Татьяна СТЕПАНОВА

ЗЕРКАЛО ДЛЯ НЕВИДИМКИ

Глава 1

ДИКИЕ ПРОИСШЕСТВИЯ

— «Как бы вы определили слово „дикий“? Первобытный, затем странный, причудливый. Нет, оно значит и кое-что еще. Скрытый намек на нечто страшное, даже трагическое».

Сергей Мещерский отложил томик Конан Доила, из которого только что процитировал диалог Холмса с доктором Ватсоном. Взглянул на Катю, пожал плечами. «Дикий» — это словечко Катя повторила, наверное, уже раз десять. И в ее толковании, как и в толковании гениального сыщика с Бейкер-стрит, оно приобретало совершенно особенное значение.

Был душный июльский вечер. В Москве стояла редкая жара, столбик термометра даже в тени переваливал за тридцать. А здесь, в квартире Мещерского на Яузе, в комнате, вместо обоев обклеенной географическими картами, надсаживался из последних сил старенький кондиционер.

Еще утром, собираясь на работу, Вадим Кравченко задумчиво намекнул Кате, что очень неплохо было бы навестить вечерком Серегу. Мещерский с некоторых пор пребывал в похоронном настроении. И тому, как догадывалась умная Катя, было несколько причин.

Во-первых, дела в турфирме «Столичный географический клуб», в которой вот уже сколько лет работал Мещерский, шли в связи с кризисом из рук вон плохо. Во-вторых, у него вот уж неделю ныл коренной зуб, который он из чисто детского ужаса перед зубным врачом наотрез отказывался лечить. А в-третьих, у Сереги щемило сердце.

Катя знала источник этой сердечной боли. Все началось с той их с Вадькой поездки в Сортавалу, где Мещерский, как выражался Кравченко, «жестоко врезался в одну гражданку и утратил последние иллюзии». Женщина было много, много старше Мещерского. Она была талантлива и знаменита. И она умерла. С тех пор прошло уже более года. Но каждый раз, когда Мещерский слышал ее голос по радио — она была оперной певицей, — он становился похож на человека, которого переехал катафалк.

Очередной приступ острой Серегиной хандры Кравченко предложил лечить «по-нашему, по-бразильски»: вместе с Катей он привез другу в утешение пива, мороженых креветок и пакет страшненькой сушеной рыбки, которую они с Мещерским отчего-то называли «живопырка».

Подливая приятелю пива, Кравченко терпеливо ждал, когда же у того, несмотря на ноющие зуб и сердце, просветлеет душа. Катя же… Они оба сразу заметили: несмотря на весь ее участливый, заботливый тон, она где-то очень далеко. О чем-то думает. И хоть молчит (что крайне на нее не похоже), но вся так и лучится любопытством, азартом, досадой и…

— Дикость какая, надо же!

Она произнесла это, обращаясь к пестрой карте Африки на стене, и повторила:

— Нет, ну надо же, какая дикость…

Приятели переглянулись, и Мещерский, пересиливая себя, робко спросил:

— Ну, что нового на работе. Катюш?

За Катю ответил Кравченко: мол, извела меня жена, совсем источила, как ржа железо. А все от скуки, потому что вот уже месяц вымучивает из себя для ученого юридического журнала статью о результатах исследований, проводимых на базе Академии МВД, о проблемах виктимного поведения потерпевших в случаях… Короче — со скуки удавиться.

— Ребята, я потеряла день, — перебила его Катя, — пока я копаюсь в библиотеке, у нас такие дикие вещи творятся!

Мещерский вздохнул: Катя в своем амплуа. Дикие происшествия в Подмосковье. Аршинный газетный заголовок. Он хотел было горько усмехнуться, но тут встретился с ней взглядом.

— Не сиди как сыч, — сказала она, — и хватит столько дуть холодного пива. Вот раздует флюс — узнаешь. — Она жалостливо погладила щеку Мещерского. — Я же говорила вам: дикие вещи, просто ужас!

Вот тут-то Мещерский встал и отошел к книжному шкафу. Слова великого сыщика с Бейкер-стрит, памятные с самого детства, были тут как нельзя более уместны. Кате цитата понравилась. Потому что отражала суть случившегося.

Из трех весьма необычных происшествий истекших суток больше всего, конечно, Катю насторожило и встревожило сообщение о кладбище. Да, такого она что-то не припомнит. Кажется, прежде такого в Подмосковье не случалось. И надо же, какое совпадение, что все это: и «дикое происшествие» на Нижне-Мячниковском кладбище, и убийство на двадцать третьем километре, и странный, почти фарсовый случай в Стрельне — произошло в одни и те же сутки с интервалом в несколько часов. Вот и ломай теперь голову, куда завтра помчаться ей, сотруднице Пресс-центра областного ГУВД, с чего начать, чтобы, не дай бог, не упустить что интересное. Впрочем, летом всегда так — то тоска зеленая, ни одного серьезного, стоящего дела, одна бытовуха, а то вдруг — ба-бах!

— Сережка, представляешь.., а, да ты не представляешь ничего… Послушай… В Стрельне, это за МКАД, у Мытищ, где оптовая ярмарка знаменитая, ее все по телевизору рекламируют.., знаешь, кто там, оказывается, водится? — выпалила Катя.

— Призрак обманутого потребителя?

— Я серьезно! Там водятся львы!

— Ты это серьезно, Катюша?

Кравченко, слушавший этот диалог, собрал пустые стаканы, бутылки и понес на кухню, отчего-то при этом пританцовывая некое подобие неуклюжей ламбады. «Дурачки, — подумала Катя, следя за его выкрутасами и за ласково-грустно-снисходительно улыбающимся ей Мещерским, — боже, какие же дурачки!»

— Я сегодня в сводке происшествий прочла о случае нападения льва на человека. Произошло это в Стрельне, на территории оптовой ярмарки. Туда и милицию, и «Скорую» вызывали. К счастью, все обошлось, человек не пострадал.

— В Стрельне под Мытищами? Ты что.., разыгрываешь меня?

— Ну, боже ты мой, — довольная Катя следила за собеседником. — В сводочке черненьким по белому в разделе «Несчастные случаи». Там цирк-шапито, Сереженька. Передвижной цирк с июня представления дает. Полная программа, даже львы, как видишь, имеются, чтобы их укрощать. Вот и получилось, что алая кровь едва-едва не обагрила арену амфитеатра.

— Черт знает что такое, — Мещерский заворочался в кресле, — цирк… А как же человек попал…

— Никаких подробностей, увы, пока не знаю. Я же русским языком жалуюсь тебе: я со всей этой своей процессуально-правовой тягомотиной потеряла такой день? День, полный блестящих событий. И лев — это еще не все. Там же, в Стрельне, точнее, на въезде в нее, на двадцать третьем километре, произошло убийство. Туда весь наш убойный отдел выехал. А все другие уехали знаешь куда?

— А кого убили?

— Понятия не имею. В сводке черненьким по белому: обнаружен полуобгоревший труп неизвестного в полуобгоревшей же иномарке на обочине шоссе.

Причина смерти, по предварительным данным, — огнестрельное ранение в голову.

— Пошлая разборка, — с порога поставил диагноз Кравченко. — Братки ареал обитания делят.

Катя только фыркнула на него:

— Я, я рассказываю! Не ты. Заглохни. Дикость: труп как головешка. Вот радость-то нашим такой ужас осматривать. Но и это опять же еще не все. Я до самого главного еще не добралась.

— Серега, пивка? — Кравченко откупорил бутылку.

— Спасибо.

Кравченко хмыкнул: то ли «Балтика» — «девятка» виновата, то ли Катькины страшилки, но Серега понемножку оттаивает. С несчастным влюбленным надо как с беззубым младенцем: плачет карапуз, горюет — мигом отвлеки его внимание. Тут любая погремушка сгодится, любой прибамбас, не то что страшные-страшные сказки.

— Катьке больше не наливай, — сказал он. — Ладно, про дикость мы слыхали, что еще?

— На Нижне-Мячниковском кладбище осквернение могилы. — Катя брезгливо поежилась. — В сводке крайне скупо, мало информации. Я в Стрельненский ОВД звонила, у них там с этим убийством головы квадратные, но все равно — даже дежурный в шоке: дикие подробности, говорит! Даже по телефону сообщить отказался. Сказал только — свежая могила кем-то разрыта. Вчера похороны были, женщину хоронили. А ночью ее кто-то вырыл и…

— И? — Но тут Кравченко наткнулся на Катин взгляд, и ему отчего-то враз расхотелось балагурить. — И что?

— Кошмар, вот что. Там еще до сих пор осмотр места происшествия идет. Кладбище оцепили. Никого не пускают. Мне дежурный сказал: мрак кромешный. Наяву такое и представить трудно.

Глава 2

«ГАРЬ»

То, что это место происшествия окажется таким блевотным, начальник отдела убийств Никита Колосов не ожидал. Знал бы, что предстоит, нипочем бы не поехал в новом костюме. Нагишом бы, как Робинзон, отправился.

С костюмом отдельная история. Не то чтобы Колосов наряжался только по великим праздникам, а…

Короче, из министерства в главк нагрянула строгая проверочная комиссия. А после выполнения разных скучных профессиональных формальностей по древнему русскому обычаю дорогих, хоть и незваных гостей нужно было угостить чем бог послал. И как ни парадоксально, но при всей его катастрофической занятости, что, как безжалостный рок, преследовала начальника отдела убийств, заставляя его буквально гореть на работе и все откладывать и откладывать сладкие помыслы о личном счастье, организатором таких вот «отходняков» для проверяющих выпадало быть именно ему. Разгадка была проста: всем был распрекрасно известен талант начальника отдела убийств: когда требовали интересы дела, Колосов был в состоянии перепить не только любого отдельно взятого члена проверочной инстанции, но и всю эту инстанцию в полном составе.

Так случилось и на этот раз. Банкет на природе затянулся до поздней ночи. А напоследок Колосову, как самому трезвому, еще выпала нелегкая доля развозить гостей по домам. Последнего пришлось транспортировать аж в Щербинку уже в третьем часу утра После таких вояжей ехать домой уже не было смысла.

И Колосов, как был в парадном костюме, с легким кружением в голове и радужными искрами в глазах прибыл на работу, в родной кабинет в Никитском переулке. Там за несколько минут до начала утреннего развода его и застал звонок дежурного: убийство на двадцать третьем километре.

Но в то, что на этом чертовом двадцать третьем его ждет еще и то, что в милиции называют «гарью», Колосов поначалу как-то не врубился. А когда врубился, уже не мог отделаться от настойчивой мысли, что во всей этой открывшейся его взору черной удушливой «гари» что-то не так.

Сейчас, стоя в анатомическом зале морга Нижне-Мячниковской районной больницы (это была дощатая пристройка, более напоминающая большую строительную бытовку, чем такое скорбное заведение, как морг), Колосов в который раз уж пытался восстановить в памяти то, что увидел там, на двадцать третьем километре объездного шоссе, ведущего в подмосковную Стрельню.

Местечко было гиблым. Подозрительно гиблым: узкая, пробитая в пожухлой от солнца траве колея с магистрального шоссе огибала пологий холм, поросший колючками и дремучим кустарником. Колея вела к затхлому прудику с черной водой. Автомобильную эту тропу проторили, видимо, грузовики.

Водители, особенно дальних рейсов, черпали из пруда воду, охлаждали перегревшиеся моторы и мыли машины перед въездом в столицу.

Но на этот раз за кустами стоял не грузовик, а легковушка, точнее, то, что когда-то ею было. И даже более — иномаркой. Вокруг нее суетилось немало народа пожарные, сотрудники ГИБДД (их патруль и обнаружил «гарь» в 6.15 утра по поднимавшемуся над холмом столбу дыма) и целая туча любопытных зевак из припарковавшихся к обочине проезжих машин.

Огонь потушили быстро, зевак разогнали еще быстрее. В процессе тушения и обнаружилось, что в машине погибший… Колосов вспомнил, что ему с самого начала бросилось в глаза на этом месте происшествия, целехонький, почти не поврежденный кузов автомобиля. Это была красная «Ауди», как впоследствии выяснилось — 1995 года выпуска. Неповрежденный кузов и.., черный, обугленный салон. Причем обугленный тоже как-то необычно: словно наполовину. Заднее сиденье, например, пострадало гораздо меньше, чем переднее и приборная панель.

Очаг возгорания, как они сразу определили с экспертом, находился на переднем пассажирском сиденье. Сюда кто-то кучей навалил какую-то ветошь, резиновый коврик для ног, еще какое-то барахло, видимо, взятое из багажника. А также несколько веток. Вот это странное и на первый взгляд какое-то диковатое кострище и подожгли, воспользовавшись спичками (две обгорелые спички были обнаружены в траве и приобщены в качестве вещдока к делу) и скрученным из глянцевого эротического журнала самодельным факелом, обрывки которого тоже были обнаружены рядом с машиной у правого заднего колеса.

— В дыму, наверное, бедняга, задохнулся, — один из пожарных поделился своими соображениями с напарником. — Заложил за ворот, ну и выскочить не смог. Ну и сволочь же тут орудовала! Надо же, живьем человека в машине спалить!

Живьем… Это словечко тоже было из разряда гиблых. И подобных словечек Колосов терпеть не мог.

Оно не несло в себе никакой полезной информации, одни лишь эмоции.

— Два пулевых ранения в голову, Никита Михайлович. Я предварительный визуальный осмотр провел. Кое-что есть интересное. Начнем? Или следователя будете ждать?

Голос судмедэксперта Грачкина. Настоящее имя его Евгений Евгеньевич, но иначе как «Женечка и Катюша» его в экспертно-криминалистическом управлении не зовут. Грачкин — толстый коротыш, у которого в жизни помимо любимой профессии есть еще две роковые страсти — молодая жена, которую он обожает и дико ревнует, и ранняя лысина, которую он ненавидит до судорог и от которой пытается отделаться с помощью современных средств для ращения волос.

Прозвище «Женечка и Катюша» дано ему за неповторимую манеру общаться с женой по телефону. Ей, как всем известно, Грачкин звонит через каждые два часа, где бы он ни находился, даже на ЧП в чистом поле, пользуясь мобильным телефоном вышестоящего начальства. И беседа его всегда звучит примерно так: «Когда приеду? Скоро. Ну, я же сказал! Женечка сказал Катюше — скоро. И к маме твоей в воскресенье съездим. Почему это я забыл? Я помню. Женечка и Катюша куда поедут в воскресенье? На блины к тещ.., я хотел сказать — к мамочке!»

Нынешний деловой и лаконичный тон Грачкина был непривычен уху. Колосову все казалось, что он вот-вот услышит: «Женечка и Катюша говорят: два пулевых тут у нас, ну, короче, две дырки в черепе».

— А почему прокуратура до сих пор не приехала? — спросил он эксперта.

— Ждем-с.

— Тогда давай пока без них.

— Пиджак сними, Никита Михалыч. Изгваздаешься. А красивый костюмчик. Стильный.

Колосов потянул пиджак с плеч. В этом костюме, да еще при галстуке он чувствовал себя как конь в новой сбруе. В костюмах, как, впрочем, и в форме, начальника отдела убийств в областном главке видели редко. Больше в джинсах и кожанке, более пригодной для черной оперативной работы.

Мертвец в полусгоревшей красной «Ауди» был своим видом схож… С чем? Прежде Никите казалось: смерть, это самое трагичное из всех трагических происшествий, должна, нет, просто обязана быть и жуткой, и отталкивающей, но при всем том обязательно пристойной. Потому что чувства жалости и сострадания, а главное, уважения и страха к смерти моментально улетучиваются, если она, как, например, сейчас, выглядит крайне непристойно.

Перед ним был человек, точнее, нечто, похожее больше на полуобгорелый пень. На изуродованную огнем деревяшку, на останки Буратино-переростка, так глупо сунувшего нос в очаг, оказавшийся не нарисованным, а настоящим.

Колосов осмотрел останки. Наполовину человек — наполовину пепел. Никита заглянул в лицо этой головешке: подбородок, скулы — все обуглено.

Дикий оскал-ухмылка, зубы проглядывали через прорехи полусожженной плоти.

На погибшем были белые фланелевые брюки и вишневая футболка. Это можно было определить по уцелевшим фрагментам ткани.

По фрагментам же кожи, не тронутой огнем, опознать погибшего было невозможно. Не то что милиция, родная мать никогда бы не признала в этом нечто какие-то знакомые, родимые черты. Пока эксперт-криминалист фотографировал выгоревший салон и труп, сидевший на водительском месте, Колосов бегло и вместе с тем тщательно осмотрел очаг возгорания: спекшийся под действием высокой температуры пластик, резина, искусственная кожа некогда удобных и мягких сидений, треснувшее и почерневшее от копоти зеркальце, закопченное лобовое стекло.

Он попытался вскрыть «бардачок», точнее, сгустки бесформенной пластмассы, которые от него остались, — головешка отвалилась, испачкав руки жирной сажей. Потом они вместе с экспертом вскрыли багажник — он оказался не заперт, — ничего интересного.

В пепле искали ключи от машины или их остатки, но они либо сгорели, либо же их не было… Эксперт старательно фотографировал номер, чудом пощаженный огнем. Что ж, есть зацепка проверить владельца по банку данных ГИБДД. Впрочем, на такие быстрые чудеса Колосов давно уже не надеялся. Если даже владельца установят, это еще совсем не значит, что, обугленный труп и он — одно и то же лицо.

Тело не вытаскивали и не перемещали до приезда следователя. Колосов, согнувшись в три погибели в тесном салоне, осматривал голову погибшего. Только наметанный глаз судмедэксперта Грачкина мог определить, что в эту черную головешку кем-то всажены пули. А что тут было, как, каким образом совершено убийство — на все эти вопросы до капитально проведенного вскрытия пока нет ответа. Колосов наклонился, стараясь различить входные пулевые отверстия. Вот так, наверное, и выглядят египетские мумии… — С близкого расстояния стреляли, — обернулся он к Грачкину. — Почти в упор. Хотя сам видишь, какой у нас тут материал для исследований.

Грачкин покачал головой, словно упрекая потерпевшего в том, что он предстанет на судмедэкспертизу не в должном виде.

Колосов наклонился еще ниже, в горле запершило от едкого смрада. Да уж, неопознанный труп этот, если не повезет, как камень повиснет на отделе убийств. Если с номером «Ауди» сразу ничего не выгорит — это не что иное, как классический «глухарь», причем как раз накануне подведения итогов работы за квартал. А в результате проклятая статистика ухнет коту под хвост.

— Женя, ну-ка погоди. Ты с этой стороны его осмотрел? — Колосов осторожно, стараясь превозмочь душившую его тошноту, пытался развернуть к себе тело. — А дверь со стороны водителя пробовали открыть?

— Если только автогеном. Спасателей вызывать.

Заклинило ее.

— Ну, мы и без спасателей обойдемся. Посмотри-ка…

Левая рука мертвеца, как и правая, тоже пострадала от огня, но… Колосову казалось, у него под пальцами мертвая сухая глина. Он осмотрел кисть — пальцы скрючены, словно мертвец в последнее мгновение жизни цеплялся за воздух. Кожа в багровых лишаях ожогов и копоти.

— Помоги разжать ему пальцы.

Грачкин более не задавал вопросов.

— Ну, хвала аллаху, — сказал он через несколько секунд. — На мизинце и безымянном ожогов нет.

Пригодны для идентификации. Видимо, когда после выстрела он сполз вниз, рука попала в щель между сиденьем и дверью и огонь до нее не добрался.

Мигом откатали пальцы прямо тут, на месте. Однако материал был такой ненадежный, что эксперт решил подстраховаться и дополнительно занялся отпечатками, когда тело перевезли уже в морг Нижне-Мячниковской больницы. Вскрытие назначили на половину второго. И все оставшееся время Колосов провел на двадцать третьем километре, осматривая участок шоссе, колею в траве, холм и берега пруда.

Чудно было как-то, что такая красная, такая крутая и дорогая машина могла оказаться среди ночи в такой затхлой дыре. Никита пытался рассчитать по времени. Итак, патруль заметил дым с дороги в 6.15 утра. По словам гаишников, когда они подъехали к месту, тачка уже полыхала. Но одно дело, если бы на нее плеснули бензином — тогда возгорание было бы делом одной минуты. Однако при осмотре в салоне следов бензина или каких-то иных горючих веществ обнаружено не было. Правда, это их с Грачкиным предварительное предположение, окончательно все разъяснит пожарно-техническая экспертиза, но…

Да не обливали этого типа бензином из канистры!

А она, наполовину полная, как раз и имелась в не тронутом огнем багажнике — это факт. Колосов следил за точными и неторопливыми движениями судмедэксперта. И во время вскрытия на коже не выявлено следов бензина. Странный самодельный костерок сложили на переднем пассажирском сиденье…

Кто же это сделал? Что там было? Обугленные ветки, обрывки ветоши и.., этот чертов резиновый коврик, он все еще тлел, смердел. Его даже раза два водой поливали. Резина горит тяжко, неспешно. Значит, между моментом, когда машину подожгли таким вот «неэкономичным» способом, и временем, когда патруль увидел клубы дыма из-за холма, могло пройти…

— Точное время смерти, судя по тому, что мы этакое вот жаркое имеем… — Грачкин осуждающе вздохнул, кивая на тело на оцинкованном столе. — В общем, ничего точно я тебе не скажу. И путать даже вас не хочу своими догадками. Может, пожарные что подскажут, рассчитают время возможного загорания.

Я же перехожу к тому, что очевидно. Итак, труп мужчины, приблизительно 35 — 40 лет. Сильное обгорание тканей, особенно пострадали ноги, тазобедренный, правая сторона туловища, лицевой и шейный отделы. Однако все эти повреждения от действия высокой температуры носят не прижизненный, а посмертный характер. На что указывает состояние внутренних органов и дыхательных путей. Причиной же смерти явились два огнестрельных ранения черепа. Повреждены правая височная доля с раздроблением кости и челюстной отдел. Причем оба ранения, как височное, так и челюстное, — слепые.

Колосов следил за Грачкиным. Сейчас патологоанатом напоминал скульптора, обхаживающего драгоценный мрамор, — извлечение пуль при слепых ранениях — дело виртуозное. Итак, длина раневого канала.., наличие на коже следов пороховых газов…

— Так в упор стреляли-то? — спросил Колосов, когда Грачкин вооружился хирургическим зондом.

— С очень близкого расстояния. Стрелявший либо сидел рядом с потерпевшим в машине на пассажирском сиденье, либо стоял рядом с правой стороны. А вот и пуля. Любуйся.

Колосов рассматривал пулю, выложенную на белый фаянсовый лоточек. Через несколько минут к ней присоединилась и вторая, извлеченная Грачкиным из другой раны.

— Я, конечно, не спец в вашей баллистике, — Грачкин хмурил светлые брови, — но…

Колосов осторожно взял осклизлый бесформенный комочек. Сплющенная пуля. Странная какая форма. Похоже, вроде от «ТТ», но…

— Упакуй, пожалуйста, я сам в экспертное управление отвезу, — попросил он. — Больше, Евгений, ничего мне сказать не желаешь?

— А что? Сам видишь. Расстреляли его, как мишень в тире. Умер он почти мгновенно от ранения в висок. Второй выстрел, видимо, был контрольным.

Ну, тут рука малость дрогнула, пуля в челюсти застряла. Потом для сокрытия улик машину подожгли при помощи, так сказать, подручных средств. Все оплавилось — там же сплошной пластик, хреновина.

Ни одного дельного отпечатка с этой «гари» так и не изъяли. — Грачкин прошел к раковине и начал мыть руки, обтянутые резиновыми перчатками. — С кем он к этому пруду поперся-то? И главное — зачем?

Да, это был, конечно, интересный вопрос. Колосов хмыкнул. Зачем неустановленный потерпевший съехал с оживленной магистрали в укромное местечко? И когда это произошло? Ночью? Или уже под утро? Колосов еще раз осмотрел распластанное на столе тело — невидимка-потерпевший, прячущийся под этой черной обугленной маской. Невидимка и его убийца…

Что понесло его к пруду? По великой надобности?

Так отчего машину не оставил на обочине? Боялся, что угонят? А может быть, у того типа из «Ауди» была с кем-то назначена там встреча? Но почему в таком поганом месте, ночью? К тому же следов присутствия у пруда какой-то другой машины не выявлено. Никита вспомнил, как он сам чуть ли не десять раз обыскал все вокруг. Только следы протекторов грузового транспорта, но недельной давности, а то и больше.

Быть может, тот, с кем была назначена встреча, пришел к пруду пешком? Или проще — приехал на машине, оставил ее на дороге, а сам прогулялся за кусты? Или же еще проще — приехал вместе с потерпевшим в одной машине? Но зачем их понесло ночью к этой яме с водой, загаженной грязью и бензином?

— Ну, бог в помощь, Никита. — Грачкин потянул с рук чисто вымытые перчатки. — Костюм-то теперь тебе в химчистку придется отдавать. Пиджак еще ничего, но брюки… Вот ведь жалость какая.

Колосов глянул на свои бежевые парадные брюки.

Следы черной жирной копоти — как пятна на жирафе. Грачкин вышел в стеклянный предбанничек и тут же моментально метнулся к телефону. «Катюша.., но я же сказал… Звоню-звоню, а ты что ж, к телефону демонстративно не подходишь?» — донеслось через минуту до Колосова. Он вздохнул: дело с самого начала поворачивалось той самой паскудной стороной, которую он терпеть не мог, — научной. Никаких активных действий, никакого розыскного ажиотажа по горячим следам. Сиди и жди, когда придут из ЭКУ результаты дактилоскопической экспертизы, пожарно-технической, баллистической, химико-технологической, экспертизы горюче-смазочных веществ и… Чтоб их всех черти разорвали!

Колосову смерть как было жаль новые брюки.

Глава 3

ИЗЮМИНКА?

Все как-то подернулось серой пылью. Грешно, конечно, с такими мыслями начинать новый рабочий день, да что делать-то?

Политика, политика, политика. Что же дальше-то будет? А по части неполитических новостей… Катя с тоской оторвала взгляд от телевизора, где только что окончился информационный Выпуск, увидела свой стол, заваленный подшивками газет. Тут же коротал время увесистый том сводок происшествий. Сколько же всякой информации! Но — хоть разорвись — Писать абсолютно не о чем.

Всем — редакторам газет, издателям сборников и журналов — с некоторых пор требуется не просто «жуткое» сенсационное преступление, а еще и с какой-то.., изюминкой. Эта самая изюминка уже начинала сниться Кате в виде огромного черного яйца, которое снесла гигантская курочка Ряба. — Самое-то главное, все эти ужасные газетчики сами толком не знали, что им подойдет. «Многие темы уже набили читателю оскомину. Потеряли актуальность, приелись. Необходим принципиально новый подход к концепции подачи криминальной хроники». Катя слыхала подобные рассуждения уже сотни раз.

«Ну подумаешь, велика новость — в поселке Старая Ситня после совместного употребления спиртных напитков муж, приревновав жену к соседу, нанес ей сорок девять ран кухонным ножом, — заявил как-то Кате редактор субботней полосы криминальных новостей из „Вестника Подмосковья“. — Ну кого нынче удивишь пьяной оргией? Ревность, вспыхнувшая в парах дешевой водки… Нет, все это пошло, пошло. Катюша. И надоело читателю хуже горькой редьки. Читателю знаешь что хочется? Большой и чистой любви. Понимаешь? Этаких шекспировских страстей, а не этого вот деревенского позорища».

Катя тогда промолчала: к чему разубеждать журналиста, который считает, что он прав? Просто редактор криминальной полосы не видел того, что произошло в Старой Ситне. В той квартире, в крохотной облезлой кухне с ржавой раковиной, с кишащими по всем углам рыжими тараканами, где муж из ревности резал жену, все стены, весь пол и даже потолок («частичные обильные потеки» — было сказано в протоколе осмотра) были красными от крови. А женщина, несмотря на все свои сорок девять ножевых ран, восемь из которых были проникающими в брюшную полость, была еще жива, когда ее на «Скорой» везли в больницу. Как говорили Кате врачи — все просила, умоляла, чтобы не трогали мужа-убийцу: «Я одна во всем виновата. Он не хотел… Он любит меня».

Катя отодвинула газеты в сторону, присела на краешек стола. Значит, надоела читателю пошлость и хочется «большой и чистой любви». А ту женщину, кстати сказать, не спасли. Она умерла в лифте, когда ее везли в операционную. Врачи вообще удивлялись, как она еще так долго продержалась при такой кровопотере. «Видимо, алкоголь способствовал, — сказал Кате дежурный хирург, — она же пьяная была в дупель. А пьяным, как известно — море по колено».

Затрезвонил телефон. Звонил редактор еженедельника «Закон и правопорядок». "Чем нас порадуете, Екатерина Сергеевна? Вы, помнится, обещали.

Что-то подыщете? Желательно, что-нибудь не совсем обычное, с этакой изюминкой. Читатель это любит.

Итак, я жду для следующего номера".

«Ах ты боже мой, — подумала Катя. — Вот наказание-то…»

Несмотря на утренний час, в кабинете пресс-центра было жарко и душно. За окном — яркое до слез солнце, которому безумно рад один лишь сохлый кактус на подоконнике. Катя начала долгое и упорное сражение со створками окна, те никак не желали распахиваться настежь. Внизу к подъезду ГУВД одна за другой подъезжали, отъезжали машины. От милицейских мигалок рябило в глазах. Вот от здания Зоологического музея, что находился напротив, отъехала пыльная черная «девятка». Кате эта машина была знакома.

Никита Колосов, которого она не видела лет, наверное, сто, убывал куда-то в неизвестном направлении.

Она бегло просмотрела последнюю сводку. Нет, новых ЧП в области не произошло. Значит, Колосов куда-то отправился по старым делам.

Все куда-то едут, все чем-то заняты, все живут полной жизнью, а ты сиди, глотая пыль старых подшивок, чихай и пялься в постылый компьютер. Нет, так нельзя! Катя резко оттолкнулась ладонями от нагретого солнцем подоконника. Баста! Берем себя в руки. А все Сережка Мещерский виноват! Ну кто сказал, что тоска — не заразная болезнь? Да хуже кори заразная! Вот пообщалась вчера с опечаленным Серегой и… — Катя вспомнила глаза Мещерского — темные-темные, грустные-грустные. Он был, как всегда, вежлив, приветлив, но сам витал где-то… Бог весть где.

Не с ними.

Катя снова обратилась к толстому тому сводок.

Все, что у нас есть, — это три странных происшествия, случившиеся в один день. Как она вчера расписывала их Сереге, как пыталась все представить в интригующем свете! А сейчас… Боже, что за чушь. Ну, убийство на двадцать третьем километре, труп мужского пола в сгоревшей машине. Ну и что в этом происшествии загадочного? Где тут вожделенная изюминка? Да жулик какой-нибудь, мошенник или браток. Правильно Вадька вчера сказал. Кокнули его скорее всего свои же урки-дружки, и, наверное, поделом. А для того чтобы замести следы, машину подожгли. Что, разве впервые такое в области происходит? Среди выезжавших в составе следственно-оперативной группы кто у нас? Ага, Колосов. Ну, оно и понятно. Начальник отдела убийств просто честно отрабатывает свой хлеб.

А второе происшествие и вообще смехота. Подумаешь, несчастный случай в цирке! Да рвань какая-нибудь, этот цирк бродячий. И лев, наверное, там — отощавший от голода беззубый рахитик. И вообще, это еще проверить надо, а было ли такое происшествие. Может, эти цирковые все нарочно для рекламы выдумали, с них станется.

А случай осквернения могилы на кладбище… Катя полезла в шкаф и достала подробный атлас Подмосковья. Где у нас это Нижне-Мячниковское кладбище в районе Стрельни? Так… Прискорбно, но она еще ни разу не бывала в этом районе области. Да и районного почти Москва. Стрельня — это огромная новостройка у самой МКАД, на границе столицы и области. Главная ее достопримечательность — ярмарка, оптовая или мелкооптовая, на которой, как люди говорят, все можно купить, даже… Короче — все, кроме Родины. Катя вспомнила глупый каламбур из рекламы и поморщилась. Ну, с точки зрения коммерции цирк-шапито выбрал неплохое место. Издревле ведь где ярмарки, там тьма народа, балаганы, карусели разные…

«Ты же кладбище хотела смотреть!» — вернула сама себя Катя и трудолюбиво склонилась над атласом.

Так, это чуть дальше от МКАД, почти на самой границе Мытищ. Старое, наверное, кладбище, вот и церковка тут крестиком обозначена. Взгляд Кати случайно упал на соседнюю страницу атласа — зеленые квадраты, желтая извилистая линия — объездное шоссе Москва — Стрельня, а вот и двадцать третий километр. Катя смотрела на карту: на бумаге все так близко, расстояние всего в несколько сантиметров. Нет, ну надо же все-таки, в один день, практически в одном и том же месте и происходят три таких непохожих друг на друга события!

Кате вспомнился взволнованный голос дежурного Стрельненского отдела: «Дикие подробности осквернения могилы…» Она быстренько прикинула, к кому бы можно было прямо сейчас обратиться за дополнительной информацией. О ЧП на кладбище знал весь главк. Но все либо прочли про это в сводке, либо слышали от кого-то. В Нижне-Мячниково выезжали местные сотрудники да бригада из областного ЭКУ.

Но экспертам, людям архизанятым, Катя, хоть и могла, звонить не стала Они по рукам и ногам скованы рамками своих заключений И опять же — снова звонить в Стрельню смысла нет. По телефону все равно ничего не добьешься. Ехать туда надо, мчаться на вороных Ведь собираются же они как-то ловить этого, с кладбища? Но, с другой стороны, отчего все там так встревожены? Кажется, что убийство на двадцать третьем километре так не взволновало Стрельненский отдел, как эти ночные кладбищенские кошмарики. Почему все местные «профи» говорят об этом сквозь зубы и чуть ли не с содроганием? И у нас тут тоже вон в сводке против Нижне-Мячникова жирным шрифтом грозное. «В прессу не давать!»

Катя посмотрела в окно — день-то какой хороший.. Сейчас она не ощущала никакой жуткой и таинственной ауры, окружавшей это происшествие.

А ведь вчера пыталась представить Кравченко и Мещерскому это событие в самых черных красках. Может быть, оттого, что до сих пор сама толком ничего не знала?

Кладбище, надо же.. Гранитные памятники, кресты и ограды, тень старых тополей и лип, цветущий жасмин и белая сирень С кладбища, помнится, прилетал в сказке соловей Андерсена, и принцесса рвала там жгучую крапиву, чтобы сплести рубашки братьям-лебедям И потом, на кладбище всегда такая тишина, такой покой, такая ленивая безмятежность. Особенно в знойный полдень, когда на траве сеть солнечных пятен и никнут от жары в цветниках анютины глазки…

Катя на секунду зажмурилась. Лирика. Вот и отправляйся туда. Как раз завтра и поезжай. Но сначала загляни в местный отдел милиции. Она сверилась со справочником: увы, среди сотрудников Стрельненского ОВД она никого не знала. И Катя решила покинуть душный кабинет и спуститься в розыскной отдел, чтобы там всезнающие и дружелюбные сыщики сообщили бы ей, немного поломавшись для вида, координаты верного человечка, который согласился бы терпеливо и подробно ответить на все ее любопытные репортерские «как» и «почему».

Глава 4

ПОСЛЕ ПОХОРОН

Однако в розыске ее встретили тишина и запертые двери кабинетов. Середина недели — время, когда все сотрудники разъезжаются по районам. Вот досада! Катя в нерешительности застыла посреди коридора, созерцая на спортивном стенде кубки и медали, выигранные УУР.

— Выпишите ему пропуск, пожалуйста Федоров Илья Николаевич. У него паспорт должен быть с собой. Алло, тут меня прервали, свидетель в бюро пропусков ждет. Так вы говорите, характер повреждений, нанесенных трупу, свидетельствует о большой физической силе фигуранта? А чем он орудовал? Лопатой?

Да неужели простой лопатой можно вот так…

Катя тихонько подошла к двери (первая от окна справа), неплотно прикрытой по случаю духоты. Ба, Андрей Воронов собственной персоной. А ведь он же в отпуске.

Воронов был самым молодым, но, по мнению Кати, самым толковым из молодых сотрудников УУР.

Все свое свободное время он отдавал литературе. Сочинение стихов и героических баллад было для него даже не хобби, а способом существования Баллады удавались ему особенно складно, в их персонажах легко было узнать товарищей Андрея по оружию. Стихи перекладывались на немудреную музыку и распевались под гитару в хорошей дружеской компании летними вечерами у костра.

Воронов никогда не упускал случая почитать свои стихи и Кате, мнение которой ценил И от ее похвал, на них она никогда не скупилась, его пухлое, еще совсем мальчишеское, но уже отмеченное печатью напускной профессиональной серьезности лицо светлело Сейчас, однако, ничего, кроме суровости и хмурой озабоченности, на этом лице не читалось. Увидев в дверях Катю, Воронов зажал трубку плечом, замахал рукой и начал ногой выдвигать стул: заходи, мол, садись, я сейчас.

— Но я не понял, — буркнул он в трубку, — что же это у нас фактически получится — судмедэкспертиза или эксгумация? А результаты? Комплексные исследования? Да там черт знает сколько времени пройдет! А нельзя ли побыстрее, вне очереди? Да, я понимаю. И мы тоже с подобным впервые столкнулись…

Катя оглядывала кабинет: Воронов коротал время в одиночестве, два его напарника отсутствовали. На подоконнике вовсю надрывался маленький вентилятор. Толку от него в этой духоте не было никакого.

На стене над вороновским столом висел красочный плакат с изображением Судьи Дредда во всем его космическом великолепии. Ниже красовался плакат поменьше, где черной тушью была написана следующая рекомендация. "Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый.

Чтобы разумением своим не смущать начальства".

И подпись: Петр I, царский указ за номером…

«Вот Никита вернется, покажет тебе „вид придурковатый“, — подумала Катя беззлобно, — очень грамотные стали, оперились, птенчики».

— Почему ты в гордом одиночестве? — спросила она, когда Воронов бухнул трубку на рычаг. — А где все ваши?

— Шеф всех озадачил по Стрельне, — Воронов уныло смотрел на свои кроссовки, — там экспертиз — воз и маленькая тележка.

— Колосов лично убийством на двадцать третьем километре занялся? — Катя задала вопрос самым равнодушным тоном — Ну, а ты что же скучаешь?

— Я скучаю?! — Воронов обиделся так, словно его уличили в том, что он ворует варенье из буфета. — Соскучишься тут, как же. Вот она, моя бумажная могила, — он пристукнул ладонью по тонюсенькой папке на столе — Что-то серьезное? — рассеянно спросила Катя.

— Да.., черт, люди делом заняты, а мне всю чернуху сваливают. Сиди тут, корпи, бардак этот шизоидный проясняй.

— Кто работает, Андрей, на тех обычно и навьючивают. С дурака-то какой спрос? А ты умница у нас…

— Про это я и говорю — Воронов от похвалы сразу успокоился — Вообще-то дело это сама Стрельня ведет. Сначала в дознание отписали, а как поглядели, какие там факты, и следствие, и розыск, и даже прокуратура подключились. Ну, а меня Никита Михайлович вроде координатора-куратора от нашего отдела поставил. Теперь с командировками на этот погост зашьюсь на все лето!

— Это в Нижне-Мячниково? — осторожно спросила Катя. — Что же это, дело не ваше, при чем же тут отдел по раскрытию убийств?

— Да шеф что-то перестраховывается. — Воронов поморщился. — Сама знаешь, у Никиты нашего фантазии порой бывают… Правда, в чем-то, возможно, он и прав. В области чудо-юдо новое объявилось. Да такое, что хоть стой, хоть падай. И такие с трупов обычно только начинают. Сегодня он с мертвяками куролесит, а завтра жди его где-нибудь на дороге у станции, потрошителя чертова.

— Потрошителя? — Катя переспросила это совершенно уже другим тоном. — Слушай, Андрюшечка, золотце… Хитрить мне с тобой не хочется. О случае на кладбище что-либо в прессу давать пока строго запрещено. Но я и не тороплюсь. Мне только не нравится, что все это окутано какой-то непонятной тайной. Какие-то недомолвки. Почему?

— Почему? Потому что волновать не хотят, населению мозги будоражить раньше времени. И потом, это дело такого сорта, Катя…

— Да какого сорта-то? Что произошло на кладбище?

— Восемнадцатого июля, не далее как во вторник, прошли похороны местной жительницы. Много народа пришло проститься, у умершей большая родня и В Нижне-Мячникове, и в Стрельне. Соседи, просто знакомые — в маленьких поселках всегда так. Ну, похоронили. А девятнадцатого утром могильщик обнаружил, что могила вскрыта. Кто-то сорвал с гроба крышку, вытащил тело. Его нашли.., точнее, расчлененные части его обнаружили в разных местах, некоторые даже довольно далеко от могилы.

— Мертвеца расчленили?

Воронов молча достал из папки какую-то справку, подал Кате. Она прочла текст, сначала даже не поняла, что это, а потом содрогнулась: «Множественными ударами режущего предмета вскрыта грудная клетка, разрезаны мягкие ткани груди и бедер, раздроблен тазобедренный сустав, повреждены внутренние органы, сердце, печень, кишечник…»

— Сердце ее в развилке дерева обнаружили. У соседней могилы вишня растет, ствол корявый такой.

Сердце он зашвырнул туда, предварительно вырезав из трупа. На что Лина Павловна (он говорил об эксперте-криминалисте Владимировой, отработавшей почти тридцать пять лет, в областном главке ее знали все), человек железный… Так она в обморок грохнулась, когда эти художества увидала! Мне ребята из розыска стрельненского рассказывали: не кладбище, а мясная колода для разделки туш. — Воронов мрачно созерцал папку. — Фотографии должны прислать.

Готовы уже. Лучше б я их не видел.

— А следы полового контакта?

— При тебе же с МОНИКИ говорил — там очередь километровая на биологическую экспертизу.

Тем более такую мертвечину к ним везти…

— А что люди говорят? Кто был на похоронах?

Могильщики — они ничего подозрительного не заметили? Да сам-то ты был там?

— Еще не был. Колосов мне только сегодня этот мрак отписал. В порядке шефства, так сказать. Держать под контролем на случай…

— Вы что, подозреваете, что этот потрошитель с мертвецов на живых перекинется?

— Да ты видишь, какая жара стоит? Тут у здоровых мозги плавятся, не то что у ущербняка какого-нибудь озабоченного. А насчет свидетелей… Я в Стрельню звонил, ну насчет могильщиков — труба какая-то с ними. То ли в шоке они до сих пор, то ли пьяные вдрызг. В общем, дурдом. — Воронов покрутил пальцем у виска. — Ко мне сейчас брат придет, я его по телефону сюда в Москву вызвал. Пропуск уже заказал.

— Чей брат?

— Умершей. Федоров Илья. Показания нужно снять. Но все равно допросом одним не обойдешься.

Придется ехать в этот бардак.

— Андрюша, а можно я тут посижу, поприсутствую на беседе, а? Это дело, ты прав, такого сорта, что.., ну просто за рамки выходит! Кстати, Федорову этому сколько лет?

— Умершей сорок пять было, а это ее старший брат.

— Знаешь, мне лучше поприсутствовать на вашей беседе. Ты не против, нет?

Воронов вздохнул. Кому-кому, а Екатерине Сергеевне отказать трудно.

В дверь кабинета осторожно постучали. На пороге стоял крепкий, еще не старый лицом и телом, однако совершенно седой, точнее, даже белый как лунь мужчина. И в этой его седине было что-то такое… Катю поразил контраст между загорелой, загрубелой кожей и этими бесцветными, мертвыми волосами старика.

— Илья Николаевич, здравствуйте, проходите, садитесь, пожалуйста. — Воронов поднялся из-за стола и как-то неловко засуетился. — Быстро же вы приехали.

— Начальник автоколонны свою машину дал, сразу, как вы только позвонили. — Федоров грузно опустился на стул.

Казалось, ни Воронов, ни свидетель не знают, с чего начать. Ситуация была совершенно необычной для рутинного опроса очевидца.

— Илья Николаевич, поверьте, мы так же, как и вы, потрясены случившимся, — вместо Воронова проникновенно начала Катя, — ничего подобного в Подмосковье прежде не случалось. Это чудовищное преступление. И тот, кто это совершил, будет наказан. Мы сделаем все, чтобы найти этого человека. Но без вашей помощи нам будет трудно.

— Да, я понимаю… Вы ж тоже на работе, на службе. Я понимаю, девушка… — Федоров глянул на них, поправил воротник рубашки, потом зачем-то вытащил из нагрудного кармана расческу. — Спрашивайте. Что смогу — помогу. Да только вот… Эх, да что теперь уж.

— Расскажите, пожалуйста, о вашей сестре Анне Николаевне Сокольниковой. Где жила, кем и где работала, семейное положение. — Воронов осторожно глянул на Катю, словно спрашивал — так ли начал?

Всегда уверенный в себе и даже иногда развязный, он при этом белом как лунь мужчине, который по возрасту годился ему в отцы, отчего-то чувствовал себя не в своей тарелке.

— Ну, с дочкой они жили, с Веркой, племянницей моей.

Что-то почувствовала Катя в этой первой же, вроде бы нейтральной фразе Федорова о племяннице — горечь, злость, боль?

— Квартира у них однокомнатная на улице Коммунаров. Благоверный-то не претендовал, дочери оставил.

— Ваша сестра развелась с мужем? — спросила Катя. — Давно?

— Давно, Верке десять было…

— А сейчас сколько же вашей племяннице?

— Восемнадцать в августе будет. Школу в этом году кончила, десятилетку.

И снова Кате почудилось в его фразе о племяннице что-то…

— Фамилию, имя и адрес бывшего мужа вашей сестры не подскажете? — Воронов деловито придвинул лист бумаги.

— Сокольников Иван.., а по бате его.., да забыл, сколько годов не виделись. И адреса не знаю. Он из Стрельни в Москву подался. Вроде на хладокомбинате где-то работает.

— Он был на похоронах Анны Николаевны? — спросила Катя.

— Нет.

— Но ему сообщили?

— Верка говорила — мол, звонила отцу. Вроде не застала его.

— А кто взял на себя организацию похорон? Вы? — спросил Воронов.

— Да вся родня понемножку скинулась: я, младший наш брат Петро, дядя Кузьма и тетя Света — это двоюродные наши по отцу, потом Северьяновы — по матери родня из Стрельни самой, потом Васька Грузин с машиной помог, ну, а на поминки — соседи по дому само собой — Грызловы, Мородова Александра и…

Катя терпеливо, не Перебивая, слушала длинный перечень родичей и соседей Сокольниковой. Так всегда в маленьких поселках и деревнях — родословное древо, корни, одним словом.

— И все эти люди присутствовали на похоронах? — спросила она.

— Конечно, еще больше было, многих я уж и не помню. Аню любили все. Человек она была добрый, душевный.

— А где ваша сестра работала? — спросил Воронов.

— Да в сельпо почти всю жизнь. Потом, как магазин приватизировали, Васька Грузин ее все равно оставил: честная потому что. Ни копейки никогда ни у кого. Никакого обману.

— Этот Грузин… Прозвище у него такое, а фамилия как же? — простодушно осведомилась Катя.

— Фамилия Васьки — Луков. Наш он, мячниковский. А Грузин — прозвище с войны.

— С какой? — опешил Воронов.

— Ну, с Афгана. Солнцем его там обожгло, опалило. Черный вернулся. Ну и пошло по поселку — Грузин и Грузин.

— А что же, выходит, этот Василий Луков денежный, раз магазин выкупил и вашу сестру работать оставил? — спросила Катя.

— Ну, он «афганец», с медалями, с ранениями, у них льготы… Сначала-то он на ярмарке палатку держал, потом расторговался помаленьку. К нам перебрался. Магазин-то один в поселке, выгодное место.

По настороженному взгляду Воронова Катя поняла: наконец-то до того дошел истинный смысл ее настойчивых вопросов об этом Ваське Грузине. Воронов догадался, какой именно вопрос ему сейчас предстоит задать свидетелю:

— Вот что, Илья Николаевич.., не пойми нас с коллегой не правильно. Сестра ваша хороший была человек, мир ее праху, но… Не могу по долгу службы не задать такой вопрос…

— Какой? — Федоров вскинул на него глаза.

— С мужем она давно развелась, одинокая была, значит. С мужиками-то у нее как было? С этим Луковым, например?

Федоров отреагировал на скользкий вопрос холодно, внешне спокойно:

— Ну, ходил он к ней, а что?

— Жили они вместе? Хозяйство вели совместное?

— Нет. Ходил — и все. Он моложе ее. Да и она снова хомут на шею вешать не хотела. Благоверный-то ее, Ванька Сокольников, алкаш был конченый, забулдыга.

— А еще был кто-то, кроме Лукова?

— А ты что же, сопляк, сестру мою за.., держишь?

После спокойного безжизненного тона Федорова такой всплеск темперамента был точно крик души.

Кате больно было смотреть на этого человека — руки его не находили себе места. Это был настоящий комок нервов, и только огромным усилием воли старался скрыть свое волнение.

— Илья Николаевич, ради бога… Сядьте, сядьте, пожалуйста. Поймите вы, никто тут не хочет копаться в грязном белье, никто не собирает сплетен о личной жизни вашей покойной сестры. Но мы должны, понимаете, обязаны это и еще многое другое спрашивать у вас. Знаете, почему должны? То, что он сотворил с вашей сестрой… Его не где-то в Москве, не где-то далеко за тридевять земель искать нужно, понимаете? Он здешний либо живет где-то поблизости. — Катя и сама не знала, отчего утверждала это с такой уверенностью. — Возможно, он был в тот день на кладбище, возможно, прежде знал вашу сестру.

Может, видел ее в магазине, может, еще где-то встречал, услышал о ее смерти и… Там ведь много могил на кладбище — а он ни одной не тронул, кроме…

Только вашей сестры покойной, свежую.

— Там не только ее могила свежая была. Старуху Карасеву третьего дня схоронили. И Мишка Говоров из Стрельни на мотоцикле убился. — Федоров говорил вяло. И по его осевшему, утратившему гневные ноты тону Катя поняла, что с ним можно говорить дальше.

— Быть может, сами вы, Илья Николаевич, замечали, что кто-то из мужчин заглядывается на вашу сестру? Вы часто ее видели? — спросила она тихо.

— Да каждый день почти. Я же шофером автобуса работаю Седьмой маршрут как раз от ярмарки в Стрельню через наши Мячники. Ну, по пути и заскочишь к Анюте; то сигарет купить, то еще за чем. Все сестре оборот торговли. А насчет заглядывался ли кто… Так она ж цельный белый день на народе была за прилавком-то Пришел покупатель, ушел покупатель… С ярмарки едут мимо с оптовой цельными автобусами, потом дачники…

— Я вас просил фотографию ее захватить, — сказал Воронов. После окрика Федорова он присмирел.

Федоров достал из внутреннего кармана куртки бумажник. Извлек крохотную фотографию С нее на Катю смотрела упитанная сорокалетняя женщина с ярко подведенными черными цыганскими глазами, гладко зачесанными темными волосами и маленьким, напоминающим пухлый кокетливый бантик ртом.

Было даже как-то не по себе от того, что такая пышка, из тех, что «в сорок пять — ягодка опять», и уже в могиле, в сырой земле.

— Отчего она умерла? — спросила Катя.

— Сердце.

И от этого будничного ответа у Кати мурашки по спине побежали. Это ее больное сердце некто, более схожий не с человеком, а с кровавым чудовищем, прокравшись ночью на кладбище, вырвал из груди и забросил на ветки старой вишни… Боже, да что же это? Немудрено, что в Стрельненском ОВД все в шоке. Они же на место выезжали… Видели это.

— Она что, сердечница была, гипертоничка? — спросил Воронов.

— Нет, не жаловалась никогда. Даже к врачам в город почти не ездила.

— А что же тогда с ней случилось? Может, перенервничала, переволновалась? Федоров как-то странно глянул на молодого сыщика. Снова в кабинете повисла неловкая пауза.

— Племянница ваша теперь одна осталась Вы девочку пока к себе не заберете, ну, на первое время? — спросил Воронов.

— Нечего ей у нас делать. Она сама себе хозяйка.

Больно самостоятельная. Впрочем, захочет — пускай живет. Мы с женой не против.

— Как же девочка будет жить одна? — осторожно спросила Катя. — Только школу окончила. Ни работы, ни профессии, ни семьи. Сирота.

— Ничего, не пропадет. Не беспокойтесь.

— А побеседовать с ней можно? — спросил Воронов.

— Отчего же, — Федоров криво усмехнулся. И хотя губы его змеились в ухмылке, в глазах была горечь и боль. Ухмылка и неприязнь — это все, что нашлось у него для родной племянницы. И это показалось Кате диким и неприятным.

— Тебе не показалось, Андрюша, что этот шофер словно бы винит девочку в чем-то? — спросила она Воронова, когда они остались одни в кабинете. — В смерти матери винит?

— Да это он еще тихий сейчас, — сыщик покачал головой, — мне стрельненские звонили из розыска: он же видел могилу, понимаешь? Могильщики-то, дураки, перед тем как в контору добежать, чтобы нам позвонить, кому ни попадя по дороге рассказали.

А там поселок, свои люди. Пока милиция доехала, Федорову стукнули — шоферня же Он прямо на автобусе туда. Его патруль не пускает, а он в драку с нашими-то… Его еле успокоили. Он же увидел все .

Ну, домой отвезли. А он, стрельненские говорят, за ночь вот так поседел. Был шатен с проседью, а стал старик стариком. С горя, что ли? Или от потрясения?

Там, Катюша, все это Нижне-Мячниково сейчас, как котел с кипятком, бурлит. Настрой у местных мужиков такой, что наших милицейских разбирательств никто ждать не будет. А как что стукнет кому в голову, особенно если по пьянке или если на кладбище кого заловят, — башку на месте снесут. Потому и тайны тут у нас, чтобы не усугублять накал страстей, так сказать…

— Тяга к трупам как называется? Некрофилия? — Катя поежилась. — Только этого нам не хватало. Когда в Стрельню-то думаешь ехать?

— Как Колосов распорядится. Все же пока формально это не наше дело.

— Знаешь, Андрей, что я тебе скажу… Да по сравнению с этим случаем никакие убийства даже и рядом не стоят! — сказала Катя. — Так что…

Тут снова зазвонил телефон. Хмурый Воронов буркнул в трубку:

— Где-где, все на выезде.., я один. Ладно, сейчас зайду.

Катя поднялась, и они вместе вышли в коридор.

Попрощавшись с ней, Воронов пошел в секретариат — звонили оттуда, просили забрать почту и пришедшие на имя Колосова бумаги из экспертно-криминалистического управления.

Андрей расписался в получении каких-то «предварительных результатов», каких — даже не взглянул, не имел привычки копаться в чужих документах. Катя тоже не поинтересовалась, что это. Она все еще была под впечатлением беседы с Федоровым. Она и не подозревала, началом каких событий станет эта новость из ЭКУ, запечатанная во вместительный гербовый, такой официальный пакет.

Глава 5

ОПЕРАЦИЯ «ПОЛИГОН»

На эти документы, положенные кем-то из сотрудников ему на стол, Колосов поначалу тогда не обратил внимания. Утро он провел на совещании в министерстве и, вернувшись в главк, все еще душой был там, в той разреженной атмосфере больших баталий, где с начальственной трибуны летели в переполненный зал грозные окрики высокого и высочайшего начальства: усилить, активизировать, взять под контроль, стабилизировать, приступить к оперативной разработке, задокументировать, ликвидировать выявленные недостатки и упущения. А тем временем негласно в самом воздухе высокого собрания витали совсем иные настроения, грезы, мечты, идеи, надежды, чаяния: кого сняли, за что? Кого назначили, вместо кого? Кого вышибли на пенсию? Кого повысили в звании, кого выдвинули на открывшуюся вакансию?

Короче, всей этой бюрократической суетой привычный ритм работы был малость нарушен. Слава богу, что совещание в министерствах случаются не каждый день.

Бумагами Колосов занялся лишь после того, как созвонился с районами, в свою очередь обрушив на собственных подчиненных град указаний и ЦУ: поднажать, активизировать, взять под контроль. Первым в стопке документов шли предварительные результаты пожарно-технических исследований сгоревшего на двадцать третьем километре автомобиля и анализ горюче-смазочных веществ.

Эксперт подробно описывал факты, сводя их к единственной, по его мнению, причине возгорания — поджогу. Однако ответ на вопрос о примерном времени начала загорания — то, что больше всего интересовало Колосова, экспертом дан так и не был. Далее он ознакомился с предварительными выводами баллистиков, сопровождая чтение их справок раздраженно-недоуменным хихиканьем. Пули, извлеченные экспертом Грачкиным из черепа убитого водителя, действительно принадлежали пистолету, «ТТ». Но эксперт обращал внимание и на отсутствие некоторых обычных признаков, характерных для этой марки оружия. Словом, вывод, который с трудом усек Колосов из туманных фраз баллиста, был следующим: пули от «ТТ», но точно сказать, что стреляли именно из него… Одним словом, ищите пушку, друзья-сыщики, тогда я уж сделаю вам точное заключение, комар носа не подточит.

Информация из ГИБДД, куда направили соответствующий запрос о владельце «Ауди», была еще суше и скуднее: в банке данных угнанного автотранспорта (в розыске называли сей банк «терпила») не числится. Зарегистрирована с августа 1996 года на имя гражданина Петухова, но в декабре того же года снята с регистрации, и номер аннулирован.

«Интересно, — подумал Колосов, — что это еще за бухгалтерия у них дорожная? Снят, аннулирован…»

Осталась одна последняя справка, короткая, и вот тут-то внезапно… Никита лениво пробежал ее глазами, и вдруг всю его апатию как ветром сдуло. Грохнув дверью кабинета, в которую из коридора ломился упругий сквозняк, он ринулся в соседний отдел. Там в гордом одиночестве несло службу за компьютером белокурое хрупкое создание в виде старшего оперуполномоченного Светланы Климовой.

— Светик, сто пудов, я думал, вы все в Можайске сегодня…

— Меня на хозяйстве оставили, — Климова не отрывалась от своего компьютера. В душе она была истый хакер. — Что, как всегда, срочно?

— Как всегда, — Колосов лучезарно улыбнулся (точнее, это ему так показалось, что лучезарно). — Волосы у тебя чудо какие, ну чистый янтарь, давно хотел сказать тебе…

— Не подлизывайтесь. Выходные данные? — она нажала нужную клавишу, компьютер выжидательно светился.

Колосов заглянул в справку:

— Аркадий Севастьянов, уроженец Новороссийска, 1962 года рождения, ранее судим в 1994 году Мособлсудом по статье.., в общем, гранаты-пулеметы, незаконный оборот оружия. Приговор обжалован, новое судебное рассмотрение, оставлен в силе, приговор — четыре года лишения свободы с отбытием в… Из ЭКУ мне пришло, — он даже до разъяснений снизошел, — погибшего с двадцать третьего километра по дактилоскопии прокрутили. И поди ж ты, наш бывший клиент оказался!

Климова запросила базу данных. На экране рядом с фамилией Севастьянов появились несколько ключевых слов, весьма любопытных на взгляд непосвященного: «Аммонит», "Операция «Полигон» ;и «Консультантов-Клиника».

— Ах, чтоб тебя, фраер ты ушастый… — последнее компьютерное откровение, видно, привело начальника отдела убийств в состояние эйфорического восхищения. — Светик, да ты просто волшебница.

— Распечатку сделать? — невозмутимо осведомилась волшебница.

Разжившись распечаткой, Никита вернулся к себе. Прочел текст и… Дела он этого прежде не знал и не помнил, потому что отдел убийств областного главка им не занимался. Вся эта история, случившаяся более пяти лет назад, была в компетенции РУБОПа и только затем уже перекочевала в архивы Мособлсуда в виде копии приговора, вынесенного по делу, и в банк данных УУР в виде накоплений оперативной информации, оставшейся за рамками судебного разбирательства.

И в принципе, как сразу же показалось Колосову, из сведений, полученных сейчас на этого жмурика, личность которого на удивление быстро установили эксперты с Варшавского шоссе, уже вполне можно было слепить весьма связную и правдоподобную версию того, что же могло произойти ночью на этом двадцать третьем километре.

Никита был даже как-то разочарован этаким скоропалительным и гладким раскладом. Сначала все представлялось так мрачно-загадочно: не поддавшийся идентификации труп, сожженный с варварской жестокостью, отсутствие каких-либо улик, способных пролить хоть какой-то свет на личность убийцы и жертвы. И вдруг, после нажатия какой-то там паршивой кнопки — здрастье вам, пожалуйста, — ну прямо чудесная перемена декораций! Солнечная ясность. В результате — почти готовая версия, которую нужно лишь четко сформулировать во всей ее красе и довести до сведения коллег.

Начальник отдела убийств сделал несколько срочных звонков подчиненным: орлы, все отставить, всем возвращаться к месту постоянной дислокации. Это маленькое производственное совещание по организации работы «по горячим следам» и активизации розыска ему не хотелось откладывать ни на секунду.

И вскоре собравшиеся в тесном кабинете шефа убойного отдела сотрудники поняли, что для такой авральной спешки у их начальника имеются все основания.

— Личность потерпевшего установлена. Аркадий Викторович Севастьянов. Более известный в определенных кругах под кличкой Аркан, Аркаша. До своего ареста в июле 1994 года занимал должность менеджера по связям с общественностью и паблик-рилейшенз в ночном шоу-клубе «Знойная зыбь» в Марьиной Роще. Задержан 27 июля 1994 года на завершающей стадии операции «Полигон» сотрудниками РУБОПа и У ФСБ при попытке сбыта партии взрывчатого вещества «Бластит», — Колосов невозмутимо зачитывал коллегам послужной список Севастьянова-Аркана, — при аресте пытался скрыться с места происшествия на автомашине марки «Форд», блокировка и задержание которой производились силами четвертого спецбатальона ГАИ на… Так, это, орлы, пропускаем. Вот что дня нас любопытнее. — Он зашуршал справкой. — Согласно полученной в ходе операции «Полигон» информации Севастьянов на протяжении 1992 — 1994 годов активно занимался хранением, приобретением, транспортировкой и сбытом оружия и боеприпасов, используя для этого нелегальные каналы поставок из Ставропольского края, с Кавказа и из Приднестровья. Как было установлено, ряд поставок шел через граждан Бойко, Файнберга, Асташина и Клемкина. Все осуждены в июле 1995 года Краснопресненским судом Москвы. Использовались также каналы полевого командира чеченских сепаратистов Исламбека Темирсултанова и молдавского преступного авторитета, вора в законе Симеона Димитриу, кличка Габор.

В настоящее время подельники Севастьянова отбывают наказание в… Одним словом, господа Бойко, Файнберг, Асташин все еще на нарах. За исключением Клемкина Олега, скончавшегося в марте 1998 года в изоляторе СИЗО 42018 от острой почечной недостаточности. Мир праху его. — Колосов вздохнул. — Но вот еще кое-что любопытное по этому нашему Аркану. Слушайте внимательно: в ходе расследования уголовного дела получена дополнительная информация о причастности Севастьянова к целому ряду нелегальных сделок с взрывчаткой и оружием, для организации и прикрытия которых он использовал свое служебное положение в качестве менеджера клуба.

Так, согласно донесению агента Волга в мае 1994 года Севастьянову поступил заказ на поставку партии аммонитовых шашек. Инициатором этой сделки явился некто Максим Консультантов, кличка Клиника, 1957 года рождения, ранее неоднократно судимый за кражи личного и государственного имущества, а также разбойное нападение на квартиру гражданина Иванова. У Клиники четыре судимости.

Освобожденный после отбытия последнего наказания в колонии строгого режима, проживал в Подмосковье по адресу: поселок Стрешнево, улица Центральная, 18. Являлся предпринимателем. Содержал в поселке Стрешнево, а также в соседних Люберцах, Железнодорожном и Салтыковке сеть торговых павильонов по продаже продуктов питания. Это Легально.

Нелегально же состоял одним из теневых совладельцев сети игорных заведений (экспресс-казино, залы игровых автоматов, бильярдной) на Петровской оптовой ярмарке.

Согласно рапорту источника Волга 7 мая 1994 года в ресторане «Охотничья изба» в Южном речном порту состоялась встреча Консультантова и Севастьянова, где последнему поступило предложение о продаже партии взрывчатого вещества аммонит, используемого на взрывных работах при строительстве метро.

Севастьянов предложил задействовать имеющийся в его распоряжении канал незаконного изъятия взрывчатки со складов «Геометростроя».

Товар предварительно был полностью оплачен Консультантовым. Через две недели Севастьянов доставил партию аммонитовых шашек на автомобиле марки «Газель» в подвал клуба «Знойная зыбь».

Однако, не вполне доверяя продавцу, Консультантов, прежде чем забрать взрывчатку, настоял на испытаниях в «боевых» условиях. — Колосов не смог удержаться, чтобы не выдержать в этом месте эффектную паузу. — Так, согласно информации источника Волга подобное «испытание» действительно состоялось на свалке в районе Северного Широкова.

В качестве подопытной модели была использована автомашина «Жигули» пятой модели, предоставленная Консультантовым, в которую и заложили несколько аммонитовых шашек.

На данных «испытаниях» присутствовали помимо Севастьянова, лично осуществлявшего всю подготовительную часть работы, так как он после срочной службы в армии обладал навыками сапера, Консультантов, его знакомая Алла Морозова, а также два телохранителя Консультантова и его шофер.

Во время взрыва машины произошел несчастный случай, в ходе которого сильно пострадали Консультантов и гражданка Морозова. Последняя, будучи тяжело раненной из-за страха разоблачения, по сведениям источника Волга, не была доставлена в лечебное заведение и скончалась в доме Консультантова в поселке Стрешнево.

Сам Консультантов получил осколочные ранения грудной клетки и лица, в результате которых у него развился парез лицевого нерва и потеря зрения правого глаза. По сведениям источника Волга, данный несчастный случай произошел, как считал сам Консультантов, по вине Севастьянова, который пошел на сознательный обман заказчика и, не имея возможности достать аммонит, продал под его видом неустановленное взрывчатое вещество кустарного производства.

По выздоровлении Консультантов неоднократно выражал намерение рассчитаться с Севастьяновым.

Однако каких-либо конфликтов между ними не состоялось, потому что в июле 1994 года Севастьянов был арестован, осужден и впоследствии отбывал наказание в учреждении 59/17 под Благовещенском, По отбытии двух третей срока за примерное поведение Севастьянов в декабре 1998 года освобожден и с февраля текущего года работает помощником администратора передвижного цирка-шапито, гастролирующего по России и ближнему зарубежью.

— Уже не работает, Никита, — воспользовавшись паузой, резюмировал Михаил Королев — старший оперуполномоченный отдела убийств, переглянувшись с оживившимися коллегами, — я помню про взрыв на свалке. Из Москвы нам тогда ориентировка по нему приходила. Когда милиция туда приехала, там только ножки да рожки от «жигуля» валялись по полю, дохлые вороны да кровь была на земле. Потом уж слухи пошли: во что вылился Клинике такой вот фейерверк. Говорили, что Аркан кинул его по-крупному. Заведомо вроде знал, что дрянь подсовывает, а ведь не побоялся, паскуда, лично зарядить машину!

Та бурда самодельная каждую секунду рвануть могла прямо у него в руках. Ну и грохнула, конечно.

Севастьянов-то — взрывник бывалый, укрылся, чуть не по уши, наверное, в мусор зарылся. А Консультантов — разиня, перед девочкой своей, наверное, все рисовался, костюмчик боялся испачкать, ну и получил. Окривел вроде с тех пор, а ведь такой симпатяга был. Я его видел, доводилось встречаться. — Королев(он был самый старший и опытный в отделе, и с незапамятных времен сыщики звали его меж собой не иначе как «аксакал») грустно усмехнулся. — Вышибалы консультантовские тогда не пострадали, испугом одним отделались. А вот девчонке, Алле Морозовой, досталось больше всех. Ее по голове отлетевшим куском металла шарахнуло. Ну и перелом основания черепа в результате. Ее бы сразу в Склиф надо, а вышибалы без шефа растерялись. Севастьянов дера оттуда дал, бросил их там — и девку, и Консультантова — тот тоже невменяемый был от ранений. Ну, и не повезли их в больницу, повезли на хату. Консультантов-то выжил, вот он бугай какой, а девчонка умерла.

Слух потом полз: Клиника-де кровью своей клялся, что хоть из-под земли, но достанет Аркана-прохиндея, сквитается за все хорошее. Ну и, судя по тому, что у нас сейчас на двадцать третьем километре, видимо, обещание его хоть и с запозданием, но сбылось.

— А почему у него такая кличка чудная — Клиника? — спросил кто-то из «молодых, необстрелянных»

Королева.

— А потому, что он — парень с большим приветом.

За ним кое-какие странности замечались, как рассказывают верные люди. Нет, не подумайте, что припадочный какой или садист. — Королев, который знал уголовный мир Подмосковья и столицы, как давно выученный наизусть справочник, покачал головой. — Нет, тут все гораздо сложнее. Помешан он, говорят, на «честной игре». Хлебом не корми, дай отколоть что-нибудь… В зоне, в первую-то ходку, как про него рассказывали, ой как несладко ему пришлось, хоть и был он здоровый. Но там здоровее нашлись, замордовали, в общем, парня. Война, одним словом, — глаз не сомкнуть. Ну, в конце концов из войны той все же победителем он вышел. На зоне во время «войны» как поступают? Где-нибудь пырнут, или во сне задушат, или забьют. А этот оригинал… Авторитету тамошнему предложил «честно» спор решить. Как, спрашиваете? А вот как: взяли две кружки чифиря, в одну стекла толченого от лампочки за неимением яда положили. Клиника предложил тянуть по жребию — кому какую кружку пить. Тянули, говорят, честь по чести. Церемониал, мать его за ногу! Тот, некоронованный-то, и вытянул себе на горе. Концы отдал, стекло толченое ему все кишки пропесочило.

И потом у Клиники бывали такие вот опыты на предмет «честного спора». Ну и прозвали его свои — Клиника. Потому что, говорят, никогда с ним не знаешь, что он в следующую минуту выкинет. С причудами, мол, большими.

Кстати, этот вот эпизод с «испытанием взрывчатки» и использованием Севастьянова в качестве минера очень для Клиники характерен. И даже пресловутая оплата товара вперед. Честняга! Но уж если кто в его «честной игре» смошенничает, тут он прямо лютый зверь. Потому что в лучших своих чувствах, видите ли, оскорблен! Паразит ползучий. — Королев усмехнулся. — Севастьянова, конечно, ему есть за что мочить. Неизгладимое обезображивание лица — это вам не баран чихнул. И потом — девчонка эта… Никита, а выяснили, что там по прежнему месту прописки Консультантова?

— По адресу, где прописан, уже больше года не живет. — Колосов достал рапорт, только что пришедший из ОУР Мытищинского УВД. — Сведения скудные, друзья. От ран лечился он вроде в Венгрии. Около года домой не показывался. Где-то уже в начале 1997 года его имя всплыло. Пытались, конечно, прижать его по аммониту — РУБОП пытался, но, как всегда, доказательств не хватило. Его продуктовый бизнес вроде крутился помаленьку. А вот с игрой все завязано. После рейда налоговой полиции экспресс-казино в Петровском прикрыто вследствие выявленных грубейших нарушений. Там ведь легальные владельцы имелись, ну с ними и разбирались. А Клиника снова в тени остался. По последним данным, он вроде где-то в Москве сейчас кантуется. А Москва большая.

— А может, не далее как вчера он был на двадцать третьем километре в Стрельне, — хмыкнул Королев, — и вот что скажу вам: если Аркана прикончили из-за его былых грехов, то Клинике для такого дела исполнитель со стороны вряд ли потребовался. Уж не знаю, как он стал бы заманивать Аркана к тому пруду, через третьих лиц, через десятых, но там у машины, если его это рук дело, встретил Аркашу-подлеца он лично. И лично пристрелил. Вряд ли отказал себе в таком удовольствии: месть, как они выражаются, крепче спирта в мозги шибает.

Колосов слушал коллег. Спора нет, версия о том, что убийство совершил Консультантов или кто-то из его подручных, вполне рациональна и правдоподобна. Итак, что же говорит за эту версию? Конфликт Севастьянова с авторитетом, репутация Клиники как человека безжалостного, ничего не прощающего и ничего не забывающего, досрочное освобождение Севастьянова и.., пули из пистолета «ТТ». Как раз такую пушку нетрудно представить в руках алчущего возмездия Консультантова. И конечно же… «гарь».

Как это говаривали древние? Труп врага сладко пахнет? И то, что вонь там, на этом пожарище, стояла адская.

Но есть и доводы против этой удобной версии.

Например, то, что Севастьянов после освобождения вернулся не куда-то, а домой в Подмосковье, словно и не боялся грозного Клинику. Устроился на работу в цирк…

— Черт побери, а что это Аркана в шапито потянуло? — словно прочтя мысли Колосова, хмыкнул Королев. — Это тот цирк, что в Стрельне на оптовой ярмарке представления дает? Вот никогда бы не подумал, что Аркан и цирк — две вещи совместимые.

Хотя.., если учесть, что он к прежним делам своим хотел вернуться, связи оборванные отлаживал, каналы, то с цирком, пожалуй, затея и не глупая. Шапито с места на место переезжает. Багаж то и дело грузят.

Среди всего этого скарба циркового пару-тройку ящичков с пластитом-толуолом заныкать — пара пустяков. И потом… Никита, а кто у нас этим цирком займется?

— Цирком? — Колосов думал о своем. — Надо будет съездить туда, навести справки о Севастьянове… Кому-нибудь поручу.

"Не очень, конечно, вяжется с характером Консультантова способ поджога машины, — думал он. — Клиника даже в экстазе мести не сделал бы все так неумело, топорно, по-дурацки. Он же сам сто лет за рулем, знает, куда спичку бросить, чтобы все разом вспыхнуло. Правда, и на старуху бывает проруха.

А потом эти недомолвки эксперта насчет оружия.

Пули от «ТТ» — это бесспорный факт. А все же что-то там баллиста настораживает. Уж очень обтекаемые выводы дает. Однако и это может быть нашей ошибкой… Черт, так гадать сколько угодно можно. Пока не возьмем Клинику за жабры, не вытряхнем из него все…"

— Итак, версий основных, рабочих, по делу пока две. — Колосов обвел глазами притихших коллег. — Первая: убийство Севастьянова совершено Консультантовым из мести. И вторая: убийство совершено кем-то другим, возможно, из еще пока не известного нам окружения Аркана по неустановленному же мотиву. Отработкой Консультантова займусь я сам. В группу по этой версии войдут Королев, Андреев. Саша Загурский — завтра из отпуска как раз выходит. По связям Севастьянова будут работать… — Колосов буднично начал «озадачивать» сотрудников. — Так… проверкой нынешнего места работы потерпевшего, цирка-шапито, в Стрельне займется…

Черт возьми, все вроде получили ЦУ под завязку, все загружены, кому поручить эту ерунду? Взгляд Никиты упал на Андрея Воронова, скромненько выглядывающего из-за сейфа. Молодые сотрудники вели себя на оперативках у шефа тише воды, ниже травы.

— Андрей, ты у нас Мячниковское кладбище курируешь? Ну, так тебе до ярмарки в Стрельне рукой подать.

— Никита Михалыч, а можно я лучше в вашу группу войду, а? Вон и наставник мой, товарищ подполковник, с вами, и ребята, а мне все какая-то чепуха…

— Милый ты мой, мне только цирка и не хватало для полного счастья! — пробасил Королев. — Да ты что, дурачок, отказываешься? Это же курорт, забава!

Дрессированные медведи там, пони, девчонки на трапециях в коротких юбчонках.

— В купальниках-бикини, то-оненькие такие веревочки, — мечтательно уточнил кто-то из сыщиков. — Андрюша, хочешь, поменяемся заданиями? Только чур…

— Хватит зубоскалить. — Колосов поставил в пререканиях точку. — Это дело мы обязаны раскрыть.

Задача понятна? Всем? Тогда — все.

Сыщики расходились по кабинетам. Медлил в коридоре только Воронов. Он так и не понял — ему или не ему поручил шеф навестить место работы Севастьянова-Аркана.

Глава 6

ОТ НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ И РАДИ ЛЮБВИ

Все дальнейшие, во многом странные и трагические, события этого дела начались, по глубокому убеждению Кати, именно в тот солнечный летний день, когда она лично отправилась в Стрельню. Материал о жутком происшествии на кладбище был закрыт для публикации. Но, по правде говоря, и опубликовывать пока было нечего. Из сбивчивого, полного недомолвок рассказа Воронова и глухих слухов, гуляющих по главку, какой-либо достоверной картины происшедшего все равно не слепишь. И поэтому Катя решила, как и хотела, ехать в район и постараться хоть что-то накопать там. И к этому весьма опрометчивому (как впоследствии оказалось) решению ее кое-что подтолкнуло.

В четверг вечером, накануне этого дня, Вадим Кравченко приехал домой очень поздно и в состоянии, описать которое Катя давно уже затруднялась, хотя обладала живым воображением. Эта призрачная дымка равнодушной печали, смесь меланхолии (проще сказать — пофигизма), грубоватого вымученного юмора, усталости и отрешенности давно уже затуманивала взоры драгоценного В. А., когда он, вернувшись домой с очередного суточного дежурства при особе своего работодателя Василия Чугунова, более известного в отечественных деловых кругах под непочтительной кличкой Чучело, сменял деловой костюм на джинсы и футболку, распахивал настежь дверь в лоджию и плюхался в любимое кресло.

Кате в такие минуты казалось: ей ничего не остается, как свернуться в клубочек на коврике возле любимого мужа и господина и, преданно заглядывая ему в глаза, пытаться поймать этот его уплывающий в никуда, снисходительный и вместе с тем такой далекий взгляд.

Катя видела: драгоценный В. А., так же как и закадычный друг его Серега Мещерский, изнывает от самой зверской, самой разрушительной скуки.

С некоторых пор периоды беспробудного пьянства сменились у его работодателя Чугунова вялой активностью. Отлежав более двух лет в зарубежных антиалкогольных клиниках, закодировавшись, загипнотизировавшись, зашившись в пух и прах, пережив легкий инсульт и семь приступов «печенки», Чугунов тяжело, мучительно и медленно, но вроде бы завязывал с выпивкой. И казалось, что вместе с коньяком и водкой из работодателя уходит по капле и вся радость бытия.

— Мухи у нас в конторе дохнут, Катька, — сетовал Кравченко. — Приедет мой старикан с дачи в офис, сядет в кабинете и сидит. Заглянешь к нему — статуя очумелая. То в окно час пялится, то потом — еще час в крышку стола красного дерева. То перстень-печатку с пальца снимет, посмотрит, поглядит и… В делах полный штиль. Инвесторы выжидают, все контракты заморожены. Компаньоны… У этих только и сплетен, кто чей человек в правительстве, кто под кого прогнулся, кто кого посадит и когда и долго ли ждать этого — к августу или к ноябрю. Такая, девочка моя, тоска… Когда старик употреблял — жизнь прямо ключом била. Мы не успевали поспевать за ним. То подать лимузин, то отменить, то сопровождение — и к Семенычу на Воробьевы горы с террасы ресторана «Москву смотреть», то в «Славянский рай» на огонек, то на блины с икрой к Пререкаеву в «Сибгаз», то в русскую баню, то в сауну, то к Веронике на часок от жены-старухи встряхнуться. Двадцати четырех часов в сутки не хватало Чугуну, во как жил! А сейчас… Глянет на меня — в глазах смерть собачья прямо: «Ну что, сынок, вот дела-то какие у нас…»

— Но у него же предприятия, бизнес, — удивлялась Катя. — Как же это он так бездельничает целыми днями?

Кравченко только слабо махал рукой:

— Ах, оставьте вы эти глупости… Бизнес…

И хоть внешне драгоценный В. А, и храбрился вовсю, хоть и пытался расшевелить пожираемого романтическим сплином Серегу Мещерского, но и его самого засасывало, словно трясина, вынужденное бездействие. Катя порой думала: напрасно в это лето они с Кравченко не поехали в отпуск — Чугунов не отпустил начальника своей личной охраны. А глоток свежего ветра и шум моря — это все, что им с Вадькой было нужно. Море — оно лучше любого лекарства смывает тоску и разочарование.

Но море — Черное ли. Красное ли, Средиземное или Мраморное — было чертовски далеко. А они с драгоценным В. А, по-прежнему были словно законсервированы в четырех стенах душной, прожаренной июльским солнцем квартиры в доме на Фрунзенской набережной. Квартиры, где им обоим был знаком и успел надоесть каждый уголок, каждая пылинка.

Итак, в четверг перед той самой пятницей, с которой все и началось, Кравченко вернулся домой, как было уже сказано, поздно. От него пахло бензином и алкоголем. С некоторых пор, сдав напарнику дежурство, он привык вот так «расслабляться». Большое начинается с малого, с «пары капель на дне стакана», Катя знала это преотлично. Но что было делать с Вадькой? «Лупить как Сидорову козу», — решительно предложил в ответ на ее осторожную жалобу Мещерский. Однажды Катя попробовала, узрев, в каком виде драгоценный В. А, сел за руль и еще ухитрился не загреметь по дороге в аварию. Попробовала и… только руки себе отбила. У Кравченко пресс что щит непробиваемый. С таким же успехом можно стучать кулаками в кирпичную стенку. "Эх, щетку надо было взять, — сожалела Катя наутро, — и возьму — учти!

А лучше — сковородку!" — «Только убей меня сразу, — просил драгоценный В. А., — с первого удара, чтобы не мучился».

Кравченко бросил ключи от машины на зеркало в прихожей. Сел на ящик для обуви. Катя стояла в дверях.

— Ну и? — спросил драгоценный В. А., как ей показалось, даже с вызовом.

— Как хорошо; что ты так быстро приехал! Я тебя так ждала.

Кравченко приподнял брови: ба, что-то новенькое. Какой кроткий лисий тон. Искорки неподдельного счастья в глазах… Жена, подруга жизни… И это вместо ожидаемых капризных упреков?

— Все без изменения? — елейно осведомилась Катя.

— Угу.

— Тоска на работе?

— Угу.

— Значит, завтра у тебя выходной? Ничего не меняется?

— Не меняется. Ничего.

— Вот и славненько! А то я думала, что, если ты завтра со мной не поедешь, если будешь занят, я просто концы там отдам со страха!

— Где?

Катя перевела дух. Так, полдела сделано. Это потруднее задачка, чем уязвить «драгоценного» в его непробиваемый пресс чемпиона. Раздраженно-брюзгливый вопрос со слабыми проблесками интереса — это все же лучше, чем его добродушная отупелость.

— На Мячниковском кладбище, — выпалила Катя. — Я одна туда ехать боюсь!

Кравченко только глянул на нее странно-странно и поплелся в душ. Потом на кухне за ужином и в лоджии, куда они вышли (Катя — глотнуть вечернего воздуха, Кравченко — сигаретного дыма), а потом еще позже в полумраке задернутых штор она все еще ощущала на себе тот его взгляд. Словно он все еще сидел на ящике для обуви, смотря чуть искоса, чуть насмешливо и снисходительно. Как взрослые смотрят на детей. Все понимая. Все, что шито белыми нитками…

Утром они чуть не проспали. Естественно, Кравченко, у которого был выходной, и не подумал разбудить ее. Она едва освободилась, точнее, едва выпуталась из его рук. Он держал ее, как мальчишка любимую игрушку, с которой не желает расставаться даже во сне.

До полудня Катя вкалывала в душном кабинете.

И все терзалась сомнениями — мчаться ли ей в Стрельню.., и когда туда уходит рейсовый автобус от Измайлова. Зазвонил телефон, она сняла трубку и…

— Ну, ты даешь, в натуре! — раздался хищный голос Кравченко. — Мы с Серегой битый час у подъезда паримся. Елки зеленые, мы едем или уже никуда не едем?

— Ой, Вадичка…

— Две секунды, чтобы спуститься! Серега уже руль грызет.

Катя схватила сумку, бросила туда блокнот, забежала в кабинет начальника сообщить ему, что едет на место по материалу из Нижне-Мячникова и полетела по лестнице вниз. Как на крыльях — орлиных или соловьиных?

* * *

Мещерский всю дорогу ныл: ну отчего это в такой чудесный солнечный день их путь лежит именно на кладбище? Из его вежливо-осторожного бормотания Катя поняла лишь то, что с утра он был на работе, в своей туристической фирме «Столичный географический клуб», и что ему вдруг позвонил Кравченко и ядовито осведомился, есть ли у «географов» на сегодня хоть один клиент? Мещерский честно признался: нет, день плохой, наверное, магнитная буря.

— Тогда и висеть нечего на телефоне, — решил Кравченко. — Катька вчера умоляла подскочить с ней в одно место. Одна, без нас, она трусит. Женщина же!

«И ничего и не умоляла, и ничего и не трушу, — обидчиво подумала Катя. — Ради вас же, болванов, стараюсь. Хоть встряхнетесь. А то ведь кончите день в пивбаре на бывшей улице Семашко».

Итак, они ехали на кладбище с ветерком. Первое его посещение оставило у Кати впечатление, что это очень тихое, очень спокойное и, если это не звучит чересчур цинично, очень уютное место. И совершенно безлюдное.

Кравченко деловито сверялся с атласом автодорог, потом с дорожными указателями.

— Тут на карте нет этой дороги, которой мы сейчас едем, — сказал он.

За окнами машины после широкого и удобного Стрельненского шоссе с поворота направо начался какой-то разбитый, заросший по кюветам осокой и лопухами проселок.

— А вон и указатель. — Он ткнул в проплывающий мимо сине-белый круг на столбе с надписью «Нижне-Мячниково».

Катя пожала плечами. Что она, штурман, что ли?

И правда, мертвая какая-то дорога, бурелом по обе стороны. Темный, сумрачный бор. Кажется, ты в тайге, где-нибудь на сопках Маньчжурии, а не в двух шагах от Кольцевой.

Лес расступился неожиданно и стремительно… Вся зловещая аура этого места разом рассеялась. Справа горбатился холм — по его склонам рос жиденький березняк, теснился частокол могильных крестов и оград.

У подножия — тенистая липовая роща, снова могилы и два покосившихся приземистых домика, выкрашенных зеленой краской. За липами Катя разглядела луковку часовни. А еще дальше за холмом было огромное картофельное поле, а на горизонте в мглистом знойном мареве громоздились многоэтажки гигантского человеческого муравейника — нового микрорайона Стрельниково.

— Ну, и где тут у нас вурдалаки? — Мещерский нехотя вылез из машины и потянулся. — Ой, благодать-то какая. Катюша… А шиповник-то, ты только погляди!

Катя молча созерцала роскошный куст, весь усыпанный цветами, как звездами. Да, наверное, именно с такого живописного сельского кладбища прилетал андерсеновский соловей.

Она попытались воскресить в памяти разговор с Вороновым. Но все дикие подробности осквернения могилы никак не вязались с этим вот траурным парадизом. «Да полно, — подумала Катя, — не приснилось ли мне все это? Уж не приснилось ли это ЧП самому Воронову и опер группе Стрельненского ОВД?»

— В этом году будет много вишни. «Владимирка» хорошо плодоносит. Смотри, какая богатая завязь.

Интересно, кто это додумался посадить на могилах такой роскошный вишневый сад?

Сережка балагурит… Катя подошла к дереву.

Точно, вишня. Старая, узловатая. Сердце зашвырнули на вишневые ветви. Мертвое сердце, вырванное из груди трупа… Катя пугливо отшатнулась от дерева, ей вдруг показалось… Нет, там среди ветвей ничего нет.

Только солнце. А на соседнем дереве заливается черный дрозд.

— Кладбище действующее? — деловито осведомился Кравченко.

— Действующее. — Катя приподнялась на носки, высматривая, нет ли тут кого. — Давайте пойдем в ту сторону. Это, кажется, контора. Может, там что подскажут?

По дороге они не видели ничего, кроме буйной травы, старых могил, вишен, лип, покосившихся металлических крестов и старых оград. Однако среди запустения встречались и ухоженные холмики с аккуратными цветничками. Но их было немного. В основном тлен и прах. Но это не печалило и не шокировало взора, даже наоборот… Земля, трава, лес, казалось, брали свое назад. «Прорасту травой», — Катя вспомнила строчки какого-то забытого стихотворения.

Кравченко внезапно споткнулся, чертыхнулся:

— Кроты нарыли тут…

— Кроты? — удивилась Катя.

Мещерский тоже остановился.

— Ты что, Сергей?

— Да ничего. Крест в траве валяется. Дожди, наверное, подмыли, вот могила и просела. Катюша, ступай осторожнее, тут и в яму провалиться недолго.

Катя подошла к Мещерскому. Действительно, в траве — крест. Самый обычный могильный, из самых дешевых. А под ним словно выворочено все — глина, дерн, трава. Она нагнулась. Странно, клочья бурой сухой травы разбросаны по траве свежей, зеленой, будто их кто скосил, да так тут и оставил. Она подняла пучок. Нет, трава не скошена, вырвана с корнем.

Давно, наверное, неделю назад. Наклонившись снова, она попыталась различить имя умершего на табличке, прибитой к кресту. Но буквы стерлись, ничего не разобрать.

Кладбищенская контора-сторожка встретила их замогильной тишиной. Они долго стучали в дверь, обитую рваным дермантином. Глухо.

— Поздно сюда притащились. Третий час уже, — Кравченко глянул на часы, — у могильщиков самая работа утром. Сейчас они уже теплые, дрыхнут где-нибудь на погосте.

— Но тут ведь заведующий какой-нибудь должен быть, да? Администратор? — робко предположила Катя.

— Скажи еще — бухгалтер-счетовод. — Кравченко заглянул в мутное оконце сторожки. — Ну что? По твоей милости приехали, исполнили, так сказать, девичий каприз, а дальше что?

— А вы что, хотели, чтобы я тут одна по могилам бродила? — огрызнулась Катя. — Кстати, по статистике — большинство нападений, и не только с целью грабежа, совершается на женщин именно на кладбищах и чаще всего в престольные праздники.

— Кладбищенский насильник. — Кравченко хихикнул. — Это твои пинкертоны в погонах исследования проводили? Сексом-то он со жмуриком занимался, этот твой гробовой Казанова?

— Кто это гробовой Казанова? Где это? — любопытно насторожился Мещерский.

И Кате волей-неволей пришлось рассказать то, что она так не хотела кому-то пересказывать, — сведения Воронова.

— Вот тварь. — Кравченко даже брезгливо сплюнул. — некрофил. Дитя ночи. Знаешь, Катька, что я тебе скажу? С такими нетопырями все эти ваши процессуальные церемонии — пустая трата времени и денег. Ну, положим, поймают этого живодера, так месяца три-четыре следователь с ним канитель будет разводить, потом в психушку на экспертизу обязательно сошлют, потом адвокат будет кобениться, потом год с делом будут знакомиться, потом судить года три. А результат? Надо проще. Поймали, растянули, как моль на солнышке, и батогов! Публичные телесные наказания — они очень даже действенны были и полезны.

— Поймать еще надо дитя ночи-то,. — Мещерский оглянулся по сторонам. — Тихо тут как. И птицы не поют, жара. Катюша, мы тут все равно сегодня ничего не узнаем. Лучше в городскую администрацию заехать, в мэрию, у них отдел должен быть по похоронно-ритуальным делам города.

Они вернулись к машине.

— Ну и? Домой? — лениво спросил Кравченко.

— В Стрельненский отдел заедем только, а? — взмолилась Катя. Она чувствовала себя виноватой перед ними за эту и точно уж бесцельную поездку.

Кравченко высадил ее у здания ОВД. У него на ближайший час планы были иные: напротив бывшего райкома на площади он углядел кафе-бар «Алый парус». Их путь с Мещерским лежал теперь туда.

— Мы там, в зальчике, тебя подождем. А то я есть хочу, как мамонт, — заявил Кравченко. — А на ментов мне сегодня смотреть изжога не позволяет. Тебе же, душа моя, до нас только площадь перейти, всего-то и трудов-то.

Но и в отделе Кате в эту злополучную пятницу нечем было поживиться. Едва переступив порог, предъявив розовощекому пышке-дежурному служебное удостоверение, она поняла, что более неудачного момента для посещения Стрельненского отдела и выбрать было нельзя. В ОВД свирепствовала министерская проверка, и сотрудники, особенно средний начальствующий состав, кружили по коридору, как листья, гонимые порывами ветра.

И все же Катя, улучив минутку, заглянула в кабинет начальника по особо тяжкому криминалу. Он был чертовски молод, нервен, смугл и, видимо, еще не привык к вертящемуся креслу «пилот» и обилию телефонов на подоконнике.

— Очень приятно. Пресс-центр? Вы брифинг у нас выездной в прошлом году проводили. Но сейчас, извините, запарка, проверяющих нагнали… Комплексная на носу. А тут, как назло, ЧП за ЧП. А вы что, по поводу убийства на двадцать третьем километре?

Катя хотела было возразить, но вдруг ее словно кто-то за язык дернул:

— Да, и по поводу убийства тоже.

— Уже установили личность убитого. Хоть это сделали быстро. Из ЭКУ телетайпограмма пришла.

Наш оказался. Точнее, в районе он не прописан, но проживал и работал у нас. Заместитель администратора цирка. Цирк, знаете ли, тут к нам по весне приехал, — начальник усмехнулся. — Дети словно все с ума посходили. Мой малявка с пацанами по два раза в неделю на представление ходит. Я говорю — разорюсь с тобой, зарплаты не хватит. Куда там… Ну, зверья полно всякого экзотического. А он у меня в зоопарке и забыл, когда был.

— Фамилию потерпевшего не подскажете? — осторожно спросила Катя. — А то я в сводке прочла, да…

— Севастьянов Аркадий, отчества не помню. Жаль, конечно, парня, молодой был еще, мой ровесник.

Но, — тут он интимно понизил голос, — перспективы на раскрытие уже есть. Наработки неплохие. Сейчас пока рано писать что-то об этом деле. Да вы и сами человек опытный, не первый год служите. Но… перспективы есть. Это я вам говорю.

— Извините, а как ваше имя-отчество? — кротко осведомилась Катя.

— Дмитрий Дмитриевич. А для вас можно проще — Дима. А вас Екатерина зовут. Знаю, мне дежурный доложил. Так что, Екатериночка, через месяц — милости прошу ко мне по этому делу. Раскрытие лично обеспечу. И дам интервью лично вам. Эксклюзив, так сказать. Договорились?

На пороге, уже попрощавшись. Катя глянула на его форменный китель, видневшийся в полуоткрытом шкафу. Одна звездочка на погоне. Майор Дима что-то уж слишком сыпал обещаниями. И для женатого, обремененного отпрыском человека был слишком гостеприимен.

Напоследок она решила попытать счастья в местном экспертно-криминалистическом отделе, ведь криминалисты в составе опергруппы выезжали и на кладбище, и на двадцать третий километр. Но в ЭКО, точно шило в заднице, сидел проверяющий. И в его присутствии эксперты не то что с сотрудником пресс-центра общаться страшились — дышать боялись!

Катя пала духом и горько решила: еще один день потерян безвозвратно. Вот яркий пример того, как не надо планировать работу по сбору материала.

Кравченко и Мещерского она застала в полупустом зале бара в состоянии, уже близком к «море-поколенному». На столике было тесно от пустых бокалов из-под пива и какой-то снеди в горшочках, именуемой в меню «рагу по-татарски». Этим вот мясом, тушенным в огромном количестве перца, Кате и пришлось заесть точившую ее злость и досаду на столь глупо и невезуче сложившиеся обстоятельства.

— Надо было сначала созвониться с районом, а потом уж мчаться. Все сенсаций ищешь. Опередить все хочешь, сама Не зная кого, — выговаривал ей Кравченко.

Мещерский тактично ушел к стойке и принес Кате тарелку с салатом из помидоров и персиковое мороженое. И Катя злилась все больше, но ела. А они благодушно тянули пивко, поглядывали на нее снисходительно и все ворчали, учили ее уму-разуму.

Солнышко за окном «Алого паруса» из шафранно-желтого стало медным. Катя по-хозяйски ухватила руку драгоценного В. А., лениво лежавшую на столе, подтянула посмотреть время Батюшки, на часах без четверти шесть! Финита. Ничего не остается, как только вернуться домой несолоно хлебавши Если только…

— Сережечка, ты наелся наконец? Вот и хорошо.

Знаешь что, а айда в цирк? — сказала она вдруг, все еще крепко сжимая запястье Кравченко.

— В цирк? — Мещерский улыбнулся. — На Цветной бульвар? Далековато будет.

Катя ласково запустила когти в бицепс драгоценного В. А. — только попробуй мне перечить, только попробуй!

— Нет, тут близко. На оптовой ярмарке цирк-шапито дает представление. — Она ухмыльнулась Мещерскому светло-светло. — Ты когда был в последний раз в цирке. Сережечка?

— Двадцать восемь лет назад и еще восемнадцать дней. В пять меня бабка повела на Олега Попова.

У него номер был: он — зубной врач, лечит больного.

Стреляет из пистолета, и из-под купола цирка летит зуб на маленьком парашюте Попов выстрелил, а я испугался, как заору на весь цирк: «Пусть он уйдет!»

А Попов мне с арены — ей-богу не вру: «Ну, раз так, я больше не приду».

— И кто же из вас ушел? — спросила Катя.

— Я, конечно. Бабка меня волоком из зала вытащила. Я так орал, ей в гардеробе билетерши даже валерьянки наливали.

— Досада какая. И с тех пор ты в цирк ни ногой?

— А какой сейчас может быть цирк, Катюш? — Мещерский пожал плечами. — Кризис, развал. Артисты за границей. Звери в коме Нищета и упадок.

— Мало ли что болтают, — хмыкнула Катя. — А тут, например, приезд цирка — целое событие для местных.

— Непуганый, неизбалованный народ.

— Короче, вы со мной или…

Тут Кравченко почти безо" всякого усилия, хоть Катя изо всех сил сжимала его руку, освободился.

— День исполнения желаний трудящихся. Там что, кого-то убили в твоем цирке? Ах да, Серега, помнишь, она нам плела тут о каком-то несчастном ,случае? Сбесившийся лев кинулся на .

— Да нет, что за чушь! Просто я хотела, ну раз все равно скука и делать нечего…

— Катя, когда ты вот так хитришь, то на тебя, ей-богу, забавно смотреть. — Мещерский улыбнулся. — Кого уже успели прикончить в этом твоем шапито?

И Кате пришлось скороговоркой сказать им.

— Ее все время, веришь, Серега, тянет в какую-то клоаку. — Кравченко вздохнул. — Цирк на оптовой ярмарке. Это же балаган! Шиш-голь какая-нибудь бродячая.

— Подумаешь, какой сноб. — Катя уже снова злилась. — Короче: я хочу в цирк. А вы можете делать все, что вам угодно. И вообще, можете катиться. Я на автобусе доеду.

— Не женись, Серега. — Это меткое замечание Кравченко сделал уже в машине, когда они направлялись туда, куда указывал гигантский указатель: «Стрельненская ярмарка. Все для вас, ваших детей, друзей, родных и близких. Дешево, качественно, удобно». — Не женись никогда. Это, брат, как паутина.

Глава 7

ПОСЕЩЕНИЕ ЦИРКА, ОТ КОТОРОГО ЗАХВАТЫВАЕТ ДУХ

А дальше все было как удар грома. Катя готова была поклясться в этом всеми богами. Оставалось лишь широко раскрыть глаза и, затаив дыхание, смотреть на это невиданное, небывалое чудо. Чудо со слоном.

Переход от обыденности к чуду был поистине молниеносным. Они просто ехали по шоссе, и шоссе через несколько километров привело их к Стрельненской ярмарке. А там все поначалу тоже было как обычно, как это и бывает на гигантских торжищах, где, как живой ковер, перетекает и волнуется море людей: покупателей-продавцов, продавцов-покупателей.

Ярмарка запомнилась Кате в основном звуками и запахами: хриплым треском мощных динамиков, разноголосицей песен из аудио-киосков, пронзительными гортанными криками торговцев фруктами. Ароматом шашлыков, запахами свежеструганого дерева, клея, нагретой на солнце пластмассы, дешевой парфюмерии, спелых помидоров, преющих под зноем яблок, бананов, абрикосов и черешни. Проехать на машине в узких проулках между ларьками и павильонами не удалось. Они оставили автомобиль на стоянке и пошли пешком. Народа кругом было как на Киевском вокзале. Катя цепко держалась за Кравченко, но того мало интересовали яблоки и абрикосы. Вместе с Мещерским, которому из-за малого роста в толпе приходилось еще труднее, чем Кате, Кравченко держал курс… О, она вскоре увидела куда: белый дощатый ларек с вывеской «Шиномонтаж».

— Катя, на секунду только заскочу. А ты пока приценись, почем клубника… Ах, это черешня… Ну, один черт!

Драгоценный В. А, канул, оставив Катю с глазу на глаз с огромным, как гиппопотам, усатым кавказцем, который, как языческое идолище, восседал в окружении фруктовых гор. Катя оглянулась, ища глазами Мещерского, и вот тут-то…

Первыми признаками приближающегося чуда были звуки музыки. Все нарастающий бравурный марш.

Потом крики, свист, хохот. И вот толпа дрогнула, по рядам словно пролетел порыв ветра. Юрко лавируя среди прилавков, пронеслась куда-то стайка пацанов.

Потом где-то глухой россыпью ударила барабанная дробь и…

Толпа вдруг валом повалила за двухэтажный стеклянный павильон с вывеской «Вещевая распродажа».

А марш наяривал все громче и громче. Катя, подхваченная толпой, была как лист, сорванный с дерева.

За павильоном открылось узкое шоссе, потом снова торговые ряды, а вот за ними…

Сначала она увидела яркий плакат, а над ним горой высился оранжевый купол. На плакате были нарисованы гривастые свирепые львы на тумбах. А над куполом дугой выгибалась вывеска с разноцветными, точно пьяными буквами: «Цирк. Добро пожаловать!»

Но не львы на афише, не черные мощные динамики у железной ограды, изрыгающие марш, приковали внимание посетителей ярмарки, а…

Это и точно было как удар грома! Катя застыла на месте: среди людского моря, среди всех этих пестрых прилавков, автофургонов, среди лотков с грошовой бижутерией, моющими средствами, куриными окорочками, среди всех этих копченых селедок, кругов крестьянского сыра, поддельной гжели и дешевой электротехники неторопливо, важно, царственно вышагивал огромный серый слон, накрытый алой с серебром попоной.

Катя, как во сне, глазам своим не веря, видела это существо: лопухи-уши, помахивающие в такт шагам, морщинистый гибкий хобот, ноги-колонны. Верхом на слоне, словно так это было и нужно, ехал парень в потертых белых джинсах и белом шутовском тюрбане с павлиньим пером. А потом Катя увидела и то, над чем так потешались зрители. Перед слоном шел еще один парень, почти мальчишка, с крохотным французским бульдогом на поводке. Точнее… Вот, словно толстая серая змея, изогнулся хобот и аккуратно забрал у парня поводок, и теперь слон прогуливал собачку. Слон и Моська… Катя столбиком стояла в толпе любопытных. А Чудо, то есть Слон и крохотная собачка, проплывали мимо.

Впоследствии Катя думала: настоящие события всего этого странного дела начались именно тогда, у входа в цирк-шапито. Ведь именно там ей показалось, что она прощается с обыденностью и стоит на пороге не только причудливых и неожиданных событий, но и на пороге совершенно незнакомого мира, который еще предстоит открыть и для себя, и для других.

— Господи, Катя, куда же ты пропала?

Мещерский. Говорит взволнованно, а сам смотрит на…

Катя улыбнулась — по улицам слона водили. Вот оно, значит, как это бывает!

— Сережа, посмотри, что за прелесть!

— Но это же цирк! Устроили для рекламы, для привлечения публики.

— Чем же они его кормят?

— Кого? — опешил Мещерский.

— Да слона!

Катя так и светилась. Казалось, уже все забыла, все — и Стрельненский ОВД, и кладбище с его страшной загадкой, и установленную личность убитого на двадцать третьем километре.

— Идем, Сережа. — Она схватила Мещерского за руку и повлекла туда, где скалились с афиши восхитительно-злые желтые львы.

Но и у кассы, как и всюду в этот злополучный день, их подкараулило разочарование.

— Сегодня представления нет, — уныло сообщила Кате молодящаяся крашеная старушка-кассирша, — представления у нас по четвергам, пятницам и по выходным два — дневное и вечернее. Но сегодняшнее и завтрашнее отменены по техническим причинам.

— Извините, но я бы хотела поговорить с вашим администратором.

— Но девушка, я же русским языком вам объясняю! Представления отменены, а вы…

— Простите, но я из газеты. Корреспондент. А это мой фотограф. — Катя вытолкнула вперед Мещерского. — Вот мое удостоверение. — Она порылась в сумочке и извлекла редакционное удостоверение сотрудника «Вестника Подмосковья», которое всегда имела с собой на всякий случай. — Так как же мне найти вашего администратора? Мы хотим договориться о серии репортажей о вашем замечательном цирке.

«Вот что такое всемогущество прессы», — грустно думал Мещерский, когда кассирша мигом выпрыгнула из кассы и быстренько, рысью повела их за ворота, на территорию шапито. Как оказалось, помимо самой арены и шатра над ней, цирк занимал большой пустырь, начинающийся на задворках ярмарки и некогда служивший «дикой» автостоянкой. Сейчас пустырь был обнесен высокой металлической оградой.

А за ней вырос целый кочевой городок: вагончики, автофургоны, дощатые времянки, пластиковые павильоны и огромное количество больших грузовых прицепов. Вагончики стояли вплотную к ограде, образуя нечто вроде второго забора, непроницаемого для любопытных глаз. А за ними на покрытых разбитым асфальтом площадках…

Катя на ходу отчаянно вертела головой. Да и было на что смотреть! Вот парень, ведущий на поводу ленивого презрительного верблюда, вот клетка на колесиках с бурыми медведями, возле брошенный кем-то шланг, из которого все еще течет струя воды. Катя вовремя перепрыгнула через него. Мещерский — ворона — споткнулся. Вот вагончик с надписью «Бухгалтерия», а возле него туча народа, и какого! Два клетчато-полосатых клоуна, культурист, ну что там ваш Шварценеггер, стая работяг в спецовках, выводок полуголых барышень в серебряных бикини и знойный брюнет в безукоризненном жокейском костюме.

И тут же: "Моя Манюнечка, девочка моя, красавица… вот умница. Вот брауши [1]…" — сказочно-гнедая, точно шоколадная, лошадь склонилась в поклоне перед тоненькой немолодой женщиной в желтых шортах и ковбойке. Женщина плавно взмахнула рукой, и лошадь по ее команде взвилась на дыбы, кося умным черным глазом. «Вот умница, Манюнечка…»

— Осторожно! Осторожно, говорю вам! Обойдите меня справа…

Катя едва не наткнулась на жонглера — тот медленно пятился на нее спиной. Он тоже репетировал на воздухе. В его руках так и мелькали какие-то сияющие цилиндры. Однако вид у жонглера был непрезентабельный: загорелое до черноты худое лицо, заношенный выгоревший «адидас».

— Справа, ну я же сказал, — черные глаза царапнули Катю, она послушно шарахнулась вправо и…

И тут, точно горох, ей под ноги посыпались крошечные собачки: три карликовых шпица, две болонки и пекинес — залаяли, закружились, как заводные.

— Оля, забирай свою ораву скорее! — неожиданно зычно крикнула билетерша.

— Да сворка лопнула, Оксана Вячеславна. Кыш, Чижик, Клякса, ну-ка, ко мне! Сейчас же, кому говорю! — из ближнего вагончика высунулась спортивная брюнетка в ярком сарафане и бигуди.

Но собачки, не слушая хозяйку, самозабвенно облаивали Катю, сонного верблюда, клетку с медведями.

— Вот у нас администраторская, — билетерша подвела их к голубому автофургону, с трогательными кружевными занавесочками на окнах. — Пал Палыч, Щаша! Это к тебе. Корреспондентка из газеты! Вот рекламу-то бесплатную бог послал!

Обычно после такой прелюдии все шло как по маслу. Катя была довольна — это называется «молва, бегущая впереди вас семимильными шагами». После словечка «пресса» вас сажали в красный угол, все вам показывали и рассказывали, нещадно при этом похваляясь. Правда, так бывало лишь в гражданских организациях и коммерческих структурах, кровно заинтересованных в рекламе. На родную же милицию слово «пресса» и даже больше — «ведомственная пресса» действовало как зубная боль.

Однако в цирке, тем более таком не избалованном столичным вниманием, как передвижной шапито, все, конечно, было иначе.

— Корреспондент? К нам? Да ну? И из какой газеты? О, милости прошу!

Пожилой администратор был точно облако в штанах — белый, толстый, лысый, раздраженно-говорливый, оживленный, встревоженный, гостеприимный, с сотовым телефоном на кожаном поясе и темными от пота подмышками.

— Алкаш, — недовольно шепнул Кате Мещерский, мигом учуяв ядреное амбре, исходившее от старика.

Катя минут пять строго и елейно излагала, из какой она замечательной областной газеты и почему цирком заинтересовалась их еженедельная полоса «Отдыхай с увлечением». Да к тому же еще… «Вот у нас в сегодняшнюю хронику криминальных новостей просочилось — сотрудник ваш погиб, стал жертвой преступления, и мы бы хотели в полном объеме…»

— И нам уже звонили сегодня из милиции. Ужасная новость. Но мы пока сами ничего толком не знаем. И потом, он новый человек у нас, недавно работает. Но вы ведь не только из-за этого приехали, да?

Вы ведь сказали: «Репортаж о людях вашей яркой профессии». Не хотите ли для начала ознакомиться, посмотреть, поговорить с артистами?

— Ну конечно! Но сначала я все же хотела бы уточнить. Его зовут, — Катя сделала вид, что роется в блокноте, — Севастьянов Аркадий, он что, ваш заместитель? А вы коротенько не расскажете, был ли он на работе в тот день, ну перед тем как…

— Пал Палыч! Клетку уже смонтировали. Валентин Генку ищет, репетицию пора начинать, а Генки и след… Здрасьте, а вы к нам? А правда из газеты? А из какой? — В администраторскую вихрем влетел юркий мужичок в синем халате разнорабочего, и сразу же в вагончике запахло конюшней и зверинцем, то ли от мужичка, то ли от его замызганного халата. — Генка же на Линду взгромоздился! Это вы ему Линду разрешили взять?

— Ничего я не разрешал. Я ему сказал: к слоновнику чтоб близко не подходил! Мало у них с Валентином проблем…

— Как же не разрешили? А я думал, это вы указание дали… — Мужичок всплеснул руками, точно хотел взмыть к потолку. — Так он же на публику поехал!

— Без Борисыча? Один?!

— С Гошкой. Я думал — вы им указание дали…

— Да вы что? — рассвирепел администратор. — Вы что, меня в гроб вогнать хотите? Кто позволил?

Где Липский? Кох где? Где, я вас спрашиваю?

Катя в этой горячей перепалке не понимала ни слова. Кто такая Линда, на которую «взгромоздились»? И что вообще тут у них происходит?

— Так, Пал Палыч, клетку ж смонтировали…

— Да иду, иду я! Вот, кстати, — администратор вытерся платком, точно умылся, — пойдемте со мной.

Генеральная репетиция нового аттракциона сейчас у нас будет. Смешанная группа дрессированных хищников Валентина Разгуляева. Он впервые их в большой клетке вместе сводит. Разгуляев, не слышали?

Он и за границей выступал. Наш артист. Дрессировщик.

— Пал Палыч, а кто такая Линда? — покоренная его горячностью, отчего-то шепотом спросила Катя.

— Слониха. Ну, быстренько, быстренько, молодежь. — Администратор, увлекая их за собой, как шарик покатился по ступенькам вагончика. — Юноша, вы же сказали — фотограф. А где же ваша камера?

Мещерский только глянул на Катю, но… Именно тогда впервые он увидел в ее глазах это завороженное ожидание. «Ну все, приехали, — подумал Мещерский. — Приплыли. Она уже, кажется, забыла, что отправилась сюда работать по нераскрытому убийству. Черт, где же Вадька?»

А Кравченко как ни в чем не бывало поджидал их возле билетной кассы. Правда, теперь они были по разные стороны ограды. Умение Кравченко никогда не теряться в лесу и в толпе и находить в самой дикой суете потерянных друзей всегда искренне восхищало Катю. Но сейчас она даже не заметила появления драгоценного В. А. Чуть ли не бегом на своих аршинных модных каблуках бежала она за администратором.

— Эй, братцы, а как же я? — Кравченко потряс решетку, как исстрадавшийся узник. — Меня тут не бросайте!

— Пал Палыч, это наш водитель.., водитель редакционной машины, — находчиво ввернул Мещерский.

Катя на мольбу Кравченко и ухом не повела.

— Пал Палыч, мы брандспойт опробовали. Напор слабый, вода почти не идет. Вон жарища-то какая, ну и разбор большой!

Это пророкотал на ухо администратору точно из-под земли выросший работяга в спецовке.

— Уж я и так, и эдак кран выкручивал — нейдет!

— Ну ничего, дай бог, обойдется. — Пал Палыч вздохнул шумно, как кит. — Ты еще проверь, пожалуйста.

Через настежь распахнутые двери, а точнее, откинутый брезентовый полог они вошли в шапито. После вечернего солнца Катю на секунду ослепил царящий там полумрак. Но вот под куполом вспыхнул яркий свет. И оказалось, что цирк, хоть и кочевой, разборный, — самый что ни на есть настоящий: пустые ряды амфитеатра, откидные сиденья, паутина трапеций и над всем этим — оранжевое брезентовое небо, по которому двигаются бесформенные тени. И арена, которую прикрывает сетчато-стальная крепкая клетка.

Арена была пуста, а вот зал… Первые ряды были заполнены людьми. Народ толпился даже в боковых проходах. Но это была не публика со стороны, а сами артисты. Потом, уже ближе познакомившись с цирком, Катя убедилась, что на той знаменитой репетиции присутствовала почти вся труппа и весь обслуживающий персонал.

Никто громко не разговаривал. В цирке царила напряженная хрупкая тишина. Все смотрели на арену и словно ждали чего-то. Администратор провел Катю, Мещерского и Кравченко к свободным сиденьям в первом ряду. А сам кого-то увидел в проходе, грозно замахал. К нему протолкался тот самый «погонщик слона». Тюрбан свой парень, правда, снял и теперь мял в руках. Администратор только кулаком погрозил ему и потом, извинившись перед Катей, двинулся куда-то вдоль арены и скрылся за кулисами. Следом скрылся и «погонщик слона».

Катя присела на откидное кресло. Только сейчас она почувствовала, как устала. Кравченко хотел было подойти к самой клетке.

— Эй ты, длинный! Тебе, тебе говорю, назад!

Кравченко обернулся. На два ряда выше Кати на спинке сиденья, точно галка на заборе, сидел тот самый паренек — Катя его узнала, хоть и с трудом, — тот, что вел перед слоном французского бульдога.

Мальчишка лет шестнадцати, гибкий, мускулистый, белокурый. Длинная нестриженая челка то и дело падала ему на лоб, и он все время отбрасывал ее рукой.

— Это ты мне, деточка?

— Тебе, длинный. Жить, что ли, надоело?!

— А в чем дело?

— Сейчас узнаешь, в чем… Вот Разгуляев Улю и Звездочку выпустит!

— Отойдите! Сядьте! — Вдоль арены к Кравченко уже бежал служитель в халате. — Вы мешаете репетиции. Это опасно!

— Так нет же никого, — резонно возразил Кравченко.

И тут… Они услышали за кулисами яростное, грозное, остервенелое рычание. Все громче и злее.

Напряжение в зале, казалось, было уже осязаемым.

Клетка все еще пустовала, но взгляды всех устремились на арену, туда, на посыпанный опилками круг, где уже были расставлены тумбы, лестницы и огромный шар на рельсах. Неожиданно из-за кулис кто-то вышел. Встал, как на страже, у боковой двери клетки.

Катя узнала «погонщика слона». На нем уже не было нелепого тюрбана, и он словно вышел на тропу войны, вооружившись вилами, увесистой палкой и арапником. Кате бросилась в глаза диспропорция в фигуре этого относительно еще молодого человека: короткие ноги при широких плечах и квадратном торсе. Он был во все тех же белесых джинсах, которые очень туго облегали его. И это выглядело явным промахом, ведь он был из породы тех мужчин, которые гораздо лучше смотрятся в костюмах с удлиненными пиджаками, по возможности прикрывающими их рыхлый, увесистый, чисто женский зад.

«Погонщик» был коротко стриженным рыжеватым блондином. Позже, когда Катя рассмотрела его ближе, она заметила на его бледном полном лице обильные веснушки. Несмотря на весь его напускной замкнутый и заносчивый вид, они придавали его лицу какое-то странное, иногда даже трогательно-сентиментальное выражение.

Из динамиков под самым куполом грянула тревожная барабанная дробь. И ответом ей стал взрыв яростного рева какого-то взбешенного до глубины души, растревоженного хищника. А потом.., потом Катя увидела, как по специальному тоннелю, составленному из передвижных клеток, к большой клетке на арене, слегка сгибаясь, неторопливо идет человек в черном. Именно нелепость и претенциозность костюма незнакомца приковали Катино внимание., Казалось, перед ней статист, сбежавший с репетиции «Бэтмена», — черное трико с большим вырезом, открывающим мускулистые руки и грудь, украшенную золотым медальоном. На руках черные перчатки, а на запястьях — браслеты с шипами. Кате весь этот наряд показался схожим с доморощенным прикидом неоперившихся рокеров или малость тронувшихся на «крутизне» гомиков из арбатского подвальчика «Небесная голубка».

Поначалу она смотрела только на костюм — смотрела с этакой ухмылочкой и еще не видела его лица.

Человек в черном вошел в большую клетку и остановился в центре манежа.

— Валентин, ну что, все готово? — крикнул со своего места вынырнувший из-за кулис администратор Пал Палыч. — Ну, ребятки, с богом!

И сразу все пришло в движение: по тоннелю из клеток бесшумно заскользили какие-то тени — черные, как ночь, пестрые, как песок, испещренный пятнами густой тени. Пять леопардов и пантера. Звери один за другим, крадучись, входили в клетку, кружили по ней.

«Нет, так дело не пойдет, — решила про себя Катя. — Так я ничего тут толком не пойму». Она встала и, тоже крадучись, что твоя пантера, заскользила вдоль ряда туда, где сидел администратор. Волна сквозняка из бокового прохода ударила ей в лицо, принеся с собой запах едкой кошатины («Чертовы леопарды!» — подумала Катя) и.., аромат медоточивых духов. Она сразу же задержала дыхание — неизвестно, что еще тошнее! Ей вспомнилось, как несколько лет назад «Пуазоном», настоящим и фальшивым, благоухала вся Москва. Гражданки лили его на себя литрами зимой и летом. И запах, так пленявший вначале новизной, затем приелся, потом начал раздражать и надоел до колик в желудке. Катя поискала глазами обладательницу ненавистных духов и…

— Лен, иди сюда, ко мне, отсюда видно лучше всего.

Горячий шепот за спиной — шепот заговорщика.

Шептал тот самый паренек, восседавший, как галка на заборе, на спинке сиденья. Приглашение его адресовалось женщине, стоявшей в проходе и купавшейся в сладких духах. Это была стройная гибкая блондинка. Маленькая и изящная, точно фарфоровая статуэтка. На ней по случаю жары было некое подобие газового черного сарафанчика на бретельках. Но, казалось, и ничего не было — только матово загорелые округлые плечи, гибкие точеные руки с безукоризненным перламутровым маникюром, стройные ножки на каблучках, да грива искусно промелированных густых и мягких волос, сияющей волной падавших ей на плечи. Катя оценила незнакомку — ее нельзя было назвать красивой, но вместе с тем от нее очень трудно было отвести взгляд: безупречный овал лица, холодноватые зеленые глаза с густейшими ресницами, рот, напоминающий разрезанный тюльпан. И Катя сразу простила ей приторные духи. Эта женщина (или девушка — определить ее точный возраст было трудно — ей могло при разном освещении оказаться и двадцать пять, и тридцать пять) напоминала бледно-розовый, породистый, опаленный солнцем пион.

А всем известно, что июньские пионы пахнут сладко-сладко.

— Лена, иди сюда!

— Отстань.

Блондинка так и осталась в проходе. А мальчишка на своем насесте. А Катя, сгибаясь в три погибели, благополучно достигла администратора Пал Палыча.

Тот напряженно следил за тем, что происходило в клетке, и то и дело вытирал лицо платком — пот так и лил с него градом. Катя же никак не могла взять в толк, отчего старик так волнуется: в клетке у человека в черном не наблюдалось никаких неприятностей.

Леопарды, покружив по манежу, порыкав, поогрызавшись, чинно расселись на тумбах.

— Как, вы сказали, фамилия дрессировщика? — шепотом осведомилась Катя.

— Разгуляев Валентин. Вам для очерка? Хорошо, что вы сегодня к нам приехали. Такой ответственный момент застали… Отметьте, не забудьте в статье — истинный героизм, так сказать, проявил артист и недюжинное мужество. Коллектив, можно сказать, спасает.

— Укротитель? То есть как это?

— Цирк горит бездымным порохом, — администратор шептал на ухо Кате, все время косясь на арену. — Гвоздь программы — хищники, львы. На это в основном публика и идет к нам. А номер возьми да и сорвись. Львы в загуле, чтоб им ни дна ни покрышки…

Катя хотела было переспросить: «Как это львы в загуле?», но решила пока не перебивать.

— У Разгуляева номер развалился, а тут звонок из Питера, из цирка на Крестовском. Там смешанная труппа хищников простаивает — дрессировщик по пьянке в автокатастрофу угодил, чтоб ему ни дна ни покрышки… Предложили нам взять, ну, естественно, за хорошие деньги. Разгуляев и рискнул. Отчаянный!

Такой все сможет.

— А что, леопардов труднее дрессировать, чем львов, что ли? — с любопытством прошептала Катя, как и все, глядя на арену, где в это время Разгуляев, казалось, очень легко управлялся со своей хищной командой. Вот по его знаку один из леопардов пружинисто соскочил с тумбы и воровато затрусил по буму.

— Да это же не его звери, не его номер, — зашептал Пал Палыч. — А он мало что к ним в клетку вошел, так еще после нескольких репетиций свой аттракцион делает! Подобрал ключи дрессировки, а это в нашей работе основное. Единичные случаи, между прочим, милая девушка, когда дрессировщики берут чужих хищников. Александров-Федотов [2] только один и решался на такое, да и то…

В клетке что-то произошло. Катя ничего не увидела, ничего не услышала, но.., по тому, какая мертвая тишина воцарилась вдруг в цирке, по тому, как подавился неоконченной фразой говорун-администратор, поняла: между Дрессировщиком и его артистами что-то неладно.

— Уля, не упрямься. Вперед. Уля, вперед…

Человек в черном стоял перед золотисто-пятнистым леопардом. И хотя леопард был зол как сатана, от него невозможно было оторваться. Катя, затаив дыхание, смотрела на арену. Зверь артачился, не желая прыгать с тумбы на соседнюю тумбу, скалил клыки.

Желтые глаза его с бешеной злобой следили за руками человека. А тот был безоружным, у него не было даже самой тоненькой палки-хлыста.

Бац! Словно черная молния… Нет, то был не злодей-леопард. С крайней левой тумбы на дрессировщика прыгнула пантера, черная, как ночь, как незастывший еще асфальт на шоссе. Пантера, до этого мгновения вроде бы тихо и вальяжно, даже благосклонно взиравшая со своего места на людей за сеткой клетки.

Еще бы секунда — и она вцепилась бы когтями человеку в спину, но.., он увернулся от удара. Точно его глаза были на затылке — мгновенно отпрянул в сторону. Пантера, глухо рыча, припала к опилкам.

Но второго прыжка сделать не успела — в нее полетела со всего размаха брошенная тумба. Человек в черном схватил ее за треногу и запустил в черную тень.

Визг, басовитое мяуканье, глухое рычание…

— Уголек, на место! Я кому сказал — на место!

Мятеж был подавлен в самом зародыше. Пантера, огрызаясь, вспрыгнула на свою тумбу.

— Сукины дети, — прошептал Пал Палыч. — Сукины коты!

Катя смотрела на пантеру с трогательным именем Уголек. Ну и зверюга, ну и напасть! Именно ее сейчас Разгуляев заставлял делать трюк: прыгать с тумбы на шар и катить его по рельсам.

— Коварные бестии. — Администратор снова полез за платком. — Никогда не угадаешь, что у них на уме.

— Что же он к нему пристает, злит его? — спросила Катя. — Ведь зверь только что на него бросился, а он его же…

— Надо заставить его работать. Переломить. Такая кошка, милая девушка, человека с одного удара убить может. Бросается либо на спину, сзади, либо в лицо, тварь, метит, а задними лапами живот дерет.

Но быстро слабеет. Одна атака не удалась — баста. До следующего удобного раза. Валентин его ломает сейчас, характер его подлый ломает.

Уголек наконец прыгнул на шар, покатил его и вернулся на тумбу.

— Все. Кажется, пронесло благополучно, — сказал Пал Палыч.

И тут.., вдруг произошло то, чего никто не ожидал и, уж конечно, не мог предугадать. В цирке погас свет.

Катя почувствовала, что ей трудно дышать. Так внезапен и жуток был переход от слепящих юпитеров к кромешной тьме. Хлопок откидного сиденья — администратор сорвался с места. Топот ног — кто-то куда-то летит сломя голову. Грохот. Кто-то, споткнувшись, загремел по ступенькам. И не видно ни зги.

Только лишь… Там, за сеткой, в нескольких метрах. на арене, — пара остро светящихся точек — точно два желтых светляка из тьмы. А вот еще, еще…

Катя увидела своими глазами, что это такое — когда кошки, очень большие кошки с железными когтями и клыками, смотрят на вас из мрака. Они вас видят. А вы их — нет.

— Свет! Дайте немедленно свет!!

— Электричества нет.. — — Звоните сию секунду на подстанцию!

— Звонят уже!

— Ну, теперь они Вальке покажут кошкин дом…, ну теперь держись!

Эту фразу прошептал кто-то позади Кати, обдав ее застарелым перегаром.

— Что.., что же он теперь будет делать? — прошептала она испуганно в ответ.

— Что?! На месте их надо удержать, не то — кранты, — безнадежно ответил невидимка.

— А может, зверей можно назад в клетки загнать?

— В такой темноте? Ты что! Ни черта же не видно!

— Тогда пусть он выйдет. Пусть Разгуляев покинет клетку! Там же дверь сбоку.

— А людоеды сразу же без него друг дружке в глотку вцепятся. Передерутся в клочки. Он и так уже львов почти потерял, а если еще и эти коты перегрызутся… Из строя выйдут, то…

— Что? — спросила перегарного невидимку Катя.

— Цирку хана, вот что. Полный крах, разоренье.

А нам всем — пинок под зад.

Одна пара светящихся точек на арене начала медленно перемещаться. Почти мгновенно к ней присоединилось и еще две. Катя поняла: леопарды спрыгнули с тумб и теперь кружат вокруг Расторгуева.

— Уля, я сказал назад, на место!

Хриплое, ехидное ворчание в ответ.

— Давай воду! — истошно заорал кто-то на весь цирк сорванным дискантом.

— Я же говорил — напор слабый! Нет воды!

Катя слыхала, что в цирках в опасных ситуациях с хищниками применяют воду из брандспойта, но…

— Пал Палыч, на подстанцию звонили — говорят, крупная авария! Света нет по всему микрорайону. Говорят, пока исправят, минут сорок пройдет, а то и час.

— Да они что? С ума, что ли, сошли — сорок минут? Да за сорок минут у нас тут…

Ответом испуганному администратору было ликующее громовое рычание с арены, от которого не только Катю, но и бывалых цирковых прошиб холодный пот.

— Место, Бандит! — громкий, резкий окрик Разгуляева. — Ну что ты расшумелся?

Катя даже дышать боялась. А мысли летели какими-то клочками, обрывками, бешено кружились. И ни на одной невозможно было сосредоточиться: "Темень-то какая… Ой, мамочка моя… А он там один…

Они его видят, а он их… Господи, сделай так, чтобы все обошлось! Но ты ведь.., ты ведь всегда мечтала увидеть нечто подобное, пережить… Острые ощущения, адреналин… Тебя же хлебом не корми… Это же как гладиатор на арене. И все ждут, сколько он продержится… Вот это и есть настоящий цирк без прикрас… А еще убийство, убили-то циркового, но об этом тут никто не говорит. Или еще не все знают?

А что, если убьют и дрессировщика? Что, если они его сейчас загрызут?"

На арене началась какая-то свара между зверями.

Хриплое кашляние-огрызание переросло в яростный рев, затем в вой боли.

«Господи, пусть дадут свет! — взмолилась Катя. — Я больше не хочу, чтобы не было света!»

И тут… Со стороны входа послышался какой-то грохот, лязг, затем шум автомобильного двигателя и.., темноту прорезали желтые лучи — зажженные автомобильные фары. Света этого, правда, едва-едва хватало до арены. И Кате, и всем в зале открылось зрелище того, что там в этот миг происходило: пантера и леопард дерутся на опилках, остальные пятнистые вот-вот уже готовы ринуться на подмогу, но…

Разгуляев уже был в центре свары. В руке он держал арапник, переданный ему помощником. Щедро сыпля ударами направо и налево, он разнял дерущихся, загнал воющего от боли леопарда на тумбу и двинулся на пантеру. Свет автомобильных фар сейчас напоминал свет слабого ночника. И картина была какой-то призрачной, почти нереальной: тонущие в густом сумраке ряды амфитеатра, бледные лица артистов, косматые тени на брезенте, сверкание хищных глаз, ощеренные пасти и две черные фигуры — человека и зверя. Разгуляев прибег к испытанному приему: пантера сделала прыжок и наткнулась на металлические ножки тумбы, выставленной дрессировщиком как щит перед собой. Потом тумба снова полетела в пантеру — хриплый разочарованный визг, и после громовой команды «на место!» пантера, как ни в чем не бывало, послушно прыгнула на тумбу.

Разгуляев медленно пятился к сетке. Прислонился к ней спиной, не спуская глаз со своего зверинца. К нему с той стороны клетки подошел помощник, тот самый «погонщик слона». Они тихо переговаривались, видимо, решали, что делать дальше.

— Молодец, парень! Один догадался, что машину можно прямо ко входу подогнать. Мы тут все причитаем, а он хоть какой-то выход нашел. А кто он? Ах, да.., тут корреспондентка в зале из газеты… Это вроде их водитель.

Катя обернулась на голос, затем, вытянув шею, проследила глазами до фар. Черт возьми, и точно, их машина! А вот и Кравченко собственной персоной.

В этой суматохе Катя и думать забыла и про него, и про Мещерского, а они, оказывается…

Послышался шелест брезента. Та самая миниатюрная блондинка пыталась шире открыть входные двери (или полог), чтобы впустить в шапито еще немного вечернего света. И потекли минута за минутой напряженного ожидания. Катя ужасалась, каким медленным и тягучим становится время! Неужели всего десять минут прошло с того момента, как погасло электричество? Разгуляев по-прежнему стоял, плотно прижавшись спиной к сетке. Позже Катя от цирковых узнала, что это один из приемов дрессировщика, запертого в клетке с вышедшими из-под контроля хищниками — ни в коем случае не открывать спину, не провоцировать зверей на нападение.

Помощник раскурил ему сигарету, просунул сквозь ячейку сетки. Катя видела багровый огонек, струйку дыма… Леопарды напряженно пялились на дрессировщика, так и ели его глазами. Почти все отвернули морды от слепящих фар и глухо и раздраженно шипели. Разгуляев закурил вторую сигарету… Третью. Света не было пятьдесят семь минут. Это с гордостью и ужасом заявил Кате собеседник-невидимка с заднего ряда: «Я засек, у меня часы „Командирские“ с подсветкой». Когда электричество наконец дали, она сумела увидеть «невидимку». Им оказался тот самый жонглер, которого обходить во дворе надо было отчего-то только с правой стороны. Разгуляев одного за другим загнал леопардов в тоннель. За кулисами уже подкатывали передвижные запасные клетки, рассаживали по ним хищников. Когда последний пятнистый скрылся с манежа, Разгуляев и сам было направился к тоннелю. Но его остановили громовые аплодисменты. Артисты, повскакав с мест, кричали, хлопали, свистели, один даже дудел в саксофон. Потом все хлынули к клетке. И Катя, подчиняясь общему порыву ликования, вскочила с места. И.., только сейчас разглядела Разгуляева. Не пижонское это черное трико Бэтмена, а лицо… Она почувствовала укол в сердце… Как это странно… Вот он какой, оказывается…

— Валя, потешь мою душу, под занавес — аплодисмент свой коронный! Я уж и за фотокамерой сбегал! — крикнул кто-то из осветителей сверху.

Разгуляев отвернулся на секунду, сделал рукой какой-то быстрый жест у лица и.., обернулся к амфитеатру, к зрителям и к ней, к Кате.., в улыбке. Точнее — в великолепном грозном фантастическом оскале. Катя вздрогнула, потом засмеялась: перед ними был человек-вампир или человек-пантера. Во рту его были клыки на манер тех, что в кино вырастали у красавца-Дракулы, когда он превращался из графа в Ужас Ночи — Даже сейчас от штучек своих отказаться не может! Ну, хорош экземпляр, а, Ирка? Что смотришь?

Остолбенела в экстазе? Между прочим — шепни ему сегодня при случае: Палычу из милиции звонили. Аркашу-то, того, нашли, говорят… С дырками в черепе.

Мое дело сторона, а ты, радость моя, шепни ему…

Мол, так и так. Звонили. Все Вале легче будет, когда его менты долбать начнут, что там у них за коса на камень с Ар кашкой нашла…

Катя тихонько повела глазами: говорившего все это она не видела, но узнала по перегарному духу.

Это был тот самый жонглер-невидимка. А вот к кому по имени Ира он обращался…

В нескольких шагах от нее, почти прижавшись к сетке лицом, стояла девчонка — коренастая, низенькая, крепкая, как боровичок. В мужском комбинезоне. Густые русые волосы ее были тоже пострижены по-мужски — коротко, чуть ли не по-солдатски. Лицо было скуластым и одновременно курносым, мальчишеским и некрасивым. Катя увидела, что по этому загорелому лицу катятся слезы — то ли от пережитого волнения, то ли от страха, то ли от восторга, то ли…

Девчонка в комбинезоне шмыгнула носом, быстро вытерла щеку, оглянулась, словно боясь, что кто-то успел заметить ее слабость. Катя посмотрела на арену. Разгуляев ушел. На манеже остались одни лишь опилки.

Глава 8

НЕСЕРЬЕЗНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ

— Это чисто коммерческое предприятие. Акционированное. И, естественно, нас не может не беспокоить доход, который оно приносит. Все артисты нашей труппы стараются внести посильный вклад в…

В это несерьезное заведение Колосов поначалу лично ехать и не собирался. Что, на самом деле, нет, что ли, у начальника отдела убийств областного главка толкового сыщика, чтобы отправить его на место работы потерпевшего для сбора данных и опроса сослуживцев? То, что местом работы Севастьянова оказался именно цирк, Никита сначала склонен был воспринимать как досадное недоразумение. В цирке последний раз он побывал.., дай бог памяти, лет этак двадцать пять назад крошкой-октябренком во время школьного культпохода. Правда, однажды у него уже было дело, в котором оказался замешан кое-кто из цирковых, но о том рабочем эпизоде Никита уже почти и думать забыл. А тут…

Итак, еще с утра ехать в Стрельню в цирк Колосов и не собирался. На этот день у него была запланирована не менее важная встреча, на которую он возлагал определенные надежды в розыске гражданина Консультантова. То, что Клиника, ставший, по основной рабочей версии, подозреваемым номер один, давно уже не подавал никаких активных признаков жизни, Никиту не удивляло. Он проверил послужной список Консультантова в банке данных «РЦД». Особо опасным рецидивистом Клиника, правда, признан не был, но это случилось лишь потому, что на последнем процессе ему видимо, попался судья-гуманист.

Раздел «Преступные связи» тоже особо не впечатлил. Для того чтобы использовать кого-то из многочисленных подельников Консультантова в его же розысках, и речи не шло. Все кореша были люди бывалые, тертые, скользкие, и на их оперативную разработку могли бы уйти месяцы и месяцы. И неизвестно еще, кто бы выиграл тот, как писали в благородных доперестроечных криминальных романах, «поединок ума, воли и интеллекта» — сыщик или какой-нибудь вор в законе по кличке Моня Люберецкий.

Оставалось одно: использовать конфидента. Причем в самой банальной роли ищейки. Колосов долго подбирал кандидатуру. Особых детективных изысков розыск Консультантова вроде не сулил. Задача перед агентом стояла проще пареной репы: послушать, посмотреть, побывать кое-где, поговорить кое с кем, собрать сведения и затем кое-как (но желательно, без грубых грамматических ошибок) изложить их в донесении. На такую роль нечего брать кого-то из негласных асов, у них и так работы хватало. Сгодился бы свой плюгавенький и продажный. И Колосов остановился на некоем Лильнякове. Петр Лильняков — таково было подлинное имя конфидента, но по всем учетам и картотекам он проходил под кличкой Яуза.

Использовать ли для негласной работы конченых алкашей, и если да, то до какого предела, до какой степени опьянения? Этот вопрос не раз стоял перед Колосовым неразрешимой дилеммой. Как ни странно, но Яуза спился в горькую именно в тюрьме. Как он любил вспоминать, «крещение» его состоялось в одном из СИЗО славного города Ростова, который он нежно именовал «Папой». Двадцатитрехлетний Петруша Пильняков очутился там по самой пошлой статье прежнего УК — «угон транспортного средства».

А камера оказалась крутой. В ней в ожидании справедливого суда томился не кто иной, как гроза города Ростова, известный налетчик на только-только тогда еще вставшие на ноги коммерческие ТОО Коробейников — Краб. Дело его вмещало восемнадцать пухлых томов с описанием серии совершенных им дерзких вооруженных разбоев.

Друзья с воли Краба в тюрьме не забывали. С продуктами тогда еще было туго, и тюремные щи становились день ото дня все жиже, хлеб черствее. Но казенными продуктами Краб гнушался. Корешки, тряхнув общак, организовали для него бесперебойное снабжение и… Как любил вспоминать Лильняков, «гужевались мы там тогда с ребятами от пуза, Краб щедрый был, жмотом никогда не был, всегда жратвой с нами, даже с молодняком делился». Но не только объедки с барского стола доставались в камере Лильнякову. Надзиратели тоже, видно, были не из камня, и в камере у Краба, кроме копченой колбасы и полтавского сала, водилась и водочка.

За четыре месяца, проведенных в этой камере и «гужуясь от пуза» в компании ростовского налетчика, Пильняков превратился в законченного алкоголика.

А после приговора, отъехав на зону, где порядки были строгие и суровые, просто места себе не находил.

В учреждении под Волгоградом палящая жажда и заставила его приспосабливаться к ситуации. Сотрудничать с администрацией учреждения он уже начал через месяц своей отсидки. Плата за те крохи информации, которые он поставлял начальству, была стандартной — бутылка, две бутылки, переданные вроде через «верного надзирателя» за «мзду». И вся последующая жизнь Лильнякова была уже связана вот с таким сотрудничеством. По окончании срока администрация тюрьмы передала его, что называется, с рук на руки заинтересованным инстанциям. И пошло, как говорится, поехало.

На назначенную по телефону встречу Пильняков опоздал. Колосов поджидал его на Новом Арбате, что называется, в гуще народной, у обменного валютного пункта — вроде два «зеленщика» встретились пошептаться накоротке. Яуза, как Колосов определил навскидку, был в средней степени опьянения. Разговор с ним вышел короткий. Только Никите все время хотелось повысить голос — казалось, Яуза с трудом воспринимает человеческую речь. Но громко говорить о таких интимных вещах, как «ориентировка на розыски подозреваемого в убийстве фигуранта», естественно, было неудобно. Колосов заряжал конфидента инструкциями, как гнилой аккумулятор. Яуза лишь недовольно сопел.

По области за ним водилось кое-что, он подозревался в нескольких кражах, но прямых улик не было.

Делу можно было дать ход, а можно было и не давать.

Яуза в любой степени опьянения смекал подобный расклад и поэтому не ответил на очередное поручение категорическим «нет, никогда!».

Он помнил, как однажды попытался отказаться, с этим как раз вот ментом, который умеет так разъедать вашу душу разными многозначительными обещаниями. Да, дело было. Колосов, получив отказ, колебался недолго. Яузу посадили в камеру сначала по статье 122 УПК на трое суток, а затем продлили срок задержания и до десяти суток. И все на строжайшей диете — то есть без спиртного. И Яуза, как говаривали сыщики, «обмелел до дна». На четвертые сутки поста он уже был шелковым. И на грозный вопрос начальника отдела убийств: «Ну, будешь работать?» — ответил униженным согласием.

Это и был тот самый жирный плюс в пользу того, что работать с кончеными алкашами негласно все же стоит. Но были и жирные минусы, Колосов это осознавал. То, что Яуза рано или поздно засыплется по пьянке, ни для кого секретом не являлось. А то, что этого не произошло с ним раньше, было следствием лишь слепого везения — пьяным море по колено — да, пожалуй, той вялой брезгливости, которую питал к этому рано полысевшему сморщенному пьянчужке уголовный мир. В глазах братвы Яуза был настолько люмпен, что его просто никто всерьез не принимал.

Его даже не остерегались — вес равно, мол, в отключке, пузыри пускает.

Но даже на пороге отключки Яуза слышал, видел и чувствовал то, что должен слышать, видеть и чувствовать агент средней руки. А большего от него и не требовалось.

— Трудно будет, начальник, — заныл Яуза. — Да потом он, по слухам, вроде завязал уже, ну не так чтобы совсем, но…

— Кто завязал? Клиника? — искренне удивился Колосов.

— Ну, как зенки-то ему вышибло, как окривел…

Тут и любой оголтелый с катушек тронется, а уж этот… И опять небось все срочно?

Нытье Лильнякова было пресечено в корне легким намеком на камеру ИВС. И когда они расставались, в глазах Яузы застыла такая собачья тоска…

— Связь по-обычному? — хмуро спросил он и, кивнув на прощанье, заспешил к подземному переходу.

Колосов пошел к машине, оставленной в переулке. Воспоминанием от Яузы остался лишь призрак перегара. Странно, но даже потом, когда все получилось так глупо и трагически, Колосов не испытывал к Лильнякову ни жалости, ни сострадания, одну лишь досаду и раздражение. Но этими жестокими чувствами, лукавя сам с собой, он просто пытался подавить в себе острое чувство вины. Потому что у обменного пункта они виделись в последний раз. Это было последнее задание агента Яузы. Колосов не хотел сам себе признаваться в том, что было чистой правдой: это он брезгливо и раздраженно послал тогда этого беспутного пьянчужку на верную смерть.

Но в тот жаркий июльский полдень на Арбате ни чувством вины, ни угрызениями совести Колосов пока еще не мучился. После встречи с конфидентом он вернулся в главк, пообедал в столовке. В тихий знойный послеобеденный час родной Никитский переулок точно вымер — не то что прохожие, даже голуби под застрехами Зоомузея попрятались от солнца.

Самое время было помедитировать над рабочим столом при включенном на всю катушку вентиляторе.

Но предварительно следовало вызвать к себе подчиненного — какого-нибудь зеленого лейтенантика и озадачить его поездкой в Стрельню, на место работы потерпевшего Севастьянова, для сбора… Да, вот на оперативке фамилия Воронова упоминалась, да хоть его…

Никита, уже взявшись за телефонную трубку, вдруг положил ее назад. Вот сейф, вот крышка стола, стул у двери, электрический чайник на подоконнике, компьютер, плотно задвинутые от солнца шторы на окне и…

Он вдруг понял: сегодня, всю вторую половину дня, ему совершенно нечем заняться. Полистал еженедельник, записную книжку, перекидной календарь.

Ощущение было настолько непривычным… Всю жизнь ни на что не хватало времени. Дела, важные, срочные, едва он переступал порог главка, обрушивались на него, как волны. И не обязательно то были лихие выезды на места кровавых происшествий, нет, гораздо больше как раз было проклятой бумажной волокиты — отчетов, материалов коллегии, справок для министерства, графиков, оперативных планов.

А то вдруг…

Он смотрел на пустой стол, на сейф. Можно тихо-тихо сидеть вот так в кабинете, отвечая только на телефонные звонки. А потом в шесть (это так безбожно рано!) уехать домой, на свою холостяцкую квартиру, и там…

Колосов медленно выпил стакан противной теплой воды из чайника. Подошел к окну, захлопнул его, запер. Через минуту он уже спускался к машине.

Сам себе при этом удивляясь: ведь в цирк, в Стрельню, он лично сегодня точно не собирался!

Однако в цирке, в этом крайне несерьезном заведении, на представление, как он втайне надеялся, он не попал. На кассе висело объявление, что все представления на этой неделе отменены.

Вместо клоунов и мартышек на манеже его ожидала беседа с каким-то другим клоуном в темном фургончике с табличкой «Администратор». Старичок этот. Пал Палыч Воробьев, сразу же утомил Колосова своей говорливостью и «энтузиазмом». Когда Никита честь по чести представился и предъявил удостоверение, администратор секунд пять смотрел на его «корку», секунд пятнадцать разглядывал самого начальника отдела убийств, затем вскочил, точно его пружиной подбросило, и… Поток, ливень, град слов! Колосов с ходу утонул в его восклицаниях: «Неудачный сезон, финансовые трудности, цирк простаивает, срыв номеров, отмена представлений, а тут еще это несчастье — ужас! Мне уже звонили. Такой молодой, энергичный, деятельный… Кто бы мог подумать — и убит! Как, за что, кем? А вы уже ищете убийцу? А, понимаю, никаких расспросов. Все понимаю… Но мы сами тут в цирке… И так у нас тут несчастье за несчастьем, сплошные неудачи, черная полоса, скоро докатимся до того, что животных станет нечем кормить. Вот оно как сейчас, молодой человек, вот она у меня где, демократия-то ваша, свобода… Эх, да что говорить! А тут еще криминал! Ах, как жаль Аркадия, такой дельный, такой перспективный! Мы при нем прямо вздохнули, крылья расправили. А сейчас… Да вы понимаете, молодой человек, цирк сейчас — это не то что раньше. Это чисто коммерческое предприятие. Акционированное. И каждый из артистов старается вносить посильный вклад…»

— Извините, — перебил его Колосов. — Но все же будет, наверное, лучше, если я задам вам несколько вопросов. Это не займет так много времени.

Администратор поперхнулся. Только сейчас он заметил, что они все еще стоят друг против друга.

— Садитесь, пожалуйста, — он кивнул на плетеный пластмассовый стул у своего походного стола. — Только могу ли я спросить — что же все-таки случилось с Аркадием? Как его убили?

Колосов рассказал только то, что все равно перестанет быть тайной.

— Сумасшедший дом. — Администратор достал из кармана брюк мятый платок и шумно высморкался. — Цельный день тут у меня сегодня настоящий сумасшедший дом!

— Может быть, Вы расскажете коротко о Севастьянове — когда он начал работать, что был за человек?

— Дельный. Современный. Очень энергичный.

Где-то после Нового года был я по делам в Киеве.

Встретил там одного своего старинного приятеля. Он — бывший сотрудник Управления Госцирка, а ныне на пенсии бедствует, на эти свои гривны-карбованцы…

Он мне и предложил встретиться с Севастьяновым — тот, оказывается, его родственник какой-то дальний.

Очень его хвалил, говорил, возьмешь к себе — не пожалеешь. Все может, луну с неба достанет, потому что у парня жилка коммерческая, а сейчас новые времена, и нам, старикам, порой трудно сориентироваться и…

— Значит, вы встретились с Севастьяновым в Киеве. Что же, он так рвался в цирке у вас работать?

— Ну да… Потом он к нам в Самару приехал, мы там гастролировали. Я свел его с нашим коммерческим директором Сергеем Марковичем Броммом. Ну и, видимо, Севастьянов ему приглянулся. Смотрю, а уже в марте он к нам моим заместителем поставлен.

— И вы были довольны им?

— Да, молодой человек. Аркадий сразу же внес свежую струю в нашу работу. Этот год, как и прошлый, был очень тяжел для нас. В финансовом плане. Кризис, сами понимаете, не до зрелищ народу.

Крупные цирки горят, не то что наш, кочевой. Но вы понимаете, Аркадию все как-то легко удавалось! Рука, что ли, легкая была? И деньги вдруг появились и… Да сами видите, осилили мы почти столичные гастроли! А все почему? Потому что появились деньги на счету, начали вкладывать средства в новое оборудование, в аппаратуру, обновили номера, животных новых приобрели, даже гардероб труппе обновили!

Столица же! Естественно, надеялись на этих летних гастролях на хорошие сборы. И все было поначалу хорошо. Но вдруг… Ах ты боже мой, какое несчастье!

— Пал Палыч, а вы были в курсе дел Севастьянова? Полностью в курсе? — перебил его Колосов. — Или какие-то дела он вел, минуя вас, напрямую с вашим коммерческим директором?

— Ну да. Он же был у нас ответственный по хозчасти, за материальное обеспечение, по финансам тоже… Я уже стар, молодой человек. Но вся жизнь здесь, в цирке, цирк люблю и знаю. Умею с труппой работать. За это, думаю, тут меня еще и держат. А на хозяйстве нашем сумбурном человек иного склада нужен. Молодой, современный. Поэтому, естественно, Севастьянов по своим делам порой напрямую общался с Броммом, да к тому же они с директором по годам ровесники.

Колосов не видел логики в подобном выводе, но возражать Воробьеву не стал, а задал следующий вопрос:

— Скажите, а вам известно, что Севастьянов был судим и до того, как устроиться к вам на работу, отбывал наказание в тюрьме?

— Нет. Боже! А за что? — всполошился Воробьев.

— Да за кой-какие махинации. Значит, вы об этом не знали?

— Молодой человек, у нас коммерческое предприятие, не заполняют тут анкет никаких. Он не говорил. Откуда же мне было знать?

— Севастьянова кто-нибудь посещал здесь, у вас?

Быть может, он говорил — бывшие друзья, знакомые?

— Господи, да к нему столько народа каждый день приезжало! Сами видите — какое тут у нас торжище кругом. А цирку каждый день что-нибудь надо — корма для животных, фураж для лошадей, бензин для машин. С фермерами местными он договаривался, с совхозом — ну это насчет мяса, сена. Обжирают нас хищники, ну прямо спасу нет, сколько им всего надо, ненасытным! Потом технические разные нужды…

Севастьянов каждый день в разъездах был. Завхоз, одним словом, хоть вы, молодые, это сейчас иностранным словом «менеджмент» зовете.

— А где он жил? Тут у вас, вместе с артистами?

— Сначала да. Но потом квартиру однокомнатную в Стрельне снял. У нас многие артисты так делают, особенно семейные. Тут живут только те, кто неотлучно при животных должен находиться.

— Адрес не подскажете? И, если можно, телефон вашего коммерческого директора.

— Вот, пожалуйста. — Воробьев нырнул в стол. — Только Сергея Марковича вы сейчас не застанете. Он вместе с семьей на отдыхе в Финляндии.

— Ничего, когда приедет — свяжемся. — Никита спрятал бумажку с адресами в карман. — Скажите, пожалуйста, а два дня назад вы видели Севастьянова?

Он был на работе? Может, уезжал куда-то? Или к нему кто-то приезжал?

— Не видел я его, молодой человек. Потому что с утра очень рано он уехал в Крылатское. Там оптовая база по продаже спортинвентаря, мы там оборудование закупаем. А в обед мы с Разгуляевым Валентином, это артист наш, поехали в ветеринарную клинику в Тимирязевку. Надо было насчет вакцинации животных договориться и кое-какие консультации получить. Потом оттуда я к своему приятелю заезжал, старинный работник манежа, еще при Местечкине работал, ну и…

— Может, кто-то из ваших артистов видел Севастьянова в этот день, общался с ним?

— Вы хотите знать, кто последний раз видел его живым? О, так всегда в детективах бывает. — Воробьев оживился. — Постойте, постараюсь вам помочь.

У нас тут ребята уже судачили, ну, как из милиции позвонили-то… Постойте-ка. — Администратор выскочил из-за стола и распахнул дверь. — Кася! — зычно крикнул он с порога. — Разыщи мне Коха и Баграта, постарайся, тут из милиции насчет Севастьянова интересуются!

— Батрат в душевой, он только с репетиции! А Генку… Да где же я тебе Генку сейчас найду? — администратору отвечала билетерша из кассы (они перекликались чуть ли не через всю территорию шапито) Колосов и сейчас, и впоследствии только диву давался, как эта хрупкая молодящаяся старушка-билетерша Оксана Вячеславовна, которую в цирке, как он узнал, звали кто — Кася, кто — тетя Кася, обладает такой громогласной, луженой глоткой.

— Баграт Геворкян — артист нашей труппы. Ох и номер у него в свое время был! Да и сейчас тоже. Приходите к нам на представление, поглядите. Вот даст бог, немного из ямы выберемся…

— Что, какие-то сложности?

— Убытки грандиозные терпим. А все потому, что номер Разгуляева с дрессированными хищниками — у него, знаете ли, группа львов была…

— Пал Палыч, звали? — В дверь заглянул некто сумрачный, смуглый, очень маленького роста.

— Баграт, это к нам из милиции.

— Здравствуйте, — Геворкян вежливо кивнул Колосову. Был он, что называется, мужичок с ноготок, но мускулистый, кряжистый, словно молодой дубок.

Колосову он напомнил борца в легком весе: широкие плечи, грудь колесом, мощные руки, но все какое-то миниатюрное. Темные, коротко стриженные волосы Геворкяна на висках уже тронуло сединой — лет ему, наверное, было под сорок. А на смуглом мужественном лице выделялись глаза — восточные, похожие на черную переливчатую ртуть, задумчивые и внимательные. Он и точно был из душа волосы мокрые, на плечах махровое полотенце, а из одежды — одни лишь синие «бермуды».

— Баграт , отчество ваше, извините, можно узнать? — спросил Колосов дружелюбно.

— Отчество трудное, можете звать просто Баграт, не обижусь. — Геворкян говорил с еле уловимым кавказским акцентом.

— Скажите, пожалуйста, вы видели позавчера Севастьянова Аркадия, мне вот Пал Палыч сказал…

— Мы с ним утром вместе ездили в Крылатское спортинвентарь покупать Утром грузовик пришел, нам надо было товар со склада вывезти.

— А когда вы вернулись?

— В половине первого. У меня репетиция в час.

У нас манеж-то один, — Баграт усмехнулся, — вот по часам и засекаем.

— А потом?

— Потом я до трех репетировал. Потом мы номер жены прогнали по-быстрому, ну и все. Обычно в семь у нас вечернее представление. Ну а позавчера цирк, как и сегодня, был закрыт.

— И как расстались в обед, так больше Севастьянова не видели?

— Нет. Я же говорю — у меня репетиция была.

— А вечером?

— Что вечером? Животных покормил да на боковую. Сейчас у нас тут все как сурки отсыпаются. Ну, если кто, конечно, ночью не репетирует.

— Есть и такие? — Колосов не удержался от насмешки. — Что же это неймется-то?

— Я же говорю, манеж один А нас много.

— А что за человек был Севастьянов?

— Юркий. Крутился много по нашим делам. Но дельный.

— Вы его, так понимаю, не очень хорошо знали?

— Он недавно у нас работает, — сухо сказал Геворкян, — точнее, работал.

— Последний вопрос: вы здесь, при цирке, живете или квартиру в городе снимаете?

— Здесь живу. Мы с женой здесь.

— Неразговорчивый у нас Баграт, клещами тянуть каждое слово надо, — сказал администратор, когда Геворкян ушел. — Жена его, Лена . Вообще-то на сцене у нее псевдоним — Илона. Звучный, правда?

Так вот, Лена даже обижается. А что сделаешь? Молчун. Но дело знает. И номер у него — соль арены, так сказать. В лучших традициях «индийских факиров» — дореволюционная школа еще. И с животными хорошо работает. Вы бы видели его лет этак пятнадцать назад на сцене Сочинского цирка с дрессированным бегемотом Такая красота У нас, увы, бегемота нет.

Не по карману такая роскошь Но экзотические животные у него в номере присутствуют — змеи, крокодил, попугаи. И сердце он золотое! А если бы знали, какой кулинар!

— Пал Палыч, вы еще кого-то хотели пригласить, с кем я мог бы поговорить о Севастьянове. — Колосову казалось, что он в который уж раз пробкой затыкает фонтан красноречия старика — Да где же этот Генка? Кася! — Воробьев снова высунулся в дверь. — Ну, нашла Коха?

— Он во дворе, в разделочном, — там машина с мясом пришла. Он отойти не может, разгружает. Говорит: нужен если кому, пусть сами к нему идут! — зычно известила билетерша.

— Вот язва. Никуда его мясо не денется, запер в кладовку и… Молодой человек, идите к кассе, а там Кася покажет вам, где его сыскать. Не заблудитесь.

Ну, а если какие еще вопросы — прямо ко мне в любое время.

На территории цирка в отличие от Кати Колосов по сторонам не глазел. Верблюдов мы, что ли, не видали? Или медведей этих, пляшущих на роликах под балалайку? Один лишь раз не удержался, загляделся, когда мимо него в поводу провели гнедого коня под синей суконной попоной. Вела его женщина. И скрылись они за автофургоном с надписью «Осторожно, хищники! Опасно для жизни!» — только цокот копыт по асфальту…

Колосов встряхнулся — вот еще, цирка, что ли, мы не видели? Все это несерьезное заведение начинало уже действовать ему на нервы. Тоже мне, слоны-канатоходцы, мать их за ногу… Он злился на то, что попусту теряет здесь время Потому что, лишь только взглянув на этот оранжевый купол, на эту пеструю суету на цирковом дворе, на этих парней и девчонок, загорелых, гибких, как лоза, горластых, смеющихся, на всех этих их дрессированных мосек и кошек, он мгновенно уверил себя, что все эти «комики цирковые» и то, что он видел на двадцать третьем километре, не должны, ну просто по логике вещей не могут иметь ничего общего.

Он не знал Севастьянова лично, но даже по тому, что знал о нем заочно из оперативной картотеки, ему очень трудно было представить, как же этот прожженный жук Аркаша-Аркан вписался вдруг в шумную и, как представлялось, абсолютно легкомысленную атмосферу развлекательного ярмарочного заведения.

После дел, связанных с поставками взрывчатки по каналам чеченского полевого командира, после конфликта с Клиникой, четырех лет общего режима в учреждении под Благовещенском все это.., вот это — мартышки в юбочках и болонки с бантами — выглядело как-то даже.., несолидно.

«Нет, не тут концы, — решил про себя Колосов. — Прошлые грехи аукнулись Аркану. А сюда зря я заявился, только вечер потерял. Нужно было Воронова послать. Ему как раз по возрасту вся их дрессированная карусель».

— Вот он, Генка-то, — билетерша тетя Кася (она, оказывается, все время шла рядом и не умолкала ни на минуту) ткнула куда-то вперед сухоньким пальцем. — Ишь, жеребец какой!

Жах! — топор в чьих-то умелых руках со всего размаха смачно врезался в колоду. Колосов невольно залюбовался — человек словно играючи рубил — нет, не дрова — мерзлые бараньи туши. Их, видимо, только что сгрузили с отъезжающего за ворота цирка рефрижератора. Человек, орудовавший у посыпанной солью колоды, был в старых белесых джинсах и камуфляжной майке. Крепкий, склонный к полноте блондин.

— Ген, вот к тебе из милиции.

Топор крепко засел в колоде. Человек с силой дернул его, стараясь освободить. Мускулы вздулись на плече шарами. На Никиту глянуло молодое бледное лицо, покрытое бисеринками пота и крупными веснушками.

— Майор Колосов, уголовный розыск области, а я к вам, Геннадий, по поводу…

— Генрих. Меня Генрих зовут.

— А меня Никита. — Колосов понял, что в разговоре с этим типом отчество — лишняя морока, они с Кохом были ровесники и даже одного роста. Парень напоминал этакого битюга соловой масти: грузный, ширококостый, медлительный, но сильный.

— Кого же это такими костями, Генрих, кормить намереваетесь?

— Хотите посмотреть? Пойдемте. — Кох начал нагружать нарубленные куски мяса на железную тележку.

— Да нет, на экскурсию я к вам в другой раз. Пока хочу несколько вопросов задать.

— Ну так задавайте.

— Севастьянова Аркадия вы, говорят, видели два дня назад и даже говорили с ним.

— Ну?

— А когда вы его видели?

— Вечером.

— Точнее?

— Луна уже взошла. — Кох усмехнулся, вытер руки тряпкой. — Правда не хотите глянуть на наших красавцев?

Колосову вспомнились скалящиеся львы на афише перед кассой.

— При каких обстоятельствах вы видели Севастьянова? — спросил он строго.

— Да ворота за ним закрывал.

— Он куда-то уезжал?

— Да.

— Один?

— Один.

— И что было дальше?

— Ничего, отсалютовал Аркану ручкой.

— Аркану? Предположительно не знаете, Куда он мог поехать?

— А куда люди с деньгами ездят? В кабак или бардак.

— Что, он какой-то бар, ресторан постоянно тут посещал?

— Понятия не имею. Он меня с собой в компанию не звал.

Кох начал толкать тележку с мясом.

— А кого он приглашал? Кого-то из артистов? Быть может, женщину?

Кох толкал тележку.

— Он мне не докладывал, — наконец сказал он. — А вы только по этому делу пришли?

— Да. А по какому же еще?

— А я думал… Тут у нас заварушка была небольшая, ваш милицейский наряд приезжал. Ну и постреляли они маленько.

— Оружие применяли? — нахмурился Колосов.

— Ну да, я думал, вы по этому делу. Мне один с патруля говорил: мол, если кто из начальства насчет применения приедет разбираться, мол, говорите, что не было ничего.

— В чем был одет Севастьянов, когда уехал? — спросил Колосов.

— Красная такая футболка, быков дразнить. И брюки.., светлые, кажется. Слушай, друг. — Кох остановился у фургона с надписью «Осторожно, хищники!». — А за что его убили?

«Все спрашивают одно и то же, — подумал Никита. — Прямо фонограмма какая-то».

— Пока выясняем.

— С цирком что-то нашим, да? — тревожно спросил парень.

— С чего ты взял?

— Ну, он фартовый такой. Аркан, крученый был.

И сидел. Мне сколько раз хвастал.

— А сам ты давно в цирке?

— Сколько себя помню. У меня и батя, и дед цирковые были, и прочая родня.

— Династия, значит, профессиональная?

— Династия. — Кох снова легким насмешливым кивком указал на двери автофургона:

— Не желаешь на мальчишек моих полюбоваться?

Ответом ему из-за дверей было низкое гортанное рычание. Кто-то учуял дух мяса и волновался, предчувствуя вечернюю кормежку.

— В другой раз, — ответил Колосов и зашагал назад к администраторской. — Что еще тут за история у вас была с применением оружия милицией? — спросил он у Воробьева.

— Какой милицией? — встревожился он. — Ах да, было.., вечером. Накануне, ну, как Аркадий… В общем ЧП произошло. Раджа бросился на Генку. Они его с Разгуляевым в другую клетку переводили, ну и оплошность допустили.

— Кого вы имеете в виду? — терпеливо спросил Никита. (В цирке главное — терпение.) — Лев Раджа. Это Разгуляева Валентина львы.

Афиши-то видели? Но теперь все, канули в Лету. Будем расформировывать аттракцион. Зоопаркам все эти хищные морды рассуем, себе в убыток, конечно.

— Взбесились, что ли, от жары?

— А, хуже, молодой человек. — Воробьев горестно замахал рукой. — Но насчет стрельбы… Наряд милиции приехал. Да это наши ребята, с ярмарки, они у нас каждое дежурство часами тут торчат, на зверей смотрят, как дети. За врачом потом в медпункт побежали — Раджа Генку лапой за ногу схватил. Затащить в клетку пытался. Но чтобы кто стрелял…

— Кох мне сказал, что патрульные применяли оружие.

— Да не было такого! Разгуляев сам справился. Да и не позволил бы он в своих животных стрелять. Они знаете сколько стоят?

— Ладно, разберемся. — Никите сейчас просто не хотелось вникать во все это глупое вранье. Да и какая разница? Какое все это может иметь отношение к делу, по которому он приехал? — Я вам на всякий случай оставлю свой телефон. Если узнаете какие подробности или кто из вашей труппы вспомнит, не сочтите за труд — позвоните.

— А вы к нам на представление — милости просим. Со следующего четверга у нас новая программа.

— Спасибо, если будет время, — ответил Колосов.

Глава 9

КЛЫКИ

А клыки оказались ненастоящими. Конечно, так оно и должно было быть, но Катя в глубине души расстроилась: нет в жизни сказок, даже страшных. И все гадала, из чего же они сделаны: из пластмассы или из фарфора?

После репетиции Разгуляева в шапито началась суета. Клетку быстренько демонтировали, и манеж тут же был занят артистами. Казалось, на каждом квадратном сантиметре кто-то работал — кто жонглировал, кто возил на самокате обезьянок, кто сидел на шпагате, кто взмывал по трапеции под самый оранжевый купол.

Администратор был взбудоражен. У него тут же нашлись какие-то срочные хозяйственные дела, и он оставил Катю, напутствовав на прощание:

— Ну, милая девушка, знакомьтесь, осматривайтесь. Я распоряжусь на вахте, чтобы вас беспрепятственно пускали в любое время. Поговорите с нашими, они ребята хорошие, даже с высшим образованием техническим и гуманитарным имеются. Так что вы не думайте, мол — акробаты-силовики, дубье одно…

А для такой красивой девушки и вообще в лепешку расшибутся. Так что и карты вам в руки. Мы ничего не скрываем. Пишите, смотрите. Только ради бога, умоляю, если Разгуляева интервьюировать надумаете, одна в павильон хищников не ходите. Там у него Генрих есть, помощник, он вам все покажет, и Петрова еще — уборщица. И в слоновник — ни-ни одна! А то Линда у нас — создание нервное, впечатлительное и чужих у своего стойла на дух не переносит.

— Я пока тут кое с кем поговорю, а вы.., ну, если вам неинтересно тут, можете подождать меня. Там, на ярмарке, духан был прямо у цирка — шашлык, толма, «Цинандали», — заявила Катя Кравченко и Мещерскому, едва лишь администратор их покинул.

После того как Кравченко так решительно вмешался в патовую ситуацию на арене, он не проронил ни звука. Конечно, надо было его похвалить за находчивость и смелость, ведь, быть может, он спас дрессировщику жизнь, ослепив зверей фарами в тот самый миг, когда на темном манеже запахло жареным. Но Кате сейчас было недосуг хвалить драгоценного В. А. После того, что она увидела и услышала в цирке, из всех чувств у нее осталось лишь одно — любопытство.

— Что это ты нас, Катя, спроваживаешь? — вместо глухо молчащего Кравченко ревниво спросил Мещерский.

— Ничего, можете остаться, если Хотите. В общем, не мешайте мне. Я сюда не развлекаться, а работать приехала.

Мещерский только глянул на приятеля — нет, ну надо же!

— Пойдем. — Кравченко поднялся и направился к выходу. — Там и правда духан, грязь, конечно, антисанитария… Мне еще машину надо на стоянку поставить.

Катя подумала: «Эх, что-то я не то делаю!» Но тут она услыхала как Мещерский пробурчал себе под нос:

— Синие глаза, надо же… Еще бы усы себе набриолинил, укротитель. Видали мы в гробу таких укротителей. Крутой, поди ж ты… Капитан Блад!

Раздраженное ворчание — это так не похоже на Мещерского с его хорошим воспитанием и тактом…

На миг Катя увидела то, что никак не могла забыть, — синие глаза. Синие, как море. Когда все бросились к клетке и Разгуляев обернулся на тот свой аплодисмент, Кате показалось (естественно, показалось!), что из всей толпы он смотрит только на нее — синие-синие глаза под темными бровями. Даже вон Мещерский, сокол ты наш зрячий, обратил внимание.

Конечно, если честно признаться, ей сейчас хотелось говорить именно с ним. И о том, что произошло на арене, а также… Да, глухой намек на сложные отношения между Разгуляевым и убитым Севастьяновым, подслушанный в чужом разговоре, тоже бы стал темой беседы, подспудной темой, однако…

Катя медленно вышла из шапито. Стрельню окутывали душные пепельные сумерки — полувечер, полуночь. Над цирком стоял бледный месяц. А в окнах дальних многоэтажек зажигался свет. В цирковых бытовках и вагончиках тоже зажигали лампочки, и при распахнутых настежь дверях и окнах над ними хороводом плясали ночные бабочки. Пахло жаренной на сале картошкой и котлетами с луком. Проходя мимо вагончиков. Катя даже слышала, как они шкворчат на походных электроплитках.

Кочевье было таким обжитым, обустроенным.

Никто из цирковых словно и не тяготился спартанскими условиями. А Катя чувствовала себя тут чужой.

Ловила на себе любопытные взгляды: заинтересованные — мужчин, оценивающие — женщин. «Ничего, — думала она, — так всегда вначале. Я тут не один день работать намереваюсь, еще познакомимся, братцы».

Она пока еще не знала, как объяснит на работе командировку в такое место, как цирк, но уже твердо решила: сюда она приехала не на день, не на час, а… ну, одним словом, пока убийство не будет раскрыто.

— Извините, пожалуйста, как мне отыскать… — Но Катин вопрос (она обращалась к парню, моющему из шланга маленькие клетки, словно кубики, нагроможденные друг на друга) внезапно повис в воздухе.

Она увидела Разгуляева — у задних ворот, выходящих к пустырю. Сейчас они были наполовину открыты.

Он садился на красный мотоцикл «Ямаха» и явно намеревался куда-то отчалить. Катя хотела было подойти, заговорить, представиться, но ее опередили. Из-за вагончика, из тени под свет фонаря, освещающего ворота, вдруг выступила невысокая хрупкая фигурка.

Катя узнала ту самую блондинку, которую видела еще на репетиции. Сейчас она тяжело дышала, словно бежала, боясь опоздать.

— Валя, подожди.., нам нужно поговорить.

Голос ее был хрипловат — видно, она много курила. Ответом ей стал рев «Ямахи». Разгуляев подъехал к самым воротам.

— Валя, я прошу тебя! Раз в жизни попросила же!

Мне нужно с тобой поговорить… Очень.

— Нечего говорить, Ленка. Хватит, потолковали.

Все выяснили. А что не выяснили, то…

— Валя, я прошу, мне нужно!

Казалось, она умоляет его, а он, Разгуляев, отвечал зло, сквозь зубы. И манеры его сейчас произвели на Катю неприятное впечатление. «Надо же какой, — подумала она с внезапным раздражением — Синие глаза… Обыкновенный фат, как раз то, чего не терплю в мужчинах. Подумаешь, укротитель, рокер несчастный!»

— Валя, пожалуйста. — Блондинка, точно собачка, встала перед мотоциклом.

«Ямаха» взревела, газанула. Разгуляев аккуратно объехал женщину, и во тьме замигал только алый огонек.

— Что ворота не закрываешь? — послышался сбоку насмешливый женский голос. — Я, что ли, за тебя это делать буду?

Откуда-то из тени вынырнула под свет фонаря еще одна фигурка — низенькая, крепко сбитая. Катя, приглядевшись, узнала и эту незнакомку — та девица в комбинезоне, стриженная под солдатика, что плакала у клетки. Отчего это она плакала, интересно?

Катя отступила в тень. У нее появилось ощущение, что они все трое тут из-за Разгуляева. Только вот кто за кем шпионит?

— Куда он поехал? — спросила блондинка хрипло.

— А тебе-то что, Илоночка? Тебя, между прочим, Баграт обыскался.

— Он не сказал тебе, куда поехал?

— Сказал, вернется к утру. Раджу сам кормить будет. Сказал, чтобы к клеткам в его отсутствие никто и близко не подходил. А ты что, не слышишь, я тебе говорю — муж тебя обыскался, Илоночка.

— Заткнись ты!

Диалог напоминал спор кобры с гадюкой, столько было в словах одной яда, а другой — злости. Блондинка круто повернулась на каблуках и зашагала в глубь кочевого городка. А та, что в комбинезоне, закрыла ворота на засов. Катя вспомнила, что эту девицу зовут Ира.

— Добрый вечер, — излучая приветливость, поздоровалась она. — Вас Ира зовут? Мне Пал Палыч сказал. А меня — Екатерина, будем знакомы, я из…

— Из газеты, что ли? Корреспондентка? — «комбинезон» подбоченился. — И как, понравилось у нас?

— Ну и ну, — Катя усмехнулась — У меня прямо дух захватило, когда свет погас. А вы что, тоже артистка?

— Артистка по метле. — Ира неторопливо пошла от ворот к вагончикам. — Ведра да лопатки каждый вечер дрессирую. Сегодня и ежедневно на манеже…

Крупный спец по дерьму, знаешь ли. Клетки чистить — такое вдохновение надо иметь артистическое.

Они знаешь сколько валят? Сколько, например, слон гадит, знаешь? На лопате не унесешь сокровища-то. — Она оглянулась, словно проверяя — идет ли все еще за ней корреспондентка. Катя не отставала ни на шаг, а сама думала: «Груби, груби, золотце».

— Всякий труд почетен, — сказала она насмешливо. — А ты что, с биофака, что ли, раз при продуктах жизнедеятельности состоишь?

Девица в комбинезоне моргнула (самыми красивыми на курносом лице ее были глаза — серые, с озорными искорками на дне темных зрачков), потом фыркнула:

— Корреспондентка… Ну и о чем писать тут у нас будешь?

— Даже не знаю пока, — простодушно призналась Катя. — Я с цирком никакого дела не имела. А ты давно тут работаешь?

— Полтора года.

— А почему именно в цирке? Что — призвание?

— Ты сама-то москвичка? — снова фыркнув, спросил «комбинезон». — То-то. По лицу видно: на всех московских есть особый отпечаток. Большой город — работа есть, жратва, потусоваться опять же где — дискотеки, бары. Мужика какого хочешь, такого и заловишь. А у нас… У меня батя на Свири в леспромхозе работал, потом в Петрозаводск подался. Жили мы в рабочем поселке — два дома с половиной. Одно старичье, и пьют все с утра до ночи. От такого житья не то что к дерьму сбежишь, а…

— Лишь бы большой город был? Но вы ведь с цирком все время с места на место переезжаете.

— Я у Валентина работаю, у него своя программа.

Это все, — «комбинезон» небрежно кивнул на купол шапито, — только временно. Валентин, между прочим, два года за бугром гастролировал — Брюссель, Антверпен, Роттердам, там цирк передвижной в порту, ну и наших, русских, берут охотно. В сентябре вот в Сочи двинем. А там, может, его снова за бугор пригласят.

«Так он тебя и взял с собой, кочерыжку», — подумала Катя, а сама елейным голосом «корреспондентки» спросила:

— Ира, а вас не затруднит рассказать мне, что такое цирк, что такое ваш номер?

— А что это ты мне выкаешь?

— Ну так, из вежливости. Мы же только что познакомились.

— Брось, — «комбинезон» великодушно махнул рукой. — Есть хочешь? Восемь часов уже, мамочка ты моя! — Она глянула на часики, извлеченные из нагрудного кармана. — Пошамать да бай-бай. Мне завтра в пять вставать.

— Так не затруднит тебя…

— Картошку можешь почистить? — прямо спросил «комбинезон».

Катя кивнула.

— Аида.

И они пошли по цирковому городку. У большущего фургона «комбинезон» замедлил шаг, чутко прислушиваясь. «Ау-у-уми!» — вечерний воздух потрясло басистое рычание, донесшееся из-за железных дверей. Это ревел лев.

— Что, хорошо солирует? — засмеялась Ирина. — Раджа жизни дает. В тихую ночь во-он до тех домов, — она указала на дальние многоэтажки, — слышно.

Жильцы приходили, жаловались — дети пугаются.

Спишь, как на сафари. Ну ничего, скоро отревут свое. Утихомирятся.

— Почему? — спросила Катя.

— Да увезут их, и концертам конец. Аттракцион расформировали. У Разгуляева теперь новая программа — смешанная группа, да ты видела сегодня. А с львами все, баста. Двух уже в Бишкек в зоопарк запродали, двух еще Кишинев просит, правда, задешево очень. А другие — Тироль старый, его усыпят, наверное, если Валька позволит. А Раджа… — Ира снова чутко прислушалась. — Моя воля, я бы только этого гада с рук сплавила. А не весь прайд разрушала.

— По какой причине номер развалился?

— А ну их к черту, — «комбинезон» только поморщился горько. — Ну, пришли. Прошу к нашему шалашу.

Потом они рядком сидели на ступеньках бытовки и чистили картошку, сбрасывая шкурки в эмалированный тазик. На взгляд Кати, картошки для них двоих что-то было многовато. Потом Ирина раскочегарила плиту. Бытовка была крошечной — два топчана, столик, пластмассовый складной стул да старый маленький холодильник. На стене на вешалке под марлей висело пальто и несколько платьев — наверное, весь ее гардероб.

— Тут и живешь? — спросила Катя.

— Что, бедненько? Нищие комедианты, — «комбинезон» снова фыркнул. — А у тебя отдельная квартира, да? С ванной?

— Я с мужем живу.

— С мужем? — «комбинезон» поднял светлые бровки домиком. — Ну и как оно, замужем?

— Терпимо.

— Скандалите часто?

— Иногда ссоримся.

— Мой папаня мать каждую пятницу лупил. Как аванс или получка, так и… Потом деньги платить перестали, ну, думаем, утихомирится воин наш. А он еще злее стал.

— Ты что, в цирк от отца, что ли, сбежала? — спросила Катя.

«Комбинезон» дерзко вскинул голову, но на сковородке затрещало, словно хворост в печке.

— А зимой как же? Холодно, наверное, в вагончике. — Катя огляделась. — Ну, если только с обогревателем. И квартиру можно всегда снять. А этот ваш Валентин Разгуляев, он что — тоже вот тут с тобой обретается?

— Вон его гардеробная. — Ира ткнула в окно на вагончик, примыкающий к львиному фургону. — А ты какие-то вопросы странные задаешь, корреспондентка.

— А что тут странного? Красивый парень. Синие глаза, — Катя усмехнулась, — львы, леопарды, мотоциклы.. что же тут странного, Ирочка?

— Это он выглядит так… Ему тридцать восемь лет на самом деле. Старик. Разведенный к тому же. Две жены уже поимел. И сыну в Питере четырнадцать лет.

Она произнесла это… Катя осторожненько заглянула ей в лицо. Она ведь могла и не говорить это про Разгуляева совершенно незнакомому человеку, какой-то там корреспондентке, которую и по имени-то не называла. А вот сказала, не сдержалась. И таким тоном… «Ага, — подумала Катя, вспоминая перепалку у ворот и слезы у манежа, — вот оно, значит, как тут у вас».

— Ир, а кто эта девица была? — спросила она кратко.

— Где? — буркнул «комбинезон».

— Ну там, вы ссорились, когда Разгуляев уехал.

Катя вздрогнула: более циничного, злобного и виртуозного мата она в жизни не слыхала. «Комбинезон» процедил ругательство, как плевок сквозь зубы.

— Напиши статейку о нашей Илоночке. Она тебе за бесплатную рекламу задницы своей в ножки поклонится.

— Слушай, что ты ругаешься? Я же просто спросила. Мне ваш администратор сказал — со всеми артистами познакомиться. — Катя прикидывалась шокированной и сбитой с толку. — Мне типажи для очерка нужны, герои, понимаешь?

— Типаж шлюхи тоже?

— Нет, конечно, но… Я вот не поняла — я слышала, ее Леной окликали, а ты ее потом Илоной называла. — Катя тихонько гнула свое.

— Псевдоним: Илона Погребижская! Прямо мадам Баттерфляй. Всем говорит — у нее, мол, польские корни. Врет. Баграт, бедолага, за эти корни в нее и влюбился. А теперь землю зубами грызет.

— А кто это Баграт?

— Да муж ее. Благоверный. Баграт Геворкян — неужели не слыхала? Он даже у вас в Москве на Цветном бульваре несколько сезонов выступал — давно, правда. У него номер был уникум — дрессированный бегемот и еще разная тварь экзотическая.

— Я в цирке в далеком детстве была, — сказала Катя. — А что, у вас тут и бегемот есть? — Она и не подозревала, что этот же вопрос в свое время задал и Колосов.

— Нет. Содержать дорого. Вместо этого каждый вечер женушка выкаблучивается. Так старается, только застежки отлетают.

— То есть? — Катя внимательно наблюдала за собеседницей. Что кроется под всем этим? Ревность?

— Да стриптиз, — фыркнул «комбинезон». — Весь вечер на манеже… У Геворкяна в номере удав, крокодил, попугаи да родная жена. Сам он — индийский факир, а для публики, особенно для мужиков, жена его раздевается под музыку. Как шоу, но только на вечерних представлениях. Второй гвоздь программы, после львов Разгуляева — Илонкина задница. Здешние с ярмарки слюни пускают каждый вечер. Особенно кавказцы. Эти неистовствуют просто. А Баграт…

Да на него смотреть больно! Вот оно как теперь деньги-то достаются. Один раз знаешь что было? Пришли какие-то азербайджанцы. А он же армянин, понимаешь? Ну, начался номер. Они ему что-то и крикни с места, ну насчет Илонки-то… А он… Мы думали — зарежут друг друга! Палыч его Христом Богом потом просил в руках себя держать, не доводить дело до ментов. А то номер закроют. И совсем тогда сборов не будет.

— Слушай, а я вот что спросить хотела, пока не забыла. — Катя решила круто поменять тему. — А чего это Разгуляев с леопардами так настойчиво добивался? Ну они рычат, бросаются, а он их все равно заставляет.

— Так не в Валькиных правилах уходить с манежа, как тут у нас говорят, под стук собственных копыт.

Он же мужик. Уважает себя, публику, цирк. А потом, на манеже — он хозяин. Ну, картошка готова, садись.

Я сейчас наших кликну.

«Кликала» она подобно пионерскому визгливому горну:

— Ромка! Ро-ом-ан! Где тебя носит? А Гошка где?

Эй, садитесь жрать, пожалуйста.

Романом, оказывается, звали того самого жонглера-невидимку, что переговаривался с Катей в темноте. И тут он тоже вынырнул из темноты.

— Эх, хорош уже, готов, — засмеялась Ирина. — Где набраться-то успел, Ромка?

— Д-девчонки, я пас… Чего ты кричишь, бутончик ты мой, — «невидимка» был пьян-распьян. Но тем не менее попытался приобнять Ирину. — Д-девчонки, я есть не буду, мы там сейчас с ребятами.., рыбу идем ловить. Во! — В руке у него действительно была удочка.

— Это кто же такой? — полюбопытствовала Катя, когда пьянчужку унесло.

— А, коверный наш. Ромка Дыховичный.

— Коверный?

— Ну, клоун. Смейся, паяц, — «комбинезон» пропел это шутовским контральто. — Только сам Ромочка не поймет, какой он — белый или рыжий.

— Я видела, он жонглировал такими штуками.

— Да, он как гуттаперчивый мальчик у нас. Эквилибристом был, канатоходцем, акробатом. Но там трезвая голова нужна. Ну и стал комиком. На репризы выходит. Дырки им между номерами затыкают.

— Слушай, Ира, я вот еще что хочу спросить… Заместитель вашего администратора Севастьянов Аркадий, я сегодня в хронике прочла, убитым найден тут, неподалеку. А ты не скажешь…

Стоп. Вот это уже интересно. Катя замолкла. «Комбинезон» смотрел на нее выжидательно и остро, как сорока на стекляшку. На мальчишеских скулах даже желвачки играли.

— А ты что, корреспондентка, вынюхивать, что ли, приехала сюда?

— Я в газете утром прочла. У администратора вашего поинтересовалась — он только отмахнулся. Словно и не вашего сотрудника убили, а муху прихлопнули. — Катя пожала плечами. — Мне-то, конечно, плевать, но согласитесь, неужели не интересно узнать, как убили, за что, кто?

— Он мало у нас работал, залетная птица. — Ответ был ледяным.

— Что за человек был?

— Падаль.

— Такой разэтакий?

— Дерьмо. — Ирина снова вышла на порог бытовки. — Гошка, два раза, что ли, повторять?! — Потом обернулась к Кате:

— Будто не знаешь, что одних людей бог из глины сделал, а других из дерьма?

— Поясни, пожалуйста.

— Порядки у нас начал устанавливать. То не так, это… А когда мимо клеток проходил, аж с лица слинял. Нервы-с.

— Ну, мне кажется, с такими зверюгами любой струсит.

— Я не трушу. Каждый день вон с ними.

Катя решила не нажимать на девчонку после такой ее реакции на заместителя администратора. И, вспомнив о вычитанном в сводке ЧП, хотела было поменять тему и заодно насытить любопытство. — отчего это лев бросился на человека, но…

— Ира, я вот он, тут. Сейчас только отнесу и вернусь. — На пороге показался тот, уже знакомый Кате, паренек. Он крепко прижимал к груди туфли-лодочки — белые, на изящной шпильке.

— Я больше подогревать не буду, — устало сказала Ира.

— Да я крем искал! У ребят только темный, а тут бесцветный нужен. — Паренек бросил на Катю быстрый любопытный взгляд — так глядят волчата. — Приветик.

— Вот, познакомься, корреспондентка, Игорек.

А проще — Гоша Дыховичный.

— Ото, целая династия! Роман твой брат?

Вместо Игоря ответила Ирина:

— Родственник. Гоша, он кто тебе — дядька, что ли, троюродный? — Она зацепила сковородку прихваткой, отнесла на столик, достала из холодильника тарелку с помидорами и коробочку сметаны.

— Нет, братан двоюродный. — Парень все стоял на пороге, словно никак не желал расставаться с этими чудными лодочками-туфлями.

— Ну ты что, чистильщик, в самом деле? — Ирина зло прищурилась. — Нанялся, что ли? Носишься с этой дрянью, как…

— Нет, она меня просто попросила!

— А ты и рад в служанки записаться.

— Ничего я не служанка.

— Ладно, ишь ты, орет еще. — Ирина потрепала его по затылку. — Успеешь, отработаешь. Садись. А то мы тут с корреспонденткой картошку чистили-чистили.

— Ты правда из газеты? — спросил он Катю.

— Правда, Игорь.

— А что писать будешь, про кого?

— Про все, про цирк.

— А про меня?

— И про тебя. Ты что, тоже на манеже выступаешь?

Он нагнулся, бережно поставил туфли у порога.

Катя прикинула — маленькие, размер тридцать пятый. Перешагнул через них и, вытерев руки о футболку, сел к столу.

— А вот приходи на представление посмотреть, как я на подсадке буду работать, — сказал он, цепляя вилкой картошку поподжаристей.

Катя хотела было спросить: а сколько лет-то тебе, артист? Но удержалась Вспомнила, как саму когда-то (ох, и давно это было) злили подобные бестактные вопросы взрослых.

«Я все узнаю про каждого из вас, — подумала она. — Я сюда еще вернусь».

Глава 10

ПАРТИЯ В БИЛЬЯРД

Никакого ожидания у моря погоды не вышло Этот день впоследствии сравнивался Колосовым с партией в бильярд, когда после первого удара пирамида разбилась и шары откатились по зеленому сукну в такие позиции, с которых их хрен достанешь.

— Никита, зайди. Срочно, — лаконично и многообещающе приветствовал начальника отдела убийств его коллега Аркадий Покровский, возглавлявший отдел по преступным сообществам и авторитетам, едва лишь утром они столкнулись в коридоре. Покровский дежурил сутки И это его «срочно» могло означать лишь одно: что-то случилось в его дежурство.

— Телетайпограмма из Москвы пришла в половине восьмого утра. Ориентировка по приметам неопознанного потерпевшего. — Покровский, друживший с техникой, давно уже вел в розыске собственную компьютерную картотеку. Ориентировка была им уже занесена в банк данных. Колосов же смотрел на компьютер (который тихо ненавидел) как баран на новые ворота. От ядовитого бирюзового экрана резало глаза.

— Убийство в баре «Каравелла» на Флотской улице — это район Водного стадиона. Около половины первого ночи, — Покровский зачитывал ориентировку, — в бар зашли двое неизвестных и открыли стрельбу из автоматического оружия. Объектом нападения стал один из посетителей бара. Документов при нем не оказалось. Личность пока не установлена.

Причиной смерти стали четыре пулевых ранения брюшной полости. Пострадала и официантка бара — касательное ранение левой ягодицы. С места изъяты гильзы от автомата Калашникова калибра 7,62 мм, гильзы и пуля от пистолета «ТТ». — Тут Покровский внимательно глянул на начальника отдела убийств. — Москва дает приметы потерпевшего — возраст около 35 лет, редкие темные волосы… Есть и особые — две татуировки. На правом предплечье — ракита и на груди аббревиатура СОС — «суки отняли свободу».

Никита… — Он снова глянул в потемневшее лицо Колосова — тот даже с места привстал. — Ты погоди, сядь, я все уже проверил по банку «Дактилопоиск»…

Я проверил.

Колосов провел рукой по лицу. Знал, что ему сейчас сообщит Покровский.

— Они и данные дактилоскопии прислали, трупу пальцы откатали. Я проверил Это некий Лильняков Петр Герасимович. Сходится все — Покровский включил принтер и начал делать для коллеги распечатку. — Знакома тебе фамилия?

Колосов смотрел, как рывками двигается в принтере бумага.

— Блохина помнишь? Он в министерство ушел, а потом в региональное управление по Северному Кавказу перевелся Так вот, у него такой случай был. — Покровский говорил все это не спеша, внешне невозмутимо. — Прокуратура замотала. А все потому, что был у него на связи хмырь один. И его однажды на берегу канала нашли со множественными побоями на теле. Ну, и выплыли кой-какие факты. Блохину не повезло — вроде последним он оказался, кто видел его живым. — Покровский вытащил распечатку и протянул Колосову — Я и говорю: замотала прокуратура мужика. А все потому, что повременил он с тем, что никогда не нужно откладывать. Лильняков по убийству на двадцать третьем километре работал?

— По Консультантову, — Колосов готов был даже на еще большую откровенность с коллегой. Умный совет — вот в чем сейчас он адски нуждался.

— А он и ахнуть не успел… Если что отыщу по Клинике, я тебе выборку сделаю. — Покровский ласково погладил клавиатуру. — А ты не сиди, поезжай…

Пока Москва и прокуратура чухаться будут, и ленивый успеет. — Он усмехнулся. — Я шефу скажу — ты задержишься маленько.

Колосов вернулся в свой кабинет. Открыл сейф, просмотрел кое-какие документы. Вытащил несколько справок из папки, аккуратно сложил их и засунул в карман джинсов. Потом извлек из сейфа еще одну вещь. Взвесил на руке — эх, и тяжела ты, шапка Мономаха… Тоже положил в карман. Это была связка ключей от так называемых «нехороших квартир».

Были там и дубликаты ключей от жилища Лильнякова — после отсидки у бедняги не было в Москве ни прописки, ни жилплощади. В обмен на услуги определенного сорта жилплощадь ему предоставили из «спецфонда» О том, что Яуза ночует на конспиративной квартире, никто, кроме Колосова, и не догадывался. Те, кто общался с обладателем наколки «суки отняли свободу», знали лишь то, что Лильняков снимает эту дрянную запущенную квартирку у одинокой старухи, проживающей где-то в Ховрине недалеко от железнодорожной платформы.

Дом был обшарпанный, старый — хрущевская пятиэтажка, давно уже нуждающаяся в капремонте. Никита неторопливо поднялся на третий этаж по воняющей кошками лестнице Внизу в подъезде послышались детские голоса, лай щенка. Колосов тихо открыл дверь, зашел в квартиру и так же тихо притворил дверь за собой Что он искал среди этого холостого, грязного, запущенного бардака — жилища Яузы? Среди тут и там разбросанных по крохотной прихожей и кухне водочных бутылок, старой обуви, порыжелых газет? В ветхом казенном комоде с тусклым зеркалом, где на полках комом валялась одежда Лильнякова, в тумбочке под телевизором «Акай», в ящике под раковиной на кухне?

И опять же, то, что искал, начальник отдела убийств нашел быстро. Даже похвалил себя: профессионально работаешь, фраер. Документы и кое-что из бумаг Лильнякова хранились в тумбочке под телевизором вместе с немытыми стаканами из-под пива, пачкой сигарет и видеокассетами с порнушкой. Колосов быстро просмотрел документы — паспорт, свидетельство о рождении, свидетельство о смерти матери Лильнякова. Справку об освобождении из мест заключения и пропуск, который лично сам выписал своему конфиденту (Пильняков никогда им не пользовался, предпочитая встречаться на воле), он забрал с собой.

Имелась в тумбочке и еще одна вещичка — записная книжка в потрепанном переплете. Никита забрал и ее. Но в квартире смотреть не стал. Проверил — все ли так, не заметно ли следов его пребывания. Вышел на площадку, тихонько захлопнул за собой дверь.

Даже если в этой квартире когда-нибудь будет обыск, то ничто прямо не укажет на то, что Яуза и начальник отдела убийств имели деловые контакты накануне той перестрелки в баре на Флотской улице.

В машине он внимательно просмотрел записную книжку. Смешно предполагать, что Яуза вел дневник или аккуратно заполнял свой рабочий еженедельник, однако. Все дело в том, что Яуза распрекрасно осознавал свою запойную «слабость». А потому уже давно не полагался на память и мозги.

Колосов проглядел длинный столбик цифр, начертанных угловатым, катящимся вниз по наклонной почерком. Деньги, уплаченные ему в течение последних трех лет за… Ну, в общем, это уже не важно, за что. За так, как известно, вам сейчас никто и на ладонь не плюнет, не то что сдаст конфиденциальную информацию. Очередь дошла до телефонов и адресов. Их было не так уж и много в этой затерханной книжечке. Никита обратился к последним заполненным страницам — исписаны они были, видимо, одной и той же шариковой ручкой А почерк еще хлеще: словно курица лапой царапала Написано было крайне неразборчиво. Можно было лишь догадываться, что это какие-то адреса, сокращенные до нескольких букв.

Никита по мобильному набрал номер Королева, вместе с ним возглавляющего группу, работавшую по версии «Консультантов-Клиника».

— Тут у меня несколько адресов появилось Нужно сегодня же проверить, крутануть по адресному. Но сначала криптологу показать. Ну, это я шучу. Написано неразборчиво . Разберешь, говоришь? Ладно.

Особенно следует обратить внимание на адреса — если таковые будут — района Водного стадиона и всего Северо-Западного округа. Записывай, диктую…

— Никита, тебя шеф с утра ищет, — тихо буркнул в трубку Королев. — Два раза уже спрашивал. Как приедет, сказал, срочно ко мне. Ты где сейчас?

— Да тут, в одном месте, через двадцать минут буду. Ну, диктую, записывай — и в работу весь материал срочно.

Отключив телефон, он положил записную книжку Лильнякова в «бардачок», туда же положил его документы и те бумаги, что взял из своего сейфа.

Всю дорогу в главк он обдумывал то, что скажет сейчас шефу, если тот начнет задавать вопросы о ходе работы по раскрытию убийств на двадцать третьем километре. Думал и о том, что уж если дойдет до визита в прокуратуру, какие показания там стоит давать, а какие надо оставить за кадром.

Но, едва переступив порог начальственного кабинета, он понял, что вызван на ковер не в связи с гибелью своего конфидента, а совершенно по другому вопросу Этот день и точно был настоящей партией в бильярд, в которой никак не угадаешь, по какому же шару в следующую секунду выпадет бить.

* * *

Все кладбище было уже плотно оцеплено милицией. У часовни Никиту встретил взбудораженный начальник Стрельненского ОВД. Среди деревьев тут и там мелькали мундиры и камуфляж — казалось, вся Стрельня снова высадила сюда десантом весь свой личный состав.

То, что это дело рано или поздно придется брать в работу, начальник отдела убийств со скрежетом зубовным решил для себя, едва лишь прочел в сводке о том, самом первом, случае осквернения могилы в Нижне-Мячникове. Все происшедшее там мало походило на обычный вандализм или мародерство. Нет, труп вырыли не для того, чтобы надругаться над могилой или памятником. Однако единичный случай, хотя и такого сорта, от которого кровь стынет в жилах, был все же до поры до времени просто единичным случаем. И делать какие-то далекоидущие выводы на его основе было рано. И все же для себя Колосов решил, что хотя бы минимум информации отделу убийств не помешает. За «минимум» назначили быть ответственным Воронова Именно ему Колосов и поручил отслеживать все новые данные, которые будут всплывать при расследовании этого «кладбищенского кошмара». И вот в одночасье данные эти приобрели совершенно особую, еще более жуткую окраску. Да такую, что к работе по этому делу руководством главка решено было подключить отдел убийств — Чем занимаешься? — Никита вспомнил, каким сухо-деловым вопросом встретил его шеф, едва лишь он переступил порог кабинета.

Он кратко изложил. Шеф терпеть не мог бравурных рапортов. Любил, когда «дело докладывают».

— Просьба у меня к тебе — съезди в Нижне-Мячниково. Только что сообщение пришло в дежурную часть. Там еще один случай вскрытия захоронения.

Опергруппа и эксперты уже направлены, но я хочу, чтобы и ты на месте побывал. Мне необходимо твое личное мнение о том, что там происходит.

— Могила опять женская? — только и спросил Колосов.

— Да. Но на этот раз давность около двух месяцев.

Он памятник своротил, чтобы внутрь добраться.

* * *

— Там эксперты сейчас работают, — сообщил Колосову начальник Стрельненского ОВД. — Снова с Варшавки всю дежурную смену пригнали. Ну, что нам делать с этим скотом, а7 Пост, что ли, тут на кладбище стационарный выставить на ночь?

Они шли по старому липовому парку. Только в парке этом уж слишком много было холмиков и крестов.

— Давайте коротко суть дела. Что произошло?

Когда, кто обнаружил? Кто в милицию сообщил? — попросил Колосов.

Его внимание привлекла одна весьма необычная сцена. Разрытую могилу пока еще не было видно за густой зеленью деревьев и кустарников, разросшихся на этой части кладбища. Откуда-то слева из зарослей слышались возбужденные голоса — там полным ходом уже шел осмотр места происшествия. И вот именно оттуда внезапно и послышался глухой злобный собачий лай, неожиданно переросший в тоскливый траурный вой, а затем .

— Агат, ко мне Ты куда?! Ко мне, я сказал, след!

Из-за кустов, точно ошпаренная, выскочила немецкая овчарка. А следом за ней — кинолог, лицо которого выражало растерянность и гнев Собака вела себя очень странно. Ощетинившись, злобно рыча, она глядела в сторону кустов. Затем села, подняла морду и снова завыла.

— Агат, нельзя, фу! Я кому говорю!

— В чем дело? — спросил Колосов кинолога.

— Да вот, товарищ майор, работать по следу пытаюсь, — ответил тот, защелкивая на ошейнике карабин поводка. — Я прямо не знаю, что с ним такое…

Никогда не видел, чтобы он так себя вел!

Овчарка, не отрываясь, глядела в сторону могилы.

Шерсть на ее загривке стояла дыбом, в горле все еще клокотало рычание. И в этот миг Никита увидел Катю и… С ней они не виделись, наверное, месяца два, а то и больше. Он понимал: дел нет интересных, вот она и не заходит. Случится что-нибудь этакое, как она говорит — сенсационное, снова заинтересуется персоной начальника отдела убийств. А он… Можно, конечно, снять трубку, самому ей позвонить. Сказать что-нибудь.., наврать… Сказать, что раскрыли супердело о… Тысячу, миллион раз он твердил себе — все, баста, хватит, довольно. Я освободился от этого. Я уже здоров. Но потом они случайно встречались в коридоре… Или она звонила, вычитав предварительно в сводке о том, что ее интересовало Приходила. И он видел ее глаза, слышал ее голос… Аромат ее духов…

Она всегда приходила, когда ее не ждали. И никогда, когда он до боли в сердце жаждал, чтобы она пришла.

Катя стояла рядом с Вороновым и оператором телегруппы Она была белее мела. Телевизионщик тоже явно был не в своей тарелке. Он о чем-то горячо и тихо рассказывал, показывая рукой в сторону могилы Но Катя не смотрела туда. Никита проследил, кому адресован ее напряженный, испуганный взгляд.

И увидел шагах в двадцати от оцепления из милиционеров ППС прислонившегося к стволу старой липы человека в брезентовом дождевике и суконной кепке: пожилой работяга, судя по отечному лицу — сильно пьющий. Но… Никита пригляделся повнимательней.

Он понял, что так взволновало в этом незнакомце Катю. Человек был сам чем-то сильно напуган и никак не мог решиться, то ли уйти, то ли привлечь к себе внимание сотрудников милиции.

— Значит, звонок к нам на пульт в девять сорок поступил, — докладывал начальник ОВД. — От директора кладбища, ему отсюда, с конторы ихней, домой позвонили сторожа или могильщики — сам-то он лежит с радикулитом. Ну, мы сразу же группу сюда, чтобы никаких дополнительных эксцессов…

— Могила большей давности, чем первая, я правильно понял?

— Да, мы уточнили в конторе — два с половиной месяца назад хоронили. Затем дней десять назад родственники приезжали, памятник, ну, плиту гранитную устанавливать. Могила Уражцевой Лидии Федоровны, 1921 года рождения. В Стрельне она жила, родственник — племянник ее, сам-то с Мурманска — могильщикам рассказывал, что она ему квартиру приватизированную завещала. Ну, из благодарности на памятник и не поскупился.

— Повреждения какие?

— Гроб он вскрыл, как и в тот раз. Тело.., ну, там сами понимаете, Никита Михалыч, что в гробу-то при двухмесячной давности. Но все равно разворочено там все. Голову он покойнице разбил. И костей повреждения — коленные суставы перерублены, локтевые, грудная клетка.

Они приблизились к самой могиле. Место тут было плохим для захоронения — топкая низина, вся густо усеянная памятниками и оградами. Вывороченный из земли памятник был новым — гранит еще не успели тронуть ни дожди, ни морозы. С фотографии, измазанной бурой глиной, смотрела пожилая женщина в очках.

Комья желтой глины были повсюду: на соседних могилах, на траве. А прямо перед собой, чуть ли не под ногами Колосов увидел провал в земле, наполовину вывороченный из этого провала грязно-коричневый (некогда красный) гроб и…

На секунду он даже отвернулся. Поймал точно такой же страдающий, брезгливый взгляд эксперта — молодого парня в резиновых сапогах и телогрейке.

Эксгумация… Никита устал считать, на скольких эксгумациях довелось ему присутствовать. Но эта была особой. Труп эксгумировал, а точнее — препарировал кто-то, побывавший на кладбище до них, не далее как этой ночью.

— Чем он орудовал? — спросил он эксперта, который собирал в стеклянные банки с притертыми пробками и пакеты нечто кишащее жирными белыми личинками.

— Предположительно лопатой. Видимо, каждый раз он специально приносит ее с собой. Он пытался разрубить бедренные кости трупа — вот следы лезвия на костях. Все надо на экспертизу. Но я еще никогда не делал… — Эксперт поднял на Колосова умоляющий взгляд. — Это с согласия родственников делается или…

— Делайте, что необходимо, там разберемся, — ободрил его Колосов. — Там тип один под липой прячется, — шепнул он начальнику Стрельненского ОВД. — Наверняка могильщик или кто-то из местных. Распорядитесь присмотреть за ним, чтобы не. смылся никуда. Я с ним хочу потолковать. Екатерина, Сергеевна! — крикнул он вдруг, неожиданно для себя. — Вы засняли тут все?

— Да, — голос Кати был охрипшим — она стояла далеко от могилы.

— Если не затруднит, продублируйте потом для нас запись на кассеты. — Он направился к Кате и Воронову. — Вы давно тут?

Глава 11

МЕРТВЕЦЫ?!

— Недавно, Никита Михайлович. Я в Стрельню приехал, хотел свидетеля одного допросить, свидетельницу… Ну, по первому эпизоду. А тут в отделе по тревоге всех подняли, — ответил Воронов.

Катя поздоровалась. С тех самых пор, как она с телеоператором, получив срочное сообщение, выехала в Нижне-Мячниково, она просто места себе не находила. К самой разрытой могиле, слава богу, не пускали. Если честно, она бы и сама ни за какие коврижки туда не сунулась. Все сомневались: по силам ли ей этакое зрелище? О, этот ее второй вояж в Нижне-Мячниково был совершенно иным, чем первый!

Катя пугливо озиралась, и ей было даже как-то дико вспомнить: вот тут всего сутки назад она так беспечно бродила с Кравченко и Мещерским, болтала всякую чушь и не ощущала ни тревоги, ни страха, ни опасности, исходящей из этого места. Не чувствовала ничего того, что теперь, словно камень, давило ей сердце.

Она никак не могла уловить суть этого странного беспокойства, страха, сосущего ей душу. Но знала точно, когда именно впервые испытала его тут, на кладбище. Нет, не тогда, когда они приехали и у первого же постового из оцепления узнали подробности осквернения могилы. А когда она, точно на раскаленный гвоздь, наткнулась на полубезумный взгляд того типа, там, под липой… И когда бешено, жутко, панически завыла та овчарка.

Катя не хотела лукавить сама с собой: Никиту она сейчас была рада видеть чрезвычайно. Но не потому, что ей уж так хотелось разговаривать с ним, смотреть на него, слушать. Нет, просто за его спиной, за широкими плечами начальника отдела убийств, вот так, как сейчас, притаившись и от этого ужаса, и от собственных фантазий и страхов, она чувствовала себя гораздо спокойнее и увереннее. Всем своим видом Колосов, так же как и Кравченко, внушал Кате надежду.

И за это она ему была сейчас признательна.

— Ну-ка, Андрей.., поди пригласи начальника здешнего розыска, — попросил вежливо и повелительно Никита, и Воронов понял, что его просто отсылают.

— Никита; да что же тут за ужас творится? — спросила Катя.

— Разберемся. Ты одна только тут не броди. Репортаж послали делать, значит, на этот раз сделаем вместе. Держись за меня и успокойся, ради бога.

Он долго помнил благодарный взгляд Кати, долго… Да, она и точно сильно испугалась. Катя — он же видел, не слепой и не дурак — просто хваталась за него как утопающий за соломинку. Ладно, чего уж… Он согласился бы служить ей этой соломинкой, лишь бы только…

— Пошли, — сказал он (Кате показалось, весьма сердито). — Там тип занятный под деревом с ноги на ногу переминается. Он нашел могилу-то? Пойдем потолкуем с ним пока.

Первые вопросы и ответы той весьма примечательной беседы были вполне ритуальными и обычными для допроса очевидца. Катя и Колосов узнали, что собеседника их зовут Алексей Максимович, что он пенсионер, три года как работает в Нижне-Мячникове кладбищенским сторожем, а заодно приглядывает за местной часовней. Что с заработком туговато — администрация выплаты задерживает — и что именно он, а не кто другой, и наткнулся сегодня утром во время обхода кладбища на разрытую могилу и изуродованные останки.

Все это сторож выпалил быстро, взахлеб, перемежая речь нервным покашливанием, словно у него саднило воспаленное горло. Странная пауза наступила в его повествовании после того, как Никита уточнил:

— Вы — ночной сторож, я вас правильно понял?

И, значит, ночью обход территории тоже делаете?

— Нет, — сторож покачал головой. — Силов моих нет. Не могу я. — Он посмотрел на Колосова. — Да хоть вы и Бодуну скажете (это был, как узнала Катя, директор кладбища), и пускай! Я сам уволиться собирался, потому что никаких сил моих больше нет!

— Что так? — осторожно спросил Колосов.

— Боюсь, — ответил старик. И прозвучало это так, что у Кати снова поползли по спине мурашки.

— Ну, вы человек пожилой, все понятно… Так надо было сразу поговорить с вашим директором, может, помощника бы себе взяли. Или вот вопрос сейчас решается — пост милиции здесь будет постоянный…

— Пост? — Старик хмыкнул. — От них, парень, никакие посты не спасут.

— От кого это — от них?

Сторож окинул взглядом кладбище.

— Смеяться ведь будете, — сказал он тоскливо. — Молодые ж, не верите ни во что ни хрена…

— Мне смеяться, отец, по должности не положено, — серьезно сказал Никита. — И все же, о ком это вы?

— О них, — сторож как-то странно — пугливо и вместе с тем фамильярно — кивнул в сторону могил, — о мертвяках.

— То есть как?

— А вот как! Я сам прежде такой же был Фома неверующий, пока сюда не определился. Я вот что вам скажу. — Он наклонился к Кате и приблизил к ней полубезумные (как ей показалось) глаза свои. — Бродят они по ночам тут — поживу себе ищут! Идешь ночью — шур, шур, шур что-то… То там, то тут… Думаешь, ветер в кустах, птица спросонок. А то не ветер — то земля-глина шуршит, осыпается. Лезут они из земли. На волю выпрастываются… Им солнце — луна, понял, парень? А ночь — день. Копают землю-то свою, грызут… Потому что голод лютый их терзает. Это пока они сами своих тут на клочки рвут, мясом нажираются. А не приведи бог, живого человека тут, на кладбище, ночью заметят — загрызут!

Катя даже отшатнулась — старик говорил это с таким ужасом и такой страстью, что… Она оглянулась на Никиту.

— Ну, отец, загнул ты куда-то в сказки Венского леса, — сказал тот невозмутимо.

— Загнул? Я вот Шурке Матвееву да Гаврилычу тоже так вот рассказывать стал (то, видимо, были могильщики). Они на смех меня подняли. Вот и повел я их тогда, показал… Подавились враз смехом-то.

— Что вы им показали? — как тихое эхо, прошептала Катя.

— Пойдемте, — он повел их мимо часовни, в противоположный конец кладбища, — сами сейчас увидите.

Катя оглядывалась по сторонам: да, это тут они в прошлый раз плутали. Вон и крест поваленный в траве, и ограда покосившаяся…

— Вот, гляди сюда, видишь? — Сторож указал Колосову на бугорки желтой глины, тут и там разбросанные по траве. — Это что тебе — но доказательство?

Колосов наклонился, потрогал траву, помял в руках глину — она была влажной.

— И вон там тоже, и там, — сторож тыкал пальцем в могилы. — Там вон дерн сорван, вона куда его потом положили… Разрывали их, а потом назад зарыли, обратно! Глина-то, земля, ты глянь, вся перелопачена. Свежая глина-то! И вон там дерн сорван. — Он поднял с земли пук засохшей травы. — Это что, а?! А вон там тоже все взрыли, тока там все уже просохло, давно, значит. Ну, что я говорил? На волю они выходят кажну ночь! Бродят тут, добычу себе ищут!

Давит земля-то, покоя не дает. А как луна за тучу — назад в землю возвращаются, зарывают яму-то свою назад…

Катя была уже не в силах слушать этот бред.

— Екатерина Сергеевна, там, я вижу, эксперт уже закончил, — сказал Колосов, искоса глянув на нее. — Попроси его, пожалуйста, сюда подойти.

Когда она привела эксперта, он и начальник отдела убийств о чем-то тихо посовещались, осматривая могилы. Потом эксперт отошел и скоро вернулся с двумя патрульными. В руках они несли лопаты. По указанию эксперта они принялись копать в том месте, где глина действительно на вид была иной, чем на большинстве захоронений.

— Никита Михайлович, взгляните-ка, — сказал эксперт спустя несколько минут.

И Катя там в траве, в земле и глине увидела что-то темное, осклизлое, гнилое, со странными продольными белесыми отметинами.

— Следы лопаты… Дерево еще не совсем сгнило, кто-то пытался пробить лезвием крышку, — эксперт рукой в перчатке вытащил несколько комьев земли.

— Изнутри или снаружи? — невозмутимо спросил Никита.

Эксперт как-то странно глянул на них.

— Снаружи. Захоронение, по всей видимости, пытались вскрыть, но затем по какой-то причине от первоначальных намерений отказались. И снова засыпали. Думаю, и здесь, и вот тут картина аналогичная. — Он указал и на другие ближние могилы. В том числе и на уже ранее виденную Катей, с поваленным крестом. — Сейчас проверим.

Патрульные вернулись к работе.

— Никита, — прошептала Катя — ей было отчаянно стыдно за свою позорную трусость, но это было сильнее ее. — Что он нам говорил, этот ненормальный? Почему — они и на волю? Никита, что все это значит, кто это все делает?

— Мертвецы… Ох, Катя, жмурики тут ни при чем. — Он усмехнулся невесело, глядя на работу эксперта. — А дедок этот.., ну, подлечиться, в общем, ему нужно, работенку эту бросить к чертям. Жмурики, вампиры, вурдалаки… Нет, Катя, тут у нас живой кто-то куролесит. Два случая, мы думали. А тут не два, тут уже с десяток случаев набирается. Эти могилы тоже вскрывали, понимаешь? Но затем бросали работу на полдороги и снова все закапывали.

— Зачем?!

— Спроси что полегче. Может, объект ему не нравился, может, спугнуло его что-то… Не знаю пока… Но одно знаю уже твердо: это не единичные тут шалости несовершеннолетних с сатанинским душком, не могильное мародерство. Это целая серия уже.

И такая, что мне совсем, совсем не нравится. И куролесить тут, на кладбище, не позавчера начали, а тянется все это… А какова давность самого раннего вскрытия? — громко спросил он эксперта.

— Эти — недели две, две с половиной назад, судя по состоянию грунта, а те вон, наверное, месячной давности, а то и больше, но это в полевых условиях трудно определить.

— Вот, слышала? С начала лета тут у нас кто-то среди могил под луной развлекается. И следы потом за собой заметает.

— Некрофил? — спросила Катя. — Настоящий?

— Извращенец. — Колосов брезгливо сплюнул под ноги. — И если он так часто сюда наведывается, в эту глухомань, и с каждым разом все больше наглеет, то… Думаю, он здешний, Катя. Тот, кому под транспорт подлаживаться не нужно. Ведь ночью сюда ничего от Стрельни не ходит. Либо машина у него, которую он оставляет где-то на подъезде к кладбищу.

— Чудовище. — Катя поежилась. — А как же вы его будете искать? Засаду тут на него сделаете ночью?

— Воронов, — вместо ответа Колосов позвал Андрея, который поодаль от них разговаривал с коллегами из местного розыска. — Ты приехал кого-то опрашивать — кого?

— Никита Михайлович, да с дочкой Сокольниковой хотел встретиться И потом типа одного проверить хотел — некий Луков, бывший сожитель покойной Сокольниковой.

— Потом мне сразу результаты доложишь, особенно по мужику этому — личные свои впечатления.

Я в отделе в Стрельне буду.

— Никита, я с Андреем поеду, — Катя махнула Воронову, чтобы тот ее дождался, — я тут больше просто не выдержу.

— В отделе увидимся. — Он посмотрел в ее такое разнесчастное, как Кате в тот миг казалось, лицо. — Эх, ты… Запомни ты раз и навсегда: мертвецов не бойся, они тихие, смирные. Бойся живых. Эти куда как страшнее.

Катя с досадой вспомнила и свое трусливое, непрофессиональное поведение на месте происшествия, и этот снисходительный поучающий тон Никиты, когда они долго плутали по улочкам и наконец отыскали на окраине поселка нужную улицу и дом, поднялись на второй этаж и позвонили в квартиру Сокольниковой.

— Кто? — раздался за дверью тонкий женский голосок-Милиция!

— Кто? — Этот вопрос был задан уже мужчиной решительно и грубо.

— Милиция Уголовный розыск. Федоров, это вы?

А мы с племянницей вашей. Верой, хотели бы поговорить! — ответил Воронов Дверь открылась. Но на пороге стоял не брат потерпевшей, а совершенно незнакомый Кате и Воронову мужчина лет сорока, широкоплечий, очень смуглый, с подбритым затылком, бычьей мощной шеей и такими же бычьими, темными, немного туповатыми глазами. Одет он был совершенно по-домашнему, в спортивных брюках и тапочках. За спиной его стояла девушка — коротко стриженная, рыженькая, бледненькая Мужчина чуть отступил, проверяя под светом фонаря в прихожей их удостоверения, и Катя увидела, что девушка… В общем, перед ними стояла будущая юная мать, наверно, уже на шестом месяце беременности.

— Вы Вера Сокольникова? — спросила Катя.

— Да.

— А теперь ваши документы, пожалуйста, — сказал Воронов, обращаясь к мужчине Тот пропустил их в прихожую, пошел в комнату за паспортом. Катя заглянула в дверь — неубранная постель на диване, включенный телевизор «Самсунг» на тумбочке, остатки завтрака на столе. Без сомнения, они жили тут вдвоем.

— Луков Василий… — Воронов посмотрел в протянутый ему мужчиной паспорт, потом ему в лицо и…

— Вера, я хочу поговорить с вами наедине, пройдемте на кухню, пожалуйста, — быстро сказала Катя.

На кухне она прислонилась спиной к захлопнутой двери.

— Вера, — сказала она. — Это его ребенок?

— Вы . Я не понимаю…

Женщинам слова не нужны. Достаточно иногда взгляда. У Веры Сокольниковой был взгляд затравленного зверька. Катя отметила: она не похожа на мать. На ту знойную сорокапятилетнюю брюнетку с цыганскими глазами и бантиком-ртом.

— Ваша мама… Анна Николаевна узнала о вас?

Когда? Когда это произошло?

— Я не хотела.., я хотела уехать. Я ничего ей не хотела говорить, поймите…

— Вера, он же намного старше тебя. Он тебе в отцы годится.

— Это не имеет никакого значения.

— Для твоей матери это имело значение, — сказала Катя.

— Я перед ней ни в чем не виновата!

Катя отвела глаза. «Ходит к ней… Васька Грузин», — вспомнились слова Федорова. Ходил, да.

Только вот к кому — к матери или к дочери?

— Когда ждешь? — спросила она.

— В начале октября, если все будет хорошо.

— А он.., он теперь здесь, с тобой? Вечерами тоже? Не отлучался тут на днях — вчера, например — ночная работа, приятеля в аэропорт подвезти…

— Нет, — Сокольникова-младшая смотрела на нее.

Катя снова отвела глаза.

— Он женится на тебе?

— Это наше дело. Милицию это заботит, да?

— Это его будет заботить, дай срок, — Катя кивнула на ее живот.

За дверью в комнате послышались возбужденные голоса. Воронов ли там качал права, Васька ли Грузин…

Катя вышла в переднюю. Голоса разом смолкли.

Воронов, когда они спустились во двор, под яркое солнце, был мрачнее тучи.

— Алиби у Лукова нет, — жестко сказал он, когда они садились в машину. — Верка — это не алиби.

Шеф вон про извращенца говорил, а это что вам, не извращение?!

«Это жизнь», — хотела сказать Катя, но промолчала. Юный опер, сочинявший в свободное от службы время героические баллады, стал бы снова плеваться и ругаться.

Глава 12

СТРИПТИЗ

День, проведенный в стенах Стрельненского ОВД, был и в дальнейшем выдержан полностью в серо-коричневых, угнетающих дух цветах. Когда Катя позже вспоминала все это, то видела тоскливые, темные цвета — желто-бурую глину Нижне-Мячниковского некрополя, черноту сгнивших гробовых досок, серое лицо Веры Сокольниковой и ее исполненный злобы, детской бравады и отчаяния взгляд.

В ОВД заседал оперативный штаб, сформированный для раскрытия серии происшествий на кладбище. Точно такой же штаб организовали несколько дней назад и для работы по убийству на двадцать третьем километре. В эти две следственно-оперативные группы включили почти весь личный состав. И, казалось, у стрельненской милиции не стало задачи важнее, чем поймать как можно быстрее взбесившегося некрофила и таинственного убийцу заместителя администратора цирка.

Колосова в отделе Катя видела лишь мельком, он был занят. Воронов сразу доложил ему результаты встречи с Луковым и Сокольниковой. Никита только головой покачал — историю «кровосмесительных» страстей в семье бывшей продавщицы сельпо стоило занести в особую картотеку.

Кате разрешили присутствовать на совещании оперативного штаба. И уже в который раз ее поражал тот грандиозный объем работы, который предстояло выполнить, чтобы попытаться выйти на след «этого чудовища», как, со слов судмедэксперта, окрестили в Стрельне кладбищенского некрофила. Предстояло идти самым неблагодарным, трудоемким и тернистым путем проверки — просеивать как сквозь сито мужское население микрорайона, проверять всех, состоящих на учете в психдиспансерах, всех ранее судимых за преступления против личности, всех подозрительных, числящихся на личных учетах участковых, уклонистов от регистрации, сезонных рабочих, беженцев из горячих точек, гостей из ближнего зарубежья, лиц, ведущих антиобщественный образ жизни, завсегдатаев открытого на Стрельненской ярмарке «секс-шопа» и многих, многих, многих других.

На совещании обговаривался план расстановки специальных милицейских постов на подходах к кладбищу, обсуждались вопросы организации там засады. Катя наблюдала за Колосовым. Начальник отдела убийств был в отличной форме — собран, сосредоточен, энергичен, немногословен. Он был в своей стихии — Катя, которая испытывала стыд за свое малодушие на осмотре места преступления, даже грешным делом позавидовала ему. Казалось, Никита полностью уверен в успехе мероприятий, которые планировались на совещании. Без четверти шесть с планами было покончено, все разошлись по рабочим местам — рабочий день в ОВД на этом не закончился. За Колосовым захлопнулась дверь кабинета начальника криминальной милиции — уже ранее знакомого Кате «майора Димы». Видимо, он и Никита собирались задержаться допоздна.

— Ну, мы пока тут лишние, Кать, — подвел итог оператор телегруппы Тим Марголин, постоянный Катин спутник по выездам на места происшествий. — Детективы наши медитировать удалились на места, недоступные глазу непосвященных. Ну и ладно. И так пока кое-какую информацию о ходе первоначального розыска мы получили. Поехали домой, а?

Катя глянула на наручные часики — ничего, пожалуй, не остается, как вернуться в Москву. Кравченко сегодня работает сутки — значит, впереди пустая квартира, книжка на сон грядущий и… Она вдруг ощутила холод в сердце — темное, дышащее могильным смрадом, расплывчатое пятно, как гигантская зловонная клякса… «Им солнце — луна, а ночь — день. Лезут они на волю, из земли выпрастываются…»

Словами объяснить, что именно так ее пугает при воспоминании об увиденном на кладбище, Катя не могла, но приехать вот с этим в пустую квартиру и оставаться там всю ночь одной, во тьме… Катя посмотрела на Марголина — и в его лице, хотя он всячески хотел показать, что непробиваем как танк, было что-то такое. Она неожиданно для самой себя выпалила:

— Слушай.., слушай, Тимочка, тут по убийству на двадцать третьем километре хорошие кадры могут получиться. Он же, потерпевший Севастьянов, в цирке работал, а сегодня там как раз после перерыва представления возобновляются. Новая программа.

Я там уже побывала и с администратором договорилась: для нас вход бесплатный.

Марголин вздохнул, и Катя поняла, что отказа посетить цирк этим вечером она от коллеги не услышит. Марголину тоже, наверное, было невмоготу кончать этот сумасшедший день думами о бродящем на свободе некрофиле.

На представление они, однако, опоздали — на манеже шапито вовсю уже шли номера. Билетерша — тетя Кася, узнав Катю, передала их с рук на руки бойкому молодцу, которого чинно именовала «наш берейтор Леша», и тот повел их в цирк через так называемый «служебный вход» — отверстие в брезенте, выходящее в сторону кочевого городка. И усадил в темноте на первый ряд у прохода.

Катя огляделась: публики на удивление было довольно много — не насчиталось бы и десятка свободных мест. Шел номер воздушных гимнастов — гибкая серебристая парочка — он и она — перелетали с трапеции на трапецию под самым оранжевым куполом.

Сальто, еще сальто, свободное падение — она разжала руки и падала, падала, а он.., точно у него были невидимые крылья, прыгнул и поймал ее почти у самого манежа.

И вот, словно оттаивая сердцем, удивляясь, замирая, воодушевляясь, восхищаясь и снова замирая, качаясь на каких-то сладких, теплых волнах, памятных еще с самого детства, Катя и начала свое путешествие. Она больше не желала ни о чем думать, не хотела ничего слышать — только музыку из динамиков — ритмы вальса и мамбы, танго и марша, галопа и снова вальса. Ничего не хотела видеть, кроме оранжевого купола, желтой с красным бархатным барьером арены и сменявших друг друга ее обитателей: табун гнедых, украшенных султанами коней, женщина-змея, подобно серебристой ленте завязывающаяся в тугой узел, мартышек в газовых юбочках, снующих туда-сюда на крохотных самокатах, гимнастов в икарийских играх, строящих из собственных мускулистых тел пирамиду под самый купол.

В развязном и крикливом клоуне, выбегавшем на репризы в жалком, совершенно не смешном костюме, Катя с превеликим трудом узнала того пьянчужку — Романа Дыховичного. Грим его был нарочито груб и нелеп, а шутки словно вымучены долгими дискуссиями «о природе смеха». Но даже в своих уродливых гигантских башмаках по манежу он двигался легко и проворно и ловко жонглировал теми самыми блестящими цилиндрами, которые Катя ближе так и не разглядела.

Увидела она и его двоюродного брата Игоря-Гошу и поняла, что он ей толковал про «подсадку».

Это произошло во время номера с дрессированным слоном, точнее, той самой слонихой Линдой, которую «водили по улице». На манеже она вела себя уверенно, если не сказать — царственно, явно гордясь своим украшением — увешанной стеклярусными бляхами уздечкой. Управлялся с нею на арене сухонький пожилой дрессировщик, которого румяный, говорливый и радушный конферансье в смокинге (Катя опять же с трудом узнала в этом чисто сценическом персонаже администратора Пал Палыча) объявил под звучной фамилией Ростов-Липский. Слониха, как и лошади, кружилась в вальсе, трубила, садилась на гигантскую тумбу, вставала на дыбы. Затем в номер вклинился клоун Рома и.., слониха запустила в него гигантским кирпичом из поролона. Промахнулась, попав в первые ряды зрительских мест. Смех, испуганные вскрики. Кирпич угодил точнехонько в Игоря Дыховичного. "Он был одет как этакий роллер — в бейсболке и длинной майке. Мальчишка погрозил слону кулаком, выскочил на арену и закружил вокруг слонихи на роликах под притворно-испуганные крики дрессировщика. Кончился номер с «подсадкой» тем, что слониха обвила «роллера» и потащила к себе на спину. Парень брыкался и отбивался, притворяясь испуганным. Публика хохотала. Кате стало ясно старинное цирковое присловьице «публика — дура».

Катя ждала номер Разгуляева, но, судя по всему, «смешанная группа хищников» — этот новый гвоздь программы — должна была появиться на арене под занавес, во втором отделении, когда во время антракта смонтировали бы клетку.

И тут объявили еще один «гвоздь», и по шуму, бурным хлопкам, прокатившимся по амфитеатру. Катя с удивлением поняла, что многие зрители просто сгорают от нетерпения увидеть…

«Приветствуйте на манеже Баграта Геворкяна, его экзотических непредсказуемых питомцев и очаровательную пани Илону из Варшавы!» — выкрикнул конферансье-администратор. Гул восторга в зале.

Катя снова пригляделась: надо же, как много в цирке среди зрителей молодых мужчин! Она-то думала, что в шапито дети, старухи да домохозяйки ходят, а тут…

Ряды и ряды крепких, лихого вида молодцов, торгашей в «адидасах», гостей с южных рубежей СНГ и даже каких-то колоритных бритоголовых братков, с достоинством посасывающих пиво прямо «из горла».

Кате особенно запомнился один кавказец. Он так подпрыгивал, что казалось, под ним не жалкий клеенчатый стул, а кабардинский скакун с родных гор и пастбищ.

Впрочем, на самого Баграта Геворкяна, действительно одетого, а точнее, полуобнаженного под настоящего «индийского факира», на то, как он глотал огонь факелов, запихивал в себя шпагу, боролся с пятнистым удавом, таскал за хвост и кружил Над ареной апатичного крокодила внушительных размеров и веса, публика внимания обращала мало. Но все в одночасье изменилось, едва на манеж вышла уже знакомая Кате блондинка. Она была в плаще, розовом и блестящем, спадавшем мягкими красивыми складками, алом боа и с очаровательной прической: золотистые, крупнозавитые локоны. Из динамиков тут же хрипло, страстно и знойно, так нездешне, так «шикарно по-парижски» запела Патрисия Каас. Откуда-то на манеже появился никелированный высокий табурет, похожий на паука. Его Геворкян водрузил прямо над несчастным крокодилом, который, подобно бревну, возлежал на опилках.

Пани Илона из Варшавы, стул, розовый шелк, пышное боа, Патрисия Каас, загорелые руки, две бешено извивающихся в них аспидных толстых змеи…

Катя хоть и помнила едкие слова «комбинезона» по имени Ира, сначала и представить себе не могла, что это не что иное, как прелюдия к стриптизу. Но вот сброшенный розовый шелк накрыл «индийского факира» — блондинка царским жестом избавилась от мантии. И теперь в серебристом «боди» на «молнии» она напоминала лилию — изящно изгибалась, словно под порывом ветра, сладостно поводила бедрами. Ее руки, туфельки, плечи, грудь, яркие, призывные губы, загорелые икры — все тело демонстрировали публике медленно-плавно, призывно, умело, смачно и со вкусом, как это делают лишь в самых дорогих борделях. Из серебристых лепестков — кружев, бретелек — освобождались, словно бы нехотя, с невинной грацией и полудетским смущением, а затем, словно в неистовом сладком порыве, рывком — и… Треск кружев… Серебристое бикини, взлетевший к самому куполу и упавший куда-то в первые ряды лифчик. И вот уже не поймешь, то ли умелые нежные загорелые руки ласкают, терзают, волнуют обнаженную грудь, то ли это аспидные змеи алчно тянут раздвоенные языки к нежным соскам.

Катя покосилась на Марголина — казалось, тот жил сейчас только тем, что видели его глаза. Бедный, бедный мальчик, а ведь дома жена-первокурсница и первенец… Кате так и хотелось дернуть его за ухо — не спи, лейтенант, замерзнешь. Не спи и не гляди сон наяву, где так плавно в такт музыке двигаются, лаская шелк, змей, наготу бедер, эти воздушные женские ручки с перламутровым маникюром. Срывая, изничтожая все эти последние обрывки кружев, все эти уже совершенно ненужные «молнии», застежки, кнопки…

Блондинка не покинула арены даже тогда, когда снимать было уже нечего. Нет, она изогнулась дугой на своем стуле, крокодил по жесту Геворкяна открыл зубастую пасть, а змеи… Черт возьми, так, наверное, вел себя тот коварный аспид в райском саду! Одна из змей черной лентой обвилась вокруг обнаженного загорелого бедра и… Катя почувствовала, что ей жарко.

Это было непристойно. Это отдавало не сбывшимися в том раю грешными грезами, извращенными мечтами одиночества и…

— Класс! — выдохнул, точно стакан водки хватил, какой-то тип в кожанке с золотой печаткой на пальце, сидевший рядом с Катей. — Класс, в натуре! Ну-ка, дай еще финальчик, девочка!

И вот тут… Катя начала уже привыкать, что в этом цирке постоянно случается что-то необычное. Но «скандал» застал ее врасплох.

— Сука! Ах ты, тварь поганая!

По цирку прошелестел ропот удивления и негодования. Илона выпрямилась на стуле, зорко вглядываясь в сумрачный амфитеатр, откуда, заглушая Натри сию Каас, и раздался этот исступленный, хриплый и неистовый вопль.

— Сука подзаборная!

Кричала с верхнего ряда поднявшаяся в полный рост высокая и седая женщина в белых брюках и спортивной куртке. Если бы не ее искаженное дикой ненавистью и презрением лицо, более подобающее античной фурии или средневековой химере, по виду, по одежде, по прическе, по очкам в роговой оправе ее можно было бы принять за домохозяйку или за учительницу.., химии, например, или геометрии.

— Да ты что, тетка, белены объелась? — гаркнул кто-то с первых рядов. — Заткнись ты, старая дура!

— Разврат! — Женщина тыкала в манеж скрюченным пальцем. — Тварь грязная! А вы все сидите тут, слюни пускаете, на разврат этот пялитесь!

— Да выведите ее отсюда!

— Психбольная, наверное!

— Вон ее гоните!

Все сразу смешалось — музыка смолкла. Илона сжалась в комок — муж неловко и поспешно набросил на нее розовый плащ. Катя взглянула на Геворкяна, и сердце ее тревожно екнуло: у этого «индийского факира» был вид человека, которого ударили в живот ножом.

На галерку по лестнице побежали служители и возникшая точно из-под опилок билетерша тетя Кася. Женщина еще что-то хрипло кричала, плевалась…

— Я на минутку, — шепнула Катя расстроенному срывом такого зрелища Марголину и скользнула в боковой проход. Ей всегда хотелось оказаться за кулисами цирка во время представления. Но тут не было кулис — только задний, тонувший в вечерних сумерках двор, огороженный каким-то подобием брезентового шатра-навеса.

Катя увидела Илону. Все так же кутаясь в этот дешевый, розовый ацетатный шелк, точно в скомканную простыню, она стояла возле какого-то обшарпанного ящика. Мужа рядом с ней не было, а Кате вообразилось, что они начнут выяснять отношения.

Откуда-то вынырнул Игорь Дыховичный, как был в своем «подсадочном» костюме роллера. Он что-то горячо, тихо и настойчиво начал говорить Илоне. Жестикулировал, словно в чем-то убеждая. Она молча смотрела мимо него — в пустоту. Потом положила загорелую руку на плечо парнишки, тяжело оперлась на него, точно высокие каблуки отказывались ее держать.

— Да она милицию грозит вызвать. Никакая она не психическая, просто дура набитая… Пойдите, попробуйте урезонить ее, а то скандал, протокол… Мы уже Валентина попросили — он с бабами мастер толковать.

Сердитый, взволнованный разговор на ходу — мимо Кати стремглав пронеслись администратор Пал Палыч и кто-то из служителей. Катя тихонько последовала за ними. Что это еще значит? При чем тут Разгуляев?

У входа в цирк стояла та женщина — ее все же вывели из зала. Рядом — действительно Разгуляев. Он был уже одет к выходу на манеж, в свой черный костюм под «Бэтмена». Он что-то говорил женщине, иногда виновато улыбался на ее отрывистые гневные реплики, разводил руками, сокрушенно качал головой. Женщина повышала голос — он снова кивал, извинялся. Он был подобно воде, выплеснутой на раскаленные угли. Они все еще тлели, шипели, обжигали, но вот от них остался лишь пар, пар…

— Вы каждый день, каждый вечер рискуете жизнью, вы… Дорогой мой, вы же большой артист, смелый человек, настоящий мужчина, как же вы допускаете, чтобы рядом с вами в программе была эта грязная потаскуха, этот разврат, этот гной… Сюда же дети ходят, молодые мальчишки, юнцы, мой сын вот… Он вас даже «Полароидом» снимал во время выступления, а тут я у него наткнулась и на снимки этой голозадой проститутки!

Катя притаилась, как мышь. Это была — «благородная мать»! И она изливала душу укротителю львов и леопардов. Третий в этой душераздирающей сцене был явно лишним.

— Но поймите, ради бога, и нас… — У Разгуляева был хрипловатый мужественный баритон. Он смотрел этой дуре прямо в запотевшие от ярости очки и чуть извинялся — не за себя, за коллег, — чуть усмехался. Смотрел внимательно, сочувственно. Синие глаза… Катя отчего-то в этот миг просто возненавидела его и за этот бархатный баритон, и за эти извинения, и за эту ухмылку. Он валял ваньку, разыгрывая из себя перед этой истеричкой этакого.., капитана Блада — вспомнилась ей ядовитая фраза Мещерского. Серега, как всегда, смотрел в корень.

Катя поплелась назад. Блондинка Илона еще не ушла. Не покинул ее и Игорь Дыховичный. Уже на пороге амфитеатра Катя оглянулась — к Илоне шел Разгуляев, видимо, уладив кое-как конфликт и спровадив скандалистку восвояси. Он сделал мальчишке нетерпеливый небрежный жест — пошел отсюда. Илона погладила Гошку по голове, точно младшего брата-несмышленыша.

Антракт был скомкан. Из динамиков наяривал громогласный марш, и сетчатый кокон-клетку на арене смонтировали в считанные секунды. «На манеже заслуженный артист цирка, дрессировщик Валентин Разгуляев и смешанная группа хищников!»

Рокот барабанной дроби. Катя сумрачно смотрела на арену. Он был уже там, за сеткой, — темный призрак. И, как призраки, скользили вокруг черные, пятнистые, скалящиеся, рычащие пантера и пять леопардов. Аттракцион шел как по маслу. И Кате лишь оставалось удивляться, отчего это на представлении у него все так гладко и легко? Ведь если кому из зрителей рассказать — так не поверят, как все это так непросто, опасно и кроваво было на генеральной репетиции. Всего сутки назад.

Глава 13

РОБОТ-ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Заканчивать день мыслями о кладбищенском «чудовище» Никите Колосову тоже не улыбалось. Волна следственно-оперативного ажиотажа спала около девяти вечера, и наступил «отлив». Так всегда бывает, когда на громком ЧП перерасходован запас нервной энергии, энтузиазма, сил и идей. Как говорится — будет новый день, будет и…

Колосов глянул на часы — время хоть и вечернее, но детское. Из трех возможных вариантов, как убить этот день до полного его конца, надо было выбирать наиболее удачный: либо ехать домой спать, либо позвонить закадычному корешку и расслабиться в хорошей мужской компании, либо.., продолжать играть робота-полицейского — то есть звонить в главк и снова… Никита вздохнул и принял соломоново решение. Первый звонок он сделал действительно в главк тем из коллег, кто томился на дежурстве, а второй — старинному своему корешку Николаю Свидерко — в прошлом старшему оперуполномоченному отдела по раскрытию убийств и преступлений против личности МУРа, а ныне — начальнику РУВД Северного речного порта.

Кого-кого, а Кольку Свидерко с некоторых пор можно было застать в рабочем кабинете хоть в полночь… Он недавно развелся со второй женой, и они меняли квартиру на Юго-Западе. Обмен грозил затянуться на десятилетия.

Свидерко звонку оказался мрачно рад, изрек свое традиционное: "Ну, что, дышите еще там? Ишь, ты…

А мы тут на хрен…"

РУВД располагалось на задворках одного из корпусов" некогда знаменитого на весь Союз завода по производству полимеров. Найти здание в лабиринте ангаров, корпусов, ремонтных мастерских, ТОО и АО, снимающих на территории бездействующего предприятия помещения, было очень непросто. «Скрываемся от заявителя, ховаемся, — довольно хвалился Свидерко. — Походит-походит какая-нибудь зануда, поищет-поищет, плюнет и отвалит». В его кабинете на втором этаже горел свет. Колосов уже с порога уяснил: с разъездом у Свидерко еще и конь не валялся. Об этом красноречиво свидетельствовала старая раскладушка, заткнутая за сейф, дежурная шинель, позаимствованная у коменданта вместо походного одеяла, и гитара семиструнная, верная подруга жизни, с которой Коля Свидерко в отличие от других своих сердечных зазноб — жен, девиц, вдов, журналисток, домохозяек, медсестер, продавщиц, учительниц младших классов, красавиц следователей прокуратуры и юных черноглазых адвокатесс не расставался никогда.

Они встретились так, как и полагается товарищам по оружию после недолгой, но крутой разлуки. Водка у Свидерко всегда была особая — «полтинник», не в сорок, а в пятьдесят градусов. Ее присылали соратники по кавказской командировке из спецназа УВД Великих Лук. Старому своему другу Никита и рассказал о том, что сосало его сердце, как черная гадюка, — о смерти Лильнякова-Яузы, потери, которую, видимо, так никто особо и не собирался оплакивать.

В принципе это была служебная тайна, но Колосов открыл ее своему другу, потому что Свидерко был единственным из москвичей, которому начальник областного отдела убийств верил, как самому себе.

Потому что они съели с этим муровцем пуд соли и не раз в самых разных ситуациях выручали друг друга, ставя на карту не только служебные показатели, но и жизнь. Он рассказал это Свидерко еще и потому, что улица Флотская, где находился бар, в котором гремели автоматные очереди, пусть и не находилась в прямой территориальной юрисдикции РУВД Северного порта, но все же непосредственно с этой территорией граничила. И личный состав РУВД, как и прочие столичные подразделения, был подключен к уже сутки действующему по этому делу плану «Аврал».

Исповедь преследовала и еще одну цель, быть может, самую главную. Никита не желал себе в этом признаваться, но с годами это становилось правдой: даже близких своих друзей он порой навещал не из одной только радости узреть их родные и честные лица. Чаще всего он рассматривал их просто как людей, полезных в той или иной ситуации. Свидерко в данную минуту был полезен ему тем, что хотя по убийству на Флотской он и располагал только той информацией, которую спустили по подразделениям в куцей телефонограмме, но ему как начальнику криминальной милиции районного управления была известна одна немаловажная подробность. А именно: дата проведения широкомасштабной оперативно-поисковой операции, в которую спешно введенный план «Аврал» включался теперь чисто автоматически.

А все это вместе означало, что в самом ближайшем времени проверке и чистке в столице подвергнутся многие «места концентрации криминального элемента и лиц, ведущих антиобщественный образ жизни».

И эта вселенская чистка была сейчас Колосову как нельзя более на руку.

— У меня тут пять адресов, — объявил он Свидерко, когда они обсудили складывающуюся ситуацию. — Как они ко мне попали — не суть важно, но… — На секунду он запнулся — доморощенный шифр Яузы оказался банальнейшим сокращением гласных. Умелец-криптолог перевел текст записной книжки Лильнякова на нормальный язык, и это действительно оказались адреса: улицы и номера домов, по которым, как уже выяснили оперативники, располагались массажный кабинет, сауна и солярий, объединенные под одной крышей общим названием «Нирвана», кабаре-бар «Тысяча и одна ночь», бар «Фламинго-Гранде», ТОО по продаже изделий из пластмассы и скромный копировальный центр на углу Петрозаводской и Фестивальной улиц в районе метро «Речной вокзал».

Адреса эти, отмеченные по какой-то (пока весьма туманной) причине Яузой, находились в Северо-Западном округе, и четыре из них (кроме ТОО) — в непосредственной территориальной юрисдикции начальника криминальной милиции Николая Свидерко.

Все это называлось — загребать жар чужими руками. Но сам Свидерко столько раз загребал этот самый жар руками коллег из параллельной областной структуры, что отказать Колосову у него просто язык не повернулся.

— Включим в общий список. Шуранем за милую душу, — покладисто решил он. — А какие-то иные версии гибели этого придурка (так он именовал бедного Яузу) у тебя есть в запасе? Или ты думаешь, что это только с его непосредственным заданием связано?

Колосов ответил честно: думать об этом — у него голова пухнет. Но все три составляющих — задание Яузы по розыску Консультантова, происшествие на двадцать третьем километре и расстрел в баре на Флотской улице имеют одно вроде бы зыбкое, но все же связующее звено — пули от пистолета «ТТ», изъятые с мест происшествий. Правда, окончательного вывода баллистической экспертизы пока нет, и говорить об идентичности оружия еще не время…

— Поступили твои выводы, — Свидерко буркнул это тоном старшего товарища по оружию, — сегодня после обеда ориентировку спустили. Сейчас в дежурке на компьютере глянем.

Он связался с дежурным, но тот был занят приемом каких-то возбужденных граждан, обратившихся ночью в милицию, и просил подождать минут десять.

— Если рассуждать логически, то этому вашему Клинике нет никакого резона убирать твоего человека, — Свидерко пожал плечами, — даже если он его и раскусил. Зачем кровянку-то на себя брать? Он что, в бегах, что ли, скрывается от следствия и суда, чтобы мочить каждого, кто его засек? Даже если это ваше дорожное убийство его рук дело, улик-то все равно прямых на него нет. А Клиника не дурак и не молокосос, чтобы этого не понимать. Пока еще каша сварится, да и сварится ли вообще… Зачем же тогда так глупо светиться на Флотской? Подымать весь этот хай? И потом, столько шума, грома, два этих хмыря, две пушки — ну, прямо Марио Пьюзо, в натуре, с Бродвея. И для чего? Чтобы пришить этого твоего пустельгу? Это знаешь ли, супердорогое удовольствие — два лба, два «ствола» нанять. Придурок этот сам того не стоит, сколько за его смерть заплатить потом придется, за всю эту вашу, на хрен, вендетту…

Колосов невольно вспомнил лицо Лильнякова, когда они прощались. Он бы мог сейчас осадить Свидерко. Но это только бы испортило дело. А он приехал не собачиться, не поучать коллегу, а сотрудничать.

— Позвони еще раз дежурному, — только и сказал он.

Потом они изучали ориентировку по оружию, находящемуся в розыске. Гильзы от пистолета «ТТ», выстрелы которого вместе с автоматной очередью прогремели в баре на Флотской, по целому ряду признаков были совершенно отличны от гильз, изъятых на двадцать третьем километре. Отличны гильзы — отличны и пули. И ниточка, тоненькая, но такая обнадеживающая, разом оборвалась…

— Там еще данные есть, — сказал дежурный, кивая на пухлый том телефонограмм. — В семнадцать сорок поступили из управления, мы еще в банк данных не успели внести.

Среди длинного списка находящегося по региону в розыске огнестрельного оружия для РУВД Северного порта жирным шрифтом было выделено одно сообщение, на которое указывалось обратить особое внимание в связи с проведением плана «Аврал».

«Гильзы от пистолета „ТТ“, изъятые с места происшествия в баре на Флотской, согласно данным баллистической экспертизы идентичны гильзам, изъятым с места убийства гражданина Фролова В. П. — владельца автосалона по продаже автомобилей марки „Дэу“, которое произошло 21 февраля текущего года в подъезде дома номер 8 по улице Верхней Масловке — по месту жительства потерпевшего».

Свидерко сверился с картотекой учета — еще полгода назад это происшествие было причислено к разряду заказных убийств коммерсантов. По нему до сих пор шло следствие, но это был хотя и громкий, но чистейшей воды «глухарь». Прочитав ориентировку, Свидерко лишь многозначительно присвистнул.

А Колосов вспомнил свое прежнее сравнение этого дня с партией в бильярд. Шары на зеленом сукне. Он и сейчас видел их так отчетливо и ясно. Много, слишком много одинаково круглых, белых, безликих шаров…

— Ладно. Примем к сведению. — Свидерко тяжело вздохнул. — Ой, мама моя родная, час от часу не легче. Знаешь, Никита, я уже давно замечаю: как только мы с тобой начинаем вместе трудиться, так дела сразу такой оборот принимают, что хоть святых выноси.

Колосов рассеянно пожал плечами: а я-то что могу? Они вернулись в кабинет.

— Лучшее лекарство от подлости жизни, — Свидерко разлил по чашкам остатки своих великолукских запасов. — Мир праху того хмыря, с которого вся эта хренотень заварилась.

Никита так и не понял, кого же раздосадованный коллега имеет в виду — заместителя администратора цирка Севастьянова, Лильнякова-Яузу или этого нового жмурика — гражданина Фролова, являющегося для них совершеннейшей загадкой.

«Эх, куда-то мы не туда заплыли», — подумал он, и мысль эта, хоть и затуманенная парами заветного «полтинника», была в ту непростую минуту, как это оказалось впоследствии, гениальной догадкой измученного ума.

Свидерко в отличие от коллеги вообще терпеть не мог о чем-то надолго задумываться. Не терпел он и бездействия и именно в «активизации поисковой работы» видел наилучший выход из любых логических тупиков, которые то и дело подбрасывала злодей-кареальность, формулировал он свое кредо просто — «Завтра шуранем всю эту кодлу, авось что и прояснится с контингентом».

Расстались друзья далеко за полночь, а уже на следующий день после обеда Свидерко позвонил Колосову на Никитский, был горд, немногословен и деловит как никогда.

— Подъезжай — не пожалеешь, — пригласил он коллегу. — Тут у меня такой тебе сюрпризик — закачаешься.

И Никита сразу отложил все дела и поехал в Северный порт. Он знал за Свидерко одну слабость — питомец МУРа порой делал в оперативном плане даже больше, чем обещал.

Впрочем, ему было отлично известно и то, что любые криминально-дедуктивные изыски Свидерко презирал. «Беллетристика для подготовишек», — говаривал он и всегда возлагал особые надежды на проверенные опытом и практикой и описанные в сотнях служебных инструкций «оперативно-поисковые мероприятия».

Так было и на сей раз. Мероприятия шли в рамках широкомасштабной операции По всем улицам, переулкам, площадям, пустырям, гаражам, гостиницам, общежитиям, стихийным рынкам, станциям метро, подземным переходам, магазинам, винным точкам, барам, атлетическим залам, массажным кабинетам, точно девятый вал территориальной юрисдикции, прокатилась волна.. Нет, упаси бог, это не походило на грубую полицейскую облаву с применением ОМОНа, «черемухи», резиновых дубинок и прочих спецсредств. Начальник криминальной милиции Северного порта не любил подобной помпы. «Все сделаем культурно, с полным соблюдением прав человечка», — говаривал он личному составу во время развода.

Сотрудники милиции просто заходили, представлялись, досматривали, проверяли документы. В некоторых местах после начала операции впускали всех, не выпускали никого. Иногда после досмотра связывались со следственным управлением, УНОН, ФСБ и вызывали дополнительные оперативные группы.

Задержанных препровождали в спецавтобус с конвоем и развозили «до выяснения» по местным отделениям милиции. В такое вот отделение и приехал Колосов около пяти часов вечера. Неугомонный Свидерко именно сюда, «на землю», и перенес подвижной штаб операции.

От дежурного стало известно, что девятый вал все еще продолжается (некоторые объекты планировалось проверить в вечернее и ночное время), а сам «командир» отсутствует вот уже полтора часа. Дежурный предложил подождать в комнате отдыха при дежурке, где в ожидании срочных вызовов коротал время отряд немедленного реагирования, вооруженный и экипированный так, словно этим молодцам в бронежилетах предстояло отражать высадку инопланетян с Марса.

Колосову, чтобы попасть туда, пришлось пройти мимо «обезьянника» — клетки-камеры при дежурной части. Эх, полным-полна коробочка… Из-за решетки на него смотрели лица — испитые, хмурые, смуглые, усатые, кавказские, славянские, средних лет и моложе, с фингалами и без. У одного даже на веках (не то что на синей груди и руках) была наколка: «Не буди».

Однако сотоварищи по «обезьяннику» и так от него шарахались в дальний угол — его взяли из отстойника для вагонов. И по этому самому «не буди» табуном ползали жирные, сытые вши.

Колосов в ожидании Свидерко начал знакомиться с рапортами по результатам рейдов. Из пяти данных им адресов, отмеченных Яузой, проверили уже все, кроме бара-кабаре «Тысяча и одна ночь». Это «змеиное гнездо» Свидерко планировал «тронуть за вымя» к вечерку.

Сауна-солярий «Нирвана» оказалась закрытой.

Там в связи с установленным графиком, оказывается, был санитарный день. ТОО и копировальный центр тоже посетили, и там все, на первый взгляд, было тихо и цивильно — маленькие фирмочки, занятые суровой борьбой с глобальным экономическим кризисом. Свидерко все же решил подстраховаться: в группы проверки были включены сотрудники ОБЭП и налоговики. Его, как и Колосова, тоже насторожил тот факт, что эти неприметные конторы оказались в списке адресов конфидента. «Кабаре или там баня — понятно, ваш Консультантов вполне может хоть иногда, но посещать их, — делился он с Никитой своими сомнениями, — но дыра по продаже пластмассовых совков и этот копировальный центр… Надо выяснить: кто фактический владелец всей этой муры, а на это не один день уйдет».

Свидерко объявился через сорок пять минут. Никита успел досмотреть по телевизору в комнате отдыха второй тайм матча «Спартак» — «Торпедо». Кольку в форме и при полных регалиях он не видел бог знает сколько времени. Форма у Свидерко была крутой, с камуфляжно-спецназовским уклоном — комбинезон, тельняшка, берет, сдвинутый на ухо по моде морской пехоты. В принципе начальник криминальной милиции был одет не по уставу. Но Свидерко при его малом росте не шли форменные куртки, кителя и особенно фуражки.

— Салют, — приветствовал он коллегу из области. — Знаешь, к какому выводу я пришел? — спросил он, когда они шли по коридору в бывшую ленинскую комнату, где ныне располагался штаб операции. — Чем хуже в начале — тем лучше в конце.

— То есть? — спросил Колосов.

— Что у нас было вчера на 23.00? Бардак. Три убийства, три пистолета «ТТ» и.., в общем, бардак.

А сегодня… Эх, завидуйте жучки и паучки! — Свидерко хмыкнул. — Знаешь, сегодня лично для меня, я это, заметь, подчеркиваю красными чернилами, многое прояснилось.

Свидерко либо надо было воспринимать таким, каков он есть, либо не воспринимать категорически.

И то и другое было сложно.

— Будешь кобениться, я уеду к черту. — Никита остановился.

— Да ладно. — Свидерко улыбнулся, и Никита понял, отчего этот похожий на рыжего кота-баюна атлет-коротыш так неотразимо действует на женщин. — Я провел малюсенький экспериментик. Знаешь, давно пора поставить памятник человеку, выдумавшему фотографию. Это кто у нас такой? — спросил он вдруг, вытаскивая из нагрудного кармана конверт, из него пачку фотоснимков, а из пачки — одно фото.

Это была та самая фотография потерпевшего из бара на Флотской улице, разосланная в ориентировке для возможного опознания. Мертвого Яузу узнать было хоть и сложно, но можно.

— А вот это кто? — Свидерко, словно бубнового туза, выдернул из пачки-колоды второй снимок.

Это тоже была фотография Яузы, с его паспорта, изъятого Колосовым на квартире. Вчера вечером Свидерко снял с этого снимка ксерокопию.

— Ну, а теперь кто перед нами?

— Третье фото было предъявлено, точно роковая пиковая дама.

Снимок был цветным. И с него на Колосова глядела веселая парочка — смеющаяся девица в черном брючном костюме и.., тот же Яуза, но… Господи ты боже, куда это он так разрядился — отличный костюм, галстук. Одной рукой он обнимал девицу, другой протягивал к камере бокал. На заднем плане различался антураж вроде бы ресторана Никита взял снимок в руки. Пленка «Кодак», отличная печать, и этот тип на снимке.

Он был похож на Лильнякова очень, если бы тому убавили пару-тройку лет, подлечили в ЛТП, модно подстригли бы…

— Васин Олег Игоревич, уроженец славного городка Фрязино, прописан в Москве, владелец парфюмерного магазина «Вивиана» на Садовом кольце и.., ты только не бледней от счастья — бара «Каравелла» по адресу: Флотская улица, дом номер… — Свидерко выдал это так, словно сорвал банк в игре на миллион.

— Подробнее, Коля, излагай суть, а не кобенься.

— А что мне излагать? Навестил я одну милую девушку, то, что она милая, суди сам по этому снимку.

Некая Павлова Зоя. Принимала она меня в больнице, на коечке. Лежит себе на животике этакая фея и так смущается… Стесняется даже упоминать, куда ранена шальной пулей.

«Касательное ранение левой ягодицы. Это же официантка из бара, — вспомнил Колосов. — Ну и прохиндей Колька! А я-то ворона!»

— А кто тебя пустил к Павловой? — ревниво спросил он.

— Кто пустил? Ты это мне говоришь? — Свидерко улыбнулся. — Ну, словом, потолковали мы со свидетельницей по душам. Конечно, фея испугана, конечно, сначала твердила, что ничего, мол, не знает. Но все поправимо при деликатном обращении. Вот снимочек мне из портмоне в конце концов достала — Васин, владелец «Каравеллы» Я не стал уточнять, какие там шуры-муры у босса с официанткой, но…

Васин вместе с семьей отбыл на отдых в Чехию ровно за три дня до инцидента. Сечешь? Последние месяцы был, по словам Павловой, чем-то озабочен, удручен.

На неделе в бар приезжал редко, только с коммерческим директором дела обговаривать. Потом и вовсе отвалил за бугор. Спрятался, а? А в тот роковой вечер кто-то в этой «Каравелле» жестоко лопухнулся. Хоть их и двое там было, но обознались. Погибшего, Лильнякова твоего, Павлова помнит — он с восьми вечера у стойки торчал. Накачивался чем придется.

Когда эти двое вошли, он уже лыка не вязал. А в зале посетителей мало, полумрак, музон расслабляющий.

И этот твой хмырь у стойки. Он обернулся, и Павлова услышала автоматную очередь. Кто-то из посетителей толкнул ее на пол. Морды-то эти видел? — Свидерко еще раз сравнил снимки. — Тут и мама родная не различит, не то что какие-то щенки, нанятые впопыхах.

— Значит, Павлова запомнила нападавших?

— Один, говорит, был очень молодой, лет девятнадцати, это который с автоматом. Но опознавать кого-либо категорически отказывается. Боится последствий. Ну, об этом не у нас сейчас голова должна болеть. Дело это не наше, коллеги своим умишком авось дойдут. Если надо — подскажем. А пока мы… точнее, я, Никита, свою часть работы выполнил. Ты как считаешь?

Колосов тоже сравнил снимки. Дурдом… Если Яузу приняли по ошибке за заказанного кем-то владельца бара «Каравелла» Васина… Слишком причудливо, чтобы быть правдой, однако… Чего только сейчас не случается. И это не более причудливо, чем предположение, что Яузу расстреляли по приказу Клиники, на след которого он напал.

— Тогда, выходит, что и этого Фролова-коммерсанта прикончили эти двое из бара, которым заказали Васина? Кто же заказчик?

— Понятия не имею. И об этом, Никита, у нас голова болеть не должна. Тебе что, своих мало дел? — Свидерко хищно потянулся.

— Слушай, Коля.., мне нужен Консультантов. — Колосов заявил это так, словно друг его был Дед Мороз, раздававший из мешка новогодние подарки, и мог вот так запросто выложить на стол четырежды ранее судимого бывшего «федерала». — Все это туфта и, как ты говоришь, беллетристика, пока Клиника не будет сидеть тут перед нами.

— В наших жестоких, не знающих пощады лапах. — Свидерко потер ухватистые мускулистые ручки. — Ох уж эта мне губерния… Все вынь да положь.

Но все дело в том, Никита, что независимо от наших желаний пока предстоит поработать с тем, что есть.

Колосов знал эту Колькину присказку — тот всегда еще добавлял «в поте лица».

— Итак, подведем некоторые итоги. На 17.35 задержано у нас двести тридцать нарушителей. Сто двадцать тут в предвариловке, а остальные разбросаны по пятому и сто восемнадцатому отделениям. Нарушители паспортно-визового и прочая шантрапа, — объявил Свидерко, когда в дежурной части они засели за списки задержанных во время профилактических рейдов. — В одиннадцать этот еще вертеп-кабаре твой шуранут, значит, и оттуда привезут публику, так что работы… — Свидерко вышел к «обезьяннику».

Его обитатели, увидев хоть какое-то милицейское начальство, разом загалдели: «За что нас? Не имеете права! Да я ни в чем не виноват! Как долго нас тут продержат?»

— Ша, мужики! Тихо, я сказал! — Свидерко повысил голос. — Держать мне вас, граждане, негде, кормить мне вас нечем. — В «обезьяннике» мгновенно настала зловещая тишина, вот-вот готовая взорваться «открытым неповиновением представителю власти». — Так что каждый, кто чист перед законом и обществом, после соответствующей проверки вылетит отсюда на пламенных крыльях любви… Возможно, уже сегодня, попозже. Вам ясно? Не слышу криков ликования. Но если есть среди вас… Ну в общем, предупреждаю официально: чистосердечное признание смягчает вину и укорачивает срок.

— Мне на проверку зверинца этого три дня отводится, — сказал он Колосову, когда они вернулись в дежурку. — Так мы за эти сутки большинство по картотеке шуранем. Все равно сегодня ночь аховая, спать не придется.

Никита созерцал друга с высоты своего роста. Он помнил Колю Свидерко опером в Олимпийской деревне, он помнил его старшим опером отдела убийств и преступлений против личности на Петровке, помнил его там же и заместителем начальника отдела.

Но служебное великолепие его расцвело как маков цвет лишь здесь, снова на «земле», в РУВД Северного порта, на стезе криминальной милиции. С таким бравым командиром весь личный состав, да и скептик Колосов, пожалуй, не глядя, отправились бы в разведку и вернулись с задания без сучка, без задоринки.

Однако говорить комплименты и восхищаться профессиональным рвением было одно, а прокручивать и шуровать по картотеке сначала двести тридцать, затем еще сто пятьдесят задержанных (только из кабаре после рейда привезли семьдесят пять человек) — было совершенно другое. Около трех ночи Колосову показалось, что он вот-вот свалится со стула и что утро уже никогда не наступит.

— Итак, триста восемьдесят морд.., из них трое активных членов Бутовской ОПГ, двое находятся в федеральном розыске, один состоит на учете как без вести пропавший, а он, поди ж ты, живехонек… Двое скрываются от уплаты алиментов… А ранее судимых от этого числа… Сколько-сколько? Пятнадцать морд… — Свидерко лично и скрупулезно подсчитывал на калькуляторе данные проверок. — Знаешь, Никита, можно процент вывести плотности нарушителей правопорядка на каждую тысячу добропорядочных обывателей и… Слушай, я на этих вот пятнадцать гавриков данные сейчас запрошу, и если ничего для нас интересного — все, финита. Сворачиваемся на сегодня.

Выборка по этим последним фигурантам давалась особенно трудно — глаза слипались" хоть спички вставляй.

— Слушай, погоди-ка.., знакомый вроде. — Колосов великим усилием воли стряхнул с себя оцепенение, уставился в компьютер, остановив молодого оперативника, помогавшего им с выборкой данных.

Сделали распечатку.

— Георгий Миндадзе, 1961 года рождения, уроженец Батуми, ранее судим… Ах ты, какой иконостас! — Он зачитал вслух длинный послужной список скромного с виду красавца, смотревшего на них со снимка. — Кличка — Горный Гога. Так, получил кличку…

Первый срок получен за серию угонов легкового автотранспорта в Тебердинском заповеднике и Домбае у отдыхающих и горнолыжников. И московские дела следом пошли — нападение на пункт валютного обмена в Армянском переулке, итог — шесть лет лишения свободы. Отбывал… Освобожден в мае 1998 года. Слушай, а где его взяли?

Свидерко сверился с книгой задержания — «Тысяча и одна ночь».

— Ну-ка, давай сюда эту горную Шехерезаду, — скомандовал Колосов.

И коллега его враз оживился. После утомительной рутины наступал час яркой импровизации, которая (это уж как карты лягут) могла обнадеживать или разочаровывать.

Георгия Миндадзе — личность, облаченную в дорогой белый летний костюм, — извлекли из «обезьянника» и привели в бывшую ленинскую комнату. Это был хрупкий, изящный брюнет средних лет, более похожий на испанца, чем на грузина. Никаких там диких усов, кинжалов, бород, бакенбардов, скрежетания зубовного и пламенных взглядов — презрение, скука, ирония, вежливая цивильность и правильный литературный русский язык.

— Послушайте, господа, на каком основании меня взяли под стражу? Я заехал в бар по пути в аэропорт, я даже шоу не смотрел. У меня в шесть утра самолет в Сочи, еду на отдых — Горный Гога разыгрывал из себя обладателя высокооплачиваемой коммерческой должности.

— Никита, нет, ты слыхал? На каком основании!

Ни фига себе. — Свидерко пускал свой излюбленный пробный шар. — На самолет билеты и документы при тебе?

— Вот, пожалуйста. — Миндадзе, все еще не выходя из роли «господина», надменно протянул им кожаное портмоне. — На каком основании вы мне грубите?

— На таком, что не улетишь ты в Сочи, Гога, ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, — резюмировал Свидерко.

— Почему? — Миндадзе исподлобья глянул на него.

— Потому что я не разрешу. Устраивает? И не корчи из себя банкира. Я не только про пунктик знаю, где ты «зелень» хапнул, но и про твои юные художества в Теберде.

— Ах, вот оно что. — Горный Гога усмехнулся, и Колосов в который уж раз стал свидетелем того, как меняется вор — настоящий вор — прямо на глазах. — Святая Нина, не оставь меня милостью своей… Граждане начальники, а я уже свое, между прочим, отсидел. Могу я узнать, в чем меня снова обвиняют?

— В убийстве.

— Круто. И кого же?

— Случайного посетителя в баре «Каравелла». Это недалеко, Флотская улица, пять остановок всего на троллейбусе, — не моргнув глазом выдал Свидерко.

— Но я никогда в жизни не был в баре «Каравелла».

— А эту забегаловку, «Шехерезаду» эту, ты часто посещаешь? — спросил Колосов.

Горный Гога пожал плечами.

— Иногда . Редко… Если по пути.

— В аэропорт?

— Ну да, редко, я и говорю.

— Кому принадлежит кабаре, тебе известно?

— Нет. Да мне-то какая разница? Тихо, культурно, бар хороший, никогда никакой шушеры. Я не люблю бардак, — вздохнул Миндадзе, — устаю от него.

И тут Колосов задал тот самый вопрос. Просто так, на авось. Ведь не случайно, же адрес кабаре был в записной книжке Яузы…

— А когда последний раз ты видел там Клинику?

Миндадзе мог усмехнуться, мог пожать плечами, мог даже покрутить пальцем у виска: «О чем вы толкуете, граждане начальники? Что еще за Клиника, Святая Нина?!» Но он лишь нахмурил черные шнурочки бровей, равнодушно припоминая…

— Давно, весной еще, наверное…

— Точная дата! — рявкнул Свидерко.

Колосов едва удержался, чтобы не расхохотаться.

В четвертом часу утра, когда за окнами ленинской комнаты брезжили первые робкие лучи зари, все это выглядело как.., ну, полный дурдом!

— Слушайте, ну откуда я помню дату? Ну, после праздников майских, кажется…

— Ты сам-то хорошо Макса знаешь?

— Встречались.

— Они встречались! — Свидерко всплеснул руками. — При каких обстоятельствах вы виделись?

— Да ни при каких Столкнулись в зале чисто случайно. Я с земляками был, провожал их в аэропорт, решил вечер провести теплый. А Макс…

— Кто с ним был? — спросил Колосов.

— С Максом? За столиком пара сидела, он к ним подсел. Они ждали его.

— Что за пара?

— Ну девица, мужик… Девица.., яркая русская женщина. Блондинка.

— Что за мужик? — грозно спросил Свидерко. — Не пудри мне мозги, в этот ваш гадюшник чужие не ходят.

— Значит, ходят Времена меняются. — Горный Гога печально улыбнулся. — Мои земляки послали на их стол бутылку «Хенесси», спросили имя красавицы, чтобы выпить по обычаю за ее здоровье. Она ответила, что ее зовут Илона. Красивое имя… Когда мои земляки запели «Мравалжамиэри», она встала и даже помогла пианисту подобрать на рояле мелодию нашего древнего застольного гимна.

Колосов смотрел на Гогу. А еще говорят — чудес в жизни не бывает. На часах стрелки показывали четверть пятого утра.

— Я думаю, вы вполне еще успеете на свой самолет, генацвале, — тоном великодушного начальника произнес он. — Николай Сергеевич, будь ласков, верни гражданину Миндадзе его документы.

Глава 14

КУЙ ЖЕЛЕЗО!

А потом… Потом снова адски хотелось спать. Этот жалкий промежуток в два с половиной часа, который они со Свидерко урвали для себя в дежурной комнате отдыха, — отдыха как раз и не принес. Одну только боль в спине от продавленной раскладушки. Колосов брился в кабинете коллеги, бритвой коллеги. И то и дело поглядывал на часы: сейчас в Стрельненском ОВД как раз развод, и можно позвонить в дежурную часть и уточнить кое-какие данные.

«Куй железо, не отходя от кассы!» — избитая фраза, но именно сущие банальности в решающие моменты особенно охотно лезут нам в голову. То, что он уже «кует», чудилось воодушевленному нежданной удачей начальнику отдела убийств на всем протяжении пути в Стрельню (он поставил рекорд скорости по случаю еще пустынного в этот ранний утренний час шоссе). Рядом на сиденье лежал переданный из ОВД по факсу список артистов труппы цирка-шапито, зарегистрированных в паспортно-визовом отделе для получения временной прописки (многие были из стран СНГ), а также программа циркового представления. Из всего списка указанных фамилий (а их всего насчитывалось сто десять) Колосова сейчас особенно интересовали две — Илона Погребижская и Баграт Геворкян.

В том, что такой фрукт, как Аркаша Севастьянов, соскочив с нар и устроившись на новой работе, сразу же завел себе покладистую теплую бабенку, для Никиты не стало уж таким великим открытием. Он лишь досадовал, что несколько припозднился с выяснением подробностей личной жизни Аркана — за четыре сумасшедших дня, прошедших с его смерти, до «интима» все как-то руки не доходили. Правда, в цирке, в беседе с Кохом, он попытался прощупать ситуацию на этот счет, но наткнулся на насмешливый отпор и решил не настаивать.

Сейчас же играть в прятки с этими циркачами было уже лишним. Из списка временной регистрации и из опросов сотрудников Колосов понял, что в шапито имеется-таки девица с редким заграничным именем Илона и что ко всему еще она не просто является «девицей для развлечений», но и замужней дамой, женой того самого Геворкяна, с которым они тоже уже встречались. Правда, администратор Воробьев в разговоре упомянул жену Геворкяна под именем Лены, но…

«Разберемся», — благодушно подумал Колосов.

Ему казалось, что долгожданный свет уже вот-вот забрезжит в конце тоннеля. И рядом с довольно удобоваримой версией мстительной разборки Клиника — Севастьянов достойное место займет и вторая вполне правдоподобная версия банального любовного треугольника: Севастьянов — Илона — и.., рогатый муж.

Тот сумрачный армянский гном, которого администратор Воробьев отчего-то именовал каким-то «индийским факиром».

«Начну с этой девки, — лениво и грубо думал Колосов, — нет, пожалуй, начну с муженька… Жену потом на отдельную беседу вызову. Однако все может и туфтой оказаться. Ведь точно пока не известно, что там, в баре, с этой Илоной и Клиникой был Севастьянов».

Он вспомнил, что, когда они со Свидерко показывали Миндадзе фото Севастьянова, тот только плечами пожал — либо действительно не помнил в лицо спутника Илоны, либо просто узнавать не хотел.

Ярмарка только-только оживала, продавцы открывали ставни палаток и ларьков, покупателей было еще кот наплакал. Над всей Стрельней в то утро клубился густой теплый душный туман — все, что осталось от бушевавшей здесь ночью обильной грозы.

Пепельная непроницаемая дымка окутывала оранжевый купол. И в тумане тени людей и машин походили на призраки. Однако, несмотря на сырость и туман, жизнь по всему цирковому городку уже била ключом — здесь, видимо, принято было подниматься с петухами.

Никита долго стучал в решетчатые ворота ограды, прежде чем его заметили, удивились предъявленному удостоверению и пугливо впустили. Он спросил Воробьева — но тот еще не приезжал. Оказывается, старик жил в Москве, на квартире своего старого товарища. «Вчера у нас после перерыва представления возобновились, — сообщили Колосову, — так что многие из артистов, кто квартиры снимает, приедут только часам к одиннадцати, на репетицию».

Никита попросил, чтобы его проводили к вагончику четы Геворкян. Но внезапно в дальнем конце кочевого города послышался какой-то невообразимый шум. Звуки были странные, резкие — то ли рев взбесившегося пионерского горна, то ли скрежет по металлу, от которого у начальника отдела убийств тут же заложило уши.

— Что, ремонт, что ли, ведете, пила, что ли, электрическая? — спросил он раздраженно. И получил ответ:

— Линда с ночи волнуется. Линда, наша слониха.

То ли после представления возбуждена, то ли газы ее мучают. А Теофил Борисович Липский — это наш дрессировщик по слонам, как назло, сегодня задержится. А без него в стойло к ней, когда она в таком состоянии, лучше не соваться.

«Газы у слонихи, — только и подумал Никита. — Ну, цирк!»

Геворкяна разыскали быстро. Весть о том, что «снова приехали из милиции по делу Севастьянова», облетела кочевой городок в мгновение ока. На этот раз «индийский факир» был не в банном неглиже, а в нормальных «адидасах» сомнительного качества, в шапито в подобных штанах щеголяла добрая половина обитателей.

— Слушайте, Баграт, у меня к вам серьезный разговор, — сказал Колосов, когда они поздоровались. — Есть тут у вас место, где нам не помешают?

— На манеж пойдемте, — предложил Геворкян. — Там сейчас хоть и народ, но все заняты. Мы будем наверху, у осветителей.

И вот таким образом Никита первый раз и увидел шапито. Оно показалось ему убогим. А внизу на манеже яблоку было негде упасть — там репетировали, словно одержимые.

— Так все с собой в фургонах и возите? — спросил он, кивая на клеенчатые сиденья амфитеатра, разборные лестницы, трибуны, трапеции.

— Так и возим, — Геворкян задумчиво смотрел на арену.

Колосов, прежде чем начать задавать ему те самые вопросы, не спешил, все приглядывался Возможно, что перед ним не кто иной, как несчастный ревнивец. Что ж, дело житейское. Геворкян выглядел усталым. Седина на его висках и точно была как иней, как это пелось в одной душевной песне.

— Баграт, я вас уже спрашивал о Севастьянове, — начал Колосов самым дружелюбным тоном, на какой был способен с подозреваемым фигурантом. — Но кое-что хотел бы уточнить. В то утро, вы говорили, вы вместе ездили спортинвентарь покупать. Поясните, это он вас сам просил помочь или так администратор распорядился?

— Это для моего номера реквизит. Жена договорилась, Севастьянов оформил заказ — он у нас материально ответственное лицо был, ну а я вещи поехал получать.

— Боже, как все сложно… Ваша жена… Простите, ее имя-отчество?

— Елена Борисовна.

— На афише там, у кассы, я вроде другое имя видел.

— Илона — это сценический псевдоним. Фамилия Погребижская ее настоящая.

— А как вы ее сами зовете? — улыбнулся Колосов.

— Илона.

— А как звал вашу жену Аркадий Севастьянов?

Впечатление было такое, что Геворкян получил нокаут, а ведь то был всего лишь тишайший, ехиднейший вопрос. — — Что вы хотите этим сказать? — хрипло спросил он.

— Ничего, просто ради любопытства… Вы же сами сказали — ваша жена вела с замадминистратора какие-то дела. Какие же именно?

Лицо Геворкяна стало кирпичным. Колосов впервые увидел, как краснеют смуглые южные брюнеты.

О нет, он не хотел оскорблять фигуранта. Не хотел унижать его. Не хотел играть с ним в кошки-мышки.

Он только хотел, чтобы муж — если это он, тот самый, признался. А признание, хоть и чистосердечное, редко дается добровольно. Его вырывают клещами. Иногда с мясом. Иногда с частицами сердца.

— У нас с вами какой-то непонятный разговор получается. — Геворкян попытался усмехнуться — не вышло. — Ничего не пойму что-то… Вы же тот раз сказали, что вы из отдела убийств, из уголовного розыска…

Его прервали — внизу на манеже начался какой-то гвалт. Кто-то из служителей вбежал в шапито, протолкался через толпу репетирующих, его окружили.

— Баграт, наверное, нам лучше пригласить сейчас вашу жену.

— Для чего?

Шум на манеже. Возбужденные голоса. Кого-то ищут — администратора?

— Баграт, есть вещи, которые вашей жене будет важно услышать именно от вас.

— Какие вещи?

Артисты гурьбой хлынули с манежа к выходу.

— Эй, да что стряслось-то? — Геворкян перегнулся через барьер. Казалось, он был рад любому поводу прервать этот разговор.

— Баграт! Ты телефон на квартире Липского знаешь?! — Крик с манежа — тревожный, с надрывом.

— Нет, Воробьев знает.

— Да нет его пока, не подъехал! А там, в слоновнике…

— Линда бесится, спасу нет, мы сунулись — она цепь почти из стены вырвала! — перебил его другой тревожный голос от самого входа. — Генка Кох зайти хотел — она бесится. Тогда он сверху в люк заглянул… А там ноги… В копне сена, у кормушки. Она сама к себе в стойло затащила, наверное. Там, в слоновнике, ты слышишь, Баграт, Кох сверху увидел — там есть кто-то! Женщина вроде, он не разглядел кто — темно! Крикнул только: «Женщина, вроде не шевелится!»

Геворкян обернулся к Колосову. «Если там она, — ясно читалось в посуровевшем, пронзительном, настоящем „шерифском“ взгляде начальника отдела убийств, — то вот — наручники. И только не нужно мне сейчас студень заливать о том, что жену твою убил по ошибке разбушевавшийся цирковой слон!»

Колосов в тот миг отчего-то даже не сомневался, что увидит мертвой именно Илону Погребижскую, которую еще не видел живой, но о которой уже кое-что знал и слышал в этой грешной жизни.

Глава 15

ЭЛЕФАНТ

О следующем эпизоде можно было бы смело упоминать в грядущих мемуарах или рассказывать внукам у печки, если таковые нарисовались бы на житейском горизонте. Сага называлась бы «Методика осмотра места убийства в присутствии агрессивно настроенного животного в цирковом слоновнике».

Но до мемуаров было еще плыть и плыть, а в те роковые минуты весь этот фантасмагорический бардак уже стал Колосова доставать. В который уж раз за эти дни нарушалось святое для начальника правило: смерть человеческая — жуткая, кровавая, насильственная, трагическая, все равно, — обязана быть пристойной. Она ни в коем случае не должна походить на сумасшедший абсурд, издевательский гротеск, глупую и пошлую буффонаду Они стояли перед слоновником — просторным и высоким металлическим ангаром. Окон в ангаре не было — только люки на крыше, распахнутые настежь. Дверь, однако, была заперта внушительным засовом.

— Уберите животное, — скомандовал Колосов, точно надо было взять за шкирку кота и выбросить его вон. — Пока не подъехала опергруппа, я сам займусь осмотром.

Они., все эти цирковые посмотрели на него как на ненормального. Возле слоновника уже собралась добрая половина труппы, и все подбегали новые зеваки.

Они окружили Никиту плотной стеной Он видел их лица — встревоженные, растерянные. Но во всем этом калейдоскопе его сейчас интересовало лишь одно лицо — лицо Баграта Геворкяна, который стоял тут же, рядом, напряженно и чутко прислушиваясь к звукам, долетавшим из-за железной двери ангара.

И вот от толпы отделился уже знакомый Колосову Генрих Кох. Он медленно направился к двери, взялся за засов.

— Гена, не делай этого сейчас, рано! — крикнул кто-то. — Подожди, пока Липский приедет.

Никита оглянулся и увидел высокого темноволосого красавца в кожанке и черных джинсах, подъехавшего к слоновнику на мотоцикле.

— Гена, Валентин прав, не нужно без Липского!

Он с минуты на минуту будет. Мы только хуже сделаем. Линда должна успокоиться.

В ангаре зычно и зло затрубил слон. И Колосов почувствовал, что терпение, его адское терпение лопнуло!

— Откройте дверь! — скомандовал он.

Под крик «Вы с ума сошли!» Кох, с непередаваемой ухмылкой глядя на багрового начальника отдела убийств, с лязгом отодвинул засов. Осторожно, медленно распахнул одну из створок. Сумрак. Запах конюшни, сена и навоза. И что-то огромное, темное в конце ангара…

— Нет, слава богу, цепь цела, крепкая, не вырвалась, — хрипло, но с заметным облегчением произнес Геворкян. — Ну, Линда, ну, девочка моя… Ну что ты разволновалась?.. Ну будь умницей…

Резкий визг — словно вот-вот взорвется неисправный водопроводный кран и…

До того момента Никита видел слонов только по телевизору. А этот был живым, огромным, серым, как дом. Слон был отгорожен мощными стальными брусьями, вкладывающимися в специальные стенные пазы. Они и образовывали импровизированное стойло. Когда слона выводили на манеж или на прогулку, два бруса просто снимали, открывая тем самым выход.

Колосов увидел маленький злобный глаз, сверлящий его из сумрака стойла. Слон покачал головой, затем ухватился хоботом за верхний брус и начал с лязгом и грохотом трясти его, стараясь вырвать из пазов. Никита смотрел на его ноги — колонны, огромные ступни. Если такая махина наступит, то…

— Элефанты — создания впечатлительные и ранимые, Никита Михайлович, с ними нельзя так вот по-варварски, наскоком, — за спиной Колосова возник запыхавшийся администратор Воробьев. Видимо, ему все уже сообщили. — Гена, а может быть, тебе показалось, а? Может быть, ты ошибся и там нет никого? — обернулся он к Коху.

Но кто-то уже вскарабкался на ангар и заглядывал внутрь через люк. Ему передали карманный фонарик.

Пятно света заскользило по полу, густо застеленному соломой, по серой слоновьей спине и вдруг уперлось во вместительную кормушку у стены, где была навалена копна сена. И тут Колосов да и все остальные увидели в сене сначала голые ноги, а потом что-то яркое, полосатое, сине-красное — платье, халат?

Слон затрубил и вдруг резво побежал по загону, стараясь дотянуться до них цепким хоботом. Цепь, которой он был прикован за вделанное в стене кольцо, угрожающе натянулась.

— В цирке у нас есть правило, которое все, даже опытные и сведущие в нашей профессии люди, свято соблюдают, — сказал Колосову Воробьев, когда они в смятении отступили к выходу. Воробьев внимательно и настороженно следил за Линдой. — К незнакомому слону и слону возбужденному подходить категорически воспрещается!

— Но это же ваше животное, дрессированное, так и уберите его! Там труп, вы что, не понимаете? — взбесился Колосов. — У вас тут цирк или… Вот вы с этого вот расстояния при таком освещении способны опознать потерпевшую?

— Нет, но… Линда потому-то так и возбуждена, она чувствует, она все понимает… Она просто неверно сейчас истолковывает наши намерения. Она пытается защитить от нас… В стаде слоны никогда не бросают больных или раненых сородичей!

— Липский приехал! — возвестил кто-то со двора, и сквозь толпу, окружавшую слоновник, протолкался пожилой хрупкий мужчина модного вида — в белых брюках, камуфляжной жилетке и черных очках, что вконец доконало Колосова.

— Это ваше животное? — рявкнул он на Липского.

— Это мое животное.

— Выведите его немедленно вон! Произошло убийство.., или несчастный случай. Сейчас приедет опергруппа, нам нужно работать.

— Я понимаю, я постараюсь. — Липский сунулся в ангар, но затем, вдруг словно что-то уловив в настроении слона, остановился. — Нет, сейчас это невозможно. Нужно подождать, пока она успокоится.

Если я сейчас попытаюсь, она может вырваться — цепь оборвет, сломает загородку загона. А тут люди, животные. Это опасно.

Липский говорил все это быстро, толково, но…

Колосов обвел глазами лица цирковых и.., так, приехали: дрессировщик боится своего слона!

— Дядя Филя, ты же мне сто раз твердил: кто в карты играть садится, к проигрышу должен быть готов. Кто взялся со слонами работать, пусть готовится к тому, что от слона и погибнет, — это внятно, громко произнес Генрих Кох. Подтекст поняли все — Липского прямо обвиняли в трусости. Тут сквозь толпу протолкался тот брюнет, что приехал на мотоцикле. Он отодвинул Коха в сторону — «Да помолчи ты!» — и обратился к Колосову:

— Вы должны повременить с осмотром.

— А вы кто такой, простите? — осведомился Никита.

— Валентин Разгуляев, я здесь работаю.

Это имя значилось на афише со львами… Колосов смерил укротителя взглядом. Разгуляев был старше, выше и производил впечатление физически очень сильного человека. В другое время он показался бы даже симпатичным мужиком — у него было мужественное лицо, но…

— Произошло убийство или несчастный случай, — повторил Колосов.

— Вы осмотрите слоновник, как только животное успокоится.

— А кто же его успокоит, раз ваш артист отказывается даже в стойло войти? Быть может, вы возьметесь? — И тут он услышал, как за его спиной кто-то сказал рядом стоявшему администратору Воробьеву:

«Говорил же, что номер надо Коху передать. Липский совсем кураж потерял. Позор-то какой, при посторонних!»

— Пожалуйста, я прошу вас. Не стоит пороть горячку. Подождите, это не займет много времени.

Слоны очень эмоциональны, но они быстро устают. — Разгуляев положил руку на плечо Колосову. Рука была тяжелой. Видимо, легкой рукой с дрессированными львами не справиться. — Нужно проявить терпение и выдержку. Они справятся с ситуацией. — Он кивнул, чтобы двери слоновника закрыли. Туда чуть погодя зашли Кох и Липский. Именно эти двое, как впоследствии отметил Колосов, и остались наедине с бездыханным трупом и слоном в течение доброго часа, пока «справлялись с ситуацией».

Тем временем из Стрельненского ОВД приехала опергруппа — оперативники, судмедэксперт, следователь прокуратуры. Все, посовещавшись, терпеливо ждали. Чего? — Элефанты в цирке только играют роль «слона» — этакого умного, доброго, толстокожего создания, — вещал говорун-администратор слушавшим его с напряженным вниманием (черт возьми, ведь не каждый день доводится выезжать на происшествия в слоновник!) сотрудникам милиции. — На самом деле характер слона непредсказуем. С самцами в цирке, например, вообще запрещено работать, только с самками. Но и слонихи бывают неадекватны. Лет пятнадцать назад, кажется, в Самарском цирке произошел инцидент — слониха убила вахтершу, хотя та регулярно ее кормила, ухаживала за ней. Ударила об стену! Ее в зоопарк отдали, на манеж уже не рискнули выпускать, но и там она за служителями порой настоящую охоту устраивала. Пришлось ее цианидом отравить. А что сделаешь? Силища-то какая, да умножьте это на ярость! Вполне возможно, что и с Линдой что-то происходит. Она стареет, характер портится…

— Значит, вы допускаете, что это несчастный случай: слон убил женщину и затащил ее к себе в стойло? — встревоженно спросил следователь прокуратуры.

— Я не могу этого исключить. И в это мне гораздо проще поверить, чем в то, что у нас тут, в цирке, в нашей семье профессиональной, произошло смертоубийство!

«Черта с два! — подумал Колосов. — Второе убийство, Пал Палыч, тут у вас, второе за неполные пять дней. И слон ваш тут…» — он многозначительно глянул на Баграта Геворкяна — тот стоял в толпе. Разговаривал с каким-то типом в мятом спортивном костюме, именуя его Рома. Никита пощупал в кармане наручники: как только этот чертов слон угомонится и они войдут в ангар, осмотрят тело, опознают в погибшей Илону Погребижскую, он наденет на ее муженька эти вот «браслеты» — это для начала. А потом, уже в отделе милиции, в камере предварительного заключения, вытащит из него на свет божий и всю эту нехитрую цепочку: Севастьянов — Илона — Клиника — кабаре «Тысяча и одна ночь» — Геворкян.

— Все! Потише стала, можете заходить! Только осторожно. — Двери ангара приоткрылись, и высунулся Кох — мокрый, тяжело переводивший дух, словно он возил на себе или носил на руках этого чертова элефанта.

В ангар заходили не то чтобы осторожно, а очень осторожно. Судмедэксперт Грачкин, так тот просто крался по стенке, не дыша.

У Колосова было такое ощущение, что опергруппа в данную минуту интересуется вовсе не трупом, не новым загадочным убийством и не его скорейшим раскрытием по горячим следам, а этим вот серым чучелом в стойле.

Слона не укротили, его просто загнали в левый угол стойла и отгородили запасными брусьями. Завидев в своем ангаре чужих, он заревел, как иерихонская труба. Следователь прокуратуры сильно побледнел, но при этом храбро сжимал в руках «выездную папку» с бланками протоколов.

— Все нормально, не волнуйтесь. Линда вас не достанет. Только близко не подходите! — крикнул им Кох. Он стоял напротив входа, они не видели его лица, оно было в тени. Дрессировщик Липский молча стоял у брусьев. Их двоих и пришлось взять понятыми. Когда сделали первые обзорные снимки помещения и разворошили копну, Никита увидел на желтой соломе обильные пятна крови и мертвую молодую женщину, почти девочку. Кроме ситцевого полосатого халатика, трусиков и летних босоножек, на ней не было другой одежды. Судмедэксперт Грачкин приступил к осмотру.

— Рубленая рана затылочной области, — сказал он Колосову. — Удар нанесен сзади с большой силой.

Большая кровопотеря, естественно, но убили не здесь. Сюда труп доставили уже после убийства. Мы обнаружили бы и потеки крови, и следы волочения, если бы ночью не прошел такой сильнейший ливень… Знаешь, Никита, я давно замечаю, — патологоанатом вздохнул, — когда мы вот так зашиваемся, когда улики позарез по делу нужны, всегда идет дождь и все смывает. Закон подлости в нашей работе — величина постоянная, тебе так не кажется? Первая гроза за целый месяц, а ведь такая жарища стояла, чуть не сдохли все.

Колосов кивнул — туман как следствие ливня. Все по великому закону подлости.

— Удар топором нанесен? — спросил следователь прокуратуры, не отрываясь от заполнения протокола.

Патологоанатом снова наклонился над трупом, поманил Колосова тоже нагнуться. И они переглянулись. У обоих было чувство, что подобные телесные повреждения им обоим уже где-то встречались.

— По ряду признаков я бы предположил, что ее скорее всего ударили по голове.., лопатой, — произнес Грачкин после паузы. — После вскрытия я скажу точно, что это был за предмет. Но мне даже сейчас кажется, что…

Колосов выпрямился и помадил к себе одного из понятых — Генриха Коха.

— Ты знаешь, кто это? — спросил он, указывая на тело.

— Да, — Кох судорожно сглотнул. — Я как зашел, сразу ее увидел.

— Это жена Геворкяна, Илона Погребижская?

Кох как-то дико (Катя, доведись ей в тот миг оказаться на месте происшествия, именно так определила бы этот полунедоуменный и полуиспуганный взгляд) посмотрел на начальника отдела убийств.

— Это Ирка… — произнес он хрипло, — Ира Петрова, наша уборщица. Я все утро ее искал, думал, она в город подалась, на дискотеке загуляла. Валентин ее тоже искал — не нашел.

Глава 16

«ПУШКА» И ЛЬВЫ

Никите в тот миг врезались в память веснушки Коха: они враз точно полиняли. И сам он, мгновенно утративший свой заносчиво-презрительный вид, казался искренне потрясенным гибелью девушки. Пока судмедэксперт и следователь осматривали тело, а слониха Линда с яростным упорством пыталась разломать свое импровизированное стойло и добраться до дерзких людишек, посягнувших на ее территорию, Колосов заставил администратора Воробьева выложить ему максимально больше информации о потерпевшей. Администратор, выглядевший так, словно его ударило сосулькой по макушке, поведал, что «девочка старательная была, увлекающаяся». Поступила на работу в цирк на должность уборщицы и смотрителя клеток около полутора лет назад, когда шапито гастролировал в Ленинградской области. До этого, по словам Воробьева, Ирина работала где-то в сфере общепита, то ли в городском кафе официанткой, то ли тоже уборщицей.

— Она мне так тогда сказала, — Воробьев судорожно вздохнул, — «Пал Палыч, согласна на любую, самую грязную, самую тяжелую работу, лишь бы у Разгуляева в номере…» Она его во время гастролей видела, ни одного представления не пропускала. Ну, я глянул — девочка романтическая и практичная одновременно, из рабочей семьи, а значит, трудностей житейских не испугается, ну и… Оформили мы ее по договору. И ни разу не пришлось жалеть, поверьте.

Господи боже, это такое горе, такое горе. — Воробьев трагически засопел. — В нашем цирке — и такой ужас…

Такая девочка преданная, такое отважное сердце…

Ведь это не кто-нибудь, это хищники, молодой человек! С ними уметь надо работать. А она никогда ни от какой работы не отказывалась.

В пояснениях этих кое-что было, и Колосов начал спешно развивать это «что-то». Он был сейчас готов уцепиться за любой намек, потому что новое и совершенно неожиданное убийство сразу спутало все карты. Не то что приемлемых рабочих версий, даже предположений о причинах гибели двадцатичетырехлетней цирковой уборщицы у него не было.

— Значит, Петрова хотела работать именно у Разгуляева. Так. Пал Палыч, люди мы взрослые, преступление это серьезное, так что без обиняков: парень он, как я заметил, бравый… Что-нибудь между ними было?

— Сложно сказать. — Воробьев тревожно смотрел в сторону слоновника. — Валя у нас — звезда в своем роде… Могу заверить вас, он исключительно порядочный и добрый человек. Но с женщинами… Сущая ветренность и непостоянство. Он их как магнит притягивает. Поймите — профессия-то какая! Дрессировщик! Каждый день игра со смертью. Вы на него взгляните, — горячо зашептал он Колосову. — На нем живого места нет, весь порван. Зимой вот случай был — лев лапой задел, так ведь сорок швов на руку Валентину наложили! Хорошо еще, сухожилие не задето оказалось. С такой профессией некоторые злоупотреблять начинают — как иначе расслабишься, снимешь напряжение? Валентин в рот капли не берет.

Но с женщинами… Неистовый он до них. Как ни гастроли — так тьма поклонниц и новая юбка.

— Что у него было с Петровой?

— Ну что? Естественно, вскружил девчонке голову. Долго ли? Вот, значит, пошла она за ним, как декабристка… Очень преданная девочка, работящая, радость бы другому на всю жизнь такая подарила. А Валентин… Я не в курсе, что у них там точно было, но…

Живут.., жили они в разных гардеробных. А на людях она за ним как собачонка бегала. А он.., он неплохо, впрочем, к ней относился. Но поверьте, всерьез эту девочку не принимал.

Колосов внимательно слушал.

— Тут у нас другой случай был, — продолжал Воробьев. — Роман Дыховичный, это наш коверный клоун, видели его, наверное… Хороший парень, и артист хороший, только слабость имеет к спиртному злую… Питал он к Ирине, понимаете? Чувства питал, даже говорили мне наши — предложение как-то сделал, вроде в шутку, но что у пьяного на языке.., понимаете? Очень переживал парень из-за нее и Валентина. Ирочка к нему хорошо относилась, жалела его — холостяк же беспризорный. Ну, когда постирать что, заштопать. У него младший брат есть Игорь — пацан еще, ну и за ним приглядывала. Когда покормит, когда… — Воробьев вдруг вытер глаза ладонью. — Ох, как жалко девочку! За что же так ее? Кто?! Ведь и врагов-то никаких. Да у нас тут — мы же цирк, поймите, мы — одна семья. Никогда ни интриг никаких, ни зависти, и вдруг… Слушайте, а может, ваш эксперт ошибается? Может, это все же животное? Поймите, у Линды случаются необъяснимые припадки ярости, и тогда…

— Пал Палыч, дорогой, у нее проникающее черепное ранение. Рубленая рана на затылке. Убийство это. И произошло оно, по словам эксперта, здесь, у вас, примерно около двух часов ночи. Ее ударили тяжелым предметом по голове. И слон ваш, хоть он и порядочный злодей, тут ни при чем. — Колосов оглянулся на слоновник. — Так вот, в вашем хозяйстве шанцевый инвентарь имеется? Где он хранится? Нам нужно все осмотреть.

— Конечно.., на пожарном щите лопаты, потом в хозблоке… Нельзя же без инвентаря — клетки чистить, убирать…

На территории шапито начался импровизированный «досмотр». Колосов и следователь прокуратуры это особенно подчеркивали, чтобы не пугать труппу — не обыск, граждане, успокойтесь, обычный досмотр. Искали орудие преступления и… "Обращайте внимание на все, что вам покажется подозрительным, — инструктировал сотрудников розыска следователь. — Убийца не по воздуху летал. И хоть и дождь был сильный, следы где-нибудь да и могли остаться.

Особенно следы крови. Ведь мы даже точно пока не установили, где Петрова была убита и откуда был перетащен ее труп в слоновник". — «Черта с два ты теперь это установишь», — безнадежно подумал Колосов, но спорить с гениальной прокуратурой не стал. Сам он занялся опросом очевидцев, выясняя, что происходило в цирке накануне убийства и кто вечером, по возможности последним, видел Ирину Петрову. Воробьев рассказал о возобновлении программы, Баграт Геворкян (Никита лишь теперь тяжело глянул на этого «мужа», беседа с которым теперь должна была строиться бог знает в каком русле) сообщил, что видел вместе с Липским Петрову возле фургона с леопардами — она заканчивала уборку клеток: «Это было около одиннадцати, начала двенадцатого». Генрих Кох повторил, что утром около пяти, готовясь к кормлению животных, искал Ирину.

Заглядывал к ней в вагончик, но там никого не оказалось.

— Гошка сказал, что она не ночевала, — заметил он.

— Это кто такой? — уточнил Колосов.

— Брат младший Романа Дыховичного, Игорь.

Ему шестнадцати еще нет. Он иногда у Петровой ночевал на раскладушке. Ну, когда Ромка напьется и пойдет куролесить, с ним под одной крышей трудно находиться. Ира жалела парня, Гошка у нее хоть спал немного, без этой пьяной карусели.

Кох рассказывал все это тихо, скорбно. Колосов отметил, что внешне Кох выглядел опечаленным и мрачным.

— Валентин тоже потом ее искал, — добавил он. — На меня еще собак спустил, что уборщица опаздывает.

— Насколько я заметил, Разгуляев прибыл сюда позже всех на мотоцикле, — заметил Колосов.

— Он в пять утра, как и я, поднимается. А потом едет на Клязьму — тут же рукой подать до реки. В любую погоду купается, даже осенью. Это он с Клязьмы, наверное, возвращался.

— Никита Михайлович, подите сюда! — крикнул вдруг один из сыщиков. — Там, на грунте у фургона, вроде бы пятна бурого цвета. Я следователю показал, он велел пробу грунта для экспертизы взять.

— Бурого, говоришь? Где? — Колосов проследил, куда указал коллега: автофургон с надписью: «Осторожно, хищники! Опасно для жизни!» Боже, только этого нам еще не хватало!

Пятна подозрительного вида на грунте действительно имелись: над дверями и ступеньками фургона был навес, поэтому грунт у ступенек и сами ступеньки на ощупь оказались относительно сухи. Криминалист взял пробу грунта и соскоб краски со ступенек.

Биотест показал однозначно: кровь.

— Надо осмотреть это помещение. Немедленно, — Колосов объявил это администратору тоном, не терпящим возражений.

Тот позвал Разгуляева и Коха. Дрессировщик открыл автофургон. С тех пор, как в убитой опознали Петрову, Разгуляев сильно изменился — лицо его потемнело, осунулось.

— А что вы собираетесь здесь искать? — спросил он.

— Это уже наше дело, простите, — отрезал Колосов.

— И даже в клетках у львов? — громко осведомился Кох.

Они вошли в фургон. Всего там было семь клеток.

Одна, крайняя, служившая, видимо, запасной, пустовала. В остальных, завидя людей, метались, рычали, бесновались огромные гривастые львы. Подобных злобных сволочей Никита ни разу в жизни не видел!

Прутья в клетках были толстые, но, как на грех, редкие. И то и дело на волю высовывалась когтистая лапа, пытавшаяся зацепить зазевавшегося криминалиста или сыщика. У львов был такой вид, словно их год не кормили. И после бешеного слона это дьявольское сафари вообще уже было как-то чересчур.

— Да что у вас с ними такое творится? — спросил Колосов Разгуляева — тот вел их мимо клеток. Сам он шел спокойно, но осторожно, изредка бросая то одному, то другому зверюге: «Умолкни! Раджа, хватит, я сказал! Не шуми! Тихо!»

— Видимо, загул, — нехотя ответил он. — Ничего нельзя поделать, когда-нибудь это случается с каждым львиным аттракционом.

— Будьте добры, поясните, — сдерживая раздражение, попросил Колосов, наблюдая, как их опергруппа рассредоточивается по львиному фургону — к клеткам никто и близко не подходил, зато старательно осматривали все пустые утлы.

— Насколько мне известно, такое состояние бывает только у львов, у самцов с достижением определенного возраста. Высокое содержание полового гормона в крови, в этом, наверное, все дело. Они сходят с ума. — Разгуляев как-то странно глянул на Колосова, и тот впервые с момента их знакомства заметил, что глаза у этого человека не серо-стальные, как показалось сначала, а синие, как августовское небо. — Становятся сексуально озабоченными, агрессивными, выходят из повиновения. Сначала это можно и не заметить. И вдруг они отказываются идти по вашей команде на трюк и бросаются на вас или друг на друга. — Он наклонился, вытащил из специального ящика для реквизита короткую полированную палку и дотронулся ею до прутьев ближайшей клетки. Бац!

Удар львиной лапой едва не вышиб палку из рук. Лев ощетинился и заревел так яростно, что молодому стрельненскому криминалисту стало дурно, и он вынужден был на минуту выйти на воздух.

— Раджа испытывает сейчас танталовы муки. — Разгуляев без улыбки кивнул на льва. — Мы ему не нравимся, а он не в силах до нас добраться.

— Лев напал на вашего помощника, на Коха, я слышал. — Колосов вспомнил, что ему говорили об этом инциденте и даже о применении оружия. — Его пристрелить надо, он опасен.

— Мы хотели перевести его в другую клетку, а он каким-то чудом сумел отодвинуть «шибр» — это у нас такая специальная перегородка. Схватил Генку и пытался затащить его в клетку. Он уже пытался подобное проделывать, но… В общем, с этого момента я понял, что пришло время расстаться с номером. Львов мы пристраиваем по зоопаркам. Они у меня были девять лет, и это все, что я теперь для них могу сделать.

А стрелять… Вы бы могли прикончить такого вот красавца? И вообще, стрелять — это как-то не в моих правилах.

Разгуляев говорил, а лев хищно принюхивался, а потом снова заревел как ненормальный. Колосову было даже как-то дико (это самое сорное словечко снова бы вырвалось у Кати, доводись ей тут присутствовать): у него свежий труп, новое убийство, ни одной версии, ни одной идеи для плана поисковых мероприятий — а он стоит и слушает байки про загул у львов!

— На грунте перед вашим фургоном обнаружены следы крови, — сказал он холодно.

Разгуляев нахмурился.

— Кровь? — это переспросил Кох. Оказывается, он давно уже торчал рядом. — Но мы же кормим животных. Я сколько раз тележку с мясом по рельсам вкатываю. У меня куски не раз тут падали. Мясо же с кровью!

Колосов кивнул: ладно, парень, никто с тобой не спорит. Кормите вы своих людоедов. Только не нужно так суетиться и оправдываться.

— Это чей вагончик? — спросил он, указывая на бытовку, примыкающую к львятнику.

— Мой, — ответил Разгуляев, — это моя гардеробная.

— Мы будем вынуждены осмотреть вашу гардеробную. Ваше, Генрих, жилище тоже.

— Валяйте, — Разгуляев пожал плечами. — Гена, отдай им ключи от своего вагончика, мой не заперт.

— Пройдемте с нами, — предложил Колосов.

— Да что — идите, смотрите, а мне надо животных успокоить. — Разгуляев повернулся к начальнику отдела убийств спиной. «Наглец ты, красавец», — Колосов не прощал, когда с ним обращались вот так, пусть даже цирковые знаменитости.

Осмотр гардеробной следователь прокуратуры производил лично со всеми формальностями. И лично он и никто другой, торжествуя, и обнаружил этот предмет на дне вместительной спортивной сумки, набитой грязным бельем, видимо, приготовленным для прачечной. Когда эту вещицу взял в руки Колосов, он лишь тихонько плотоядно присвистнул. Он держал предмет аккуратно и бережно, как драгоценный хрусталь. Но это не был драгоценный хрусталь. Они искали следы крови Ирины Петровой и, возможно, орудие ее убийства — лопату, а нашли…

Это был маленький стартовый пистолет, более похожий на игрушку или на декоративную зажигалку.

Но когда Никита внимательно осмотрел его, стало ясно, что игрушечка совсем не безобидная Пистолет был профессионально переделан для стрельбы боевыми патронами. Патронов, правда, не было, «ствол» был чистый, но…

— Вызвать сюда администратора, немедленно собрать всю труппу и всем без исключения откатать пальцы, — распорядился следователь. — Оружие на экспертизу — дактилоскопия, баллистика, исследование горюче-смазочных веществ, ну и все остальное.

Привели Разгуляева Он осмотрел разгром, учиненный обыском в его гардеробной.

— Это ваше оружие? — спросил Колосов, предъявляя ему пистолет.

— Нет.

— Оно найдено в ваших вещах.

— Это не мое оружие.

— Как оно у вас оказалось?

— Не знаю. Я уже сказал — не имею привычки стрелять.

Разгуляев держался холодно и достойно. И на начальника отдела убийств смотрел свысока. Колосов тоже решил достойно ответить этому «укротителю».

— Ну, вы успокоили наконец своих львов? — спросил он. — Я безмерно рад. Вам придется проехать с нами в отдел для выяснения.

Когда они садились в машину (Колосов забрал укротителя к себе в авто), скребли на душе кошки: никогда еще за такой короткий срок — всего-то пять дней — не происходило в рамках одного дела столько событий, каждое из которых словно имело цель разрушить всю ту нехитрую цепочку догадок и версий, которую они пытались плести, стараясь, чтобы ВСЕ ЭТО хоть немножко, но смахивало на дедуктивную логику, а не на голый абсурд Однако на этом сюрпризы не закончились. Результатов многочисленных экспертиз (они проводились в Стрельненском ЭКО чуть ли не в пожарном порядке) ждали так же нетерпеливо, как задержанной на месяц зарплаты. Однако дело было кропотливое и долгое. И час медленно тек за часом.

Разгуляев ждал в коридоре на этаже розыска — его вообще-то там пока никто не задерживал. Но если бы он захотел слинять, этому помешали бы в самой категорической форме Беседовать с ним без улик после его «не мое оружие» было, как считали все в Стрельне, пустой тратой времени.

— Никита Михалыч, тут снова к вам из цирка!

Срочно просят, вы им нужны, спуститесь! — позвонил снизу дежурный Колосов спустился. Администратор Воробьев, с которым они расстались всего несколько часов назад, — красный, возбужденный, — и еще какой-то парень лет тридцати — плохо выбритый, темноволосый, тощий и голенастый — Ради бога, Никита Михайлович, нам нужно с вами поговорить. Немедленно! Это крайне важно! — Воробьев цепко ухватил Колосова за руку. — Это вот артист нашей труппы Роман Дыховичный, он хочет сообщить вам… Но сначала, ради бога, ответьте, что, неужели Валентина арестовали?

— Да с чего вы взяли? Просто он приглашен на допрос.

— Никита Михайлович, ради бога… Вы же нашли у него в гардеробной оружие «Ну ничего нельзя утаить в этом цирке», — сокрушенно подумал Никита, а вслух сказал:

— Нашли. Потому и разбираемся.

— Милый вы мой, — Воробьев прямо задыхался, как астматик. — Это ведь маленький такой пистолетик с серебряной насечкой и шахматной вставкой перламутровой на рукоятке, так? Это стартовый пистолет, его в цирке используют иногда при работе с хищниками. Обычный пугач, понимаете?

— Это не совсем пугач. Он переделан под боевой.

Из него можно, ну, положим, не льва застрелить, но уж человека-то точно.

— Вот! Правильно — переделан для стрельбы! — торжествующе воскликнул Воробьев. — А я что вам говорю! Роман, ну что же ты как воды в рот набрал — рассказывай!

Дыховичный кашлянул. Колосов уже слыхал, что тип этот — коверный клоун. Но видок у него был — краше в гроб кладут. «Ему бы на курорт надо, доходяге, а он публику смешить лезет, — подумал Никита. — Кто же над таким хануриком смеяться-то станет?»

Он также вспомнил, что этот самый парень вроде «делал предложение» Петровой и «переживал» из-за нее и Разгуляева. Черт возьми…

— Пистолет этот, — хрипло начал Дыховичный, — действительно переделан для стрельбы. Я сам это делал, точнее, не я, что вы, я не умею таких штук… Просто меня попросили передать его через моих знакомых их знакомому — переделать под боевой. А так он всегда тут у нас испокон веков был.

— То есть как это был? — нахмурился Никита.

— Как реквизит! Вы можете проверить, он у нас и по описи числится! — воскликнул Воробьев.

— Мы на гастролях стояли в Нижнем, ну, там у меня знакомые. У них тоже вроде знакомый, в оборонке раньше вкалывал на оружейном заводе. — Дыховичный рассказывал, словно жилы тянул. — Я через них передал ему пистолет и деньги тоже — двести баксов он взял за работу. Меня попросил, ну я и…

— Кто вас, Роман, просил? — терпеливо спросил Колосов.

— Да Аркан! Севастьянов Аркадий, — выпалил коверный. — Аркан же сидел — все это в труппе знали. Ну, пришел когда к нам устраиваться, мужикам нашим, естественно, поставил за знакомство — прописаться ж надо по месту. Ну и разговоры — то се, про то, что сидел, сказал — мне, Генке вон, Баграту. Гордился даже этим вроде. У меня, мол, теперь такие связи, среди таких людей — и цирку, только захоти я, с этого тоже кой-чего вашему обломится. Никто косо не глянет теперь, никто не наедет. Ну а потом, уже позже, Севастьянов в хозчасти этот пистолет заприметил. Ну, приглянулся он ему. Удобный, маленький. Пристал ко мне: «У тебя, Ромка, знакомые, сделай мне „пушку“, я в долгу не останусь». Ну, я через знакомых и отдал — сделали ему. Севастьянов потом пистолет всегда с собой носил, он же легкий, незаметный, почти дамский. И в «бардачке» в тачке возил.

— А мы этот пистолет обнаружили в личных вещах Разгуляева, — заметил Колосов. Он пока не хотел пугать этого клоуна-доходягу намеками на то, что его рыцарски-простодушное признание, что он посредничал в переделке огнестрельного оружия, тянет на статейку УК.

— Но это же Севастьянова вещь! Вы же слышали.

При чем здесь Валя? — Воробьев почти умолял.

Колосов глянул на старика: ты-то что так за этого укротителя заступаешься? И вдруг его осенило: новая программа на грани срыва! Аттракцион Разгуляева и… Задержи они сегодня дрессировщика — представления снова отменят, и цирк понесет колоссальные убытки, а значит…

— Ладно. Все я понял, не волнуйтесь так, Пал Палыч, разберемся, — утешил он администратора. — Но придется дождаться результатов экспертизы.

Пока ждали, Колосов туманно размышлял об одной вещи, которая после того, как сегодня он переговорил с судмедэкспертом, не давала ему покоя: эта лопата, которой убили Петрову (патологоанатом позвонил к вечеру из морга и подтвердил свой первоначальный вывод). Как ни перелопачивали они территорию цирка, эту лопату так и не нашли. Зато изъяли из хозблока великое множество инвентаря, хотя даже при первоначальном визуальном осмотре ни на одной из лопат не было обнаружено следов крови и мозгового вещества.

Но эта глубокая рубленая рана на затылке девушки… Колосов вспомнил кладбище. Туда ведь тоже кто-то каждый раз приносил с собой лопату — разрубать трупы, курочить гробы. А затем уносил ее назад.

И происходило все это в каких-то трех километрах от Стрельненской ярмарки и от цирка-шапито.

Около семи позвонили из ЭКО, и криминалист загадочным голосом сообщил, что с результатами исследований можно ознакомиться. Колосов начал с самого главного — с баллистики и экспертизы горюче-смазочных веществ. Осмотр стартового пистолета установил, что это пригодное для стрельбы, являющееся именно огнестрельным оружие, приспособленное для патронов от пистолета «ТТ». Судя по остаткам частиц пороха и смазки, эксперт делал выводы, что из пистолета недавно производились выстрелы. И что по ряду признаков сравнительного осмотра оружия, гильз и пуль именно из этого пистолета был убит гражданин Севастьянов.

Никита потер виски. Так, «пушка» есть. Переделанный для стрельбы пугач Вот откуда те сомнения у баллиста при осмотре пуль, извлеченных из черепа Аркана, вот они вам эти несоответствия признакам, встречавшимся у пистолета «ТТ». Надо же, пугач, а мы-то напридумали себе… Но как же теперь быть с неуловимым Клиникой? С Лильняковым и тем загадочным коммерсантом Фроловым, заказанным кем-то в подъезде своего дома? Эти чертовы бильярдные шары на зеленом сукне… Хотелось сунуть голову под ледяной душ и избавиться от наваждения.

— А вот, пожалуйста, результаты дактилоскопической экспертизы оружия. — Эксперт подал Колосову второе заключение. — Обратите внимание на одну интересную деталь.

Никита прочел, что на рукоятке пистолета был обнаружен фрагмент смазанного отпечатка большого пальца руки. Эксперт констатировал, что отпечаток этот некачественный и непригодный для исследования и выводов.

— В заключении я этого указывать не стал, потому что, если до суда дойдет, доказать мне это будет проблематично, — сказал он Колосову. — Но для оперативных целей я все же сравнил этот фрагмент со всеми, представленными на исследование в качестве образцов отпечатками артистов труппы. Вероятнее всего, по ряду признаков отпечаток принадлежит гражданину Геворкяну. Но, повторяю, все это только для оперативных целей, в качестве «дока» это в суде не пройдет. Категорически ни подтвердить, ни опровергнуть я этого не могу. А знаете почему? — спросил он. — Потому что пистолет тщательно мыли с мылом — я обнаружил его следы на рукоятке и на дуле.

Кто-то намеренно пытался уничтожить отпечатки, и произошло это, думаю, до того, как пистолет попал к гражданину Геворкяну.

Глава 17

«СЛАДЧАЙШИЙ ПУТЬ В ДАМАСК»

О новом убийстве в шапито Катя узнала к концу рабочего дня. «Комбинезон» по имени Ира Петрова был к тому времени давно уже направлен на судебно-медицинскую экспертизу в Стрельненский морг.

А Катя все вспоминала, как всего сутки назад они там, на лесенке бытовки, чистили картошку. Руки Петровой были ловкие, умелые, привычные к работе и одновременно такие хрупкие, еще совсем детские.

Когда Катя попыталась поделиться с Вадимом тем, что ее так гнетет, слушать ее он не стал. Дома в последние дни (с той самой репетиции в цирке) вообще витала какая-то причудливая атмосфера. Катя чувствовала, что над ее бедной головой собираются какие-то тучи. Кравченко то неотлучно дежурил при «теле» своего работодателя Чугунова, то все свои выходные проводил в компании Сережки Мещерского.

Тот прямо прописался у них в квартире! Возвращаясь с работы. Катя неизменно заставала на диване перед телевизором эту неразлучную парочку и пустые пивные бутылки на полу. Мещерский гостил у них и на этот раз.

Но лишь только Катя начала взволнованно рассказывать о «новом убийстве», Кравченко поднялся с места и демонстративно удалился в лоджию курить, плотно прикрыв за собой дверь. А Мещерский… Таким сердитым и взъерошенным она милягу Мещерского давненько не видела.

— Катя, скажи, пожалуйста, будет ли всему этому конец или не будет? — спросил он вдруг.

Катя аж словами подавилась: то есть?

— Целую неделю — ты не замечаешь, нет? — целую неделю ты только и делаешь, что твердишь про цирк! Про этого чертова слона на ярмарке, про каких-то бредовых львов и леопардов, про клоуна-жонглера, про этого синеглазого выскочку с хлыстом! Будет ли конец этому, я спрашиваю? — Мещерский вскочил и отошел к окну, отодвинул штору, зорко наблюдая за приятелем в лоджии — Сереженька, я не понимаю, какая муха тебя вдруг укусила? — искренне удивилась Катя. — Происходят убийства! Их расследуют, я собираю материал — я же криминальный обозреватель. Это моя работа.

— С некоторых пор ты слишком увлекаешься своей работой, — заявил Мещерский каким-то особым голосом. — Катя, я твой верный друг, но я и Вадьке друг тоже. Ближе его у меня никого нет. Он мне как брат, больше, чем брат. И я не позволю.., не позволю так с ним обращаться!

— Да как? Что ты на меня кричишь? — Катя рассердилась. — При чем тут вообще Вадька?

— Как при чем? Как это при чем? Он что — слепой? Или дурак полный, бесчувственное бревно? На нем лица нет — поди, поди, полюбуйся. Весь испереживался, а ты…

Катя откинулась на спинку кресла: ой-ой, вот оно в чем дело… Драгоценный В. А, в роли… Что они на пару придумали?

— Осунулся весь Вадька, аппетит потерял! — прокурорским тоном продолжал Мещерский.

— Да он только за завтраком сегодня три яйца слопал и стакан сметаны!

— Это для мускулатуры, это топливо, а не еда. — Мещерский подбоченился. — А ты, радость моя…

Вот ты. Катюша, где ты вчера была допоздна, а?

— Я? Я же сказала, сначала эта жуть на кладбище, а потом мы с телеоператором в цирк поехали…

— Зачем вы поехали в цирк?

— Я хотела представление посмотреть! Я боялась одна оставаться в квартире, я так испугалась там на кладбище. я просто боялась быть одна — Вадька же дежурил!

— А почему ты не позвонила ему, не сказала, в каком ты состоянии? Что, в милиции все телефоны вдруг разом вырубились? Почему мне не позвонила — другу Вадима?

На это у Кати слов не нашлось: надо же, сцена ревности, которую закатывает вам не муж даже, а друг семьи. Ну, погоди, дружок…

— Сереженька, а тебе не кажется, что все это форменный детский сад? — спросила она насмешливо.

— Мне не кажется! Если ты думаешь, что я ничего не вижу, ты ошибаешься. А этому.., этому синеглазому проходимцу я морду набью и…

— Господи, да при чем тут Разгуляев? Я даже с ним еще и слова-то не сказала!

Тут дверь лоджии открылась, вернулся Кравченко.

Как ни в чем не бывало.

— Вы оба белены объелись? — прямо спросила их Катя.

Мещерский плюхнулся в кресло. Он был весь розовый от волнения и возмущения. И напоминал маленькую усатую матрешку из тех «матрешек-мужичков», что продают иностранцам на Арбате. Кравченко хладнокровно налил себе пива. Казалось, он не знал, что сказать, или просто не желал разговаривать.

Катя прикинула в уме, да, действительно, за эти дни они и точно не перекинулись с драгоценным В. А, и десятком слов. То он рано уходил на работу. Катя еще спала, то она (ну, так просто получалось, господи!) поздно возвращалась.

— Вы что, совсем ненормальные оба? — повысила она голос.

Сопение из кресла — Мещерский. И стук стакана — Кравченко.

— Серега, ты мне жаловался, у тебя двигатель вроде стучит, айда в гараж, глянем. Может, Двойкину позвоним, он из отпуска вернулся, проконсультирует.

Они демонстративно сплоченно двинулись в прихожую.

— Я все равно буду ездить в Стрельню, — заявила Катя их спинам. — Пока убийства не раскроют, я не брошу этого дела.

Кравченко искал ключи в ящике под зеркалом.

— Вадим, я, кажется, к тебе обращаюсь!

Он выпрямился.

— Я тебе разве что-то говорю?

— Ты слышишь? Я не могу бросить это дело.

— А я что-то разве имею против?

Кате хотелось запустить ему в лоб чем-нибудь… ну, хоть пудреницей!

— Ты из гаража скоро вернешься? — спросила она.

— Угу. Скоро. — Он повернулся к ней спиной.

Домой он не приехал. В одиннадцать вечера позвонил Мещерский и печальным заплетающимся языком сообщил, что Кравченко заночует у него. Катя бросила трубку на кресло: ах так… Они знали друг друга с начала времен. Они всегда были с ней рядом.

Она привыкла к ним, как привыкают к детям, к родителям, к любимым игрушкам! Она не представляла свою жизнь без них, без Вадьки… Они столько сделали для нее, так помогали, они были… Он, он был частью ее самой. Неотделимой частью, расстаться с которой значило перестать жить. Но быть такими космическими дураками! Так ее катастрофически не понимать… И вообще.., что Сережка городит? При чем тут Разгуляев? Она ведь и правда с ним еще ни разу словом не обмолвилась!

Катя села в кресло, прижала ладони к щекам — они горели. Она была сейчас там Снова переживала мгновение, когда увидела его — как он стоял в клетке, прислонившись спиной к прутьям, курил сигарету за сигаретой… Как он был спокоен. И какими же они — Вадька и Серега — были детьми перед ним!

Мальчишки . Катя горько вздохнула. Она чувствовала, что, сама того не желая, словно нанизывается на какой-то золотой крючок, острый, ранящий.

В ту ночь, ворочаясь в постели, одна в темной квартире, она твердо решила, что завтра же (назло им!) поедет в цирк, дождется конца представления и обязательно поговорит с Разгуляевым о.., естественно, о том подслушанном ею намеке на конфликт с Севастьяновым и об убийстве Ирины Петровой.

Но все произошло, конечно, совсем не так, как она предполагала.

* * *

В цирк она приехала намеренно поздно, ко второму отделению. На арене снова был он, и снова в клетке у пяти леопардов, пантеры и человека все шло как по маслу. Катя во все глаза следила за Разгуляевым.

(Кох, как всегда во время номера, был наготове и во всеоружии у клетки.) То, что тело Петровой опергруппе пришлось осматривать и извлекать из слоновника, было, конечно, дикой фантасмагорией. Катя вспомнила, как администратор категорически предостерегал ее от попыток проникнуть туда без провожатых: слониха Линда, видно, отличалась крутым характером. Но если все же труп после убийства был кем-то спрятан именно в слоновнике, то это значило, что этот кто-то не очень-то и боялся неуравновешенного толстокожего. Катя присмотрелась к Коху. Этот белобрысый качок сидел тогда на слоне, словно индийский магараджа. Ему, наверное, ничего не стоило и войти к Линде в стойло. А потом, там, на ярмарке, с ним был и этот мальчишка, Игорь. Он вообще на «подсадке» со слоном работает, правда, он зеленый еще…

Тут Катя вспомнила, как Петрова кормила ее и этого Гошку жареной картошкой…

Она посмотрела на арену: Разгуляев, окончив трюк, шел на аплодисменты. Ап! Эти его дурацкие прикольные клыки человека-вампира… Он вскинул руки — поприветствуем публику, кошечки! И с тумб ему громким рычанием откликнулся весь его зверинец. Леопард тоже скалил клыки, но на этот раз не злобно, а словно что-то сладостно предвкушая.

"Ну что ему такому — слон? — вдруг отчетливо и ясно подумала Катя. — Он со львами управлялся, с этими вот, пятнистыми… Так что, если бы ему нужно было среди ночи зайти в слоновник, он бы зашел.

Легко".

После представления она отправилась к администратору. Воробьев радушно пытался угостить «представителя прессы» чайком с коньячком. Катя отказалась — в другой раз. Воробьев поинтересовался, как идет работа над очерком, не нужна ли помощь? Выглядел он, несмотря на притворное оживление, подавленным. Наконец, не выдержав, пожаловался на «трагическую безвременную кончину нашей всеми любимой сотрудницы». «Только, ради бога, Екатериночка, не пишите в своей статье об этом нашем несчастье и позоре. Никто еще толком ничего не понимает. Наши все в шоке. А милиция… Да что милиция? Они на любого бочку катить готовы!»

Воробьев не стал распространяться перед «корреспонденткой», каких трудов стоило ему вчера (как он считал) вызволить из милиции Разгуляева. Слава богу, после допроса его отпустили. Вопрос о том, как же в вещах дрессировщика оказался пистолет Севастьянова, из которого того и застрелили, пока остался открытым.

По просьбе Кати «познакомить ее с артистом одного из самых ярких и зрелищных номеров вашей программы» Воробьев тут же весьма охотно познакомил ее с.., воздушными гимнастами — братом и сестрой Волгиными. А совсем не с Разгуляевым, как Катя втайне рассчитывала, высказывая свою дипломатичную просьбу.

В гардеробной Волгиных за разговорами «про цирк» она и скоротала незаметно два часа. Прощаться они начали уже в половине двенадцатого «Час поздний, давайте я вас на своей машине до метро доброшу», — рыцарственно предложил ей Волгин. Катя отказалась, лучезарно соврав гимнасту, что «у нее машина, которую она оставила на стоянке». Попрощавшись, она направилась к воротам, но, едва лишь вошла в тень шапито, снова повернула в сторону кочевого городка.

Честно говоря, она ума не могла приложить, как будет добираться до Москвы, если задержится тут еще хотя бы на лишние четверть часа, однако… Ей так не хотелось покидать цирк!

Окна многоэтажек там, в Стрельне, за ярмаркой, ярко светились. Но звезды на высоком черном небе были все равно лучше электричества. Ночь опускалась и на город, и на «кочевье». Катя остановилась, прислушалась. Тихонько присела на какой-то ящик.

Цирк, ночь… И она в цирке! К чему себя обманывать — она мечтала о таком мгновении с самого детства. Это все равно что во время настоящего большого представления тайком заглянуть за кулисы. Можно подсмотреть кусочек чужой жизни, так не похожей на твою собственную жизнь. Той жизни, куда так неохотно пускают посторонних.

Ночные звуки цирка… Хлопнула дверь вагончика, шаги. «Централку» [3] пока не ведено размонтировать, у него еще одна репетиция вроде будет", — громкие грубые голоса рабочих. Женский заливистый смех из ближайшего вагончика. Ему вторит мужской, довольный: «А вот еще один анекдот, Света…» И вот их окно погасло. Тихое ржание лошадей на конюшне.

Постукивание маленьких копыт — девочка в шортах провела в поводу крошечного, почти игрушечного пони. Сварливое бормотание — это из клеток с обезьянами, банан, наверное, не поделили и… Снова то грозное, раскатистое, полное тоски и злобы: «Ауу-мм!» Катя вздрогнула: Раджа дает жизни. Лев, о котором так неохотно и так нежно говорила Ирка Петрова…

Катя оглянулась: она сидела под пожарным щитом, на него сейчас падал лунный свет. Огнетушитель, это смешное пожарное красное ведро, багор…

Лопаты на щите не было. А ведь должна быть. Тут, конечно, вчера все осматривали, Колосов, наверное, лично осматривал, однако… Катя вздрогнула, зорко и подозрительно вглядываясь в темную тень шапито.

Что ее так тревожит? Неужели то, что Петрову убили именно лопатой, то есть тем самым подручным инвентарем, которым на протяжении последнего месяца какое-то чудовище уродует трупы на Нижне-Мячниковском кладбище?

— Конечно, он у тебя не ест, срыгивает! Молоко-то греть нужно, садовая твоя голова. Где! На плитке.

Что, рук, что ли, нету? Они ж как малые дети. Лучше будет, если он тебе на представлении весь манеж уделает?..

Голос в темноте, шаги… Катя вздохнула, поднялась и, стараясь ступать как можно увереннее, направилась к фургону с надписью «Осторожно, хищники!». Но Разгуляева там не оказалось, а дверь была заперта. В зарешеченное слепое оконце заглядывала лишь одинокая луна, бесившая своей невозмутимостью запертых в своих тесных клетках львов.

«Ну вот, — подумала Катя горько, — досиделась, дождалась. Он уехал». И тут она увидела мерцающий свет. На пустыре за конюшней, у тех самых ворот, где она познакомилась с Петровой, горел костерок. И возле него сидели двое. Это были Кох и Гошка Дыховичный.

Катя хотела было подойти, поговорить с мальчишками, спросить их про Разгуляева, но… Тот кусочек чужой жизни, куда не пускают чужих… Нет, лучше немного подождать. Она притаилась за вагончиком. Подглядывание в цирке превращалось в некую интригующую игру. А уж подслушивание… Мамочка моя!

Кох неестественно прямо и чинно сидел на пустом перевернутом ящике. В руке его была початая бутылка водки. Он щедро налил Гошке в подставленный тем стакашек из-под кока-колы. Мальчишка был совершенно пьян. Лицо его даже при свете пламени выглядело неестественно бледным, мокрая от пота челка сосульками свешивалась на глаза.

— Ну? — спросил он жадно. — А дальше?

— Они называли это «сладчайший путь в Дамаск».

Представь — пустыня Сахара, песок раскаленный.

Горы песка, жгучие барханы. — Кох смотрел в огонь. — А на тебе — латы, шлем, щит с гербом, меч. И нечем дышать в этом шлеме, и нельзя поднять забрало — песок летит в глаза, ничего не видно… Сердце стучит как бешеное, словно вот-вот разорвется. И конь под тобой пал. Издох! Твой самый любимый, вороной…

И нет сил идти пешком по песку… Будь проклят этот крестовый поход, эта обетованная земля! — Кох глотнул прямо из бутылки. — И ты уже наполовину труп, потому что в этом аду невозможно дышать… Ты на грани… А потом вдруг… Словно небо после бури — свет. Ты его видишь — радуга, минареты и башни, пальмы и фонтаны, алмазы… Город в сиянии радуги… И боль сладкая вот здесь, потому что все, о чем мечтал, — сбылось. И больше уже не нужно мечтать.

В Иерусалим они шли освобождать Гроб Господень.

В этот Дамаск сладчайший они шли совсем, совсем за другим…

«Doch mrnmer vergeht die Liebe…» [4].

— Гена… Генка, знаешь, ты только не ори и не ругайся, ладно? Я давно хотел тебя спросить. Мужики тут наши трепались, я слыхал… А правда, что ты до сих пор… Ну, с бабами до сих пор еще не… В общем, говорили про тебя, что ты вроде девственник до сих пор, правда это?

Катя в своем укрытии насторожилась. Ах ты, пьяный щенок, Гошка! Такие вопросы, да с такой икотой, с такой детской смачной бранью… Да если Кох сейчас тебе врежет, от тебя же, дурака бесхвостого, мокрого места не останется! И что это, радость моя, ты стоишь и слушаешь эти пошлости? Это же неприлично. Но Катя не сдвинулась с места. Этот парень, этот странный погонщик слона, помощник дрессировщика, с его веснушками, немецкой фамилией, с этой его тяжеловесно-медлительной уверенной грацией движений, с этим его диковатым вдохновением, с которым он только что нес какую-то околесицу о крестоносцах, что он ответит на оскорбление? Или он поймет, что в возрасте Гошки такие вопросы традиционны и задаются из чисто детского простодушного любопытства.

— Кто это говорил? — спросил Кох.

— Ну, братан мой, потом фельдшер, еще кто-то — Багратик, кажется, не помню.

— А если и так — кому какое дело?

— Ну, ты даешь. — Гошка совершенно по-взрослому хмыкнул. — Валька вон говорит, если мужику этим регулярно не заниматься, с катушек можно долой слететь.

— Блока читал? Поэта?

— Проходили в школе. Так, лирика, ничего, душевно. — Мальчишка икнул. — А что?

— У него была любимая девушка, Гоша. Потом стала его женой. Он ее боготворил — Кох нагнулся и поставил бутылку чуть ли не на угол. — Прекрасная Дама. Стихи ей посвящал. И с ней, с женой, он не жил.

Принципиально.

— Все равно я, Генка, не пойму, что он значит, этот твой «сладчайший путь в Дамаск». А как ты рассказываешь про рыцарей, мне нравится.

— Ничего, поймешь. — Кох уперся локтями в колени. Был он в своих тесных джинсах и камуфляжной майке. — Ты юный еще парень, Гоша. Но у тебя все впереди.

Гошка сам потянулся к бутылке.

— Хватит тебе, — сказал Кох. — Достаточно.

— Ничего не хватит, дядя Гена.

Из темноты выплыла фигура — высокая, голенастая. Человек в спортивных штанах и, несмотря на теплый вечер, в болоньевой куртке.

— Пируете?

Катя узнала коверного Рому — Дыховичного-старшего.

— Все бродишь? — ответил Кох. — Давно спросить тебя, Рома, хочу, и где ты у нас шляешься все по ночам? Вон куртку всю в глине измазал…

— Отстань. Лучше налей, будь человеком. — Роман выдрал из цепких Гошкиных рук пластмассовый стаканчик. — Ну?

— На, не лопни только. — Кох с усмешкой наблюдал, как жадно и вместе с тем медленно сосет водку коверный. — Ну, и куда же это мы путешествуем?

— На рыбалку, — нехотя ответил Дыховичный-старший. — Будешь паинькой, Генрих, угощу и тебя таранькой. О чем толкуете?

— О девственности. — Кох смотрел в костер. — О бабах, пардон, о женщинах. О ней тоже, кстати, говорили.

— Ты только ее не трогай, понял? Я тебя предупредил, — голос коверного неожиданно зазвенел.

— Отчего же? Надо, Рома, поговорить вроде. Прояснить ситуацию, не находишь?

— Пошел ты! — Роман закашлялся. — Пошел ты к чертовой матери.

Гошка встал и, пошатываясь, направился к брату, присел рядом с ним.

— Ладно, Роман, чего ты…

— Ты еще сопляк!

— Не нужно. Рома…

— Слушай, а положа руку на сердце — наши тут невесть что болтают, а у тебя с нею что-нибудь было? — спросил Кох.

Пауза Треск дров в костре. Потом Роман кивнул.

Потом махнул рукой.

— Так, со злости она просто. Ну, когда Валька ее бросил, она и… Я на коленях просил, ну и… Пожалела один раз. Со злости на него. Потом.., ничего.

Прочь меня гнала, смеялась. Потом он снова ее… А я ему говорил: не нужна она тебе, не нужна тебе Ирка!

Зачем голову девчонке морочишь? Отдай… Ах, да что теперь говорить. — Он снова махнул рукой.

— Ну и дурак ты в таком случае, Ромка. — Кох произнес это задумчиво. — Раз Разгуляев так с тобой поступил… Чего ж ты у ментов с этим его пистолетом-то вылез?

— Пал Палыч Христом Богом умолял.

— Палыч! Ее не где-нибудь, не на Луне, а тут, у нас под носом, прикончили. И всем, даже ментам тупоголовым, ясно-понятно: из наших это, из цирковых. А тут как раз этот пистолет подвернулся. И Валька с ним влип Он же у них в капкане был. А ты тут сунулся как дурак со своими уточнениями.

— Ладно, Гена, все мы знаем, как ты к Разгуляю относишься. — Коверный произнес это хоть и с запинкой, но твердо. — Ненавидишь ты его, завидуешь ему Это ваши с ним дела, я не вмешиваюсь. А то, что я Ирку хотел, а он ее не отдал, это наши с ним дела.

И они только нас и касаются, понял, нет? И потом, чего ты так вдруг за Ирку обеспокоился? Все же знают, тебе на баб плевать с высокой колокольни.

— Т-тебе на них п-плевать? — Гошка спросил это у Коха с великим изумлением. — Совсем? Так что же ты мне сейчас тогда.., ну, про этот путь, про…

Дыховичный потрепал брата по затылку.

— А ты слушай его больше, салага. — Поднялся и шагнул в темноту. Скрипнули ворота. Он покинул территорию цирка. Катя напрягла зрение-этот коверный горе-клоун, куда он уходит ночью.

Кох вылил остатки водки в стакан, протянул Гошке, бутылка полетела в темноту.

— Когда мне было столько же лет, сколько тембе, — сказал он, — тоже вот так же я все по ночам мечтал: придет мой час, встречу я ее, такую красивую, волшебную, единственную, обрежусь об нее, как об острую бритву, и… Ну, в общем, крови бы своей на ее алтарь не пожалел, чужой бы не побоялся.

Верный рыцарь Генрих… — Кох тихонько постукивал кулаком по колену. — А потом.., потом, Гоша, до меня дошло, что все это сладкое вранье, мираж. Об этом в книжках красиво пишут, в кино показывают.

А в жизни, Гоша, все проще пареной репы. Естественнее все, ближе к природе. — Он ухмыльнулся. — Помнишь, когда мы в прайд львицу ввести хотели, что с нашим номером стало в первую же течку? Разгуляй закаялся с тех пор львиц брать. Так и с бабами.

Они, смотря под каким углом на них взглянешь, — иногда стервы, иногда волшебницы, иногда милашки, а по сути своей всегда животные. И всегда хотят верх взять, каблуком тебе на шею наступить. А когда у них это не выходит, начинают вести себя с тобой, как последние твари. А ты… Что, вскрыть вены на ее пороге от неразделенной любви — красивый жест, а?

— Да. — Гошка произнес это коротенькое слово быстро, невнятно.

Катя наблюдала за ним: пьяный мальчишка… Руки бы этому «верному рыцарю Генриху» оборвать, что спаивает несовершеннолетнего.

— И дурак будешь полный. — Кох вздохнул. — Ты в ящик сыграешь, парень, а она разведется и снова замуж выскочит за Валю Разгуляева.

Это было сказано так просто, словно весь их разговора местами такой туманный, а местами по-мужски грубый, все это время вращался вокруг одного-единственного имени, которое, как и имя мертвой Петровой, они так не хотели произносить вслух.

— Она его не любит, — глухо процедил Гошка. — Я слышал. Она его послала.

— Она любит его, дурачок. И он это знает. И ее муж тоже.

И тут… Мальчишка, как поняла Катя, был уже вдребезги пьян и, наверное, толком не соображал, что делает. Он вдруг нагнулся, сунул левую руку в костер и выхватил пригоршню углей Кох вскочил, тряхнул его за плечи: «Офонарел, что ли?» Катя…

Катя выбежала из-за вагончика. Оттолкнула Коха.

Мальчишка и точно был в шоке: левая рука его была крепко сжата в кулак, угли жгли ладонь.

— Брось, брось сейчас же… — Катя с силой пыталась разжать ему пальцы. — Игорь, брось! Руку покалечишь… Брось! Покалечишь руку, выступать не сможешь, из цирка уйдешь.

Он разжал пальцы. Багровый страшный ожог, сажа. Но он, видимо, все еще не чувствовал боли, точнее, еще не успел осознать, как ему больно.

— Ты кто? — прошептал он.

— Корреспондентка. — Катя пыталась усадить его — еще секунда, и он орать начнет благим матом. — Помнишь, нас с тобой Ира ужином кормила?

— Ирка? — Он смотрел на Катю, как на ночное привидение, и вдруг она почувствовала, как он тяжело оседает на ее руку. — Ее убили.., убили… — Это был уже мучительный стон боли, а потом рекой хлынули слезы. Он плакал, потому что нестерпимо болела сожженная рука, плакал навзрыд, давился слезами, кашлял, всхлипывал.

— Ну, долго будете столбом стоять? — Катя яростно глянула на ошеломленного Коха. — Аптечка есть, врач? Ему надо рану обработать. Вы бы еще больше водки в него влили, он бы у вас и головой в огонь прыгнул!

Пока Кох бегал за аптечкой. Катя сидела с Гошкой. Тот уже не рыдал, просто скулил от боли. Он прижался к Кате, его всего трясло, как в лихорадке.

— Вот… Держи аптечку… Левая рука у него…

А эту… Эту я вообще впервые вижу, не знаю, кто она.

Из темноты вдруг на нас кинулась, как кошка.

— Это корреспондентка из газеты, Гена. И тебе не мешало бы повежливее быть с девушкой.

Катя подняла голову: над ней и Гошкой, точно два дуба в чистом поле, — Кох и Разгуляев. Кох протягивал Разгуляеву аптечку. Костер почти догорел.

Только угли еще багрово мерцали в темной золе.

* * *

Разгуляев присел, осторожно осмотрел руку Гошки, достал из аптечки чистый бинт, умело забинтовал.

— От таких фортелей, Гоша, люди калеками становятся, — сказал он жестко. — Пошли в медпункт.

Парень брел медленно, Разгуляев держал его, потому что ноги Гошки еще заплетались. Разбудили циркового фельдшера, им оказался муж кассирши.

Игоря оставили в медпункте. Кох сразу куда-то исчез, точно растворился в темноте.

Катя подумала: все же надо, наверное, как-то объяснить ему, отчего она так поздно бродит по территории цирка и отчего так бесцеремонно вмешивается не в свое дело.

— Ну? — Разгуляев изучал ее. В темноте она не видела ни его лица, ни глаз, но чувствовала. — Так и будем?

— Что?

— В прошлый раз вот тоже так, я уж настроился на оживленную беседу, анекдоты припомнил цирковые, какие поприличней, а вы в каком-то углу затаились, смотрели на меня, а так и не подошли. Просто прятались, думая, что вас не видно. Вы и сейчас подслушивали? Это что, новая манера работать?

— Да, — сказала Катя (слава богу, в темноте он не увидел, как она покраснела). — Это мой личный стиль. Так всегда больше узнаешь о людях.

— Ясненько. И к какому же выводу вы пришли?

— У вас чудной помощник.

— Кох? Молокососу Гошке небось Шиллера своего разлюбезного читал при свете пламени: «Когда-то вы видели мальчика, и он был счастлив. Теперь вы видите мужчину, и он полон отчаяния. Ад проглотил меня…» Было такое?

— Без Шиллера обошлось. Но о чувствах, кажется, что-то было. Я не очень поняла.

— Только, ради бога, вы по одному Генке не судите, что у нас все тут с романтическим сдвигом. А то напишете: «Романтики манежа, бескорыстные фанатики своей нелегкой, яркой и опасной профессии».

— Меня, между прочим, зовут Екатерина, — гордо сказала на это Катя.

— А меня Валентин.

Пауза.

Боже, как ей хотелось говорить с ним, о многом спросить, но… Святая правда, когда наступает решающий момент, «он — что гиря». Язык!

— Вы на той репетиции были. Ваш водитель машину подогнал — свет включил. Очень своевременно, знаете ли. — Разгуляев усмехнулся. — Я его по всему цирку потом искал, бутылку коньяка хотел поставить. Не подскажете, как мне с ним связаться?

— Это не водитель. Это мой муж.

— Ясно. — Разгуляев засунул руки в карманы кожанки. — А что же вы сегодня одна тут и так поздно?

— А у вас тут, как я погляжу, самое интересное по ночам происходит, — ядовито заметила Катя. — Два убийства, и оба под покровом мрака. — — И вы, значит, решили сыграть в добровольного сыщика?

— Угадали.

— Случается иногда, что и в цирке люди тоже умирают.

— Что-то уж слишком часто, по-моему.

На крыльце скрипнула дверь, на пороге показались фельдшер и Игорь Дыховичный. Свет упал на лицо Разгуляева, и Катя наконец-то увидела его…

Пьяное полудетское бормотание, всхлипы, Гошка жалуется: «Рука болит». И все это спугнуло что-то, что секунду назад почудилось Кате в глазах ее ночного. собеседника.

— Михал Егорыч, давай я его доведу, — предложил Разгуляев фельдшеру.

Тот отмахнулся и поволок Гошку к дальнему вагончику. До Кати долетело: «Ремня бы тебе хорошего, паршивец, всыпать… Эх, отец был бы жив…»

— Игорь что, сирота? — спросила она.

— Вроде. Брат у него двоюродный или троюродный… А так за ними обоими Ира Петрова присматривала. Мужики, Екатерина, они без женского глаза дичают.

— Как ваши львы знаменитые, — усмехнулась Катя. — Все хотела попросить вас полюбоваться на них хоть одним глазком.

— В чем проблема?

— Как? Сейчас? Ночью? — Ей хотелось добавить:

«Что вы, я пошутила, я совсем не хочу ночью к львам!»

Но Разгуляев повел ее не к львятнику, а к шапито.

А там… Кате показалось, что среди ночи дается какой-то новый аттракцион — столько сновало вокруг манежа обслуживающего персонала.

На арене все еще стояла клетка, ее так и не убрали.

— Ну, я вас ненадолго оставлю, мне переодеться нужно, — сказал Разгуляев. — Посидите пока тут.

— Извините, а что все это значит? — Катя кивнула на манеж.

— Хочу попробовать один прогон сделать. Манеж для репетиций у нас по часам расписан, приходится ночью столбить.

— Вы же устали… — Катя тревожно заглянула ему в лицо. — Я же видела вас на представлении, это такая нагрузка. Так же нельзя себя.., дрессировать.

Вы устали.

— Я?

— Вы из-за нее переживаете, да? Из-за Иры? Мы с ней успели познакомиться, она была очень славной…

— Меня вчера в милиции пять часов продержали, — сказал Разгуляев. — Было время о многом подумать. И о том, что, как вы выразились, тут у нас люди мрут «слишком часто» что-то.

Катя осталась одна в темном амфитеатре. Служители на манеже проверяли клетку, реквизит. Под куполом вспыхнули юпитеры. Катя смотрела, как готовят этот ночной аттракцион для нее одной, единственного зрителя. И именно в этот момент, когда она так напряженно ждала дальнейшего развития событий, она подумала: «Здесь что-то происходит. В этом цирке творится что-то неладное. Я это чувствую, и они… Они давно уже почувствовали. Их это сильно тревожит».

У клетки появился Кох, чем-то крайне недовольный. Катя обратила внимание на увесистый арапник в его руке. После подслушанной беседы у костра она наблюдала за этим парнем с великим любопытством.

Его сумбурный, вдохновенный бред о каком-то «пути в Дамаск», Шиллер… Весь облик этого типа — эта его майка дурацкая, словно специально надетая, чтобы демонстрировать накачанные мышцы, его тяжелые кулаки, мощный торс, упрямый подбородок — все дышало грубой силой и чувственностью. Катя сравнила Коха с Кравченко. Затем сравнила с Кравченко и Разгуляева. Да, в игре мускулов драгоценный В. А. этой колоритной парочке не уступал, но в остальном… Катя уже не могла усидеть на месте, встала, подошла к Коху. Он сначала сделал вид, что в упор не видит ее, потом круто обернулся:

— Что еще случилось?

— Хочу узнать, часто ли у вас бывают ночные репетиции? — елейно осведомилась Катя.

— Как что-нибудь у шефа моего в башке заклинит, так сразу. — От Коха пахло спиртным. — Где он?

Мне Саныч передал, я уж бай-бай после наших приключений ложился. Так подняли: иди, подежурь, Разгуляй прогон будет делать.

— Он сказал, что пошел переодеваться. А разве обязательно надо в сценическом костюме?

— Если неприятностей себе не хочешь… — Кох сплюнул. — Одна из святых заповедей: входи в клетку только в том костюме, к которому коты привыкли.

— Коты? Они такие смирные у него на представлении. Ну, леопарды-то. Такие послушные, словно и не было той репетиции.

— Смирные. — Кох снова сплюнул. — Эх ты, корреспондентка… Они ж мясо жрут по восемь кило в день, за каждую кость друг друга полосуют. А ты — смирные… «Полосатый рейс» видела? — спросил он вдруг. Катя кивнула, а кто же не видел-то? — Дрессировщица там Назарова, давно это, правда, было… Уж там ее тигры смирней некуда. И гладит она их, и плавает с ними. Ручные, скажешь, совсем, да? А незадолго до съемок, мне наш Липский рассказывал, он у нас ходячий справочник, — во время гастролей где-то на юге этих самых тигров разместили в помещении, смежном с конюшней. Там восемь верблюдов находилось, лошади. Помещение — каменный барак.

Так вот, ночью эти смирные стену проломили в конюшню. А когда Назарова прибежала, там уже ни одного целого верблюда не осталось. Кто с башкой отгрызанной, кто из распоротого брюха кишки по опилкам волочит.

Катя почувствовала холод в груди.

— И вам не страшно с такими непредсказуемыми работать? — спросила она.

— Мне? — Кох снова хмыкнул. — У меня номера нет, я; как видишь, на подхвате тут. Злой гений, лютая тварь. — Он взвесил в руке арапник. — Вмешиваюсь только в самом крайнем случае, когда Разгуляй сам с ними сладить не может. Вот он в клетку сейчас полезет. Смириться ему, видишь ли, тяжело, что львов он — великий Валентин Разгуляев — потерял. По новой с ними хочет попробовать. А знаешь, почему все? Напиши, напиши об этом, корреспондентка. Потому что публика наша — сволочь последняя.

Катя смотрела на Коха: он пьян так же, как Гошка, что он несет? Как может Разгуляев доверять пьяному помощнику?

— Гладко проходит номер, людоеды наши не бросаются, ваш брат публика не довольна: сколько раз слышал. — Кох скривил презрительную гримасу:

— «Ах, как жаль, что сегодня звери на укротителя не кидались!» Когда сладу с ними нет, когда бес в них — рекордный сбор, аншлаг в зале! А многие сюда приходят каждый вечер просто в надежде: авось повезет, увидят, как сегодня они наконец-то горло дрессировщику перервут!

— Зачем ты так? — не выдержала Катя. — В цирк идут потому, что тут красиво, потому что это цирк, это детство наше!

— Большинство все равно приходит только потому, что хотят полюбоваться, как тут перед ними на манеже кто-нибудь сдохнет!

— У вас в вашем цирке и так умирают люди. И публика при этом не присутствует, — отрезала Катя. — И вообще, никогда не думала, что артист идет на манеж, движимый ненавистью к тем, кто пришел ему аплодировать.

При упоминании убийства Кох изменился: из гневно-презрительного стал настороженным, тихим каким-то.

— Ну, баста, хватит нам с тобой болтать. — Он демонстративно глянул на часы.

— Я вообще-то подошла спросить тебя кое о чем, а не спорить с тобой, — сказала Катя кротко.

— Ну? — он смотрел на нее с высоты своего роста.

— Я случайно слышала, о чем вы с Гошей говорили… Ты ему внушал что-то и спаивал мальчишку. Так вот, я спросить хотела… А что такое этот «сладчайший путь в Дамаск»?

Кох впился в нее взглядом, и в глазах его появилось что-то такое, что Катя вдруг испугалась: зря она призналась, что подслушивала! Там ведь шел разговор не для женских ушей. Но он не успел ей ответить.

Лязг металла, рычание — и на манеж по решетчатому тоннелю выскочил огромный лев с дремучей коричневой гривой. Царь зверей, которых мы видим только во сне, думая при этом, что это явь.

Катя тут же трусливо ретировалась к креслам первого ряда. Слышала, как вслед ей Кох процедил сквозь зубы что-то по-немецки — видимо, какое-то оскорбление или ругательство. Фраза была гортанной и неуклюжей. Так говорят только те, кто забыл свой отчий язык давным-давно, а потом тщетно пытается вспомнить утраченное по словарям и учебникам.

Тут в клетку вошел Разгуляев в своем черном сценическом костюме. В руках его не было ни вил, ни арапника, ни палки. Лев метался вдоль сетки. Человек ждал, преграждая ему путь в открытый тоннель.

Катя с душевным трепетом снова ждала того всплеска адреналина — диких прыжков, громового рычания, ударов бича, бросания тумб. Она внутренне готовилась даже к тому, что увидит кровь, почувствует чужую боль. Но ничего такого — яркого, зрелищного, захватывающего — не произошло. Лев, устав метаться, лег на опилки в центре манежа. Разгуляев сел перед ним боком на тумбу, скрестив на груди руки. И Катя услышала его усталый тревожный голос:

— Раджа, ну давай поговорим, как люди. Ты же видишь, мне тоже тяжело. Ведь так больше не может продолжаться, правда?

Глава 18

БАННЫЙ ДЕНЬ

После утренней оперативки из секретариата принесли почту. Самая толстая и умная справка снова пришла из ЭКО. Никита Колосов зачитал собравшимся в его кабинете сотрудникам отдела по раскрытию убийств данные биологической экспертизы останков Анны Сокольниковой, чья вскрытая могила первой открыла список кладбищенских Ч П.

Помимо детального описания нанесенных трупу рубленых ран, эксперт особое внимание обращал на «наличие в половых органах потерпевшей вещества вазелин». «Наличие полового контакта с умершей можно подтвердить с большей степенью вероятности, если учесть данные, полученные при осмотре и исследованиях, как то…» Колосов с каменным лицом зачитал «данные». Кто-то из сыщиков тут же закурил — перебить подступившую к горлу тошноту.

— Это не человек, Никита, — сказал после совещания Королев. — Это Кощей. Нелюдь. Такой, поверь моему опыту, даже если мы его возьмем, до суда не доживет. Свои же в камере задушат.

Они созвонились со Стрельней, там все вроде пока было спокойно, на кладбище дежурил круглосуточный пост. Колосов поинтересовался у начальника местной криминальной милиции, не обращался ли кто из цирковых в морг в связи с похоронами Петровой (после экспертизы тело должны были выдать близким родственникам). Оказалось, приезжали Воробьев, пожилая кассирша с мужем-фельдшером и…

Роман Дыховичный. Последний оплатил все услуги похоронного бюро. Похороны были назначены на Нижне-Мячниковском кладбище на завтра на одиннадцать дня.

Сотрудники отдела разошлись после оперативки каждый по своим делам. Никита остался один.

Сидел, включал и выключал настольную лампу, хотя был белый день, потом машинально начал писать что-то в своем любимом блокноте. «Лопата», «пистолет», «гарь», «муж», «блондинка», «аммонит», «Севастьянов», «слон», «Петрова», «укротитель», «бабник», «преданное сердце», «влюбленный клоун»… Все это были слова, услышанные им за эти последние шесть дней. За ними витали сумбурные образы, разрозненные впечатления, голые факты, неопределенные домыслы, слепые догадки. Между убийством заместителя администратора и убийством цирковой уборщицы не было самого главного — хотя бы намека на какое-то связующее звено. Их связывало только то, что оба эти человека были «из цирка», из того самого заведения, с которым так редко сталкиваются в милиции.

Может быть, Севастьянов помимо поездок в ночное кабаре с девицей по имени Илона крутил роман и с этой девчонкой в полосатом халатике? Колосов вспомнил окровавленное лицо погибшей, ее фотографию с паспорта, найденного в ее вагончике. Девочка красотой не отличалась. И потом, Воробьев намекал, что она была влюблена в Разгуляева. «Преданное сердце», — вспомнил он. Воробьев сказал так ей в похвалу. Итак, девочка была влюблена, а к ней «питал чувства» клоун-доходяга, приехавший забирать из морга ее мертвое тело. Черт возьми… Но если Дыховичный, как утверждает Воробьев, так ревновал Петрову к этому хлыщу, этому «укротителю», для чего он тогда дал показания про пистолет? Ведь они уже почти надели на Разгуляева наручники. А тут эти данные дактилоскопии и эти такие несвоевременные и простодушные показания Романа Дыховичного. Простодушные ли? Колосов смотрел на исписанный лист блокнота: извечная проблема — верить ли свидетелям на слово, и если верить, то в какой степени? И чьи показания брать за основу? Ас чего ты так уверен, что Дыховичный просто свидетель? — усомнился он тут же. А разве у него не было мотива убить Петрову?

Разве ревность не достаточный мотив? — Никита хмыкнул. Прежде ему казалось, что «преступления по страсти» бывают лишь в мыльных операх. Он вообще серьезно не верил ни в один мотив, кроме корыстного. Но потом с годами, с опытом понял: да, если 95 процентов преступлений совершаются из-за денег, то все же остаются еще пять процентов в запасе. И там уже первую скрипку играют такие веские причины для убийства, как месть, ревность, ненависть, отчаяние и страсть.

Зазвонил мобильный.

— Все сидишь? А у меня тут новости для тебя.

Николай Свидерко собственной персоной. Шумный, недовольный, загадочно-интригующий.

— Хорошие новости?

— — По тем адресам, что ты мне дал… Слушай, я что, все один должен? Мне что, застрелиться или разорваться?

Колосов держал нейтральную паузу. Не возникал даже.

— Между прочим тот, кто был тебе так нужен, здесь. Только улицу перейти и постучаться. Или он тебе больше не нужен?

— Клиника?! Где он?

— В бане. Сауна-люкс, массажный салон, что была закрыта на сан-день. Сегодня открыта. И он приехал. Мне позвонили, сказали — там он.

Колосов не верил ушам своим: великие пираты, как все просто… Столько было грома, шума, Яуза с жизнью по ошибке распростился, весь Северный округ на уши поставили, провели операцию, задержали триста морд, из них пятнадцать ранее судимых и членов ОПГ, а тем временем Консультантов преспокойно приезжает в эту чертову баню (ну, пятница же сегодня!), расслабляется и…

— Он один?

— С шофером и двумя девками. Шофер в машине скучает. Девки с ним в сауну пошли. Ну как, едешь?

— Еду. — Колосов чувствовал: в нем поднимается какая-то волна и она уже тащит, несет его за собой. — Будь другом, Коля, проследи, чтобы нам в этой бане никто не помешал.

Салон-люкс был местом, куда хочется возвращаться снова и снова: в просторном холле фонтан с подсветкой, нежно-прохладный кондиционер. Направо — тренажерный зал, налево — бар и кабинеты, прямо — бассейн и сауна. Посетителей — кот наплакал: один встревоженный администратор, два банщика-массажиста, более похожие на вышибал, трое сотрудников розыска, Свидерко и Колосов.

— Где? — спросил администратора Свидерко.

Тот, еще не оправившийся от волнения, связанного с появлением в этом уютном заведении людей с удостоверениями, молча ткнул в сторону бассейна.

Один из сыщиков сразу запер двери салона на кодовый замок и демонстративно сел на место охранника.

В зале были притушены все огни. Только бассейн освещался нижней подсветкой, отчего вода в нем казалась бирюзовой. Они словно очутились на съемочной площадке расхожего гангстерского боевика: приглушенная музыка, нежный женский смех, враз оборвавшийся, шоколадно-загорелые тела русалок, испуганно нырнувших в прозрачную глубину и…

Колосов увидел пистолетное дуло, направленное прямехонько себе в грудь. Самое пошлое вороненое дуло с глушителем. И понял, что тот, кто в него целится, — этот голый человек в бассейне, человек, с которым он ни разу в жизни не сталкивался лицом к лицу, а видел его лишь на фотоснимках ОРД, человек, встречи с которым всего два дня назад он так жаждал, сейчас.., сейчас спустит курок! Вот… Вот и все… Все.

Лгут, что в такие моменты перед вашими изумленными глазами проносится вся ваша жизнь. Глупо, непрофессионально лгут. Есть только тупое удивление и такая же тупая досада — как глупо, боже…

Выстрела Никита (кстати, и никто в зале) не услышал. Что это было, осечка?! Но в следующую секунду между ним и человеком в бассейне словно шаровая молния промелькнула. Никита никак не ожидал от Свидерко такой свирепой, такой неистовой реакции. Человек в бассейне получил удар ногой в лицо и… Всплеск бирюзовой воды, и сам Свидерко (Колосов видел это словно со стороны и в замедленной съемке) ласточкой летит в бассейн! Фонтан брызг, визг испуганных русалок, крики ворвавшейся подмоги: «Стоять! Милиция! На пол! Руки за голову!»

Никита наклонился и поднял пистолет, с лязгом грохнувшийся на мраморный бордюр бассейна. Не «ТТ». «Макаров». Проверил обойму. Пистолет не был заряжен, патронов не было.

А потом была нелегкая работа из болота тащить…

Вытаскивали мокрого как мышь Свидерко, затем оглушенного ударом, полуутопленного фигуранта, голеньких девиц… Это было самое приятное — шоколадные вертлявые попки, шелковистая кожа, черные, полные страха, любопытства и восторга глазки…

«Как он его двинул! Не убили, нет? Ну, круто, ништяк!» Девиц увели коллеги из РУВД Северного порта.

На долю же Колосова достался…

Клиника застонал, перекатился на бок: голое тело на холодном, скользком мраморе. Рыхлая, обрюзгшая, нежно-розовая плоть. Он поднялся, кое-как сел.

Губы его были разбиты, кровь струйкой стекала по подбородку. Но вот пелена боли спала. Он поднял голову, и Никита понял, что человек этот видит его лишь одним глазом — левым. Правый закрывало розовое сморщенное веко, бровь рассекал пополам широкий уродливый шрам.

— Встать можешь? — спросил его Колосов.

Человек прислушался к чему-то внутри себя, потом медленно кивнул.

— На, — Колосов бросил ему махровое полотенце, взятое из плетеного кресла у бассейна.

Консультантов с усилием поднялся, запахнул полотенце на бедрах. Мокрый Свидерко, с которого ручьем текла вода, забрал у Никиты пистолет, осмотрел, сплюнул в бассейн.

— И как это понимать? — спросил он тоном, не обещавшим фигуранту ничего хорошего. — На неприятность нарываешься? Или.., нас с кем-то перепутал?

Клиника добрался до кресла, сел Колосов услышал какое-то кудахтанье, всхлипы. Смех? Скорчившись на кресле, задыхаясь, Клиника давился странным смехом, махнул рукой, поднес ее к лицу, закрыл глаза. Плечи у него тряслись.

Свидерко покрутил пальцем у виска, потом глянул на свои мокрые, облепившие ноги брюки и начал расстегивать ремень. Сел в другое кресло, стянул брюки, выжал их, как тряпку, снял ботинки, вылил воду из них. Вид у него был свирепый, но Колосов чувствовал: его напарник с трудом удерживается.., от смеха. А как еще было реагировать? Черный юмор порой так выручает в ситуациях, когда кто-то вот-вот должен сыграть в ящик. И только по счастливой случайности не сыграл.

* * *

А спустя некоторое время… Что греха таить, Никита не раз представлял беседы с этим фигурантом так: полутемный кабинет, плотные шторы на окнах, настольная лампа повернута так, чтобы свет бил прямо в лицо. И Клиника сидит под этой лампой на привинченном к полу табурете, руки его скованы за спиной наручниками. И он вот-вот скажет все, признается! Мечты наши, мечты! Где это видано, чтобы мечты сбывались?

Беседа началась,; но совершенно в ином ключе, чем грезилось им со Свидерко. Из разбитых губ Клиники текла кровь, а смех его все больше и больше начинал смахивать на истерику. Из бара принесли минеральной воды, он жадно пил, зубы его стучали о край стакана. Колосов подумал: неужто Клиника действительно так взволнован, что до сих пор не может взять себя в руки? Но нет, ему было просто холодно — мокрому, в мокром полотенце. Одному из сыщиков пришлось идти в раздевалку, искать там сухое полотенце, халат.

В принципе они со Свидерко могли бы прикончить эту банную идиллию в корне: взять фигуранта для начала в отделение, а потом уж на выбор — в РУВД Северного порта или же на Никитский. Но лицо Консультантова было разбито, а одежда Свидерко напоминала выстиранное белье. Ее поместили в сушку для полотенец. Пока что…

Беседовать начал Колосов, и прелюдия беседы оказалась весьма обстоятельной. Скучным тоном он перечислил все: аферу с аммонитом, взрыв на свалке, мимоходом заботливо поинтересовался, во сколько же обошлось Консультантову лечение за границей.

Повысив голос, уверил, что «хотя из взрыва дела не вышло, пусть некоторые не думают и не надеются, что все позабыто и похоронено». Припомнил последние судимости Консультантова, сроки наказаний, места отсидок, потом интригующе закинул крючок насчет событий в кабаре «Тысяча и одна ночь».

— Слушайте, вы, я так и не пойму, к чему вы все это клоните, — сказал Консультантов, оглядывая их со Свидерко. — Я только врубился, что кто-то пришел давить мне на мозги. — Он потрогал разбитый рот. — А я терпеть этого не могу.

Колосов детально объяснять не торопился. Да, если бы не было событий последних суток, они бы с Клиникой беседовали не так и не здесь. Но это новое убийство, эта чертова лопата, наконец, этот переделанный пугач с боевыми патронами «ТТ»!

Клиника словно по закону подлости пересек их путь слишком поздно, чтобы они вот так с ходу могли взять его сейчас в «самую плотную разработку». Колосов наклонился и указал на татуировку на груди Консультантова, она давно уже привлекла его внимание. Это были крупные фиолетовые буквы — аббревиатура СНЕГ.

— Сильно нравятся единственные глаза, — перевел он. — Красиво, Макс. Ты, оказывается, у нас романтик.

Клиника беспокойно пошевелился.

— Ну так в чем проблема? Я так и не понял, вы что, пришли только в морду мне звездануть?

— Сам хорош гусь, сам и нарвался, — буркнул Свидерко. Голый, как и фигурант, в полотенце, он как-то сразу утратил весь свой наступательный пыл. , — Что же протокольчик не оформляете? Выемку? — Консультантов покосился на Колосова — «макаров» все еще был у того в кармане.

— Ты считаешь, стоит оформить? — спросил Никита.

Консультантов откинулся на кресле. Теперь он разглядывал начальника отдела убийств, казалось, с неподдельным интересом.

— За кого ты нас принял-то? — хмыкнул Свидерко. — Что обороняться-то кинулся голяком?

— За батьку Махно.

— Но-но, поговори у меня!

— А ты меня за дурака-то не держи.

— Ладно, Макс, дело это твое, что тебе померещилось и за кого ты нас принял, — великодушно сказал Колосов. — Наплевать мне на это. Скажу тебе честно, скажу, зачем мы к тебе пришли. — Он вздохнул, примериваясь. Помнится, коллеги говорили, что Клиника помешан на «честной игре», ну и лады, ну и сыграем честно. — Слухи до нас дошли. Макс, что не далее, как шесть дней назад, в Стрельне, на двадцать третьем километре, грохнул ты своего старинного знакомца или врага — это уж тебе лучше знать — некоего Аркана. Аркадия Севастьянова.

— Аркашку? Я?

— Угу, — Колосов кивнул. — И еще три дня назад я бы не поверил ни единому твоему слову, вздумай ты это отрицать. Но.., но сейчас кое-что изменилось, и я готов слушать.

Консультантов снова тяжело заворочался.

— Ни хрена себе… Аркана замочили… А кто? — спросил он, и вопрос этот — перл наивного любопытства — вызвал на лице Свидерко хищную улыбку.

— Только не надо мозги нам пудрить, что ты вот за это, — Колосов указал на выбитый глаз Клиники, — и за это, — изящный жест относился к татуировке, — не собирался с Арканом счеты сводить. Не угрожал ему.

— А за что за это? " — Клиника скосил глаза на татуировку.

— А вот за эти «единственные глаза» у Макс.

— То есть?

— Ведь не секрет, что именно Аркан стал причиной смерти некой гражданки Морозовой, а?

— Слушай, какой еще, на хрен, Морозовой? Да кто это?

И Колосов увидел… Клиника действительно не помнит ту несчастную, которую при испытательном взрыве лжеаммонита убило осколком металла. Не помнит?! Нет, вспомнил. Вспомнил, но…

— Ну, вы и даете, — хмыкнул он. — Это же надо, такую хренотень обо мне вообразить!

Колосов встал и отошел к бассейну. Ах ты какая липа… А он-то, идиот, уши развесил… А ведь Королев божился, что ни своего увечья, ни того обмана, а особенно смерти той несчастной девчонки, перед которой он якобы там, на этом «полигоне», красовался, Клиника Севастьянову не простит. А он… «Сильно нравятся единственные глаза»… Это ж надо свалять такого дурака, так проколоться!

— Ладно, Макс. — Он обернулся к Консультантову. — Бог с ней, с гражданкой Морозовой, раз у тебя память такая короткая. Значит, я так понимаю с твоих слов, что и Севастьянова, Аркана, ты категорически не убивал?

Клиника, не утруждая себя словами, смотрел в бирюзовую воду бассейна.

— Но только не говори мне, что вы с ним с тех пор, как он вышел, вообще не встречались.

— Ну, встречались, и что?

— Причина?

— Его инициатива была. Он утрясти кое-какие напряги хотел, объясниться.

— А, значит, были все-таки у него причины тебя бояться?

— А у многих, знаешь, есть причины меня бояться. Не далее как час назад и тут кто-то тоже… Ну, ну, не буду, не буду, опер, на мозоль тебе давить, на любимый. Скажем так, кто-то просто не успел испугаться, все ведь произошло так быстро. — Клиника снова потрогал разбитую губу, хмыкнул.

— Чего же ты «ствол» с собой даже в баню берешь, а патроны к нему забываешь? — ехидно осведомился Свидерко.

— Щажу дураков.

— Вот, значит, как…

— Угу, вот так. — Клиника обернулся к Колосову.

Казалось, разговор начинает его увлекать всерьез. — А насчет Аркана… Ну, положим, даже если бы он инициативы не проявлял, я бы и тогда его пальцем не тронул, дохляка.

— Такой ты великодушный? — спросил Колосов задушевно.

— Да надоело мне. — Клиника потер лицо рукой. — Мне сорок лет, ребята… Эх, годы-годы, кони мои вороные… Надоело мне все это, поняли вы?

Я хочу жить. И хочу жить так, как хочу. У меня есть все. Я очень, очень богатый человек. Я могу платить наличными. На жизнь мне хватит. А насчет остального… Да Аркан такая мразь, что об него и рук-то марать неохота приличному человеку.

— Кабаре на Фестивальной тебе принадлежит? — спросил Колосов.

— Ну, мне, а что?

— Колосов назвал еще пару адресов из списка Яузы.

Консультантов кивнул: и это мое, и то мое тоже.

— Ну, и как же Севастьянов намеревался утрясать с тобой ваши сложности? — поинтересовался Свидерко.

— Да не с пустыми руками. У него было ко мне дельное финансовое предложение.

— Выкуп, значит. Слыхал, Никита? Штраф вроде уплатил. И какое же предложение?

— А если я тебе не скажу, что, понятых сразу вызовешь? «Ствол» оформлять начнешь, наручники наденешь?

Свидерко хотел было встать, Колосов махнул ему, сядь, не заводись ты, ради бога!

— В следующий раз, дай срок, сам у меня кровью — умоешься, каратист, — не унимался Клиника. — Кстати, бани эти тоже мои, поняли? Я вот еще счет вам через суд пришлю на возмещение морального ущерба.

— Что Севастьянов тебе предлагал? — спросил Колосов.

— Цирк приобрести.

— Что?

— Ну вот, кому ни скажи, все только ахают — с катушек вы, мол, Макс Георгич, едете. Что, думаете, не знаю, что за моей спиной болтают? Все знаю. — Клиника был грустен. — Придурки они. Придурки, дальше своего носа не видят. Серость сплошная.

Из дальнейшей уклончивой беседы они узнали, что в апреле при посредничестве Севастьянова и по его инициативе Консультантов вел переговоры с коммерческим директором сети развлекательных заведений «Ространсшоу» Броммом. И результатом этих переговоров стала покупка Консультантовым контрольного пакета акций закрытого акционерного общества «Арена», более известного как передвижной цирк-шапито.

— Они тут, под Москвой, сейчас гастролируют, — буднично сообщил Консультантов. — Вложения, что я сделал, вроде окупаются. Сборы все эти два месяца неплохими были, коммерческий директор меня извещает регулярно.

— Нет, Макс, это не мы, это ты даешь, — вздохнул Свидерко. — Такими делами вертел и докатился.., цирк приехал!

— Да ладно тебе зубы скалить, в натуре! Ты вообще давно зад от стула-то в кабинете отрывал? — огрызнулся Консультантов. — Знаешь, о чем народец — не у вас тут, в столице вашей, а на периферии шушукается, языком мелет? Не знаешь? Я вот два года назад «бабки» кой-какие наскреб, в бумажную фабрику под Петрозаводском вбухал. Так два раза подряд у меня там склады поджигали. И кто поджигал? Конкуренты? Как же! Свои же, местные, голь, шантрапа.

Пивзавод в Туле хотел открыть — опять поджоги, сплошной саботаж. Я им говорю — мужики, в чем дело? Вам же работа, я вам деньги плачу — работайте.

Я буду жить хорошо и вас не обижу. А они… А, да что там говорить?! А цирк — это такая штука, — Клиника вдруг улыбнулся, — к цирку зависти у народа нет.

Одно восхищение и любопытство. Приходят, деньги платят, смотрят. Да что цирк, это только начало! Доведется, я и луна-парк, и планетарий куплю, а в Диснейленд какой-нибудь их хренов деньги вложу. Слыхали: детки — наше будущее? А будущее порой неплохие дивиденды приносит.

— Я гляжу, таким ты, Макс, коммерсантом заделался, — заметил Свидерко.

— Я просто хочу жить так, как хочу. И буду.

— Вы встречались с Севастьяновым у тебя в «Ночи»? — спросил Колосов. Пора было задавать фигуранту конкретные вопросы.

— Ну, встречались.

— Он был один?

— С бабой своей.

— Что за баба?

— Ну, артистка вроде. Циркачка. Они ж теперь вроде все у меня на хлебах — вся труппа ихняя.

— Имя, фамилия?.

— Ирина, кажется, нет, вроде Илона… Говорила, что она полька.

— А ты сам-то в цирке был? Раз уж он теперь твое капиталовложение?

— Нет. Сына вот все обещаю свозить.

— Сына? У тебя. Макс, сын есть? — Колосов не ожидал услышать такое.

— Три года пацану. Смышленый, дошлый такой.

Ну, мой наследник!

— И ты женат?

— Я не женат. — Клиника усмехнулся. — Свободен как ветер. Но к наследнику моему это отношения не имеет.

— Прежде ты эту женщину с Севастьяновым видел?

— Нет, прежде он приезжал всегда один, потом с Броммом.

— По какой причине вы в последний раз виделись, только не говори, что ты его пригласил на стакан вина.

— Он мне звонил. Они, ну, цирк, кредит должен был получить банковский под мои гарантии. Ну, обговорили то, се.

— Эти свои показания можешь как-то подтвердить?

— Приезжайте ко мне в офис, я юриста позову, смотрите бумажки-документы, раз мне не верите.

Я чистый. В полном легале. И даже налоги плачу аккуратно.

— А Севастьянов тебе что-нибудь про эту Илону говорил?

— Там и так все без слов было ясно.

— Ну, а кто все же прикончил Аркана? — спросил из своего угла Свидерко. Одежка его просохла, время было активно подключаться к «спаррингу». — Ты, смотрю, разговорчивый, Макс. Но от самого главного ответа все уклоняешься.

— Да я-то почем знаю! Когда его убили — шесть дней назад? Не получится у вас ничего со мной. Я в Питере был, можете в гостинице справиться, когда я уехал. А вы с цирковыми-то беседовали? Ну? Что они? Кстати, когда мы контракт оформляли, у Аркана — он же тоже пайщиком стал, акционером, — напряг вышел с одним типом. Тоже сейчас на моих хлебах — артист. Известный, говорят, за границей имя себе сделал. Номер у него коммерческий, в плане сборов выгодный. Он тоже пайщик, ну и вроде хотел сам у Бромма часть акций откупить, совладельцем цирка стать, хозяином. Но его деликатно в сторонку попросили отойти.

— Фамилия?

— Фамилий я их знать не знаю. На хрен мне их еще запоминать! У меня на это управляющий есть, коммерческий директор, юротдел целый. Мое дело следить, чтобы «бабки» на счет регулярно шли. — Клиника разглядывал свои наманикюренные ногти. — Он, этот фраер, от Севастьянова слыхал, — в цирке вроде звезда, дрессировщик, что ли… И уволить его нельзя, он пайщик, а потом номер у него выигрышный, на такие номера публика валом валит.

— И фамилия его Разгуляев. — Колосов смотрел на фигуранта. — Ну, а кто же «попросил» его «отойти в сторонку»? Севастьянов? Ты ему это поручил?

— Там так запущено все не было. — Клиника усмехнулся. — Ни я, ни кто-то из моих не вмешивался.

Надобности просто не возникало.

— Надобность возникла. Аркана прикончили. А он все последние месяцы в кармане с собой «ствол» носил, так же, как ты вот. Только он носил заряженный. И я, грешным делом, думал, что это ты так его, Макс, напугал, что это от тебя за ваши прежние грехи с аммонитом он обороняться решил.

— С каким еще аммонитом, начальник? — Клиника улыбнулся грустно, а потом все так же грустно добавил:

— Я вот что тебе скажу, если бы то я был, этот придурок не то чтобы вытащить, даже подумать бы о своей «пушке» не успел. Но… Я уже пояснил, как ко всему этому теперь отношусь. Ну, что.., будете оформлять протокол свой?

Колосов достал из кармана «Макаров», взвесил его на руке… Жест что надо — пистолет, описав дугу, шлепнулся в бассейн. Булькнул, канул на дно. Это было, конечно, грубейшее нарушение закона. Вот так оставлять оружие (кстати, безномерное) они просто не имели права, однако… Не один Клиника понимал толк в «честной игре». И даже если она с его стороны сейчас была не такой уж и честной, быстро проверить они этого не смогли бы. Задержи они Консультантова за хранение огнестрельного оружия (иных улик на него ведь не было), все вопросы с ним пришлось бы решать в пожарном порядке в течение трех суток ареста.

— Не советую тебе пока куда-то отлучаться из Москвы, — сказал Колосов. — И вот что… Тут у вас аптечка найдется? Пластырь тебе нужен. А то сейчас секретаршу свою испугаешь. Есть в офисе секретарша-то? Вот, чудненько. Сейчас поедем навестим ее, заодно и документики на цирк и на все остальное глянем. Только пластырь нужен. А то подумают, что мы гестапо, измордовали тебя тут всего вконец, Клиника.

Впервые за всю их беседу он назвал его кличку.

Консультантов тяжело глянул на него, заворочался в кресле. Синие буквы татуировки словно ожили. «Сильно нравятся единственные глаза», эх!

Колосов был жестоко разочарован в фигуранте. Все эти шесть дней в неуловимом Клинике ему мерещился бандит, убийца, психопат (пусть даже так!), но одновременно и верный, влюбленный романтик. Одним словом, сильная натура. А перед ними предстал в этой бане просто деляга с темным криминальным прошлым, неуравновешенной психикой и дряблым телом. Колосов лишний раз убедился — до чего же обманчивы тюремные байки! Байки, выползающие из-за высоких заборов с колючей проволокой на волю, байки, так остро нуждающиеся в ярком персонаже, настоящем герое. Пусть даже этот «настоящий» и отъявленный злодей. Но если героя нет (а чаще всего так и бывает), байки эти, на удочку которых готовы попасться даже опытные корифеи сыска, просто выдумывают его. Как говорится — от фонаря.

Глава 19

ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО КОРОТЫШКАМ

Катя была тоже разочарована. Конечно, она представляла себе все совсем не так. Эту ночь в цирке, и вообще… В какую-то минуту она даже горько казнила себя: и зачем приехала, что за авантюра? Разве вот так что-то путное узнаешь про этих людей, про убийство? Разве вот так подойдешь ближе к нему?

Прогон номера окончился около часа ночи. Разгуляев отпустил (никто на сей раз никого не загонял) льва Раджу. И сам ушел по тоннелю из клеток. Он словно позабыл, что в пустом зале его ждет «корреспондентка». Убрался и Кох. Рабочие на манеже начали разбирать «централку».

Катя медленно спустилась по ступенькам амфитеатра. Что же теперь? Ночь. До Москвы из Стрельни ни одного автобуса. Метро вот-вот закроют. Такси?

Она порылась в сумке в поисках кошелька. Двор кочевья, несмотря на поздний час, был освещен, окна многих вагончиков тоже горели. Складывалось впечатление, что здешние обитатели очень мало дорожат отдыхом. Двери ангара в глубине двора были приоткрыты. Там стоял «бычок». Двое рабочих разгружали машину, таская в ангар охапками свежее сено. Двор пересек уже знакомый Кате фельдшер, тоже нырнул в ангар. И Катя тут же позабыла и свое разочарование, и желание поскорее убраться отсюда. Ей снова стало любопытно. Цирк был таким местом, что… Ну, кому, например, привезли такую гору сена? И отчего фельдшер, только недавно осматривавший Гошку, снова куда-то спешит в своем наспех накинутом белом халате?

— Извини, разреши мне пройти.

Катя обернулась. Илона Погребижская — в джинсах и футболке, светлые волосы заплетены в тугую косу, отчего ей сейчас дашь не больше девятнадцати, сгибаясь под тяжестью, тащит куда-то два полных ведра. Катя посторонилась, спросила:

— Помочь?

— Если хочешь. Спасибо, а то все руки оттянула.

Катя удивилась: блондинка, с которой они не были знакомы и ни разу еще не разговаривали, обращается с ней дружелюбно, по-свойски. Впрочем, наверняка ей известно, кто такая Катя. Слухи распространяются быстро: о чокнутой корреспондентке, слоняющейся по шапито даже по ночам, все тут уже, наверное, знают.

— Не видела, Липский там? — спросила Илона.

— Там ваш фельдшер. — Катя взялась за ручку ведра — оно было тяжеленным, как гроб. — Что это у тебя?

— Да сироп развела малиновый. В ларьке сегодня купила несколько брикетов. Вот, подружку свою хочу побаловать. Они ж, дураки, не понимают, у Линды с нервами не все в порядке после того, что тут в слоновнике было. А они ей витамины колоть! А она от уколов только хуже в панику впадает! О, черт, чуть не споткнулась!

Погребижская попала в выбоину на асфальте, сироп расплескался. Торопливый стук каблучков…

При свете фонаря Катя увидела, что на Илоне, несмотря на ее рабочий наряд, туфли на высоком каблуке. Белые туфли. Катя прикинула: миниатюрная Илона носила примерно тридцать пятый размер. И эти самые туфельки Катя вроде где-то уже видела. Однако, несмотря на миниатюрность, силой эта циркачка обладала почти мужской — тащить два таких ведра.

Катя и одно-то волокла еле-еле.

— А мне можно с тобой туда? — спросила она, робко кивая на полуоткрытые двери, откуда разило хлевом.

— Можно. Только стой в дверях. И заодно Липского покарауль. А то он всех от слоновника в шею гонит.

И Катя увидела тот самый слоновник. Пятен крови, как она ни осматривалась, слава богу, нигде не было. Фельдшер разговаривал с рабочими, они окончили разгрузку и все втроем куда-то ушли. Слониха вроде дремала (но дремала ли?) в углу стойла, изредка пофыркивая и звеня толстенной цепью, обвивающей ее круглую, как бревно, ногу.

Илона поставила свое ведро у брусьев барьера, вернулась к Кате и забрала ее ведро, потом безбоязненно проскользнула между нижними брусьями в стойло. К ней, как змея, потянулся серый хобот.

— Девочка моя маленькая.., красавица моя, напугали девочку… Ну, пей, Линдочка, это же так вкусно.

Смотри, как вкусно, — Илона зачерпнула пригоршню сиропа и протянула слону. Гибкий хобот осторожно коснулся ее рук, ощупал плечо. Слон вздохнул тяжело, печально, гулко. И было видно, что они с Илоной действительно друзья. Хобот скользнул в ведро, потом согнулся кольцом. Слон пробовал сироп. Илона поднялась на цыпочки и доверчиво погладила, потрепала огромное ухо, серое, как одеяло.

И вот тут Катя подумала: вот и еще один человек, способный безбоязненно зайти ночью в слоновник.

Ей вспомнились полные ненависти взгляды, которыми этот вот золотоволосый ангел, так любящий вроде бы «братьев наших меньших», обменивался с Иркой Петровой, когда они поджидали у цирковых ворот Разгуляева. Петрова неровно дышала к красавцу-дрессировщику. Эта вот Илона, как обмолвился Кох, тоже вроде… «Ну, да, — осенило Катю. — Я же видела их тогда у ворот, он просто отшил ее, а она… Что это было, как не попытка объясниться?.. Итак, две женщины и один мужчина — старый ребус. И вот одна из женщин мертва. Но дело в том, что мертв и мужчина, этот Севастьянов… Господи, как же сложно!»

— Слушай, а чего вы все не спите? Полвторого уже, а у вас тут жизнь ключом бьет. — Катя осторожно подала голос. Слона, несмотря на все свое восхищение, она смертельно боялась. — Я сейчас на репетиции Разгуляева сидела, а до этого с вашими гимнастами разговаривала — думала, поздно, пора сматываться, а у вас тут никто, кажется, до сих пор и спать-то не лег.

— Выспятся, успеют. Завтра все равно все утренние репетиции отменены. И дневное представление тоже.

— Почему?

— Похороны же завтра. Наши на кладбище пойдут.

Илона сказала это как бы между прочим, погладила Линду и снова просочилась сквозь барьер. По ее сухому тону Катя сделала вывод, что сама Илона на похороны Петровой не собирается.

— Ну? — Илона обратила к ней вопросительный взгляд. — Ты чего там с ноги на ногу переминаешься?

— Так поздно, — Катя отчего-то смутилась. — Я так задержалась тут у вас. И автобусы ушли. Такси придется ловить или частника.

— Брось, обдерут как липку; Тут с пяти экспресс начинает ходить — «Автолайн», от метро до кладбища и обратно. Пошли ко мне пока, погреемся, а то что-то зябко стало. — Илона передернула плечами в своей тоненькой футболке. — А я тебя видела, — сказала она чуть погодя, когда они пересекали двор. — И на той репетиции, и потом, на представлении.

— И я тебя. — Катя улыбнулась: с этой Илоной было так легко общаться. — У вас номер классный.

У тебя и мужа.

— Это когда я раздеваюсь, что ли?

— Ты очень красивая. На тебя одно удовольствие смотреть. У тебя фигура как у античной статуи.

Катя помнила старую репортерскую заповедь: сделай собеседнице комплимент (только самым, пожалуйста, искренним тоном), и с тобой, даже если сначала не хотели, будут говорить и говорить. Потому что комплимент из уст женщины — это редкая, но чертовски приятная вещь!

— А муж твой там? — спросила она.

— Нет, земляков поехал в аэропорт проводить.

Братьев-армян, — Илона усмехнулась. — К нему иногда как наедут — целым табором. У него родни пруд пруди и в Ереване, и в Бакуриани, и в Сумгаите. Живут бедно. Думают, раз он артист, да еще в Москве, — деньги лопатой гребет. А он человек добрый.., к чужим.

— А я тоже от мужа сбежала. Даже не знаю; как оправдаюсь, где сегодня ночь провела, — «честно» поделилась Катя.

Вагончик Геворкяна и Илоны был такой же тесный, как и у Петровой, но зато битком набит разными хорошими вещами: сумки и чемоданы в углу, на кронштейне под потолком японский телевизор-"двойка", холодильник, тахта с подушками, столик и огромное количество электроприборов — микроволновка, кассетник, фен на подоконнике, видеокамера в чехле, кофеварка.

— Посиди-ка, я за водой, мигом. — Илона взяла с подставки электрочайник и нырнула в ночь. Катя осталась на пороге. Что это? Или ей показалось, или это.., тень, скользнувшая за угол. Быстрая, безмолвная…

— Эй, кто там? — крикнула Катя, вглядываясь в ночь. Тишина. Она быстро спустилась и храбро обогнула вагончик. Никого. Бытовки как черные спичечные коробки. Но… Катя поклясться была готова, что чувствует чей-то пристальный взгляд из тьмы.

Взгляд внимательный и стерегущий.

— Ты что? — Илона вернулась.

— Не знаю, мне показалось — там кто-то был. — Катя кивнула в темноту. Илона прислушалась. Кате показалось, что она встревожена.

— Пойдем, — она подтолкнула ее к вагончику.

Далекие шаги. Нетвердые, глухие. Катя вдруг почувствовала, что сердце ее в груди дико забилось. Да кто же это? Этот чертов невидимка?

— Эй, кто там бродит? — крикнула Илона хрипло. — Баграт, это ты? Идиот! Хватит дурака изображать!

«Вот оно что… Муж уехал… А он и не уехал совсем. А как в анекдоте», — страх Кати улетучился, стало смешно и неприятно. Только этого еще не хватало — присутствовать при супружеской сцене! Но…

Темная фигура вышла в полосу электрического света.

Это был не Геворкян. Не ревнивый муж из анекдота, следящий за женой. Это был тощий, длинный…

— Ромка, ты совсем, что ли, спятил? — зло крикнула Илона. Она узнала в незнакомце коверного.

Кате, правда, показалось, что Дыховичный появился с противоположной стороны от того места, где она впервые заметила это «что-то» во тьме, однако…

— Придурок. — Илона втолкнула Катю в вагончик. — Полоумный придурок. Как напьется, ничего не соображает.

— Мне очень неловко, что я тебя затрудняю, — сказала Катя, когда Илона поставила чайник и насыпала в чашки растворимого кофе.

— Ерунда, я все равно не усну.

— Бессонница?

— Вроде того. Тебе с сахаром? Печенье бери. Овсяное.

Катя смотрела на горку печенья в пластиковой вазочке. Ей было странно: ей, совершенно чужому человеку, вот который раз уж предлагают здесь кров и стол. И делают это так просто, словно так оно и должно быть, словно гостеприимство в порядке вещей. А вот попробуй незнакомец вечером постучаться в дверь вашей квартиры — ведь нипочем не откроете, подозревая грабителя и вора. А тут, в этом кочевье — двери настежь, все друг друга знают. И к чужим вроде радушны и вполне приветливы.

— Мы с тобой даже не представились друг другу, — Катя улыбнулась. — Правда, твое имя мне по представлению знакомо, Илона — красивое, редкое…

Это сценический псевдоним, да?

Илона кивнула.

— А вот у этого старичка, который со слоном, такая звучная фамилия Ростов-Липский — тоже псевдоним?

— Нет, у них династия, точнее, две династии были. Конюшня — это Ростовы, номер был известный, джигитовка, а дрессура — Липские.

— А у вашего Разгуляева тоже псевдоним?

Илона не ответила, выключила закипевший чайник, заварила кофе.

— Спасибо, не очень крепкий. Я вот сижу тут и думаю, — Катя вздохнула, — как у вас тут славно, по-человечески хорошо. Живете вы дружно, словно одна семья. И все же… Знаешь, отчего я сейчас так испугалась этого вашего пьяницу? — Она сделала страшные глаза и наклонилась к Илоне, словно доверяя опасную тайну:

— Я думаю, все же тут что-то неладно.

Кто-то с приветом тут у вас. Маньяк! Ведь два убийства уже… И это я тебе не как репортер говорю, а так, ну, просто… Вот поэтому я и испугалась. И ты, кажется, тоже.

Илона дотянулась до сумки, валяющейся на подоконнике, достала пачку сигарет и зажигалку. Предложила Кате, услышав «не курю, спасибо», щелкнула зажигалкой, затянулась, у — — Что это за парни с тобой были на репетиции?

Здоровый такой и маленький с усиками? Из газеты тоже? — спросила она вдруг, внешне никак не реагируя на слова Кати.

— Муж и его приятель.

— Муж — это который?

— Который машину подогнал. Ты ему еще двери открывала.

— А, молодец парень. — Илона выдохнула дым. — Давно ты замужем?

— Кажется, всю жизнь.

Илона усмехнулась, женщины порой понимают шесть смыслов в трех словах.

— А коротышка за тобой как хвост по всему цирку слонялся, я заметила. Смешной такой, сердитый.

Катя поняла, что под этим нелестным «коротышкой» красавица-блондинка подразумевает Мещерского.

— Мой тоже, наверное, успела заметить, ростом не вышел. Армянчик мой. — Илона утонула в дыму. — Так говоришь-то, маленький друг… Интересное психологическое наблюдение. — Она оглядела Катю, хотела что-то добавить, но внезапно прижала руку к губам, бросила сигарету, резко встала — только чашки звякнули. — Ничего, так что-то… Тошнит вроде. Одному нашему рыбы из Астрахани прислали, рыбы я натрескалась, вот и мутит, наверное, с нее. Ну все, вроде прошло. — Она вытерла губы, перевела дух. Щеки ее, всего минуту назад розовые, стали землистыми. Села, аккуратно поправила чашку на блюдце. — Так о чем это я? А, о коротышке твоем… Знаешь, в Праге, когда я там работала, у одной из наших такой номер был смешной.

— В Праге? — спросила Катя, следя за собеседницей. С Илоной что-то произошло.

— Ну да. Лучшей доли когда за бугром шукала. — Илона улыбнулась. — Я смоленская, а смоленские — они такие… По контракту два года в одном клубешнике выступала ночном. Набрали нас целую группу, кордебалет. Ну, знаешь, объявления дают: «Интим категорически исключен. Танец, красивая привлекательная внешность, пластика, вокальные данные».

Вокал, да… Ну, денежки, правда, платили. Семьсот баксов в месяц. Там за жилье только дорога платить, а то бы я больше наколотила.

— А что же ты в Чехии не осталась? Сейчас многие туда перебираются насовсем. А у тебя контракт был, работа.

— Я бы осталась. Да… Ладно, чего там, давно мы это проехали. Я лучше про номер расскажу. Там одна у нас была из Киева — «на перевоз на Кыев». — Илона усмехнулась. — Девчонка — ну что твоя баскетболистка, рост под два метра. Ты тоже, смотрю, высокая… Когда она себя под музыку демонстрировала, не только там пластикой или гарными своими полтавскими очами мужиков удивляла, а еще читала им этакие лекции. Чешский специально долбила, немецкий. Я парочку запомнила — «Похвальное слово великанам» и «Похвальное слово коротышкам». — Илона облокотилась на стол. Кате казалось, что ей все еще нехорошо: глаза ее лихорадочно блестели. — «Мне нравятся маленькие мужчины. Очень нравятся… Потому что все, чем они располагают, — мало, и они увеличивают это силой духа, выкованного в жесткой борьбе с самим собой. Их агрессивность божественна. Они будят во мне материнскую нежность. Нет ничего, в чем бы большая женщина отказала маленькому мужчине». У нее бюст был пятый номер. Мужики там от нее тащились все, балдели — как запоет…

Я тут вот нечто подобное попробовать хотела — не позволили.

— Почему? — спросила Катя. При этом ей отчего-то вспомнился сердитый Серега Мещерский.

— Палыч сказал: ну, ты, Илонка, даешь, у нас все же культурно-развлекательное заведение, а не бордель. А я… Слышала, наверное, на представлении, что мне эта старая ворона кричала?

— Не бери в голову, Илона… Знаешь, — Катя смотрела на собеседницу, — цирк этот ваш, как я погляжу, очень занятное местечко.

Она запомнила быстрый пристальный взгляд — Илона потянулась к пачке сигарет и вдруг бросила ее на стол.

— Знакомых нет, кто травкой выручить может? — спросила она вдруг.

— Нет, — Катя отвечала спокойно, чуть лениво.

Репортер и сотрудник милиции — две большие разницы. И кто-то на время ради пользы дела должен примолкнуть. — Тут, в Стрельне, я слыхала, вроде на ярмарке у бильярдной можно купить. Даже ночью.

Дорого, правда.

— Я ничего крепче не беру, не хочу. И таблетки — тоже муть, одна боль головная. Травка… Знаешь, иногда покуришь, и все тип-топ. И никаких житейских проблем. Так, значит, никаких нет ходов?

— Увы.

— А я-то думала, вы, газетчики, такие места наперечет знаете. — Илона разочарованно вздохнула.

Кате на миг показалось, что ради этой просьбы ее так радушно и пригласили скоротать бессонную ночь до первого экспресса.

" Начало светать. Летние ночи коротки. Серпик луны словно таял.

Ежась от утренней прохлады. Катя шла через цирковой двор к воротам. Ее ночная приятельница осталась на пороге вагончика. Они распрощались очень даже мило. Завернув за угол слоновника, Катя снова увидела в утреннем теплом тумане Романа Дыховичного. Болоньевая куртка его была измазана свежей глиной. А на асфальте перед ним на разложенных газетах лежала гора цветов — в основном георгинов, черных от земли, словно их выдрали с корнями. Дыховичный елозил по асфальту на коленях, заворачивая этот гигантский нелепый букет. На Катю он даже не поднял глаз.

Глава 20

«ЛЮТАЯ ТВАРЬ»

В восемь утра Колосов уже был в Стрельне — к нему должен был явиться Воробьев. Они заперлись с администратором в кабинете начальника ОВД и начали шаг за шагом прояснять цирковые дела. Весь предыдущий вечер Никита вместе со Свидерко потратил на разбор документации в офисе Консультантова. Строгий был офис и чинный. Тьма сотрудников — секретарши, менеджеры, юрисконсульты. Деловые интересы и контакты Клиники оказались весьма обширны. Помимо цирка, оздоровительного салона, ночного кабаре, ТОО по продаже пластмасс и копировального центра, в столице и других городах ему принадлежали магазины и склады, закупочные пункты цветных металлов, фабрика удобрений, сеть химчисток, оборудованных по последнему слову техники, пивзаводов и находившаяся на стадии реконструкции бумажная фабрика. Видно было, что Клиника все греб под себя, все, что могло когда-нибудь принести прибыль.

Администратор Воробьев о финансовой деятельности цирка поначалу говорил неохотно и уклончиво. Ранняя его встреча с начальником отдела убийств произошла по причине того, что в одиннадцать администратор уже должен был быть в Нижне-Мячниках на похоронах Ирины Петровой. На первые колосовские вопросы он пытался отговариваться неосведомленностью, то и дело ссылался на коммерческого директора Бромма, на собрание акционеров. Однако постепенно под настойчивым нажимом Колосова картина начала проясняться.

Фамилия «благодетеля», вложившего в цирк с подачи Севастьянова деньги, — Консультантов оказалась в конце концов Воробьеву очень даже знакомой.

Более того, как выяснилось, и сам Воробьев вместе с Консультантовым, Броммом и Севастьяновым оказался в числе держателей акций АО «Арена».

На вопросы о Разгуляеве администратор отвечал, что «на Валентине как раз и держится все наше предприятие». Поведал, что, вернувшись с зарубежных и весьма успешных гастролей, тот, мол, вложил большую часть заработанных средств в АО на паях с Броммом. Но как на грех это произошло перед «черным 17 августа», и в результате вложения сгорели, а планы рухнули. Цирк был близок к полному разорению, и если бы не предложение Севастьянова продать контрольный пакет акций в обмен на финансирование, то… На прямой вопрос Колосова о том, произошел ли между Севастьяновым и Разгуляевым конфликт на финансовой почве, Воробьев, всячески выгораживая артиста, все же вынужден был подтвердить: ну был, был! Более того, Разгуляева в его борьбе против заместителя администратора поддерживало большинство труппы. Как акционеры, артисты считали, что это не выход — искать «крышу» в лице богатого дельца на стороне, продавать ему контрольный пакет акций и из совладельцев цирка превращаться в наемный персонал. Нет, считали многие, лучше потуже затянуть пояса, сохранить «Арену», сохранить творческий коллектив, сохранить цирк. И быть может, в будущем, возрожденный их трудом, как Феникс из пепла, он вернет свою былую славу.

Воробьев категорически отрицал, но все же Колосов, еще поднажав, вырвал у него признание: когда в шапито стало известно о смерти Севастьянова, многие считали, что это дело рук Разгуляева. Но все опять же держали нейтралитет, а некоторые открыто сочувствовали дрессировщику. Потому что, во-первых, он был стержнем всей программы, на нем держалось общее благополучие, во-вторых, он был «свой», а в-третьих, как все считали, он бился не за свой карман, а болел душой за общее дело.

На подобное умозаключение Колосов лишь хмыкнул скептически. Дрессировщик, который и так его раздражал своей дерзостью и независимым видом, мало-помалу терял в его глазах ореол героя, превращаясь в холодного, расчетливого делягу.

Они проговорили с Воробьевым до половины одиннадцатого, затем администратор поспешно отбыл.

Колосов собрался сразу же после похорон ехать в шапито и забрать в отдел для допроса Разгуляева и жену Геворкяна, которую давно уже пора было допросить, но тут вдруг произошло одно неожиданное событие.

Оно-то и заставило начальника отдела убийств, да и многих сотрудников в Стрельне, кардинально поменять свои текущие планы.

— Никита Михайлович, можно вас на минуту, у меня дело срочное, — на пороге дежурной части Холосова остановил Андрей Воронов.

— А ты зачем в Стрельне?

— Я… На пару слов, Никита Михайлович, очень срочно!

— Некогда мне, позже, Андрей, — Колосов прислушался.

В дежурке начинался какой-то гвалт. Пульт и дежурного осаждали какие-то возбужденные гражданки и очкарик с портфелем. Речь вроде бы шла о том, что несколько жительниц Нижне-Мячникова обнаружили, что ночью кто-то похозяйничал в их палисадниках и дворах. И все, как истошно голосила одна заявительница, «решенные к первому сентября» цветы — астры и георгины, оказались варварски выдранными с грядок и клумб. Очкарик был из муниципальной службы озеленения и тоже пришел с заявлением: ночью, оказывается, кто-то выдрал и все цветы с городской клумбы перед Стрельненской мэрией.

— Никита Михайлович…

Воронов и не думал уходить. Вид у молодого лейтенантика был таинственный, встревоженный.

— Ну, что там у тебя еще стряслось?

— Сегодня потерпевшую хоронят в Нижне-Мячникове… — начал Воронов.

— Ты насчет поста на кладбище беспокоишься?

Не волнуйся. Будет там пост, как и во все прошлые ночи. Только это еще неизвестно, появится там тот, кто нам нужен, или…

— А мне кажется… Никита Михайлович, тут вот какое дело. — Воронов словно с мыслями собирался. — Как вы мне это дело поручили с кладбищем, так я в нем и завяз. Ну, вы тут интересовались, не спрашивал ли кто в морге насчет Петровой… Я вчера и поехал туда, в морг, проверить. С типом одним разговорился. Он услуги оказывает ритуальные — обмыть там покойника, загримировать, в порядок привести…

— Есть основания подозревать? Ну, так проверяй.

— Да нет, тут не то, — заторопился Воронов. — Убили Петрову ведь лопатой, и этот наш, с кладбища, тоже туда с лопатой ходит… Вот я и стал наводить справки — не интересовался ли кто в морге из цирковых, не приходил ли кто по поводу похорон?

Колосов хотел было отмахнуться, знаю, мол, уже приходили Воробьев, кассирша с фельдшером и… Но тут что-то в лице лейтенантика остановило его, и он решил не рубить сплеча, а дослушать Воронова до конца.

— Приезжали в морг цирковые. И ритуальщик этот мой одного от злости прямо сожрать готов. Молодой какой-то, по виду вроде склонный к употреблению алкоголя, имени-фамилии, естественно, ритуальщик его не знает, знает лишь, что тот из цирка.

Приехал он, деньги заплатил за похороны, чтобы все там было — автобус, венки, гроб. Ритуалыцик ждал, что и ему перепадет — за то, чтобы тело-то в порядок привести. А этот циркач… От услуг ритуальных наотрез отказался. Сказал, что сам, лично, обрядит и обмоет труп. Это, мол, его невеста, и никого чужого он к ее телу не подпустит. Отказать ему ритуальщик не смог, злился только, что заработка верного и немалого лишился. Ну, и в сердцах со злости проговорился мне. — Воронов таинственно понизил голос. — Мол, подсмотрел он за этим типом там, в морге, кое-что такое, необычное, если не сказать больше. Ну, вел он себя возле трупа Петровой неадекватно вроде. Гладил покойницу, ласкал, поцеловал даже — это труп-то!

И обряжать… Ну мужское ли разве это дело? Я сразу смекнул, взял этого ритуальщика с собой в цирк, прошли мы на территорию по моему удостоверению, чтобы он мне показал того, кто в морг приезжал. И опознал он его. И знаете кто это оказался?

— Роман Дыховичный, клоун? — спросил Колосов.

Воронов не ожидал и был разочарован:

— Ну вот, а я-то думал… Значит, и вы тоже что-то про него уже знаете?

Никита раздумывал ровно секунду: похороны Петровой уже идут, так что…

— Вот что, Андрей.., бери прямо сейчас криминалиста-фотографа, езжайте в Нижне-Мячниково, а я прямо сейчас с руководством договорюсь, чтобы похороны были обеспечены оперативной фото— и видеосъемкой. Я думаю, к полудню, к половине первого там все на кладбище закончится, похороны в поминки перетекут. Так что как только там начнут разъезжаться, вы сразу возвращайтесь. Кассету со съемкой мне лично представишь.

Воронов, бросив короткое, радостное «есть», полетел как на крыльях. Он был рад, что «шеф» понял его намек с полуслова. А вдруг и правда с его подачи откроется нечто такое . И они задержат не только этого кладбищенского живоглота, но и убийцу?

Никита вернулся в дежурку. Сел на подоконник, посмотрел в зарешеченное окно, узкое, как бойница.

Шары на зеленом поле, этот чертов бильярд… Ведь вот только что он был полон планов, только-только собирался ударить по главному «шару» на этот момент. Каких-то десять минут назад все его мысли вертелись вокруг главного на этот час фигуранта — вокруг дрессировщика, вокруг их финансовой грызни с Севастьяновым, вокруг блондинки Илоны, которую он до сих пор еще не допрашивал, а ведь она многое, очень многое могла бы порассказать об Аркане, раз была его любовницей Но вот.., удар! И вся бильярдная пирамида снова рассыпалась, раскатилась. Колосов вздохнул — действительно, как в басне: лебедь, рак и щука. А воз и ныне там. Знать бы только где.

Видеокассету со съемками происходившего на кладбище смотрели в кабинете начальника ОВД в третьем часу дня. Цирковые к этому моменту уже вернулись в шапито, поминки были скомканы — пора было готовиться к вечернему представлению, которое не отменяли.

Но проститься с Петровой пришла почти вся труппа. Колосов узнавал на пленке знакомых: вот Воробьев что-то горячо говорит, вытирая глаза платком, вот Разгуляев — он на голову выше многих в толпе, здоровый бугай, укротитель. А вот и рогатый муж, Баграт Геворкян, и тот тип, что выпендривался в слоновнике, — Кох, кажется, его фамилия, какой-то мальчишка рядом с ним и еще десятки и десятки лиц, знакомых, молодых, скорбных. Женщины тихо плачут, кто-то говорит последнее слово И — море цветов. Гроб, а затем и свежий могильный холм просто утопают в цветах. Астрах, георгинах.

— Михалыч, нет, ты только глянь на его лицо, — шепнул Колосову начальник Стрельненского ОВД, когда они напряженно следили за человеком, ради которого, собственно, и была затеяна эта пожарная видеослежка.

Роман Дыховичный стоял у самой могилы. По виду нетрезвый. Однако в лице его, как им показалось, было и что-то еще, кроме скорби и обильных пьяных слез, которых он совершенно не стыдился.

— Останови-ка кадр, — попросил Никита Воронова.

С экрана на них смотрел… Да, что-то странное, болезненное было в лихорадочно-блестящем взгляде этого худого небритого парня, когда он смотрел, как засыпали землей гроб Петровой. Вот он нагнулся, поднял с травы охапку георгинов и сбросил их вниз, в яму. Пленка кончилась. Начальник ОВД тут же по селекторной связался с отделом охраны общественной безопасности. Колосов слушал: на сегодняшнюю ночь дополнительные поисковые мероприятия… Увеличение числа патрульных машин в районе Стрельня — Нижне-Мячниково, дополнительные посты, проверка маршрута рейсового автобуса Стрельня — кладбище в вечернее и ночное время Никита чувствовал: их всех постепенно охватывает то непередаваемое волнение, которое бывает лишь на завершающей стадии крупной операции — на пороге Большой Охоты. И упускать подобный шанс, даже если он в конечном итоге окажется ошибочным и ложным, никто из истинных сыщиков себе не позволит. Даешь засаду! — Никита так ясно читал это на лицах своих коллег. Засаду на кладбище сегодня ночью, и завтра, и послезавтра, до тех пор, пока…

В Нижне-Мячниково начали подтягивать силы к 22.00. В половине одиннадцатого приехал и Колосов.

Он никому не сказал, но время с трех до восьми вечера провел дома, в своей квартире. Завел будильник и лег спать. Еще одну бессонную ночь просто бы не выдержали его нервы. А он предчувствовал, что они, нервы-нервишки, ой как пригодятся ему в охоте на эту странную тварь, предпочитающую мертвых — живым, мрак — свету и солнцу — луну.

* * *

А луны-то как раз и не было на небосклоне! Уже в одиннадцать стало темно, хоть глаз коли. А далеко на востоке глухо зарокотал гром. Гроза приближалась, и сполохи молнии освещали черное небо тревожными синими вспышками. В их мертвенном свете знакомые предметы приобретали причудливые недобрые очертания: старая кривая сосна на опушке, покосившийся гранитный могильный камень, ржавый крест.

Могила Петровой располагалась в крайне неудобном для наблюдения месте — среди так называемых «новых захоронений», в лысой ложбинке за липовой рощей. Здесь все было пусто и голо, потому что посадки тоже были новыми, еще низкими. Пришлось расположиться для наблюдения на подступах, в старой части кладбища — среди частокола железных оград. Их острые пики-прутья напоминали копья, и приходилось беречься, как бы не напороться на них в темноте.

На засаду в напарники себе Никита выбрал Воронова. Тот был горд и польщен, но вида не показывал — хмурился, напряженно, зорко вглядываясь во мрак. То и дело к чему-то тревожно прислушивался.

Хоть и храбрился, но чувствовал он себя очень даже не в своей тарелке. Яркая вспышка молнии… Колосов увидел лицо напарника. Лейтенантик зажмурился, втянул голову в плечи — ч-черт! Глухие, но уже весьма ощутимые раскаты грома.

— Гроза идет, — Воронов сквозь темные кроны пытался разглядеть безлунное небо. — А если сейчас ливанет, что делать будем?

Никита посмотрел на часы с подсветкой: половина первого. Вечернее представление в цирке закончилось два часа назад.

— Помню, пацанами в пионерлагере спорили, кто ночью на кладбище сходить рискнет. — Воронов снова к чему-то прислушался. — Под Звенигородом лагерь был, ну и кладбище было местное в лесу. Наши ходили, а я… Я вот что думаю, Никита Михайлович, если я не ошибся и это он, циркач этот… Мы ж его с вами возьмем? И даже легко, думаю, без напряга?

— Ты его на манеже видел? — спросил Никита.

— Нет. Он вроде клоун, так вы мне сказали.

— Клоун. Он из цирка — если, конечно, это он.

А цирковые, знаешь, какой народ? У них подготовочка, как в нашем спецназе. — Никита немного утрировал, но делал это намеренно. — И вот что, Андрюха.., у тебя оружие с собой?

— Так точно.

— Давай.

— Никита Михалыч!!!

— Давай, говорю. А то я вас знаю. Мне не нужен еще один жмурик, при задержании конченный, а живой фигурант, дающий показания.

— Ой, что это? — вздрогнул вдруг Воронов. Колосов тоже напрягся — странный какой-то крик, протяжный, птица, наверное, ночная.

— Сова, — сказал он и… Тут их ослепило и оглушило. Молния и удар грома как из пушки. Казалось, земля треснула. И тут начали падать, тяжело, дробно ударяясь в землю, крупные капли дождя. А потом дождь пошел плотной стеной. За какие-то считанные секунды Никита, да и все сотрудники милиции, рассредоточенные по кладбищу, вымокли так, словно вынырнули с океанского дна. Глина под ногами мгновенно раскисла, превратившись в жидкую грязь. И самое главное — видимость сразу же стала нулевая. За стеной дождя, за этой сплошной водной завесой не то что могилу Петровой нельзя было разглядеть, но даже собственного напарника в пяти шагах — Все, кранты, — Воронов зашевелился, как крокодил в болоте, — только потопа еще не хватало!

У Никиты сработала рация. Начальник ОВД, руководивший операцией из патрульной машины, запрашивал совета — что делать? Сообщил, что часть патрульных машин ему пришлось уже снять: в Стрельне в ночном баре произошла групповая потасовка.

И там работы хватило бы до утра. И еще этот чертов ливень!

— По такому дождю вряд ли кто-то пойдет. — Рация трещала, из-за дождя шли помехи. — Так я думаю, Никита Михалыч, сделаем следующим образом… — Треск, шипение — и рация заглохла. Колосов чертыхнулся: теперь еще и без связи остались! Он встал, пытаясь разглядеть — не мелькнет ли где-нибудь среди дождевых струй свет карманного фонаря.

Молния, раскаты грома, а за ними удаляющийся вой милицейской сирены — часть патрульных машин действительно меняет дислокацию. Снимают и посты ГИБДД. На шоссе сейчас из-за ливня и так аварийная ситуация.

Никита подождал с минуту, слушал ночь. Дождь шумел в кронах деревьев, гром грохотал. И вместе с тем тут, на кладбище, было так.., тихо. Он, наверное, впервые понял, что означает этот вот кладбищенский покой, это мертвенное безмолвие. Царство мертвых…

Сполохи молнии, ржавые кресты, влажный мох под руками, осклизлые могильные плиты, мокрая жирная земля, заглушающая любые шаги…

— Никита Михалыч…

Колосов почувствовал, что голос Воронова дрогнул.

— ..вы ничего сейчас не видели?

— Где?

— Вон там у ствола . Там вроде кто-то есть.

Колосов, напрягая зрение, смотрел, куда указывает напарник. И вдруг его точно полоснуло! Две желтые горящие точки из мрака сверкнули и погасли.

Шорох в кустарнике.

— Да это кошка, мать ее за ногу!

И вдруг — низкий, тоскливый, траурный вой.

— Это собака бродячая. — Колосов опустился в траву. — Собаки шастают по кладбищу. Или это местного сторожа пес. Он чудной какой-то, сторож-то, с приветом. — Воронов напряженно вертел головой, то и дело косясь в ту сторону, где сверкнули глаза. — Я приезжал, беседовал с ним Такое болтает… Чушь, конечно. Работу вроде бросать хочет, боится сюда ночью, на кладбище, ходить. Говорит.., говорит, это не живой, мол, тут с трупами расправляется, а мертвяк. Я его спросил — зомби, что ли? Очертенел, говорю, что ли, дед, что в такую хреновину веришь? А он мне…

Колосов положил ему руку на плечо: тихо, молчи.

Он сам еще толком не понял, что это — шум ли дождя, шорох ли ветвей в вышине. Кругом царила прежняя давящая на перепонки тишина. Странный звук больше не повторялся. Никита приложил палец к губам. Прошло четверть часа, им показалось — вечность. Дальнее ворчание грома становилось все глуше, глуше И вот снова легкий шорох. Потом вроде тихий лязг, точно металлическим предметом тихонько стукнули о камень Колосов тронул напарника, указывая направление, откуда, по его мнению, исходили эти звуки. Медленно и осторожно они начали подползать ближе То ли глаза уже немного привыкли к темноте, то ли тучи на небе постепенно рассеивались, но Никита чувствовал, что начинает гораздо лучше ориентироваться, четче различать предметы.

Воронов достал было из кармана фонарик, Никита удержал его — рано! Мы еще толком не знаем, куда светить, только спугнем. Стук повторился. А затем… Этот звук Никита не спутал бы ни с чем другим.

Кто-то копал землю, отбрасывая лопатой грунт далеко в сторону. Мокрая глина сочно чавкала.

— Не сейчас, — шепнул он Воронову. — Мы должны точно убедиться. Не должно остаться сомнений.

А то скажет потом, что по пьянке заблудился.

Смутная фигура двигалась в пелене дождя. Наклонялась, выпрямлялась, на секунду застывала, слушала ночь, затем снова припадала к земле. Внезапно раздался глухой удар. Что-то металлическое сильно стукнуло о дерево. Силуэт словно растворился во мраке. Никита не видел его, только слышал. Шорох разгребаемой руками мокрой земли, судорожные всхлипы, прерывистое дыхание, бормотание… Странное какое-то бормотание, словно из полузабытого сна, из детства… Чужие и вместе с тем такие знакомые слова… Колосов вздрогнул. ЧТО ЭТО? Кто там перед ними во тьме?!

— Никита Михалыч.., это же не… Это вроде…

Колосов махнул рукой: айда, начали! Свет карманного фонарика в руках Воронова вспыхнул ослепительно ярко. Они увидели разбросанные по траве венки, цветы, комья желтой глины, отброшенную в сторону крышку гроба, зияющую яму, а в ней…

Человек стремительно выпрямился. Он был обнажен по пояс. Дождевая вода текла с него ручьем.

— Ах ты, тварь!! — Воронов бросился вперед, сиганув через могильный холмик. — Стой, стрелять буду! — Нога подвернулась, и он, поскользнувшись на глине, с размаха грохнулся грудью на гранитную плиту. Фонарь шлепнулся рядом. Звон разбитого о камень стекла. Тьма.

Колосову повезло больше — он не поскользнулся.

Спрыгнул туда, прямо в разрытую яму, ощущая всей кожей, каждой своей клеткой, каждым нервом и ту мокрую, хлюпающую под ногами жижу, и эту слизь, и еще что-то холодное, твердое, страшное, там внизу, под ногами. Спрыгнул и сразу же понял, что тот, кого он задерживает, тщетно пытаясь сжать в тиски это голое, мокрое, стальное, гибкое, бешено извивающееся тело — очень, очень силен. Быть может, гораздо сильнее… Удар пришелся в пресс… Еще удар, стон боли… Колосов почувствовал, что ему вывернули кисть. Хотел было перехватить запястье, но промахнулся и… Его ударили в грудь, отшвырнули, снова ударили так, что, казалось, ребра треснут, а потом железной хваткой впились в горло. В какую-то секунду в этой тьме он даже видел у самого своего лица его глаза. В них было мало человеческого. Так смотрит из мрака в последний час наша смерть или демон, что принес ее с собой на крыльях.

Бешеным усилием Колосов пытался разжать душащую его хватку. Оторвал противника от себя и ударил коленом ему в пах. Рев боли! Рев не человека — животного. Тиски разжались. Колосов всей грудью хватал воздух. Свет фонарей — в этом мокром, призрачном, слезящемся дождем тумане, крики…

«Я держу его, за волосы держу, отпускайте, Никита Михалыч!» — горячечный шепот Воронова. И снова что-то холодное, твердое под ногами. Лучше об этом не думать! И рядом — стон ярости, разочарования, хриплый стон боли…

Крики подбежавших сотрудников милиции: «Стоять! Наручники! Вытаскивай его, осторожнее!»

— Это же не Дыховичный… Это… Кто это?! — удивленное, тревожное восклицание начальника Стрельненского отдела.

Незнакомца выволокли из ямы. Его дернули двое здоровенных патрульных. Держали, прижав лицом к мокрой траве. А он хрипел и не кричал даже, а выблевывал из себя чудовищные ругательства. Расстегнутые брюки его спустились почти до колен.

Никита тяжело дышал, смотрел на эту измазанную грязью голую спину, на этот затылок. Та фраза, что он услыхал во тьме, фраза полузабытого чужеземного языка, некогда с такой неохотой зазубренного на школьных уроках… Фраза, которую шептали тут на кладбище, в пароксизме животного вожделения, припадя алчным телом к другому телу, мертвому, бездыханному… Mein Liebchen… [5] Никита чувствовал подступающую к горлу тошноту. Наклонился и повернул его рывком — лицом к свету: Это был Генрих Кох. Но сейчас это был совсем не тот Генрих Кох, с которым Колосов несколько дней назад беседовал в цирке. Этого человека трудно было узнать. Эта туманная пелена в его глазах.., безумие, ярость, боль, неудовлетворенное желание, тоска… Кох судорожно вздохнул. Он закрыл глаза. Свет направленных на него фонарей слепил его точно ночную птицу. Сову…

Лопату — короткую, саперную, нашли среди венков. Тут же валялась и скомканная одежда — кожаная куртка и камуфляжная майка, которые он сорвал с себя еще там в могиле, над трупом. А при обыске в кармане его брюк нашли и еще одну вещь. Никита смотрел на мокрый, липкий предмет у себя на ладони, переданный ему патрульными. Это был перекрученный, наполовину уже использованный тюбик вазелина.

Глава 21

HEINRICH

С новым обыском, на территорию шапито нагрянули в семь утра. Перетряхнули вагончик Коха сверху донизу. Администратор Воробьев и вся труппа с безмолвным негодованием взирала на это новое «бесчинство» милиции. Ибо в то, что Кох каким-то образом может быть причастен к убийствам, в цирке не верили или делали вид, что не верят. И в этом и заключалась основная проблема.

Перед началом обыска Колосов лично предупредил всех сотрудников, участвовавших в засаде на некрофила: об обстоятельствах, при которых был задержан Кох, кроме них, пока не должна знать ни одна живая душа. Начальник местного ОВД поддержал коллегу: разнесись сейчас по Стрельне слух, что «кладбищенское чудовище» поймано, не миновать крупных объяснений с родственниками тех, чьи могилы были осквернены. А в районе и так в связи с этим делом напряженно. Как бы до самосуда не дошло. А ведь многое из того, что оперативникам сейчас и так уже очевидно, еще придется доказывать.

И для этого не раз возить его на следственные эксперименты, на экспертизы. И это лучше делать без лишней огласки.

Известие о задержании Коха было подано труппе шапито именно под соусом «возможной причастности к произошедшим убийствам». Для Колосова подобная версия не была такой уж не правдоподобной.

У него имелись на этот счет кое-какие предположения, хотя он пока еще и не торопился высказывать их вслух.

Но труппа восприняла новость и появление милиции с плохо скрытым раздражением. На сыщиков тут же посыпались упреки в самоуправстве и одновременно град хвалебных отзывов о помощнике дрессировщика: "Преданный цирку молодой человек! Сын уважаемых родителей! Известная цирковая династия!

Дед — лауреат! У парня большое цирковое будущее — вы не смотрите, что пока он лишь простой берейтор!"

От администратора, восклицавшего и увещевавшего громче всех, Никита узнал, что Генрих Кох, двадцати восьми лет, уроженец Саратова, действительно происходит из известной цирковой династии силовых гимнастов. Сам с четырнадцати лет на манеже и, если бы не травма позвоночника, продолжал бы выступать в семейном номере. В шапито он незаменим. По характеру решителен и бесстрашен. И Разгуляев во время самых опасных своих номеров с хищниками полагается на него как на самого себя. Что уже давно рассматривался вопрос предоставить Коху собственный большой аттракцион с дрессурой и…

— Это роковая ошибка, поверьте — умолял старик администратор. — Генрих честный, исполнительный, аккуратный молодой человек Правда, иногда дерзок на язык. Но это возраст! Кто в молодости не считал себя центром Вселенной? Из хорошей семьи, я его деда знал. Образован, книги любит. Спортом специально занимался! И мы все, все готовы за него головой поручиться. Разве такой человек может быть убийцей?

Никите вспомнилось кладбище, его лицо в свете фонаря… Воробьев все говорил, убеждал. Что ж, красноречие администратора понятно, аттракцион Разгуляева, на котором держится цирк, снова под угрозой срыва. Выступать на арене дрессировщику без страхующего его помощника категорически запрещено правилами техники безопасности.

Обыск продолжался около трех часов. Хоть искать особо было негде. Жилище Коха было поистине спартанским. Кроме сумок с одеждой и обувью, гантелей, тренажера, тут были только компакт-диски и книги. Целая полка над старой продавленной тахтой, купленной по случаю. Колосов их все лично просмотрел: учебники немецкого языка, книги по биологии, история крестовых походов, история рыцарских орденов и целая библиотечка поэзии: Шиллер, Гете, Гейне — на немецком и на русском. А в тумбочке среди бритвенных принадлежностей еще один тюбик вазелина, купленный, видно, про запас.

Никита вспомнил, как давно, еще будучи курсантом «Вышки», участвовал на неких «особых профилактических мероприятиях», а проще сказать, в облаве в Измайлове, когда в парке накрывали столичную «голубую» тусовку. У парней, доставленных в отделение из парковых туалетов, тоже, помнится, изымали вот такие «вазелинчики». Как они орали, как умоляли не помещать их в общие камеры, к другим. И как весело гоготали в ответ на эти мольбы дюжие патрульные в дежурке и его, Никитины, сокурсники.

А Колосов сказал себе: «Ты в армии, сынок, ты в такой, блин, армии…»

Однако существо, задержанное этой ночью, хотя и пользовалось в известных случаях вазелином, не принадлежало к числу традиционных «меньшинств».

А вот к какому числу оно принадлежало… Никита припомнил и то, как недавно просматривал банк данных по кладбищенскому вандализму. Некрофилов так называемого «чистого вида» там не числилось. Были могильные мародеры, обиратели, грабители, низвергатели памятников по политическим и религиозным мотивам, кладбищенские воры, насильники, подстерегающие на кладбищах одиноких женщин, и прочая сволочь. Но тех, кто страдает дикими патологическими отклонениями, тех, кто предпочитает занятия сексом не с живыми, а с мертвецами. таких в банке данных пока еще не водилось. Кох был первым на всю область, слава богу, первым на весь регион.

Из справочной же литературы Колосов почерпнул скудные сведения о встречавшихся в криминальной практике «чистых некрофилах». И понял лишь то, что это редчайшее извращение. Интересно, подумал он, как бы заговорили все эти циркачи во главе с их заступником-администратором, узнай они, что превозносимый ими до небес «решительный и бесстрашный» двадцативосьмилетний помощник дрессировщика задержан с поличным на кладбище при попытке совокупления с вырытым им из могилы трупом цирковой уборщицы, на похоронах которой он только утром присутствовал.

«Тварь!» — ему вспомнился и этот яростный крик Андрюхи Воронова: лейтенантика там на кладбище прямо трясло от бешенства. И он еле-еле сдерживался, чтобы не ударить скованного наручниками Кохаг"

А когда после спешно проведенного осмотра места они начали приводить в порядок могилу Петровой, Воронова мучительно рвало в кустах бузины. И Колосову пришлось дать парню свой носовой платок.

После обыска он вернулся в Стрельненский отдел: Коха пока содержали в местном ИВС. Его еще не допрашивали, потому что, как докладывал дежурный, «задержанный находится в сильно возбужденном состоянии». Изъятые улики — лопату и вазелин — срочно направили на экспертизу. Оставалось ждать результатов.

— Никита Михайлович, на пару слов, — к Колосову заглянул следователь, ведущий дело по «кладбищенскому вандализму», — тут вот в чем проблема.

Думаю, вы знакомы с диспозицией статьи «Надругательство над телами умерших и местами их захоронения»?

— А в чем дело? — спросил Никита.

— Шеф сказал: Кох и как подозреваемый по двум убийствам проходит. И у вас в связи с этим с ним серия оперативных мероприятий запланирована. Так вот, я хотел предупредить вас: не откладывайте дела в долгий ящик. Насколько понял, пока что его действия подпадают только под простой состав статьи, без отягчающих обстоятельств. А там санкция смехотворная. Либо штраф, либо исправ-работы до одного года. Арест в исключительном случае и только до трех месяцев. А это значит…

Колосов выругался. Следователь-умница мог и не пояснять, что этот беспредел значит: прокуратура, если упрется, может и не дать санкции на арест до суда и держать Коха под подпиской о невыезде!

— У него блестящие характеристики с места работы. И администратор пообещал жаловаться во все инстанции, — заметил следователь. — Так что… Но за эти три дня задержания по 122-й я ручаюсь. А вот за дальнейшее… Особенно если у него еще и какое-нибудь заболевание всплывет. Вы же слышали, у него же травма была.

Следователь вернулся к делам. Колосов пролистал УК, нашел статью, прочел «простой состав», послал его в душе куда подальше. Через пять минут он уже звонил в бронированную дверь изолятора временного содержания, находившегося в подвале.

— Задержанного на допрос.

— Психует больно, — доложил ему начальник ИВС. — Так с виду вроде каменный, замкнулся в себе, но.., психует! Уж поверьте, я этой публики, шизиков-то этих, перевидал.

— И конвой пусть в коридоре ждет, — ответил на это Колосов. — И снимите, пожалуйста, с него наручники. Будьте добры.

— Снимем, только беды как бы не вышло, — мрачно заметил начальник ИВС. Но требованиям подчинился.

Когда Колосов вошел в следственный кабинет изолятора, Кох и конвой уже были там. Конвой вышел. Кох медленно поднял глаза. О, начальник отдела убийств еще не забыл, как эта кладбищенская могильная тварь хватала его ночью за горло, пытаясь задушить! И., мощный удар в грудь отбросил Коха к стене. Теперь настала очередь Колосова взять за горло помощника дрессировщика. Кох не ожидал нападения, его застали врасплох. Лицо его побагровело, через минуту он начал задыхаться. Колосов чуть ослабил хватку.

— Теперь понятно, отчего хищнички твои с ума все вдруг спятили, — процедил он. — О, они ребятки умные, секут быстро. Чуют, чуют за версту мертвечину… Ну? ТЫ, говорят, у нас тут снова перевозбудился? И разговаривать ни с кем не желаешь?

— П-пусти.., от-тпусти меня.., задушишь!

— Нет, что ты! Мы тебя, сволочь, могли прямо там.., там оставить. В ту самую могилку бы лег. И никто бы не пикнул Ни одна собака справки не стала бы наводить, как и что. А здесь.., здесь мы с тобой просто беседуем — Я.., я задыхаюсь! Отпусти меня!!

Колосов оттолкнул его. Кох сполз спиной по стене, судорожно растирая горло, хватая ртом воздух.

Никита выложил на стол карманный диктофон.

— Ну? Время не ждет. С тобой пока что я беседовать желаю. Или ты опять отказываешься?

Кох отвернулся к стене. Эти его бледные мальчишеские веснушки…

— В цирке все тебя до небес превозносят, — недобро усмехнулся Колосов. — Такой ты распрекрасный парень, оказывается, Генрих… А я думаю, стоит разочаровать твоих добрых коллег. Стоит, ой стоит им кое-что рассказать про тебя, а? Вазелинчик еще в кармане не завалялся?

Кох прижался щекой к бетонной стене.

— Мама, сестренка, папа, двоюродные братья у тебя в Саратове. Вызывать будем. Всех. А как же? — Колосов склонил голову набок. — Сестра красивая, я карточку видел у тебя на полке. Артистка, нет? Тоже циркачка? Глазки голубые, как лен, нежные. Придет — узнает, чем у нее братик старший в свободное от цирка время увлекается. Где ночи свои проводит, с какими бабами трахается… Ну? Что смотришь? При папе, маме, коллегах, сестренке откровенничать будем? Рискнешь? Или все же один на один предпочтешь? Со мной пока что?

— Я не могу.., так.., не могу, — Кох указал глазами на диктофон. — Язык не поворачивается.

Колосов снова зло усмехнулся, наклонился к задержанному:

— Ну, ответь мне. Только честно ответь. Ты что — псих, дурак, идиот, больной, полоумный?! Ну? Я тебя спрашиваю! Ты больной, ненормальный? Молчишь…

Нормальней всех вас, скажешь. Мозги в порядке — книжечки читаем-с… Книжечки, — он снова сгреб Коха за грудки. — Ты все мне скажешь, ублюдок. Все Как, что, по какой причине, когда, где, сколько эпизодов…

— Я.., мне трудно об этом говорить, я не могу.., я лучше напишу!

Колосов толкнул его к столу.

— Напишешь? Ладно. — Он вызвал конвой, попросил, чтобы принесли бумаги и ручку.

— Лучше в камере. — Кох затравленно смотрел на конвой. — Я один. Я там.., там напишу. Там!

— Два часа даю тебе на чистосердечное признание. — Никита глянул на часы — одиннадцать. — И запомни — по всем эпизодам полный расклад. И по тем, что раньше были, в других городах, во время Других твоих гастролей. — При этом пущенном наугад пробном шаре Кох побледнел как полотно. — И особенно я хочу прочесть четко и ясно — твои мотивы в убийствах Петровой и Севастьянова Черным по белому прочесть. А также обстоятельства поджога тобой севастьяновской машины. Обстоятельства и мотивы того, как ты разрывал и потом снова зарывал могилы. Обстоятельства и мотивы того, как ты разрубал вырытые тела.

Тут Никита осекся — дикий взгляд… Кох смотрел на него страшно.

— Через два часа, — пригрозил ему Колосов.

И задержанный вернулся в камеру.

Однако в назначенное время Никита в ИВС не спустился. Разговаривал с коллегами из отдела убийств, планировали, что же теперь делать дальше.

В половине второго из ИВС поступил звонок. Услышав новость, Колосов снова, как и после беседы со следователем, свирепо выругался.

— А вы куда смотрели?!

— Да мы же все по инструкции! Товарищ майор, он и содержится пока, как вы приказали, отдельно.

Но откуда же мы знали, что у него силища такая медвежья?

В камере у Коха все эти два часа, как докладывали Колосову конвойные, все было тихо. За ним время от времени наблюдали сквозь «кормушку»: он сидел на нарах, спиной к двери, и вроде бы что-то писал. Но…

Кох действительно обладал большой физической силой. Когда приехала «Скорая», Колосов сам лично осмотрел камеру. Правда, все по инструкции, никаких посторонних предметов. И лампочка под потолком забрана крепкой стальной сеткой. Но.., часть сетки вырвана.

— И как это он ухитрился куском проволоки вскрыть себе вены? — недоумевали врачи «Скорой». — Ведь обыкновенная железка…

Колосов выглянул в коридор: Кох — в лице ни кровинки, с перебинтованными запястьями, в окружении конвоя. Медсестра делает ему в предплечье укол. Оглядел с порога камеру — бетонный пол, заляпанный кровью.

— Никита Михайлович, гляньте-ка, — начальник ИВС протягивал лист бумаги. Алые строчки, даже рябит от них в глазах. Текст был написан кровью и ко всему еще по-немецки! Была даже подпись: Heinrich.

— Ну, как он? Жить будет? — спросил Колосов врача.

— Нас переживет. Правда, суицидные пациенты нередко вторую попытку делают. — Врач оглянулся на Коха, которого уводили конвойные. — Я б на вашем месте перевел его отсюда куда-нибудь.

Никита кивнул. В уме он уже перебирал подходящие СИЗО, при которых имеется тюремная больница.

В кабинете начальника ОВД уже собралась вся опергруппа. Весть о том, что некрофил пытался покончить с собой, вскрыв себе вены, уже разнеслась по отделу — Ну, кто в немецком силен? — спросил у коллег Никита, демонстрируя кровавую записку. Вроде стихи? Он вертел текст. Надо же как мелодраматично — алые чернила Ну, чем тут у нас в Стрельне не новая гостиница «Англетер»? Сам он, напрягая давно забытые познания школьного немецкого, с трудом разобрал лишь первую строку: «Mir war, als musstich graben»…

— Никита Михайлович, у меня знакомая есть, педагогический закончила, учительницей работает, я ей, разрешите, это покажу — она немецкий преподает!

Воронов проявляет инициативу. Лейтенантик оклемался после ночной засады и явился на службу.

Молоток. Колосов протянул ему записку.

— Только обращайтесь аккуратно, это все же вещдок.

— Вот это слово означает вроде «копать», — сказал Воронов.

— Давай звони учительнице своей, филолог! — Колосов начинал злиться. Он чувствовал: события вот-вот выйдут из-под контроля. «Чистосердечного» с первой попытки они от некрофила не добились. Ну ничего, главное, Кох жив. У них еще есть время. И кровавыми соплями он не отделается.

* * *

Без четверти шесть Катя спустилась в розыск.

Странно, начальника отдела убийств она застала в родном кабинете. Никита вернулся из Стрельни. Сидел за столом, читал какую-то книгу. Увидев на пороге Катю, встал, а книгу захлопнул. Она прочла заглавие на обложке — «Судебная психиатрия».

— Никита, кого вы задержали сегодня ночью? — спросила Катя, плотно прикрывая за собой дверь.

Вот так — ни здравствуй, ни привет, а сразу в лоб — кого взяли. Сейчас спросит «за что?» Никита прикидывал, откуда сведения могли просочиться к Екатерине Сергеевне. Воронов, конечно! Какие могут быть тайны у мальчишки, пишущего стихи?

— Ты присядь, пожалуйста, — сказал он. — Хочешь, чтобы я обозначил имя? А зачем? Ведь ты и так его уже знаешь. Катя.

— Я подумала, это какая-то ошибка. — Она села, тревожно глядя на эту «Судебную психиатрию». — Он совершенно не похож на…

— На кого?

— На некрофила, — она произнесла это слово с заметным усилием.

— А на убийцу?

Катя не ответила.

— Ты ездила в цирк? — спросил Никита. — Только не говори мне, пожалуйста, что ты там еще ни разу не была.

— Я ездила в цирк. Я была там. И я говорила с ним. И с другими тоже. И я.., я совершенно запуталась.

Колосов сбросил книгу в нижний ящик стола.

Включал и выключал свет настольной лампы, хотя за окном светило солнце.

— Ну, рассказывай, — произнес он так, словно делал ей великое одолжение. — Хочу послушать, что ты сама обо всем этом думаешь.

Молчать было глупо. Она же сама пришла! Никита слушал внимательно и отрешенно. Затем довольно сухо изложил голые факты и события минувшей ночи. Катя была потрясена.

— Он разделся и спрыгнул в могилу? — спросила она.

— Угу.

— И пришел на кладбище под проливным дождем? В грозу?

— Угу.

— Ив камере пытался вскрыть себе вены?

— Угу.

— И ты сказал.., эта фраза, что ты слышал от него там, на кладбище…

— «Mein Liebchen». Наверняка знаешь перевод.

Катя кивнула — Но ведь и намека не было на то, что Петрова ему нравилась! Я же говорю тебе, я слышала, что ему «вообще плевать на женщин».

— На живых, — Колосов поднял на нее глаза. — На живых, Катя, вот в чем штука-то. Смотри, что он нам оставил в качестве посмертного письма. — Он достал из стола фотокопию записки Коха.

Катя просмотрела ее. Потом взяла листок с переводом. Никита вспомнил, как делали этот перевод: малыш Воронов постарался через свою подружку-учительницу. "Это и точно стихи, Никита Михайлович, — сказал он озадаченно, — знакомая моя поначалу переводить дословно стала, а затем порылась в книге и уже готовый перевод нашла. Это вот: «Mir war, als…» — «Мне снилось, что яму копал я, вечерняя близилась мгла. Копал в ширину и в длину я — и это могила была…»

Никита следил, как сейчас эти же самые строки читает Катя: «И будто бы к этой работе был вынужден чем-то, но знал: что только ее я окончу, я все получу, что желал» [6].

— Был вынужден чем-то… — повторила Катя, вернула листок и снова спросила:

— Значит, он пришел на кладбище под проливным дождем в грозу?

— Припекло ублюдка. Ты бы видела это зрелище: дождь, молния и в ее фантастическом призрачном свете его голая задница и спущенные штаны. Кино!

Стивен Кинг.

Катя отвернулась к окну. Что можно ответить на его намеренную грубость?

— Тебе не кажется, что он попытался объяснить? — спросила она после паузы.

— Что?

— В первую очередь даже не вам, а себе природу этого страшного наваждения.

— Трупомании своей?

— Я не знаю , быть может, и чего-то еще.., у тебя есть копии протоколов обыска и осмотра его вагончика? Можно я посмотрю?

Он выдал ей копии. Наблюдал, что она там выискивает. О, конечно, изучает, какие книжечки держал некрофил у себя на полке Эх, Катюшенька, вечно тебе кажется, что весь мир вращается только вокруг книг — О крестоносцах он Игорю Дыховичному рассказывал, — заметила вдруг Катя. — Парень его, затаив дыхание, слушал. Тебе бы тоже не мешало с этим мальчишкой побеседовать Они с Кохом вроде приятелей. Он наверняка может что-то о нем рассказать.

И значит, помимо некрофилии, вы его и в убийствах подозреваете?

— А что, он такой вот, по-твоему, не способен на убийство? К тому же Петрову лопатой убили, знаешь ведь отлично.

— А что эксперты говорят?

— Изучают пока представленные образцы.

— Но мотив? Для чего Коху убивать Петрову? — не выдержала Катя.

— Для чего? — Колосов прищурился. — Ну, быть может, затем, чтобы заполучить еще один вожделенный свежий труп. А чтобы заполучить его — надо убить — Это дикость! Невозможно это, не правдоподобно! Ну, хорошо.., а Севастьянов? Его-то для чего убивать и потом сжигать в машине?

— Его.

Сама же говоришь: Кох Разгуляева ненавидит в душе. Завидует вроде Причину зависти, думаю, разгадать нетрудно. Разгуляев звезда манежа, а Кох у него на побегушках. Хотя порой самую трудную и опасную работу выполняет. Естественно, хочет парень иметь свой собственный аттракцион.

— Ну и убил бы тогда Разгуляева! Из зависти. При чем тут Севастьянов?

— В цирке все знали о конфликте между Севастьяновым и дрессировщиком. Многие подозревают Разгуляева, только помалкивают. И еще этот пистолет подброшенный, отмытый кем-то с мылом…

Вроде бы подброшенный… А ведь по этой улике мы Разгуляева почти уже задержали. Все к этому шло, не вмешайся Воробьев с Дыховичным Так что…

— Ты хочешь сказать, что Кох мог застрелить Севастьянова и подбросил пистолет Разгуляеву, чтобы того обвинили в убийстве? И все ради того, чтобы отнять у него номер в каком-то жалком шапито? — Катя покачала головой. — Извини, Никита, но это получается: в огороде — бузина, в Киеве — дядька. Эта твоя версия…

— Наплевать на версии. — Колосов встал, отошел к окну. — Катя, если честно, мне сейчас на все эти виртуальные домыслы наплевать и растереть. Он и так мне все скажет.

— А если не скажет?

— Кто? Кох? Мне?

Катя умолкла. Бог мой, такая самоуверенность!

Наш Гениальный Сыщик в полном своем грозном профессиональном великолепии. Она снова перечла перевод записки Коха. «И будто бы к этой работе был вынужден чем-то…» Какая странная, полная безысходности фраза! Что же вынуждало этого парня, с которым она всего сутки назад разговаривала, в грозу, прихватив с собой лопату, идти на кладбище, раскапывать могилу и..

— Никита, — сказала она тихо, — только честно скажи. Это было страшно, да? Когда вы его брали там, на могиле? Страшно?

Колосов обернулся, кивнул.

— Это был не он. Катя. Вообще, я ничего подобного в жизни не видел. Это было.., словно не человек, а что-то другое…

— Не слыхал фразу: человека преображает любовь? — Катя спросила это с какой-то недоброй нервной усмешкой. Циничной усмешкой, которая не понравилась Колосову.

— Ты насчет экспертизы интересовалась, — сказал он, помолчав. — Так вот, не очень обольщайся.

Эксперты дали заключение, что Петрова убита лопатой и что трупы в Нижне-Мячникове разрублены тоже лопатой (при этом Катя вспомнила — сердце, вырванное из мертвой груди и заброшенное на ветки вишни. А потом.., лицо Коха, когда он смотрел в костер там, на пустыре…). Такой вывод они сделали, — продолжил Колосов, заметив, как потемнело ее лицо. — Но вряд ли кто-то из спецов даст категорическое заключение о том, что эти предметы и лопата, изъятая у него, полностью идентичны. Тут наука, как говорится, пока еще бессильна. — Он глянул на часы.

" — Ты торопишься куда-то? — спросила Катя.

— — — Тут надо в одно место еще подъехать. А что?

— Знаешь, Сережка Мещерский очень хотел тебя повидать, — сказала вдруг Катя. — Между прочим, он был со мной и на кладбище, и в цирке.

Никита потянулся за курткой.

— У него адрес прежний? — спросил он. — Да? Ну тогда, если он не возражает, я вечерком попозже… возможно, заеду. Я ему из машины позвоню.

У себя в кабинете Катя стремглав кинулась к телефону. Она ни о чем не думала. Знала: так надо. Набрала номер в офисе Мещерского: в турфирме «Столичный географический клуб» работали до восьми.

Мещерский был крайне удивлен. С Никитой они не виделись бог знает сколько времени. С того самого случая, который… В общем, давно.

— Катя, Никита мне уже звонил, он…

Катя быстренько залпом из всех орудий накрыла его робкие недоуменные вопросы.

— Хорошо, приезжайте. Точнее, за тобой я сейчас сам заеду. Только, Катя, ко мне домой.., я не знаю, удобно ли будет.

Она смекнула: у Мещерского все эти два дня сиднем сидит Кравченко. Она, увы, и не подозревала, что всю ночь, проведенную ею в цирке, телефон в ее квартире звонил не переставая. Она и не подозревала, что драгоценный В. А., столь демонстративно хлопнувший дверью, опустится до того, чтобы ее проверять!

— Я Никите предложил, пусть прямо сюда в офис едет. — Мещерский — добрая душа — всегда шел навстречу своим друзьям. — Только, Катенька, я не могу Вадьке не позвонить. Пойми, в каком я положении. Я и его позову, хорошо? И прошу тебя, очень прошу, ну, пусть он кретин, пусть… Ну сделай что-нибудь ты. Ну хоть шаг. Ведь ты и он…

— Мы ему вместе позвоним, — тут же решила Катя. — Только сначала я тебе все-все расскажу, чтобы ты был в курсе, что у нас тут творится. Это просто дикость!

Они прождали Колосова до десяти вечера. А когда уже решили: все напрасно — он приехал. Кравченко же на звонок Мещерского только брякнул в трубку, что «польщен приглашеньицем, но ему некогда заниматься всякой ерундой».

* * *

«Одно место», куда так срочно понадобилось подъехать Никите, — была тюремная больница при Октябрьском СИЗО, куда несколько часов назад из Стрельни перевезли Коха. Беседа в общей камере-палате Колосова не устраивала. И Коха снова под конвоем препроводили в процедурный кабинет. И снова оставили с начальником отдела убийств наедине. За почти истекшие сутки это было их уже третье свидание. В облике Коха вроде бы ничего не изменилось — лишь повязки у него на запястьях. И этот взгляд…

Никите очень бы хотелось, чтобы напуганный фигурант смотрел на него, «как кролик на удава». Но Кох, видимо, был орешек крепкий. Неподдающийся.

Попытка самоубийства добавила лишь черной меланхолии его взгляду. А воспоминание о пережитых унижениях — жгучей ненависти.

Никита чувствовал: ни один человек в мире так не желает его смерти, как вот этот. Мускулы Коха напряглись, еще секунда… Бросок и…

— А ты думал, что больше меня не увидишь? — прошипел Колосов, снова чувствуя под пальцами его горло, выворачивая ему при этом правую руку так, что мышцы болезненно вздулись. — Что же ты. Гена, слинять от меня хотел? Утечь в небытие? А бинтики не мешают, нет? Не жмут?

Он никогда не видел, как на манеже укрощают льва. Но инстинктивно чувствовал: это то же самое.

Но лев ли перед ним? Скорее гиена, трупоед.

— Сколько раз ты себе вены взрежешь, столько раз мы тебя аккуратненько перевяжем. Из петли вытащим. В окно сиганешь — по кусочкам соберем и склеим, — сказал он, давая полузадушенному Коху чуть вздохнуть. — И вот так ты от меня не уйдешь.

Понял? Ну?!

— П-понял.., п-пусти. — Кох задыхался.

Колосов отшвырнул его на стул. И снова Кох, глотая воздух, судорожно растирал себе горло ладонью.

— — Сочинение я твое прочел и перевел, — сказал Колосов. — Чистосердечный писака из тебя никудышный, Генрих. Поэтому буду задавать тебе вопросы я. А ты будешь правдиво и подробно на них отвечать. Слышишь, что я говорю? Или тебе громче повторить?

— Я слышу.

— Надругательство над трупами — это твое. И возьмешь ты его с собой в суд и потом после суда, куда приговорят. — Колосов внимательно следил: гиена, хоть ей и дали здоровенного пинка, еще скалит зубы, еще готова к решительному броску. — О патологии твоей не я, а следователь и психиатры с тобой беседовать будут. Судья, прокурор, адвокат. Им и будешь слезницы кропать по-немецки и стишки. А со мной здесь и сейчас будешь говорить не о кладбище. А о живых и убитых.

— Я не буду с тобой говорить. Никогда. Ни о чем!!

— Будешь. Будешь, Генрих. И знаешь почему?

Потому что ты не дурак, не идиот, не псих. Ты нормальный. Нормальней всех нас и умнее, да? — Никита следил за ним настороженно: к гиене не поворачиваются спиной, не провоцируют ее на нападение.

Если что — ее снова хватают за глотку. — И ты не останешься безучастным к тому, что я тебе сейчас покажу. — Он достал карманный УК, причем вид у него был такой, словно он достает ядовитую ящерицу. — Вот твоя статья. Читай, что ты заслужил по самому суровому приговору. Немного, правда? А это вот статья «Убийство». Читай: «Убийство двух и более человек наказывается…» Ну? Ты же не дурак, ты нормальный. Разницу улавливаешь?

Кох глянул, прочел.

— Я никого не убивал, — сказал он зло и упрямо.

И это был великий прогресс! Гиена проглотила брошенную кость.

— Допустим только на одну секунду, что это так.

Но кто тебе поверит? У вас в цирке совершено два убийства. И теперь ты, вот такой, как ты есть, у нас.

И я спрашиваю, кто тебе поверит, Генрих?

— Я никого не убивал!

— А кто же убил Севастьянова и Петрову?

— Я не знаю.

— Кто подбросил пистолет Разгуляеву?

— Не знаю!

— Не ты! Но ты же ненавидишь его, своего хозяина, — все ваши это говорят.

— Валька мне не хозяин! Он.., он мне жизнью обязан!

— Но ты ведь очень хотел занять его место. У тебя же все данные быть звездой — молодость, сила, храбрость, желание работать. И цирку ты, наверное, искренне предан. Я прав? Ведь ты любишь это все — парад-алле, манеж, овации зрителей, ты любишь цирк, Генрих?

Лицо Коха пошло красными пятнами.

— Что тебе от меня нужно? — спросил он. — Что тебе от меня нужно?!

— Мне нужно, чтобы ты назвал имя убийцы.

— Я не знаю ничего про убийства!

— А некрофильство и трупоедство твое меня пока мало интересуют. — Колосов следил, как рдеют веснушки Коха. — Я же сказал тебе — это сфера психиатров, следователя, судьи. О, тебя будут изучать, Генрих! Гляди, еще прославишься как небывалый феномен. В учебники криминалистики попадешь. Не скрипи зубами.., не скрипи, пригодятся. Дантистов в тюрьме нет.

Кох встал. Потом сел. Колосов ждал, стерег его.

— Лопата, что ты с собой каждый раз брал. Откуда она у тебя?

— Купил в магазине.

— В Москве, в Стрельне?

— В Самаре.

— А почему не топор? Топором ведь удобнее. — Никита вдруг вспомнил, как в их самую первую встречу Кох рубил мерзлые бараньи туши. — Но это, если без сноровки, да? — продолжил он. — А если хорошенько потренироваться на мясце для хищничков, то и лопата сойдет. Между прочим, Петрову как раз лопатой и зарубили.

Кох вздрогнул. Колосов наблюдал: второй брошенной костью гиена подавилась.

— Тело было ладное у девочки, да? — тихо продолжал он. — Смотрел ты на нее, Генрих, и думал: сейчас это что! А вот как затихнет, станет покорной, безмолвной. Когда уже не сможет ни кричать, ни сопротивляться, ни отталкивать меня… Когда окажется в полной, безраздельной моей власти. Вот тогда я и достану из кармана заветный тюбик с вазелином и…

— Я Ирку не убивал!!!

Колосов вспомнил его в яме на ее теле. Хотелось закрыть глаза, отвернуться. Но он был один на один с гиеной. И она выла, словно ее прижгли каленым железом.

— Видишь, повесить на тебя ВСЕ ЭТО, — сказал он, — при желании очень даже возможно. Приплюсовать к одной статье другую — сроки по совокупности: от двадцати пяти лет до вышки, пусть даже с заменой на пожизненное. И заметь самое главное, Генрих, в нашем самом гуманном суде, когда там будут судить убийцу-некрофила, его никому не будет жаль. Даже сердобольным женщинам-заседателям, присяжным. Даже твоему несчастному адвокату. Все только и скажут: поделом. Некрофилы, Генрих, у людей вызывают чисто физическое отвращение.

Кох молчал.

— Ты прошлый раз говорил, что в то утро искал Петрову? — сказал Колосов.

— Я ее вечером видел. У клеток с Липским. — Кох отвечал безучастно. — Потом, когда я уже львятник закрыл, я еще ее видел.

Никита насторожился: что-то новенькое.

— Она шла от душевой. — Кох смотрел в поя. — Она была странная какая-то.

— То есть?

— Я видел ее мельком, и темно было. Она была чудная, — повторил Кох. — Торжествующее зло…

— В чем она была одета?

— В том, в чем ее утром нашли. В халате.

Никита вспомнил расположение помещений на цирковом дворе: душевая и туалет находились в углу, за шапито. Чтобы пройти от них через двор, действительно надо было миновать львятник.

— Как это прикажешь понимать — «торжествующее зло?» — спросил он.

— Не знаю, так мне показалось. У нее был такой вид.

— И куда же она шла?

— К Вальке.

— И ты можешь подтвердить, что она вошла в вагончик Разгуляева?

Кох молчал. Потом кивнул. Глянул на Колосова — глаза гиены, которая ждет пинка и одновременно нацеливается вцепиться вам в ногу.

— Что тебе известно о жене Геворкяна? — спросил Колосов.

— Сучка. Баграту все жилы вымотала. Сначала с Валькой чуть ли не открыто жила, потом, как Аркан появился, к нему переметнулась. Раскладушка. Меркантильная. — Кох облизнул губы. — Капризная.

Бесстыдная. И, по-моему, наркоманка.

— А она правда такая красивая, Генрих? — спросил Колосов.

Кох вскинул голову.

— Сука. На месте Баграта я б ей давно… — Он осекся. Умолк.

Никита ждал. Потом спросил:

— А что в цирке вообще говорят об убийствах?

Кого-то подозревают, говори, не темни.

— Аркана, считают многие, Валька прикончил.

Он ему угрожал, если тот давить на нервы не перестанет. Не один я это слыхал. Доходы с цирка они все делили — Разгуляй, Воробьев и эти двое — Аркан и наш новый владелец, большой человек в вашей столице, говорят. А насчет Ирки никто ничего не знает.

Все напуганы. А теперь… — Кох смотрел на свои забинтованные руки, — теперь во всем будут обвинять меня.

Колосов чуть было не спросил: «А что ты хочешь, чтобы Тебя не обвиняли?», но сдержался. Что толку спрашивать или читать ему мораль? Просто, когда Коха увели, он вымыл руки горячей водой с мылом.

* * *

К Мещерскому он припозднился. Катя уже успела рассказать тому все, что произошло за эти дни в Стрельне и цирке. О Кохе она говорила как-то странно — было видно: все еще никак не может поверить, что некрофила задержали и что некрофил этот — Кох. А Мещерский помощника дрессировщика вообще не мог припомнить. Всю ту знаменитую репетицию он, оказывается, смотрел только на «этого синеглазого хлыща» — Разгуляева. А потом в цирке погас свет.

— Ну? Он признался в убийствах? — спросила Колосова чуть ли не с порога Катя.

— А почему ты решила, что я от него сюда" приехал?

— По звездам прочла в телескоп. — Катя села в вертящееся кресло за рабочий стол Мещерского. — Но хоть что-нибудь-то он сказал?

Никита кивнул. Было видно, что он вымотан до предела. Но Кате отчего-то в эту минуту даже не было жаль его: раз устал, ехал бы домой спать. Чего тогда приперся, если и говорить не желает?

Чуткий Мещерский тут же завел какой-то осторожный нейтральный разговор — они с Никитой давно не виделись. И вдруг после вынужденной и весьма тягостной паузы, потому что нейтральный разговор никак не клеился, спросил:

— Никита, мне стало известно о записке Коха. Ты не поинтересовался у него, почему он все это написал и подписался своим именем по-немецки?

Колосов пожал плечами.

— Сережа, а что такое «сладчайший путь в Дамаск»? — спросила вдруг Катя. — Тебе такое выражение нигде не встречалось?

— У Брюсова, кажется… Аллегория многотрудного, почти крестного пути. — Мещерский глянул на Катю с изумлением. — А почему ты спрашиваешь?

— Так Вспомнила кое-что.

— Только это, по-моему, аллегория-антипод. Никакого религиозного смысла в этом понятии нет, — припоминал Мещерский. — Это аллегория не духовной, скорее физической, плотской любви. Достижение ее, постижение сути. И в роли божества тут выступает любимое существо.

— А при чем тут Дамаск?

— Ну, это из преданий рыцарей-крестоносцев, отправлявшихся в Палестину. По правилам, отправляясь на освобождение Иерусалима и Гроба Господня, они должны были отринуть от себя все мирские радости, любовь, в том числе земную. Но многие были не в силах сделать это. И вот кто-то отправлялся тропой духа и небесной любви в Иерусалим, а кто-то тропой любви земной, тропой наслаждений в Дамаск — аллегорическое место, средоточие страсти.

Но это все аллегория, предание, поэтические метафоры трубадуров.

— Метафоры любви? — уточнила Катя.

— Ну да, пожалуй, — любви, страсти, вожделения, служения любимому существу, любовной муки. Но я не пойму, к чему ты все это у меня спрашиваешь?

— Просто хотела это выражение прояснить. Я его услышала от этого вашего Генриха Коха. Бедный рыцарь Генрих… — Катя смотрела в окно, лицо ее выражало смесь брезгливости и печали. — Его, наверное, теперь в Институт Сербского на обследование положат.

— Да, но только если прокуратура его до суда оставит под стражей, — хмыкнул Колосов — То есть как? — встрепенулся Мещерский. — Его — жуть такую, извращенца — отпустят под подписку?

— Санкция статьи невелика и не сурова. Если, конечно, мы его причастность к убийствам не докажем.

— Ну, вы даете, Никита! — Мещерский стукнул по столу — Кох! Ах ты… И фамилия-то . Да я б с такой фамилией сразу бы удавился! Некий Кох был гауляйтером Украины, палач, гестаповец, его потом в Праге партизаны грохнули. Уж лучше тогда фамилия Шикльгрубер, ей-богу!

Катя покосилась на Мещерского — и все-то ты знаешь, эрудит наш, светлая голова, а мы А всего сутки назад упрекал, что я «слишком занята этим делом»! А теперь вон Никиту учит, что тому с некрофилом делать.

— Сережа, ты не волнуйся, а лучше подумай. Мы тебя не кричать, а думать позвали, — сказала она кротко. — Ты видишь, как мы все запутались. Я, признаюсь, совершенно. Никита.., ну, он вид делает, что у него все под контролем, но он тоже в жутком разброде. — Она бросила взгляд на Колосова. — А ты, Сережа, человек свежий, более того, в отличие от нас с логикой абстрактной дружишь. И порой отличаешься оригинальными суждениями. — Она льстила кротко, ласково. — И потом ведь были уже случаи, когда ты Никите реально помогал… Так что думай.

Вот во всем, что я тебе рассказала — в этих убийствах, в задержании Коха, — вот в этом самом, на что лично ты в первую очередь обратил внимание?

Колосов сидел у двери на кожаном диване для клиентов турфирмы и вроде был занят тем, что разглядывал свои запыленные ботинки. Но Катя знала: он слушает то, что сейчас говорит она и что, возможно, изречет, как оракул. Мещерский.

— Что ж… До сих пор не установлено прямой связи между убийствами Севастьянова и Петровой, — начал Мещерский.

— Так. Что еще? — Катя задавала вопросы с любопытством.

— Почерк в этих убийствах разный. И почерк убийства Петровой некоторыми деталями схож с тем, что вытворял с трупами на кладбище Кох.

— И что из этого?

— Это может быть закономерностью, если он виновен, либо случайное совпадение, либо инсценировка.

— Тогда получается, что настоящий убийца знал про визиты Коха на кладбище?

— Возможно. Но в мире так много случайностей и совпадений, Катя. Петрову могли ударить по голове первым тяжелым предметом, который попался под руку. А попалась лопата. Кстати, ее собственные инструменты — лопату, метлу, все, чем она убирала клетки, нашли, осмотрели?

— Осмотрели, — откликнулся Колосов. — Что еще скажешь?

— А с точки зрения абстрактной логики… Знаешь, Никита, все это как-то алогично… Выбор жертвы, способы убийства… Все как-то спонтанно, стихийно.

Я бы сказал даже, по-женски. — Мещерский покосился на Катю. — Среди подозреваемых есть женщина, я правильно понял? И она конфликтовала с Петровой и общалась с Севастьяновым. Вы ее допросили?

— Еще не успели. Допросим.

— У тебя ведь был какой-то план действий, перед тем как вы отвлеклись на Коха, — заметил Мещерский. — Наверняка. Ну, я думаю, надо его реализовывать. А с Кохом… Что ж, он пока у вас в руках, на том спасибо.

— Никита, во сколько ты завтра поедешь в Стрельню? — прямо спросила Катя. — Учти, с одиннадцати там репетиции, так что, думаю, всех, кого надо, застанешь. И знаешь, в эти дни, если случайно встретишь меня в цирке, не обижайся, что я тебя не узнаю.

Договорились?

Глава 22

ИЛОНА

Но в цирк, как бы ей того ни хотелось, назавтра Катя не поехала. В области начался завершающий этап широкомасштабной профилактической операции «Допинг», посвященной борьбе с нелегальным оборотом наркотиков. Репортажей о ликвидации притонов и задержании сбытчиков анаши и героина срочно ждала почти вся областная пресса. И Кате волей-неволей пришлось засучить рукава. Она беседовала с сотрудниками, участвовавшими в операции, набирала тексты статей, созванивалась с редакциями, но мысли ее блуждали… Ну как там в цирке? Как Никита и он, Разгуляев? Встретится "ли с ним Никита? О чем они будут говорить? И что случится дальше? Она убеждала себя, что вернется в Стрельню, как только разберется с информацией по «Допингу». А подробности узнает от Колосова. Но, несмотря на то, что она твердила себе все это, в сердце ее гнездилась тоскливая тревога. В цирке происходит что-то странное.

И вроде бы происходит вокруг человека, который… который очень ее интересует. Разгуляев… Что за дурацкая фамилия, разве такая фамилия идет ему…

Где-то в тайниках сердца Катя знала — ничего не закончилось с задержанием Коха. Ничего, потому что…

Вернувшись вечером с работы, она с удивлением увидела, что Кравченко дома. Драгоценный, блудный В. А, сделал шаг — ну что же, значит, мир? Ей так хотелось подойти к нему, сесть возле, взять его руки в свои и все рассказать. Спросить совета, попросить помощи, как вчера у Сережки. Но Кравченко упорно молчал. Пил на кухне чай, курил в лоджии. Катя ждала, ждала, а потом… Потом вернулась прежняя обида — ну с чего он взъелся-то? Ведь она ничего плохого не сделала! Она же хочет как лучше! А телевизор на кухне гремел «Аргентиной-Ямайкой». И казалось, припев «какая боль…» пришелся очень даже по душе меланхолично-мрачно-надутому драгоценному В. А. Потеряв последнее терпение, Катя заткнула «Чайф». Сейчас ей было совсем ни до «пляжей Ямайки»!

* * *

А Колосов попал в цирк в самый разгар репетиций. Манеж уже был оккупирован прыгунами на батуте и канатоходцами. Поэтому основной люд работал на свежем воздухе, во дворе шапито.

Эта женщина сразу привлекла его внимание. Амазонка на белой цирковой лошади. Легкий теплый ветерок раздувал лошадиную гриву и ее волосы — густые, золотистые, распущенные по плечам. Никита осведомился у администратора Воробьева, который увязался за ним следом, кто это. И получив ответ. «Да это же жена нашего Баграта!», понял, что блондинку-незнакомку со сценическим псевдонимом Илона и настоящим именем Елена он представлял себе именно такой.

Лошадь под смелой наездницей неожиданно взвилась на дыбы.

— Осторожнее, Лена, он что-то нервничает, — это крикнула Погребижской немолодая женщина в джинсах и ковбойке с уздечкой в руках.

— Ничего, мы просто шалим. — Погребижская потрепала коня по холке. — Ну, Орлик, тихо, тихо.

— Седло удобное?

— Нормальное, только бы…

— Никита Михайлович. — Воробьев сзади тронул Колосова за плечо. — Так как же насчет Генриха, а?

Может, отпустите его — как-нибудь на поруки, под нашу ответственность? Ну, не мог он убить! А номер-то, номер-то горит… А я уж и телеграмму родителям его дал в Самару, отец звонил, жаловаться обещает в Генеральную прокуратуру… Может, как-то утрясется дело?

— Пал Палыч, я же вам русским языком объясняю — он задержан как подозреваемый, идет проверка, следствие.

— Но нам-то что теперь делать?

— Но Кох ведь не выступает.

— Так ведь номер Разгуляева без него… Валентин и так на куски разрывается — сначала Петрова погибла, теперь вот Генку арестовали. А ведь у него не кто-нибудь — львы и леопарды! Хищники, и какие!

Вы вдумайтесь только! Их накормить-то сил сколько надо! Не может Валентин долго и за артиста, и за помощника вкалывать!

— Так дайте ему кого-нибудь в помощь!

— Значит, вы твердо и бесповоротно намерены держать Коха под арестом? Ну, знаете! — Воробьев хотел было разразиться новой речью, но Колосов почти грубо оборвал его:

— Я приехал побеседовать с Погребижской и Разгуляевым. Предупредите Валентина Николаевича, чтобы он никуда не отлучался.

— А он и не может никуда отлучиться. Через полчаса у него репетиция, — огрызнулся Воробьев. — Лена, голубчик, на минутку тебя можно? — крикнул он Погребижской. — Тут из милиции снова пришли, хотят побеседовать с тобой!

Она тронула лошадь в сторону Колосова, словно собиралась наехать на него. Но в двух шагах вышколенный цирковой Орлик застыл как вкопанный, кося бархатным темным глазом в сторону начальника отдела убийств. Погребижская ловко, по-ковбойски перекинула ногу через его холку. Она была в майке, коротких желтых шортах и белых гольфах. А ноги у нее были первый сорт, хотя начальник отдела убийств всем своим видом пытался показать, что на все такое ему сейчас чихать.

Но надо было и показать себя вежливым — он шагнул и протянул Погребижской руку, желая помочь ей сойти с лошади. Но неожиданно и довольно бесцеремонно его опередили. К лошади откуда-то сбоку, чуть ли не под самые копыта, выпрыгнул мальчишка-подросток лет пятнадцати, в бейсболке козырьком назад. Никита вспомнил, что видел его на пленке на похоронах Петровой рядом с Кохом Догадался, что это, наверное, тот самый Гошка, про которого рассказывала Катя Он схватил лошадь под уздцы, точно останавливал это смирное существо на полном скаку, и протянул Погребижской руку. Та, однако, не обратила на эту галантность ни малейшего внимания. Спрыгнула на землю, потрепала Орлика.

Подошла женщина в ковбойке и забрала у мальчишки поводья.

— Это вы из милиции? — спросила Погребижская.

Колосов кивнул, представился.

— Хочу задать вам несколько вопросов, Елена. Борисовна.

Солнечный лучик коснулся ее лица И Никита увидел, что она гораздо старше, чем показалась ему с первого взгляда. Припухлость капризных чувственных губ, морщинки у глаз, утяжеленный подбородок.

Нет, этой Илоночке, хоть и работает она под этакую Лолиту в гольфиках, лет этак уже около тридцати. Он отчего-то отметил это с удовольствием: эх вы — бабы… Как ни прячьте возраст под всей этой вашей хитрой косметикой, а наметанный глаз опытного сыщика не обманешь.

— Пожалуйста, — Погребижская развела руками. — Только я не понимаю, чем могу помочь милиции.

— Ваш администратор разрешил воспользоваться его помещением. — Колосов указал на администраторскую. — Там нам никто не помешает…

— Познакомиться поближе? — спросила она. Тон был насмешливо-ироничный, но… Колосов был готов поклясться — в ней что-то изменилось. Она словно вся подобралась внутри, напряглась.

— Ну, а ты что? — спросила она неожиданно раздраженно у мальчишки, который все еще стоял возле них. — Что, работы, что ли, нет?

— Меня Липский пока отпустил, — ответил тот тихо.

— И что ты тут торчишь? Не видишь, я занята?

— Юноша помочь вам хотел, как рыцарь, — заметил Никита, когда они шли к администраторской.

— Да пошел он в ж.., сопляк!

Эта злая, нервная и, главное, такая неожиданная и несправедливая по отношению к этому парню фраза резанула слух Колосова И дело было не в грубости даже, а… Он наблюдал за Погребижской. Что это с ней? Она волнуется. Из-за предстоящей беседы? Или из-за чего-то другого?

На пороге администраторской он оглянулся.

Игорь Дыховичный все еще стоял посреди двора. Ковырял носком кроссовки асфальт. Потом развернулся и медленно, какой-то развинченной, ломаной походкой двинулся к шапито — Елена Борисовна, не хочу тратить мое и ваше время впустую. — Никита, едва они расположились в администраторской, решил брать быка за рога. — Поэтому буду спрашивать только по существу. Вопрос первый: в каких отношениях вы были с ныне покойной Ириной Петровой?

— Вы же за ее убийство Генку арестовали!

Никита ждал, ни словом не реагируя на ее очень эмоциональное восклицание.

— Ну, она работала у нас недолго. — Погребижская хмурила светлые брови. — К аттракциону моего мужа никакого отношения не имела. Мы с ней мало общались.

— Артисты вашего цирка утверждают другое: у вас были крайне натянутые отношения.

— Кто это утверждает? — Погребижская рассматривала свои детские гольфы, так странно и так провокационно смотрящиеся на загорелых стройных ногах. — Сигаретки нет? Хорошо, раз вам уже про меня насплетничали, чего же вы у меня спрашиваете?

Колосов протянул ей пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. Дым, дым…

— А вы даже на ее похороны не пошли, Елена Борисовна. Хотя там почти вся ваша труппа была.

— Я обязана?

— Нет, конечно. — Колосов следил, как она курит. Изящный продуманный жест. Кроткое выражение лица.

— Вы бывали в ночном кабаре «Тысяча и одна ночь»?

— Где это?

Он не отвечал, смотрел, как она красиво курит.

— Нет, не была, — ответила Погребижская.

— Аркадий Севастьянов, естественно, это уже не подтвердит. Но мы располагаем другими свидетельскими показаниями.

— Ну хорошо, я была в этом нужнике с Аркашей.

Что дальше?

— Вам там до такой степени не понравилось?

— Скотоприемник. — Она глянула на Колосова. — Но мужики тащутся.

— Ваш муж знал о ваших отношениях с Севастьяновым?

— Сначала нет. Потом да. Словно мухи, тут и там ходят слухи по углам. Дальше?

— У вас какая-то путаница с именами, Елена Борисовна, — мягко сказал Никита. — Кто Лена вас зовет, кто Илона. Я вот думаю, быть может, не нравится вам, что я вас по имени-отчеству называю. Может, скажи я «Илона», мы бы лучше поняли друг Друга.

— Что вы прикидываетесь, дорогой мой? Вы же беседовали с моим мужем.

— Он вам сказал? А муж бережет вас, Елена Борисовна. Многое вам прощает. И кажется, сильно вас любит. Даже несмотря на все эти мухи-слухи.

— Вы женаты? — спросила она.

— Нет пока.

— Тогда вы все равно ни черта не поймете.

— Чего я не пойму?

— Слушайте, вы же задержали Генку, вчера весь цирк тут у нас по стойке «смирно» стоял. — Погребижская смяла сигарету. — При чем тут еще мы — я, Баграт? Ну, изменяла я мужу, ну переспала с Аркашкой… Вам-то что до этого? Почему я должна отчитываться перед вами в своей личной жизни? Это что — уголовное преступление?

— Простите, но даже в вашем цирке мало кто верит, что Кох — убийца.

— А мы… Так вы что, нас, что ли, не подозреваете?

— Нас — это кого? Вас и вашего мужа? — Колосов отбивал ее вопросы, а сам размышлял: если говорить ей в лоб насчет отпечатков пальцев Геворкяна на том отмытом с мылом пистолетике, то делать это надо сейчас же. Или же… Нет, сохраним этот вопросик, как камень за пазухой. Не для нее — для рогатого мужа. Быть может, это самый главный вопрос его артистической жизни.

— Ну, собачились мы с Иркой иногда, но это наше, бабье. При чем тут Баграт? — снова весьма эмоционально воскликнула Погребижская. — Да и собачились-то больше из-за ерунды, того не стоящей.

«Это Разгуляев-то — ерунда? — подумал Колосов. — Ах какая вы категоричная, Илоночка».

— А что в цирке вообще говорят о смерти Петровой? — задал он свой излюбленный вопрос.

— Да ничего. — Погребижская хмурилась. — Все в шоке, и никто толком ничего не понимает. А некоторые.., наверное, думают, как вы, что это я ее со злости шарахнула по башке. У вас ведь и такие «свидетельские показания», наверное, имеются?

— А что говорят о смерти Севастьянова? — Никита давал понять, что вопросы тут задает только он.

Она посмотрела в окно вагончика.

— Многие Вальку подозревают. Вы, наверное, в курсе.

— А вы лично, Елена Борисовны, что думаете?

— Я не могу и не хочу никого подозревать.

— В тот вечер вы виделись с Аркадием?

— Нет. Днем я его, правда, мельком видела. Они с мужем куда-то ездили по делам. Вернулись, я забрала машину и поехала… Мне нужно было в поликлинику.

— Машину Севастьянова забрали?

— Свою. У нас «жигуль», хлам.

— Поехали к врачу?

— С мениском что-то. — Она погладила загорелую коленку. — Самое это наше уязвимое место. Записалась к платному хирургу.

— И когда же вы вернулись?

— Кажется, около семи вечера. Я на Рогожский рынок еще заехала.

— Муж ваш дома был?

— Да. Мы с ним оба весь вечер провели дома.

Сколько раз Никита слыхал эту сакраментальную фразу, когда в число подозреваемых попадали муж и жена!

— Хорошо. Следующий вопрос: фамилия Консультантов вам знакома?

— Макс? Он владелец нашего цирка, нынешний владелец. Говорят, только благодаря ему мы вообще еще дышим. — Погребижская смотрела в окно. — Сейчас, конечно, спросите, встречалась ли я с ним?

Только в компании и однажды. Он был знакомым Аркаши.

— Скажите, а в последние дни у вас не было ощущения, что Севастьянов чего-то опасается, боится?

Он ведь даже пистолет себе приобрел и возил всегда в машине?

— Пистолет? — Погребижская удивленно приподняла брови. — Никогда не видела у него подобной игрушки. И вообще, представить Аркашу, вооруженным до зубов… Он тряпичник был страшный. Как заведется по магазинам… Пока все не перемеряет, его не вытащить оттуда. И парфюмерии у него на квартире целый склад был самой шикарной. И к обуви он был неравнодушен. Тачку всегда какую-то особенную мечтал иметь. Но чтобы его интересовало оружие… Нет, это на него совершенно не похоже.

— А вы знали, что он сидел?

— Сначала — нет, потом — да. Он сам проговорился, да и не мне одной. — Она вздохнула. — Он по этому поводу не комплексовал совершенно, даже наоборот. А кто сейчас не сидел-то, простите?

— Как ваш муж относился, что вы и Севастьянов…

— Ну, дорогой мой, сейчас вы наверняка про себя версию обмозговываете: она с ним спала, а ревнивый муж его грохнул. — Погребижская печально усмехнулась. — Дайте-ка мне еще сигаретку, Пуаро. Спасибо. — Прикурив, она выдохнула дым. — Нет, я вас разочарую. Запомните: Баграт не способен и мухи убить. Даже из любви.., точнее, ревности… А потом, я же говорю вам: в ту ночь, когда убили Севастьянова, мы были дома. На чем-то поклясться или на слово поверите? И вот что еще. — Она нахмурила брови. — Наверное, придется кое-что разжевать, чтоб понятно стало. Вы вот все повторяете свои вопросы, тщательно избегая словечка «измена», которое, впрочем, подразумевается под всеми этими недомолвками. Я и Ар кашка, я и муж… Измена… Да вы тут с недельку у нас покантуйтесь, поживите в этом нашем террариуме. Знаете, как живут в творческом коллективе? Кто наверху, тот и пан. А будешь норов показывать, гордую из себя строить — быстренько вылетишь и номер отберут. Талантами-то все битком набито. А программа не резиновая. Вот и приходится, как говорится, ногтями и зубами дорогу себе в жизни прокладывать.

Вы думаете, Аркаша этого не понимал? Я ведь не гимнастка, не акробатка. Я танцовщица. А простыми танцами в цирке кого удивишь? А Багратик… Лет этак десять назад он бы, конечно, стальным щитом мне был, опорой. А сейчас он уже в возрасте, творческая карьера его на излете. Номер с экзотами устарел. Сейчас вон с крокодилами да удавами фотографируются даже. А то, что он сам делает…

— Мне сказали, он какой-то «индийский факир».

Что это такое? — с любопытством спросил Никита.

— Ну, это такое состояние души и тела. — Погребижская улыбнулась. — Он мне рассказывал: давно, когда еще в армии срочную служил, — в увольнительной денег нет, а курить охота. Спорил на пачку «Стюардессы», что выпьет канистру бензина. И выпивал.

И выигрывал. А потом еще закуривал.

— То есть как? Канистру? Как же это у него получалось? Лопнешь ведь!

— А потом он.., выливал бензин снова в канистру.

А как это получалось у него… У настоящих «индийских факиров» гуттаперчевый желудок и пищевод.

Тело-механизм, одним словом.. Эти секреты еще Гудини знал. А Баграт… Бензин он тот шоферам сбывал — это еще пачка сигарет. Так благодаря его «факирству» вся их рота куревом была обеспечена. А на манеже сейчас он иногда показывает свой любимый номер: выпивает аквариум с рыбками, а затем по просьбе публики возвращает их обратно. Сомики — живучие создания. А Баграт человек мягкий, даже рыбешку умертвить не способен.

Колосов слушал ее и думал: ну, цирк ходячий! Вот место происшествия бог послал: убийцы, слоны, укротители, львы, леопарды, некрофилы, факиры… Что же дальше?

— Однако сейчас, особенно после того, как все насмотрелись Копперфильда, такими фокусами публику не проймешь, — продолжила Погребижская. — А администрацию нашу и подавно. У нас в цирке прежде Бромм решал, что пойдет в программу, что нет, что коммерческий номер, сборы сделает, а что туфта. А как Аркаша пришел, он в свои руки это забрал. Ссылался на то, что у него опыт. Он вроде возле шоу-бизнеса прежде терся. Считал, что у него нюх на «гвоздь программы». Правда, когда он колебался, приходилось ему подсказывать.

Она смотрела на Колосова сквозь дым сигареты, словно предлагая догадаться о природе ее отношений с заместителем администратора и понять причину того, что муж ее так вроде бы лояльно относился к ее похождениям. Но Колосов не торопился «догадываться». Он был пока не уверен в самом главном: а был ли «лоялен» этот самый муж, чьи отпечатки (правда, не категорически подтвержденные экспертом) были обнаружены на орудии преступления. Однако он думал и о другом: ладно, хорошо, Баграта можно и нужно подозревать в убийстве Севастьянова, но для убийства Петровой у «факира» мотива вроде бы нет?

И наоборот: жену его можно записать в подозреваемые по убийству уборщицы, учитывая их отношения с Разгуляевым, но для убийства помощника администратора цирка мотива у нее нет, с какой стати ей убивать Аркана? Ведь он был в цирке «плечом» для нее, крепкой подпоркой, о которой мечтает каждая артистка. С его смертью она всего этого лишилась, превратившись из фаворитки в рядового члена труппы. Он вспомнил слова Мещерского: «нелогично все это как-то». Да уж, друг Серега. Но где ты в нашей жизни логику-то видал железную?

— Хорошо, — сказал он, давая понять, что смысл объяснений Погребижской до него дошел. — С вашим «треугольником» мы кое-что с вашей помощью прояснили. — Он решил пока не идти напролом. — Теперь давайте о других посплетничаем… Вот звезда ваша здешняя — этот Валентин Разгуляев. Он что за человек?

— Обаятельная скотина.

Ответ был как щелчок по лбу. После такого ответа интересоваться, «спала ли ты, красавица, и с ним», было уж совершенно «нелогично».

— Говорят, на его аттракционе с хищниками держится весь цирк, — нейтрально заметил он.

— К моему великому сожалению, и мы от него все во многом зависим.

— И еще говорят, что с приходом Севастьянова и приобретением новым вашим боссом Консультантовым контрольного пакета акций вашего заведения эти двое сильно урезали Разгуляева в его деловых устремлениях.

— Это Воробьев вам наплел? — Она прищурилась. — Ну да, слухи ходили — Разгуляев покупает цирк. Но потом деньги рухнули, и идея рассеялась как дым. Ничего, Валечка человек пробивной, все восстановит, что потерял. За три сезона где-нибудь в Мюнхене или в Гамбурге наверстает упущенное в денежно-валютном измерении. Нам еще, быть может, в ноги ему падать придется, чтобы не дал пропасть, взял в свою труппу.

Никита слушал ее… Откуда такая горечь и злость?

Ведь и Катя говорит, и Кох это подтверждает между Разгуляевым и ею был роман и она сама бросила дрессировщика ради более выгодного Севастьянова.

А у нее сейчас тон и взгляд женщины, смертельно оскорбленной. Что-то тут не так…

— За границей, значит, хорошо платят? — спросил он снова нейтрально.

— Кому как. Баграт прошлый сезон совратил меня, поехали, так потом во Франкфурте кое-как последние марки на обратные билеты наскребли. А таким, как Разгуляй.. Он ни с публикой, ни со зверинцем своим не церемонится. И потом он риск обожает, эпатаж. А публике это нравится. Особенно бабам.

Что нашим, что немецким.

«Да она его ревнует!» — осенило Колосова.

— А Генриха Коха вы давно знаете? — задал он новый вопрос.

— Несколько лет. Он последнее время у Разгуляева работал. Ходили слухи, что в новом сезоне ему собственный номер дадут.

— Чей?

— Липского.

— Это который со слонами? — Колосов вспомнил эпопею осмотра слоновника — А что, у Коха есть навыки дрессировки слонов?

— У него.. Генка просто ни черта, ни дьявола не боится. Отчаянный. А это в работе дрессировщика главное. Кураж.

— Значит, Кох вполне свободно мог заходить в слоновник в любое время и этот ваш грозный элефант на него не бросался?

Она взглянула — взмах густых накрашенных ресниц. Слов даже не потребовалось.

— А сами вы, Елена Борисовна, за Кохом ничего странного не замечали?

— В каком смысле?

— Ну, например.., с девушками вашими у него как тут было?

— С девушками? Где это вы тут у нас девушек обнаружили? — Она хищно приоткрыла розовые губы. — Вообще-то, полный ноль, по-моему. Геночка в смысле женского пола был существом не от мира сего. Он себе в основном пресс качал. Книжки читал.

Да со львами своими не церемонился. Они его больше, чем Разгуляева, боялись. Чуть увидят — и пошло-поехало…

«Чувствовали запах кладбища», — подумал Никита, а сам спросил:

— А что, разве в цирке бьют животных?

— Сейчас у Разгуляева репетиция. Пойдите, посмотрите.

— Обязательно. Но вы о Кохе рассказывали, простите, я перебил вас.

— Гена себя этаким воителем воображает, рыцарем без страха и упрека Нибелунг ты наш самарский — Она хмыкнула. — На исторических корнях своих, по-моему, помешался, на голосе крови и фатерлянде.

Скажите, а это точно, что он убийца?

— Мы проверяем его на причастность.

— Но вы и меня проверяете. Наверное, прямо сейчас. — Она посмотрела на Колосова. — Но я-то, тьфу-тьфу, — она постучала кулачком по стене, — пока тут, а он у вас в казематах.

— Ничего, ему полезно посидеть, — ответил Никита.

Что ж… Она вроде бы охотно, зло и подробно отвечала на все его вопросы. Сплетничала вроде бы от души и опять же вроде бы ничего не скрывала. Но… отчего у него в душе такой неприятный осадок от этого допроса? Словно он полчаса толок воду в ступе, а узнавал лишь то, что ему и так отлично было известно?

— Ладно. — Он встал. — Спасибо за помощь, Елена Борисовна. Говорите, у Разгуляева репетиция?

Не проводите меня, а то боюсь, не пропустят к вашей звезде.

— Это вас-то не пропустят? — Она тоже поднялась. Сигарета ее дымилась.

В дверях администраторской он вежливо пропустил ее вперед. Погребижская вприпрыжку спустилась и вдруг… Застыла на месте. Лицо ее стало землистым.

Сигарета выпала. Погребижская прижала руку к груди. Казалось, ей трудно было пошевелиться, сделать шаг.

— Елена Борисовна, что с вами? — встревожился Колосов.

— Ничего.., так.., мениск.., в ногу что-то вступило. — Держалась она, однако, за грудь. — Прямо искры из глаз… Вы идите, мне надо присесть, отдышаться.

— Да я за вашим врачом сбегаю, хотите?

— Нет, нет. — Она глубоко, жадно вздохнула. — Не нужно, спасибо… Уже лучше. Я просто оступилась. Неловко ступила на больную ногу.

Повернулась к двери администраторской. Поднималась по ступенькам медленно и осторожно. Однако не хромала. Впечатление было такое, что она несет себя, как полное ведро. И боится, смертельно боится расплескать.

Глава 23

ПАРАД-АЛЛЕ!

Несмотря на то, что стоял белый день и солнце слепило глаза, на куполе шапито мигала иллюминация. Ее проверяли светотехники к вечернему представлению. А на манеже репетировал Разгуляев.

Колосов вошел в амфитеатр и чуть не оглох.

Сверху из включенного на полную мощь динамика ударила громоподобная барабанная дробь. Напуганная шумом, прямо под ноги Никите метнулась мартышка в цилиндре и бархатной курточке, за ней волочился оборванный поводок. Следом устремился цирковой служитель, пытаясь поймать беглянку. Никита сплюнул: тьфу ты пропасть… Цирк!

То, что он увидел в следующую минуту, помимо воли приковало его внимание: на манеже — клетка, а в ней пять пятнистых злых леопардов на тумбах. В центре — черная пантера упрямо и свирепо катит шар по рельсам. А перед ней Разгуляев. Вот он выпрямился, раскинул руки — ап! Черное гибкое тело распласталось в прыжке. Колосов едва не схватился за кобуру.

Ему померещилось, что эта черная злыдня сейчас вцепится дрессировщику в горло, но…

— Тише! Вы что, с ума сошли! — В Никиту точно клещ вцепился Липский, которого тот в горячке и не заметил. Он стоял возле самой сетки, напряженно следил за репетицией. Пантера перемахнула через Разгуляева и приземлилась на тумбу. Это был отрепетированный трюк.

— Номер сорвете! — возбужденно зашептал Липский. — И так тут все на лезвии бритвы балансирует.

Вы еще лезете!

— Я никуда не лезу. — Колосов стряхнул его с себя. — Я просто подумал.., зверь же.., хищник.

В клетке начало происходить что-то. Липский махнул рукой — подождите вы! Смотрел на манеж.

Пятнистые ерзали на своих тумбах, переминались с лапы на лапу, и то один, то другой пытался спрыгнуть, подавая голос, рычал, скалился.

— Валя! Внимание! — крикнул Липский. — Справа!

«Справа», на взгляд Никиты, не происходило ровным счетом ничего. Там сидела сонного вида зверюшка ростом с хорошего теленка с клыками и когтями и брезгливо косилась в сторону пустого амфитеатра. Но едва Разгуляев приблизился, этот леопард мгновенно преобразился: бешено оскалил клыки и начал метко и сильно наносить удары лапой по тонкой палке в руке дрессировщика.

— Валя, ради бога, осторожнее., не перегибай…

— Я сам разберусь, Теофил Борисыч!

Липский наклонился к Колосову:

— Что вы наделали, а? Зачем забрали Генку? Ведь это же… Без ножа вы нас зарезали. Валентина в такие условия поставили! Он жизнью рискует!

Колосову уже осточертело отвечать на подобные упреки. Так и подмывало брякнуть этому «укротителю элефанта», в чем именно обвиняется Генрих Кох.

Злобное рычание из клетки. «Неподдающийся» леопард нехотя спрыгнул с тумбы и так же нехотя, огрызаясь на каждом шагу, направился к пирамиде в центре манежа. Прыгнул на одну из ее ступеней. На две другие ступени Разгуляев загнал еще двух леопардов. Потом положил хлыст на шар, подошел к пирамиде и… Тут Колосов похолодел. Дрессировщик протиснулся между пятнистыми телами и оседлал того самого зверя, который всего минуту назад пытался достать его когтями. Два других леопарда оказались у него за спиной, на возвышении. Никита отлично видел, куда именно был направлен их острый прицельный взор: на открытую шею и плечи человека.

— Самый опасный трюк. Сейчас он в полной их власти, — шепнул Липский. — Если что, не дай бог, никто и вмешаться не успеет. На этом трюке погиб великий Тогарэ.

Барабанная дробь смолкла. Могильная тишина в цирке. Ворчание леопарда. И — марш «парад-алле» из динамиков. Разгуляев спрыгнул на манеж.

— Тогарэ был знаменитый укротитель начала века. Красавец, женщины его просто обожали. — Липский как-то странно смотрел на арену: одновременно с восхищением и неприязнью. — Эпатировал публику знаете как? На арену в начале номера выставляли гроб, выпускали львов. Они выволакивали из гроба кровавые куски мяса, рвали и пожирали их прямо на глазах публики. Оргия, одним словом, кромешная.

Дамам дурно делалось. А затем в клетке появлялся сам Тогарэ и силой загонял зверей на тумбы, заставляя бросить добычу. Он первый придумал и эту вот «пирамиду смерти». На ней и погиб — на него бросился леопард, загрыз. Валентин похож на Тогарэ, сам это знает, подражает ему… Дурак. Самонадеянный мальчишка…

— А в вашем цирке это самое, ну, с гробом, проделать не пытались? — спросил Никита, следя за манежем. Там вроде все утихомирилось. Звери снова чинно расселись по местам.

— Генка как-то раз предложил. Говорил, что гуманной дрессировкой никого сейчас не удивишь.

Нужен риск, эпатаж. Одним словом, опасный кровавый спорт. Это, мол, значительно повысит сборы.

— А он не сообщил, откуда гроб взять?

— Нет. А при чем тут… — Липкий внимательно глянул на Колосова и ответил холодно:

— Естественно, этот бред отвергли. Всему есть предел, в конце-то концов.

— День добрый. Какими судьбами?

Колосов отвернулся от Липского — с той стороны клетки на него смотрел Разгуляев. Он стоял, широко расставив ноги, вполоборота к ним, не упуская из виду и рассевшихся полукругом на тумбах хищников.

— Вы ко мне?

Никита увидел в его холодном насмешливом взгляде что-то…

— К вам. Надо поговорить.

— Ну, раз надо…

Разгуляев шагнул к боковой двери клетки, той самой двери, у которой некогда бессменно дежурил Кох, и с лязгом отодвинул засов.

— Раз надо — прошу. Заходите, потолкуем.

Синие глаза… Никита видел в них сейчас лишь презрение. Он почувствовал, как предательски сжалось его сердце.

— Ну, мент, что, особого приглашения ждешь?

А вот и зрители… И голос до тошноты знакомый.

Под ложей осветителей стояли испуганный, враз потерявший дар речи администратор Воробьев, два каких-то плечистых бугая в тесных дорогих костюмах и… Клиника собственной персоной. Клиника — весь белый, как ангел, — брюки, рубашка, пиджак, небрежно свисающий с плеча. Со знакомым Колосову пластырем на губе и в темных очках от Валентине.

— Ну? — тихо и дружелюбно промолвил он. — Что же ты, дружок? Мы гостям всегда рады. Всегда и везде.

Колосов шагнул в клетку. Разгуляев захлопнул дверь. Лязгнул засов. Кто раз ступил на манеж — тому нет дороги назад. Помнится, в одной их беседе это гордо говорил Воробьев. А он, Никита, все старался заткнуть фонтан его профессионального красноречия, задавая сухие протокольные вопросы. А надо было спрашивать совсем про другое!

Никита чувствовал, как все они напряженно смотрят на него — эти пятнистые с янтарными глазами — звери. И другие, отделенные от него прутьями и сеткой — люди. И только один из них его последняя опора и надежда. Но как раз он и поворачивается спиной…

— Стойте спокойно и не делайте резких движений, — услышал он голос Разгуляева. Это был совершенно иной голос, чем тот, каким его приглашали сюда, испытывая на испуг.

И точно уловив что-то в дрогнувшем тоне дрессировщика, пантера, сидевшая на крайней левой тумбе, пружинисто спрыгнула вниз. Черная тень на опилках.

— Уголек, на место!

Но она не послушалась. А следом за ней со всех сторон разом — бешеное гортанное рычание. Оскаленные пасти, удары лапами. Колосов прижался к сетке. Почувствовал, как враз вспотели у него ладони. Можно было, конечно, достать старого верного товарища — табельный, но…

В изготовившуюся для броска пантеру с размаха полетела брошенная Разгуляевым тумба. Следом со своих мест на нее прыгнули два леопарда. Визг, хриплые вопли. Клубок дерущихся тел на опилках. Разгуляев вытолкнул Колосова из клетки.

— Сукин ты сын. Валька, ты какие шутки шутишь?! — крикнул ему Липский, подскочил к Никите. — Вы не ранены?!

Колосов мотнул головой — нет! Он видел, как на манеже Разгуляев, схватив арапник, ринулся к дерущимся, щедро раздавая пинки и удары. А потом откуда-то сбоку хлынула из брандспойта мощная струя воды. Кошачий вой, злобное фырканье, кашель. И — огромная лужа на манеже. И что-то красное… Кровь?

Разгуляев был мокрым с ног до головы. Его левое предплечье в крови, черный рукав располосован в клочья. Улучив момент, его достала чья-то когтистая лапа. И он даже не успел заметить в горячке, кто это был — пантера или леопард.

— Фельдшера зови, звони в «Скорую»! — рявкнул Липский и вдруг, обернувшись к Воробьеву, Клинике и двум его телохранителям, покрыл их громоподобным, трехэтажным матом, который потряс не только его тщедушное хлипкое тельце, но и купол шапито.

Консультантов сдернул черные очки. Смотрел на арену, не мигая. Потом опустился в кресло первого ряда. Из динамиков все еще гремел марш. Но ни он, ни Колосов, казалось, и не слышали музыки.

Глава 24

УДАР

Обо всех этих событиях Катя понятия не имела.

Однако весь последующий день она провела как на иголках. Не могла дождаться заветного вечера, чтобы сорваться в метро, успеть на рейсовый автобус в Стрельню — хотя бы ко второму отделению цирковой программы. У Кравченко был выходной. Не позвонить домой, не предупредить — означало сжечь за собой последние жалкие мосточки. Катя позвонила.

Трубку вместо Кравченко взял Мещерский. Он снова гостил у них (переезжал бы совсем! — подумала Катя). По голосу Мещерского было ясно, что пива приятелями уже выпито немало.

— Сереженька, а ты снова у нас? А почему не на работе в офисе? — ехидно осведомилась Катя.

— Я к зубному ездил, по дороге заглянул. Тебе Вадьку?

— Нет, обойдусь. Передай, пожалуйста, ему, что я сегодня задержусь. У меня срочные дела в Стрельне.

Зловещее молчание на том конце провода. Бормотание — Мещерский шепотом пересказывает.., звон разбитого стекла. Катя прикинула в уме, что там в сердцах трахнуто об пол? Бутылка или же те высокие бокалы, которые она подарила драгоценному В. А, на его прошлый день рождения? «Так скоро и до драки дойдет», — подумала она. Говорят же (и не раз это подтверждали сами потерпевшие в семейных скандалах жены) — раз лупит муж свою подругу жизни, значит, ревнует. А если ревнует, значит.., любит? Неужели?

— Катя, жду тебя без четверти семь у метро на остановке, — решительный и вместе с тем умоляющий голос Мещерского.

— И ты в таком состоянии сядешь за руль? — спросил она. Так, приехали. Сторож-соглядатай!

Гудки. Это не душечка Мещерский повесил трубку. Катя знала это преотлично Это Кравченко поставил жирную точку в их препирательствах. У метро без четверти семь действительно уже бдительно дежурила знакомая синяя «девятка». Катя подумала, насколько было бы ей легче, если бы сторожить ее в цирке приехали они оба или же вместо Сереги приехал бы сам… он, драгоценный. Они бы поскандалили, повыясняли бы отношения. Кричали бы друг на друга, может быть, даже подрались — черт с ними, с приличиями!

Но с Катиной души сразу бы свалился такой тяжелый камень… В крике, в ссоре — пусть даже так, но она сумела бы объяснить ему, отчего так упорно идет наперекор его воле и желаниям, почему ездит в этот цирк. Ведь понял же ее Сережка! И даже согласился помогать ей и Никите, несмотря на свое прежнее ворчание и недовольство.

Но это глухое молчание, которое с некоторых пор воцарилось в их с Вадькой доме… Катя подошла к машине. Она многое, да что там — ВСЕ бы на свете отдала, окажись сейчас за рулем Кравченко, но… За рулем сидел Мещерский. Один-одинешенек, похожий на встрепанного воробья.

И он, вроде бы совершенно посторонний в этом деле человек, произнес, когда они ехали мимо Нижне-Мячниковского кладбища, фразу, смысл которой Катя поняла гораздо позже:

— Мне так не хотелось отпускать тебя туда одну.

У меня какое-то странное предчувствие. Словно что-то должно случиться.

Машина резко вильнула влево и едва не выскочила на встречную полосу.

У шапито Катя выгрузила из машины «сторожа»: на ногах, на земле Мещерский держался еще более неуверенно, чем за рулем. Однако заявил, что он в форме и они идут смотреть представление. А кассирша, мимо которой они в тот миг проходили, узрев, в каком состоянии «фотокорреспондент из газеты», только головой покачала: эх, молодежь!

В цирк они попали через служебный вход. К счастью, опоздали не намного — шли самые первые номера. На арене кружились лошади, гнедые, белые, танцевали вальс. Катя усадила Мещерского на свободное сиденье во втором ряду, сама устроилась на откидном.

Цирк, как всегда, был полнехонек. Музыка наяривала вовсю. После конного номера настала очередь уже знакомых Кате воздушных гимнастов Волгиных. Потом на арене появился Липский и слониха Линда. И тут Катя подумала: они выпускают ее на манеж без клетки! А заходить в слоновник, когда она там прикована цепью, боятся. Как же это, простите, понимать?

На арену выскочил Роман Дыховичный. Коверный проигрывал знакомую репризу — слониха погрозила клоуну поролоновым кирпичом. Катя осмотрела ряды — где же Гошка-подсадка? А вон он пробирается по первому ряду к свободному месту. Слониха запустила в клоуна кирпичом, промазала — зрительный зал испуганно ахнул. Гошка подпрыгнул, как заправский баскетболист, поймал «кирпич». И номер пошел своим чередом.

Катя наклонилась к Мещерскому, шепнула:

— Я на минутку, ты посиди.

Пока идет представление, она снова… Цирковые кулисы, кусочек чужой незнакомой жизни… Она увидит… Правда, в прошлый раз во время такого похода за кулисы она ничего особенного не заметила, но вдруг сейчас повезет?

В зале — гул, смех, аплодисменты. Это Гошка на своих роликах кружит вокруг слонихи. Роллер ты наш неутомимый.

Катя оглянулась и.., чуть не налетела на Геворкяна. Он стоял в кулисах, уже был одет (или раздет?) для выхода на манеж. Кате вспомнилось «похвальное слово коротышкам». А мускулатурка у малютки-Баграта — ого-го, пресс словно железный.

Геворкян, правда, не обратил внимания на ее извинения. Он явно нервничал. Казалось, он лихорадочно чего-то ждет. Катя поискала глазами Илону — где она? Скоро их выход. Неужели этот «индийский факир» так дико волнуется перед выступлением? Правда, она слыхала, что даже великие артисты испытывали перед спектаклем весьма ощутимый мандраж, однако…

— Баграт, вот ты где! Ты просил…

К Геворкяну подошел гимнаст Волгин. Что-то спрашивает, жестикулирует… Катя отвернулась: ладно, это их дела. К номеру Илоны она вернется в зал, разбудит осоловевшего Сережку. Пусть взбодрится на зажигательном стриптизике, пусть кровь его молодая взыграет…

Она вышла из шапито. Во дворе служители уже составляли из передвижных клеток тоннель для номера Разгуляева. А сам он где же? У себя в гардеробной?

Или возле своих разлюбезных хищничков?

Катя не хотела идти — ноги сами понесли ее к его гардеробной, ко львятнику. Она поднялась по ступенькам, тихо постучала. Глухо. Толкнула дверь — не заперто. Вот, значит, как живут знаменитые дрессировщики… Она оглядела гардеробную с порога — в углу шины для мотоцикла горой. Стена над походной раскладной кроватью густо залеплена плакатами, афишами. Его имя повторялось на них на самых разных языках. Тут же множество пришпиленных кнопками фотографий. Львы на манеже и он. Живой ковер из львов — его руки запутались в львиной гриве, «пирамида», прыжок сквозь горящий обруч. А вот и смертельный трюк, нервных и беременных женщин просят отвернуться — его рука по локоть в львиной пасти. И «поцелуй» — львиная морда почти у самого его лица. Катя отчего-то подумала, что знает, как зовут этого льва — Раджа. Тот самый странный, дикий Раджа.

Среди вороха цирковых фотографий виднелась и еще одна, совершенно другая фотография — мальчишка со школьным рюкзачком, торжественно и радостно смотрящий в объектив. Катя вспомнила: у него ведь сын где-то в Питере. Школьник.

Катя нагнулась — что-то белое на полу. Она подняла скомканную футболку. Ее словно в спешке сорвали с себя, швырнули в открытую сумку с вещами, но впопыхах промахнулись. Она оглядела футболку.

Грудь ее была обильно заляпана алыми пятнами.

Катя потрогала их. Кровь, и совсем свежая. Она тихонько положила футболку на место. Заглянула в сумку, осмотрела другую его одежду. Нет, все чисто, никаких пятен. Колебалась: что делать? Сунуть футболку в сумку, показать Никите — пусть эксперты проверят группу крови… Но вдруг сама себе возразила: да с чего ты, глупая, взяла, что это кровь Петровой? Пятна свежие. Наверное, и получаса не прошло, как футболку испачкали. Может, это его кровь — хлынула носом или же…

Под окном вагончика послышались голоса. Катя прижалась к стене. Не хватало еще, чтобы ее застукали тут, как домушницу! Она выскользнула за дверь и бегом пересекла двор.

— Ты где была? — поинтересовался Мещерский, когда она вернулась на место. Он весьма взбодрился во время номера гибкой, смуглой, облаченной лишь в золотистое открытое бикини «женщины-змеи».

— Сережа, мне надо тебе кое-что сказать. —Я не знаю, как поступить…

Гром аплодисментов. Музыка. Катин шепот потонул во взрыве эмоций, которыми зал проводил «змею» с арены.

— Следующим номером нашей программы…

— Сережа, да послушай меня!

— Поприветствуем индийского факира, его экзотических питомцев и пани Илону из Варшавы! Аплодисменты. Буря энтузиазма. Администратор-конферансье сделал приглашающий жест. Как и в прошлый раз, из динамиков знойно запела Патрисия Каас. На арену вышел Геворкян.

Один.

Администратор Воробьев, улыбаясь публике, наклонился к нему, словно спрашивая, что, черт возьми, случилось? Катя со своего места хорошо могла разглядеть их лица. Воробьев улыбается, но… А Геворкян, боже, да что с ним? По рядам прокатился ропот нетерпения. Экзотический стриптиз ожидали с великим интересом. Многие и пришли в цирк ради номера Илоны и леопардов Разгуляева.

— Прошу извинить.., в нашей программе.., в нашей программе произошли изменения… — Голос Воробьева был наигранно-бодрый, но вид растерянный. — Вместо только что объявленного мной номера вашему вниманию предлагаются.., икарийские игры!

На манеж резво, точно мячики, выскочили гимнасты. Геворкян скрылся за кулисами. Следом чуть ли не бегом устремился Воробьев — как был в смокинге, со съехавшей набок черной «бабочкой». В зале многие начали вставать с мест, свистеть. Никто не желал смотреть вместо вожделенного стриптиза какие-то там икарийские игры!

Катя дернула Мещерского за рукав, потащила к выходу. ЧТО-ТО ПРОИЗОШЛО. Она чувствовала это. Что-то случилось, причем только что… И Геворкян…

— Так, может, она в Город уехала? Кто-нибудь видел, как она на автобус садилась?!

Воробьев кричит. За кулисами полно артистов.

Лица раздраженные, встревоженные.

— Что случилось? — шепотом спросила Катя у оказавшегося рядом Романа Дыховичного. Этот его нелепый клоунский наряд — рот до ушей, нос картошкой, рыжий парик, а глаза — злые…

— Погребижскую черти куда-то унесли! Номер сорвала! Никого не предупредила! — Он, казалось, из себя выходит от злости.

— А муж ее разве не знал?..

— Какой к черту он ей муж! Болван! — взорвался коверный.

— Машина-то их на месте? Может, она на машине укатила, может, в пробку попала? — чей-то голос из толпы.

— Баграт уже побежал на стоянку проверить…

Катя смотрела на темный цирковой двор. Они все думают, что Погребижская сбежала: бросила мужа, цирк. Уехала куда-нибудь с «новым», типа Севастьянова… Кто-то тронул Катю за руку. Мещерский.

Хмель уже слетел с него.

— Они тут еще долго базарить будут, — шепнул он. — А мы… Ты что мне хотела сказать?

Катя рассказала про кровь на футболке.

— Надо сообщить Никите. — Но Мещерский тут же остановился. — Не застанем, поздно уже, вечер.

Давай, пока они тут собачатся, сами осмотрим. — Он быстро кивнул на шапито, вагончики, ангары.

А что они еще могли сделать? Катя не знала. Двор цирка внезапно показался ей огромным, необъятным. Хоть и освещается тут территория, но сколько же темных углов, закоулков. Мусорные контейнеры, бытовки, душевая, пустые клетки…

Обогнули львятник — двери заперты на висячий замок. Слоновник — тоже заперто. После выступления Линду водворили в ее стойло. От греха. Катя, приподнимясь на носки, заглядывала в окна вагончиков — никого. Все на представлении. Двор словно вымер. Только у фургона на колесах, где содержали «смешанную группу хищников», — движение. Там суетился рабочий персонал, готовящий номер Разгуляева.

Мещерский повернул в сторону конюшни. Распахнул дверь — аккуратные стойла, запах сена, лошади, каждая на своем месте, под синими суконными попонами. Их номер один из первых в программе.

А теперь они отдыхают, набираются сил, хрупают овсом, дремлют.

Они покинули конюшни, и вот тут-то… Катя застыла на месте. Ей послышалось.., показалось? Слабый, мучительный стон из темноты… Они ринулись на звук — еще мусорные контейнеры, сетка ограждения, стена и.., скорченная человеческая фигура. Знакомый Кате розовый шелк, светлые волосы…

— Леночка.., боже.., что с вами?

— Черные потеки на асфальте — струйки — от тела прямо к Катиным ногам. Точно лак.

Подбежал Мещерский, попытался приподнять Погребижскую. Розовый шелковый балахон, в котором она выходила на манеж, намок от ее крови. На Катю смотрели затуманенные болью и мукой глаза.

— Помоги-те… — Шепот как шелест сухих былинок. — Как же больно…

— Сережка, беги.., звони… Кого по дороге встретишь, посылай за фельдшером.., скажи, она здесь, ранена! — Катя не сознавала даже, что кричит. Наклонилась к Погребижской. Бледное как мел лицо, закушенные от боли губы. — Лена, кто это сделал с тобой?

Ты слышишь меня? Кто? Имя?

Затуманенный уходящий взгляд. Веки Илоны дрогнули, вздох.. Она безжизненно уронила голову. В лицо Кати ударил свет фонарика — цирковые услышали их крики. Впереди Воробьев и Разгуляев. Баграт бросился к жене с криком «Врача!».

— Она только ранена. Она жива, помогите. — Катя пыталась помочь ему поднять Илону.

— Она мертва.

Это сказал Роман Дыховичный. Сквозь толпу протискивался фельдшер. Но все уже было напрасно.

Они опоздали. Катя почувствовала чей-то взгляд.

Разгуляев — его оттеснили от тела, но он был выше многих в этой толпе. Он смотрел на нее так, словно они снова были одни в ночи. Катя почувствовала, что ее бьет озноб. Ей было страшно.

* * *

А дальше все происходило как во сне. Сорванное представление, возбужденные зрители, хлынувшие к выходу. Крики: «Убийство! Вызывайте милицию!»

Вой сирен…

Катя сидела на ящике для реквизита. Смотрела на этот хаос. Она знала: все они безнадежно опоздали, хотя могли бы успеть.

К Колосову, приехавшему на место, страшно было подступиться. Катя читала по его лицу, как по открытой книге: он тоже казнит себя за то, что опоздал. Но именно в такие минуты Никита собирает в кулак все — нервы, эмоции, раскаяния, сомнения, сожаления. Накрывается официальной броней, превращаясь в истинного робота-полицейского. Он знает, что на нем лежит ответственность. Он работает. А что ему еще остается?

Как только приехал Никита, Мещерский, улучив мгновение, шепнул ему, что, мол, срочно надо поговорить, есть важные новости. Его и допросили одним из первых, как очевидца. При этом Никита старательно делал вид, что они с Мещерским незнакомы.

Катя вздохнула с облегчением: ну, слава богу, теперь Никита знает про кровь на футболке. Они устроят обыск в гардеробной Разгуляева и найдут эту, быть может, очень важную для следствия улику. Но.., час шел за часом, а она, однако, не чувствовала никакого прояснения ситуации. И сердце ее наполнялось тревогой: что же происходит?

Конюшня была оцеплена. К телу не подпускали никого из посторонних. Но если бы Катя присутствовала там, она могла бы услышать весьма примечательный разговор между Колосовым и делавшим осмотр экспертом Грачкиным.

— Четыре проникающих ножевых ранения в брюшную полость. Большая кровопотеря, — это были первые, самые предварительные результаты осмотра тела Погребижской. — Удары нанесены с большой силой.

Повреждены внутренние органы. — Грачкин, выезжавший уже на третье убийство, был сосредоточен и на сей раз на удивление лаконичен. — Смерть, по показаниям свидетелей, наступила около половины десятого вечера. А судя по кровопотере… Она ведь жива еще была, когда ее нашли… Думаю, нападение было совершено в 20.45 или на четверть часа позже, в 21 час. И еще, Никита Михалыч, хочу отметить одну деталь: учти, ее не просто пырнули ножом. Ей бешено, неистово и яростно наносили удар за ударом.

— Что ты хочешь этим сказать? — Колосов чувствовал, что Грачкин пришел для себя к какому-то определенному выводу, но пока умалчивает о нем.

— Я не в курсе, кого ты там подозреваешь по первым двум убийствам, но здесь, окажись я на твоем месте, я бы в первую очередь искал вот такого. — Грачкин многозначительно постучал себе по виску. — Маниакальный характер нанесения телесных повреждений. Способ расправы с жертвой, согласись, наводит на кое-какие версии.

Никита кивнул: учтем. А сам подумал: единственный известный ему в этом деле подозреваемый с «маниакальными» наклонностями — Кох — на этот раз абсолютно вне подозрений. Черт!

Опрашивая очевидцев, он пытался воссоздать события вечера. Погребижскую последний раз видели во дворе цирка. Затем началась подготовка к представлению, суета. В хлопотах никто ничего подозрительного не заметил — не до того было. Хватились Илоны уже перед самым ее выходом. И вроде первым из всех хватился муж. А спустя двадцать минут, как наперебой докладывали Колосову очевидцы, приезжая корреспондентка и ее фотограф обнаружили умирающую Погребижскую возле конюшни.

Осмотрели вагончик супругов. Там все говорило о том, что Илона, как обычно, одевалась и гримировалась, готовясь к выступлению. Тем временем Баграт Геворкян рыдал в администраторской. Фельдшер поил его валерьянкой под бдительным оком приставленных к нему патрульных милиционеров.

Колосов ни с какими допросами пока не торопился. Слушал эксперта, следователя прокуратуры, своих коллег, очевидцев. И в который раз задавал себе два вопроса, которые с самого приезда в цирк не давали ему покоя. Первый: правильно ли он поступил, сконцентрировав все свое внимание лишь на некоторых главных фигурантах? Ведь цирковая труппа насчитывает свыше ста человек. И второй, особенно навязчивый: для чего, собственно, накануне убийства Погребижской в цирк пожаловал Клиника и его охрана?

Вчера этот вопрос он так и не прояснил. Сейчас он вообще вспоминал весь вчерашний «инцидент» с холодным бешенством. Он приехал в цирк с твердым намерением допросить Разгуляева. А этот синеглазый наглец открыто над ним издевался! С допросом, естественно, пришлось повременить. Дрессировщик был ранен. Воробьев, Липский — все в один голос настаивали, чтобы он немедленно ехал в травмпункт, а если понадобится, в Москву, к какому-то знакомому врачу.

И они слиняли! Никита ничего не мог поделать — Разгуляев и точно нуждался в медицинской помощи Правда, рана оказалась неопасной, раз он уже сегодня снова должен был выйти на манеж, но вчера так не казалось.

А Клиника… С Консультантовым вообще у них вышел какой-то причудливый разговор. Никите даже показалось, что его пристально изучают, словно персонажа некой новой параноидальной «честной игры» На вопрос, что делает Консультантов в цирке, Клиника только плечами пожал — то есть как это что? Это моя собственность. И ты же сам, начальник, в прошлую нашу встречу изумлялся, как же это я, владелец и акционер АО «Арена», до сих пор еще ни разу не побывал в его брезентовых стенах?

Вчера подобные объяснения удовлетворили Колосова (честно признаться, после того, как он побывал в клетке с леопардами, начальник отдела убийств был слишком взвинчен, чтобы что-то там анализировать "и размышлять). Но сегодня, когда здесь произошло уже третье убийство, он…

Итак, если взглянуть на все это под несколько иным углом: Консультантов появился в цирке как раз перед убийством той, которая напрямую была связана с его врагом, а затем вынужденным компаньоном — Севастьяновым. И Колосов как раз в этот момент ее допрашивал. Правда, допрос мало что принес нового.

Но ведь кто-то, Клиника например, мог этого и не знать. О том, что Илону допрашивают, в цирке всем было известно. Колосов ведь и не скрывал этого.

Могли донести и Консультантову. Положим, он пытался обезопасить себя от ее показаний, а следовательно…

Но ведь, кроме Клиники, под подозрением и Геворкян, и Разгуляев, и, возможно, еще кто-то, кто пока держится в тени…

Сейчас очередь была за так называемыми «активными оперативно-поисковыми» мероприятиями. Шел повальный обыск. Но Колосов и стрельненские сотрудники уже сбились со счету, сколько раз они обыскивали этот чертов цирк!

Результатов обыска нетерпеливо ожидала и Катя.

Вот сейчас, сейчас они отыщут футболку, сравнят группу крови… Она глазами поискала в толпе Разгуляева. Вон он — с ним сотрудники розыска. Вот все они направились к его гардеробной.

Осмотр окончился. Катя ждала. Как? Ничего?!

Никакого оперативного движения? Как же это? Они что, слепые, не заметить такую улику!

— Сережа, я не понимаю, они… — зашептала она Мещерскому — Ты все сказал Никите?

— Сказал, не волнуйся.

— А отчего ж.., отчего у них вид, словно этой улики нет?

Мещерский хмурился. Он знал Лишь одно: смысла происходящего они с Катей уловить не могут.

И тут к ним подошел один из стрельненских сыщиков. Вроде бы для обычной процедуры — переписать имена и фамилии свидетелей, а также их адреса и телефоны.

— Никита Михайлович просил вам передать, — шепнул он, раскрывая блокнот, становясь под фонарем, чтобы свет падал на лист. — Поезжайте в отдел.

Ждите его там. Он просил, чтобы вы обязательно его дождались. Ваша как фамилия? — это уже было заявлено громко и строго официально.

Глава 25

«ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ»?

— Катя, ты, кажется, хорошо печатаешь на машинке?

Это был первый вопрос, который задал Колосов, переступив порог кабинета в Стрельненском отделе, где они его ждали. Был третий час ночи. Они уже просто извелись от тревоги и нетерпения Мещерский семь раз звонил в Москву Кравченко. А тут вдруг — такие вопросы!

— Вы задержали Разгуляева? — воскликнула Катя. — Черт возьми, вы нашли футболку? Там кровь или не кровь?!

— Кровь. — Никита держал в руках папку, он вытащил из нее какой-то документ, положил перед Катей. Но она так устала и изнервничалась, что даже букв уже не различала.

— Значит, вы нашли футболку в гардеробной. Слава богу, — вздохнул Мещерский с облегчением. — А мы подумали, что .

— Мы нашли футболку в мусорном баке на задворках львятника, — ответил Колосов.

— То есть? Как она туда попала? Когда?! — Мещерский круто обернулся:

— Катя, ты же сказала — в вагончике!

Катя закрыла глаза рукой — какой яркий свет от этой чертовой настольной лампы. Странно, новость не оказалась для нее громом среди ясного неба. Она ждала чего-то подобного. ПОДЛЯНКИ.

— Вы сделали экспресс-анализ? — спросила она тихо.

— Сделали. Кровь. Первая группа. Но все дело в том, что у них у всех первая — у Погребижской, Петровой и… Разгуляева. И у Воробьева, между прочим, тоже. — Колосов говорил, а сам листал справку, словно искал в ней что-то нужное.

— Подожди, а откуда вы так быстро узнали, какая группа у Разгуляева? — удивился Мещерский. — Вы что, его раньше проверяли? Никита вздохнул: группу крови дрессировщика и администратора ему назвал и документально подтвердил цирковой фельдшер всего час назад. Он объяснил начальнику отдела убийств, что травмы на манеже — дело обычное. И в обязанности фельдшера входило не только оказание немедленной помощи пострадавшим, но и хранение, и накопление сведений медицинского характера — «анамнеза», как он учено выразился, — на абсолютно всех членов труппы.

Колосов не стал сообщать Кате и Мещерскому, какое жгучее разочарование испытал, узнав, что эта улика оказалась на поверку не такой уж и убойной.

Футболку первоначально предъявили на опознание артистам труппы. И никто (никто!) из опрошенных не признал в ней вещь, принадлежащую конкретному лицу. «Вроде видел», «Кажется, видел», «Не помню точно» — все ответы оказались одинаковыми. Сам Разгуляев отпираться не стал: да, это моя вещь. На вопрос — откуда на футболке кровь, только плечами передернул: что же вы меня спрашиваете? Не на ваших ли глазах, уважаемый Никита Михайлович, меня в клетке порвали? Не на ваших ли глазах мне была первая помощь оказана и я в травмпункт уехал? Он небрежно засучил рукав черного трико (это был, как отметил Никита, другой, не вчерашний сценический костюм, располосованный леопардом), продемонстрировал тугую повязку. С внутренней стороны предплечья на белой марле проступило бурое пятно.

«Сделал неловкий жест, шов разошелся, — объяснил Разгуляев. — Испачкал футболку как раз перед выступлением, решил сменить».

— Никита, а почему ты не спросил: как же он объясняет, что вещь сначала была у него в гардеробной, а затем, причем сразу после того, как стало известно об убийстве, оказалась на помойке? Он ее сам выбросил? Почему? — Мещерский с любопытством заглядывал в справку, которая поглощала все колосовское внимание.

— А ты, Сергей, считаешь, что именно это сейчас нужно спрашивать? Катя, будь добра… — Колосов, казалось, нашел нужное в справке. — Я понимаю, в каком ты сейчас состоянии… Жаль девчонку. И мне тоже жаль. Красивая была, хотя, по-моему, не слишком добрая… Катя, но мне срочно нужна твоя помощь. Ты ведь на машинке и на компьютере как бог печатаешь, а я одним пальцем с грехом пополам.

Господи, опять он с этой машинкой! Катя взяла документ в руки.

— Что мне нужно сделать? — спросила она.

— Этот вот лист прямо сейчас перепечатай для меня с некоторыми изменениями. Какими — я тебе сейчас продиктую.

Катя пробежала глазами текст. Это было заключение экспертизы по поводу стартового пистолета, переделанного под боевой, из которого и был убит Севастьянов. Комплексные исследования: баллистика, горюче-смазочные вещества и дактилоскопия.

— Изменим вот этот абзац в середине. Вместо формулировки «с некоторой долей вероятности можно утверждать, что обнаруженный отпечаток принадлежит гражданину Геворкяну Б. Л.» ты сейчас напечатаешь… — Колосов посмотрел на Катю:

— «Выводами экспертизы достоверно установлено, что данный отпечаток принадлежит гражданину Геворкяну Б. Л.».

— Ты никогда прежде не был замечен в должностных подлогах. — У Кати, однако, не было сил спорить с ним, убеждая, что так не делают и так не поступают честные люди. — Я не понимаю, отчего именно сейчас ты так озабочен этой грубой подделкой?

— Потому что в дежурке сидит ее муж и ждет меня. — Колосов снял с соседнего стола машинку, поставил перед Катей, вставил туда чистый лист. — Потому что здесь и сейчас я буду говорить с ним предметно и по существу. И начну я не со смерти его жены, а с этого пистолета, о котором мы все тут вроде уже подзабыли.

И Катя напечатала текст. Напечатала ЛИПУ. Мещерский сидел в углу на стуле, курил. Он впервые стал свидетелем того, на что приходится идти, когда в деле не клеится ни черта, а только прибывают и прибывают мертвецы.

Геворкян ждал Колосова внизу. В принципе его никто не удерживал в отделе. Начальник отдела убийств просто попросил его проехать в милицию для беседы.

На людях Геворкян кое-как крепился. Жадно курил, кашлял. Кашель походил на подавленные всхлипы.

Но, словно стыдясь, Геворкян торопливо, судорожно затягивался дымом. Сигарета превращалась в последнюю соломинку, за которую можно было схватиться.

И снова кашлял. Гулко и надрывно.

Колосову в глубине души было жаль этого человека. И подозрения, что он вполне может оказаться убийцей, жалость эту не уничтожали. С той самой встречи с Погребижской Никита понял, что Геворкян, как говорится, срубил сук не по себе и расплачивался за это. Илона была чересчур красивой для этого невзрачного чернявого коротышки. И вообще, они представляли странную пару. Что их связывало? Это было для Колосова полнейшей загадкой. Геворкян наверняка бурно, трагически ревновал свою жену.

И у него имелись к тому все основания. Однако он великодушно, если не сказать рабски, прощал ей измены, заботился о ней как мог… И за одно за это Колосову было его жаль. Однако могло случиться так, что в один прекрасный момент терпение даже у самых послушных и преданных лопается, и вот тогда…

Никита припомнил свою — почти стопроцентную — уверенность перед осмотром слоновника в том, что они обнаружат там тело именно жены Геворкяна. Тогда он ошибся. Убитой оказалась маленькая уборщица, у которой в цирке вроде совершенно не было врагов. Но он ошибся лишь во времени, потому что спустя всего несколько дней пришлось осматривать уже труп Илоны. И именно у ее мужа, по мнению Колосова, и был один из самых сильных побудительных мотивов к убийству и ее, и ее любовника Севастьянова — жгучая ревность. Ненависть. , И тем не менее, несмотря ни на что, Геворкяна было жаль, потому что…

Они сидели друг против друга. И все было как в дешевых полицейских детективах: привинченный к полу табурет, свет лампы, бьющий в глаза, плотно задернутые шторы. Перед Геворкяном лежало перепечатанное «заключение эксперта». Грубая подделка.

Он читал, читал, читал. Потом отодвинул листы и упал лицом в скрещенные руки.

В кабинете и на улице за окном было тихо-тихо, как это только бывает в четыре часа утра, когда мир видит седьмые сны. И не желает просыпаться.

— Слушай, Баграт.., нет вещей, которые нельзя объяснить и понять. — Колосов придвинул к нему пачку сигарет, сам закурил. — Так и с пистолетом твоим. Если хочешь знать, в случае с Арканом я целиком на твоей стороне. И святой бы не выдержал в такой ситуации. Не мужик тот, кто за честь свою постоять не может. Но с бабами… С женой и этой девчонкой… Зачем ты так? Столько крови ненужной…

.Он почувствовал, как Геворкян напрягся. Остерег себя: не перегибай палку. В случае с Петровой против этого «индийского факира» не то что улик, но и даже намеков на возможный мотив нет.

Геворкян выпрямился, провел ладонями по лицу.

Казалось, ему не хватает воздуха.

— Меня арестуют? — хрипло спросил он.

— Арестовывают после того, как предъявляют обвинение. Следователь этим занимается. Но я не следователь, я хуже. И я еще не услышал от тебя ни одного слова ни за, ни против, ни по поводу.., этого вот заключения. — Колосов кивнул на бумаги. — Ведь это твои пальцы, Баграт.

— Мои. — Геворкян снова провел ладонями по лицу. — Я вот только хочу понять.., ты парень вроде незлой, не упертый, не шкура, одним словом, — Он посмотрел на Колосова. — Мне еще в тот раз показалось. Такие ни людей, ни животных не бьют. Это в цирке у нас такая верная примета. Правда, на психику давят и кровь портят… Так вот я хочу тебя спросить.., кое о чем, парень, можно?

— О чем? — Никита облокотился на стол. «Не шкура»… Похвала? Он смотрел на грубую подделку.

Да, Баграт, неточные у вас в цирке приметы…

— Тебе самому что вообще нужно — посадить кого-нибудь, меня например, и отчитаться перед начальством или узнать правду по этому делу?

— А ты, Баграт, знаешь по этому делу правду?

— Не иронизируй. Я спросил — ответь. — Геворкян расстегнул воротник рубашки. — Потом можешь делать со мной что хочешь. Я даже адвоката не возьму.

Колосов поднялся из-за стола.

— Положим, лично я хочу раскрыть эти убийства.

Все три Я тебя в них подозреваю, потому что стою перед голым фактом, Баграт. Твои отпечатки пальцев на пистолете, из которого замочили Аркана. А ты… всем этим «не возьму адвоката даже» хочешь дать мне понять, что.., знаешь по этому делу правду. Сейчас ты заявишь, что никого, особенно Севастьянова, ты не убивал. Что ты невиновен. Не убийца. Ты ни при чем. Но кто же тогда при чем? Кто убил Аркана из этого пистолета?

Геворкян тоже встал. Застегнул воротник.

— Я хочу сделать официальное заявление. Для протокола. Признание. Чистосердечное. В ТОМ, ЧТО Я…

* * *

В десять утра Колосов позвонил в морг Стрельненской больницы, попросил к телефону патологоанатома Грачкина. Срочно!

— Слушай, Никита, я не метеор, — рассердился тот. — Мы и так всю ночь работали тут Вскрытие…

Идет вскрытие своим чередом! На пожаре, что ли, в самом деле Первоначальный вывод мой естественно подтвердился. А когда он не подтверждался? Смерть наступила в результате проникающих ножевых ранений в брюшную полость. А то, о чем ты вчера среди ночи справлялся… Переполошил всю дежурную бригаду… Ну да, да! Это подтвердилось.

— Значит, она была беременна? — спросил Колосов.

— Да. Я особо отмечу это в заключении, — пообещал Грачкин.

Колосов достал из стола диктофон, на который записывался вчерашний допрос Геворкяна. Включил — хриплый взволнованный голос «индийского факира» Взрывы кашля, так похожие на едва сдерживаемый плач.

" — В тот день мы ездили с Севастьяновым на склад выкупать спортинвентарь. То, что Ленка жила с ним… Спрашиваешь, знал ли я? Знал. Давно. Об этом у нас в цирке все знали. Но я ей слова грубого не сказал, не упрекал. Почему? Молодой ты еще парень, вот что я тебе скажу, раз такие вопросы задаешь — почему? Боялся я, вот почему. Прежде была одна история — два года мы прожили, а потом понравился ей один, голову закружил… Не назову кто, сам догадайся. Я узнал, сначала просил, потом злость меня взяла — ударил ее. А Ленка пригрозила — брошу, мол, тебя, скотину И ушла. К нему ушла. А я… Я в таком состоянии был — жить не хотел. Прощения просил у нее, в ногах валялся, просил вернуться. Все равно бы тот на ней не женился никогда. А я.

Куда я без нее?

Куда?!

— Раз уж говорим для протокола, гадать не хочу, хочу имя знать, кого имеешь в виду. О ком говоришь".

Колосов слушал свой собственный голос. Это словно чужой голос, принадлежащий незнакомцу. Отчего это, когда мы слышим свои голоса на пленке, нам всегда кажется, что это говорим не мы?

" — О Валентине, — Геворкян поперхнулся дымом. — Давняя история. Правда, он ведь не из тех, кто женится. Особенно на чужих женах. Жили они вместе месяца четыре, я на развод не подавал, ждал, надеялся Потом не заладилось у них что-то. Ленка ко мне вернулась. Не как б…, ты пойми меня, парень, не как жена к мужу, как королева — снизошла, одним словом. И предупредила: смотри, если хоть раз прошлым попрекнешь, хоть раз на меня руку поднимешь — уйду совсем. Она никого никогда над собой не терпела. Ни меня, ни Вальку. Из-за этого у них наверняка все и разладилось. Ну ничего, жили мы…

А потом в цирке Аркан появился. О, этот из другого теста был — бабий угодник, вкрадчивый такой, хитрый, щедрый, слова поперек не скажет… Кто же знал, что с ним у нее все так далеко зайдет?

— Вернемся к событиям того дня. Что было дальше?

— Приехали мы со склада к обеду. Лена дома была. Попросила ключи от машины — у меня «Жигули». Сказала, что ей нужно в поликлинику, платную, к врачу она записалась.., зубному. Уехала. У меня до трех была репетиция. Представления в тот день отменили, значит, все свободны. Позвонил я приятелю одному — мой земляк. После фамилию, адрес скажу, можете проверить. У него сын в вуз экзамен сдал, пригласил отметить, посидеть. Он нас с Леной звал.

Я ее до шести вечера прождал, потом поехал один.

Вернулся где-то около одиннадцати. Лены не было.

Я проверил машину — машина на стоянке. Значит, она вернулась, меня нет, и решила… Пьяный я был, злой как шайтан. Сел за руль, поехал в Стрельню к Севастьянову на квартиру. Он ведь, пижон, квартиру снимал. Так им встречаться удобнее было. Ехал, думал, убью, ноги оторву. Утром ведь еще со мной человек был — шутил, улыбался, а ночью с моей же женой… Ленку я бы не тронул, нет, а его… Честно признаюсь, застань я их в квартире, голыми руками задушил бы Аркана. Но в квартире их не было. Я в дверь звонил, стучал, думал, затаились, не открывают.

Потом мужик-сосед вышел, облаял меня: чего шумишь среди ночи, не видишь, нет никого!"

Колосов, слушая запись, машинально отметил в блокноте: «Допросить соседа Севастьянова».

" — Вернулся я в цирк, — продолжал Геворкян, — водка была у меня в холодильнике, ну и у земляка я долбанул. Еще добавил. Развезло меня. Вроде уснул.

Проснулся — что-то меня разбудило. А что, не пойму. Где, я тоже не пойму. Как спьяну-то бывает? Потом стук — что-то упало, по полу покатилось. Я ночник зажег. Смотрю — Лена. Она меня испугалась.

Понимаешь? Метнулась в угол от света подальше…

Я ее такой никогда не видел — глаза сумасшедшие, растрепанная вся, грязная — в какой-то саже… Она была насмерть перепугана, просто невменяема. Я как-то даже растерялся, сам испугался. И злость у меня пропала вся и вообще… Она так дико на меня смотрела… Но как я ни бился, как ни спрашивал, что случилось, в тот вечер она так ничего мне и не сказала, понимаешь?

Я не знаю, отчего она призналась мне только через три дня. Отчего так долго ОБ ЭТОМ молчала.

В цирк позвонили из милиции, стало известно про смерть Севастьянова. Потом ты приехал, интересовался все у меня, у Генки про него. Я Лене рассказал — она так внимательно, так жадно слушала. Но молчала. Потом представления возобновились. У нас номер был. Лена выступала. И произошел скандал: баба какая-то сумасшедшая крикнула ей с места какое-то непотребство. Номер, естественно, оказался сорван… Лена сначала ничего, спокойная была. А затем уже вечером с ней вдруг что-то вроде истерики сделалось. Припадок — ее тошнило, рвало. Я так испугался: подумал, это от нервов. Я ведь думал, она за Аркана переживает! А она.., она вдруг плакать начала… И потом сказала мне, что беременна от него. А потом сказала, что… ОНА ЕГО УБИЛА. Застрелила той ночью. Я ей не поверил — думал, это все еще истерика, она собой не владеет, не понимает, что кричит…

А она вытащила из сумки его пистолет. Я его сразу узнал. Аркан им хвалился. Ему Ромка Дыховичный через знакомых его передал и патроны достал тоже…"

В записи наступила пауза. Шелестела пленка.

" — Когда она немного пришла в себя, рассказала мне — я ей-богу не знал, верить или не верить? И как мне, мне, ее мужу — мы же семь лет женаты! — слушать такие слова.

Она сказала мне, что ездила днем к врачу, до этого не уверена была — врач подтвердил она беременна. И это был ребенок Севастьянова.

И она хотела его оставить. Понимаешь, ты? А от меня два аборта сделала Не хотела от меня детей, три последних месяца вообще меня к себе близко не подпускала…

Вечером у них свидание было, поехали на машине Севастьянова. Куда — Ленка мне так и не сказала И она Аркану призналась… В общем, обрадовала папашу счастливого. А тот , не знаю, на что она надеялась… Бросить меня, бросить цирк, выйти за него замуж… Деньги, ребенок.. И никаких там лиц кавказской национальности вроде меня… Но Аркан не промах был, и, видно, такой поворот судьбы его не устраивал. В общем, он ее послал куда подальше.

Начал упрекать, оскорблять — что он, мол, совсем не уверен, что это его ребенок, может, это мой или Валькин… Что пусть она его не впутывает, что, мол, все равно с него ни копейки, ни бакса не получит и вообще… — Геворкян говорил так, словно в горле его застряла рыбья кость и каждое слово отзывалось болью в гортани. — Лена мне сказала: у нее словно глаза на него открылись. А он все кричал ей, что она, мол…

Она не помнила себя от обиды и гнева. И вдруг прямо перед собой увидела в открытом «бардачке» его пистолет. Она про него знала. Аркан и перед ней хвалился, какой он крутой А был он просто слизняк, гнида… Она поклялась мне, что не хотела его убивать. Сама не помнит, как пистолет у нее в руках оказался. Аркан оружие увидел, совсем рассвирепел, заорал на нее. И тут она выстрелила.

— Баграт, она сказала, что стреляла в Севастьянова один раз или дважды?"

Колосов снова слушал свой (чужой?) голос.

" — Она мне сказала: «Я стреляла в него. Но я не хотела убивать. Не знаю, как это произошло».

— Но Севастьянов был убит двумя выстрелами.

— Лена не уточняла, сколько раз стреляла. Все твердила. «Я не хотела».

— Что же было дальше?

— Я сначала не знал, что делать. Первой моей мыслью, матерью клянусь, было идти в милицию и все рассказать. Если бы его убил я, я бы, наверное, так и поступил. Но Лена… Она смотрела на меня так испуганно, умоляюще, затравленно. Он была совсем другая, как ребенок, который нуждается в помощи.

Я не представлял, как она, беременная, сможет все это вынести — следствие, суд, тюрьму… И я решил, что не допущу, чтобы она мучилась. Я ее муж. Мы прожили семь лет — пусть плохо, пусть. Но я ее муж.

И я ее любил. Люблю. Я хотел доказать ей: вот, смотри, когда все тебя бросили, все предали, я один остался с тобой, я твой муж И я готов ради тебя на все.

— Предали.., что ты хочешь этим сказать? Севастьянов предал, положим так, а кто еще?"

Пауза. Шелест пленки.

« — Она же молчала, таилась от меня три дня, — хриплый тихий голос Геворкяна, — я подумал, что она сначала пыталась найти помощь… Ну, в общем, об этом я не хочу говорить. Ведь вам не догадки мои, а истина нужна. Правда. Так?»

«Как сказать, — подумал Никита, — вся проблема в том, насколько можно верить этой твоей правде, Баграт».

" — Я сказал своей жене, что не выдам ее и постараюсь ей помочь. Но сначала я должен знать абсолютно все о том, что произошло. Я спросил, занимались ли они любовью перед тем, как она ему сказала о ребенке, она сказала — да… Потом сказала, что, когда убедилась, что Севастьянов мертв, не знала, что предпринять. Очень испугалась. Решила инсценировать несчастный случай — мол, машина загорелась, взорвалась… Попыталась поджечь. Когда огонь увидела, побежала домой.

— Она, что же, пешком добралась с места убийства до цирка?!

— Она не сказала, где именно это произошло.

Я подумал, где-то близко. Потом уже узнал, где Аркана обнаружили. Не так уж это и далеко — всего пятнадцать километров. У Лены отличная спортивная подготовка. Она и большую дистанцию выдержит. Я осмотрел ее одежду, она вся была в саже. Мы решили ее выбросить. (Тут Колосов пометил себе в блокноте: «Обратить на этот факт внимание следователя — пусть проведут выход на место».) Надо было срочно избавиться от пистолета. Я ей сказал: «На нем наверняка твои отпечатки, если найдут, тебя обвинят». Я хотел все сам сделать, но она уже немного успокоилась. Сказала, что ей в душ надо и что пистолет она возьмет и там вымоет с мылом, уничтожит отпечатки. Вернулась быстро, сказала, что все сделала, а потом бралась за оружие только через полотенце. Но она снова была чем-то сильно напугана, встревожена. Я спросил, что случилось? Она сказала: ей показалось, что за ней кто-то следит, наблюдает. Ей и до этого иногда казалось… Она даже меня подозревала, думала, это я за ней подглядываю, ну, ревную… Но я никогда, клянусь. Я мужчина, я ее муж. Я никогда до такого не опущусь. Я подумал, это снова нервное у нее. От потрясения. Успокоил как мог. Забрал пистолет, сказал, что сам спрячу его, выброшу в такое место, где его никогда не найдут. Я хотел поехать на машине куда-нибудь в лес, там его выбросить. Но у нас ночью ворота заперты, открывать — значит, ненужных свидетелей плодить. А тут… Я шел мимо гардеробной Разгуляева. — Геворкян говорил медленно. — Я знал, что его нет. По ночам он уезжал. Он же байкер. Мотоцикл себе купил заграничный. Бешеные деньги ухлопал. Они, байкеры эти, собираются где-то на дороге. Он частенько ездил туда!.. И еще я знал про него… Ну, в цирке-то многие именно его в смерти Аркана подозревали… Ну я и…

— Решил подбросить оружие Разгуляеву?

— Ничего бы не случилось, запри он гардеробную. Но он никогда не запирал дверь. Никогда. Я это знал. Я вошел и положил пистолет на дно его сумки с вещами. Прихватил осторожно, через носовой платок. Старался не оставить отпечатков. Не знаю, как я оплошал, как вы их обнаружили… Я думал — все закончилось. Лена в безопасности. Никто ничего не узнает. А если милиция пистолет найдет, подумают на Разгуляева… Но НИЧЕГО НЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ. Начался какой-то кошмар. Нашли мертвой Ирку Петрову. А затем сегодня… Господи…"

Надрывный кашель на пленке. Всхлипы. Геворкян заплакал, вспоминая. Колосов чуть перекрутил запись вперед. Допрос безутешного мужа еще не был закончен.

" — Когда в слоновнике обнаружили тело Петровой, вы обсуждали это с женой? Что она говорила?

— У них были ссоры, — Геворкян говорил нехотя. — Я знал, из-за чего. На какой-то миг я даже допустил…

— Что Петрову убила твоя жена?

— Не то чтобы я подозревал… Я попытался поговорить с ней на эту тему, но… Она не хотела разговаривать. Она сильно переживала, нервничала. Она боялась! Потом она постоянно думала о… Она сказала мне, что сделает так, как я скажу. Ну, насчет ребенка.

Я сказал, что для нас обоих будет лучше, если она сделает аборт.

— Кроме жены, ты никого не подозревал больше?

— Да я вообще не знал, что думать. У Ирки Петровой и врагов-то не было…

— Кроме Елены?

— Ну да, да! Если хочешь — но ведь и Лену тоже убили Кто-то же убил ее!

— И это не ты, Баграт?

Пауза.

— Я все сказал. — Геворкян закашлялся. — И мне все равно, верят мне или нет. Это правда. И моя жена тоже мертва. И мне все равно, что теперь будет со мной".

«Положим, не так уж и все равно», — подумал Колосов, выключив диктофон. Что ж… Вчера он его отпустил. Когда Геворкян услышал: «Пока свободен, но предупреждаю: скроешься — пеняй на себя», — на лице его отразились недоверие и тревога. После «заключения» он, видимо, приготовился к самому худшему.

Никита скосил глаза на корзинку для бумаг под столом — обрывки «липы» валялись там. Грубая подделка хоть что-то сдвинула с места в этом чертовом деле. Если, конечно, показания Геворкяна — правда… А Колосов примерно процентов на пятьдесят был в этом не уверен.

Он прикинул: на основании липового заключения задержать мужа он не мог, значит, пока, отпустив его, он поступил правильно и целесообразно? Ведь в чем-то показания Геворкяна совпадали с теми данными, которыми они располагали. Но если муж лгал, выгораживая себя и весьма умно используя в качестве щита мертвую жену, то…

Черт возьми, он, Колосов, ведь с самого начала, с осмотра той «гари» чувствовал, что поджог машины Севастьянова сделан непрофессионально, неумело.

«По-женски», как выразился Серега Мещерский. То есть нелепо. И вот все это вроде бы подтверждено, но… Со смертью Илоны оборвана такая нить…

Он закурил.

Он вспомнил лицо Кати — вчера. Бедная, досталось ей… Погребижская фактически умерла на ее руках. Из дыма выплыл образ Яузы-Лильнякова. Этот тоже мертв. По чьей вине?

Два дня назад Никита написал шефу подробный рапорт об обстоятельствах его гибели. И ничего не стал скрывать, приложив к рапорту некогда изъятые документы конфидента и его записную книжку.

Глава 26

НЕ БУДЬ ДУРАКОМ…

Катя перевернула перекидной календарь. Итак, прошло восемь дней, как они увязли в этом деле. И все это время они словно поднимались по стеклянной лестнице. Поднимались, сами не зная куда. И каждая нижняя, пройденная, ступень с каждым новым шагом разбивалась вдребезги, лишая их опоры, отрезая пути назад.

Такого дела не попадалось давно. Катя это понимала. Понимала и то, что после показаний Геворкяна в деле наступит временная пауза, необходимая и следствию, и розыску для переосмысления ситуации и перегруппировки «приданных сил».

Не понимала она одного: отчего сегодня утром, когда она пришла на работу, ей позвонил Никита — видимо, из машины, потому что она ясно различала дорожные шумы. И сказал, что у него к Кате одна, но очень важная просьба.

— Какая? — спросила она.

— Пока в цирке не появляйся, ты поедешь туда, когда я тебя попрошу. Договорились?

Тон Гениального Сыщика при этом был неуверенным и загадочным одновременно Катя не стала спорить. Она решила затаиться и подождать развития событий. Честно признаться, после того как они с Мещерским нашли Илону, на ЭТОТ ЧЕРТОВ ЦИРК Кате жутко было смотреть.

Но она очень бы удивилась, узнав, что этот звонок был сделан Никитой из цирка. Он оставил машину на стоянке Стрельненской ярмарки, а сам шел по направлению к шапито.

Колосов тоже отлично понимал: в деле наступила вынужденная пауза. После того, как Геворкян продублировал свое признание в прокуратуре, от его показания хочешь не хочешь, но приходилось отталкиваться как от реального и весьма существенного факта. Обсуждение сложившейся ситуации вылилось в весьма бурную дискуссию на совещании у заместителя областного прокурора. В результате отделу по раскрытию убийств надавали ворох «отдельных поручений», исполнением которых Колосов и его коллеги были заняты все последнее время.

Во-первых, за цирком установили круглосуточное негласное наблюдение. Под оперативный колпак, правда, попали не все члены труппы. Выбор пал лишь на значимые фигуры, каждая из которых олицетворяла собой отдельную версию. О фигурантах навели справки. Но никакого компромата ни на Геворкяна, ни на Разгуляева, ни на администратора Воробьева собрано не было. Никто из проверяемых никогда не попадал в поле зрения милиции, прокуратуры, ФСБ или суда. Самая неожиданная информация, однако, поступила на.., гражданина Ростова-Липского Теофила Борисовича. На «дядю Филю», как звали в цирке Липского и стар и мал, по данным Московского уголовного розыска, в далеком 1978 году выставлялись учетные оперативные карточки по подозрению в.., растлении малолетних. Дела уголовного, правда, не было — видимо, не нашли ни улик, ни очевидных фактов. Но проверяли детально. И именно с этого года карьера Липского (а он, как выяснилось, действительно принадлежал сразу к двум известным цирковым династиям) в столичном цирке на Ленинских горах загадочным образом оборвалась. Вот он и разъезжал с гастролями по глубинке в составе передвижных шапито.

По просьбе Колосова московские коллеги подняли архив. Речь шла о пяти случаях заманивания в подвалы домов девочек пяти-семи лет и проведения с ними «развратных действий и манипуляций эксгибиционистского характера». В каждом случае фигурировал один и тот же человек. Но, как это и бывает, потерпевшие пяти-семи лет ни точно описать приметы «гадкого дяди», ни тем более узнать его по оперативному фото не могли. Кроме Липского, карточки выставлялись еще на двадцать восемь подозреваемых.

Так что дело было гиблым. Но все же…

Все же информацию об «укротителе элефанта» взяли на карандаш, учитывая пол, возраст и поведение последних жертв — Петровой и Погребижской, а также версию, выдвинутую экспертом Грачкиным о предположительно «эмоциональном» характере нанесения последней телесных повреждений.

Однако в то, что этот хлипкий, интеллигентный и, кажется, слегка трусоватый фигурант с почти ископаемым именем Теофил окажется… В общем, Колосов при упоминании об укротителе слонихи морщился, как от зубной боли. Но наблюдение пришлось устанавливать и за ним.

«Наружка» велась и еще за одним значимым фигурантом — за Клиникой-Консультантовым. В который уж раз перелопачивали весь его «архив» по связям с Севастьяновым. Допрашивали, пока еще очень-очень осторожно, персонал кабаре «Тысяча и одна ночь». Ведь покойная Погребижская могла не говорить всей правды о своих возможных отношениях с Клиникой. Колосов вполне допускал, что они могли видеться и не один раз, и совсем даже не случайно.

Так что…

Однако «колпак» на Клинику неожиданно оказался делом архитрудным. Не скованный пока никакими обязательствами и подписками по делу. Клиника был свободен как ветер. И со вкусом этой свободой пользовался. Он отправился на джипах с охраной в путешествие по Золотому кольцу — якобы проведать старинных друзей и навести деловые мосты в провинции. Колосов просматривал рапорты — Владимир, Рязань, Калуга. И везде у Клиники находились старые кореша, с которыми он либо гужевался в охотничьих домиках, либо инспектировал какие-то ветхие фабричонки, склады, сдаваемые в аренду торговые площади и автозаправки.

На негласное сопровождение за ним улетали куча денег, бензина и… И все это вообще была такая рутина, что…

С некоторых пор Колосов даже со своими товарищами и коллегами особо не распространялся о своих личных поисковых планах по этому делу. Со стороны можно было подумать, что после нескончаемой кровавой чехарды — череды выездов на «трупы», кладбищенских засад, полночных кабинетных бдений, жестких допросов — он впал в какую-то ленивую апатию.

Сидел в кабинете, «подшивал бумажки». Изучал рапорты наружного наблюдения, справки, отчеты, копии заключений экспертов (их в деле набралось уже больше десятка).

И вот настал момент, когда он забросил все бумаги в сейф, запер его на ключ и отправился в Стрельню. И со стоянки позвонил Кате.

В цирке вроде все было как всегда. Но вместе с тем уже все совсем по-другому. Проходя мимо шапито, вагончиков, билетной кассы, клеток, администраторской, Колосов то и дело ловил на себе косые настороженные взгляды. Он чувствовал: цирк замер в тревожном, испуганном ожидании. Ведь новость о том, что среди ваших друзей и коллег, быть может, кто-то — беспощадный убийца, мало кого оставит равнодушным.

Да, в цирке стало неуютно. У Колосова, если честно признаться, на сегодня не было никакого определенного плана действий. Он даже никого в общем-то не собирался допрашивать. Он приехал просто ВЗГЛЯНУТЬ НА МЕСТО И НА ЭТИХ ЛЮДЕЙ. Он знал, что только так сможет окончательно решить: предпринимать или не предпринимать то, о чем он так упорно думает.

На манеже, как всегда, по утрам репетировали.

Сколько же народа! А под ложей осветителей кипела какая-то буза: рыжий коверный Рома крикливо и дерзко пререкался с администратором Воробьевым.

Колосову показалось поначалу, что они ругаются.

Оказалось — нет: репетируют репризу «Пьяный в цирке». Потом они действительно слово за слово уже начали спорить профессионально. Воробьев на повышенных тонах вещал, что «все это ни к черту не годится», что в программе и так полно номеров-двойников, что их могут обвинить в плагиате, что то, что предлагает Дыховичный, старо как мир — «это еще Вяткин, и Ротман, и Маковский делали. И как делали, боже ты мой!», что он не желает выслушивать упреки в бездарности и…

Тут к нему подбежал служитель с криком, что «в террариуме нелады с обогревателем, температура зашкаливает и если не вырубить систему, у.., крокодила будет разрыв сердца!». Воробьев подавился упреками в адрес Дыховичного, замахал руками и.., увидел на противоположной стороне манежа Колосова.

Никита тут же вышел на воздух. Черт с вами со всеми и вашим крокодилом… После сумрака шапито — яркое солнце… Он подставил лицо солнечным лучам. Из открытого окна ближайшего вагончика доносилась музыка. «Чайф» — «Аргентина-Ямайка».

Проходя мимо настежь распахнутой по случаю жары двери, Никита заглянул внутрь. Чья это гардеробная?

Ах да, тут они проводили обыск (а где они не искали?) — это домик Ирины Петровой. Домик-крошечка… А кто же сейчас там?

Он поднялся по ступенькам. «Какая боль!.. — надрывался „Чайфом“ карманный радиоприемник на окне — ..пять — ноль!» На продавленной старой тахте спиной к двери, подогнув ноги по-турецки, сидело странное существо и смотрелось в складное зеркало, поставленное на придвинутый к тахте колченогий столик. Тут же стоял открытый ящик с красками и гримом.

На звук шагов существо обернулось. На Колосова глянула причудливая маска — клоун не клоун, что-то… Ярко-красный рот до ушей, белый круг вокруг правого глаз, свекольный румянец на щеках и носу.

Левый глаз под изломанной, подведенной черной краской бровью украшен черной же вульгарной «стрелкой». А на щеке застыла нарисованная синей краской слеза. И это в сочетании с растянутым в ухмылке ртом было таким причудливым, неестественным, что…

— Черт, я думал, это братан, — сказало существо ломким, хриплым голосом подростка, который курит аж с первого класса. — Вы к Ромке?

И только тут Колосов понял, что видит перемазанного красками Игоря Дыховичного.

— Я? — Он развел руками. — Да нет. Шел в администраторскую. А тут музыка у тебя играет. Тебя Игорь зовут? Ну и ну, что это ты с собой сделал?

— Варианты подбираю. Ищу, — Гошка кивнул на ящик с гримом, снова отвернулся к зеркалу. — Ромка предложил вместе с ним в репризе попробовать новый номер, клоунаду.

— Так ты вроде уже выступаешь с Липским?

— Это другое. Теперь вместо номера Баграта в программе дыра. Хотят репризами забить пока что.

— Знаешь, мне показалось, что твой брат не умеет смешить публику, — заметил Колосов. — Не получается у него что-то. Не смешно. У тебя, мне говорили, намного лучше выходит. Ну, когда ты от слона на роликах удираешь. Больше смеются и хлопают искренне.

— Кто это вам говорил? — Парень наклонился к зеркалу. Дотронулся оранжевой краской до носа, превратив его в куцую морковку.

Никита чуть помолчал. Катя, помнится, настоятельно советовала потолковать с этим Гошкой Дыховичным. Рассказывала про него. Он ведь и с Кохом близко общался. И с Петровой. Да и то, что сам Никита заметил тогда с Погребижской… Эта ее грубая, злая фраза, а ведь мальчишка помочь ей хотел, внимание на себя обратить пытался. Подлетел, как паж…

А она, да еще на белой лошади… Цирк, одним словом. Романтика.

А закончилась романтика тем, что она его послала.

— Илона Погребижская мне говорила. Точнее, Елена Борисовна, — сказал он. — У нее, когда мы с ней беседовали, о каждом артисте вашей труппы было собственное мнение.

Ему показалось.., нет, просто Гошка был еще аховый гример и стилист: неловкий жест кисточкой, и под правым глазом у него расплылось сине-фиолетовое уродливое пятно.

— Ты только так на арену не выскакивай, с фингалом, — усмехнулся Никита. — А то мелюзгу на утреннике испугаешь.

— Краски дрянь. У братана итальянские были — кончились. — Гошка пальцем растушевывал пятно.

Но получалось только хуже — вся щека стала синюшной.

Никита видел в зеркале разноцветный блин, а не его лицо. И совсем не различал под наслоением белых, черных, оранжевых, красных и фиолетовых пятен его глаз.

— Слушай, Игорек.., человек ты взрослый, как я вижу, вполне самостоятельный. А в цирке этом вашем — дела дрянь совсем. Ты вообще как тут? По контракту работаешь, по договору или просто?

— Ромка договор заключил. Я при нем. А вы убийства расследуете? Ну и как, получается у вас?

— Нет. Пока что. Получится. Так о чем я… Дрянь, говорю, дела в вашем цирке. Ты вообще-то что дальше собираешься делать? Вот всему этому, — Никита небрежно кивнул на ящик с гримом, — себя посвятишь, или это так, временное увлечение?

— А что, плохо, по-вашему? В цирке плохо?

— Вообще в цирке — хорошо. Но в вашем, где людей режут и стреляют, — дрянь. Тебе в армию скоро?

— На следующий год. — Гошка явно прибавил себе лет.

— Мой тебе искренний совет — иди лучше после армии в училище военное. Парень ты физически развитой, ловкий, крепкий. А то, знаешь, всю жизнь быть дураком расписным, как твой братец Рома, народ потешать… — Никита говорил нарочито небрежно. — Не мужское это дело. Ты вот скажи мне, сам-то ты как думаешь, все у вас в вашем заведении нормально, благополучно?

«Маска» обернулась. Колосову показалось, Гошка смотрит недоуменно и вопросительно, но…

— Генрих Кох был твой дружок закадычный, так мне ваши сказали, — продолжил он вроде бы без всякой видимой связи с предыдущим вопросом.

— За что вы его посадили? Ведь он же не убивал — это ясно.

— А что, Генрих — хороший парень, друг хороший?

— Он.., смелый.

— А ты за ним ничего странного не замечал?

— Как это? Что?

— Да так, Игорек… На сколько он тебя старше?

Лет на двенадцать? Ну и как же вы дружили с Генрихом? Кстати, не делился он с тобой… Ну, насчет баб не делился? Девушка там у него была, женщина?

Гошка дернул плечом, отвернулся к зеркалу. Зачерпнул из баночки белил. Замазал, а точнее, густо заштукатурил пятно. Заштукатурил и «слезу». Добавил мела на лоб.

— А у тебя подружка есть? — спросил Колосов.

— Ага. А как же!

— Здешняя?

— Ага. Вон с того микрорайона, — Гошка кивнул в окно.

— Школьница?

— Ага. В колледже торговом учится.

Ответы отбарабанивались быстро, четко, совсем по-военному. Но Колосов чувствовал: парень замкнулся, как улитка. Он просто не желает говорить.

Где-то в разговоре с ним допущен крупный просчет.

Где? Неужели он так реагирует на вопросы о Кохе?

Что он про него знает?

Никита решил попробовать с другого конца.

— Игорь, ладно. Извини за нетактичные вопросы, — сказал он, — не об этом, видно, надо с тобой говорить.

— А о чем?

— Вот как сам-то ты считаешь… Сам-то ты хочешь, чтобы убийцу нашли? Нашли того, кто Иру Петрову убил, а ведь она, говорят, о тебе лучше старшей сестры заботилась. Нашли того, кто Илону зарезал. Ножом в живот — женщину! — Колосов посмотрел в зеркало, на него оттуда смотрела «маска»; — А она очень красивая была, очень. Хоть и злая, мир ее праху.

— Она не злая была. — Гошка отодвинул зеркало, поднялся. — Извините, мне идти пора. Брат ждет, у нас репетиция. Он грим мой хотел посмотреть.

— Игорь, мужчины, когда к ним обращаются, от ответа не бегут.

Гошка уже стоял на пороге.

— Я не бегу, — сказал он. — И почему это я не хочу.., я хочу, чтобы его нашли? Только не знаю, как могу помочь…

Казалось, он еще собирался что-то добавить. Но тут в вагончике появился запыхавшийся Воробьев.

— Гошка.., чтоб тебя.., что за образина? Что за морду ты намалевал?!

— Да мы ж с Ромкой вам показать хотели…

— Никита Михайлович, вот вы где! А я вас по всему цирку ищу! — Воробьев уже не слушал парня, лишь сердито отмахнулся от него. — Я вас с манежа увидел. Хорошо, что вы приехали, а то я вам сам звонить собирался. На пару слов можно вас? Идемте ко мне!

Никита последовал за администратором. У Воробьева был такой вид, словно он собирался открыть распиравшую его тайну. И после откровений Геворкяна и упорного нежелания говорить Гошки Дыховичного это было более чем занятно.

Глава 27

«СТРОГО МЕЖДУ НАМИ!»

— Никита Михайлович, то, что я вам сейчас расскажу, должно остаться строго между нами! Но вы просто обязаны принять срочные меры. — Воробьев у двери администраторской проделал весьма причудливые манипуляции: сначала тихонько прикрыл дверь, подождал секунду, затем резко распахнул и выглянул наружу, словно проверяя, нет ли где возможных шпионов. Затем запер дверь на ключ. Колосов уселся на предложенный стул. Прямо перед ним на стене красовалась афиша 54-го года: "Спешите видеть — гастроли Московского цирка в Харькове!

Группа уссурийских тигров под руководством заслуженного артиста Бориса Эдера!!"

— Раритет? — полюбопытствовал Никита.

— Трепетно храню как воспоминания о юности.

Как память о великих людях, великом цирке. Эх, молодой человек, вас тогда еще и на свете-то не было! — Воробьев проделал любимый жест — взмахнул руками, словно взлетал к потолку. — Какие имена были, какие артисты, какие номера, какая публика!

А сейчас… Помирать пора, ей-богу, в гроб ложиться.

Но позвал я вас не воспоминания свои рассказывать.

А для того, чтобы… — Он остро глянул на Колосова. — Одним словом, я знаю все, молодой человек.

Баграт был у меня и во всем признался. Это дикий ужас! Я был в шоке. Лена считалась моей крестницей.

Не в прямом, конечно, смысле, в творческом. Когда шок прошел, я понял, что мой святой долг сказать вам… — Воробьев оперся о стол. — Боже мой, я же все время твердил вам, что Генрих тут ни при чем!

Что он не виноват. И я оказался прав. А вы не желали меня слушать. Вы очень самонадеянны, молодой человек. Слишком самонадеянны. Игнорируете советы тех, кто прожил жизнь и имеет кой-какой опыт, да…

Одним словом, я решил не поминать прошлого и помочь вам. Но ежели вы и сейчас отмахнетесь от меня, как от назойливой мухи, я буду вынужден обратиться в вышестоящие инстанции, к вашему начальству!

— Пал Палыч, я вас очень внимательно слушаю, — сказал Колосов тоном провинившегося ученика. А сам подумал: группа крови администратора совпала с группой крови обоих потерпевших. И пока от этого любопытного факта ни жарко ни холодно, потому что… — — Баграт приехал ко мне на квартиру прямо от вас уже под утро. На нем лица не было. Он хороший человек, одаренный артист. И я всегда относился к нему как к родному сыну. Он рассказал мне все без утайки, просил совета, горевал, плакал. Потом, когда он немного пришел в себя, мы обсудили это несчастье, эту беду, в которую попал весь наш коллектив.

И как ни странно, некоторые догадки, высказанные Багратом, только укрепили меня в моих собственных подозрениях, о которых неоднократно размышлял, но до поры до времени умалчивал.

— Почему? — наивно удивился Никита. — Почему вы умалчивали? Что вы такое скрывали от правоохранительных органов?

— Насчет смерти Аркадия я всегда думал, что тут виноваты какие-то денежные махинации. — Воробьев закурил. — Он был энергичен, полезен цирку, но он до мозга костей был развращен деньгами, якшался бог знает с кем, сидел в тюрьме. А такие редко хорошо кончают. Но насчет смерти Иры, этой девчушки, у меня всегда были совсем иные подозрения.

И когда Баграт сказал мне про свою жену, когда у меня открылись глаза на то, какая неистовая, роковая женщина она была, когда он рассказал мне об убийстве Севастьянова, об этом пистолете (я говорил вам, что Валентин не имеет к этому никакого отношения, — а вы мне тоже не верили!), когда Баграт высказал намек на то, что, возможно, и… Одним словом, я перебрал в уме все возможные варианты, все!

И еще более утвердился в своих прежних подозрениях. И я вам их сейчас открою, Никита Михайлович.

Не кто иной, как Погребижская убила Иру Петрову!

Выпалив эту фразу, Воробьев выжидательно уставился на собеседника, ожидая его реакции. Но реакции не последовало. Колосов курил.

— Видимо, и вам Баграт намекал, — ревниво заметил Воробьев. — Но это и мои подозрения, понимаете? Я об этом часто думал. О, вы же не знаете, что между ними было! Война! Настоящие амазонки, ревнивые львицы, эти влюбленные бабы. Лена жила с Разгуляевым. Он бросил ее. Такой уж он человек.

Она вернулась к Баграту. Он принял ее. Такой уж он человек. Потом появилась Петрова. Влюбилась в Валентина как кошка, бегала за ним. Он.., какой мужчина, скажите, устоит перед чувствами двадцатилетней девчонки, пусть даже она и не фотомодель? А Лена.., она не из тех, кто так вот просто отпускает мужчин.

Естественно, возник конфликт, трагический треугольник. Они ненавидели друг друга! И вообще, я вам скажу, если Погребижской хватило жестокосердия во время обычной ссоры застрелить любовника, она вряд ли миндальничала бы со своей соперницей. Это же было вполне логичным шагом: ведь Севастьянов был мертв, о Баграта она, извините, всегда ноги вытирала, а он все терпел. А ей, ей нужен был мужчина!

Самец! Да что говорить — в цирке это знали все: ей нужен был только Валентин!

«Этот Разгуляев как переходящий приз тут у вас, — подумал Колосов. — Менял я женщин как перчатки… И все же, милый старичок, что бы ты сейчас мне тут ни толковал про свои догадки, ты опоздал. Потому что смысл всех этих твоих признаний сейчас ясен как день. Хоть на мертвую Погребижскую, но попытаться спихнуть убийство Петровой. И тем самым вызволить — кого? Да разлюбезного Генку Коха, потому что, по твоему администраторскому мнению, без него номеру с хищниками, а значит, и цирку — кранты».

— Пал Палыч, но почему же вы раньше не сообщили мне или следователю прокуратуры, который вас неоднократно допрашивал, что в убийстве Петровой вы обоснованно подозреваете гражданку Погребижскую? Почему не сказали, когда она была жива-здорова?

— Почему?! Потому что я старый дурак, молодой человек. И еще потому, что это цирк! Тут у нас как в семье — сор из избы очень трудно вынести. Аукнуться может. А если бы я ошибся? Как потом коллективу в глаза смотреть?

«А сейчас ты пытаешься уверить меня, что не ошибся», — Никита потянулся к пепельнице, стряхнул пепел.

— И Погребижская убита, — сказал он.

— Вот! Вот, молодой человек, к чему я и веду. Вы держите за решеткой невиновного, а настоящий убийца разгуливает на свободе.

— И вы можете мне назвать имя настоящего убийцы?

— Могу. Сейчас, тщательно все взвесив и обдумав, могу. Но это строго между нами. Полная конфиденциальность. Слово?

— Слово. И кто же это?

— Не кто иной, как… Роман Дыховичный!

Произнеся «имя», Воробьев схватился за сердце, потом за валидол.

Колосов молча ждал. Так, это что-то совсем уже интересное.

— Один бог да я знаем, как Ромка к Ире относился, — скорбно продолжил администратор. — Я вот наблюдаю за вашим поколением. Забубенное оно какое-то, простите меня, старика. Как журавль с цаплей, все сватаетесь — она его любит, он ее не любит, он ее любит, она его игнорирует… Так и у них было.

На похоронах-то я за ним ребят попросил приглядывать. Как бы что над собой не сделал с пьяных-то глаз, с горя. А цветов он ей на могилу принес — ковер цельный. Миллион алых роз. А самое главное, как я ни допытывался, так и не открыл мне, где и на какие такие барыши всю эту красоту приобрел.

— Я вам скажу. Это, кажется, георгины были.

С клумбы он их перед зданием местной администрации сдернул. И если не желаете неприятностей от здешних стражей порядка — это тоже строго между нами. Полная конфиденциальность. Пал Палыч.

— Все иронизируете… И зря! Мы с Багратом об этом и так и этак судили. И пришли к одному и тому же выводу: больше никто, кроме Ромки, из наших не мог. Понимаете? Думаете, после Ириной-то смерти нам, что ли, одним мысль насчет Погребижской пришла в голову? Ромка не дурак, хоть и клоун посредственный. Бесталанный. Мозги-то и у него варят. И он тоже все про них знал. Все! Переживал. Страдал.

Места себе не находил. Ну, и, видимо, решил посчитаться, отомстить. Спьяну-то яа что не пойдешь?

В ослеплении-то, аффекте?

Никита кивал, словно соглашался. Кое-какая логика в рассуждениях Воробьева была. У Дыховичного имелся веский мотив для убийства Погребижской, если он подозревал ее в смерти Петровой. Месть. Колосов помнил об этом коверном две вещи. Первая:

Катя упоминала, что во время ее разговора с Илоной той тоже мерещилось, что за нею следят. И как выяснила Катя, это вроде и был Роман Дыховичный. И вторая: именно он, как ни удивительно, спас Разгуляева от крупных неприятностей своими показаниями о происхождении пистолета. Была и еще одна любопытная деталь. Никита не забыл, что там, на кладбище, они ждали в роли некрофила именно этого клоуна. А пришел-то Генрих Кох.

— Пал Палыч, все, что вы мне сказали, я запомнил и принял к сведению. И все это, не волнуйтесь, будет строго между нами. Вас же я попрошу — постарайтесь не показывать вида, что подозреваете этого человека.

— А, понимаю, могу спугнуть! — оживился Воробьев. — Его можно по-человечески понять, Никита Михайлович. И потом, я всегда предупреждал, что пьянство его до добра не доведет. И последнее, самое важное: умоляю вас, вы же убедились, что Гена ни при чем! Когда вы его отпустите? Ведь мы горим, понимаете? Цирк на грани краха.

Колосов смотрел на афишу. Он чувствовал: словно сам ход событий подталкивает его к принятию решения.., наверное, единственного правильного в этой ситуации решения, которое.., которое пока еще даже ему самому кажется почти нереальным.

— А вы рады были бы снова увидеть Генриха в цирке? — спросил он наконец.

— Ну, конечно! Это же спасение для нас. Он мне вообще как родной сын! (Воробьев всего десять минут назад говорил то же самое о Геворкяне). — Без него вы же видели, что творится у Разгуляева. И это, скажу вам по секрету, еще легко Валентин отделался. И вы тоже. Могло все быть гораздо хуже. — Администратор кашлянул, намекая на «инцидент в клетке». — Там мы можем надеяться, а?

Он рысью забежал перед Колосовым, отпер дверь, поплелся было провожать. Никита сказал, что в этом нет нужды. Что он еще немного хочет побыть в цирке. Посмотреть репетиции.

В шапито он провел время до самого вечера.

Сидел в сумрачном амфитеатре, по которому гулял ветер. После обеда жара немного спала: с запада на город шли дождевые облака.

Никита смотрел на арену. И сам себе удивлялся.

Как в далеком незапамятном детстве, этот посыпанный опилками круг представлялся средоточием чудес и тайн. Иногда грозных тайн. Люди и звери ступали по манежу на равных. От них — от их искусства, таланта, мастерства порой невозможно было оторвать глаз. Они вызывали удивление, восторг, даже зависть. И все они — и звери, и люди тщательно скрывали свои подлинные чувства здесь, на манеже. Потому что по неписаному закону цирка ЗРИТЕЛЬ (а именно в этой роли осознавал себя сейчас Колосов) при любом, самом трагическом, самом экстремальном развитии событий НИКОГДА НИ О ЧЕМ НЕ ДОЛЖЕН ДОГАДЫВАТЬСЯ. Потому что…

Никита смотрел репетиции от начала до конца.

Смотрел на пляшущих «Цыганочку» медведей, на собак, играющих с азартом в мини-футбол, на воздушных гимнастов под куполом, на канатоходцев, прыгунов на батуте, на Романа Дыховичного, напоминавшего персонаж мультяшки в своем нелепом гриме, парике и кургузом пиджачишке, на несущихся в галопе по кругу сытых гнедых лошадок, на лукавых вертлявых мартышек, гусей, впряженных в маленькую тройку с бубенцами, катающих по арене визжащего поросенка…

Он не уходил из цирка. Хотя в главке его ждали дела. Ворох неотложных, срочных, скучных дел. Не уходил, потому что, несмотря ни на что, ему нравилось сегодня здесь быть.

Он собирался с духом. Собирался… Думал, как же сказать о том, что он уже почти окончательно для себя решил. Как изложить созревший у него план коллегам, начальству, прокурору, который, как известно, в любых делах ставит точку. Как добиться, чтобы они поняли его и согласились бы с ним. И поступили так, как, ему казалось, было единственно правильно и полезно для дела.

«Они мне скажут, что я свихнулся, — подумал он, — но черт возьми…»

А на манеже гуси, выпряженные из удалой тройки, под руководством молоденькой дрессировщицы в купальнике и в компании довольного поросенка бойко щелкали клювами на счетах и складывали из детской азбуки разноцветное словечко ЦИРК.

Глава 28

СОВЕТ

— И спорить не о чем. Ему все равно этого никто не позволит. Да будь я на месте прокурора, я бы ему сказал: «Никита, ты что, очумел, в натуре? Ты отдаешь себе отчет? А последствия?» — Сергей Мещерский от избытка чувств едва не опрокинул на пол вазочку с вареньем.

Катя цыкнула на него и потянулась к чайнику — подогреть. Она пила только очень горячий чай. Они коротали вечер дома. Мещерский гостил не просто так, а был зван на совет. Потому что после того, как сегодня днем Катя услыхала от Колосова, В ЧЕМ ИМЕННО ЗАКЛЮЧАЕТСЯ ЕГО ИДЕЯ ПО ЭТОМУ ДЕЛУ, она вообще не знала, что ей говорить и что думать.

Самое интересное, на совете присутствовал и драгоценный В. А. В качестве молчаливого наблюдателя.

Чай он с ними пил, и до этого ужинал, и варенье ел, и Катю слушал. Слушал и Мещерского, Но при этом вел себя как истукан!

Вообще-то два последних дня Кравченко жил дома. И могильное безмолвие с его стороны мало-помалу уступало место брюзжанию: то «котлеты пережарены», то «сок ледяной — а у меня же гланды!», то «я не буду кабачковое пюре — я его не люблю!».

По мнению чуткой Кати, это был прогресс. Кравченко медленно, нехотя, но оттаивал. Пора великого оледенения их отношений, как ни странно, закончилась так же внезапно, как и началась, именно той ночью, когда они с Мещерским ждали возвращения Колосова. Мещерский то и дело звонил Кравченко, докладывал, что они живы, но что их, как свидетелей «жуткого убийства», допрашивают в милиции. И утром, вернувшись домой. Катя прочла на лице драгоценного В. А.., нет, не сочувствие. И не любопытство, а… Короче, он сварил ей крепкий кофе и сделал пропасть неуклюжих бутербродов. И почти насильно усадил ее за стол. Хотя она ни куска не могла проглотить. Катя ждала, что он все-таки что-то скажет ей.

Откроет рот! Но у него сработал проклятый пейджер.

А потом он уехал на работу. Правда, вечером позвонил, буркнув, что «купил баранину», потому что…

Я НЕ БУДУ КАБАЧКОВОЕ ПЮРЕ. Я ЕГО НЕ ЛЮБЛЮ… Катя, тяжело вздыхая, резала лук, перец и помидоры. Перед советом этих «советчиков» полагается кормить. А слезы — от лука наворачивались на глаза. А КОГО ТЫ ВООБЩЕ ЛЮБИШЬ? КОГО? То и дело с обидой вопрошала она фантом Кравченко, который грезился ей везде — то на дне фаянсовой салатницы, то за стеклами кухонной горки, то на лезвии ножа, рассекающего помидорную мякоть.

А настоящий Кравченко сидел за стеной, в комнате на диване напротив Мещерского. Они о чем-то тихо совещались. А когда Катя вошла с салатницей, таинственно умолкли. Потом они ужинали, пили чай.

Катя говорила, Мещерский то и дело перебивал ее негодующими фразами. А Кравченко и ухом не вел.

Но не уходил…

Потом он все же удалился в лоджию курить. А Катя… Вот она и рассказала им об этом предложении Колосова. ПРЕДЛОЖЕНИИ ПОМОЧЬ ДЕЛУ. И умолчала только о его последней, но, наверное, самое важной, горькой фразе: «Катя, ты пойми, если бы я мог сделать это как-то иначе, я бы уже сделал. Но у меня безвыходное положение. Думаю, если ты откажешься, мы потеряем последний шанс».

ВОТ ТАК ОН ЛИШИЛ ЕЕ ВОЗМОЖНОСТИ СКАЗАТЬ: НЕТ, Я НЕ ХОЧУ.

— Чушь! Не позволят ему! — Мещерский тревожно заглянул Кате в глаза. — Да где это видано? Это же ни в какие ворота… И потом монстр-то этот кладбищенский все равно уже арестован!

— Кох не арестован, Сережа, — тихо возразила Катя. В этот миг ей уже так ясен был смысл той Никитиной фразы: «Ты в цирке не появляйся. Поедешь, когда…» ЗНАЧИТ, ОН УЖЕ ТОГДА ДУМАЛ ОБ ЭТОМ ВАРИАНТЕ. — Кох только задержан на десять суток. В прокуратуру с его арестом следователь не выходил.

— Да один черт — выходил — не выходил! — Мещерский скривился. — Кто же это чудовище разрешит выпустить, раз его с таким трудом за решетку упрятали! А если он сбежит?

Катя пила чай. Она знала: весь сегодняшний день Никита и почти все члены опергруппы провели на совещании у прокурора области. Вечером, собираясь с работы домой, она зашла в розыск. Совещание не закончилось.

— Потом, потом это просто немыслимо использовать в такой жуткой роли тебя — воскликнул Мещерский. — В конце концов, раз Никита ничего умнее не придумал, пусть меня берет! Мы же с тобой вдвоем там были Я — мужчина, а это мужское дело.

Мужское! Я там быстро со всем этим непотребством разберусь. Я им покажу!

«Уж ты покажешь», — подумала Катя. Отчего-то в носу защипало — от умиления, что ли? Сережечка…

И вдруг вспомнилось «Похвальное слово коротышкам» Маленький мужчина вызывает прилив нежности… Она посмотрела на Мещерского — хрупкий, розовый от возмущения, усики топорщатся. Подняла глаза и встретилась взглядом с Кравченко. Он вернулся в комнату. Его фигура занимала весь дверной проем. Катя выпрямилась, отодвинула чашку. Ну, что ты смотришь на меня? Что ты смотришь на меня.., так? Помнится, одна блондинка в цирке, которая уже ничего никому не расскажет, говорила о том, что есть и «Похвальное слово великанам».

— Знаешь, Сереженька, сейчас пока рано говорить, осуществим этот план или нет, — сказала она Мещерскому, глядя на Кравченко. — Все решится…

И если это возможно, я… Ну, одним словом… И потом никакого риска в этом нет. Если бы был риск, Колосов просто бы ко мне не обратился. Он же знает, что я жуткая трусиха и паникерша. И потом, знаешь, сегодня я совсем о другом хотела с тобой посоветоваться.

— О чем? — тревожно спросил Мещерский. А сам подумал: "Нет, я этого так не оставлю. Я не допущу.

Ишь чего придумали! Завтра же Никите позвоню"…

— Я все тебе рассказала. Теперь ты знаешь, какая там.., в этом цирке, — Катя отчего-то вдруг запнулась, — ситуация Ты знаешь, какие показания они дают. В чем признаются. Вот и скажи мне, скажи, по-твоему, там хоть кому-то можно верить? И что тебе кажется там правдой, а что ложью?

— Катя, выражай мысли проще. — Мещерский хмыкнул. — Можно из них из всех верить дрессировщику львов или леопардов? Ты ведь именно это спросить пытаешься?

Катя почувствовала, как покраснела. Черт, а ведь хвалилась, что не «вспыхивала как мак» со времен школьных невинных амуров. Сколько же яда в коротышках — это ж надо!

— Разгуляеву я не верю, Катя, — отрезал Мещерский. — И совсем не потому, что… — Он покосился на Кравченко. — Ты вот им просто ослеплена, а я.., а мы с Вадькой… Да ты на номер его погляди! Звери беснуются, кричат… Бьет он их. Бьет! Причем не на глазах публики, а на репетициях, то есть тайно, подло. Укротитель хренов! А я вон слыхал, в каком-то цирке — тигров, что ли, вообще без клетки на манеж выпускают. Номер, скажешь, другой? Нет, отношение другое, Катенька. Сердце другое, человеческое.

Они ж не любят его, этого твоего героя, ни львы, ни леопарды. Боятся его, ненавидят. А звери, они, Катя, печенкой зло и добро чуют.

— А вот я ни зла ни добра там не чувствую, — сказала Катя. — И мне как-то странно… Заметь, из всех показаний мы уже довольно многое про них знаем.

Кто с кем жил, кто кого бросал, кто кого ревновал, кто кого любил. А вот я ничего этого конкретного, настоящего там как раз и не увидела. Только слова.

— Еще нам известно, кто с кем конфликтовал из-за денег, кто от кого заимел ребенка, кто хотел сделать аборт, да не успел, потому что его прикончили…

Катя, это жизнь. Там в цирке — жизнь, как и везде. — Мещерский пожал плечами. — А в жизни много ты видишь этого самого — ярких чувств, переживаний, страстей? Об этом люди только говорят, якобы подразумевая в своих поступках, но начнешь разбираться и . Но и это тоже жизнь. А в жизни дистанция огромного размера между тем, что люди Чувствуют, что говорят, что в этот миг думают — и что показывают на этом вашем глупом предварительном следствии!

— Ну, тогда, Сережа, выходит, Колосов сто раз прав, — грустно усмехнулась Катя. — Можно еще миллион раз их всех допрашивать, следить за ними, проводить тысячи экспертиз. Но все равно как-то сдвинуть с места этот воз можно только ОДНИМ СПОСОБОМ. — Она запнулась. ПОЧУВСТВОВАЛА…

Кравченко стоял за спинкой ее кресла. Наклонился, коснувшись грудью, свитером — наклонился за.., долькой лимона. И, как верная услужливая жена, Катя опередила его желание — Кравченко взял лимон у нее. Катя сильно-сильно сжала его руку. Пожалуйста, не отнимай.., не вырывайся… ПОЖАЛУЙСТА! Кравченко сел на подлокотник ее кресла. Заслонил собой ночное окно, огни города, звезды, луну — весь мир. Катя провела ладонью по его свитеру.

Какой красивый вязаный узор… Чудесный, божественный, родной… Она чувствовала: ОН ЗДЕСЬ, РЯДОМ С НЕЙ. ОН НИКУДА НЕ УЙДЕТ. СЛАВА БОГУ, ОНИ СНОВА…

Мещерский из своего угла кашлянул, потянулся за сигаретами.

— Ребята, мне пора, — сказал он.

А что он мог сказать им еще?

Глава 29

ЗАКРЫТЫЙ ПРОЦЕСС

В спецавтозаке и в наручниках из следственного изолятора в управление розыска доставили Генриха Коха. Разговор, который предстоял начальнику отдела убийств с обвиняемым по статье «Надругательства над телами умерших», не предназначался для стен и ушей тюрьмы.

Колосов удалил конвой, сам снял с Коха наручники. За дни, проведенные в неволе, после неудавшейся попытки самоубийства Кох сдал. Лицо его было пепельным, осунувшимся, мрачным. После того как его выписали из санизолятора, Колосов сделал почти невозможное, добился у начальника СИЗО, чтобы Коха держали сначала в одиночке, а затем в двухместном боксе. Переводить его в общую камеру он категорически запретил. В каменном мешке, где содержалось более сорока заключенных, некрофила (а Никита знал: как ни скрывай статью, по которой сидишь, все тайное рано или поздно станет явным) низвели бы до уровня животного. И против группового насилия и издевательства Кох даже со всей его физической силой все равно ничего бы поделать не смог.

Рапорты наблюдения каждое утро ложились на стол начальника отдела убийств. «Источник», деливший с Кохом тюремную баланду, подмечал некоторые весьма характерные особенности. Например, не только в беседах со следователем, но и в приватных разговорах с сокамерниками Кох наотрез отказывался даже от самой идеи взять себе адвоката. Он держался замкнуто, в контакты почти не вступал, уходил от всех традиционных разговоров «кто за что сидит».

Когда на эту тему его начали разрабатывать более плотно, он отделался скупым ответом, что, мол, задержан за убийство. Ни словом не упомянув ни о своей невиновности, ни о реальном положении вещей. Он также отвечал упорным отказом на все провокационные предложения сокамерника послать негласно весточку родным. Складывалось впечатление, что он вообще старается оборвать все связи с родственниками и коллегами по цирку. «Источник» отмечал также, что фигурант всякий раз чрезвычайно болезненно реагирует на слово «суд». По специальному заданию Колосова тема будущего суда регулярно затрагивалась в камерных беседах.

Кох панически боится открытого судебного разбирательства, боится огласки того, что совершил — к такому выводу за дни общения с фигурантом пришел «источник». И прочтя об этом черным по белому в рапорте, Никита понял, что на этот раз не ошибся в своих расчетах. Именно на страхе некрофила перед оглаской его деяний можно было попытаться сыграть в полезную для дела игру. Но Колосов не знал, к чему это все приведет.

Совещание у областного прокурора по поводу предложенного им плана операции было длительным и бурным. Однако с непониманием или упрямым противодействием Колосов не столкнулся. Наоборот, коллеги слушали его с напряженным интересом. Но затем начали ожесточенно спорить: «за», «против», «возможные негативные последствия», «А если она не согласится?», «Он не тот человек, которого можно использовать в роли открытого источника»…

Никита отлично знал, кто подразумевается под словами «он» и «она»: Катя и Генрих Кох. Им отводились главные роли в предложенном им плане, однако…

"Мы не можем с ним таким торговаться. Это незаконно, во-первых, а во-вторых, просто немыслимо!

Все мы знаем, что он совершил. И вообще, что мы можем предложить ему взамен?" Этот сакраментальный вопрос задал прокурор. Ответ начальника отдела убийств был выслушан и принят к сведению, но споры не утихли. В принципе во всех этих служебных прениях Никита не понимал одной простой вещи: по закону арест Коха и содержание его до суда под стражей, учитывая санкции вменяемой ему статьи, были еще, как говорится, писаны вилами на воде. Он и сам, помнится, не был уверен, что Коха арестуют, и даже сильно переживал, что с таким трудом пойманный некрофил по капризу «добренького» судьи или прокурора-гуманиста может оказаться «под подпиской».

Однако в реальности все оказалось как раз наоборот.

Арест оказался делом решенным. И когда он сам (сам!) лишь только намекнул на то, что в интересах раскрытия дела о трех убийствах следует заменить Коху санкцию на более мягкую, то какая же лавина негодования обрушилась на его голову! «Да как же это можно?! — возражали ему. — Ты, Никита Михайлович, отдаешь ли себе отчет? Это опасный преступник, маниакальная, психически неуравновешенная личность! А ты предлагаешь…»

Даже собственные коллеги-сыщики поначалу встретили колосовские предложения в штыки. Малыш Воронов даже плюнул в сердцах: "Да ты что, шеф, очумел?! Ты что, забыл, какой он там, в могиле, был?!

Это же нелюдь, форменный упырь!"

И вот «упырь» сидел в кабинете розыска. Осторожно растирал затекшие после «браслетов», заклеенные пластырем запястья. Казалось, Кох был тревожно удивлен и готовился к худшему. Но Никита не торопился начинать беседу. Им пока спешить было некуда.

В КОНЦЕ КОНЦОВ НА ТОМ СОВЕЩАНИИ ОН УБЕДИЛ ВСЕХ. Ему дали добро — со скрежетом, скрипом зубовным, после долгих дебатов, консультаций, согласований, звонков — в министерство, прокуратуру, иные вышестоящие инстанции… Дали!

Это был карт-бланш на операцию. Однако при этом было сделано и строгое предупреждение: если что не так, отвечаешь лично и… Ну, ты в органах не первый год, сам знаешь чем. Никита знал, ЧЕМ ОН РИСКУЕТ. Бог мой, он знал — должность, погоны, перспективы, карьера, честолюбие, но… Он не думал об этом.

Перед ним все время была КАТЯ. Надо же было так случиться, чтобы это оказалась именно она. Катя…

Она так легко согласилась. Она вообще всегда ко всему внешне относится легко. Не потому, что не понимает настоящего положения вещей. А потому… Да что там говорить — он сам отрезал ей все пути к отступлению. Мещерский звонил ему, требовал, просил, предлагал себя «на эту чертову роль!». «Ну какая тебе разница, — убеждал он. — Мы же вместе нашли эту циркачку! Мы были там вдвоем. Оставь Катю в покое. Зачем ты ее втягиваешь во все это? Бери меня!»

А Катя сказала: «Хорошо. Раз это тебе нужно — я согласна, Никита».

А ему от нее… Господи боже мой, да разве ему это от нее было нужно? Разве ЭТО все эти годы?

— Для чего меня сюда привезли? — хрипло спросил Кох. — Что-то случилось?

— Случилось, — Колосов включил в ящике стола диктофон, — случилось то, что в вашем распрекрасном цирке произошло еще одно убийство.

Кох втянул голову в плечи.

— Кого убили? — спросил он после долгой паузы.

— Я скажу тебе, Генрих. И скажу кое-что еще.

И лучше для тебя будет, если ты очень, очень внимательно отнесешься к моим словам. И моим предложениям.

Минул час. Конвой скучал в коридоре. А опергруппа в полном составе сидела в соседнем кабинете, ожидала: когда Колосов закончит и представит на суд коллег аудиозапись вербовки.

— А в обмен на выполнение задания — наши условия: нахождение под подпиской до суда. И самое для тебя главное: закрытый процесс. Полная гарантия сохранения тайны. И если и далее будешь на нас добросовестно работать — полная конфиденциальность. — Колосов медленно излагал условия «торга». — Твои родители, сестра, твои коллеги в цирке — им всем будет известно лишь то, что ты судим за… злостное хулиганство. Во всех учетах, картотеках, справках в дальнейшем будет фигурировать эта статья.

— Они что.., до сих пор не знают, за что меня взяли? — Кох подался вперед. — ТЫ ЧТО, НЕ СКАЗАЛ ИМ?

— Они знают лишь то, что тебя задержали по подозрению в убийстве Петровой и Севастьянова. Теперь, после известных событий, от этих подозрений не осталось камня на камне. Ты чист в их глазах. В будущем они узнают, что тебя будут судить за.., драку с сокамерником, учиненную тобой во время твоего пребывания в изоляторе. То есть за хулиганство:

Кох смотрел на Колосова. Он не верил. Это так явно читалось в его взгляде.

— Порезы зажили? — спросил Никита.

— Что? Да… Почти. — Кох рассеянно глянул на полоски пластыря на запястьях, наклеенные еще в тюремной больнице.

— Ты понял, что я тебе сказал?

— Я понял.

— И ты согласен?

— Я.., согласен. Да. Только…

— Что только?

— Ты говоришь — эта корреспондентка из газеты… А что, если вы на ее счет ошибаетесь? А если ничего не получится?

Колосов присел на подоконник. Кох знал теперь достаточно, чтобы сыграть отведенную ему в этом СПЕКТАКЛЕ роль. Роль открытого, ложного источника. Роль своеобразного «загонщика». А роль ПРИМАНКИ, новой возможной жертвы отводилась в его плане…

Когда он объяснял Кате суть своей идеи, все на словах выглядело примерно так:

"В тот вечер Погребижскую нашли ты и Серега, — говорил он. — И она была еще жива. Это очень важно для нас. Да, она ничего не успела сказать, не назвала имени, но… Катя, все дело в том, что остальные, и думаю, ОН среди них, подошли к конюшне гораздо позже. И всем им без исключения стало известно, кстати от тебя же, что Погребижская какое-то время была еще жива. И что в эти минуты с ней рядом находилась ты, Катя. Пусть нам не повезло, и на самом деле она ничего не успела сказать. Но ведь она вполне могла это сделать, правда? И вот теперь давай порассуждаем. Что мы вообще знаем о том вечере в цирке?

Шла, как обычно, подготовка к представлению.

Погребижская какое-то время находилась у себя в гардеробной. Потом что-то произошло. Либо по пути к шапито она случайно встретила кого-то у конюшни, либо он ее там подстерегал, либо сам под каким-то предлогом зазвал ее туда. И уже там по неустановленной нами пока причине нанес ей смертельные ранения.

Эксперт обращает внимание на их «эмоциональный характер» — Грачкин фигурально, конечно, выразился, но мы его поняли. Кто-то там у конюшни действовал словно в исступлении. И этот человек ушел оттуда с твердым убеждением: он убил. Но прошло полчаса, Погребижскую обнаружили. И вот теперь представь себя на месте убийцы. Он вместе с остальными узнает, что ее нашли и что она жива. Каково в этот миг его состояние? Он в панике! Он чувствует реальную угрозу. Вот-вот она заговорит, и его изобличат. Затем он узнает: Погребижская умерла. И в последние мгновения ее жизни с ней рядом, с ней, его жертвой, были двое: корреспондентка из газеты и фотограф. А потом только ты одна, потому что фотограф бегал за подмогой. И вот с этого момента, думаю, ты, Катя, сама того не подозревая, стала для НЕГО очень важной персоной. Персоной, от которой, быть может, зависит его жизнь и безопасность.

ОН, как и всякий на его месте, сейчас не может не думать о том, что же происходило там, возле конюшни, когда его жертва была еще жива. И при твоем появлении в цирке ты станешь для него объектом самого пристального наблюдения. Он будет терзаться: зачем ты приехала? А вдруг тебе что-то известно? Ты о чем-то догадываешься? Возможно, Погребижская, не успев прямо назвать его имени, все же как-то намекнула, дала тебе какой-то ключ, который может его раскрыть…

И представь себе его состояние, когда он вдруг поймет, что все эти его смутные опасения и догадки внезапно вроде бы начнут подтверждаться.

С одной стороны, корреспондентка поведет себя так, словно она.., действительно о чем-то догадывается. И что-то самостоятельно хочет раскопать. А с другой…

В цирк в это же время неожиданно вернется выпущенный на свободу Генрих Кох. И одновременно с его возвращением по цирку поползут странные, но весьма упорные слухи о том, что его выпустили не просто так, а… — вот теперь, Катя, слушай меня внимательно — а потому, что на момент убийства Погребижской только у него одного из всей труппы — железное алиби. И более того: он, как единственный человек в цирке, который сейчас вне подозрений, теперь сам помогает милиции. Об этом он осторожно намекнет Воробьеву и другим из нашего «списка»: он, мол, помогает ментам, потому что хочет помочь цирку выпутаться из беды, он хочет избавить их от этого кошмара, потому что любит цирк всем сердцем.

Он признается, что ему поручено настойчиво приглядывать за.., корреспонденткой, которая в момент смерти находилась подле Погребижской. У ментов, сообщит Кох, мол, есть веские основания подозревать, что она располагает важной информацией, которую, как истый газетчик, скрывает до поры до времени, пытаясь самостоятельно вести расследование.

А ему, который теперь полностью вне подозрений, поручено не только следить за ней и охранять ее, но и постараться вынудить сообщить известные ей сведения о личности убийцы. В цирке слухи распространяются, как чума. И когда в них тот, кого мы ищем, найдет косвенное подтверждение своим собственным догадкам, возможно, он…"

Никита в том памятном разговоре с Катей объяснял все излишне подробно. Можно было проще:

Коху отводится роль открытого источника. Тебе — приманки. И убийца должен как-то среагировать.

Возможно, он как-то проявит себя в отношении источника слухов или же в отношений той, в ком почувствует для себя угрозу, — в отношении корреспондентки из газеты. В отношении тебя, Катя. И в этот момент мы в свою очередь среагируем на него.

Он мог сказать и еще короче: убийца, возможно, снова попытается напасть, чтобы обезопасить себя.

И вот тогда…

Катя слушала его, не перебивая. Когда же он спросил ее, согласна ли она помочь им, — сказала:

«Да». Согласилась слишком даже, на взгляд Никиты, легко. И ему отчего-то больно было вспоминать выражение ее глаз в этот момент.

А вот Кох…

— Генрих, ты меня понял? — повторил Колосов.

— Я понял. Я постараюсь. Сделаю все, как ты говоришь. — Кох вскинул голову, словно пытаясь что-то прочесть в лице начальника отдела убийств. — А ты обещаешь, что это будет закрытый процесс?

— Это тебе обещает прокуратура. От себя лично я тебе обещаю, Генрих, другое. — Никита наклонился к нему, опершись кулаками на стол. — Я обещаю, что глаз с тебя не спущу ни сегодня, когда тебя выпустят, ни завтра, ни через месяц, ни через год. И не дай бог, слышишь меня, не дай бог где-нибудь — в Москве ли, у нас ли в области, в Рязани, на Камчатке, во Владивостоке — всплывут какие-нибудь художества, связанные с кладбищем. Не дай бог, понял? Я тебя из-под земли достану. И мы обойдемся уже не только без процесса, но даже без задержания.

Кох смотрел ему в глаза, не мигая. И странный то был взгляд, очень странный. Никите на миг показалось, что из человечьих зрачков на него смотрит гиена-трупоед.

— Мы обойдемся вот этим. — Колосов достал и положил на стол перед собой пистолет. — Я тебя пристрелю. И никто меня не заподозрит. Потому что я все сделаю так профессионально, что это будет выглядеть как.., повторный в твоей молодой жизни суицид. Пороки надо уничтожать на корню. И пуля для этого — лучшее средство. Так ты все понял, Генрих?

Ты согласен на мои условия?

Глава 30

МОРОЗ ПО КОЖЕ

Об этом разговоре в кабинете розыска Катя так никогда и не узнала. Но первым, кого она увидела в цирке в тот день, был Генрих Кох.

Как ни в чем не бывало он стоял возле львятника и мыл из шланга пустую передвижную клетку.

Катя сделала над собой титаническое усилие: иди спокойно. Не смотри на него так, не показывай вида!

Она кивнула Коху — поздоровалась. Он кивнул в ответ. Вот вроде бы и все. Но Катя вдруг почувствовала, как противно у нее дрожат колени.

Она готовила себя к этому посещению цирка.

Ночью лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. Все твердила себе: глупости, чего ты выдумываешь, ничего страшного не случится. И потом — ты же будешь там не одна. Тебя будут прикрывать…

Значение многозначительной фразы «оперативное прикрытие», сообщенной ей Колосовым, еще вчера днем было для Кати хоть и туманным, но все же вселяющим кое-какую уверенность. В ее представлении «прикрытие» означало тотальное наводнение цирка переодетыми сыщиками и спецназовцами, которые ни на секунду не выпустят ее, приманку для неуловимого убийцы, из вида, будут стеречь каждый подозрительный жест, каждый взгляд, каждый шорох, и вообще…

Еще вчера днем в кабинете у Колосова все это казалось вполне реальным. Но сегодня, когда она вошла на территорию шапито…

"Маскарад этот ваш бредовый рассчитан от силы на один-три дня, — еще вчера возвестил ей драгоценный В. А. — Если за это время ни черта не произойдет, этот твой любимый оперативный ас останется в дураках (имелся в виду, естественно, Колосов). К тому же от начальства получит капитальную выволочку.

И поделом. Потому что так такие дела не делаются".

Кате хотелось спросить: а как? как делаются? Но она не спросила. Из гордости, из упрямства. Вадька ведь мог вообразить, что она струсила! А она и так во время их вчерашнего такого неожиданного, такого стихийного (как выразился Кравченко) примирения сделала достаточно уступок. Он, конечно, чувствовал себя абсолютным победителем (Катя едва не подумала — укротителем). Ведь это она по собственной воле сделала первый шаг. Фактически сдалась…

Она знала, Кравченко очень ценит даже самые малые свои победы в этой странной сладкой борьбе, которая называется «счастливая супружеская жизнь».

А потому признаваться ему еще и в том, как у нее погано, беспокойно и сумрачно на душе, она не желала.

Это выглядело бы как жалоба, как признание в своей женской слабости, как плач в жилетку.., то есть в свитер с тем чудесным вязаным узором.

Свитер бросили на кресло, стащив его рывком через голову. Утром Катя хотела было аккуратно сложить его и убрать в шкаф. Но Кравченко сказал, чтобы она все оставила как есть. Он лежал в постели, наблюдал, как она одевается. «Ты разве не едешь сегодня на работу?» — спросила Катя. Кравченко покачал головой — нет. «У меня выходной».

У него был такой вид, словно он вот-вот скажет ей что-то еще. Очень важное для них обоих. Но лишь в том случае, если она САМА СПРОСИТ.

Кате в душе очень, очень хотелось спросить его: а ты не поедешь со мной? Не поедешь туда?

Но она не стала спрашивать. Нет, не нужно. Достаточно того, что она наговорила ему ночью. Он мог торжествовать. Он был победитель. Никогда прежде она не чувствовала такого облегчения и такой радости от этой своей полной и добровольной капитуляции перед ним. Они совсем не спали этой ночью…

Но то было уже в прошлом. За окном сиял новый день. И его еще надо было как-то прожить.

* * *

В цирк, как и было условлено, она приехала во второй половине дня. Ей отчего-то прежде представлялось, что на «задание» ездят на бешеной скорости на иномарке с тонированными стеклами. Но так бывало лишь в кинобоевиках. В половине третьего она вышла через КПП и зашагала по родному Никитскому переулку к метро. На конечной села в маршрутку до Стрельненской ярмарки. Никакого «оперативного сопровождения» за собой, а тем более «прикрытия» она не заметила.

А первым, с кем она столкнулась за оградой шапито, был Кох.

Катя остановилась у кассы, машинально поздоровалась с билетершей. Ей казалось — даже спиной она чувствует взгляд этого человека. Боже, а ведь она теперь вроде как под его наблюдением. Под колпаком.

Катя почувствовала, как по спине поползли знакомые мурашки. Вспомнила КЛАДБИЩЕ. Вспомнила, как осматривали ту могилу. Вспомнила, что он сотворил с человеческими телами этой своей чертовой саперной лопатой.

"К горлу клубком подкатила тошнота. Нет, видно, прав, тысячу раз прав Сережка — Колосов просто очумел: выпустил на свободу это чудовище. Выпустил в нелепой и упрямой надежде, что только так он отыщет настоящего убийцу! Но кто же страшнее — убийца или осквернитель могил? И отчего решать этот чертов ребус предстоит ей одной? Без Никиты?

— Катя, здравствуйте. Снова вы к нам? Очень рад вас видеть. Вы одна? А где же фотограф ваш?

Из ворот шапито выезжала черная новенькая «Шкода». За рулем Волгин. Тот самый акробат. Воздушный мальчик… Катя словно впервые его видела.

А ведь с ним и его сестрой они, помнится, беседовали два часа, «делали интервью». Симпатичный парень.

Молодой, чуть постарше Кати. И — полнейшая загадка. Ведь ни им, ни его сестрой ни она, ни Колосов не интересовались. А разве не может так случиться, что и у этого симпатяги имеются какие-то неведомые личные мотивы к убийствам? Боже, как же мы мало знаем этих людей.

Катя выдавила фальшивую улыбку. Волгин дружески помахал ей рукой. Уехал. Куда? Зачем? Катя замедлила шаг. Нет, так нельзя. Хватит разную чушь воображать. Теперь тебе, дорогуша, в каждом здешнем артисте, в каждом рабочем будет чудиться тайный убийца-садист, который вот-вот выхватит нож и…

Она вдруг поняла, что именно ее так пугает и тревожит. Здесь, в цирке, полузабытые впечатления, страхи ожили с новой силой: умирающая Илона, ее намокший от крови розовый балахон. Как ей было больно… Кто-то ударил ее четыре раза ножом в живот. А она ждала ребенка. И хотела от него избавиться. А избавились от них обоих…

Она оглянулась. Кох выключил воду, смотал аккуратно шланг и удалился. За эти дни он, на Катин взгляд, изменился мало. Немного похудел. И еще эти полоски пластыря на широких запястьях. Интересно, как он объяснил их появление цирковым?

У шапито она столкнулась с Воробьевым. Он был тоже вроде совершенно прежний — деятельный, многословный, суетливый. Но Кате мерещилось, что и он теперь относится к ней, смотрит на нее, разговаривает как-то по-иному. Ей все казалось, что в каждой фразе администратора есть какой-то скрытый смысл, какая-то подоплека, настороженное, жгучее ожидание чего-то.

«Если по цирку уже прошел слух, что мне что-то известно и я пытаюсь сама здесь что-то раскопать, естественно, я должна возбуждать у них любопытство», — подумала она. Но тут же усомнилась: а насколько верно запущен этот призрачный механизм слухов? Мало ли что там Никита говорил, мало ли что они там планировали. В реальности все может оказаться совершенно вне запланированных рамок.

И вообще…

Она вспомнила свой разговор с Колосовым. «А что конкретно мне надо будет делать там, в цирке?» — спросила она его прямо. Ответ получила весьма неопределенный: действуй по обстоятельствам. Веди себя спокойно. Если кто-то попытается выйти с тобой на контакт — пойди навстречу. Наблюдай, слушай, смотри.

Ничего себе наблюдай! За кем? Катя оглядела манеж. Сколько же народа! За этим вавилонским столпотворением сразу?

— Екатериночка, вы вот спрашивали меня в прошлый раз о наших заслуженных работниках, ветеранах манежа — для статьи. Вот, прошу познакомиться — Теофил Борисович Липский. Наш старейший артист.

Снова Воробьев! Как он неслышно подкрадывается, этот старичок! И когда это она интересовалась у него о ветеранах? Ах да, плела что-то. Надо же было понатуральнее соврать, разыгрывая из себя дотошную репортершу.

Воробьев подвел ее к Липскому. Тот сидел на бархатном барьере, окружавшем манеж. Возле него толпились молодые артистки. Многих Катя узнала — акробатки из икарийских игр. Тут же рядом в проходе стояла детская коляска, в ней годовалый ребенок.

Одна из девушек склонилась к нему, взяла на руки.

Малыш смеялся взахлеб, тянулся к Липскому.

— Богатырь, — тот игриво пощекотал его пальцем, — Майечка, он — вылитая ты. Ах ты, мой красавец… Здравствуйте, здравствуйте. А мы, Паша, уже знакомы с этой очаровательной девушкой. Виделись, встречались при обстоятельствах, увы, весьма печальных. — Липский со вздохом обернулся к Воробьеву и Кате. Закивал с грустной улыбкой. А ей, вмиг насторожившейся, почудилось, что он как-то по-особенному, зловеще выделил слово «встречались».

— Вы к нам, смотрю, зачастили что-то, — сказал он все с той же улыбкой, когда Воробьев, отвлеченный каким-то срочным делом, покинул их. — Так долго работаете над очерком. За это время, милочка, материала на целую книгу можно собрать.

Катя присела рядом с ним. Ах так, иронизируешь… Что ты хочешь этим сказать? На что намекаешь, Липский-Ростов?

— Я и собираю, — ответила она елейно. — Я и не подозревала, что так заинтересуюсь вашим замечательным цирком. Сначала я рассчитывала сделать серию очерков для субботнего приложения «Отдыхай с нами». Но потом, после известных вам событий, решила, что уместнее будет сделать репортаж для криминальной хроники.

— Вы заинтригованы убийствами? — Липский покачал головой. — Ну конечно. Такая молодая, энергичная красивая журналистка… А в милиции вы не пытались что-нибудь разузнать?

— Меня допрашивали, — лаконично ответила Катя. — Так же как и всех ваших артистов. И смотрели на меня там как на врага. Словно это я всех прикончила.

— Ну конечно, конечно… И вы с нами за компанию попали в ужасный переплет. Так о чем же вы хотели со мной побеседовать?

— Оставим в стороне трагические события. — Катя, лихорадочно собираясь с мыслями, пошарила в сумочке, вытащила блокнот. — Я внимательно посмотрела вашу программу. Очень интересно. Почти каждый вечер у вас полный аншлаг. Но мне все же непонятно.., вот эти номера, репризы — как они возникают? Экспромтом или же существует какой-то общий режиссерский замысел?

— О, это сложный вопрос. — Липский достал сигареты, предложил Кате, она отказалась. Курил он очень элегантно и как-то старомодно. — Вас интересует, как формируется программа? Знаете, хорошие номера, хорошие репризы не стареют, как классические пьесы. Но тут много зависит и от таланта исполнителя. Настоящий артист даже в старый заезженный номер внесет свежую, оригинальную идею. Но чаще, к сожалению, случается наоборот. Повторяя репризы великих мастеров, некоторые, особенно наша молодежь… Да вот, кстати, вам наглядный пример, — с брезгливой миной он кивнул на манеж.

Там как раз в этот момент появился Роман Дыховичный. Без грима, в мятом спортивном костюме.

С ним был и Гошка. Дыховичный был вооружен бутафорским луком. Гошка тащил корзинку с яблоками. Номер Катя узнала без подсказки — «Стрелок Вильгельм Телль». И в кино, и в цирке она видела его раз сто.

— Вообразили, что смогут повторить, как это делали Никулин и Шуйдин. Боже, спаси нас грешных, — тихо простонал Липский. — Игоречек, мальчик мой, почему такое испуганное, напряженное выражение лица? — крикнул он вдруг громко.

Братья обернулись.

— Игорь, это комическая реприза, а не репетиция расстрела бакинских комиссаров! — Липский взмахнул рукой. — Роман, ты, наверное, ему туманно идею номера объяснил.

— Дядя Филя, да мы…

Роман подошел к ним. Чувствовалось, что к советам «дяди Фили» он прислушивается. Липский начал подробно объяснять, «как в его время это делали Юрик Никулин и Миня Шуйдин и в чем была вся соль».

Потом, извинившись перед Катей, он отошел с Романом на середину манежа, занял место Гошки, положив себе на голову яблоко.

Гошка подошел к Кате. Поставил на барьер ногу, обутую в кроссовку.

— Привет, — поздоровалась Катя.

— Привет. Снова к нам? — Он смотрел мимо не на брата и Липского.

— Снова, Гоша. Как твоя рука?

— Что?

— Ожог прошел?

Он недоуменно глянул на Катю, потом на руки.

— Да я про это уже забыл.

— Смешной будет номер? — Она спросила, чтобы хоть как-то поддержать разговор. Украдкой разглядывала Гошку. Бледный, лицо припухло. Если с таких лет братец и Кох уже приучили парня к бутылке, то…

— Вроде ничего. Сносный. — Он кивнул на корзинку:

— Яблок хочешь?

— Нет, спасибо.

— Мытые. Я сам мыл.

— А ты что, их тут все зараз съесть должен? — улыбнулась Катя. — Правда, после представления аппетит, наверное, зверский. Я часто вспоминаю, Гоша, как мы тогда у Иры картошку уплетали… За обе щеки…

Он хотел было отойти, но.., не отошел. Напротив, сел на барьер.

— Мне очень жаль, Игорь, — сказала Катя. — Так жалко их обеих… Такие молодые. Ты ведь к ним обеим хорошо относился? Очень хорошо, правда?

Он отрешенно молчал.

— Я помню, тогда в вагончик ты с ее туфлями прибежал, чистил их. Туфельки для Илоны… Гоша, а ты не пробовал их помирить?

Он резко дернул головой. Катя не поняла — да, нет? Ждала, может, что-то скажет мальчишка. Он достал из корзинки яблоко, хрустнул им.

— Зря не хочешь, — встал, снова поставил ногу на барьер. — На представление сегодня останешься?

— Еще не решила. — Катя пожала плечами. Странно, из всех цирковых ей было отчего-то труднее всего лгать этому пареньку. Может, потому, что он был самый молодой из них. Молодым ложь категорически противопоказана.

— Гошка, хватит рассиживаться! — Дыховичный сделал нетерпеливый властный жест. Так хозяин подзывает дворового пса. Взгляд его скользнул по брату, остановился на Кате. — Иди работать!

Они начали репетицию. Липский то и дело прерывал их. И Кате было странно: ведь это не спектакль, что он к ним так придирается — к каждому жесту, каждой реплике? И почему он вообще к ним привязался? Ведь они не просили его. А он… Словно для того, чтобы отделаться от нее, корреспондентки, и ее вопросов.

Она оглядела манеж. Сколько людей, какая суета, все заняты и словно не обращают на нее внимания.

Или делают вид? А она тут одна, совсем одна среди них. Сердце ее снова тревожно сжалось. Кто же из них? Кто? Почему он убивает?

Ей захотелось выйти на воздух. В шапито терпко пахло потом — конским, людским. Прежде она этого словно не замечала, а сейчас… Этот клубок в горле.

Катя подняла глаза. Сверху, из ложи осветителей, на нее в упор смотрел Генрих Кох.

Глава 31

ЗА КУЛИСАМИ

Она чувствовала: еще секунда — и ей не хватит дыхания. Страх, охвативший ее душной волной, был осязаемым, липким, как паутина. Он был рядом — страх. А она была одна. Катя взглянула туда, наверх.

Кох исчез. Куда он делся?! Мгновение назад она видела его. А сейчас — пустая ложа. А над ней оранжевый купол, путаница трапеций, канатов, лонж.

Братья Дыховичные убрались за кулисы. На арене у самого барьера теперь разминался совершенно незнакомый Кате артист: жонглер-эксцентрик. В воздухе бешено мелькали сначала бутылки, затем кегли, потом зажженные факелы. Жонглер подбрасывал их вверх, ловил, совсем не обращая внимания на жгучее пламя.

Катя поднялась по ступенькам амфитеатра. Глянула на часы — до начала представления остается не так уж много. Но как же медленно тянется время!

Какой бесконечный день! А когда-то она так мечтала провести целый день в цирке и собственными глазами увидеть… Жизнь. И вот мечта ее почти исполнилась. И это не последний ее день здесь. Завтра, если ничего не случится по придуманному Колосовым плану, она должна будет приехать сюда снова. Приезжать до тех пор, пока…

Ты в поле его зрения. Он пристально за тобой наблюдает. «Он хочет знать, что знаешь о нем ты», — вспомнила она слова Никиты. Господи, а что я знаю?

И с чего Колосов так уверен, что убийца думает именно так? И зачем она ему поддалась, зачем так быстро согласилась с этой его идеей? Почти безнадежной, бредовой идеей. Ведь Вадька говорил: «Так такие дела не делаются». Так убийц не ловят. А как ловят? Как?

Она спустилась, вышла из шапито. Ладно, хватит, довольно. По плану именно сейчас она должна зайти (будто невзначай) к администратору Воробьеву. Побеседовать с ним о статье и.., не только. «Сама там сориентируешься, как лучше построить разговор, — инструктировал ее Никита. — И желательно, чтобы при вашей беседе присутствовал еще кто-то. Ты должна создать впечатление, что пытаешься собрать информацию об отношениях Погребижской с различными членами труппы. Ну, не мне тебя учить. Задавать вопросы с подтекстом ты умеешь».

Путь в администраторскую лежал мимо конюшни.

Мимо того самого проклятого места. Наверное, там на асфальте еще видна ее кровь. Ведь за эти дни так и не выпало дождя.

Двери конюшни полуприкрыты, словно там кто-то был. Но людей Катя не увидела, только лошадей в стойлах. Очень красивых, ухоженных. Лошади что-то волновались. До Кати доносилось тихое ржание, подфыркивание. Она хотела было повернуть в сторону администраторской, но что-то вдруг ее остановило.

Она осторожно прокралась вдоль фургона и заглянула за угол.

На том самом месте, где они с Мещерским нашли Илону, у самого забора, примыкавшего к конюшне, на охапке выброшенной прелой соломы сидел Разгуляев. Катя не видела его лица — он сидел спиной, сильно ссутулившись, уронив руки на колени. Одет он был уже как для выхода, на плечи поверх трико была наброшена куртка. Рядом на соломе Катя заметила пивную бутылку — «Балтика».

Вот он слегка обернулся, но по-прежнему смотрел в сторону забора, за которым простирался лишь дикий пустырь, шоссе, и далеко — многоэтажки Стрельни.

Он словно постарел на несколько лет. Теперь ему можно было дать не только все его тридцать восемь, но и больше — сорок с лишним. Он сидел совершенно неподвижно. Словно статуя. Сидел на том самом месте, где она умерла. Смотрел в пустоту.

Катя не знала, сколько прошло времени, — шелохнуться, дохнуть боялась. Ей отчего-то жутко было представить, что он заметит ее. Наконец он пошевелился. Хотел встать со своей соломы. Что-то, видимо, мешало ему в кармане куртки. Он вытащил какую-то вещь и вдруг, сильно размахнувшись, швырнул ее за фургон. Катя услышала глухой стук. Она запомнила место.

После беседы с администратором, при которой присутствовали Баграт Геворкян и вернувшийся акробат Волгин (они сначала хотели уйти, но отчего-то задержались в администраторской),уже перед самым началом представления, Катя бегом вернулась к конюшне. Там уже суетились служители, выводили лошадей из стойла. Конный номер стоял в программе одним из первых. Катя протиснулась в узкую щель между фургоном и забором. Она должна была знать, что он выбросил. Шарила вслепую среди мусора — пустых банок, жестянок, прошлогодней листвы, сухих веток. И наконец нашла.

Это была та самая игрушка — пластмассовые клыки «человека-пантеры». Катя сжала их в кулаке. Она почувствовала, как клык уколол ей ладонь.

Глава 32

КОНФИДЕНТ

С раннего утра Колосов находился в Стрельне.

Операция «Цирк» началась задолго до появления Кати в шапито. И для начальника отдела убийств время в этот день тянулось убийственно медленно.

«Никакого движения, — докладывали по рации сотрудники оперативно-поискового отдела, осуществлявшие наблюдение. — Пока все спокойно».

Что в принципе так оно и должно было быть.

И спокойствие могло длиться вечность. Никто ведь не давал никаких гарантий, что их план сбудется. Правда, многое, конечно, зависело от Кати и Коха. Однако главное слово по-прежнему оставалось за тем, кого они искали все эти одиннадцать дней, но так, пока и не нашли.

Сам Колосов появляться в цирке не планировал.

Это могло лишь повредить делу, но…

Этот неожиданный и странный звонок выбил его из колеи.

На Стрельню накатывали летние сумерки. До начала представления в шапито оставалось всего четверть часа. И в этот момент на мобильный Колосову позвонил Генрих Кох. Номер он получил при освобождении непосредственно от Никиты для связи в экстренном случае.

— Я из администраторской. Долго не могу говорить, — сказал он тихо, быстро, тревожно. — Немедленно приезжай. Я кое-что обнаружил. Кажется, важное.

— Что? — спросил Колосов.

— Не телефонный разговор. Приезжай сам — увидишь. После нашего номера иди за кулисы, раньше я не смогу освободиться. Иначе что-то заподозрят. Я сам тебя найду.

И — дал отбой.

Колосов посовещался с коллегами. У всех было ощущение, что они стоят на пороге каких-то событий.

К началу Никита опоздал. Билетерша тетя Кася пропустила его даже без удостоверения — узнала, едва взглянув. Колосов чувствовал исходящее от нее жгучее любопытство и настороженность. Вспомнил, как кто-то — кажется, балабол Воробьев — говорил ему: «Вы, уважаемый, стали для нас плохой приметой. Едва вы у нас появляетесь, кого-то отправляют на тот свет!»

Прежде чем зайти в шапито, Никита бросил взгляд на фургон в глубине двора, где содержали «смешанную группу хищников». Там сновала уйма народа — готовился номер Разгуляева. Среди рабочих мелькала квадратная фигура Коха. Но помощник дрессировщика был занят.

И Никита отправился пока что в зрительный зал.

Полутьма, притушенные огни. Высоко над головой вращается зеркальный шар — блики его, как серебряный дождь, скользят по рядам притихших зрителей.

Под куполом воздушные гимнасты Волгины. Музыка нежная, тревожная. Трепетная, одним словом.

Пригибаясь, Колосов быстро поднялся по лестнице, стремясь найти свободное место в задних рядах, чтобы, когда зажгут свет, манеж и зал были как на ладони. Где Катя? Последние сведения о ней, переданные перед началом представления ему в машину по рации от наблюдателей, сообщали, что она среди зрителей.

Когда вспыхнул свет, он увидел ее. Катя сидела в третьем ряду на противоположной стороне. Смотрела на арену. А на три ряда выше ее Колосов увидел двух своих сотрудников. В джинсах и застиранных футболках, с бутылками пивка, они походили на подвыпивших гуляк или на «челноков», решивших после трудового дня на ярмарке маленько поразвлечься.

А у самого прохода с противоположной стороны сидели трое «лиц кавказской национальности». Это были одни из лучших сотрудников оперативно-поискового управления. Но вид сейчас имели такой, словно только что продавали с колес у Стрельни азербайджанские арбузы.

Представление Никита видел и не видел. Видел в основном Катю там, на противоположной стороне…

Старался, правда, следить, нет ли в программе изменений, все артисты сегодня работают или кто-то отсутствует. Но это получалось с трудом. Мысли его неотступно вертелись вокруг звонка Коха. Что еще стряслось? Почему он так срочно и так настойчиво вызвал его сюда? Что он обнаружил?

Программа шла своим чередом. В ней не участвовал лишь Баграт Геворкян. Его место заняла та самая реприза Романа Дыховичного «Пьяный на манеже».

Никита, машинально наблюдая за клоуном, отметил, что тип этот, несмотря на свое отнюдь не бутафорское пьянство, чрезвычайно ловок, подвижен и очень силен. Для того чтобы проделывать такие головокружительные кульбиты, антраша и кувырки, так рискованно падать и так пружинисто вскакивать, нужны были архитренированное тело и железная мускулатура.

После номера Липского, где дрессированная слониха, как и прежде, бросалась «кирпичом», а Гошка-"подсадка" кружил на роликах, наступил короткий антракт. Из динамиков жизнерадостно гремело «Любэ», рабочие на манеже в пожарном порядке монтировали клетку. По цирку сновали продавцы мороженого, пива, чипсов и жевательной резинки.

Вот свое место у боковой двери клетки занял Генрих Кох. А потом марш, барабанная дробь как горох.

Свет на мгновение погас, затем вспыхнул ослепительно ярко. И на манеж вышел Валентин Разгуляев.

По рядам волной прошли аплодисменты. Разгуляев приветствовал публику. Казалось, он внимательно оглядывает зал. Тут с лязгом поднялся решетчатый заслон, и по тоннелю один за другим резво выскочили на арену пять леопардов и черная пантера. Рассадив зверей по тумбам, Разгуляев попятился к боковой двери. И они с Кохом о чем-то быстро заговорили.

Точнее, как видел Колосов, говорил Кох, Разгуляев кивнул, точно соглашаясь. А потом — быстрый жест — он дружески толкнул своего помощника кулаком в плечо, попал, правда, в сетку. И они сразу же разошлись. Разгуляев — на середину манежа в полукруг стерегущей его «группы смешанных». А Кох быстро переместился от двери ближе к выходу в тоннель. Если бы Никита мог увидеть со своего места, он бы понял, что именно там к крану подключен брандспойт.

Опять же, если бы он более внимательно следил за аттракционом, он бы заметил, что в номере Разгуляева произошли изменения: самый опасный для дрессировщика трюк — «пирамиду» он в этот вечер продемонстрировал трижды.

Однако Никита не столько следил за аттракционом, сколько смотрел на часы — быстрее бы вся эта дрессированная буза кончалась. И вот наконец-то!

Прощальный парад-алле, шумные аплодисменты, потом — пустая арена. Хлопки откидывающихся сидений. Гул голосов — публика двинулась на выход.

Никита следил за Катей. Она пребывала в нерешительности. Но вот тоже поднялась, начала медленно спускаться. «Лица кавказской национальности» двинулись следом. Что ж, Катя пока в надежных руках.

И в этот миг Колосов внезапно заметил еще одного человека, который явно стремился не упустить Катю из вида. И нельзя было сказать, что тип этот был Колосову совершенно незнаком. Но вот он смешался с толпой у выхода и.., словно растворился в людском потоке. Катя не заметила ни его, ни следовавших за ней на некотором отдалении сотрудников оперативно-поискового отдела.

Никита подошел к манежу. Где, черт возьми, Кох?

И, словно подслушав его мысли, помощник дрессировщика материализовался из толпы. Увидел Колосова, едва заметно кивнул: следуй за мной. Никита обогнул арену и тут же у кулис попал в столпотворение артистов и служителей. Еле протиснулся к Коху.

— Слушай, давай быстрее, мне надо тебе кое-что показать, пока наши еще тут чухаются. — Кох не поворачивался, Колосов слышал его тихий жаркий шепот:

— Не хочу, чтобы нас засекли. Иди к львятнику, я сейчас.

Никита вышел во двор. Ночь. Дальние огни многоэтажек. Темный пустырь за оградой. У львятника Кох уже ждал его, с беспокойством озираясь по сторонам.

— Ну? В чем дело? — спросил Колосов.

— Сделал все, как ты велел. Позавчера с Воробьевым разговаривал, как запланировано, вечером с другими — в бар пивной наших пригласил Ну, по случаю счастливого избавленьица. В общем, намекал…

Момент истины, так сказать. — Кох криво усмехнулся. — А корреспондентка-то сегодня вдруг сюда приперлась. Одна.

— Она с кем-нибудь контактировала?

— Да. С Волгиным, Липским — я сам видел.

Потом с Дыховичными. Потом пошла в администраторскую, секретничала там с нашим стариком.

— А с Разгуляевым она говорила? — спросил Колосов.

— Я.., я не заметил, — в голосе Коха словно что-то треснуло. — Слушай, тут вот какое дело, чего я звонил-то… Я не стал сам ничего трогать, решил, что ты как есть все сам должен увидеть. Пошли.

— Что ты нашел?

— Сегодня утром транспорт пришел. Двух львов в зоопарк продали — забрали. Я начал клетки убирать, решил остальных пока в этот вольер выпустить. — Кох подвел его к просторной клетке, вплотную примыкающей к боковой стене львятника. — Там мусора накопилось, решил подмести. Вошел и вдруг обо что-то споткнулся. Разгреб листву, а там — трещина в асфальте, а в трещине… — Кох уже возился с замком, открывая вольер. — Проходи. Вот здесь. — Он быстро пересек площадку, указал носком ботинка на кучку палой по причине жары листвы. Потом опустился на колени, разгреб листву. Колосов подошел, наклонился. Было темно. Свет фонарей плохо освещал вольер. Но вот что-то тускло блеснуло. Он присел. Ощупал рукой. В асфальте действительно была глубокая трещина. Он вспомнил: это место они не обыскивали, потому что в этой клетке находились хищники. А сейчас в трещине был…

— Там нож. Я не стал его трогать, — услышал он голос Коха. Генрих поднялся, отряхнул колени. — А то потом прицепитесь с отпечатками.

Никита осторожно за кончик лезвия извлек нож из углубления. Это была десантная финка С короткой, тяжелой, украшенной металлом рукояткой. Он поднес нож близко к глазам Что-то есть на рукоятке вроде буквы… Шрифт их… Он повернул нож к свету — готический шрифт. И в следующий миг почувствовал, услышал хриплый вздох сзади, быстрые тяжелые шаги. Лязг металла. Он вскочил, рванулся к захлопнувшейся перед самым его лицом двери, но…

Кох уже вытащил ключ из замка, попятился от клетки в темноту. Было слышно его хриплое дыхание. А потом…

— Падаль, ах ты, падаль… — голос был другой, совершенно незнакомый, тихий, полный ненависти. — Условия мне еще, падаль, ставил…

Колосов не видел его лица. Только лихорадочно блестевшие глаза сверкнули из мрака. Этот взгляд…

Он помнил его. Там, в грозовой ночи, в струях дождя, в раскисшей хлюпающей глине, в разрытой раскуроченной могиле — там это было. И тот, кто вот так смотрел на него там, на кладбище, был не Кох, это было… Им солнце — луна. А ночь — день. Они…

— Падаль… Условия мне.

А мои условия не желаешь узнать? Сейчас… Сейчас узнаешь… — захлебывающееся бормотание доносилось уже откуда-то сбоку, из-за угла. — Стукача из меня сделал… На колени поставил… Ничего. Условия… Сейчас с моими познакомишься. Ничего, — послышался глухой стук, лязг. — А ножичек держи, держи крепче. Авось и пригодится. Ну, что смотришь, падаль. Это его, его ножичек. И кровь на нем ее… Только тебе-то это все уже…

Откуда-то сбоку из-за стены донеслось низкое гортанное рычание.

Колосов резко обернулся на этот звук, отпрянул к самым прутьям. Только сейчас до него дошло… Вольер примыкал к стене львятника. Но это была не глухая стена. Это была всего лишь раздвижная металлическая переборка. Шибр, как ее называли в этом чертовом цирке.

Шибр медленно со скрежетом сдвинулся. Дверь мышеловки. Только мышеловкой вдруг стал весь вольер.

— Он сначала вырвет тебе сердце, — донеслось до Колосова из темноты. Голос был тихий, очень тихий, полный ярости, предвкушения, лихорадочного нетерпения и какого-то жуткого, почти оргиастического восторга. — Сначала сердце, а уж потом.., вырвет кишки… Сдохнешь, падаль, сдохнешь сейчас. У меня на глазах! Вот мои условия, мои! И та сучка тоже сдохнет. Корреспондентка… Он ее сейчас там прикончит… А ты, падаль…

В нос ударил резкий, тошный запах хищного зверя. В черном проеме показалась огромная тень.

Рычание сломало тишину и…

Колосову показалось — это сон. ЭТО СОН Он спит и вот-вот проснется в поту с дико колотящимся сердцем.

Он видел льва. Видел в мутном свете дальнего фонаря. Между ними был вольер — десять шагов. И лев был владыка, хозяин этого места. Это был Раджа…

Потом Колосов почти совершенно не помнил ни своих мыслей, ни поступков… Робот-полицейский, не он, выхватил оружие. Он не помнил ничего, кроме того, как вдруг внезапно — словно откуда-то со стороны из ночи прозвучали пять громких, оглушительно громких хлопков Пять выстрелов. Пистолет, его пистолет был у него в руках. Он стрелял. Он — робот-полицейский. И он убил льва.

Выстрелы, вой боли, хрип, темнота… Плывущий призрачный свет качающегося в пустоте фонаря.

Пять пуль, выпущенных почти в упор, снесли льву половину черепа. Тело так и осталось наполовину в клетке — наполовину в вольере. А в пистолете оставался еще патрон. Никита обернулся.

Генрих Кох стоял прямо перед ним, вцепившись в прутья клетки. Он и не собирался бежать Он смотрел на мертвого льва. На Колосова. На пистолет в его руке.

— Ну? Что же ты? — спросил он все так же тихо.

Бледное, веснушчатое лицо его кривилось. — Стреляй еще… Стреляй теперь в меня. Убей меня, ну?!

Колосов поднял пистолет. Робот-полицейский…

Но в этот миг, перекрывая гул встревоженного выстрелами цирка — крики людей, вой, рычание, рев перепуганных животных, — из глубины ночи до них донесся чей-то дикий, исступленный вопль.

Глава 33

ОТКРЫТЫЙ ПЕРЕЛОМ

Во время представления Катя не видела Колосова.

Даже не подозревала, что он в зале. Ведь еще раньше было окончательно уговорено, что на период операции начальник отдела убийств появляться в шапито не будет. И Катя, скрепя сердце, с этим смирилась.

Аттракционы она тоже смотрела рассеянно. Вот сейчас закончится его номер, представление завершится и.., что? Ничего. Ничего не произошло. Под каким же предлогом ей предстоит вернуться сюда в следующий раз?

Зрители двинулись к выходу. Все, финита. Цирк гасит огни…

— Привет. Все-таки осталась?

Катя обернулась. В толпе к ней протиснулся Гошка Дыховичный. Он был все в том же костюме роллера, что и час назад на манеже. Только вот ролики успел снять. Он как-то запыхался.

— Еле нашел тебя в этой толпище. Фу, духота…, Слушай, ты не очень торопишься?

— А что? — спросила Катя. Она почувствовала странный укол в сердце. Гошка дышал ей в лицо — слабо пахло мятой, жевательной резинкой. Они были почти одного роста. Катя, правда, все же повыше.

— Меня попросили найти тебя, спросить: не очень ли ты торопишься? — Тут Гошка внезапно запнулся и сильно покраснел.

— Я не тороплюсь. Время еще детское, — медленно произнесла Катя. — А кто тебя просил?

— Разгуляй. — Гошка глянул на нее исподлобья.

В глазах его была тревога. — Ты что?

— Я? Ничего. Здесь и правда очень душно. А.., он где?

— Идем, покажу.

Он, резво работая в толпе локтями, повел Катю вдоль арены к служебному входу. В этот момент на манеже как раз начали разбирать клетку. Сетчатыми щитами перегородили служебный вход. И если бы Катя оглянулась, она бы увидела, как трое молодых людей на некотором удалении от нее, явно кавказцы, начали энергично прокладывать себе путь в толпе, стремясь повернуть вспять, тоже к служебному входу, но…

За кулисами было шумно и оживленно. Полным-полно цирковых. Уже кто-то громогласно столбил очередь в душ. Юрко ныряя среди реквизита, Гошка чувствовал себя здесь как рыба в воде. А Катя…

— Он в фургоне. Котов по клеткам разводит. Просил меня тебе передать… — Гошка снова клюквенно покраснел. — Ну, в общем… Ему что-то сказать тебе надо. Он тебя с манежа видел. Хочешь, туда иди к нему, хочешь, подожди его в гардеробной. Там не заперто.., он сказал.

Катя смотрела прямо перед собой. Темный, плохо освещенный фонарями цирковой двор. Вагончики-дома. Кочевье. Ночь. Она не боялась темноты. Впервые в жизни не боялась. Как только она услышала…

Олимпийское спокойствие. И где-то, на самом донышке сердца, — любопытство. Она не боялась…

ЕГО. Ведь она давно уже была к этому готова. В глубине души она всегда знала, чувствовала: ЭТО — ОН.

Только вот…

— Ты чего такая? — тревожно спросил Гошка. — Слушай, я.., ну, хочешь провожу тебя?

— Нет, Гоша, спасибо. — Катя ответила мальчишке почти машинально. — Я пойду. Раз он хочет со мной говорить, я пойду.

Шагнула в темноту. Фургон смешанной группы хищников на противоположном конце «кочевья».

Надо пересечь двор. Что ж… Он там. Он позвал ее.

Сам. Наверное, так и должно было случиться в конце всей этой истории. Они останутся с ним одни в ночи лицом к лицу. И у нее нет страха перед ним.

Она оглянулась — дальний фонарь освещал стену львятника. Его гардеробная была темной. Нет, не стоит ждать его там, в этой ловушке, под этими фотографиями на стене. Лучше самой пойти ему навстречу через этот бесконечный двор. Гошка секунду смотрел ей вслед. Потом смешался с толпой артистов, хлынувших из шапито.

Катя шла медленно. Вот оно, значит, как это бывает… Они ждали от него именно этого — реакции.

Именно от него? Она почувствовала… Нет, она не боялась, она была спокойна. Но эта тупая, щемящая тоска… Господи, зачем он это сделал? Почему он?

Фургон «смешанных» был темным и безмолвным.

Катя остановилась. Оглянулась назад. Площадка перед шапито заполнилась людьми. В окнах вагончиков вспыхивал свет. Но здесь, у ограды, пусто. Ни души. Катя приблизилась к массивной железной двери. Коснулась ее — холод металла. Резкий, едкий запах хищников. Из фургона. Он, наверное, уже там.

Со своими зверями. Ждет ее внутри. Дверь не заперта. Катя взялась за ручку и… Внезапно круто обернулась. И сердце ее сразу же упало куда-то вниз, вниз, бешено забилось. Это была не тень — тень тени скользнула, пропала, на миг заслонив от нее свет фонаря. И ни звука, ни шороха. Мертвая тишина. Катя застыла на месте. ЧТО ЭТО? КТО ЭТО БЫЛ? Ведь и той, мертвой танцовщице тоже казалось, что там в ночи кто-то был! Кто-то безмолвный, грозный стерег ее во мраке. КТО?!

Катя рванула дверь на себя и… Только сейчас заметила на засове.., висячий замок. Фургон «смешанных» был крепко заперт.

И в этот миг в ночи точно сумасшедшая оглушительная петарда взорвалась — грянули выстрелы!

Катя ринулась по ступенькам — что происходит?!

И вдруг…

Тело обрушилось на нее с крыши фургона, гибкое, стальное, сильное, тренированное тело. Кто-то, точно рассчитав прыжок, подмял ее под себя, опрокинул на асфальт. Руки… Катя почувствовала чьи-то пальцы на своем горле, подбородке. Ей зажали рот, мощным рывком рванули ее в сторону — в темную узкую щель между фургоном и оградой. Она чувствовала, он намного сильнее ее! И она не видела его лица… Он был сзади, у нее за спиной… Она уже задыхалась… Этот резкий запах хищника из фургона и… слабый аромат мяты… Она не могла сопротивляться.

И вдруг…

Дикий вопль боли. Катю сильно толкнули в спину. Ногой? Она ткнулась в асфальт. Что это за крик?

Кто так дико, истошно кричит? «Пусти, отпусти, мне больно, больно!!! Больно!!!»

Оглушенная Катя подняла голову. Мутный свет…

Она не верила своим глазам. Она.., видела их. Один был (боже милостивый, да как он тут оказался?!) Вадим Кравченко. За его массивной фигурой почти не было видно того, другого. Но вот Катя узнала и его.

И это был…

Гошка Дыховичный извивался в руках Кравченко, как червяк. Он медленно с визгом, судорожными всхлипами опускался на колени. Его правая рука словно в тисках была зажата в руке Кравченко. Тот заломил ее болевым приемом. Рванул на себя — хруст кости, ошеломленный вздох боли, вопль, визг, плач…

Гошка шлепнулся на колени, обмяк. Прямо перед ним на асфальте валялся нож. Обычный, кухонный…

Правда, с длинным острым лезвием. Кравченко наступил на нож каблуком. Толкнул мальчишку ногой.

Гошка истерически визжал, держась за сломанную руку, елозил, сучил ногами по асфальту…

Катя поднялась с трудом Кажется, кости целы.

Ссадина на лбу — ерунда по сравнению Она наткнулась на дикий взгляд Гошки — расширенные от боли безумные зрачки… Он дергался, дрожал, пытаясь ощупать сломанную руку Катя увидела кровь, рваную рану и на сгибе локтя — белые осколки кости Открытый перелом Чудовищная сила мужчин. Она смотрела на Кравченко, боже мой… Смотрела, словно видела его, человека, который столько лет был с ней рядом, впервые.

Чудовищна их сила, умноженная на ярость их битвы.

А ведь он только хотел обезоружить напавшего на нее с ножом. Только обезоружить его. Спасти ее.

Катя почувствовала тошноту Гошка орал так, что у подбегавших к ним со всех сторон людей уши закладывало. Казалось, он не помнит себя от боли, не помнит, где он, что с ним Кравченко пнул нож, подбросив его в воздух. Нож звякнул об асфальт прямо под ногами подоспевших к ним со стороны шапито двух каких-то совершенно незнакомых парней, похожих на кавказцев. Кравченко повернулся к мальчишке спиной, шагнул к Кате. Обнял ее за плечи. Она чувствовала его. Прижалась лицом к его груди. Далеко в ночи выла сирена. Но это была не милиция.

Кто-то уже вызвал «Скорую помощь».

ЭПИЛОГ

В столице, бывало, в цирк хаживал он

Там дама держала под мышкой вагон,

Вдобавок въезжала на голову к ней

Ни много ни мало упряжка коней

Лопату искали трое суток. Место он описал следователю прокуратуры: за шапито — пустырь, за пустырем — пруд Там, на дне.

Но пруд оказался затхлым, замусоренным болотом. И здесь был совершенно бесполезен металлоискатель, потому что в тине то и дело можно было наткнуться на пустые консервные банки и железный лом.

В болотных сапогах, взятых напрокат, в брезентовой крутке Никита три дня, словно легендарный продавец пиявок, шарил в болоте вручную Искал орудие преступления, от которого избавились сразу же после убийства Ирины Петровой. Он был зол как черт, но упрям. Знал, что хоть через неделю, хоть через год, даже осушив это чертово болото до дна, вещдок он найдет.

Катя не мешала ему в его трудах. Вообще старалась как можно меньше попадаться на глаза По этому делу она и так уже знала все из самых разных источников — из собственных догадок и наблюдений, из рассказов следователя прокуратуры, из откровений Андрюши Воронова, который, констатируя факты, никак не мог удержаться порой от сочных непечатных выражений. У Кати было такое чувство, что он сочиняет «по горячим следам». И правда, по управлению ходила бездна самых фантастических слухов о том, как раскрывали дело цирка и как начальник отдела убийств замочил льва.

Катя слушала байки, в которых не было ни капли правды, и просто из себя выходила. Те, кто без устали молол языками, не присутствовали на месте и ничего толком не знали. А она… ОНА ЗНАЛА! И ей было до слез обидно. Во-первых, потому, что эпизод с «охотой на льва» почти полностью затмил своим грозным героизмом поимку убийцы. А во-вторых, Кате было жаль Раджу. Лев был ни в чем не виноват. Он просто оказался крайним в этой небывалой истории. «Тоже мне Гуров, второй номер, — раздраженно думала в эти дни Катя про Колосова. — Сам того не стоит — такое животное угробил Альпийский стрелок, Вильгельм Телль И ведь сам же, сам заварил всю эту кашу, сам и расхлебал. Не отпусти он Коха, ничего бы не было…»

Но она скрепя сердце вынуждена была согласиться с одним: странным образом расчеты Никиты оправдались. С убийствами в цирке было покончено навсегда.

Вечером в субботу Катя и Кравченко сидели в гостях у Мещерского, в комнате, оклеенной вместо обоев географическими картами. Серега по случаю выходных кулинарил. Он пригласил их на какой-то особый «малабарский пилав» — блюдо из баранины, капусты и риса, которое Катя есть не могла — так оно было жирно, пересолено и наперчено.

Кравченко варварски запивал всю эту огненную кулинарию горячим чаем с малиновым вареньем. У него першило горло. Катя ума не могла приложить — где драгоценный В. А, простыл в такую жару. Мещерский в последние дни начал замечать за ней кое-что не совсем обычное. Катя относилась к драгоценному В. А, теперь как-то по-иному. Когда она порой смотрела на Кравченко, в глазах ее было изумление и…

Мещерский затруднялся объяснить, что там еще отражалось на Катином лице, когда она смотрела на своего «спасителя», — что-то… Он лишь заметил, что с некоторых пор Катя стала слушать Вадьку очень, очень внимательно. Перестала с ним спорить, беспрекословно выполняла все его капризы. Сломя голову летела на кухню" подогревать ему молоко. Так же сломя голову летела на рынок покупать ему «у бабок» какой-то особенный липовый мед, покупать пиво, очень рано приходить с работы домой и… Одним словом, в эти дни, на взгляд Мещерского, Катя была женой, о которой только и может мечтать настоящий мужчина, — преданной, исполнительной, покладистой, на лету схватывающей каждый взгляд, каждое слово своего мужа и господина. Мещерский втайне жгуче завидовал Кравченко — господи ты боже мой…

Кравченко дважды вызывали в прокуратуру. Но претензий к нему не было. Как-никак именно он обезоружил и задержал убийцу. Правда, никто в этой самой прокуратуре не ожидал, что убийцей окажется шестнадцатилетний пацан. Кравченко о тех допросах особо не распространялся. А о том, что с ними произошло в тот вечер, вообще не вспоминал. А вот Мещерский, напротив, вспоминал и даже очень. С некоторых пор он пламенно интересовался делом цирка, был в курсе всех событий и от Кати и Колосова, с которым он «поддерживал связь», знал все или почти все.

— В тот вечер после представления, на котором разразился скандал, — начал он, едва с «пилавом» было покончено и чайник закипел на кухне, — Илона Погребижская призналась мужу в убийстве Севастьянова. Геворкян не лгал Никите: все было действительно так. Однако ни она, ни Геворкян не подозревали, что их подслушивают. Этот Гошка…

— Роман Дыховичный рассказал на допросе, что давно знал о том, что его младший брат Игорь влюблен в Погребижскую. Да это в цирке многие замечали. Даже я, — Катя вздохнула. — Только никакого значения этому не придавали. Но Роман сказал на допросе и кое-что еще. Якобы она у Игоря была первой. Однажды по какому-то капризу оставила парня у себя, поиграла с ним, как кошка с мышью. Одним словом — «мальчик нежный, румяный, влюбленный».

Ну, а потом бросила его как куклу. Кругом ведь было столько других — Севастьянов, Разгуляев, муж. И там все с ними было так серьезно, так брутально — любовь, ревность, переживания, страсти-мордасти…

А тут — просто мальчишка, глупый шестнадцатилетний пацан. Постоянно вертится под ногами. С ума сходит.

— В тот вечер после скандала, когда был сорван их номер, Погребижская, как я уже сказал, призналась мужу в совершенном убийстве, — продолжил Мещерский. — Гошка тоже в тот вечер места себе не находил от тревоги, переживал за Илону, хотел ее успокоить, хотел быть с ней рядом. Ну, и, как водится в этом возрасте, караулил под окнами вагончика — а вдруг предмет его обожания появится хоть на минуту.

Случайно он подслушал ее признание. А когда она отправилась в душевую отмывать пистолет, последовал за ней. Из всего того, что он услышал, он понял лишь одно: та, которую он любит, в опасности. И он решил ее защитить. Как верный рыцарь, да… Любой ценой уберечь от того, что ей грозило. Я думаю, в то время он руководствовался единственным мотивом — чего бы это ни стоило, защитить ее.

Но, к несчастью, за Илоной следил не только он один. То, что она моет под краном пистолет Севастьянова, видела и Ирина Петрова. После уборки клеток она пошла в душевую, заметила в умывальнике Погребижскую, не захотела с ней встречаться — ведь они же давно не ладили, а решила проследить. Видимо, она сразу сообразила, что к чему, и от душевой — а это мы знаем из показаний Коха — бросилась прямиком к Разгуляеву. Думаю, что именно ему первому она жаждала сообщить: вот смотри, ты ее до сих пор любишь, а она — убийца!

— А что, Разгуляев действительно любил эту танцовщицу? — спросил вдруг Кравченко. Голос у него был хриплым, простуженным. Мещерский за ужином все поддразнивал его: «Я старый солдат, донна Роза, и-и-и-и не знаю слов любви…»

— Да, — за Мещерского ответила Катя. — И любит до сих пор. Помнит о ней. Я сама видела, своими глазами.

Повисла пауза. Мещерский осторожненько покашлял. «Так, инцидент исчерпан, — подумал он с великим облегчением. — Слава богу, они прекратили войну из-за этого синеглазого хлыща!»

— Кох видел, как Петрова шла к гардеробной Разгуляева, и описал ее Колосову хоть и образно, но весьма, думаю, точно — «торжествующее зло», — продолжил он чуть погодя. — Петрова была готова выдать свою соперницу с потрохами. Но в гардеробной, и это сейчас точно установлено следствием, Разгуляева не оказалось, он уезжал кататься на мотоцикле в ту ночь. А путь Петровой внезапно преградил Гошка.

Он заметил ее у душевой, понял, что она обо всем догадалась. Он пошел за ней следом, хотел сначала просто… Ведь все, абсолютно все в цирке подтверждают: он относился к Петровой очень хорошо. Она заботилась о нем и о его брате, была Гошке как старшая сестра, но… Перед ним была совершенно другая женщина, незнакомая, ревнивая, жаждущая мести своей сопернице. Ну где было ему убедить, отговорить ее?

Он вон на допросах клянется, что не хотел убивать, просил, умолял ее молчать. Просил — чуть ли не на коленях. Но она только засмеялась зло, оттолкнула его, ускорила шаг. И тогда он погнался за ней и ударил по голове пожарной лопатой, которую сорвал по дороге со щита. Ударил первым, что попалось под руку. А потом затащил труп в слоновник. Так было дело. Катя? Что тебе следователь говорил?

Катя кивнула: так. Она вспомнила его лицо, когда спросила там, на манеже: а ты не пытался их помирить?

— Таким образом парень свой выбор сделал. Так, по его убеждению, он защищал, спасал ту, которую очень… — Мещерский потер рукой лицо. — Нет, ребята, я тут себя вспоминал в его возрасте. Ну, одноклассницы, конечно, нравились. Но чтобы вот так…

И точно, больше всех об этом непредсказуемом возрасте знал Шекспир. Знал, о чем писал. Для нас-то эти его тинейджеры из Вероны сейчас — сущие сопляки. А на деле-то…

— Урок первый, — сказала Катя, глянув сначала на Мещерского, а потом на Кравченко. — С мужчинами шутить опасно. Даже с очень маленькими.., то есть я хотела сказать, очень юными мужчинами.

— Гошка хранил свою тайну. А тут внезапно арестовали его закадычного дружка Генриха Коха. В шапито снова нагрянула милиция, шли обыски. — Мещерский снова отчего-то вздохнул — В цирке все начали подозревать, бояться друг друга Поползли мрачные слухи. В эти черные дни, думаю, ему особенно мучительно хотелось быть подле этой женщины. Погребижская, терзаемая страхом о том, что она совершила, и о своей такой несвоевременной беременности, совершенно не обращала на него внимания. А он, он не мог уже этого больше выносить. Ведь ради нее он совершил такое… Он не признался и, думаю, не признается в этом никогда, но скорей всего именно в эти дни он попытался возобновить то, что между ними было лишь однажды. Что явилось для этой женщины лишь мимолетной прихотью, чувственным капризом.

А для него в его шестнадцать вдруг стало всем на свете.

— Короче, он хотел с ней спать. А она его послала, — подытожил Кравченко небрежно. — И правильно сделала. Молоко на губах еще не обсохло.

— Нет, Вадя, у Гошки молоко уже обсохло, — печально возразил Мещерский — Лично ты и Катя в этом убедились. Какое счастье, что мы с тобой решили не полагаться слепо на «авось пронесет». На Колосова и всю эту их «операцию с прикрытием». Какое счастье, что ты решил все сделать сам. Кстати, Никита тут намекнул мне — он тебя тогда увидел в цирке…

— Быть того не может, — ревниво парировал Кравченко. — Работаем чрезвычайно чисто. Не то что некоторые, — он покосился на Катю. — Ну, не все же такие крутые, чтобы львов, как крыс, из «Макарова» грохать.

— В тот вечер, когда мы с Катей приехали в цирк, Гошка после своего номера пришел к Погребижской в гардеробную, — продолжил Мещерский. — Она обращалась с ним.., ну, в общем.., не нужно ей было так себя с мальчишкой вести Не нужно с самого начала.

Есть поступки, за которые взрослые должны отвечать. Гошка все терпел, потому что он очень хотел…

Господи, чудные мы люди Как взрослеем, так дуреем. Не видим того, что у нас под самым носом, что очевидно! Он сам следователю рассказывал, как это произошло. Ведь все, с одной стороны, как-то внезапно у них оборвалось, а с другой — словно к этому с самого начала и шло. Погребижская была чем-то раздражена, накричала на него, гнала его прочь. Он терпел. Близился ее выход, она пошла из гардеробной к шапито. Он увязался следом. Это вывело ее из себя. Она начала его оскорблять, кричать, что он ей осточертел, молокосос, сопляк, чтобы убирался прочь, оставил ее в покое… У беременных бывают срывы, а она и так из-за всех этих событий психовала. Ну, и срывала на парне зло. И он не выдержал! Как он на допросе признался — говорит, на него вдруг словно что-то нашло. Она кричала, а он в ответ ударил ее ножом в живот. И бил до тех пор, пока она не умолкла. Может быть, он таким способом отомстил ей, что она отвергла его, сделавшего для нее, ради нее ТАКОЕ?

— А ножичек он, значит, к ней в гардеробную с собой приволок? — перебил его Кравченко. — Для чего же?

— Наши установили, что это за нож. Это вещь Генриха Коха, — вмешалась Катя. — Там готическая монограмма на рукоятке. И такими финками во время войны были вооружены немецкие десантники.

А Кох, по его признанию, нож купил на барахолке в Волгодонске. А на день рождения подарил Гошке.

Пацаны обожают такие подарки. Сам же Гошка показывает, что, узнав тайну Погребижской, он начал постоянно носить нож с собой — для ее защиты.

— Для ее защиты? От кого? — спросил Кравченко.

Но Катя не ответила. Что она могла ответить?

— События развивались. Колосов решил попытаться взять инициативу в свои руки, — продолжил Мещерский. — Уж не знаю, правда, вместо кого Никита хотел заполучить себе такого агента, но все же выпущенный на свободу Кох на каком-то отрезке задачу свою выполнил. Никита не учел только одну, как оказалось, главную деталь в своем плане: Кох и Гошка действительно были друзьями, несмотря на разницу в возрасте. Кстати, Катя, — он пошевелился в кресле, — ты как-то упоминала.., ну, тот их разговор у костра… О чем они тогда говорили?

— Кох рассказывал ему о пути в Дамаск. Сладчайшем пути. А ты потом умно объяснил мне, что это аллегория Любви. Страстей. Только Гошка тогда у костра из всего этого рыцарски-аллегорического бреда не понял ничего. Мне показалось, он совершенно ничего не понял. Для шестнадцати лет все это слишком туманно.

— А то, чем занимался Кох, ему было известно?

— Нет, — Катя покачала головой. — Наши особенно настойчиво проясняли этот эпизод. Нет, Сереженька, Гошка хранил лишь тайну Погребижской и свою собственную. Тайну «бедного рыцаря Генриха» он не знал. Кох не делился ЭТИМ ни с кем.

— «Doch keiner wollt'es dem andern gestehn»… [7] — усмехнулся Мещерский. — Выходит, с лопатой это действительно было лишь поразительное совпадение.

Странно.

— Кох о себе правды не говорил никому. А вот Гошка в конце концов не выдержал, сказал. — Катя заботливо подлила Кравченко горячего чая.

— Когда стало известно, что Погребижская умерла не сразу, парень, несмотря на свое, как ваши психологи говорят, «сильное душевное волнение», на весь свой аффект, порядком перетрусил. — Мещерский придвинул к Кате и свою чашку. — Соображает он быстро, ну и начал прикидывать, что к чему. А тут с освобождением Коха, как это и было у Колосова задумано, по цирку вдруг слухи поползли, что, мол, и точно, есть чего убийце опасаться. Кох в тот же вечер, как вышел из тюрьмы, рассказал ему ту «правду», которую скормил ему Колосов. Мол, его отпустили с условием, что он будет работать на милицию, следить за корреспонденткой из газеты, которой якобы что-то известно о личности убийцы со слов умирающей Погребижской. И еще он признался, что люто ненавидит Колосова. А он его действительно ненавидел. Хотел рассчитаться с ним любой ценой.

И вот, услыхав все это, Гошка… Они же были с Кохом друзья, и еще, наверное, он уже просто не мог один нести на себе весь этот ужасный груз… Короче, он признался Коху в убийствах.

— И они сразу же сговорились действовать совместно? — спросил Кравченко.

— Нет, не сразу. Было еще кое-что, что подтолкнуло Гошку к тому, что произошло дальше.

— Что же?

— Наш с ним разговор на манеже, — это сказала Катя. Она смотрела в темное окно. Где-то далеко над вечерним городом кружил вертолет. — Я упомянула… туфли. Однажды я видела, как он чистит их для Погребижской. Ну и вспомнила. Просто так, к слову. А он вообразил, что я намекаю… А я ни на что не намекала. Я и не думала о нем тогда, я думала о… В общем, мальчишка, кто из нас принимал его всерьез?

— После разговора с Катей Гошка в тревоге бросился к Коху. И они решили действовать. Дыховичный хотел избавиться от свидетельницы, потому что уверился: она действительно о чем-то догадывается.

И в этом расчет Колосова полностью оправдался.

А Кох… Он ослеп от ненависти. Думаю, тогда он уже отлично представлял себе последствия, но не думал ни о чем, кроме мести Никите. Он жаждал свести с ним счеты. Колосов, наверное, круто с ним обошелся. — Мещерский переглянулся с Катей. — Но так и не укротил это чудовище до конца.

— Урок второй, — сказала Катя. — Не доверяйте некрофилу. Тем более не берите его в агенты — На ноже, который Кох якобы «нашел в вольере», есть Гошкины отпечатки? — спросил Мещерский.

— Нет, нож отмыт с мылом. Как видишь, Гошка хорошо усвоил урок. Они устроили Никите настоящую ловушку.

— И во время этой инсценировки они почти ничем не рисковали. — Мещерский щелкнул зажигалкой, прикурил. — М-да-а, лев еще этот так некстати подвернулся… А вот интересно, кто теперь цирку возмещение убытков будет выплачивать? Ваше управление?

Катя только плечами передернула — еще чего! — — И какое счастье, что мы с Вадькой решили подстраховаться. — Мещерский выпустил дым колечками. — Вадя как-никак профессионал в таких вещах.

Он решил, что лично будет охранять тебя в цирке.

Тут опять наступила крохотная пауза. Катя знала — они ждут от нее резюме: УРОК ТРЕТИЙ — старый друг лучше новых двух. Или: на опера надейся, а сам не…

Но на этот раз она не произнесла ни словечка.

А про себя сформулировала этот самый «третий урок»: послушай мужчину и поступи наоборот. В следующий раз я все сделаю сама.

— На немецкой финке Гошкиных отпечатков действительно нет, — сказала она. — Но они выявлены экспертизой на другом ноже. Том самом, кухонном.

Я его потом у экспертов рассмотрела. Я его хорошо помню. Я сама этим ножом чистила у Иры Петровой картошку…

С улицы снова донесся монотонный гул, рокот мощных винтов. Со стороны Крымского моста летел вертолет. Механическая стрекоза с ярко-алыми бортовыми огнями.

Кравченко плотно прикрыл окно. Он никогда не жаловал уличный шум.

Тусклая лампочка б сетке под потолком мигнула.

Откуда-то из ночи, из-за каменных толстых стен слышалось все ближе и ближе монотонное жужжание, перекрывающее гул невидимого города.

Летел вертолет.

Гошка поджал под себя ноги, сел поудобнее, прислонившись к стене. Осторожно левой рукой передвинул на коленях правую руку, закованную в гипс.

Попытался пошевелить распухшими пальцами. Там, в госпитале, врач сказал ему, что теперь у него в локте сустав из нержавейки Вечный шарикоподшипник.

Как его везли в госпиталь, он не помнил. Помнил лишь, как ему сделали укол от столбняка в машине «Скорой». Помнил, как уже после операции открыл глаза в палате. Рядом на койках лежали еще два парня, постарше. Потом он узнал — раненые солдаты из Чечни, из-под Гудермеса. От них он узнал, что это Центральный госпиталь МВД.

А потом его увезли. Приехала тюремная машина с конвоем. Этапировали в Бутырскую тюрьму. Сначала поместили в санизолятор, где меняли гипс и делали перевязки, а затем перевели сюда, в третий блок. В камеру номер восемь.

В третьем в Бутырке сидели дохляки. Камера была переполнена несовершеннолетками, арестованными за грабежи и квартирные кражи. Старшим был бывший охранник мехового магазина, содержавшийся до суда под стражей за пьяный наезд на пешехода. Пацаны при нем пикнуть боялись: он бил без предупреждения под дых, если они мгновенно не прекращали гвалт в камере, лишь только он недовольно хмурил брови.

Правда, Гошку он щадил. Не трогали его и дохляки. Он был единственным, кто «пыхтел», как пацаны говорили, «по мокрой». Он облюбовал себе место в углу. Сидел, поджав ноги калачиком. Баюкал загипсованную руку. Не спал. Слушал, как в ночи летит над Москвой, над Бутырской тюрьмой невидимка-вертолет. Куда летит?

…А Москву за эти гастроли он почти не видел.

В самом только начале однажды после вечернего представления Разгуляй прокатил его с ветерком по Москве на своем мотоцикле. И потом еще один раз они с Генрихом ездили на метро на ВДНХ прибарахлиться.

Кох потратил на него, Гошку, почти все деньги. А себе так ничего и не купил, кроме набора лезвий «Жиллетт», тюбика вазелина и какой-то книжки на развале.

Но ведь они были настоящие друзья.

Странно, но лицо его Гошка начал уже забывать.

Лица как-то вообще быстро стирались из его памяти.

Он путал следователя, к которому его водили на допросы, с адвокатом, который тоже всегда на них присутствовал. А лицо брата, когда им дали свидание…

Ромка сказал, что привез ему сигареты и теплые вещи. Больше он ничего не хотел говорить. И ничего не спрашивал.

Куда летит этот вертолет?!

Да, он отчетливо помнил, как ему делали укол от столбняка. И еще он помнил то самое место — у обочины шоссе, ведущего от Стрельни к кладбищу, под старой елью — подстилка из палой хвои, ГДЕ ОН ПОХОРОНИЛ ТУФЛИ. Он нашел бы его с закрытыми глазами. Ночью и днем. В дождь, снег и буран.

Это были ее любимые белые туфли. В ту их единственную настоящую ночь она позволила ему снять их с себя.

Потом каждый вечер он находил туфли у дверей ее гардеробной. Надо было искать бесцветный крем или выпрашивать у Ирки немного молока, чтобы вымыть их… Чтобы они стали белее снега. Чтобы она смогла надеть их на свои стройные загорелые ноги.

А потом пройти, протанцевать на высоких каблуках по опилкам манежа, по асфальту, по земле, по облакам, по зыбучим пескам…

Вертолет летит. Вращающийся винт его подгоняет ветер, превращая его в бурю. Совсем нечем дышать от этого горячего упругого ветра. От пыли, от этой спертой духоты. И это ночное солнце — электрическое солнце под ржавой сеткой слепит глаза до слез.

И едкая пыль… А лишь на секунду закроешь глаза — перед тобой зыбучие пески, пески без конца и края.

Море песка. Пустыня. И конь пал под тобой, любимый конь вороной. И латы твои, рыцарь, — обугленный хлам. И щит давно уже брошен, потому что кого защищать в этом аду?

А там, где-то в гиблых песках, куда уже не дойти, не добраться, — призрачный хрустальный мираж — город сладчайший. Минареты и башни, рыцари и палладины, фонтаны, алмазы, сапфиры, бирюза, слезы… Эти вот предательские слезы, текущие по щекам… Соль. И ничего уже не нужно желать так сильно… Так сумасшедше хотеть… Все — в прошлом.

Кончено.

А она… Вот только руку, левую, здоровую руку положить на грудь. Крепко прижать. Она здесь, где стучит все сильнее и сильнее. Бешено бьется сердце.

Пойманный глупый зверек, раненая птица… ОНА ЗДЕСЬ. НАВСЕГДА С НИМ ОДНИМ.

Вертолет летит. Пролетел. Затих…

По коридору третьего блока не спеша прошел надзиратель. Заглянул в «глазок» восьмой камеры.

Тусклая лампочка в сетке под грязным потолком.

Примечания

1

Браво (цирковой жаргон).

2

А. Н. Александров-Федотов — известный артист цирка, дрессировщик.

3

Клетка на машине (цирковой жаргон).

4

«Любовь не проходит…» (нем.) — Генрих Гейне.

5

Любимая (нем.).

6

Фр. Геббель. Перевод А. Плещеева.

7

«Каждый упорно молчал» (нем.) — Генрих Гейне.

Content

Татьяна СТЕПАНОВА
ЗЕРКАЛО ДЛЯ НЕВИДИМКИ

Глава 1 ДИКИЕ ПРОИСШЕСТВИЯ

Глава 2 «ГАРЬ»

Глава 3 ИЗЮМИНКА?

Глава 4 ПОСЛЕ ПОХОРОН

Глава 5 ОПЕРАЦИЯ «ПОЛИГОН»

Глава 6 ОТ НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ И РАДИ ЛЮБВИ

Глава 7 ПОСЕЩЕНИЕ ЦИРКА, ОТ КОТОРОГО ЗАХВАТЫВАЕТ ДУХ

Глава 8 НЕСЕРЬЕЗНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ

Глава 9 КЛЫКИ

Глава 10 ПАРТИЯ В БИЛЬЯРД

Глава 11 МЕРТВЕЦЫ?!

Глава 12 СТРИПТИЗ

Глава 13 РОБОТ-ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Глава 14 КУЙ ЖЕЛЕЗО!

Глава 15 ЭЛЕФАНТ

Глава 16 «ПУШКА» И ЛЬВЫ

Глава 17 «СЛАДЧАЙШИЙ ПУТЬ В ДАМАСК»

Глава 18 БАННЫЙ ДЕНЬ

Глава 19 ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО КОРОТЫШКАМ

Глава 20 «ЛЮТАЯ ТВАРЬ»

Глава 21 HEINRICH

Глава 22 ИЛОНА

Глава 23 ПАРАД-АЛЛЕ!

Глава 24 УДАР

Глава 25 «ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ»?

Глава 26 НЕ БУДЬ ДУРАКОМ…

Глава 27 «СТРОГО МЕЖДУ НАМИ!»

Глава 28 СОВЕТ

Глава 29 ЗАКРЫТЫЙ ПРОЦЕСС

Глава 30 МОРОЗ ПО КОЖЕ

Глава 31 ЗА КУЛИСАМИ

Глава 32 КОНФИДЕНТ

Глава 33 ОТКРЫТЫЙ ПЕРЕЛОМ

Примечания