без памяти влюбляются в женщин старше себя. Женщин ярких, мудрых, знающих почти все о жизни и любви, эгоистичных, подчиняющих себе без остатка.

«Боже! — подумала Катя. — Как мы будем жить, когда нам стукнет тридцать пять лет?!»

И еще подумала: "А ведь он сейчас именно ее подозревает, оттого и терзается так. Но почему? Здесь же никакой логики. Зачем этой экстремалке убивать Новосельского или кого-то еще? Она же, как и мы с Никитой, — чужая в этом городе. Совсем чужая. Это только с Женей Железновой они были «свои».

Глава 33

БАШ НА БАШ, ИЛИ РАБОТА СО СВИДЕТЕЛЕМ

Расставшись с Катей, Колосов спустился в ИВС. Никакого плана у него не было. Что толку строить планы, когда не знаешь, что здесь еще случится через четверть часа?

Спросил дежурного, как дела у Мальцева. «Спит после дозы успокоительного». А у Баюнова-Полторанина? «Сидит в общей». Колосов подумал секунду и попросил привести арестованного в следственный кабинет. И Баюнова привели.

— А он себе телевизор требовал в камеру, — наябедничал формалист-дежурный. — Я Лизунову доложил. Как он. А то дай этим волю, так кинотеатр на дому потребуют. Прошлый-то раз, когда он у нас отбывал, двойку ему привезли и кассет прорву. Такие фильмы — закачаешься!

— А когда Баюнов у вас сидел? — спросил Никита. То, что подозреваемого уже задерживали, было для него абсолютной новостью.

— А полтора года назад, когда косметичку из «Бора» убили.

— Что же, он в убийстве подозревался?

— Вроде нет. Но тогда по всему району сразу спецмероприятия провели. Ну а его как сугубо криминализированную фигуру для профилактики к нам на трое суток. Потом отпустили.

"Ну Пылесос! — подумал Никита. — А тогда на поле говорил: «Я тебя не трогал».

Баюнов сидел на стуле и безучастно смотрел на дверь, на стены, на потолок — только не на стоящего перед ним начальника отдела убийств.

— Вы телевизор просили? — Никита уселся за стол. — Я скажу вашему адвокату, пусть привезут.

Баюнов посмотрел на него, что, наверное, означало: тебя я не прошу. Не лезь.

— А к убийствам вы, похоже, на самом деле не имеете никакого отношения, — разочарованно продолжил Колосов. — По крайней мере, к последнему и предпоследнему.

Баюнов хмыкнул, что явно означало: ну, дает.

— Не хотите спросить, кого убили? — поинтересовался Никита. — Девушку одну юную, милую — спасательницу — и паренька. Некий Антон Новосельский, в здешнем банке работал, машина еще у него была такая заметная. Не интересуют вас такие новости, нет? Разговаривать не желаете, Виктор Павлович? Наотрез отказываетесь общаться. А я вот, напротив, расположен посидеть тут с вами, поболтать.

Баюнов снова посмотрел на него, что, наверное, означало: валяй. Попробуй.

— А давайте с вами торговаться, как на рынке. — Никита облокотился о стол. — Баш на баш. Честно скажу: мне позарез нужно кое-что у вас выяснить. И вопросы мои не насчет происхождения оружия, а совсем на другую тему. А вам... Вам, Виктор Павлович, ведь тоже что-то нужно. Кроме телевизора... Так вот, обещаю, если согласитесь на разговор, в обмен на вопросы исполню любую вашу просьбу. Как Луноликая, привидение из каменоломен. Не слыхали про такую, нет? Вы же здешний.

— В детстве слыхал.

Это были первые слова Баюнова, сказанные им после ареста.

— Баш на баш, идет? — спросил Никита. — С условием, что я не буду спрашивать про оружие. По правде, — слукавил он, — оно меня сейчас меньше всего интересует.

— Телефон, — коротко бросил Баюнов. — Мне надо позвонить.

Никита достал мобильный, протянул. Это было грубейшее нарушение правил содержания под стражей. Ведь Баюнов мог позвонить куда и кому угодно, и звонок, пусть даже самый обычный, мог стать сигналом спрятать улики, убрать свидетеля, но...

Баюнов набрал номер. И внезапно Никита увидел, что он волнуется. Гудки, гудки и...

— Але, это кто? Папка, ты?!

Тишину нарушил громкий детский голос из телефона.

— Шура... Шурка, это я... это папка... Ты как? Как ты там?

Баюнов круто, грузно отвернулся к окну. А Колосов отошел к двери, облокотился о стену, закурил. Слушал эти хриплые, обрывистые бесконечные баюновские: «Ты как? Я ничего, нормально, ты как у меня? Ничего, все хорошо, сынок... Тоже очень, очень скучаю» — и чувствовал себя прескверно. Все эти сантименты, чтоб их, но...

Баюнов закончил разговор, положил мобильный на стол.

Полез в карман спортивных брюк за сигаретами.

— Ваш сын чем-то болен? — спросил Никита.

— Лейкемия. — Баюнов чиркнул спичкой. — Доктора ни черта не понимают... Ну, что нужно, спрашивайте.

И Колосов растерялся. Все произошло как-то по-чудному просто. Слишком быстро, что ли. Он готовился к сопротивлению, к неприязни, а тут... И сейчас он не знал, о чем ему спрашивать в первую очередь этого человека. Свидетеля.

— Здесь убийство было полтора года назад, парикмахерши из «Соснового бора». Ее парня подозревали, но тогда не доказали. И вас тогда задерживали... А потом появились сведения, — сказал он первое, что пришло ему в голову. — Сведения, что она — Лупайло ее фамилия — в прошлом находилась в близких отношениях, — он по ходу восстанавливал в памяти другие свидетельские показания, только что перечитанные вместе с Катей, — с неким Ледневым, начальником службы безопасности комплекса. Вы знали этого человека?

Баюнов посмотрел на него недоуменно. Было видно, ему непонятно, отчего речь вдруг зашла об этом? И он не чувствовал для себя сейчас никакой угрозы.

— Знал. Так себе был человечек, слаб в коленках, — сказал он. — С чужих рук ел.

— Он ведь умер, кажется, от инфаркта?

— Ну да, вроде... С лестницы загремел только сначала. — Баюнов внимательно смотрел на Колосова.

— А при каких обстоятельствах это произошло, вам известно?

— Под самый Новый год. Сам я не присутствовал при этом, рассказывали, — Баюнов мрачновато усмехнулся, — рассказывали — в «Бору» был праздничный банкет в ресторане. Ну, все хорошо поддали, естественно. Там лестница наверх, на смотровую площадку, есть. Говорят, Леднев спьяна один туда забрался, ну и упал. А сердце и лопнуло. Он незадолго до этого инфаркт перенес. Его жена обнаружила, мертвого уже.

— А с Олегом Островских у Леднева какие были отношения?

— Леднев на него работал.

— А конкретнее?

— Сначала душой и телом предан был, потом, говорят, огрызаться начал. С годами амбиции возросли, самому в боссы захотелось. Все на Георгича наседал, чтобы тот с ним по справедливости — мол, столько лет вместе, пора в большие люди выходить. Хотел стать коммерческим директором компании. Ко мне с этим являлся, чтобы я его поддержал.

— Вы настолько тесно общались с компанией?

— Не язвите, — Баюнов хмыкнул. — Вы человек чужой, а мы здесь живем. И будем жить. Мне тогда не до их дрязг было, сказал, чтобы сами разбирались. Олег что-то заупрямился, до обострения дошло. У Леднева от нервотрепки сердце прищемило. Ну и злость он затаил, конечно. И Островских к нему охладел. Поговаривали, что Ледневу уйти придется из компании. А тут он вдруг концы отдал. С лестницы расшибся.

— А эта Лупайло действительно была его любовницей?

Баюнов надменно посмотрел на него, что, наверное, означало: думай, что болтаешь! Мне, самому Баюнову-Полторанину, такие пошлые вопросы!

— Если Островских и Леднев в последнее время конфликтовали, то... то это, видимо, почти никак не отразилось на отношении Островских к его жене, то есть вдове. Так, что ли, получается? — спросил Никита. — Он вон на Ларисе Дмитриевне женился.

— Ну, Островских всю их семью давно и хорошо знал. Они почти свои были в его доме, когда Леднев был начальником службы безопасности. Когда Леднев роман закрутил с этой девчонкой-парикмахершей, Островских, поговаривали, начал сочувствовать Ларисе. Там ведь к разводу дело шло. А что он на ней потом женился... Что ж, она женщина видная, стильная, умная, сколько лет лямку в его бизнесе честно тянула. А потом... Он мне однажды сам признался: покорило его то, что она Ледневу была преданная жена. После инфаркта его выходила. У Островских самого с сердцем швах, на одних таблетках живет. А с Ларисой, с ее характером, с ее хваткой, он сейчас себя чувствует как за каменной стеной.

— А вы, Виктор Павлович, оказывается, очень неплохо осведомлены. Как это вы сказали: «Здесь мы живем»?.. А с дочкой Верой как у них, у Островских, у его новой жены, было?

Баюнов пожал плечами, что, наверное, означало: я-то откуда знаю? Такими пустяками не интересовался.

— Я с этими убийствами вашими вконец запутался, — сказал Колосов, поймав его взгляд. — Ни черта не ясно, кто, что, зачем. Действительно, свои люди... Версия у меня пока одна. Версия, что на данный отдельный момент вы, Виктор Павлович, к убийствам не причастны. А вот Клыков ваш, который, как вы сказали, с ваших рук ел, к чему-то причастен был. Так вот, если желаете, продолжаем обмен честный, баш на баш. Сейчас мой вопрос будет о Клыкове и о тайнике. Не об оружии, заметьте, а о месте, где прятали. Записей, как видите, никаких не веду, диктофона нет. Мне необходимо точно знать от вас одну вещь. Баш на баш.

Баюнов пожал плечами снова, усмехнулся.

«Сейчас скажет, чтобы я его выпустил под подписку о невыезде, — подумал Колосов. — И я сейчас скажу ему „да“ и солгу, потому что...»

— Свидание завтра дадите мне. Мать сына моего сюда привезет. Ко мне.

— Ваша... теща? — переспросил Никита, что вышло весьма глупо. — Ребенка в изолятор?

— Ничего. Он у меня... Он мной только и живет. Ничего.

— Хорошо, я скажу адвокату. Пусть приедут завтра. Утром. А у вас такая семья... надо же... Баюнов закурил новую сигарету и спросил:

— Правда, что дело кэгэбэшники берут?

— Правда.

— Что же, в Лефортово меня переведут?

— Это вряд ли.

— Что, не та птица?

— Видимо, для них не та. Хочу вам дать один совет... Даже если вы будете по-прежнему умалчивать о происхождении винтовок, они легко установят это по заводским номерам. Начнут искать с того конца и найдут. Там же оборонный завод, все зарежимлено. Все как на ладони, все свои, как и здесь у вас. При таком положении вам лучше было бы...

— Что вы хотели у меня спросить?

— Скажите, Клыков проверял тайник в пещере после того, как... Проверял потом?

Баюнов потер лицо рукой. Долго молчал. Потом кивнул: да.

— Когда? Какого числа, не помните?

— В ночь с тридцатого на первое мая. Никита замер.

— Он в Москву уехать сразу должен был, а туда заехать по дороге и мне позвонить, — продолжил Баюнов. — Но так и не позвонил. А утром явился ко мне сам. Сказал, что все нормально. А в Москву потому, мол, ночью не поехал, что устал.

— Какая у него машина?

— Самую неприметную в гараже взял. Пикап-"Жигули", синий. Специально, чтобы здесь иномаркой не светиться.

— Но он же нездешний. Как же он в одиночку без Быковского мог найти пещеру?

— Ее найти нетрудно, если место знать. А он знал. У него память молодая еще, непропитая, — Баюнов усмехнулся. — Ну, что еще?

— Не знаю, а... что-то еще было? Баюнов как-то странно глянул, хмыкнул.

— Когда у Островских дочка пропала, когда еще тут ваши только чухались, он как-то приехал ко мне в «Бор», без вызова. Что-то темнил. Спрашивал, нельзя ли узнать, кому принадлежат «Жигули» — «десятка», и номер назвал. Те самые, которые вы потом возле провала нашли. Ну, закончились вопросы?

— Нет еще, погодите, еще один... Вы его лучше меня знали, Клыкова этого. Какой он был по характеру человек?

Баюнов выпустил дым из ноздрей.

— Жадный, — бросил он, — сущий сквалыга.

В дверь, постучав, заглянул дежурный, вызвал Колосова к телефону. В кабинет зашли конвойные. Звонили из ЭКУ по поводу технического исследования фрагментов фотоснимка. Колосов достал блокнот.

— Видимо, перед нами обрывок цветной любительской фотографии. При печати использована бумага «Коника», — отчитывался эксперт. — На снимке различимы фрагменты обнаженных человеческих тел. Скорее всего запечатлена сцена интимного характера. Порносцена, яснее говоря, с участием не двух, а трех партнеров. Причем с достаточной долей вероятности можно сказать, что один из ее участников — малолетний ребенок.

Колосов вернулся в кабинет. Баюнов стоял, охраняемый конвоем, курил.

— Можно уводить задержанного? — спросил конвойный.

— Подождите, мы еще не закончили. Я вас приглашу. — Колосов выпроводил его и повернулся к Баюнову. — Скажите, в городе, в вашем городе были случаи, когда кто-то сбывал порноснимки с участием несовершеннолетних?

Баюнов пожал плечами.

— А в комплексе, в «Бору», среди клиентов? Там кто-нибудь предлагал приобрести такие снимки?

Баюнов смерил его взглядом.

— Там много чего есть, — сказал он уклончиво. — Георгич вон на торжествах по случаю открытия вещал: построили, мол, рай на земле. А в рай люди отдыхать приезжают, расслабляться на полную катушку. Кто как умеет и хочет.

— Там можно достать детское порно? — прямо спросил Колосов. — Да или нет?

— За деньги можно все. Ну, сейчас спросите, кто торгует. По глазам вижу. Этого не знаю, таким товаром не интересуюсь. Раньше было можно. А сейчас... сейчас нет. Лариса как на топ-менеджера пришла, гайки до отказа закрутила. Сейчас даже если у кого что-то подобное есть, туда с этим просто не суются.

Глава 34

КАРТА МЕСТНОСТИ

В субботу Катя Колосова так и не дождалась. Хотела вечером наведаться в отдел на разведку, но Варвара отговорила. Звонок в дверь красновской квартиры раздался в воскресенье в восемь утра. Катя только-только проснулась. С кухни грохотал телевизор. Катюшка Маленькая, по укоренившейся детсадовской привычке поднимавшаяся даже в выходной с петухами, смотрела мультсериал «Джимми-суперчервяк».

«Мультяшки, — подумала Катя в полудреме. — Чтоб вас... Чепуха... Черный, Черный Плащ...»

И тут кто-то зычно и настойчиво позвонил в дверь. Катюшка Маленькая стремглав помчалась открывать. Катя, опять же в полудреме, вспомнила, как Варвара говорила, что иногда по выходным Катюшку навещает отец. Когда трезвый. Господи, что за наказание с ними, отчего они все такие...

Голоса из прихожей. Катюшкин звонкий, удивленный, Варварин растерянный (она сама только что с постели) и мужской голос. Заглянула Варвара в халате и тапочках:

— Вставай, соня! Твой сыщик явился! Не терпится, наверное, после признаний у прокурора. Говорит, что срочное дело и что он не подозревал, как мы («Это мы-то с тобой», — фыркнула Краснова) поздно просыпаемся.

Из кухни доносился голос Колосова. Катя моментально спрыгнула с дивана и юркнула в душ. Пока она там плескалась, на кухне Катюшка Маленькая деловито обсуждала с Никитой, что же случится дальше, в следующей серии «Джимми-суперчервяка».

Черт его знает, что там еще произойдет!

Катя зашла на кухню. Не успела даже поздороваться и побороть неловкость (каково это, когда вас застают врасплох в пижаме, неумытой растрепой без косметики?!), как Колосов извлек из кармана замусоленный блокнот и атлас.

— Я допрашивал Баюнова, — заявил он.

— Всю ночь? — изумилась Катя, разглядывая его небритое лицо и припухшие глаза.

— Я его допрашивал, — он не снисходил до насмешек. — Кто-то вчера заикался, что мы со свидетелями не можем работать.

Тут Варвара гостеприимно засуетилась у плиты и холодильника. Завтракать, сначала завтракать! За завтраком — овсянкой, омлетом и чаем — узнали все новости.

— Баюнов действительно получит свидание с ребенком? — недоверчиво спросила Варвара. — У нас в ИВС?

— Уже. — Никита уплетал бутерброд с сыром так, словно не ел пять дней. — К половине восьмого сегодня пацан его приехал с бабкой и охранником. На джипе подрулили. — Никита грустно усмехнулся, словно вспоминая что-то. — Пока ваш прокурор-зануда дрыхнет. А мальчишка смышленый. Жаль только, с таких лет к тюрьме привыкает.

— Никогда бы не подумала, — сказала Варвара, — что у таких, как этот тип, бывают семьи. Причем такие преданные и дружные.

— Разные бывают семьи, — ответил Колосов. Странно, Катя впоследствии часто вспоминала эту его фразу...

Никита рассказал о выводах эксперта.

— Мы с Лизуновым сегодня им ту пленку перекинем, что у Мальцевой была изъята, — сказал он. — Пусть они сами проверят, сравнят. Догадки догадками, а тут подтверждение специалистов нужно. А то снова лопухнемся, как с той кровью из подземелья. Но, по крайней мере, сейчас можно воссоздать то, что именно могло произойти с Новосельским в ту ночь. После беседы со мной, а мы расстались где-то около полуночи, он еще с кем-то встречался — на шоссе у гольф-клуба. Или сам там назначил кому-то встречу между четырьмя и пятью утра, или кто-то назначил место и время ему. Новосельский привез с собой порноснимок, который, по нашим предположениям, может иметь отношение к пленке, изъятой у Мальцевой год назад. Новосельский был убит, и факты указывают на то, что его убийца пытался завладеть именно фотографией. И на что это похоже?

— На шантаж, — сказала Варвара. — Если я что-нибудь понимаю, все это пахнет шантажом. Новосельский пытался кого-то шантажировать этим снимком. Но как все это связано с другими убийствами? С исчезновением ребят?

— Вообще-то, девушки, я разбудил вас так рано в воскресенье для того, чтобы кое-что показать. — Колосов раскрыл атлас на своей любимой карте с отметками. — Катя тут как-то обмолвилась, что в материалах дела, возможно, уже есть та информация, которая нам необходима. Но мы этого не видим, не замечаем. Точнее, трудно было ее заметить без некоторых пояснений. Вот вчера после разговора с Баюновым я сидел, думал об этом и вот... Итак, что он мне сказал? Что Клыков в ночь с тридцатого на первое мая отправился на старых, неприметных «Жигулях» проверять тайник. Отправился вот сюда. И должен был после проверки тайника позвонить Баюнову, который ждал известий, но не позвонил и в Москву не уехал в ту ночь, как было условлено, а зачем-то остался в городе.

— И впоследствии справлялся о машине Славина, это я поняла, и что? — спросила Катя.

— Погоди, не торопись. Теперь вспомним мой разговор с Новосельским. — Никита смотрел на карту. — О многом он молчал, но кое-что интересное все же сказал. Я имею в виду сведения о Славине и девушках. По его мнению, в ту Вальпургиеву ночь они могли отправиться по инициативе Веры Островских именно в камеру Царицы. Это было у них что-то вроде игры. Так мы предполагали, и Новосельский это подтвердил. Если верить его словам, они могли приехать вот к этому входу в каменоломни, — он указал на одну из отметок. — В лесу недалеко от моста есть вход в старый тоннель, про который многие в городе знают.

— И это совсем близко от места, куда в ту же ночь приезжал и Клыков. — Варвара Краснова с любопытством изучала зеленые квадратики карты. — Вы, Никита, хотите сказать, что он мог видеть что-то в ту ночь?

— Что-то видеть... Давайте по порядку разбираться с этим. Он увидел ребят вблизи от тайника и убил их? Но вряд ли в таком случае он скрыл бы такое от своего босса Баюнова и вряд ли Баюнов рассказал бы мне тогда что-то о Клыкове. Он стал свидетелем убийства? Но Клыков, в городе чужой, впоследствии наводил справки не о людях, а о машине. Может быть, в ту ночь в этом месте между тайником, мостом возле Александровки и входом в тоннель он видел машину Славина, которая почему-то приковала к себе его внимание?

— Но машину Славина нашли возле Большого провала! А это же за три с половиной километра от моста, — воскликнула Варвара.

А Катя молчала. Ей показалось, что-то мелькнуло... Что-то...

— Да, машину Славина нашли у Большого провала, — сказал Никита. — А Клыков впоследствии наводил о ней справки и затем по прошествии месяца для чего-то отправился к этому же самому мосту, причем отменив давно условленную поездку в Москву с Быковским. А спустя несколько дней Женя Железнова получила удар ножом как раз накануне спуска спелеологов в тот самый тоннель. И все улики кричали, что кто-то пытался затащить ее в Большой провал, туда, где мы нашли машину, как можно дальше от места, которое спелеологи должны были обследовать. — Он оторвался от карты и взглянул на Катю, словно спрашивая ее о чем-то.

— Но ведь вы... вы были там, в этом тоннеле и в камере Царицы, — сказала она. — И не нашли ничего, что...

— Там было не продохнуть от дыма, а потом мы занялись погоней за этим чокнутым Мальцевым, — ответил Никита и повторил:

— Там все так сильно было задымлено, но все равно в какой-то момент мне показалось... Эх, зря мы с Лизуновым затеяли эту ерунду с дымовухой. Хотя без нее этого придурка ни за что бы нам не поймать. А у меня такое чувство в какой-то момент там было... Одним словом, тогда мы на Мальцева отвлеклись. А сейчас... сейчас мне кажется... Ты права была, Катя: мы отвлеклись. Или нас кто-то намеренно отвлекает.

Катя разглядывала карту. Кроме хитрых топографических обозначений, она не могла из нее извлечь ничего путного. И как это Никита в ней что-то понимает?

— Завтра, — Колосов закрыл атлас, — завтра понедельник. Завтра с утра попробуем детально обследовать этот тоннель. Я сейчас еду к Гордеевой, попрошу их со Шведовым помочь.

— А если они... — Краснова переглянулась с Катей. — Может, их не стоит пока посвящать?

— Без них мы не справимся. Пока прокуратура на меня телегу в главк послать не успела, пока мы тут ситуацию с Лизуновым контролируем без разных там кураторов-проверяющих, надо попытаться. Ничего, успеем, подготовимся, лишь бы дождь снова не начался. Да и с Пылесоса любовная дурь к этому времени соскочит.

— С кого? — спросила Варвара. — С Лизунова7

— Если действительно имеется хоть какой-то ответ на наши вопросы, кроется он здесь, — Колосов положил руку на атлас, точно клялся на нем. — А до тех пор пока мы не узнаем, что произошло здесь в эту ведьмину ночь на первое мая, мы не свяжем в этом проклятом деле ни одного узла.

Глава 35

ЦАРСТВО ЛУНОЛИКОЙ

На следующее утро Катя явилась в половине восьмого в Спас-Испольский отдел в тревожном ожидании. Несмотря на ранний час, весь местный криминальный отдел во главе с Лизуновым уже был на местах. Во дворе пыхтел «уазик», нагруженный весьма странными для милиции вещами: лопатами, ведрами, мотками веревок, телогрейками и касками, явно позаимствованными в соседнем СМУ.

В восемь тронулись в лагерь спелеологов, где их уже ждали спасатели. Катя твердо решила про себя: костьми ляжет, а пойдет вместе с ними туда, вниз, в камеру Царицы, в этот тоннель Однако, несмотря на отчаянную решимость быть в гуще событий, на душе скребли кошки. Если девушки и Славин действительно спустились туда, как предполагает Никита, и там погибли, то... Получается — они были кем-то там убиты или просто не сумели сами найти дорогу назад, то есть это действительно гиблое место Царство Луноликой... По спине прошел легкий холодок.

В привидения Катя не верила совершенно. Вон про Мальцева беглого бог знает что думали, а оказался он никаким не ужасом Съян, а просто местным дурачком, бродягой. «Матереубийцей, — подсказал внутри Кати противный зловещий голос. — Где такому водиться, как не в гиблом месте? И вы пойдете, там пропадете. Пропадете в царстве Луноликой...»

В привидения Катя не верила — факт. Но тревога ее все усиливалась и усиливалась по мере того, как они приближались к лагерю.

В машине — «Волге» с мигалкой, — куда Катя села вместе с Лизуновым и Колосовым, вообще витало странное какое-то настроение. Странное для операции, на которую ехали.

Лизунов был угрюм и нем как могила. «Волгу» свою он вел просто по-хулигански, невзирая ни на какие дорожные знаки и правила, и все увеличивал и увеличивал скорость, благо их с визгом и трелями сопровождали патрульные машины ГИБДД Колосов на все эти художества ему ни слова не сказал. А Катя только хотела возмутиться — он что, угробить их всех хочет?! — как вдруг увидела в зеркальце лицо Лизунова. Казалось, он хотел что-то ей сказать. Важное. И она не ошиблась.

Правда, это произошло, когда они въехали в лагерь, остановившись под знаменитым дубом, где их уже поджидал Швед.

— Подожди, Никита, — сказал Лизунов, когда Колосов уже взялся за ручку дверцы. — Сначала... Я вот что хочу сказать. Сначала я знать хочу... я до тех пор ее туда не допущу, пока она не скажет всю правду.

«Гордееву, — догадалась Катя. — Но что за тон! А еще, наверное, воображает сейчас, что любит ее, несмотря ни на что, все еще любит! Ну, мужики!»

— Так пойди и спроси, — сказал Никита.

— Не могу. Я не могу, понимаешь? — Лизунов наклонил голову, словно собираясь бодаться. — Катя, пожалуйста, я вас прошу. Пойдите, поговорите с ней вы.

— Ну пойди, пойди, спроси, — заспешил Колосов, вылезая из «Волги». — Не видишь, его заклинило?! Нам только этой антимонии сейчас не хватало тут! Мне Гордеева там внизу позарез нужна.

— Хорошо, — покорно согласилась Катя, а сама подумала: про что спрашивать? Только ли про одну «вербену»?

Лагерь спелеологов лихорадочно готовился к штурму маршрута. Погода была ясная, дожди прекратились. И грунт вроде тоже подсох, по крайней мере наверху, у входов в катакомбы. Спасательницы проверяли снаряжение. Правда, многие недоумевали: отчего вдруг такая дикая спешка и почему в лагерь опять пригнали такое количество милиции?

Под дубом Швед («Что твой вождь краснокожих», — подумала Катя) разговаривал с Колосовым. Он хотел, чтобы в спуске участвовали только его люди двумя группами — одна бы спустилась в тоннель, другая страховала наверху. Колосов возразил: спасательницы — кроме Гордеевой — ему там, внизу, не нужны. Пусть страхуют наверху, вместе с милиционерами. А вниз пойдут — он, Лизунов, Гордеева, Швед и...

Он покосился в сторону Кати. Она направлялась к палатке Гордеевой и уже тащила каску, позаимствованную у спасательниц, и тяжелую спортивную сумку — дар Варвары Красновой, из которой высовывались безразмерные рыбацкие сапоги до колен, оставшиеся Варваре в наследство от бывшего мужа.

Гордееву Катя нашла в палатке — она сидела на спальном мешке, скрестив ноги по-турецки. Перед ней был ноутбук, и она на нем сосредоточенно работала. Или делала вид, услышав голос Лизунова — тот расставлял людей.

Катя оставила свое богатство перед входом в палатку, откинула полог, поздоровалась.

— Проходите, садитесь, Катя, рада вас видеть. А что вдруг такой аврал? — спросила Гордеева, закуривая. — Что, какие-то новости?

— Алина Борисовна, вы идете с нами в Съяны? — вопросом на вопрос ответила Катя.

— С вами? И вы, что же, тоже, дорогуша, туда собираетесь?

Катя села на мешок напротив Гордеевой и тоже по-турецки подогнула ноги.

— Да, собираюсь. Я же репортаж об этом деле веду. Но сначала у меня к вам разговор есть. Аркадий просил меня побеседовать с вами. Перед тем как мы все вместе — вы, я, Никита, он и Швед — спустимся в это гиблое место, он хочет от вас кое-что узнать.

— Через вас как через посыльного? — Гордеева отвернулась к компьютеру. — И что же он хочет узнать?

— Вы когда-нибудь видели, разговаривали, встречались с Антоном Новосельским?

— А КТО ЭТО?

— Не встречались, так... А позапрошлой ночью были здесь, в лагере?

— А он вас разве об этом не проинформировал? — спросила Гордеева с непередаваемой интонацией, где трудно сказать, чего было больше — сарказма, горечи, яда, печали или раненого женского самолюбия. — Неужели умолчал?

— Он... Лизунов хочет знать, куда вы делись утром из палатки? Где были с четырех до пяти утра?

Кате показалось по ее глазам — она вот-вот пошлет ее куда подальше (что, в принципе, и следовало ожидать), однако...

— Послушайте, ну послушайте, Катя. — Гордеева смотрела на нее сквозь сигаретный дым. И Кате отчего-то стало неловко — ей вспомнилось, что так, почти так Гордеева некогда смотрела на Женю Железнову. — Послушайте, что я вам сейчас скажу. Эти ваши дурацкие, наглые, нелепые вопросы... Вы хоть понимаете, что сейчас выглядите круглой идиоткой? Не понимаете? Давайте начистоту, иначе вообще прекратим этот разговор.

— Хорошо, начистоту, Алина Борисовна.

— Тогда объясните мне толком, что стряслось? Почему об этом меня спрашиваете вы? Почему... почему он сам не пришел?

Катя секунду колебалась. В душе она была против того, чтобы рассказывать Гордеевой об улике, которая поразила Лизунова как гром среди ясного неба. По логике вещей, ради интересов дела пока с афишированием этой любопытной улики следовало повременить. Но они же сами ее послали к Гордеевой! Сами сказали — спроси ее! И Катя начала злиться. «Пусть бы шел сам и разбирался, — думала она. — А то, как что, все из себя великих сыщиков корчат, слова путного от них никогда не добьешься, секретность все соблюдают. А когда у них все прахом идет, сразу про секретность забывают и заставляют тебя одну всю эту кашу расхлебывать!»

— Антон Новосельский, о котором я спрашивала, утром в субботу между четырьмя и пятью часами был убит в своей машине у гольф-клуба, — произнесла Катя, медленно подбирая слова.

— О новом убийстве мы все здесь уже слышали.

— А что же тогда прикидываетесь, что не знаете, кто это? — Катя повысила голос. — Он же в «Пчеле» тогда был, и они с Колосовым там едва не подрались на ваших глазах. А на месте его убийства вещичку одну нашли вашу, Алина Борисовна, по наследству к вам перешедшую от Жени Железновой.

— Какую вещичку? — Гордеева напряженно смотрела на Катю. — Что вы еще городите?!

— Вот такую вещичку, — Катя по-хозяйски потянулась к изголовью спального мешка и извлекла ящичек с ароматерапией. — Тут «вербены» не хватает, можете сами убедиться. Этот пузырек и нашли на месте убийства.

Гордеева быстро раскрыла ящичек.

— Точно, нет «вербены», — она посмотрела на Катю. — Вы... серьезно?

— Лизунов этот пузырек при осмотре сам нашел возле машины Новосельского.

Щеки Гордеевой покрылись румянцем. Она вставила в рот новую сигарету. Чиркнула спичкой, прикуривая. Спичка сломалась.

— Трус, — сказала она. — Трус, трус... Щенок. Сопляк. Сам, значит, спросить не мог, вас подослал...

— Он не трус. Он переживает, — сказала Катя. — Хотя, если честно, я с вами согласна: есть случаи, когда они... они просто обязаны вести себя по-мужски. А не по-страусиному. Но это... в общем, что об этом говорить? Я вас сама спрашиваю: как эта ваша вещь могла очутиться на месте убийства?

Гордеева прикурила.

— Я не знаю, — сказала она. — Я к ящику не прикасалась со времени ее смерти... Со смерти Жени. Или нет... Вы же ему сейчас все перескажете, посыльный, — она усмехнулась. — А он меня снова за руку поймает. Один пузырек отсюда я использовала. Тогда, ночью. «Иланг-иланг».

Катя помолчала, потом кивнула. Ясно. Объяснять, для чего «иланг», не надо. Сама в китайском магазине как-то для «драгоценного В.А.» приобрести хотела, соблазнившись словечком на этикетке «афродизиак».

— Кто-то мог взять «вербену»? — спросила она после паузы. — Кто заходил к вам в палатку?

— Да все, все мои. — Гордеева смотрела на Катю. — Вы же видите, как мы тут живем. И он, он же сам тут был. Спал со мной!

«Этого еще не хватало, — испугалась Катя. — Она сейчас возьмет и заявит, что пузырек мог взять сам Лизунов и подбросить на место убийства. И мы вконец тут запутаемся. А если еще и проверяющий по кляузе из прокуратуры нагрянет, то...»

— Куда вы делись утром, Алина? — спросила она. — Ну, что у вас с ним произошло — Вы поругались?

— Мы не ругались, — Гордеева криво усмехнулась. — Не до слов вообще как-то было нам... А ушла я, потому что ушла. Чтоб хозяином себя не чувствовал, не торжествовал. Ненавижу это. Ненавижу это в них — как они утром от тебя начинают собираться, как шарят, ищут свои носки, ботинки, насвистывают что-то фальшиво с чувством выполненного... И при этом вид еще делают, что ты им чем-то обязана, что ты что-то ненужное уже, что-то использованное, бросовый товар...

Катя молчала. А что было говорить, когда, по меткому выражению «драгоценного В.А.», здесь все так было в корне запущено?

— Где же вы были, Алина? — спросила она тихо — Извините, что так наглею, но речь-то у нас идет о серьезных вещах. Об убийстве.

— Меня что, уже подозревают?

— Где вы были утром?

— Пошла к реке. Купалась.

— Одна?

— Одна. Дождь шел. А вода как парное молоко, не успела остыть. — Гордеева отключила компьютер.

— А вы... водите машину? — вдруг спросила Катя.

Гордеева обернулась удивленно, словно спрашивая: а это-то тут при чем?

— Да, с девятнадцати лет. Меня отец сам учил. У нас «Волга» была. А сейчас у меня в Питере дома «Жигули» — «девятка». А... а почему вы об этом спрашиваете, Катя?

— Так. — Катя смотрела на Гордееву. — Пришло вдруг в голову, вспомнила о вашем лагерном мотоцикле... Значит, Антона Новосельского вы не знали?

— Господи, я его увидела тогда в «Пчеле» в первый раз в жизни! Действительно, этот ваш Колосов с ним немного повздорил. Я обратила внимание, что это очень, очень красивый парень. Такие лица в жизни редки. Прежде только на фамильных портретах встречались, а сейчас только в телевизоре.

— Он к вам сюда приезжал. — Катя выложила последний свой пиковый туз. — Мы с Колосовым его машину — приметный такой серебристый «БМВ» — видели на шоссе, когда к вам явились с картой.

— Новосельского здесь не было. Я бы сразу его запомнила, как запомнила в «Пчеле».

— Мы видели его машину у лагеря за несколько часов до убийства Жени, — повторила Катя.

Полог палатки откинулся, и заглянул Колосов.

— У нас все готово — Он посмотрел на них с любопытством, видимо пытаясь без слов оценить результаты беседы. — Алина Борисовна, едем к мосту?

— Да, едем, сейчас я оденусь. — Гордеева поднялась.

— И я оденусь, — заявила Катя. — А разговор наш, Алина Борисовна, продолжим после.

Увы, семимильные бахилы Варвариного мужа так и не пригодились. Колосов тишком посоветовал «не смешить людей с этим кошмаром». Катя получила oт спасательниц брезентовый комбинезон, два жестких кожаных пояса с какими-то крючками, тяжелые армейские ботинки на толстой подошве. Ее, как паутиной, опутали веревками. И строго-настрого приказали держаться в связке со Шведом, не отходить от него ни на шаг.

В нагрудные карманы комбинезона Катя распи хала НЗ: свечи, спички, часики, шерстяные перчатки и запасные батареи для фонарика. Фонари, кстати, были свои, отделовские: Лизунов обездолил весь экспертно-криминалистический отдел. Эксперты тоже приехали, но им пока было приказано находиться в лагере. И ждать.

Чего?

У Кати было неспокойно на душе. Кроме любопытства и смутной тревоги, терзал инстинкт самосохранения: «Куда я лезу? куда суюсь? Неужели это все не во сне, а на самом деле? Ведь это непостижимо, чтобы я по собственной глупости спустилась туда вниз, в эту темную жуть?»

Из лагеря на трех машинах добрались до моста у Александровки. Тут уже весь проселок был оккупирован ГИБДД. Окрестный транспорт гнали в объезд.

Группы спустились к ручью под мост. Швед шел первым, показывал дорогу Катя, пришпиленная к нему «связкой», шла второй. Зорко, любопытно смотрела по сторонам. И совершенно не глядела под ноги — то и дело спотыкалась.

Швед углубился в заросли на той стороне ручья. Колосов, шедший за Катей, оглянулся: позади них был мост. Отсюда снизу виден был и участок дороги. Чуть левее за дорогой был холм, в склоне которого была пещера, где нашли тайник Клыкова.

— Вон вход. — Швед указал на зияющую в глинистом склоне пещеру, куда можно было свободно зайти, даже не сгибаясь, человеку среднего роста. Лаз был широкий, но его скрывал буйно разросшийся кустарник. — Значит, мы спускаемся, вы страхуете, — сказал он сопровождавшим их спасательницам.

Катя с опаской заглянула внутрь — сумрак, сырость. Но это было все же получше той дыры в земле, где нашли остатки рубашки Мальцева. Там все действительно напоминало могилу, а здесь...

Она заметила у самого входа ржавую консервную банку и осколки пивной бутылки. И до них это место, оказывается, посещалось людьми.

— Прошлогодние. — Лизунов нагнулся и потрогал мусор.

Алина Гордеева прошла мимо него внутрь пещеры. На Лизунова она ни здесь, ни в машине, ни по дороге через ручей ни разу не взглянула и не сказала ему ни единого слова. Лизунов тоже похоронно молчал. Но на Гордееву смотрел.

«Зря, зря таращишься», — подумала Катя. Но скоро ей стало не до наблюдений за этой парой. Швед кивнул, и они вошли в горизонтальную штольню. И у Кати сразу же тревожно сжалось сердце.

Ход был довольно широким. Колосов не успел еще забыть те щели, в которые они протискивались в поисках Мальцева. Здесь же можно было идти распрямившись и даже не друг за другом, а по два, три человека рядом.

Но первое впечатление Кати от Съян было совсем иным. Потолок, низкие своды, влажные глинистые стены. Вся эта сырая известняковая громада словно давила на нее. На какой-то момент Катя даже готова была попроситься назад (пусть думают о ней что хотят!), пока еще виден выход, видны ветки орешника, освещенные солнцем.

Швед взял у нее фонарь, проверил батарейки, зажег.

— Смотри под ноги, — скомандовал сердито, точно она была его рабыней на цепи. — Не урони фонарь в лужу.

И они пошли. Ход вел под легким уклоном вниз. И по мере их продвижения вглубь этот уклон становился все круче. Правда, здесь пока еще не было боковых ответвлений от главного тоннеля.

— Где мы сейчас примерно, если поверху ориентироваться? — спросил Лизунов.

— Где-то возле шоссе. То есть под ним. А дальше пойдем, над нами будет поле гольф-клуба. — Швед сверился с ручным компасом. — Только там нигде наверх выходов нет.

Колосов светил фонарем на стены и потолок, вспоминая, что здесь они проходили, когда выволакивали наружу беснующегося скрученного Мальцева Катя остановилась, осматривая известняковые стены. Швед натянул веревку:

— Ну, что застыла?

— Послушай, Павел. — Катя теребила узел на поясе. — Ну, что меня на самом деле посадили на этот поводок? И тебе я так только мешаю. Отвяжи меня. Обещаю, я никуда не потеряюсь.

— Выключи фонарь, — сказал Швед. Протянул руку, выключил Катин фонарь, а затем погасил свой.

Тьма. Черная, непроницаемая. Кате показалось, что ей на голову кто-то накинул ватное одеяло. Сто тысяч одеял.

Перед тем как погас свет, она ясно видела, куда идти, помнила, где выход. А в этой кромешной темноте сразу все смешалось — зад, перед, право, лево. Катя повернулась. И не увидела ничего. Глаза заломило от темноты.

— Швед, ты где? — крикнула она испуганно.

— Здесь, в трех шагах от тебя, — он дернул веревку. — Ну, теперь поняла, зачем эта штука?

— П-поняла, — сказала Катя. — Я не могу фонарь включить, кнопку не найду.

Швед включил свой фонарь. И Катя включила свой.

— Где вы там застряли? — послышался голос Гордеевой, их все давно обогнали. — Давайте скорее!

Швед двинулся вперед, Катя теперь шла за ним как приклеенная.

Тоннель привел в небольшой низкий грот, откуда в глубь породы уводили уже сразу несколько извилистых ходов. Никита шел, внимательно осматриваясь по сторонам. Желтое пятно света от его армейского фонаря скользило по стенам. Швед повел их по самому широкому ходу — продолжению штольни. Катя поравнялась с Гордеевой, и та через несколько шагов молча указала ей наверх — на потолке в известняке был выбит крест.

— В прошлый раз мы в эту пещерку, где тоннель разветвляется, попали по боковому ходу, — шепнула она Кате. — А потом двинулись вон туда.

— Там впереди камера Царицы? — тоже шепотом спросила Катя. Странно, но тишина Съян действовала на нее угнетающе. Здесь совсем не хотелось говорить в полный голос. Катя заметила, что все ее спутники разговаривают очень мало и тоже отчего-то полушепотом.

Гордеева кивнула. Кресты были уже не только на потолке, они покрывали и стены на высоте человеческого роста. Катя дотронулась до одного — холодный, липкий известняк. Ей вдруг вспомнился тот сон... Причудливая галлюцинация, которая, конечно, была следствием жара. Она осматривалась — такое чувство, что она уже видела это: эти низкие тяжелые своды, темные стены, мрак, едва-едва уступающий свету их фонарей. Позади штольня тонула в темноте.

Ничего не было видно. Кате вновь стало тревожно, и вдруг...

Резкий визг, точно скрежет. — что-то метнулось к потолку — темное пятно в круге света. Тень.

Катя дико отшатнулась, едва не сбив Шведа. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди!

— Да это же мышь. Летучая мышь, что, не видела никогда? — хмыкнул Швед. — Ее свет потревожил.

Катя молча отстранилась Летучая мышь, ладно... Собака летучая! Так людей пугать!

Подошел Никита.

— Ну как? — спросил он. — Все нормально? Швед молча двинулся вперед, и Катя пошла за ним. Шли около четверти часа по тоннелю и внезапно попали на мокрый участок — впереди разлилась не лужа, а целое море. Швед отважно шагнул, точнее, ухнул в нее. И вода сразу дошла ему до колен. Он злобно чертыхался: дожди, залило все!

Вброд переходили очень осторожно, помогая друг другу. Дно было вязким, под ногами хлюпало, чавкало. Катя уже по сторонам не глядела, только под ноги — тут и утонуть недолго. Каска сползла на лоб. Она поправила ее мокрой рукой. Ну и видок, наверное, сейчас у нее.

Наконец выбрались на сухое место. Никита и Лизунов о чем-то тихо говорили, шарили фонарями по стенам.

«Что он хочет здесь найти? — подумала Катя. — Пропавших? Но... но это же невозможно. Столько ходов...»

— Здесь никого нет, — сказал Никита. — Я хочу, чтобы мы вернулись.

— На выход? — В голосе Гордеевой слышались досада и недоумение. — Давайте хотя бы до грота Луноликой дойдем, что же назад с половины маршрута возвращаться?

Никита посветил фонарем вперед — далее тоннель снова не разветвлялся.

— Когда в тот раз мы почувствовали запах дыма, где мы находились, не помнишь? — спросил он Шведа.

— Мы возвращались из камеры, были недалеко от пещеры, где штольня разделяется на отдельные ходы, — ответил тот. — Там тот полоумный начал в нас камнями швыряться.

— И там было все сильно задымлено. — Никита переглянулся с Лизуновым. — Нет, все же надо вернуться.

Они повернули назад. Снова перебирались вброд через лужу. А потом шли, шли, шли... Катя начала уставать. Месить скользкую глину занятие не из легких.

В той, первой пещере Колосов начал поочередно заглядывать во все боковые проходы, высвечивая фонарем как можно дальше. Гордеева, явно недовольная возвращением — столь быстрым и неожиданным, села у стены на корточки. Отдыхала.

— Курить хочется, сил нет, — призналась она Кате.

Колосов углубился в один из ходов и внезапно позвал Шведа. Потом туда к ним протиснулся и Лизунов.

— Ничего не чувствуете? — донеслось до Кати глухо, как из-под земли.

— Тут впереди осыпь, осторожнее! — предупредил Швед. — Грунт сильно размыло.

Катя отлепилась от стены и пошла к ним, светя фонарем. Что там еще такое? Узкий известняковый коридор напоминал пенал. Впереди их голоса, и вдруг...

Она остановилась. Что-то не так. Что-то не так... здесь. Воздух был каким-то тяжелым, спертым. Катя почувствовала подкатывающую к горлу тошноту. Сладковатый отвратительный запах...

Громкие голоса впереди, и... внезапно какой-то глухой шелестящий шум и сильный всплеск воды. Тревожный крик Колосова. Катя ринулась вперед.

Ход-пенал завернул, и она налетела на Шведа Он преградил ей путь. И вовремя!

В свете фонаря она увидела впереди в глиняном полу что-то вроде глубокой ямы. Швед потом сказал им, что это результат деятельности подземных вод — промоина-колодец. Туда, к этой промоине, сейчас мягко сползал толстый пласт глины, на котором лежал Никита. А внизу, в колодце, по плечи в воде барахтался провалившийся туда Лизунов.

— Давай сюда веревку, — быстро скомандовал Швед и сдернул с пояса Кати запасную веревку — репшнур.

Колосов тем временем очень осторожно подполз к яме и протянул Лизунову руку. Тог ухватился Катя чувствовала: этот запах, этот тошнотворный запах., тлена стал здесь, возле колодца, еще сильнее.

— Ничего, тут вроде что-то есть, — хрипло сказал Лизунов — У меня ноги во что-то упираются.

Катю отстранила Гордеева, она догнала их, услышав крики. Передала Шведу свою страховочную веревку. Обе веревки бросили одновременно Колосову и Лизунову.

— Никита, выбирайтесь, освободите нам подход, — приказала Гордеева. — Выбирайтесь на твердое место. Только осторожно. А его отпустите, он держится за веревку, ничего.

Никита отпустил руку Лизунова, тот вцепился в свою веревку. А Колосов по своей начал карабкаться вверх. Пласт глины тихо, но неуклонно продолжал сползать.

«А вдруг он сейчас обрушится ему на голову и засыплет?» — испугалась Катя. Гордеева сунула ей свободный конец веревки: тяни сильнее!

Пока Швед страховал Колосова, они с великими усилиями вытащили из воды Лизунова. Тот теперь лежал у кромки ямы, тяжело дыша. Никита наконец тоже дополз до твердого грунта и поднялся на ноги.

— Сейчас мы и тебя поднимем, потерпи, — крикнула Катя Лизунову.

Гордеева снова потянула за веревку и...

— Смотрите, что это?! — не своим голосом вдруг закричал Швед, указывая на колодец.

Катя посветила туда фонарем, только у нее сейчас оказались свободными руки.

Вода в колодце сильно пузырилась. Вдруг раздался гулкий чмокающий болотный звук, и что-то показалось на поверхности среди пузырей. Всплыло со дна.

Гордеева придушенно вскрикнула от ужаса. В пятне желтого света над черной водой виднелась голова человека — мертвая, раздутая, обезображенная разложением. В воде колыхались пряди длинных светлых волос, облепившие череп.

Глава 36

«ТВИН ПИКС»

Тела извлекали из каменоломен весь остаток дня. Катя при этом не присутствовала. Они с Алиной Гордеевой поднялись наверх. Прибыла бригада экспертов, водолазы из отряда милиции на водном транспорте. Местность у моста и под мостом была по-прежнему оцеплена двойным кордоном. В штольню, как паутина, тянулись веревки и тросы. Подогнали компрессор и помпу откачивать воду. Было очень много милиции. А спасательниц как-то оттеснили на задний план. Внизу, в тоннеле, со следственно-оперативной группой из отряда Гордеевой остался только Швед.

Когда, наконец, после многочасовых трудов три трупа были подняты на поверхность и упакованы в черные мешки, наступил краткий отдых. Милиция покинула Съяны. Последним из штольни вышел Швед. Белый как мертвец.

Сама Катя на трупы полуторамесячной давности смотреть не решилась. И расспрашивать Никиту, как их там извлекали, тоже не стала. Колосов вскоре сам подошел к ней вместе с Лизуновым. Тот уже успел переодеться в сухое, но его до сих пор трясло при воспоминании о том, что именно он чувствовал под собой, когда провалился в промоину.

— Это они, — сказал он Кате и Гордеевой. — Убиты. Все трое. У всех огнестрельные пулевые ранения. — Он помолчал, смотря на Гордееву (та опустила глаза), а потом добавил:

— Значит, это все-таки был Клыков... Только у него могло быть оружие. А потом кто-то прикончил и его.

Никита курил, никак не подтверждая и не опровергая это предположение. Трупы повезли в. морг, где уже ждала бригада судебных медиков и экспертов-баллистов. Для последних, правда, работа осложнялась — гильз, как ни искали, в подземных коридорах так и не нашли. Возможно, их смыло водой или накрыло оползнем.

Но сейчас, сейчас, стоя у входа в пещеру, куря сигарету — первую за эти сумасшедшие сутки, вдыхая наконец-то чистый вечерний воздух, не загаженный сыростью и тленом, наблюдая, как солнце садится в пелену густых фиолетовых облаков за мостом, дорогой, полем и лесом, Никита ни о каких экспертизах еще не помышлял.

«Мы их нашли, — одна только эта мысль как пароль билась в мозгу. — Мы их все-таки нашли. Кто скажет об этом ее отцу?»

В отдел вернулись в десять вечера. Предварительно завезли Гордееву, и Шведа, и остальных спасательниц в лагерь. В отделе никто не расходился по домам.

Варвара Краснова ждала Катю. Когда та, едва живая от усталости, ввалилась в семнадцатый кабинет, Варвара ни о чем ее расспрашивать не стала. Включила электрический чайник, достала сахар, печенье и принесенные из дома блинчики с повидлом. Но Катя не могла есть. Только выпила чай. Ей нестерпимо хотелось прополоскать рот и почистить зубы. Казалось, тот запах, тот липкий жуткий запах преследует ее даже здесь.

Вот как, оказывается, пахнут логова привидений... Которых никто никогда не видел наяву, но которые все равно там, внизу, под землей, под городом, под полем для гольфа, только и ждут своего часа.

Там, внизу...

Потом Лизунов дал им машину, чтобы они отправлялись домой и хоть немного поспали. Когда они открывали дверь квартиры, настойчиво и длинно звонил телефон. Варя кивнула, и Катя сама взяла трубку.

— Да, я слушаю.

Крохотная пауза, а затем голос Кравченко произнес:

— Здравствуй.

— Здравствуй, — ответила Катя и спиной сползла по стене вниз. Села на пол, вытянув ноги в спасательских тяжеленных ботинках, облепленных грязью. Стоять уже не было сил.

«Драгоценный В.А., муж... И ведь что-то надо говорить, объяснять. Они там с Мещерским отдыхают, бьют баклуши. А я здесь в этом... этом дерьме, — у Кати перехватило горло. — И надо еще что-то сейчас объяснять и выслушивать упреки!»

— Я с Варей говорил сегодня, — сказал Кравченко — Все знаю от нее. Ну ты как? В норме?

Катя взглянула на подругу. Та удалилась на кухню.

— У тебя карточка сейчас закончится? — спросила Катя. — Из отеля звонишь?

— Из отеля. У меня карточка на сто минут. Будем говорить сто.

— Я не могу, я усну. Когда ты приедешь?!

— Через три дня.

— Господи, Вадька... я не доживу...

Утром в их семнадцатый кабинет зашел Никита. Сам, лично. Положил на стол перед Катей объемное заключение экспертизы: медики и баллисты трудились не покладая рук.

Катя впилась глазами в машинописный текст: давность смерти около полутора месяцев, причины смерти — пулевые ранения. У Веры Островских в голову. в затылочную область и в спину, у Маши Коровиной тоже в затылочную область и спину. У Славина — в грудь в область сердца и в правую половину брюшины. Выстрелы производились с близкого расстояния, примерно с пяти-семи метров...

— Кто-то стрелял по ним сзади. По девушкам, — Краснова с напряженным вниманием читала заключение, склонившись над Катей. — Славин обернулся на выстрелы и получил пули в грудь. Возможно, только он один из них видел перед смертью своего убийцу.

Катя посмотрела на Колосова.

— Все же Клыков? — спросила она. — Вы допросили Баюнова?

— Читай дальше, — тихо, но настойчиво приказал Никита, — читай.

Катя перевернула страницу. Выводы баллистической экспертизы извлеченных из тел пуль: использовался пистолет системы «Макаров». Все шесть пуль, выпушенные из этого оружия, имеют ярко выраженные характерные индивидуальные особенности, а именно... Следовал нескончаемый перечень особенностей, исследовавшихся баллистами. Данные установленных особенностей позволяют идентифицировать оружие, из которого производились все шесть выстрелов. Пули выпущены из пистолета «Макаров» №... 1992 года выпуска. Пистолет зарегистрирован, отстрелян и поставлен на картотечный учет в Спас-Испольском ОВД. Лицензионно-разрешительным отделом выдан регистрационный номер и лицензия владельцу — ЧОП «Сосновый бор» 30 сентября 1994 года. Номер лицензии, номер регистрации... В том же году данное оружие закреплено по учетам за фактическим владельцем — директором частно-охранного предприятия «Сосновый бор» Ледневым Б В. Два с половиной года назад регистрационный номер и лицензия аннулированы вследствие утери пистолета владельцем.

Катя оторвалась от документа.

— Лизунов хорошо помнит, хоть и было это два с половиной года назад, — сказал Никита, поймав ее умоляющий взгляд. — Леднев тогда обратился к ним с заявлением об утере оружия, точнее, о его краже. Проводилось расследование, ЧОП выплатил крупный штраф. Островских сам приезжал хлопотать о своем начальнике охраны, и дело тогда замяли. Леднев объяснял, что пистолет пропал у него из машины Якобы был украден.

В кабинет заглянул Лизунов — в форме, в сопровождении двух оперативников. Они явно куда-то торопились.

— Пусть это пока у вас в сейфе, Варя, будет, — сказал Колосов Красновой, указывая на заключение. — Потом я заберу.

— А вы куда? — встревожилась Катя.

— В «Сосновый бор», — ответил Лизунов. Когда они уже вышли, Катя услышала, как он в коридоре сказал Никите:

— Если это то, что ты думаешь, то это уж что-то совсем запредельное. Какой-то «Твин Пикс».

Краснова перечитывала выводы экспертов. Спросила:

— Почему он сказал «Твин Пикс»? Что это значит?

— Значит, что там отец убил родную дочь, — ответила Катя.

Варвара встала, пошарила у своего напарника в верхнем ящике стола и достала пачку сигарет. Курила она лишь в исключительных случаях. На сейфе оглушительно тикали часы — прежде их Катя даже не замечала.

Зазвонил телефон. Длинные гудки.

«Междугородка, — подумала она. — Вадька. Опять. А я сейчас просто не смогу с ним разговаривать».

* * *

Телефон все звонил. Варвара сняла трубку. И тотчас передала:

— Катя, тебя.

— Катя, здравствуйте, это Алина Гордеева. Я из лагеря. Мне надо кое-что вам сообщить.

— Я внимательно слушаю, Алина. — Катя кивнула, и Варвара подняла трубку параллельного телефона на столе коллеги.

— Я ему сначала хотела позвонить (Катя догадалась, что Гордеева имеет в виду Лизунова), но я... не могу. Это о том, о чем мы говорили. Но сначала скажите: есть какие-то новости?

Катя секунду колебалась, потом ответила:

— Есть. Экспертиза установила кое-что важное.

— Послушайте меня... Я все вспомнила. Всю ночь сегодня глаз не сомкнула и вспомнила наконец. Насчет этого проклятого ароматизатора, вербены. Вы спрашивали, кто и когда мог его взять. Я перебрала всех. И точно вспомнила, когда открывала ящик: да, ночью, когда он... Аркадий был со мной... и еще раньше, ночью, когда пропала Женя. Она тогда оставила мне «эвкалипт» в качестве знака, что спускается одна вниз. Ящик она не убрала под мешок. Он стоял у моего изголовья, и я открыла его, чтобы проверить, что еще она взяла, нет ли каких-то других маяков. Хорошо помню: там внутри было всего два пустых гнезда, две ячейки: один пузырек Женя забрала с собой и один оставила мне. А я его потом вернула на место. Но когда... когда я позже брала оттуда «иланг», там снова было две пустые ячейки, а не одна! Вербены там уже не было. И я начала вспоминать и вспомнила! Когда после смерти Жени мы готовились в лагере к спуску в каменоломни, когда приехали все ваши и приехал Островских, когда мы ждали, пока подсохнет почва, примчалась Лариса, его жена. Она сильно волновалась, потому что Островских собирался идти с нами вниз. С ней прямо истерика была. И я увела ее к себе в палатку и там, чтобы хоть немного взбодрить, достала эти ароматизаторы. Потом она уехала, а мы начали готовиться к спуску и...

Катя смотрела на Варвару. Та оторвалась от трубки, быстро что-то написала на бумаге и подвинула Кате: «О пистолете она ничего не может знать. Скорей вызывай ее сюда!»

— Алина, вы можете ко мне приехать в отдел прямо сейчас? — спросила Катя. — Это очень важно.

— Хорошо, я приеду.

— Тихо, без суеты, без эмоций. — Варвара села на краешек стола. — Без паники. Пока все это мало что значит. Только слова, но...

Катя сжала виски. Голова гудела, как телеграфный столб. Эта баллистическая экспертиза, этот колодец в подземелье, это всплывшее со дна мертвое тело... Другие мертвые тела, которые поднимали из Съян, доставали из оврага под мостом, из иномарки... Этот «БМВ» на обочине дороги у лагеря. «Он мог за кем-то следить» — это слова Никиты о Новосельском. И... две женщины там, под дубом, идущие к машине. Гордеева и...

И внезапно все, что она увидела и узнала в Спас-Испольске в последние дни и часы, вся эта обильная, запутанная и загадочная информация словно сложилась как веер, как колода карт, сконцентрировавшись в двух коротких словах. И они были... они были каким-то образом связаны с...

Катя взяла ручку и на записке Красновой написала эти два словно оглушивших ее сейчас слова: «пистолет», «шантаж». Показала Варваре. И та написала слово «вербена». И поставила жирную точку. Ручка едва не разорвала бумагу.

* * *

Алина Гордеева сидела напротив них. Перед ней на столе лежал ее мотоциклетный шлем и мобильный телефон, с которого она и звонила им час назад.

— Вы все хорошо поняли, Алина? — спросила Катя.

— Да, — Гордеева смотрела на телефон. — Значит, вы думаете...

— Все сейчас решит ваш звонок, — сказала Краснова. От волнения у нее даже голос сел. — Здесь уже столько было разных подозрений, версий. Мы должны проверить.

— Я понимаю, — Гордеева посмотрела на них — Я сделаю все так, как мы договорились Постараюсь.

— Может, лучше с этого телефона звонить? — предложила Катя, кивнув на параллельные, кабинетные.

— У нее на сотовом определитель номера, — ответила Гордеева. И взяла свой телефон Медленно набрала цифры.

ПАУЗА.

В кабинете было так тихо, казалось, муха пролетит.

— Алло, — донесся женский голос.

— Лариса Дмитриевна, это я, Алина.

— Да, да, здравствуйте, мы всё, всё уже знаем Какой ужас! Милиция только что у меня была в «Бору» Поехали к нам домой: Олег там, ему все еще нездоровится. Они уехали без меня, сказали, что сами скажут ему... Это такое горе, такое горе для нас! Я с ума схожу, как муж все это перенесет!

— Лариса Дмитриевна. — холодно перебила Гордеева. — Мне надо кое-что вам сказать. Думаю, это будет вам интересно. Лизунов мне сегодня утром кое-что сообщил.

— Да, я слышала, вы с этим милиционером вроде бы стали большими друзьями, Алина...

— Он сказал: ими уже точно установлено, что это за пистолет, из которого убили вашу падчерицу, Коровину и Славина. Они именно об этом будут говорить с Островских.

ПАУЗА.

Они напряженно ждали, что ответит она...

— Я вас не понимаю. Что... что вы хотите этим сказать, Алина? — тихо спросила Лариса Дмитриевна.

— А вы догадайтесь. Но я не за этим вам звоню. Это так, информация к размышлению. Не слишком долгому размышлению. Моя же работа закончена, и мне... мне нужны деньги.

— Олег расплатится с вами, как было условлено.

— Вы меня не поняли, дорогая Мне нужны деньги. Я не сказала Лизунову одну вещь... А меня об этом в последние два дня только и спрашивают... На месте убийства того мальчика из банка нашли мой ароматизатор. «Вербену». Милиция очень интересовалась, как он мог там очутиться. Я им ничего не сказала, но это не значит, что я буду молчать. Просто сначала я хотела посоветоваться с вами, дорогая. Может, договоримся?

— Какой еще ароматизатор, что вы несете?!

Катя, напрягавшая слух что есть силы, уловила в гоне Ларисы Дмитриевны испуганные, затравленные нотки.

— Да тот самый, что вы у меня украли, а потом подбросили возле его машины, чтобы подозрение пало на меня, — сказала Гордеева. — Лизунов спрашивал: кто ко мне приезжал, кто мог взять пузырек? Я пока ему ничего не сказала. Но это не значит, что я буду об этом вечно молчать, как египетская гробница. Тем более, — Гордеева цинично усмехнулась, — после того, как они установили, что тот пистолет бывшего вашего мужа!

ПАУЗА.

Женщина на том конце провода не подавала признаков жизни.

— Вы меня хорошо поняли, дорогая?

— Что... что вам нужно от меня? Алина, что вы хотите?

— Десять тысяч долларов. И сегодня. Жду вас через полтора часа возле лодочной станции Или же.

— Да вы спятили! Где я возьму за полтора часа деньги!

— У вас же есть украшения? Мужья, наверное, дарили — колье, браслеты, брошь с бриллиантами. Меня все это вполне устроит. Не приедете — звоню Лизунову. Мы с ним и правда тесно дружим. Отчего не сделать славному парню такой подарок?

Гордеева отключила телефон. Провела рукой по лицу — даже вспотела! Посмотрела на Катку ну как? Не сфальшивила?

Катя по другому телефону уже набирала номер Колосова: «Абонент не отвечает или временно недоступен». Никита отключил мобильник, чтобы ничто не мешало их беседе с Островских.

Что ж. Значит, каждый занимается своим делом. Время уже пошло.

Варвара, звеня ключами как тюремщик, открыла свой сейф, извлекла пистолет.

— Вещдок по делу о хранении огнестрельного, — пояснила хладнокровно. — Думаю, сейчас пригодится. Катя, кстати, а ты умеешь стрелять?

— В тире в Мытищах два раза была, — жалко призналась в своем убожестве Катя.

— Тогда бери, — Краснова протянула ей пистолет. — Он все равно не заряжен. Это «ТТ». Патроны тоже есть, но я точно не помню, как эта штука заряжается.

Катя немного замешкалась, потом засунула оружие под куртку за ремень брюк. Сто раз видела, как это с лихим видом проделывал начальник «убойного» и другие сыщики.

Было дико неудобно! И очень холодно спиче от этой «вороненой стали». Но Катя терпела. Достала из сумки диктофон, вручила Гордеевой:

— Включите уже там, на месте. Это будет уликой на суде И пожалуйста, Алина, будьте очень, очень осторожны. Помните, с кем мы имеем дело Мы будем рядом, но...

— Понимаю, — Гордеева поднялась со стула. Катя впоследствии часто думала, как она тогда легко согласилась...

— Ну, девочки, тронулись, — скомандовала Краснова. — Нам там надо быть как можно раньше.

Когда они спустились во двор отдела, к мотоциклу с коляской, тому самому, на котором спасательница Майя прокатила Катю в ее первое знакомство с лагерем спелеологов, снова закапал дождь А затем капли превратились в сплошные дождевые струи. Отделовские водители, прячась в кабины, крыли погоду на все корки, громко судача о том, что такое мокрое лето выпадает один раз в тридцать лет.

Эпилог

ЧЕРНЫЙ ПЛАЩ

Пелена дождя скрыла Спас-Испольск. Берега реки потонули в мокром сером тумане. А белый отель в глубине парка походил теперь не на корабль, а на айсберг, рассекавший зеленые волны. Шоссе было совершенно пустым. Когда они ехали по направлению к лодочной станции, им навстречу не попалось ни одной машины.

Но все же ненастье напугало не всех. С реки доносилось яростное рычание скутеров: кто-то со вкусом отрывался, гоняя на водных мотоциклах под дождем. Как ни странно, жил и гольф-клуб. Минуя его поле, Катя увидела на газоне игроков. Видимо, кто-то был просто не в силах бросить выигрышную партию. Взмах тяжелой клюшки — и оранжевый мячик с надписью «golfstyle», разбрызгивая воду, пересек мокрый газон.

За игроками по пятам следовали охранники «Бора» в черных непромокаемых плащах с огромными черными зонтами. Зрелище было нелепым, комичным и трогательным одновременно. В другое время Катя с удовольствием понаблюдала бы через ограду за такой игрой и позабавилась всласть. Но сейчас было не до смеха. Сердце колотилось в груди, как маленький барабанщик.

Спустились к лодочной станции, вылезли из мотоцикла. Гордеева закатила его в кусты. Берег реки здесь был открытым и пологим. Лодочная станция имела свой маленький песчаный пляж. Но дальше берега становились крутыми и обрывистыми Склоны были изрыты ласточкиными гнездами-норами.

Подходящих мест для засады нашлось немного. Кустарник кругом был молодым и редким, почва глинистой, раскисшей от дождя.

По совету Красновой Гордеева поднялась по склону, чтобы видеть сверху шоссе и съезд к лодочной станции. А Кате и Варваре пришлось затаиться в кустах возле мотоцикла — внизу. Их с Гордеевой разделяло метров пятьдесят.

Дождь все не кончался. Вода в лужах пузырилась. На реке катались на скутерах. Время остановилось.

Прошло пятьдесят минут. Катя чувствовала, что все ее тело от долгого стояния затекло и одеревенело. Одежду можно было выжимать как губку — кусты от дождя не спасали. Варвара тоже промокла насквозь, но стоически терпела, хоть и злилась.

— А может, не придет, зря мокнем? — шепнула она тревожно. — Может, о чем-то догадалась и уже к Москве подъезжает?

— Не каркай, Варька, — ответила Катя. Но сомнения уже терзали и ее.

Из кустов, где они скрывались, хорошо просматривалось шоссе. Серую иномарку они должны были в случае чего заметить еще издали. А далее план был таким: увидев ее машину со склона, Гордеева должна была спуститься вниз и идти по тропинке мимо их кустов навстречу той, кого ожидала. А там уж...

Катя потрогала пистолет за спиной. Господи, кто бы мог подумать, что ей доведется... Видел бы ее сейчас «драгоценный В.А.»! В жизни ведь не поверит, скажет, что она все сочиняет.

Прошло еще тридцать минут. Варвара молча показала на часы: все, время истекает. Если она не явится, что нам делать?

Катя подумала: спроси что полегче! Хотела уже выходить из кустов, как вдруг...

Они ее увидели.

Сначала показался большой черный зонт. Он словно сам собой возник из дождя над гребнем обрывистого склона. Затем появилась держащая его рука, а потом и вся невысокая темная фигура: человек в черной кожаной куртке до колен. Куртке с капюшоном. Самой обычной кожанке, в которых и осенью и весной, как в униформе, ходит половина населения страны. Подобные непромокаемые куртки-плащи носили и охранники «Соснового бора», только там на коже пестрели отличительные нашивки. А здесь никаких лейблов не было.

То, что ОНА не приехала на машине, а пришла пешком со стороны гольф-клуба, стало неожиданностью, однако...

Фигура в черном начала медленно и осторожно спускаться вниз по крутой скользкой тропинке туда, где стояла Гордеева. Катя отчего-то не могла оторвать взгляд от этого черного плаща и этого зонта. Человек с ним всегда напоминает канатоходца...

Все было обычно, тихо и спокойно: некто спускается по скользкой тропинке, стараясь не споткнуться. В одной руке у него — зонт, в другой — небольшая дамская сумка.

А с реки оглашал окрестности рев скутеров.

— Не надо ко мне подходить ближе, стойте там! — донесся до них вдруг резкий, напряженный голос Гордеевой.

Человек с зонтом замер на середине тропинки. Повыше поднял зонт, оглянулся, словно пытаясь увидеть что-то в тумане.

— Ну, принесли? — спросила Гордеева.

— Никогда... никогда не думала, Алина, что у нас с вами будет вот так, — донесся из-под надвинутого капюшона другой женский голос. Сильно запыхавшийся, но отчаянно старавшийся звучать спокойно, холодно и ровно. — Никогда не думала, что вы так со мной поступите. Я ведь всегда относилась к вам как к другу. — Лариса Дмитриевна опустила зонт и сделала несколько шагов вперед. — То, что вы сказали, — ужасно! И это ложь. Да как вам только в голову могло прийти такое?!

— Я сказала — не надо ко мне подходить! Стойте, где стоите, — оборвала ее Гордеева грубо. — И заткнитесь. Деньги где? Принесли?

Лариса Дмитриевна бережно положила раскрытый зонт на землю перед собой, словно возводя преграду. Показала на сумочку. (А скутеры тем временем снова возвращались — их рев, пока еще удаленный, с каждой минутой нарастал.)

— Бросайте сюда, — скомандовала Гордеева.

— Одну минуту. — Лариса Дмитриевна неловко переступила. — Я боюсь, что замок откроется, они упадут в грязь. Там мои украшения, вы же потребовали...

— Бросайте, ну! — Гордеева стояла внизу.

— Сейчас. — Лариса Дмитриевна размахнулась и...

Сумочка шмякнулась в глину в двух шагах от Гордеевой. Замок выдержал.

— Сейчас, — спокойно повторила Лариса Дмитриевна. — А вот тебе еще, дрянь!!!

Рука ее скользнула в карман плаща. И тут все внезапно оглохли: мимо по реке в пене и мыле пронеслись два водных мотоцикла, и одновременно грохнул пистолетный выстрел.

Гордеева вскрикнула и отпрянула, пригнулась. Катя выскочила из кустов. Пистолет... этот пистолет сзади за поясом брюк — холодный, мокрый, как жаба, и... незаряженный...

Она стояла на открытом месте, ноги увязали по щиколотку в песке, и целилась в черную фигуру, загороженную зонтом.

— Бросьте оружие, Леднева! — крикнула испуганно Варвара Краснова. — Все равно все кончено! Мы все знаем о вас!

Она резко обернулась к ним. Первый ее выстрел по Гордеевой был неудачным, но теперь... теперь она промахиваться не собиралась. Катя с такого расстояния в этом дождливом тумане не видела четко пистолета в ее руке — только что-то темное. И эта черная куртка — черный плащ, и этот чертов зонт...

И тут... послышался дикий, хриплый крик. Вопль. Эхо отбросило его от склонов. Впоследствии Катя с трудом могла представить, что такие яростные, бешеные вопли может издать женщина. Алина Гордеева швырнула в Ледневу мотоциклетным шлемом и одновременно в два гигантских прыжка преодолела расстояние, их разделяющее. И бросилась вперед. Прыжок — ее тренированное тело перевернулось в воздухе, и она ногой в тяжелом альпийском ботинке с размаха, со всего размаха ударила Ледневу в грудь. Мощно и страшно.

Только потом Катя узнала, что это какой-то там прием карате.

Леднева болезненно вскрикнула и повалилась ничком. Пистолет выпал, ударился о грунт. Выстрел... Он эхом отдался от берегов, воды и затих в парке «Соснового бора».

Когда они с Красновой вскарабкались вверх по скользкому склону, Гордеева уже сидела на своей противнице верхом и, схватив ее за волосы, молотила головой, с каждым ударом все глубже топя ее лицо в жидкой глине:

— Стерва, стерва!

— Алина, что вы... Достаточно, хватит, отпустите! — крикнула Катя. — Вы же ее убьете так!

— Уйди, соплячка! — Голос Гордеевой был страшен. У Кати снова похолодело сердце. — Я этой стерве... Женьку... все равно никогда не прощу!

На реке снова, оглушая все и всех, ревели скутеры.

— Отпустите ее! — Катя схватила Гордееву сзади, отдирая ее, словно пластырь, от распростертого тела, которое уже не шевелилось. И, получив сильный, яростный толчок в грудь, упала в грязь.

Но и Гордеева словно уже выдохлась, обессилела. С трудом поднялась на ноги. Подоспевшая Варвара осторожно, чтобы не смазать отпечатки, подняла упавший пистолет и сумку Ледневой. Денег и украшений там не было.

А дождь все шел, шелестел, как прозрачные шелковые шторы. Катя подставила лицо холодным струйкам. Скутеры на реке удалялись, удалялись и — затихли совсем.

Лужи пузырились. Где-то еще далеко послышался вой милицейской сирены.

А кто-то совсем рядом всхлипывал, давясь рыданиями. Оплакивал что-то так яростно и горько, словно никогда уже не надеялся вновь обрести потерянное.

* * *

Два месяца спустя.

Осень пришла. Ясная и тихая. Лучше лета. Дни стояли солнечные и жаркие. Подмосковные сады гнулись от урожая яблок и слив. По выходным Москва пустела, нескончаемые потоки машин текли за город — на дачи.

Но одно место в Москве по-прежнему было людным и шумным: зоопарк.

Катя сдержала слово, некогда данное Катюшке Маленькой. В одно из сентябрьских воскресений Варвара с дочкой приехали, и они все вместе отправились в зоопарк. Катя всю неделю до этого уговаривала «драгоценного В.А.», чтобы он пригласил на эти выходные и Сережку Мещерского. А вдруг, хотя первый блин их с Варварой и был комом, второй испечется круглым и вкусным. Но Кравченко и Мещерский демонстративно отчалили на футбол. «Спартак» играл с ЦСКА, и они ехали пить пиво и драть глотки на трибунах, подстрекая ненормальных фанатов к бунту против ОМОНа.

Впрочем, решила Катя, в зоопарке можно обойтись и без них. И так было на что взглянуть. На жирафа, например, и бегемота.

С Варварой они не виделись с тех самых пор. Поговорить было о чем.

— Статью пишешь по нашему делу? — спросила Краснова, когда, напутешествовавшись от вольера к вольеру, они наконец приземлились в летнем кафе-мороженом напротив острова Зверей. Катюшка Маленькая торчала у вольера медведей. Те выпрашивали у зрителей подачки.

— Да так, потихоньку, — ответила Катя. — Но уж этот материал у меня никто не отнимет. Хотя до суда там пока еще плыть и плыть.

— Эксгумацию тела парикмахерши в мое дежурство проводили, — сообщила Варвара. — Снова народу нагнали уйму — эксперты, патологоанатомы. У меня из-за этого две срочные экспертизы накрылись. Прокуратура, как всегда, без очереди пролезла.

— Я читала заключение экспертизы. Эксперт вывод делает, что смерть Ольги Лупайло действительно наступила в результате ножевых ранений и что отметки ножевого лезвия на костях совпадают с индивидуальными признаками лезвия ножа, изъятого у Ледневой, — ответила Катя. — То же самое и по ранениям Клыкова, Железновой и Новосельского.

— Странно, что она так и не избавилась от оружия — от ножа, пистолета, — заметила Краснова. — Это ж очевидная вещь в ее положении — избавиться от таких улик. А она...

— Вероятно, она не чувствовала себя в безопасности. Как только это началось в ее жизни, не было дня, чтобы она чувствовала себя спокойно. Она защищалась как могла. Изо всех сил. Тем оружием, которым располагала. — Катя облокотилась на пластмассовый стол. — Знаешь, Никита мне о Ледневой любопытные материалы дал почитать. Они допрашивали ее одноклассников, соседей по дому, где она жила до того, как вышла замуж за Бориса Леднева и уехала с ним в ГДР. У нее, между прочим, сестра и брат, оба живут в Москве, у обоих дети. И все, понимаешь, Варя, все — и одноклассники, и соседи, и родственники — говорят о ней только хорошее. Одно хорошее. В школе она была круглой отличницей и активным членом военно-поисковой дружины. Они по местам боев походы устраивали. А в Съянах, одноклассники вспоминают, не раз играли в «Зарницу». Пионеры семидесятых, Варенька, в привидений и призраков не верили, не то что мы, слабаки...

— Когда же все это началось? — тихо спросила Варя. — Что с ней произошло?

— Точную дату, когда Лариса Дмитриевна почувствовала, что жизнь ее изменилась бесповоротно, ни я, да и никто, наверное, не назовет. Сначала все было очень даже неплохо: она жила в счастливом браке с мужем почти пятнадцать лет, у нее был сын, престижная работа, хорошая квартира, дача. И вдруг... Вдруг два с половиной года назад все начало меняться, причем навалилось это все как-то сразу, одновременно. С одной стороны, муж Борис Леднев начал изменять с молодой сотрудницей «Соснового бора», а с другой — там же в «Бору» у него появились перспективы на весьма крупное продвижение по службе. Как было поступить Ларисе Дмитриевне? Она поступила мудро, решив закрыть глаза на шашни мужа и всеми силами стараться укрепить распадающийся брак. И начала активно помогать ему добиваться карьеры.

— Но для чего надо было связываться с Мальцевой и приобретать у нее эти чертовы порноснимки? — не выдержала Варя. — Неужели ей денег с такой зарплатой не хватало?

— Подожди, не торопись. — Катя вспомнила, что ее вечно вот так останавливает Колосов — Дело не в деньгах. Дело в том, что Лариса Дмитриевна начала с того, что впоследствии саму ее и погубило, — с шантажа Вместе с мужем они придумали способ, как влиять на своего работодателя Островских, который с годами охладел к своему некогда незаменимому начальнику службы безопасности и не очень-то поощрял его возросшие амбиции. Комбинация заключалась в следующем: в комплексе «Сосновый бор» Леднев должен был, как бдительный начальник охраны, вскрыть скандальные факты сбыта клиентам детского порно. Довести эту вопиющую информацию до Островских и шантажировать его угрозой огласки, требуя в обмен на молчание согласия на то, чтобы он, Леднев, занял более высокую должность в компании.

Огласка того, что в «Сосновом бору», где отдыхает элита, не гнушаются сбытом детской порнографии, могла обернуться грандиозным скандалом и крупными неприятностями владельцу комплекса. Однако сам Леднев по плану не должен был иметь к этому никакого отношения. Претворение плана в жизнь взяла на себя его верная жена. Лариса Дмитриевна отыскала семью Мальцевых, быстро поняла, что это то, что нужно, предоставила Раисе Мальцевой фотокамеру, покупала у нее пленки. С величайшей осторожностью через цепь подставных лиц из персонала снимки попадали в «Бор». И здесь уже бдительный Леднев брал эти возмутительные факты на заметку, накапливая компрометирующее досье. И однажды он отправился с ним на доклад к своему шефу Островских. Тот сейчас на допросе этот факт полностью подтверждает: Леднев проинформировал его о вскрытых службой безопасности фактах сбыта детской порнографии и предложил... полюбовное соглашение.

Но Островских тогда на эту попытку шантажа не поддался. Между ними произошел конфликт. Островских даже пригрозил увольнением. И Леднев... В принципе, это была чистая случайность — из-за всего этого он сильно перенервничал, и сердце не выдержало. Он слег с инфарктом. Островских — человек отходчивый, по его же собственному признанию, тогда простил своего начальника охраны. Их связывала многолетняя дружба, но, по его словам, он не мог забыть этого. А к жене Леднева Ларисе Островских вообще относился с великим уважением. Она всегда была ценным сотрудником их компании, с ее мнением считались в совете директоров. Вела она себя всегда безупречно. За больным Ледневым ухаживала преданно и самоотверженно, несмотря на то, что все в «Сосновом бору» знали, что Леднев ей изменяет с юной Лелей Лупайло — парикмахершей, которая всегда страстно мечтала выйти замуж за богатого дядечку с «Мерседесом».

Именно во время болезни Леднева Островских начал с особенной заботой и вниманием относиться к его жене. С одной стороны, чтобы загладить неприятный инцидент, что испортил их до этого прекрасные взаимоотношения, а с другой... С другой было еще проще: жена самого Островских давно умерла, он жил ради дочери, а тут вдруг... Лариса Дмитриевна была значительно его моложе и, потом, такой женщиной — яркой, неординарной...

— Ладно, видели мы ее, какая она, — фыркнула Варвара. — И что дальше?

— Дальше было то, что они и сами не заметили, как стали друг другу намного ближе и дороже, чем ожидали, — усмехнулась Катя. — Но у Ларисы Дмитриевны внезапно возникла серьезная проблема.

— Какая?

— Муж. Леднев.

— Но они все равно уже были близки к разводу! Ну и развелись бы по-тихому.

— Развелись по-тихому... В кругу, где вращается Островских, подобных историй не любят. Лариса Дмитриевна была женой его подчиненного. Островских — солидный, уважаемый человек, а тут слухи бы поползли: увел жену у своего служащего. Да вдруг еще выплыла бы наружу история с детским порно. Все могло привести к тому, что Островских не женился бы на Ларисе Дмитриевне. Она стала бы ею любовницей, содержанкой — да, пожалуйста. Но брак с разведенной женой мог его и не устроить. А ей нужен был именно брак с ним, раз уж в ее возрасте судьба подарила ей столь блестящий шанс И потом... лично мне кажется, Варя, что ко всему этому она еще просто не могла смириться в душе, что ее муж, Леднев, после развода сразу же женится на молодой девице. После пятнадцати лет брака все, наверное, становятся немного собственниками, а?

— Некоторым и трех лет на это достаточно, — вздохнула Варя, вспомнив что-то.

— Ну да, я и говорю. Не надо объяснять, что отличает разведенную жену от вдовы... Никита мне сказал: о Вере Островских он слышал от Новосельского одну вещь. Она не могла смириться, что отец женился. Говорила: лучше бы он умер. Женщины порой видят в смерти того, кого сильно любят, некий выход, избавление от неразрешимой проблемы.

— Почему только женщины? — усмехнулась печально Варя. — А мужчины?

— Толстокожие создания. Как марокканские апельсины... То, что Лариса Дмитриевна с некоторых пор начала задумываться о смерти своего мужа, подтверждается тем, что она украла его пистолет. Сначала, по ее замыслу, это должно было выглядеть как самоубийство: Леднев застрелился. Но Леднев как бывший кадровый военный закон знал и сразу же сообщил о пропаже пистолета в милицию. Тогда она стала ждать удобного случая.

На Новый год он представился. На банкете в «Бору», где Леднев после выздоровления присутствовал по приглашению Островских, они помирились, Леднев перебрал лишнего и отправился на смотровую площадку. Никита предполагает, что там у него было назначено свидание с его юной парикмахершей, на людях он общаться со своей любовницей стеснялся. За ним последовала Лариса Дмитриевна. Она столкнула пьяного мужа с лестницы, зная, что для него, с его сердцем, это фактическая смерть. Она подняла тревогу только тогда, когда убедилась, что он умер. Сделала вид, что только-только его обнаружила. Все восприняли это как несчастный случай. Точнее, почти все... Островских стал еще более внимателен и заботлив, жалея вдову. Серьезно подумывал о браке с безутешной Ларисой Дмитриевной, которая горевала о муже, как Сольвейг, и даже два раза наотрез отказалась от предложения руки и сердца.

— Серьезно? — изумилась Варвара.

— Островских сам рассказал это на допросе. Сначала она ему категорически отказала, объясняя, что не может забыть Леднева. И тогда Островских, по его словам, «решил сделать все, чтобы добиться взаимности».

Варвара покачала головой. Тяжко вздохнула.

— Итак, в несчастный случай поверили почти все, кроме... Лели Лупайло. Леднев был ее любовником и, наверное, иногда бывал с ней откровенен. Доказательств у нее, конечно, не было никаких, но сердцем она чувствовала: дело нечисто. Лупайло размышляла, что предпринять. А у Ларисы Дмитриевны, которая наконец стала менее неприступной, в жизни наступали крупные перемены — планировался брак. Лупайло, которая всегда хотела замуж за богатого и любила деньги, не придумала ничего умнее, как шантажировать Ледневу, намекнув ей, что ей кое-что известно о смерти ее первого мужа.

Леднева отлично понимала, что у этой наглой шантажистки доказательств нет, но скандал, слухи, подозрения могли помешать в ее ситуации. Так помешать... И она решила избавиться от Лупайло. Назначила ей встречу вечером на шоссе возле гольф-клуба, якобы для того, чтобы все обсудить и прийти к полюбовному соглашению. Леля получила удар ножа в бок. Ножа — потому что вблизи гольф-клуба Леднева из украденного у мужа пистолета стрелять боялась. Тело она стащила с дороги в лес. Был ноябрь, потом пришла зима. Труп парикмахерши нашли только весной, и следствие зашло в тупик. К тому времени Леднева вошла хозяйкой в семью Островских. И стала полной властительницей «Соснового бора». И знаешь, Варя, на этом бы вся история и закончилась, если бы не одно обстоятельство.

— Какое?

— Слепая, безграничная любовь Веры Островских к отцу. Маленькая толстая девочка в очках рано осталась без матери. Весь ее мир ограничивался отцом, нянькой и подругой Машей Коровиной, с которой с самого первого класса она сидела за одной партой. Но шли годы, нянька состарилась и умерла, отец женился на красивой властной женщине. И у Веры осталась только подруга. С ней одной Вера чувствовала себя хорошо, но у Маши Коровиной постоянно менялись приятели, крутились романы. А Вера... Новосельский сказал Никите, что отца она просто возненавидела. Но это не так. Он не понял ее. Отца она по-прежнему очень любила и фанатически его ревновала. Ненавидела она мачеху, Ларису Дмитриевну. Хотя, надо отдать той должное, она к Вере поначалу старалась относиться хорошо. Она вообще тогда старалась позабыть все, что случилось в прошлом, и снова стать прежней Ларисой Дмитриевной — преданной женой, любящей матерью не только своему родному сыну, но и своей новой великовозрастной дочери. Но не получилось. И на этот раз не по ее вине.

Островских о своих семейных делах даже сейчас говорит крайне неохотно. И вообще Никита рассказывал, что он сейчас похож на человека, оглушенного взрывом. Словно у него лопнули барабанные перепонки... Они допрашивали их прислугу — домработниц, сторожей, охрану. Внешне в этой семье все было вполне пристойно, а внутри...

Вера страстно желала, чтобы отец развелся с ненавистной мачехой. Для этого нужно было просто найти повод, чтобы открыть отцу глаза, сказать: смотри, на ком ты женился! На кого променял меня, твою дочь. Сначала Вера, как все в ее возрасте, надеялась застукать мачеху с любовником. Постоянно тайно рылась в ее вещах, надеясь обнаружить что-нибудь — улику, записку, какой-нибудь намек. И однажды обнаружила несколько странных фотографий...

— Но почему Леднева столько времени хранила порноснимки Мальцевых? Она же сама, и мы это точно знаем, как только стала топ-менеджером комплекса, сразу же всему этому положила конец.

— И очень мудро поступила. Замела свои же следы. И своего покойного мужа. «Сосновый бор» теперь принадлежал ей, там ничто не могло дать повода к скандалу. А что снимки хранила... Ну, она вообще мало с чем расстается. Привычка. А снимки в случае чего могли еще пригодиться. А вдруг Островских и к ней бы охладел? Тут можно было бы кое-что ему напомнить, намекнуть. Слухи в то время разные ходили по «Бору». Некоторые, наиболее недоверчивые, в том числе и Баюнов, например, выстраивали факты в следующем порядке: Леднев с чем-то наехал на своего шефа Островских. А после этого вдруг загремел с лестницы и отдал концы. Так что там было над чем поразмыслить такой женщине, как Лариса Дмитриевна, в случае, если бы ее счастливая звезда начала тускнеть. Но...

Но произошло совершенно неожиданное. Фотографии нашла Вера. Первым ее порывом было бежать к отцу, показать. Но... потом она подумала и решила поступить по-другому. Она пришла к мачехе и начала ее шантажировать. И Лариса Дмитриевна стала откупаться. Сейчас на допросах она отрицает свою виновность в убийствах мужа и Лупайло, но насчет Веры... Она говорит, что та втайне от отца постоянно вымогала у нее деньги. И Лариса Дмитриевна деньги ей давала, но той все было мало, мало... И однажды терпение мачехи лопнуло. Она подумала: как бы сразу решилась эта проблема, если бы Веры вдруг не стало. Решилась бы и еще одна проблема, о которой Лариса Дмитриевна тоже задумывалась Подрастал ее сын Максим, а Островских отказывался его усыновить. А если бы не стало Веры, то со временем мальчик обрел бы отца и также все права на наследство в будущем.

— Катя, ты так говоришь... Но ты же вначале сказала, что она и Островских... Скажи, она его любила? Помнишь, мы их видели тогда в машине? Мне показалось, они очень близки друг другу.

— Мне кажется, Варя, она его... любила. — Катя посмотрела на подругу. — Только по-своему. И Вера, его дочь от первого брака, к этому не имела никакого отношения. Вера была сама по себе. И Лариса Дмитриевна вполне искренне полагала, что много, очень много в этой семье — ее семье — решится проблем, если вдруг не станет этой взбалмошной, своевольной девчонки. А Вера думала то же самое: как бы было хорошо, если бы проклятая мачеха сгинула куда-нибудь, как бы славно они тогда зажили с отцом и... еще одним человеком.

— С Антоном Новосельским? Катя кивнула.

— Они познакомились в «Пчеле» через Славина. Новосельский сразу понял, чья перед ним дочь. А Вера-бедняжка была им просто ослеплена, как мотылек.

— Конечно, первый парень на деревне, да еще на такой машине... Но все же альфонсом он не был?

— Конечно, нет. Но деньги в их отношениях с Верой играли важную роль. Чтобы как-то удержать его, Вера даже посвятила его в свою борьбу с мачехой, показала снимки и дала их ему на хранение, потому что дома держать боялась. Фактически какое-то время они вместе шантажировали Ледневу, пока терпению той не пришел конец. Она поджидала любой подходящий случай, и вот он представился в конце апреля. Островских уехал на несколько дней. Вера собиралась в Спас-Испольск к друзьям на все майские праздники. Требовала денег — в «Пчеле» намечались вечеринки, а потом планировался спуск в Съяны, которые Веру просто очаровывали. Мачеха денег дала и поехала следом за Верой в Спас-Испольск. Она сопроводила ее тайно до квартиры Славина, где Веру ждал Антон Новосельский. Помнишь, мы установили, что она уехала в Спас-Испольск двадцать девятого апреля? Ночь она провела с Новосельским, потом они вместе хотели ехать в «Пчелу» на вечеринку. Но что-то у них произошло, и они поссорились. Новосельский решил ее наказать и утром уехал из города. Вера психовала, места себе не находила.

Маргарита Кривцова говорила, что в тот вечер она была чем-то сильно огорчена и много выпила.

А Лариса Дмитриевна следом за падчерицей и ее друзьями приехала в «Пчелу». Сделать это было нетрудно — там по вечерам очень многолюдно. Она выжидала, наблюдала. После одиннадцати, основательно подвыпив, компания отправилась на машине Славина к Александровке, намереваясь спуститься в эту волшебную Вальпургиеву ночь в старый тоннель к гроту Луноликой. Тогда это была для них увлекательная игра. Каждый хотел загадать желание, пережив сначала волнующее, незабываемое приключение.

Леднева ехала за ними на своей машине до моста. Потом спустилась за ними под мост, слышала, о чем они говорили по дороге. Да, это был крайне подходящий случай. Если бы Вера в компании друзей пропала в старых каменоломнях, все бы снова решили, что это несчастный случай. И никто бы не догадался, что это...

У ребят были приготовлены фонари — два фонаря достали из колодца вместе с телами. А у Ледневой фонаря не было. Она шла за ними по тоннелю в темноте, стараясь остаться незамеченной. Место это она помнила с детства: здесь пионеркой играла в «Зарницу». Но в глубь тоннеля к гроту они никогда не ходили. Не потому, что боялись Луноликой, просто вожатые категорически им запрещали: на пути находился глубокий колодец-промоина.

Когда девушки и Славин, светя фонарями, вошли в тоннель, она дала им отойти от входа, а затем вытащила пистолет и выстрелила им в спину. Только Славин успел обернуться.

Они должны были умереть все трое, этого требовала логика поступка. Они должны были бесследно сгинуть в Съянах. Их бы никто никогда не нашел. Так бы и не узнали, что с ними на самом деле произошло, из чьего пистолета они были застрелены Тела она сбросила в колодец. По-своему это было идеальное преступление. Так ей тогда казалось. У Славина она забрала фонарь и ключи от машины. Они понадобились, чтобы...

— А Клыков увидел ее на шоссе в ту ночь? — спросила Варя.

— Да, не повезло. Увидел свет фонаря, узнал ее — он же бывал в комплексе у Баюнова не раз. И видеть эту женщину среди ночи на дороге у моста, пытающуюся отбуксировать куда-то какую-то чужую машину, — все это крайне его заинтриговало Он решил проследить. Он ехал за ней. Видел, как она возле лодочной станции оставила свою машину, пересела в ту, которую отбуксировала, — «Жигули» — «десятку», отогнала ее к Большому провалу и оставила там в кустах, заперев.

— Колосов сразу тогда догадался, что кто-то пытается создать впечатление, будто ребята пропали именно в Большом провале, — перебила Варвара.

— Догадался. А Клыков догадался, что дело нечисто. Наводил о машине справки. А когда в городе стало известно о пропаже ребят, смекнул, что к чему. Лариса Дмитриевна в то время была занята вместе с мужем организацией поисков — наняли спелеологов, обследовали Большой провал. А там, Гордеева сама ей говорила, искать можно было тысячу лет.

И вдруг Ледневой позвонил Клыков. Словно гром грянул! Думаю, она сразу догадалась, с кем имеет дело на этот раз. Поняла и то, что действовать надо немедленно, пока Клыков, а она это чувствовала, шантажирует ее втайне от своего босса Баюнова. Если бы они объединились, она бы не справилась, но тут еще можно было побороться. Клыков тоже требовал денег за молчание. И она сразу согласилась на все его условия. На допросе она показала, что он сам назначил встречу на мосту, намекая, что ему все известно. Она приехала туда ночью на своей машине. Муж, Островских, был в Москве.

Однако Клыков потребовал не только денег. Домогался и ее. Она и на это согласилась, лишь бы откупиться. По ее предложению они спустились с дороги под мост. Пока он разоблачался, она ударила его ножом. Когда он упал, забился в агонии, прижала его к земле и ударила снова. Машину Клыкова — пикап, на которой он ездил по совету Баюнова, чтобы не светиться в городе иномаркой, она отбуксировала за лодочную станцию и столкнула с берега в реку.

— Она показала где. Ее из затона краном вытаскивали, мне Лизунов снимки показывал, — сообщила Варвара. — А Железнова, выходит, умерла потому, что...

— Знаешь, в то время она была похожа на загнанную лисицу. Куда бы она ни бросилась — везде новая преграда, капкан, — сказала Катя. — И все это нарастало как снежный ком. И она уже ничего не разбирала: можно, нельзя, бесчеловечно, безбожно. Она изо всех сил спасала себя. При малейшей угрозе она реагировала как барометр и наносила удар первой.

В городе, встревоженном убийством, ползли слухи о чужом в Съянах. Вспомнили даже легенды о старом призраке. А в это время спелеологи планировали перенести поиски из Большого провала в камеру Царицы. Ну зачем было рисковать, давая им возможность случайно наткнуться на тот колодец? О планах обследовать тоннель Луноликой, кстати, Ледневой рассказала сама Гордеева. Сказала, что спуск назначен на утро. А ночью, когда в «Бору» был банкет по случаю открытия нового ресторана, Лариса Дмитриевна, не замеченная никем, вернулась к лагерю. И стала ждать. Конкретно Женя Железнова была ей не нужна. Так получилось, что той ночью из палатки вышла именно она. Если бы это была другая девушка, умерла бы она. Ледневой нужна была жертва — любая для задуманного ею отвлекающего маневра. Стрелять возле лагеря она снова побоялась. Железнова получила удар ножом, а труп ее Леднева потащила к Большому провалу, оставляя на пути такие улики, что и слепой бы теперь понял, где нужно искать в первую очередь.

И понимаешь, Варя, каждый раз, когда это с ней происходило, она надеялась, что это все, конец, что уж на этот-то раз она полностью себя обезопасила. И теперь ей уже нечего бояться.

После поимки Мальцева она решила, что это — наилучший выход. Все убийства и гибель Веры и ее друзей спишут на этого немого полоумного мальчишку. Но отдыхала она недолго. Внезапно позвонил Новосельский и сказал ей о тех снимках.

— А когда он позвонил — до разговора с Колосовым или после? — уточнила Краснова.

— Впервые до, как только получил повестку на повторный допрос. Поначалу Новосельский никак не связывал исчезновение своих друзей с теми фотографиями, что ему отдала на хранение Вера В городе ходили разные слухи: и что это похищение с целью выкупа, и что несчастный случай в Съянах. Когда там нашли окровавленную рубашку, Новосельский очень хотел знать, а может, нашли и кое-что еще? Как и мы, он терялся в догадках.

— А Веру он, по-твоему, любил? — задала Варвара свой любимый вопрос.

Катя пожала плечами. Признаков горя и печали в ту их единственную встречу с Новосельским она что-то не заметила.

— Но со временем у него начали закрадываться подозрения насчет Ледневой. Он начал за ней следить В тот вечер, когда мы видели его машину у лагеря, он этим как раз и занимался. Получив повестку в милицию, он решил позвонить Ледневой И она испугалась не на шутку и уговорила его пока не ходить на допрос, дать ей время подумать. После разговора с Колосовым Новосельский еще более уверился, что дело совсем не в арестованном Мальцеве и что милиция не считает это дело вполне законченным. Он снова позвонил Ледневой и потребовал денег, угрожая в противном случае рассказать следователю, как к нему попали те фотографии. И Леднева сразу же согласилась их у него выкупить Назначила встречу на четыре часа утра — так ей было удобнее уехать из дома незамеченной. Островских принимал снотворное, потому что после пропажи дочери совершенно не мог спать и сердце уже не выдерживало. Леднева сказала новому шантажисту, что привезет деньги. Новосельский согласился встретиться и кончил печально, как мы знаем Она оставила его тело в машине, предварительно забрав снимки и подбросив на место убийства ароматизатор, украденный у Гордеевой.

— Для чего?

— Ну, лиса всегда заметает следы. Это убийство на Мальцева уже нельзя было свалить. И на Баюнова, который сидел, тоже. Нужен был какой-то новый отвлекающий маневр, чтобы пустить следствие по ложному следу. Одной из жертв была спасательница Железнова И Лариса Дмитриевна как человек умный подозревала, что милиция интересуется лагерем спелеологов. Гордеева сама об этом докладывала ей по телефону Так отчего же не подкинуть нам новую любопытную улику для размышления?

— А получилось, что она сама себя перехитрила. Чувство меры ей изменило. Впрочем, когда столько крови льется, где уж тут меру знать, — сказала Варвара — А нам просто повезло. Мы чисто случайно нащупали тот самый нужный конец, который...

— Не случайно, а интуитивно, — ревниво поправила Катя. — Мы ведь сначала просто решили проверить очередную версию. Все зависело от звонка Гордеевой и ответа Ледневой.

— А она... видимо, она уже настолько привыкла к попыткам шантажа, что не задумывалась, как надо поступать. А ведь в Гордееву она выстрелить не побоялась, хоть и день был и очень близко от гольф-клуба!

— Ну, та ведь из осторожности ей приближаться к себе запретила, так что ножом не очень воспользуешься. А живой ее она отпускать не собиралась. Тем более понимая, что тела нашли и тайна пистолета раскрыта. Кстати, — Катя усмехнулась, — Никита мне тут знаешь что заявил? Это, мол, вам просто повезло, что вы взяли ее с поличным, с пистолетом. Если бы она его выбросила, то выводы баллистической экспертизы насчет пуль ничего бы в суде не стоили. Без самого ледневского «Макарова» пули не стали бы уликой обвинения. Ведь давно уже существовало заявление в милиции, что пистолет кем-то украден. И никто бы не доказал, что воровка именно Лариса Дмитриевна.

Варвара кивнула. Как следователь, она хорошо понимала, что это так. Что улики и доказательства, пусть самые очевидные и бесспорные, совсем не истина в последней инстанции, а лишь исходный, рабочий материал для импровизации. Которая, если сильно повезет, может оказаться удачной.

На этот раз вроде повезло.

— Ну и что дальше будет, как думаешь? — спросила она.

— Суд и хороший адвокат. Въедливый, цепкий и злющий как собака. Другого, будь я на ее месте, я бы не наняла, — ответила Катя. — А там уж...

— А Баюнова выпустили, — внезапно сообщила Варвара. — Его адвокат жалобу в суд накатал. А Быковский от своих показаний отказался. Сказал, что это оговор. Суд Баюнова и выпустил. Он съехал из комплекса, забрал ребенка, тещу и сразу первым рейсом улетел в Карловы Вары. Ребенка там в санаторий определил, а сам при нем.

— Ну и хорошо, — сказала Катя. — Лишь бы ребенок поправился.

И они с Варварой переглянулись.

— А Мальцева тоже в больницу увезли. А в «Пчеле» теперь по следам событий Хэллоуин чуть ли не каждые выходные теперь справляют. Словно аттракцион какой. И Шведа наняли группы водить в Съяны, в тоннель Луноликой, — продолжила Варя. — Лизунов жаловался — столько народу, что хоть дополнительный пост у моста открывай. Впрочем, Лизунову теперь не до этого. В отпуске он. Вроде в Питер уехал, наши говорят. К ней... Хотя... я очень сомневаюсь, что она его приглашала.

Они помолчали, вспоминая Гордееву. Странно, но Кате показалось, что беседовать о Баюнове и его сыне ей сейчас гораздо приятнее, чем об этой экстремалке, которая им так помогла...

Варвара снова вздохнула. «Ну, сейчас спросит, любит ли Лизунов Гордееву, как я думаю, — решила Катя. — А серьезно, как я-то думаю? А?»

Но Варвара сказала совсем другое:

— А мне все равно многое непонятно. С убийствами-то мы разобрались, а вот...

«Убийства — не самая сложная загадка», — согласилась и Катя. А вслух предложила:

— Ну, посидели, отдохнули? Айда пеликанов смотреть!

И они пошли к вольеру пеликанов. А потом смотрели тигра, фламинго и белых медведей. И тысячу раз отвечали Катюшке Маленькой на ее тысячу сто вопросов, отчего у леопарда черные пятна, почему курица кудахчет и зачем рыжей лисе в тесной клетке такой пушистый длинный хвост.

Чтобы заметать следы. Для чего же еще.

Content

Татьяна СТЕПАНОВА
НА РАНДЕВУ С ТЕНЬЮ

Пролог ТРИ ЧАСА ПОПОЛУНОЧИ

Глава 1 ПРОПАВШИЕ БЕЗ ВЕСТИ

Глава 2 ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Глава 3 ПОЛЕ ДЛЯ ИГРЫ В ГОЛЬФ

Глава 4 СЛЕД?

Глава 5 НЕОБХОДИМЫЕ ФОРМАЛЬНОСТИ

Глава 6 НЕОПОЗНАННЫЙ

Глава 7 «ПЧЕЛА» — ЗНАКОМСТВА НАЧИНАЮТСЯ

Глава 8 «СМЕРТЬ НАСТУПИЛА ПРИМЕРНО В...»

Глава 9 ОБРЫВКИ

Глава 10 ПОД МОСТОМ

Глава 11 ШОКОЛАДНЫЕ СЛЕЗЫ

Глава 12 БАЙКИ У КОСТРА

Глава 13 ОПЕРАТИВНЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ

Глава 14 ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ ПОКАЗАНИЯ

Глава 15 МАЧЕХА

Глава 16 НАХОДКА

Глава 17 СЛЕДОВАТЕЛЬ

Глава 18 ТОПОГРАФ

Глава 19 КУХНЯ ПРОВАНСА

Глава 20 ОДНОКЛАССНИКИ

Глава 21 НА ПРОЕЗЖЕЙ ДОРОГЕ

Глава 22 ЗАВЕСА ДОЖДЯ

Глава 23 ЭХО

Глава 24 РОЗМАРИН

Глава 25 ШВЕД

Глава 26 ЧУЖОЙ

Глава 27 КАМЕРА ЦАРИЦЫ

Глава 28 НЕМОЙ

Глава 29 МАЛЬЦЕВЫ

Глава 30 ВЕЧЕР В «ПЧЕЛЕ»

Глава 31 «БМВ»

Глава 32 ВСЕ СНАЧАЛА?!

Глава 33 БАШ НА БАШ, ИЛИ РАБОТА СО СВИДЕТЕЛЕМ

Глава 34 КАРТА МЕСТНОСТИ

Глава 35 ЦАРСТВО ЛУНОЛИКОЙ

Глава 36 «ТВИН ПИКС»

Эпилог ЧЕРНЫЙ ПЛАЩ