Татьяна СТЕПАНОВА

ЗВЕЗДА НА ОДНУ РОЛЬ

ПРОЛОГ

На перекрестке между Пречистенским бульваром и бывшей Кропоткинской улицей под самым светофором остановилась машина — синий, сверкающий лаком «Перше», столь еще редкий на московских улицах. В машине сидели двое мужчин. Водитель не отрывал взгляда от огней светофора, запрещающего поворот, а пассажир всматривался во мрак за окном — первый час ночи. Пречистенский бульвар пуст и занесен снегом, липы — точно старая гвардия у древних ворот — темные, безмолвные, безучастные и к этому сумраку, и к тишине, и к безлюдью. Зимний ветер — бездомный бродяга, словно Соловей-разбойник свистит, сбивает с голых ветвей смерзшиеся комки снега.

На улице — ни души. Вон только собака бежит через дорогу — худюшая, костлявая дворняга, рыжая и страшная. Торопится что есть мочи, подскакивает на трех лапах, поджимая искалеченную, затравленно оглядывается по сторонам. Боль и злоба в собачьих глазах, голод и тоска. Скалит дворняга зубы на синего металлического, дурно пахнущего бензином пришельца и скрывается в темном переулке.

И снова пуста улица, и только свистит ветер. И мерцает в ночи багровый огонек — то ли фонарь, то ли сломавшийся светофор на перекрестке.

Пассажир «Порше» взглянул на часы, нетерпеливо сказал водителю:

— Ну же, мы опаздываем. Нас ждут через двадцать минут.

Водитель смотрит на него искоса.

— Обычно я не нарушаю законов в чужих городах и не имею дела с полицией, это не в моих правилах, но раз мы опаздываем... — Он мягко трогает машину с места и едет на красный свет.

«Порше» словно влипает в асфальт стремительной мощной тенью.

— Я не намерен, сегодня опаздывать, — ворчит пассажир. — Я вообще не намерен опаздывать. У меня тоже свои правила, не забывай. — Он вздыхает и смотрит в зеркальце. Он — плотный, лысоватый мужчина средних лет, с усталым обрюзгшим лицом. Одет в отличное пальто от дорогого европейского портного, под коричневым в золотистую крапинку кашемировым шарфом виднеется воротничок белоснежной сорочки. — Я не намерен опаздывать. Туда, куда мы едем, опаздывать не принято. И вообще, это только здесь у нас, в родных пенатах, у отеческих гробов, опоздание — вещь, вполне совместимая с порядочностью. Ее тут искупают простые извинения. Но там, там, друг мой, где я провел почти четверть века, никто никуда давно уже не опаздывает. Это повсеместно дурной тон. Европа давно уже живет по своему собственному времени.

— Прошу прощения, шеф. — Водитель чуть усмехнулся, он был тоже средних лет, горбоносый и смуглый и говорил с каким-то странным акцентом. Так говорят на родном языке те русские, которые родились за границей — где-нибудь в третьем, а то и в четвертом колене эмиграции. — Простите, я всегда забываю, что вы жили в Париже.

— А ты в Сиднее. Знаю, помню. Но все равно не надо язвить, мой друг. Я не забываю, что мы — осколки одной старой, некогда разбитой вазы. Твои дворянские предки — беглецы от всех революций, мое голодное военное детство, твой австралийский колледж — это ведь был полупрофессиональный ринг в Алис-Спрингс, — видишь, я ничего не забываю, и мой побег в семьдесят первом, сразу же после нашей выставки «Москва — Париж».

Я ведь боялся пули тогда, смертельно боялся. И там, в аэропорту Ле Бурже, когда очертя голову перепрыгнул через таможенный барьер, и потом все эти долгие годы моего невозвращенчества. Все это время, когда я ходил по улицам, сидел в кафе, работал у себя в мастерской, я всегда боялся пули. Отсюда, со своей родины. И я привык быть пунктуальным, ибо дорожил каждой минутой той моей сумасшедшей жизни. И даже когда я стал богат и знаменит, когда успокоился наконец, я не изменил этой своей привычке... И вот, стоило мне только попасть в качестве гостя в эту мою такую родную и такую скудно любимую мной страну, как я снова возвращаюсь к... Нет, здесь, впрочем, кое-что тоже изменилось, пока мы не гуляли под этими липами на этом московском бульваре. И.., в общем, туда, куда мы едем, не опаздывают.

— Сейчас будем на месте, я карту смотрел, и швейцар в «Национале» мне дорогу рассказал. — Водитель свернул в один из узких, плохо освещенных переулков, притормозив у таблички на угловом доме. — Ага, это уже недалеко.

Его пассажир потрогал рукой, обтянутой желтой кожаной перчаткой, ледяное стекло машины и прочел название улицы на табличке.

— Холодный переулок. Да. Очень символичное название. О, он даже эту мелочь учел. Он знает, где поселиться. Он вообще многое знает.

— Ну да, — снова усмехнулся шофер. — Он главное знает — сколько содрать за все это. Это просто чудовищная сумма.

— Ах, оставь, пожалуйста. — Лысоватый пассажир поморщился... — Это стоит любых денег, как мне рассказывали. Это стоит всего. Это — пища избранных. Пир богов, а боги не торгуются. Это сама Жизнь во всей ее красоте, правде и жестокости. Я ведь только ради этого и прилетел сюда, мой друг. А выставка, симпозиум и все эти встречи со здешними, ах! Ради одного этого я здесь. Нигде в мире такого не увидишь. По крайней мере в наши дни. Но здесь...

— Это здесь. Приехали. — Водитель затормозил у заново отреставрированного двухэтажного особняка с высокими французскими окнами и каменным крыльцом.

Окна были темны, фасад тих. Казалось, что дом необитаем, покинут людьми давным-давно. Но это только казалось...

Приехавшие на «Порше» вышли из машины. Водитель быстро взбежал на крыльцо и позвонил.

Ветер ворвался в переулок, завыл, словно свора гончих, захлопал железом на старых крышах, взвихрил снег, швыряя его в слепые черные окна.

Дверь бесшумно открылась. На крыльцо упала яркая полоса света. Водитель что-то быстро и тихо сказал по-английски. Его спутник медленно поднялся по ступенькам. Снег хрустел под его грузными шагами. Дверь открылась шире, пропуская их, и затем затворилась все так же беззвучно.

Ночь клубилась вместе с ветром в промерзшем каменном ущелье между домами — февральская, вьюжная, пронизывающая до костей, голодная ночь...

Вот снова, словно серая тень, прохромала собака, трехногая дворняга, юркнула в подворотню за домом — поближе к спасительной помойке, где ветер футболил на снегу пустые молочные пакеты и полиэтиленовые рваные мешки.

Дворняга вспрыгнула на железный контейнер и остервенело вгрызлась в отбросы. Изредка она прерывала трапезу и нюхала воздух — ветер менялся, близилось утро.

Вдруг она насторожилась. Шерсть на ее загривке вздыбилась. Собака глухо и злобно зарычала. Звук, ее встревоживший, был так неясен, так слаб, словно приглушен толстыми каменными стенами, но все равно, в этом крике ли, вопле или зверином вое — дворняга не знала, что это было, — слышалась такая мука, такая смертная боль, что она не выдержала. Судорожно сглотнув, задрала острую хищную морду к темным небесам и откликнулась коротким, хриплым и траурным воем.

А ночь уходила. Тусклые московские звезды бледнели, линяли...

Дверь дома тихо открылась. На пороге показались две фигуры. Они шли к машине. Одна спотыкалась, скользила, едва не падала, другая поддерживала ее, тащила. Приехавшие на «Порше» снова куда-то отбывали. Водитель — это он лучше держался на ногах — сгрузил пассажира в салон, точно мешок, быстро обежал машину, сел за руль, мельком взглянул на себя в зеркальце и тут же отвернулся.

Его спутник, тот лысоватый в дорогом заграничном пальто, теперь кое-как застегнутом, открывавшем смятую сорочку и черный щегольской пиджак, безнадежно испорченный обильными следами рвоты на полах и лацканах, закрыв лицо руками, раскачивался взад и вперед, что-то бормоча.

Водитель пошарил рукой возле сиденья.

— Вот возьмите.., возьмите же.., салфетка.., вы испачкали костюм... — Рука его тряслась. Он все пытался вставить ключ зажигания и не мог.

Его сосед уперся лбом в ледяное стекло.

— Не надо было.., не надо было сюда приезжать, — прошептал водитель. — Черт-те что... Черт-те что! — выкрикнул он яростно.

— Господи... — Спутник его не сказал это — простонал. — Господи милосердный, и за таких ты распял себя, за таких вот ты терпел муки, отдал кровь свою, жизнь свою. За таких, что делают.., это вот?! За меня ты отдал, который.., который... — Он закрыл лицо руками. — За меня. Господи...

— Я же говорил, не надо было сюда приезжать! — шипел шофер, голос его звенел и дрожал, смуглое лицо посерело, как пепел в камине, где кончились дрова.

Он наконец справился с управлением, рванул машину так, словно стартовал не в тихом московском переулке, а где-нибудь в гонках на приз «Формулы-1».

Автомобиль синей молнией метнулся по обледенелому тротуару и скрылся из виду.

В Холодном переулке стояла мертвая предутренняя тишина. Наступал час, когда ее должен был нарушить первый троллейбус, идущий по Пречистенскому бульвару...

Глава 1

«ВАШИ ДЕЙСТВИЯ, ЕСЛИ ВЫ ВНЕЗАПНО УВИДЕЛИ ЗНАКОМЫЙ ВАМ ТРУП»

Она тысячи раз твердила себе впоследствии: лучше бы в этот день был праздник или выходной, ей не надо было бы идти на работу. Если бы она осталась дома, то не увидела бы ЭТОГО никогда. И слава Богу. Может быть, вся эта история миновала бы ее. Вся эта страна, кровавая сказка осталась бы за бортом ее жизни.

Но день был обыкновенный, рабочий. Она сидела на своем месте, как говорили там, где она трудилась и получала зарплату, — была на посту. Словно часовой при пороховом погребе.

Она — Катя Петровская, криминальный обозреватель, капитан милиции. И случилось так, что по стечении обстоятельств ей пришлось ЭТО увидеть.

По своей профессии ей приходилось быть очевидицей многих вещей. Таких, о которых добропорядочные граждане обычно стараются не вспоминать к ночи, а увидев по телевизору, жадно приникают к экранам. Смерть человеческая обычно собирает множество любопытных. И не имеет значения — смерть ли это от удара молнии в августовскую грозу или гибель от рук безжалостного наемного убийцы, нанятого коварным и корыстным врагом.

Итак, она увидела это. И если бы ей пришлось писать об этом статью, а это было ее ремесло, которым она вот уже несколько лет зарабатывала себе на хлеб насущный, она по свойственной ей привычке придумала бы началу ВСЕЙ ЭТОЙ ИСТОРИИ весьма хлесткий заголовок: «ВАШИ ДЕЙСТВИЯ, ЕСЛИ ВЫ ВНЕЗАПНО УВИДЕЛИ ЗНАКОМЫЙ ВАМ ТРУП».

А началось все с обычного служебного разговора. Разговора о том, что...

* * *

— Все происходит оттого, что ты не уважаешь своего читателя. Именно не у-ва-жа-ешь! — С такими словами Горелов начал перебирать свежие газеты, кучей громоздившиеся на его столе.

Катя только улыбнулась. Она знала все, что скажет ей этот миловидный молодой человек в очках с тонкой золотистой оправой и свитере исландской шерсти.

— Да, Катенька, да. Ты только полюбуйся на заголовки: в «Подмосковном вестнике» — «Жених из морга», в «Ведомостях» — «Секс в сапогах», в «Голосе столицы» — «Властелин туалета». А я еще до твоих журнальных статей не добрался!

— Они это едят, Костик!

Катя произнесла фразу самым легкомысленным тоном, на какой только была способна. И для пущего эпатажа достала из сумочки пудреницу и начала сосредоточенно изучать свое отражение в маленьком зеркальце.

— К тому же заголовки придумываю не я, а редактор. Почему же ты дальше не продолжаешь?

Горелов размашисто развернул газету, углубился в текст Катиной статьи и фыркнул.

— У тебя легкое перо. Легкое и наглое. Действуешь по принципу: пришла, увидела, накатала статью. И что самое интересное, все тебе сходит с рук.

— Пока, — усмехнулась Катя.

— Читатель же наш, как ты выражаешься, ест эти.., эти... — Горелов щелкнул пальцами, подыскивая наиболее деликатное слово. — Эти новости...

— Эти бредни...

— Новости. И дуреет день ото дня. Дуреет и тупеет. А все потому, что ты его не уважаешь. Впрочем, это не только твой грех. Вся пресса сейчас...

— Что делать. — Катя защелкнула пудреницу и положила ее на пишущую машинку. — Уж такая я плохая. Но признайся, Костик, что, открывая газету и скользя по заголовкам утомленно-интеллектуальным взглядом, ты среди всей этой лабуды невольно, подсознательно тоже ищешь какой-нибудь «Труп за углом», «Мафия бессмертна» и тому подобное. Хочется ведь пощекотать себе нервы, а? Хочется? Или у тебя нет нервов, Костик?

Горелов только махнул рукой. Подошел к маленькому столику у стены, где стояли общественный электросамовар, чашки, чайник, баночка кофе и чай в картонной коробке. Час послеобеденного чаепития был священен. И тратить его на пустые препирательства Горелов не собирался.

Кабинет, где происходила вся эта беседа, располагался на четвертом этаже желтого массивного здания с мраморным подъездом, украшенным внушительной вывеской: «Главное управление внутренних дел». На двери кабинета красовалась приколотая кнопками бумажка с надписью крупными печатными буквами: «Пресс-центр. Издательский отдел. Телегруппа».

— Тебе кофе или чай? — спросил Горелов, включая самовар в розетку.

— Я еще не решила. Пусть закипит. — Катя встала из-за стола и прошлась по узкому пространству между окном и двумя компьютерными стойками, придвинутыми к стенам.

— А печенье? — спросил Горелов и взглянул на часы. — Печенье хочешь? Буфет еще открыт. Могу сбегать.

— Спасибо, Костик, я худею.

— Опять? Ты же уже худела месяц назад. Снова пост?

Катя открыла шкаф и критически оглядела себя в зеркало. Килограммы, килограммы... Худей не худей, а худосочной ее бы все равно никто не назвал. Хорошо еще рост спасает — 175 см.

Катя гордилась своим ростом. Ей нравилось быть высокой. Она не терпела маленьких женщин, и среди ее подруг и приятельниц почти не было коротышек. А вот среди приятелей коротышки были. Катя знала, что она нравится маленьким мужчинам. Что ж, и Наполеон был не саженного роста.

— Какой у тебя пост на этот раз? — поинтересовался Горелов, заваривая кофе.

— Великий, — ответила Катя. — Великий пост. Но он скоро кончается, в этом году ранняя Пасха. — Она взяла из рук Горелова чашку и села за свой стол. — Сводки сегодняшние видел?

— Угу. — Горелов хрустел печеньем. — В дежурной части можешь взять.

— Есть что-нибудь?

— Есть, есть. А когда у нас не было? Пережаренных сенсаций хоть отбавляй. И все в таком ключе:

«Утоплен в унитазе», «Расстрелян в упор». Газеты, чтоб их!

— Как говорил Саша Черный: «Получая аккуратно каждый день листы газет, я с улыбкой благодатной, бандероли не вскрывая, аккуратно, не читая, их бросаю за буфет», — пропела Катя. А затем спросила:

— Убийства есть?

— Пять или шесть. Четыре бытовухи, один какой-то несчастный случай и.., не знаю уж, что там тебя заинтересует. — Он протянул ей коробку с печеньем. — На. Бисквиты. Ни грамма тебе не прибавят.

Катя выбрала печенье в форме обсахаренной звездочки. Она решала принципиальный вопрос: что сделать сначала? Пролистать сводки или позвонить Никите Колосову — начальнику отдела по раскрытию убийств и тяжких преступлений против личности.

Вдруг в кабинет вошел шеф телегруппы Тим Марголин. Как оказалось (Катя была в этом убеждена впоследствии просто железно), его вела сама СУДЬБА...

Марголин вывалил на стол гору видеокассет.

— Катюш, видала наследство? Степка оставил. Напарник Марголина Степан Осташенко вчера шумно уходил в отпуск. Конец зимы — неподходящее время для отдыха, но что поделаешь? В милиции отпуска берут не когда хочется, а когда начальство не возражает. А оно возражает обычно во все времена года.

— Он на этой неделе что-нибудь снимал? — осведомилась Катя.

— А как же. ДТП на двадцать третьем километре Ленинградки, ну, в этом чертовом Бермудском треугольнике нашем, потом как банду Грядкина брали, потом...

— Он с сыщиками в гости к Грядкину ездил, да? Их на Клязьме, кажется, взяли, в кемпинге? Я сводку читала. — Катя поворошила кассеты. — Где эта пленка, дай-ка мне посмотреть на этот захват, мне для статьи впечатления от живой картинки нужны.

— Вот, кажется, самая последняя кассета, он тут даже числа пометил. — Марголин включил телевизор и видео.

Замелькали кадры: разбитые грузовики в кювете — съемка ДТП, дюжие качки в камуфляже — областной спецназ, — сигающие в окна какого-то весьма красивого коттеджа из красного кирпича с черепичной крышей. А вот и господин Грядкин, лидер знаменской ОПГ — организованно-преступной группировки, разыскиваемый за совершение серии нападений на пункты валютного обмена. Ну и физиономия, прости Господи!

Катя чуть перемотала пленку. На следующем кадре вся Знаменская ОПГ тихонько лежала на снегу, ручки за спиной, лиц не видать — в снег втиснуты, в последний февральский грязный снежок. Она снова перемотала пленку чуть вперед и...

Это тело было совсем иным. Его сняли крупным планом. Тоже на снегу, тоже лицом вниз. Но поза другая — окоченелая, мертвая, бездыханная. Труп. Катя оглянулась на Марголина.

— А это что такое? Тот пожал плечами.

— Не знаю, Степка, видно, с Клязьмы еще куда-то заехал, ну и снял попутно. Что-то там произошло. Чей труп-то? А, смотри, наш кто-то подходит, переворачивает.

На экране появились чьи-то сапоги и милицейские брюки. Верхняя часть туловища их владельца в кадр не попала. Но вот он склонился над трупом, тут стала видна его милицейская фуражка, смутный профиль и ярко-алое на зимнем ветру ухо. Он, видимо, перевернул труп на спину.

Камера чуть отъехала, снимая панораму места. «Стройка какая-то, что ли?» — подумала Катя. Ее внимание снова переключилось на труп. Женщина.

Блондинка. Дубленка на ней синего цвета. Такие в салоне на Дмитровке продаются, итальянские. Лицо... Она быстро отвела глаза. Ну же, ты же не кисейная барышня. Это твоя работа. Ты не должна бояться их, они мертвые. А то, что они так уродливы, так пугающе уродливы, так это оттого, что они уже ТАМ... Там — на пиру, где, как говаривал принц Гамлет, не они едят, а их. Смерть красивой редко бывает. Она почти всегда не эстетична. Оттого-то мертвых так трудно узнавать. Вернее, опознавать.

Камера снова отъехала куда-то вбок. Осташенко, видимо, привлекло что-то еще. Ага, понятно — вещи. Вещи, разложенные на снегу: какая-то книжка и сумка. Оператор наклонился, снимая сумку крупным планом. Коричневая, кожаная, с золоченой застежкой. Форма новомодная — этакий мягкий мешочек с ушками, золотая монограмма, латинские буквы К и X.

Катя от неожиданности подалась вперед. Что за черт! Сумка. Точно такую некогда она страстно желала иметь. Ибо увидела ее у Светки, та, помнится, даже обрисовала ей визуально, как добраться до павильона «Кожгалантерея» на ВВЦ, Катя поехала туда в первый же выходной, но сумок таких там уже не было. Сумку-мешочек она так и не купила, но, проходя мимо витрин на Тверской, где были выставлены кожаные изделия, она всегда вспоминала Светкину обновку, потому что все сумки казались Кате не такими, одна только Светкина такой и...

Катя перемотала пленку назад. Отчего ей стало не по себе? Нажала на стоп-кадр. Да что с тобой такое? Что ты уставилась на этот лайковый мешок? Мало ли сумок в Москве? Она отпустила пленку. Но съемка закончилась — на кассете, видимо, не хватило места. Так что же там все-таки произошло? Чей это труп?

Что за происшествие снимал Осташенко? Как зовут убитую блондинку?

Никто не сказал Кате, что эта женщина на пленке убита. Марголин ничего не знал, а Осташенко давно катил в поезде в родные пенаты, куда-то в Воронеж, радуясь, как все отпускники.

НИКТО НЕ СКАЗАЛ ЕЙ, ЧТО ОНА УБИТА, НО... В Катиной жизни, в Катиной службе милицейской и в службе всех ее друзей, знакомых и коллег было столько этих самых «но», что ей всегда приходила на ум одна и та же ассоциация: тело — труп — преступление — убийство. Однако надо было убедиться.

Катя пошла в дежурную часть главка за сводками. Ей нужны вчерашняя и позавчерашняя — их она еще не успела как следует изучить. Толстый том оттягивал руку. Господи, сколько понаписали, сколько насовершали, думала она, карабкаясь по лестнице к себе на этаж.

Так, что у нас произошло за сутки? Ее, собственно, интересовало только одно-единственное происшествие. Однако случай, вынесенный на первую страницу сводки за истекший день, не мог не привлечь ее внимания как репортера. Нет, здесь такие дела, что все остальное подождет...

«В 9.00 в поселке Жигалово на улице Лесной в своей квартире номер 14 с колото-резаными ранами и черепно-мозговыми травмами обнаружены члены семьи Силиных, — медленно читала Катя. — Муж и жена — пенсионеры, их дочь 25 лет, их внучка 3 лет. Принятыми мерами оперативно-розыскного характера было установлено, что указанное преступление совершили жители Новгородской области Кочет и Чистяков. Оба преступника задержаны по ст. 1 Указа Президента РФ. По предварительным данным, убийство совершено с целью последующего завладения квартирой. Ведется проверка на причастность указанных лиц к совершению аналогичных преступлений на территории Московской области».

Катя взялась было за телефон, но затем, увидев в списке «на место выезжали» фамилию Колосова, положила трубку на место. Нет, о таком деле, когда вырезают семью из четырех человек, среди которых крохотная девочка, Никиту нельзя спрашивать по телефону. Лучше зайти к нему попозже. В конце рабочего дня. Она взглянула на часы на стене — половина шестого. Минут через пятнадцать можно зайти. А сейчас надо досмотреть сводку.

Горелов, ожесточенно стучавший на машинке очередной обзор прессы за текущий день, вывел наконец свою любимую фразу: «Критических материалов в адрес ГУВД не опубликовано». Он вытащил лист из машинки и отключил ее от розетки.

— Все, старушка моя, — бормотал он, ласково потрепав ее по пластмассовому боку. — Ишь, перегрелась даже от усердия. Пани Катарина, я побежал. Мне еще в «Щит» сегодня надо заскочить. — Он уже на ходу натягивал на себя пуховик и обматывал шею клетчатым шарфом. — Материалы какие-нибудь сбросить?

— Я же не уважаю своих читателей, — напомнила ему Катя.

— Э! Пустяки. Я погорячился. Прошу извинить. Был не прав. Готов искупить. Готов собственной кровью, так сказать.., смыть это... — Он на ходу чмокнул ее в щеку. — Ну, я полетел. Если позвонит Гордеев из «Криминальной полосы», скажи, что я заскочу к нему в семь. Пусть меня обязательно подождет.

Катя, горя от нетерпения, сделала все необходимые пометки по поводу убийства семьи Силиных, особенно тщательно выписывая фамилии тех, кто выезжал на место происшествия. Затем она жирно обвела фломастером фамилии убийц. На этих подонков хорошо бы взглянуть воочию. Интересно, где их содержат сейчас? В Волоколамском изоляторе или нет? После она лихорадочно пролистала сводку до конца. Взгляд ее то и дело обращался к стенным часам.

В разделе «Иные происшествия» маячило одно-единственное сообщение. Катя прочла его. Затем прочла снова. И снова, еще не веря...

Заложив лист шариковой ручкой, подошла к внутреннему телефону и набрала номер.

— Алло, соедините с Каменском. В трубке что-то щелкнуло. Послышались нудные гудки.

— Дежурный по Каменскому ОВД майор милиции Строев слушает.

— Пресс-центр ГУВД. Петровская. Соедините, пожалуйста, с Сергеевым.

В трубке снова что-то щелкнуло. Катя напряженно ждала.

Александр Сергеевич, начальник ОУР каменской милиции, был на месте.

— Саш, добрый вечер. Катя Петровская.

— Здравствуй, Кать. — Сергеев, как всегда, куда-то спешил. Хрипловатый баритон его был деловит и резок.

— Скажи, пожалуйста, как зовут ту женщину, что обнаружена у вас на стройке? Здесь в сводке только инициалы. Красильникова, а дальше как?

Сергеев хмыкнул.

— Только для тебя. — Он зашуршал бумагами. — Красильникова Светлана Николаевна, двадцати восьми лет, проживает: Москва, улица Героев Панфиловцев, дом восемь, квартира... Она, кстати, в розыске была в Москве как без вести пропавшая.

— Как без вести пропавшая? — недоуменно переспросила Катя.

— Угу. С девятнадцатого февраля. Бог ее знает, как ее к нам на стройку занесло. Но это не мое, Кать. Несчастный случай. Вроде бы. Там будет медицинское заключение.

— Экспертиза? — уточнила Катя.

— Угу, — снова, как филин из дупла, ухнул Сергеев. — Именно. Ты-то у нас когда появишься?

— На той неделе обязательно. А когда точно будет экспертиза? — спросила Катя.

Она не успела услышать ответ. Там, в кабинете Сергеева, раздался телефонный звонок. Длинный, тревожный. Катя, даже находясь от него в нескольких десятках километров, поняла — что-то случилось.

— Подожди секунду, я переговорю по другому телефону.

Она терпеливо ждала. Что там еще такое? Вот Сергеев кому-то крикнул: «Этого не может быть! Да куда же вы смотрели!» Вот выругался.

— Извини. — Он тяжело, гневно дышал.

— Что, неприятности?

— Да черт их поймет всех! Вот денек-то!

— А что стряслось-то?

— Да эта, ну та, со стройки, о которой ты спрашивала...

— Красильникова?

— Это насчет нее мне сейчас звонили.

— Кто?

Сергеев молчал. Катя всей кожей ощущала, как он злится и как сдерживается.

— Что же с Красильниковой? Ты же сказал, несчастный случай.

— Вроде.., да... — Он говорил это теперь совсем не так. Катя прекрасно умела разбираться в его интонациях. — Чертовщина там какая-то...

— Господи, да что?

— Я сам еще толком не пойму. Новости мне тут подбросили, да такие, что... Ладно, Кать, ты меня извини. Мне тут срочно отъехать надо. Звони, приезжай.

Она повесила трубку. Перед ее глазами было тело, увиденное ею на видеопленке. Мертвое, изуродованное тело. Что же там все-таки произошло? Что так внезапно могли сообщить Сергееву? Почему он уже не уверен, что это несчастный случай? Куда он так спешно сорвался?

Катя глядела на лист сводки. Итак, Светка Красильникова умерла. Светка умерла... Она вдруг с неожиданной ясностью вспомнила, как видела ее каких-то три месяца назад в маленьком студийном зальчике «Щуки». Тогда ставили «Синюю птицу» и Светка играла Молоко.

Катя закрыла глаза. 28 лет. Она была моложе ее на год. У нее были светлые льняные волосы, миниатюрная фигурка и нежная розовая кожа. Никто не давал ей больше двадцати двух. А звали ее Фарфоровая Кошечка., Да-да, именно такое прозвище дал ей Бен:

Фарфоровая Кошечка. И вот Кошечка мертва...

Катя захлопнула папку. Часы на стене показывали без пяти минут шесть. Никита наверняка уже вернулся. Она заперла дверь кабинета и спустилась в розыск.

Начальник «убойного» отдела, тридцатичетырехлетний майор милиции Колосов Никита Михайлович, восседал за письменным столом и ругался с кем-то по белому телефону. Красный, желтый и малиновый телефоны на его подоконнике молчали. На столе среди бумаг валялось еще и пятое переговорное устройство: радиотелефон из трофейных.

— А я сказал тебе: делай так, как я сказал! — отрывисто бросал он в трубку команду за командой. — Нет, так все равно не пойдет.

Трубка возражала.

— А ты ему скажи, что это наша инициатива... Интересно, кто это моим орлам через мою голову может приказы отдавать? Кто? Ну-ка, повтори его фамилию. — Лицо Колосова скривилось от ядовитого сарказма. — Это для тебя он шеф, а для меня — дядя с улицы. Ты скажи ему, что я не разрешаю. Понятно, нет? Не разрешаю... Ах, он жаловаться в главк будет? А.., с ним, пусть... — Ругательство застыло на губах Никиты — он увидел входившую в его кабинет Катю. — Ну, ладно. Ладно! Да не ори ты, ко мне люди пришли. Люди! Я ему сам потом позвоню. Какой у него номер? — Зажав трубку плечом, он быстро черкнул что-то на календаре. — Ладно, отбой.

Катя стояла, выпрямившись во весь свой 175-сантиметровый рост. Колосов махнул рукой.

— Присаживайся, чему обязан столь неожиданным посещением?

С Никитой Катя никак не могла найти нужный тон разговора. Колосов умел одну и ту же фразу произнести с десятью самыми различными нюансами. Иногда было трудно понять, говорил он серьезно или вешал лапшу на уши, в чем, по его собственному признанию, он был великим умельцем.

В первый раз, когда они познакомились. Катя вежливенько обратилась к грозному начальнику «убойного» отдела:

— Никита Михайлович, вы...

— Простите за нескромный вопрос, сколько вам лет? — осведомился вдруг Колосов.

— Двадцать семь.

— А мне тридцать два, — ответил он. — Я вам в отцы не гожусь, солидности еще не добрал. Так что зовите меня Никитой и на «ты», пожалуйста. Мы ведь коллеги, правда? — При этом в его зеленых глазах мелькнула какая-то искорка.

С тех пор они были на «ты», однако сердечности их отношениям это не прибавило.

— Из района только что приехал. Не ел еще даже, — пожаловался он. — Кофе хочешь?

В розыске нельзя быть строптивой: предлагают тебе кофе — пей не отказываясь. Просят разрешения закурить в твоем присутствии — разрешай, не кобенься. Розыск недаром считает себя солью земли, настоящими мужиками. А настоящие, как известно, любят повелевать. Не надо отказывать им в этом маленьком удовольствии.

— Только полчашки и несладкий, — сказала Катя. На самом деле она знала, что сейчас ей не удастся сделать и глотка. — Ты в Жигалово выезжал, да? — спросила она тихо.

Никита молча кивнул. Лицо его как-то сразу застыло.

— Ты их видел?

Он снова кивнул. Переложил трофейный радиотелефон на подоконник и взял оттуда жестяную баночку кофе и два подозрительно мутных на вид граненых стакана.

— Крови много? — спросила Катя. Он обернулся.

— Крови много, Катерина Сергевна. Там двухкомнатная квартира. Дом сталинский, в самом центре, на площади. Стены — как в дзоте, потолки — четыре метра. Кухня просторная. В общем, квартирка что надо. Выгодная. — Он умолк, поболтал ложкой в своем стакане, размешивая сахар. — В меньшей комнате жили старичок со старушкой. Силины — пенсионеры. А в большой их дочь и внучка Леночка, трех годиков от роду... Там их всех и нашли. Девочке он разбил голову железным прутом. Она даже не успела проснуться.

— Кто он? Чистяков или Кочет? Никита вскинул на нее глаза. В их зеленой глубине заплясал какой-то недобрый огонек.

— А, прочла уже. Быстро ты новости сечешь. А вот в этом, милочка, и загвоздка — кто! Их задержали на одной хате. И сразу же начали допрашивать. Взрослых они на себя берут, считай, что поровну делят. А вот девочку сваливают один на другого. Один на другого, — повторил он глухо.

— Брали-то со стрельбой? — осведомилась Катя как можно вкрадчивее.

— Что? — Он о чем-то думал.

— Брали со стрельбой или нет?

— Стреляли. — Это прозвучало так же невозмутимо, как у Сайда в «Белом солнце пустыни».

— А подробности осмотра места... — Катя чувствовала, что наглеет все больше и больше.

Никита достал из ящика и бросил на стол пачку цветных фотографий.

— На. Любуйся. У Тимки Марголина «Полароид» был, он для музея нащелкал.

Катя взяла в руки первый снимок. Колосов молча наблюдал за ней. Затем отвернулся к окну.

Больше всего ее поразила не мертвая девочка, нет. Она лежала в кроватке, уткнувшись в подушку, всю в красных брызгах. Ее было плохо видно в ворохе постельного белья. Рядом с кроваткой валялся розовый плюшевый заяц. Нет, не этот заяц, не пропитанная кровью наволочка, а лицо старухи Силиной, лежавшей на ковре у самой внучкиной постели, вспоминалось впоследствии Кате чаще, чем она бы того хотела.

Старуха в папильотках и ситцевой ночной сорочке, желтой в синий цветочек. По ситцу расплылось несколько крупных бурых пятен. Старуха скрючилась, прижимая морщинистые руки к животу. Рот ее свело в немом крике.

Катя просмотрела снимки. Затем наклонилась, выдвинула первый ящик колосовского стола и убрала их с глаз долой.

— Они продали квартиру, да? — спросила она.

— Продали.

— Кому?

— Тот, кому они ее продали, уже успел тоже ее продать. Он загнал ее какой-то фирме, поставляющей в Москву овощи, с переплатой загнал. А сам уж пять дней как улетел на Глифаду.

— На Глифаде сейчас холодно, — заметила Катя. — Градусов пятнадцать всего, и море холодное.

— А ему чихать на море.

— Но почему они не уехали? Почему жили в квартире до сих пор?

— Они должны были перебраться в Троицк. У старушки сестра умерла там и завещала квартиру своей племяннице. Они решили немного потесниться — продать ту, за которую больше бы дали денег.

— Дочери что, зарплату не платили? Никита двусмысленно хмыкнул.

— Ее завод стоит уже третий год. Она в бойлерной дежурной подрабатывала. А по образованию — инженер. У стариков пенсия копеечная. А у внучки — малокровие. Надо было лечить.

— Теперь уже не надо, — сказала Катя. — Ее-то за что? Она ведь все равно не свидетель. Разве такая кроха их бы опознала?

— Им приказали: мочить всех. Чтобы никаких наследников. Никого. Ясно?

— Но эта квартира не такое уж и сокровище. Наверняка там нужен ремонт. Потом от Москвы далеко. Это же не столица, не ближние районы, — не сдавалась Катя.

— Сейчас убивают, Катенька, совсем не ради десятков тысяч долларов, не за сотни. Вова Кочет, например, пришьет любого за бутылку водки. У Чистякова ставка чуть повыше: две бутылки водки и банка пива.

— Значит, они не из крутых?

— Щенки. Молодые голодные щенки. Им по девятнадцать лет.

— Господи Боже!

— Вот тебе и Господи. Их наняли за смехотворную сумму.

— А кто нанял?

Колосов протянул ей стакан с остывшим кофе.

— Я ответил на безумное количество твоих вопросов. И заметь — подробно ответил. Но ты уже зарываешься.

— Но я же не буду сейчас об этом писать. — Катя смотрела на него честно-честно.

— А шут тебя знает.

— Ничего и не шут. Они где сейчас сидят?

— Пока в УВД. Там изолятор крепкий. А утром в субботу их повезут в Москву. Их Петровка на выходные берет.

— Только поосторожнее там. Он хмыкнул.

— А тебе их жаль, да? Таких вот. Ну, это все, на что я способен, чтобы удовлетворить... — Колосов запнулся и продолжил явно не так, как хотел:

— Твое, Катенька, неуемное любопытство. На часах девятнадцать ноль-ноль. Ты домой не собираешься?

— А ты? — Она смотрела на него.

Он отвел взгляд, уставился в темное окно. Никитский переулок (по-старому — улица Белинского), 3, куда выходил фасад главка, освещался тусклыми фонарями.

— А я сегодня дежурный.

Кате хотелось добавить, как в детстве, «по горшкам», но она сдержалась и только спросила:

— Очень устал?

— Очень.

— А у меня горе, Никита, — сказала она внезапно. — Подруга умерла.

Он изобразил на лице вялое соболезнование.

— Молодая?

— На год меня моложе.

— От чего?

— Да, понимаешь, какой-то несчастный случай на стройке. Ничего я пока не знаю толком. Представляешь, включили сегодня видео, а там...

Она перехватила его быстрый взгляд. Колосов уткнулся в бумаги.

— Так эта девчонка из Каменского — твоя подруга? — спросил он как бы невзначай.

— Ну, не так чтобы очень. Но приятельница. Мы в одной компании часто встречались.

— Ах, в компании... — Похоже, он хотел задать ей новый вопрос, но тут в дверь осторожно постучали. Затем в кабинет просунулась коротко стриженная белобрысая голова Вити Иванова из отдела по борьбе с хищениями личной собственности граждан, коротко именуемого в розыске «квартирным».

— Петровская, вот ты где! А мы гадаем, с кем это шеф «убойного» заперся, — замурлыкал он, точно большой кот. — Что, статью пишете? А, нет, кофе пьете. Четой-то ты все к убийцам, к убийцам, а к нам никак не заходишь?

— Плохо приглашаете, — буркнул Колосов. — И вообще, когда я с женщиной, прошу меня не беспокоить...

— Женщина сейчас тебе изменит. Будь спокоен. — Иванов скрестил на выпуклой груди бегуна на длинные дистанции мускулистые руки. — Кать, ты вон с Хасаном встретиться мечтала. Былое вспомнить. Так он у нас.

— Где? — Катя даже привстала от удивления.

— В нашем кабинете. Мы его из «Матросской» взяли на сутки. Там с ним душеспасительные беседы ведут. Ничем Хасан нас порадовать не хочет. Молчит да жмется. Жмется да молчит. Может, тебя увидит — оттает.

— Он что, опять сбежал? — спросила Катя.

— Опять. Уже третий побег.

— И опять с Камчатки?

— Нет, всего лишь из Потьмы на сей раз. Не дошел, как говорится, до точки.

— Так чего ж ты стоишь! Веди меня к нему. Я его только неделю назад как вспоминала. Очерк для «Милиции» пыталась из себя выжать. Спасибо за кофе, Никит, — сказала она. — Я пойду. Ты уж извини, если я тебя болтовней своей оторвала от дел. Я потом еще загляну.

— Когда? — испугался Никита. — Сегодня?

— На неделе, — успокоила его Катя.

— А-а, всегда пожалуйста, кстати.., у меня потом вопрос к тебе будет о той погибшей подружке.

Иванов пропустил Катю вперед и торжественно повел ее в свой кабинет.

Глава 2

В НЕИЗВЕСТНОСТИ

Дома было темно. Значит, Вадька не приезжал. Ну и Бог с ним. Катя захлопнула дверь и включила в передней свет. Эта однокомнатная квартирка в сталинском доме на Фрунзенской набережной досталась ей по наследству. Здесь прежде жила ее двоюродная бабка — старая дева с бурным литературным прошлым. Умирая, она завешала приватизированную квартирку внучатой племяннице.

С тех пор прошло два года. Катя радовалась собственному углу. Родители не возражали, чтобы дочь жила отдельно. «Ей надо работать в тишине, она так много пишет, она очень талантлива», — говорила мама знакомым. А папа занимался ремонтом квартиры, оплачивал коммунальные услуги и подбрасывал дочери деньжат, если подозревал, что она сидит на мели.

Катя сняла шубку и уныло оглядела себя в круглое зеркало, тускло мерцающее в электрическом свете прихожей: вялая, усталая. И правда, в ванну да спать! Она разделась, накинула махровый халат и прошлепала в ванную. Открыла воду и вылила из флакона пену, пахнущую сиренью. Этот запах всегда поднимал ей настроение.

После ванны она перекусила и уселась в кресло перед телевизором. Нажала кнопку пульта: первый канал — «Новости», второй — «Вести», четвертый — грохот полицейского боевика. Она поморщилась, достала из подтелевизионной тумбы кассету и переключилась на видео.

На экране заплясали маленькие смешные человечки. «Белоснежка и семь гномов» — ее любимый мультик. Ленивчик и Ворчун плясали под звуки волынки. Ленивчик... Самое удачное прозвище для Вадьки. Вадим Кравченко и в юные-то годы отличался феноменальной ленью, а уж в зрелые лета... И как его только держат на той работе?

Кравченко в былые времена служил в КГБ. Но в этом он неохотно признавался даже своим близким друзьям, называя свою профессию чем-то средним между «референтом по внутренним вопросам» и «обозревателем широкого профиля».

В 1992 году он внезапно ушел из своей конторы, успевшей к тому времени сменить название, — причины сего дезертирства остались для друзей Кравченко опять-таки неизвестными, — и подался в телохранители. Катя подозревала, что подобная смена занятий проистекала отнюдь даже не из погони за длинным долларом, а из голубой мечты кравченковского детства, никогда, кстати, не высказываемой им вслух.

Дело в том, что в грезах своих Вадя представлял себя великолепнейшим Шоном Коннери в роли Джеймса Бонда. У него имелось полное собрание кассет с фильмами о похождениях агента 007, и он частенько в одиночестве, при закрытых дверях, тайком ото всех наслаждался нехитрой экзотикой всех этих шпионских бредней Йена Флеминга.

Увы, до Бонда Ваде даже в смысле внешности было далеко. Вадя Кравченко представлял собой тип ярко выраженного ленивого, изъеденного безнадежным скепсисом, иронией и брезгливым пренебрежением к жизни славянина. Кто-то однажды заметил, что он похож на Есенина, и это сравнение доводило его до белого каления. Какой уж там Шон в роли Джеймса, когда у тебя вот такие славянские соломенно-желтые волосы, голубые грустные глаза и совершенно славянский нос!

Катю с Кравченко связывали давние и прочные узы. Они познакомились еще тогда, когда она училась на юрфаке МГУ. Общение их сводилось к самым разнообразным вещам. Когда же они уставали друг от друга, то на некоторое время прекращали встречаться. Затем все возвращалось на круги своя. Кате казалось иногда, что они знают друг друга уже лет сто, а то и двести, что они прожили долгую-долгую жизнь, состарились и уже просто не способны вычеркнуть один другого из своей повседневной жизни.

У Кравченко имелась собственная квартира, и он жил там, когда они с Катей отдыхали друг от друга. Одно время они, правда, загорелись мыслью как-то узаконить свои отношения. «Загс там и все прочее... — бормотал Кравченко. — И потом, как ни странно, я тебя, кажется, действительно люблю и вообще...» Но Катя в те времена жаждала свободы и славы. Ей хотелось кой-чего добиться в жизни. А условия для того были просты и суровы: уединенный угол, пишущая машинка и полный покой. Олимпийский покой.

К тому же в те дни на горизонте Кати замаячил Князь — Сергей Мещерский.

С Мещерским Катю познакомил сам Кравченко — они были однокашниками, оба закончили Университет дружбы народов имени Лумумбы. Мещерский несколько лет сидел в качестве советника в какой-то ближневосточной дыре, затем вернулся в Союз, ставший к тому времени уже СНГ, наплевал на службу и ушел в бизнес. Года три он крутился в фирме, контактирующей с «Росвооружением» и поставлявшей в арабские халифаты истребители «МиГ-28». Кое-что заработав, Мещерский наплевал и на бизнес.

Он вдруг по примеру Федора Конюхова решил сделаться путешественником и вот уже год как якшался с какими-то полоумными фанатиками из Российского турклуба, разрабатывая маршрут путешествия по Центральной Африке.

Кате он нравился иногда даже больше, чем Кравченко, несмотря на то, что в Вадьке было 186 сантиметров, а в Мещерском всего 165. Увы, Князь был маленького роста. Этот плотный быстроглазый крепыш доходил Кате, если она надевала каблуки, всего до подбородка. Но он не падал духом. Любимым его героем был Александр Великий, тоже некогда предпринявший множество путешествий и походов и завоевавший полмира вопреки своей отнюдь не богатырской стати.

У Мещерского имелось и еще одно достоинство, весьма импонировавшее Кате. Сергей Юрьевич Мещерский был настоящим князем — потомком старинного русского дворянского рода. Их семья ухитрялась придерживаться старых традиций даже в годы советской власти: все дети, родившиеся в роду Мещерских, тайно кичились своей голубой кровью.

Катя, краем глаза следя за похождениями гномов на экране, набрала номер телефона кравченковской квартиры. Глухо. Затем вякнул автоответчик: «К сожалению, меня нет дома, оставьте сообщение после...» А пошел ты к черту! Она дала отбой. Пристрастие Вадьки к различным техническим новшествам убивало ее. Он вечно тащил к ней в дом разную дрянь: электронные записные книжки, автоматические будильники. Однажды приволок какую-то чушь под названием пейджер. Катя нашла его впоследствии под подушкой. «Я должен держать связь, быть в курсе, — отвечал Вадим на ее гневные упреки. — Босс мне за это денежку платит». — «Но ты же выходной сегодня! Зачем тебе держать эту чертову связь?» — бесилась Катя. Кравченко только лениво улыбался, отворачивался к стене, зевал и натягивал одеяло на голову.

Она набрала номер Князя. У этого автоответчик, слава Богу, не водился, но к телефону все равно никто не подходил. Где их только носит по вечерам? Два дурака, гуляют себе и в ус не дуют, а она одна, да еще в расстроенных чувствах... Катя снова переключилась на телевизор — машинально нажимала кнопки, ища нужный канал. Чушь, чушь, новости, порнография.

В фильме герой в исполнении известного артиста судорожно корячился в топорно-эротической сцене. А ведь метит в герои-любовники. Бедный Йорик! Фильм был историческим, но герои то и дело со смаком произносили слово «трахать», похоже, они любовались собой, как эксгибиционисты.

Но вот, кажется, то, что надо, — «Оскар». Господи, как же она могла забыть! «Оскар-96», вручение премий. Вупи Голдберг сияла, как темная луна, в восхитительном бриллиантовом колье за двенадцать миллионов баксов. «Алмазы в ночи» — так, кажется, пел Армстронг когда-то.

«Оскар» за лучший фильм достался Гибсону. Катя вздохнула: его «Храброе сердце» лежало среди ее кассет, но посмотреть его все не было времени. Она созерцала ясные улыбающиеся лица кинозвезд: Шарон Стоун — как всегда, в черном, нежная Мерил Стрип — в белом, стареющая Джессика Ланж в... Тут Вупи Голдберг объявила имя следующего ведущего, представлявшего очередную номинацию. На экране появился Кристофер Ривс.

Катя относилась к нему неравнодушно: самый красивый мужчина Нового Света, идеал супермена в алом плаще, обаятельный и тонкий актер. Его «Бостонцы», его «Западня» — все эти фильмы хранились в ее фильмотеке.

Кристофер Ривс сидел в инвалидном кресле... Лицо его было по-прежнему прекрасным. А бесстрастный голос диктора сообщал, что год назад Ривс, участвовавший в скачках, упал с лошади и сломал шейные позвонки. Врачи спасли ему жизнь, но он оказался полностью парализован. Его мощное тело, облаченное в смокинг, напоминало утес, руки неподвижно лежали на коленях... Катя замерла. Кристофер Ривс в последний раз приветствовал свой Голливуд. «Надо рисковать. Все равно надо рисковать», — его голос был звучен и глубок. По лицу Мерил Стрип катились слезы.

Катя нажала кнопку. Экран погас. Парализованный супермен был последней каплей. Она быстро набрала номер Бена — Бориса Бергмана.

— Алло! — Он был дома.

«Господи, благодарю тебя за то, что он дома!» — благочестиво шепнула Катя.

— Борь, это я. Добрый вечер.

— Кэтти, привет! «Оскар» смотрела? Меня особенно заинтересовала та сценаристка, написавшая пьесу по роману Джейн Остин. Я сразу же подумал о тебе! Надо сварганить маленький мистический триллер в трех действиях. Взять какой-нибудь готический роман и... — Бен всегда был полон творческих идей.

— Бен, — всхлипнула Катя, — Светка умерла. Слышишь? Красильникова умерла. Бергман поперхнулся словами.

— Когда? Как ты узнала?

— В сводке прочла, представляешь? И потом, видела одну пленку... Несчастный случай на стройке. Вроде бы несчастный.

— На стройке?! — Борис ахнул. — Почему на стройке.., хоть это, собственно.., дела не меняет... А что произошло?

— Не знаю. Сказано, что обнаружена на стройке в Каменске. Давность смерти — две недели. Она, оказывается, в розыске была как без вести пропавшая с девятнадцатого февраля.

— Ну и ну. — Бергман умолк. — А где она сейчас?

— Наверно, в морге Каменской больницы. Там будет экспертиза по установлению причин смерти, — пояснила Катя. — Но, понимаешь, я никак в толк не возьму, как она туда попала? Ты когда ее видел, Бен?

— Подожди, подожди.., перед Новым годом она мне звонила.., так... Слушай, получается, что с той премьеры я.., да, точно! С «Птицы» она здесь не показывалась.

В мае 95-го Бергман, закончивший заочное отделение режиссуры в Щукинском училище, ставил свой дипломный спектакль. Он выбрал «Синюю птицу» Метерлинка, ибо благоговел не перед вахтанговской школой, а перед старым МХАТом, чем вызвал легкое недовольство экзаменационной комиссии.

Роли в пьесе он раздал актерам и актрисам молодежной студии «Рампа», помещавшейся в подвальчике в Лаврушинском переулке. Светлана Красильникова в то время работала в этой студии. Она была характерной актрисой и тяготела к исполнению комедийных ролей. В «Синей птице» она играла роль Молока.

— Слушай, там ведь надо похороны организовать... Постой, постой... — бормотал в трубку Бен. — Я сейчас ребят обзвоню. Надо помрежу в «Рампе» сообщить. Кать, а как узнать все точно? Когда эта экспертиза проведется? Когда похороны разрешат?

— Я узнаю.

— Ага. Ладно. Будем тогда все готовить. — Голос его был тихим. — Светку-то как жаль... Господи, такая молодая, талантливая... Сколько жизни в ней было...

— Борь, я никак не могу понять, как она туда попала? — Катя вдруг ощутила, как в ней просыпаются два ненасытно любопытных существа: репортер и следователь. — Она с кем-нибудь общалась, когда вы ставили «Птицу»? Ты только не подумай, что я сплетни собираю. Но ведь она была в розыск объявлена, кто-то ведь заявил в милицию о ее пропаже? Бен хмыкнул.

— Так, может, это родители?

— Ее родители живут в Костроме.

— Ах да, я забыл. Ну, тогда... Слушай, она же на «Птице» познакомилась с Толькой Лавровским. Ну, конечно! — Голос Бена слегка повеселел. — Я что-то и потом про них слышал.

— А кто этот Лавровский?

— Актер. Мальчик такой, весь из себя. Но пластичный. Очень пластичный. Поет, танцует. Он в «Рампе» два спектакля играл по контракту. А до этого был в «Студии на Юго-Западе». Я его там в мюзикле видел. Поэтому и взял в «Птицу» на роль Огня. В нем, понимаешь ли, есть нечто от Бальдера Локи, этакий языческий древнескандинавский типаж, он...

— Где его найти? — прервала его Катя. Скандинавский эпос являлся коньком Бена. Он мечтал некогда поставить на сцене отрывки из «Песни о Нибелунгах».

— Где... Адреса я не знаю. Но завтра в «Стойле Пегаса» — нашем кабачке любимом — будет вечер Куртуазных Маньеристов. Ребята из «Рампы» приглашены выступать между чтецами. Они миниатюры готовили. Лавровский будет там. Это точно.

— Во сколько вечер?

— Как обычно — в семь.

— Бен, мне надо туда попасть. — Катя умоляла. — Если возможно, два места.

— Ясно. Кого возьмешь? Князя или Вадьку? — усмехнулся Бен.

— Они оба где-то шляются. А ты завтра свободен?

— Я пас, ты уж извини. Во-первых, надо похороны готовить, во-вторых...

— Ясно. Нине привет. (Нина была женой Бена.) Как она?

— Ничего. Приданое копит. Коляску уже купили, — похвастался Бен. Нина ждала ребенка. Бергман всех уверял, что родится обязательно мальчик. — Я, Кэтти, тебе завтра утром позвоню. А когда ты узнаешь о Свете?

— В понедельник я поеду в Каменск. И все выясню на месте.

Они попрощались, и Катя повесила трубку.

* * *

Открыла глаза она оттого, что кто-то потряс ее за плечо. В комнате — светло. На диване рядом с ней сидел Вадим — в джинсах и свитере. На кресле валялась его куртка из крэка.

— Ну, вы и храпите, мисс. На часах одиннадцать. Катя зевнула.

— Мне даже завтрак самолично готовить пришлось, — капризничал Кравченко. — Яичница подгорела.

— Откуда ты явился? — осведомилась Катя.

— С работы, душечка. Пашу как трактор. Сегодня я свободен, а завтра — снова на пост. — Он скривился. — Босс какого-то идиота из Голландии приказал в Шереметьеве встретить. А вчера, представляешь ли, мы с ним целый день шлялись по магазинам. Это Чучело смокинг примеряло. Смокинг! — Кравченко покачал соломенно-желтой копной волос.

Любимым занятием Вадима было постоянное издевательство над собственным боссом. Катя недоумевала, как тот рискует держать в качестве телохранителя человека, столь явно его презиравшего. Кравченко, получавший от своего нанимателя весьма неплохие деньги за службу, за глаза не стеснялся поносить его за все.

Его босс был родом из глубокой провинции.

— Райцентр Перепедрилово. Это у него в паспорте так записано. Я не выдумываю, — ухмылялся он. — Медвежий угол под Пензой. Этакий гость варяжский, лимита несчастная.

С начала перестройки босс пошел в гору и начал богатеть. Занимался торговлей, проворачивал финансовые аферы и к началу 1996 года уже был совладельцем многих магазинов, автозаправок и автосалонов столицы.

— Мое Чучело решило жить красиво, по-европейски, — сообщал он в другой раз. — Я его с трудом обучил, как ножом и вилкой пользоваться при гостях и не тыкать в десерт папироской, и теперь он о себе возомнил. Сделку заключал с каким-то ханыгой из Пуэрто-Рико, так стол в офисе «веджвудом» сервировали. Он этот сервиз по каталогу из Англии выписал. Латиноамериканец приуныл и уступил ему пару миллиончиков, скидку, значит, организовал. И Чучело мое так на радостях разгулялось, что прямо сладу нет. Все побоку — вина, ликеры. Водку тащи, сало. — Он ухмыльнулся. — Мафист этот пуэрториканский так насосался нашей «Пшеничной», что заблевал весь офис сверху донизу. А мой на рога встал — хлоп тарелку об пол, хлоп супницу об стену. Так весь «веджвуд» в черепочки и кокнул.

Утром рассолом отлился, образумился. Сокрушался все: ах я, свинья такая. Сервиз оплакивал. «Ты меня, Вадь, удерживай, если что, я во хмелю дерзкий бываю».

Я его по лысине погладил и пообещал в следующий раз от «веджвуда» отвадить.

— Он что, сидел? — поинтересовалась Катя.

— Нет, еще чего! Я себе босса знаешь как выбирал? По картотеке. Товарищи из Конторы помогли. Чтоб не дешевка, не уголовничек, не педик, — перечислил Кравченко. — Этот денежный и малограмотный. Лучше и не найдешь. Он меня за эталон считает. Поэтому и по магазинам с собой таскает. Других охранников не берет. Со мной советуется как и что. Только не всегда.

Тут пришли в «Эсквайр», он цап сразу красный пиджак — и на себя. Я ему вежливо: «Василь Василич, это клубная вещь. Для прислуги, для крупье, вышибал, барменов...» А он: «Броский больно. Идет мне. Я ведь брунэт». И галстук «в собаках» пялит. Золотистый, от Рабана. Я чуть не шлепнул его там, ей-Богу. Уж и кобуру расстегнул. — Кравченко любил подобные эффектные финты в разговоре. — Но пожалел. Пусть. Пусть в красном «с собаками» ходит. Купчина все-таки, русский бизнесмен, что с такого возьмешь?

— Вот он выгонит тебя, будешь знать, — смеялась Катя.

— Выгонит... К другому наймусь. Этих кретинов сейчас навалом. Они за жизнь свою трепещут. Их вон отстреливают, как ворон по осени. А такого, как я, поискать надо, Катенька, поискать, да... Это не какой-нибудь там затхлый князь, это истинная, постсоветская аристократия. — Кравченко оседлывал свою любимую деревянную лошадку. — Мой батька был генерал. Образование мне дал дипломатическое, языкам выучил. Наши с тобой отцы, Екатерина Сергеевна, эта партноменклатура бывшая, и есть единственная истинная российская аристократия на сегодняшний день. Остальное все — лимита, мусор, дешевка.

Катя махала руками, морщилась.

— Правда, правда, — настаивал Кравченко. — Мы — потерянное поколение, лорды в изгнании. Посмотри, где сейчас мои друзья — кто менеджер, кто охранник, кто владелец мелкой фирмы. Такие орлы — спецы, дипломаты, офицеры, вышколенные, выдрессированные, — и стали торгашами, коммивояжерами. О Господи! А деньги — не те жалкие, что нам платят, а настоящие деньги — у каких-то кретинов полуграмотных с наколками и вставными фиксами самоварного золота.

— Кому-то и таких, как вам, денег не платят, — возражала Катя.

— Да, вот именно! Вон твоим ментам. Это ж смехота! Мужики по пять раз на дню под пули ходят, а им подачку бросают, чтобы с голода не передохли! И поделом нам, потерянным, поделом лордам. Сами виноваты. Я, знаешь ли, Катенька, ощущаю себя лишним на этом тухлом свете, как Печорин там, Рудин, Базаров.

— Базаров был нигилист и разночинец. И в аристократы не лез, — обычно вставляла Катя, и разговор на этом заканчивался.

За завтраком она рассказала Вадиму обо всем случившемся. Услышав о Колосове, тот скорчил двусмысленную гримасу.

— Опер этот что-то стал часто у тебя на языке вертеться. Колосов то. Колосов се. Все знают, что ты неравнодушна к начальнику «убойного» отдела, не надо так это подчеркивать, милочка. И очень даже зря. Да, да. Хам небось порядочный и грубиян.

— Такой же, как и ты. — Катя знала, что спорить с Кравченко в таких вопросах бесполезно. — Я тебе про смерть Светки толкую, а ты все какую-то чушь несешь! Я сегодня на куртуазников иду, там парень один будет, который Светку знал.

— Спал, что ль, с ней? — осведомился Кравченко, намазывая булку маслом.

— У тебя только одно на уме. Не знаю. Если да, то это даже лучше. Информации больше. Он только хмыкнул.

— С кем собираешься-то? Со мной?

— А может, с Князем?

— Не получится. — Он с торжествующим видом откусил кусок булки и отпил кофе из большой керамической чашки. — Князюшка совсем спятил, к тому же с тех пор, как я намекнул ему, что ты спишь и видишь, как выскочить за его титул, он тебя избегает.

— Я серьезно, Вадь. Хватит шутить.

— И я серьезно. Он спятил: поехал сегодня с утра пораньше осматривать бывший особняк князей Мещерских на Пречистенке. Там сейчас какой-то банк. У него дворец и в Питере, оказывается, есть — двадцать восемь парадных комнат да два флигеля. Занимает его военный архив. — Кравченко добавил в кофе сахару. — С тех пор как Геральдическая ассоциация подтвердила его титул, он заказал себе визитки с гербом князей Мещерских, а теперь еще грезит и о реституции.

Катя вздохнула — эти два оболтуса были неисправимы.

— Значит, со мной поедешь ты.

— А что мне за это будет?

— Ничего.

— Меня от поэзии тошнит.

— А меня иногда тошнит от тебя.

— Пригласи своего опера, а? — Кравченко подмигнул. — То-то рад небось будет. Он кто по званию? Катя треснула его по макушке газетой.

— Оскорбление действием. Вечно вы меня бьете, не жалеете. — Он поднялся и внезапно крепко обнял ее. — О Князе даже и не мечтай. Он все равно сгинет у людоедов в своем Мозамбике. Ну, ладно, я поеду к себе покемарю. А в шесть заеду за тобой. Только надень красное платье.

Глава 3

ВЕЧЕР КУРТУАЗНЫХ МАНЬЕРИСТОВ

Публика встречала Орден Куртуазных Маньеристов аплодисментами. В этот вечер в театральном клубе «Стойло Пегаса», расположенном во флигеле приземистого особнячка на Тверском бульваре, собрались традиционные посетители, поклонники и поклонницы, студенты филфака и Литинститута, молодые актеры, актрисы из многочисленных студий, расплодившихся в 90-е годы в столице, как грибы после дождя, окололитературные дивы, писательские жены и просто любители чудом еще сохранившейся изящной словесности.

Зал был заполнен до отказа, ко многим столикам придвинули дополнительные стулья. Кате и Вадиму досталось место у самой сцены за столиком на двоих, втиснутым в угол. Пробираясь к своему месту, Кравченко бурчал:

— Шумно, содомно, света мало.

— Не ворчи. — Катя, вытягивая шею, оглядывала зал, ища кого-нибудь знакомого, кто мог бы указать ей актеров из «Рампы», а может, и самого Лавровского.

— Ну и как ты собираешься найти его в этой толпе? — брюзжал Кравченко. — Он блондин или брунэт?

— Откуда я знаю?

— А особые приметы?

— Прекрати.

— Что прекрати? Где же твоя оперативная сметливость, капитан Петровская? — Кравченко отодвинул стул и усадил Катю, затем сел сам. — А хлебнуть-то тут найдется?

— Ты ж, когда тренируешься, не пьешь, — съязвила Катя.

— Э, мелочи все это. — Он беспечно махнул рукой. — С моим Чучелом не пить невозможно — председатель Лиги трезвости в неделю бы в ЛТП укатил. Я тебе не рассказывал, как мы в бане парились, нет? — Он даже зажмурился от удовольствия. — Поехали мы с ним на дачу. Он летом себе особняк на Рублевском шоссе отгрохал. Ну, на природу сам Бог велел с телохранителем — как же иначе? Кругом враги, рэкетиры, конкуренты недобитые. Прибыли, сторож уже «АОГВ» включил и баньку натопил в пристройке. Чучело мое париться любит по-дедовски. Все эти новомодные ванны с гидромассажем, джакузи там, душевые кабины, парные презирает. Русский он или не русский?

— "Новый", — вставила Катя.

— Старый. — Кравченко усмехнулся. — Вот. Все шло сначала чин чинарем: поддали пару, веники там, шерстяные рукавицы. Он на самый верх полез, на полок. И млеет. Полежал-полежал. «Нет, — говорит, — все хорошо, а чего-то не хватает». Вышел в предбанник и, пока я парился да мылся, так там нализался, просто жуть. Я его из бани увести пытался, а он — ни в какую. Хочу, и все. Жал-лаю. Ну, желаешь, и хрен с тобой. Я его оставил в парной, а сам оделся и пошел в дом. По телеку как раз футбол начинался, чемпионат Италии. Первый тайм — 0:0 — нет моего Чучела. Я в парную. Открываю дверь: каменка раскалилась уже, ни черта не видно от пара, а полок пустой. Я обратно в дом — и тут нет. Побежал к сторожу. А на дворе ночь, темень хоть глаз коли, снег валит.

Взяли мы со сторожем по фонарю и пошли обходить участок. Бродили, бродили, насилу нашли. Сторож о него споткнулся — спит мое Чучело. Спит-храпит в сугробе, в простыню завернулся. Мы его в дом, да шерстяным носком растирать начали, да водки ему. Тут он сразу глаза открыл, глотнул, зашевелился.

Наутро протрезвел — ничегошеньки не помнит. Мы со сторожем ему все выложили, он расчувствовался: «Мужики, жизнью обязан».

— А как он на улице очутился? — спросила Катя. Ей отчего-то стало жаль кравченковское Чучело.

— Захотелось снежком растереться после парной. Вышел, да и носом в сугроб. На ногах не стоял.

— И не обморозился?

— Не-а. — Кравченко покачал головой. — Другой на его месте давно бы дуба дал, а ему все нипочем. Ну ладно, Кать, там у стойки, по-моему, рюмки звенят. Я мигом. — Он встал и начал протискиваться между столиками к маленькому клубному буфету, торговавшему спиртным.

Катя оглядела зал. Небольшая эстрада пока еще пустовала. Орден Куртуазных Маньеристов восседал за круглым столиком у самой сцены. В центре стола красовалась ваза с фруктами, увенчанная крупным хвостатым ананасом.

Вдруг Катя облегченно вздохнула: вон и Ксеня со своим новым мужем. Ксеня, гибкая, с длинной черной косой, похожая на цыганку, вот уже целый сезон играла в «Рампе». Катя ее видела в «Преступлении лорда Артура». Борис Бергман возлагал на нее большие надежды и в своем мюзикле по мотивам бродвейских «Кошек».

— Ксеня, Ксе-ень! — Катя привстала и приветственно махнула рукой. Та обернулась, близоруко щурясь, увидела Катю, шепнула что-то стриженому худосочному парню в круглых очках с дымчатыми стеклами и заскользила между столиками.

— Тоже выбралась? Молодец. Мы с Максом решали: ехать — не ехать. Даже спички тянули. Выпало ехать. Я почти на всех их вечерах бываю. — Голос ее был звучным, грудным. — Ты с кем?

— С Вадькой.

— А-а. — Ксеня лукаво сощурила цыганские глазки. — Как тебе мой Максик?

— Чудный мальчик. Кто на этот раз?

— Шахматист. Двадцать шесть лет — уже метит в гроссмейстеры.

— Ты слизываешь интеллектуальные сливки, Ксеня. Счастливая. Ты про Красильникову знаешь? Цыганочка кивнула.

— Бен звонил. Вот жизнь — дерьмо, а, Кать? Надо же так. Бен говорил, что там с похоронами какая-то заминка. — Ксения пошарила в кармане просторного черного блузона и вытащила пачку сигарет и зажигалку. Закурила. — Ребята деньги собрали.

— Ксень, а Лавровский сегодня здесь? — закинула удочку Катя.

— Здесь. Они все за кулисами. Будет три миниатюры. Так, полный бред. Но красиво.

— Ты мне его покажешь?

Цыганочка затушила в пепельнице почти целую сигарету.

— Конечно, покажу. Ничего мальчик. Только очень уж зациклен на собственной гениальности. Да ты его и сама узнаешь. Он в одной из миниатюр Пьеро играет. Вовсю под Вертинского стилизуется. Все его интонации взял. Только и оригинальности, что балахон себе из оранжевого шелка заказал. А вон и твой блондинчик идет, я исчезаю. Знаешь, на кого он похож?

— На Есенина. Ты ему только не говори, а то он бесится от этого, — поспешно попросила Катя.

— И ничего не на Есенина, вот уж никогда б не подумала! — Ксеня подняла соболиные бровки. — Он похож на Дана Ольбрыхского. В нем что, польская кровь?

Катя испуганно замахала руками. Кравченко подходил к их столику. В руках он нес маленькую коробку конфет, бутылку шампанского и два бокала.

— Все, пока. — Ксеня легко вспорхнула со стула, одарила Кравченко самой загадочной улыбкой из личного актерского арсенала и вернулась к своему очкастому гроссмейстеру.

— Что за Василиса Прекрасная? — томно осведомился Вадим, откупоривая бутылку. — Она меня боится? Я такой страшный?

— Это Ксеня. У нее муж ревнивый. Она дала мне нить, Вадя. Лавровский будет в роли Пьеро. Кравченко поморщился.

— Господи Боже, третье тысячелетие на дворе. Марсиан ждут, инопланетян. А вы все в декадансе своем, как в тине, барахтаетесь — Пьеро, Сюлли-Прюдом. Луна на ущербе... У вас, мисс, глаза на затылке. И вообще, куда я попал? Фамилии-то какие: Петровская, Лавровский. Мещерский — князь. У этой Ксени как родовое имя?

— Щепкина.

— Ну, ничего еще. А то мне как-то неуютно стало со своей хохляцкой фамилией в этой изысканной компании. Хотя Щепкина — тоже имя знаменитое. Из тех самых, что ли?

— Нет.

— Слава Богу.

На эстраде зажегся свет. Ведущий вечера под шумно-одобрительный рокот зала прочел манифест Ордена. Затем на сцене появились несколько молодых актеров и актрис, исполняющих миниатюру «Аполлон и Музы». Вечер начался.

— Кать, а на кой черт тебе этот Лавровский нужен? — осведомился вдруг Кравченко.

— Но надо же узнать, как она попала на эту стройку, — ответила Катя. Ее внимание было приковано к эстраде. По ступенькам поднимался ее любимый Андрей Добрынин. Он подошел к самому краю сцены и отчеканил:

Как тяжесть фасций несущий ликтор,

Ступает слава передо мной.

Зал загудел от удовольствия. Маньеристов слушали так, как меломан слушает альт Гварнери.

Я тяжкий, мощный боа-констриктор,

Властитель влажной страны лесной

— А зачем тебе знать, Катенька? — снова спросил Кравченко. — Кой черт, пардон за грубость?

— Но как же, Вадя... Боже, как он читает! Как же... Я в толк не возьму, зачем ее туда понесло.

— А если ты узнаешь, что это изменит? Добрынин читал уже новое — «Циклопа»: «Я ранен был в лицо на подступах к окопам...»

— То есть как — что изменит? — Катя бросила недоуменный взгляд на Кравченко.

— А вот так. Светке Красильниковой будет лучше, если ты вдруг поднимешь со дна ее личной жизни какую-нибудь грязь?

Так сладок влажный хруст,

С которым шпага входит в напрягшуюся плоть,

Сперва вспоров сукно... -

читал Добрынин.

— Почему грязь?

— Репортеры обычно не берутся за раскрутку несчастных случаев, если не чуют там какой-нибудь червоточины, — заметил Вадим.

Добрынин под шумные аплодисменты сошел с эстрады.

Катя обернулась к Кравченко.

— В этом деле я не чую никакой червоточины, — отрезала она.

— Да? — Он подлил ей шампанского.

— Да. Я просто хочу узнать, кто заявил в милицию о ее пропаже.

Между столиками актер в опереточном мундире и актриса в платье тридцатых годов танцевали брутальное танго. Добрынин сидел рядом с очень эффектной женщиной. Катя наблюдала за ним. Кравченко проследил за ее взглядом.

— Что, солнце русской поэзии? — спросил он ехидно.

— Солнце. Ты не смотри, что они дурачатся, шутят. В них, — Катя указала глазами на столик Куртуазных Маньеристов, — может быть, в одних только это солнце и светит.

— Светит, да не греет. — Кравченко скривил одну из своих обычных двусмысленных гримас. — Но где этот чертов Пьеро? Половина одиннадцатого уже. Долго это все продлится?

И тут на эстраде появился Пьеро. Под сильно стилизованным гримом Катя никогда б не узнала Лавровского, даже если бы видела его каждый день. Густо напудренное лицо, ярко накрашенные губы, глаза и брови — черные от краски. Он кутался в просторный огненный балахон. Искусно имитируя голос Вертинского, он спел несколько песен. Зал притих.

— Как его к нам затащить? — шепнул Кравченко. — Прямо со сцены, что ль? — Он сделал вид, что хочет встать.

Катя поймала его за рукав пиджака. Вадя, хлебнувший шампанского, вполне мог выкинуть какое-нибудь шумное коленце — в его синих глазах уже мерцали опасные искорки.

— Тише, подожди. Мы его потом отловим. После вечера.

На эстраду стремительно взлетел Магистр Ордена Вадим Степанцов.

— О, тезка мой, — хмыкнул Кравченко. Он явно заинтересовался.

Не блондинка она и совсем не брюнетка,

Нет, Мальвина — особа особенной масти...

По залу волной прокатился восторг. Девицы, облепившие столики «на галерке», взвизгнули.

Ты сбежала, Мальвина, ты скрылась, Мальвина,

Ты смоталась и адрес оставить забыла...

Степанцов был в ударе. Кравченко тихо поднялся из-за стола и вышел из зала. Катя этого даже не заметила.

Я на днях повстречал дурака Буратино,

Бедный малый свихнулся на поисках кладов...

После «Мальвины» Степанцов читал много и охотно. Зал восторженно гудел. Хлопали пробки, шампанское лилось рекой.

— Вечер в Византии! Последний вечер в Византии перед нашествием варваров! — восклицал ведущий. Кравченко вернулся.

— Аида, Катька, иначе он сделает ноги, уже грим смывает.

— Ты его видел?

Вместо ответа он потянул ее за руку. Катя с сожалением поднялась. Вадим провел ее по пустому темному вестибюлю, открыл какую-то дверь, и они очутились на черной лестнице. Поднялись на второй этаж. В комнатке напротив лестницы галдела «Рампа»: музы в хитонах, танцовщица танго, еще какие-то загримированные актрисы.

— Это бабская гримерная, — шепнул Кравченко. — Мужики — следующая дверь.

Они вошли в освещенную комнату. У большого зеркала за столиком, уставленным коробками с краской, сидел Пьеро. Он успел уже снять часть грима и теперь намазывал лицо кремом.

— Привет, — развязно поздоровался Кравченко.

— Добрый вечер, вы.., ко мне? — Лавровский был удивлен.

— Здравствуйте, я Петровская, мне Борис Бергман поручил передать вам плохую весть: Света Красильникова умерла. — Катя взяла сразу с места в карьер.

— Света? — Лавровский уронил на пол тампон, которым он размазывал по лицу крем. — Умерла?

— Вас еще не известили? — Это не стыковалось с первым заявлением, но Катя этого не заметила.

— Нет. — Лавровский встал. — Значит, они нашли ее?

— Это вы заявили в милицию о пропаже? — допытывалась Катя.

— Я, я. Но где они нашли ее? Что с ней случилось?

— По всей видимости — несчастный случай, — пояснила Катя. — Ее нашли на стройке.

— На стройке?! На какой стройке?

— На стройке в Каменске. Это за Кольцевой. В Подмосковье.

— Да знаю я Каменск. А как она туда попала? — В глазах Пьеро, обведенных расплывшимися кругами сажи, была тревога.

— Никто не знает как. Бергман на вас надеялся.

— Борька... Но почему? Господи.., умерла. — Лавровский картинно заломил руки. — Это вам в милиции сказали?

— Да. — Катя не погрешила против правды. — А как получилось, что вы заявили? Вы куда заявление отнесли?

— В УВД Юго-Западного округа. Там со мной парень какой-то беседовал. Она исчезла, понимаете?

— Когда вы видели Свету в последний раз? — Кравченко решил направить беседу в более деловое русло.

— Седьмого февраля. Мы с ней в студии встретились.

— В какой студии?

— У Паши Могиканина. — Лавровский махнул рукой. — Он скульптор. Да еще и шизанутый. Света иногда у него натурщицей подрабатывала.

— Ну и?.. — спросила Катя.

— Ну, она должна была подыскать мне одну работенку. Сказала, вроде все улажено, я тебе позвоню в среду. И не позвонила. Ни в среду, ни в четверг. В пятницу я к ней домой заскочил. Звонил, звонил, дверь не открывают. А тут Могиканин объявился: где Светка, у меня третий день работа стоит. Короче, мы поняли, что ее нет — ни дома, ни в студии. В «Рампе» никто толком ничего не знал. Мы с ним подумали-подумали и двинули в милицию. Время-то сейчас сами знаете какое. — Лавровский говорил все это быстро, без запинки. Потом он умолк, вздохнул и спросил уже по-другому, трагическим шепотом:

— Похороны когда?

— Еще ничего не известно, — ответила Катя. — Там какая-то загвоздка со вскрытием.

— А что, вскрытие будет? — испугался Пьеро.

— Естественно. По несчастным случаям всегда так, — вмешался Кравченко.

— Несчастный случай.., ну, еще автокатастрофа, но стройка! — Лавровский опустился на стул. — А вы, значит, Борькины знакомые? Что-то я вас в «Рампе» не встречал.

— А я вас на сцене видела, — соврала Катя.

— Где?

— Ну, в этой, во французской пьесе...

— В «Слишком нежной коже»?

— Именно.

Пьеро слабо улыбнулся.

— Жаль, что мы познакомились при столь трагических обстоятельствах... — Он вздохнул и картинно повел рукой. Катя обратила внимание, что ногти его наманикюрены, как у женщины, и покрыты прозрачным блестящим лаком.

— Да, жаль. Ну, мы пойдем. — Она чувствовала, что больше ничего от этого накрашенного павлина не добьешься. — Свяжитесь с Бергманом, пожалуйста. Он просил.

Тут в дверь гримерной просунулся парень, игравший Аполлона. Как был, в хитоне и лавровом венке.

— Толька, тебя к телефону. Аппарат внизу, в администраторской.

— Кто?

— Тип какой-то, сказал, насчет работы.

— Иду.., извините, я должен...

— До свидания, — попрощалась Катя.

* * *

— Актеришка, — ворчал Кравченко, когда они возвращались домой в его «Жигулях». — И она с такой куклой спала? Ну и вкусы у вас, теток!

— Он талантливый, — молвила Катя. — Наверно.

— Талантливый! Хмырь в шелках. Еще на Вертинского замахивается! — Кравченко в сердцах прибавил газу.

— Я в понедельник съезжу в Каменск, — решительно сказала Катя.

— Зачем?

— Так, узнаю кое-что. Результаты медэкспертизы будут готовы.

— Давность смерти-то там какая? — осведомился Вадим.

— Примерно две недели.

— Две? Брр! Там уже червячки давно завелись. Хотя нет, холодно же. На льду мясо долго не гниет. Но все равно зрелище — дрянь.

Катя подняла воротник шубы. Ее клонило в сон.

Глава 4

ТАИНСТВЕННАЯ РАНА

В понедельник, однако, ехать в Каменск Кате не пришлось. «Голос Подмосковья» срочно заказал статью в криминальную полосу.

— Ну, ты там чего-нибудь такого подкинь, покруче, — напутствовал ее редактор полосы. — Чтоб читателя до печенок пробрало.

И Катя, предварительно созвонившись по телефону, срочно отправилась в министерство на Житную к замкомандира федерального спецназа.

Эксклюзивное интервью этот моложавый атлет-полковник обещал ей давно. А тут как раз удачная операция подвернулась. В Мытищах спецназ вместе с областным розыском взял банду Малахова, совершившую восемнадцать убийств водителей-транзитников.

Эту банду искали несколько месяцев. Вова Малахов, никогда принципиально не использовавший при убийстве водителя огнестрельного оружия, а действовавший подобно мяснику исключительно ножом и железной дубинкой, был обложен сотрудниками милиции в квартире на шестом этаже дома на окраине Мытищ. У него имелись два автомата, восемь гранат, и он намеревался дорого продать свою подлую жизнь.

Спецназ брал эту квартирку, больше похожую на хорошо укрепленный дзот, по всем правилам боевого искусства. Дверь вышибли кувалдой, в окна спустились с крыши по специальным тросам. Малахова, собиравшегося попотчевать гостей гранатами «РГД», прошили двумя автоматными очередями.

Спецназовец, несмотря на свой рост и саженные плечи, оказался кокетливым, словно выпускница последнего класса. Он то и дело скромненько потупливал глазки и смущенно басил, что «ничего там особо героического не было» и что «про это не надо писать». Кате удалось разговорить его только после получасового увертливого диалога, в котором она весьма талантливо разыгрывала преклонение перед храбростью и отвагой полковника.

— А как часто вам приходится применять оружие на поражение? — вкрадчиво задала она свой излюбленный вопрос.

Полковник тихо бубнил, что так часто, что и не сосчитать.

— И вы в них попадаете? — допытывалась она. Полковник был уязвлен в своем профессиональном мастерстве. Как же, посмели усомниться — меткий ли он стрелок! Да он из «Макарова» бьет десять очков из десяти, из «стечкина» девять из десяти, из автомата «АКС» десять из... Катя добросовестно записала все его достижения.

— Несомненно, вы самый меткий стрелок, каких я только знаю, — сообщила она с восторгом. — И вы, несомненно, попадаете в каждую живую мишень. Значит ли это, что в конце операции всегда — летальный исход?

В глазах полковника мелькнуло сомнение.

— Ну нет, почему, мы, естественно, стараемся брать их живьем. Суд, следствие... Правосудие, так сказать... — сказал он осторожно.

— А если они не сдаются, как Малахов? — полюбопытствовала Катя.

Полковник хотел что-то соврать, но гордость пересилила, и он ответил честно:

— Если оказывают сопротивление с оружием в руках, тогда пусть пеняют на себя: в расход, и точка.

— И правильно! — бессердечно подхватила Катя. — Всех бы этих гадов к стенке, воздух бы стал чище.

Полковник оценил этот ход, кокетство его как рукой сняло. Катя была вознаграждена: в течение часа он скармливал ей первоклассный материал о мельчайших подробностях задержания малаховских подельников, а напоследок угостил кровавой и красочной историей освобождения пассажиров «Икаруса», взятых в качестве заложников в аэропорту курорта Серные Источники.

— Приезжайте еще, Екатерина Сергеевна, — пригласил он, когда Катя, окончив все записи, убирала блокноты в сумку. — С такой прессой приятно общаться. С полуслова все понимаете.

— Я же все-таки ваша коллега, — скромно похвалилась Катя.

— Вы аттестованы? — Лицо полковника изобразило живейший интерес.

— Да.

— А звание какое у вас?

— Капитан милиции.

— Приятно слышать. Очень приятно. — Спецназовец широко улыбнулся. — Приезжайте. У нас тут много всего интересного бывает.

— Не сомневаюсь, обязательно приеду, — пообещала Катя и, поймав быстрый взгляд полковника, достала из сумочки визитку. — Вот мой телефон. Может быть, вы сами позвоните, когда случится это самое «интересное».

«Позвонит, и очень скоро», — размышляла Катя, шагая по Житной к метро «Октябрьская». Она давно уже научилась распознавать то неуловимое движение зрачков мужчин, когда он хотел и не решался продолжить приятное знакомство. «А он ничего, храбрец, кажется. Впрочем, наверняка женат. Они все женаты до поры до времени, — размышляла она. — Но в смысле источника информации — сущий клад. Надо как-нибудь подъехать к нему с беспардонной лестью».

На улице было холодно. По площади, украшенной чугунным памятником, гулял ветер. Катя постояла, поглазела на памятник, а затем юркнула в метро.

Мысли ее уже витали далеко от спецназовца, и взгляд скользил по перрону, заполненному людьми. Вдруг один пассажир, резко поменяв прежний курс, повернул к Кате.

— Простите, девушка...

«Заблудился», — подумала она, окинув взглядом его сутулую фигуру в поношенном пальто-пуховике.

— Мы не могли с вами где-то встречаться? — вкрадчиво осведомился он. — Вы так на меня сейчас посмотрели...

«Все ясно. Уличный ловелас».

— Как я на вас посмотрела?

— Так. — Он неопределенно махнул рукой. — Меня зовут Венедикт Андреич, а вас?

— Видите ли, Венедикт Андреич, — произнесла Катя громко, — я как раз обдумываю, как мне отправить на тот свет одного типа. Вы на него поразительно похожи. Смерть в виде несчастного случая в метро — как раз то, что надо. А вон и поезд идет.

Венедикт Андреич пугливо отскочил от края платформы и засеменил прочь, поминутно оглядываясь на Катю.

«Ну почему я его отшила? — думала она. — Потому что он одет недостаточно модно. Кейс не солидный. Из дешевых. А вот было бы на нем пальто за пятьсот долларов, может быть, тогда я и вспомнила, где именно мы с ним „встречались“. По одежке судишь, матушка, по одежке... А может, у него добрая душа и честное рыцарское сердце? — Она хмыкнула. — У субъектов с такой щучьей рожей и таким взглядом сердец, да еще рыцарских, не бывает. Он либо гулливый муж, почуявший весну, либо засидевшийся в девках холостяк из сорокалетних маменьких сынков».

Интервью со спецназовцем было закончено к вечеру. Катя отстучала его на машинке и положила в папку. Итак, завтра можно со спокойной душой ехать в Каменск.

Перед поездкой она все же решила позвонить Кравченко, а заодно и Князю. Вадим покинул ее еще в воскресенье. Он ехал встречать голландского гостя своего Чучела. Телефон его до сих пор молчал. Но Князь оказался дома.

— Сереж, привет, где ты пропадаешь? Тут столько всего случилось! — затараторила Катя.

Она быстро рассказала ему о сводке, смерти Красильниковой, стройке, вечере куртуазников и Лавровском — Пьеро. Князь молча дышал в трубку.

— Ты оглох, что ли? — не выдержала Катя.

— Меня тошнит, — томно и хрипло ответил Мещерский. — Я отравился.

— Боже, чем? — Катя, не удержавшись, хихикнула. — Чем ты отравился? Колбасой, что ли?

— Мидиями, — простонал Князь. — Я купил их в такой маленькой стеклянной баночке. Они синенькие, гады, безвкусные.

— Зачем ты ешь эту дрянь? Ты что, японец?

— Я должен привыкать. В экспедиции нам придется питаться самой разнообразной пищей, в том числе и моллюсками, и земляными орехами, и личинками, и яйцами муравьев...

— Прекрати! — взмолилась Катя. — Иначе меня тоже стошнит. Слушай меня, Князь, внимательно: разведи себе марганцовки. Выпей литр, а лучше — полтора литра. И два пальца в рот — понял меня?

Князь как-то неопределенно ухнул и бросил трубку. Через час он позвонил ей сам.

— Катенька, это я.

— Ну что, легче стало?

— Относительно. Так ты, значит, с Кравченко была в «Стойле Пегаса», я не ослышался?

— Нет, Сережа. Этот Лавровский мне нужен был дозареза, — нежно замурлыкала Катя.

Князь Мещерский был существом ранимым, с ним надо было беседовать как можно тактичнее.

— С этим мужланом! Что он смыслит в хорошей поэзии? — Мещерский возмущенно повысил голос. — А почему ты не связалась со мной?

— Я пыталась, Сереженька. Но тебя все время не было.

— Ах да, я тебе потом расскажу. Дело, кажется, на мази. — Голос Мещерского повеселел. — А ты знаешь, Кравченко позвонил мне в пятницу и стал настойчиво приглашать в баню. А там как бы между прочим сообщил, что ты купила себе туфли с девятисантиметровыми каблуками. Это правда?

— Правда. — Катя изобразила в голосе полное раскаяние. Интересно, откуда Вадька узнал про туфли? Она их ему не показывала. И даже каблуки успел измерить — кагэбэшник окаянный! Наш пострел везде поспел.

— Но как же это возможно? — вознегодовал Князь. — Девять сантиметров — это же... В тебе будет больше ста восьмидесяти, а во мне... Что скажут люди, увидев такую пару?

— Сейчас модно, Сереженька. Платформа и высокий толстый каблук снова вернулись. В девяносто шестом начался кардинальный поворот в сторону увеличения высоты...

— Мне от этого не легче, — хмыкнул Мещерский.

— А ты посмотри на кабаре-дуэт «Академия».

— И что хорошего?

— И ничего плохого. Даже пикантно.

— Да? — Мещерский колебался. — В общем, мне надо тебе много рассказать, Катенька. Ты мой самый мудрый дружочек. Когда увидимся?

— В среду вечером. Я сама к тебе заеду, — пообещала Катя.

— Только не бери с собой этого мужлана. А то я ему башку раскрою за его подначки. Ну все, целую твои ручки. Жду.

Катя повесила трубку. Князь был неисправим. Эти два клоуна, видно, доведут ее до могилы своими приколами. Но ничего. Когда-нибудь потом она все же сделает свой окончательный выбор. И если Князь к тому времени сумеет сохранить свой наследственный титул, заказывать обручальные кольца придется именно ему. И это несмотря на рост в 165 сантиметров.

Она изобразила на лице ледяную надменность. Княгиня Мещерская — звучит! Звучит гордо.

В Каменск она приехала автобусом-экспрессом. Городок, где она три года оттрубила от звонка до звонка следователем, ничуть не изменился. Раньше, спеша каждое утро на работу, она без особых трудов добиралась сюда из центра Москвы. Транспорт не утомлял. А сейчас... Нет, служба должна располагаться как можно ближе к родным пенатам. Иначе все быстро становится слишком сложным и постылым.

В Каменске было много снега, галок на голых липах и совсем мало транспорта и прохожих. Местный люд где-то работал, хотя два прежних промышленных гиганта, «Металлстрой» и «Новатор», находились в полосе тяжелого финансового кризиса. Они стояли с прошлой весны.

Самыми занятыми гражданами Каменска по-прежнему оставались милиционеры. Им-то работы прибавлялось день ото дня. Местный отдел, ища пользу и выгоду даже в подобном аврале, наскреб средства на приобретение специализированных «вытрезвителей на колесах». Сбор пьяных на дорогах и весях Каменска оказался делом весьма перспективным. Штрафы влетали пьяницам в кругленькие суммы. Они стекались в местный бюджет, а затем через правоохранительные фонды скудно пополняли казну ОВД: на бензин, на технику, на питание содержащихся в ИВС.

В Каменском отделе мелькало множество новых лиц. Но еще работали и те, с кем Катя начинала здесь грызть гранит криминала. Для начала она заглянула в следствие к Ире Гречко — старшему следователю, капитану юстиции. Свидание подруг было по-женски бурным и многословным.

— Ты что, нас забыла? — выговаривала Ира. — Зазналась.

— Дел невпроворот. Каждый раз какая-нибудь чушь подворачивается, — жаловалась Катя. — Мне и сейчас надо Сашку Сергеева поймать. Дело срочное.

— Тогда беги, а то они куда-нибудь улимонят. Розыск на месте не сидит, — заторопила ее Ира. — И потом ко мне. Смотри! Тут тоже есть кое-что для твоей коллекции. А вечерком встречу отметим.

Катя, путаясь в полах шубы, побежала в розыск.

— Где ваш начальник? На месте? — кинулась она к первому попавшемуся оперу. Опер — новенький, незнакомый. Сущий юнец. И берут же таких, прости Господи!

— Он занят, — хмуро отрезал юнец простуженной фистулой. — Подождите, подождите, не видите, там совещание идет! — И он заслонил собой сергеевский кабинет.

Но тут его отшвырнуло в сторону. Дверь с грохотом распахнулась, и оттуда, словно пушечное ядро, вылетел Генка Селезнев. Катя хорошо его знала. Они пришли в отдел почти одновременно. Сейчас Селезнев был старшим опером по раскрытию тяжких преступлений против личности.

— Ты должен был сам туда выехать! А не участкового посылать! — гремел ему вслед сергеевский баритон. — А теперь что? Что теперь, я тебя спрашиваю?

Селезнев с силой захлопнул дверь. И тут увидел Катю.

— Привет, Катюш. Ты ко мне?

— И к тебе тоже. Зачем шефа нервируешь?

— Да он сам горло дерет, не разобравшись! — Селезнев кипел. — За направление опергруппы на место кто у нас отвечает? А? Дежурный?

— Конечно. — Катя была готова во всем ему поддакивать.

— Ну так с него и спрашивайте! Доложил: несчастный случай, направил одного участкового акт составить, а я.., да я в тот день даже не на сутках был! Понимаешь, Кать, только утром узнал. — Он стиснул кулак и погрозил им кому-то. — У меня дел до черта! Что я, робот, что ли, в каждую дырку соваться?!

— Нет, Геночка, не робот, что ты! Селезнев на миг умолк, потом продолжил:

— Участковый, шляпа, на месте не сориентировался, представил все несчастным случаем. Дежурный в сводку так это и забил. Вот на них и орите! Я-то при чем?

Селезневский монолог был слишком горяч и бессвязен, но кое-что в нем Катю очень даже заинтересовало. Оставив Генку изливать свою ярость стенам коридора, она скользнула в кабинет Сергеева.

— Вот твоя газета, Саш. — Она решила начать разговор с хорошей новости. — Как обещала, и снимок на второй полосе. — И выложила на стол два номера «Голоса Подмосковья».

Сергеев обернулся — он хмуро изучал сугробы за окном.

— Здравствуй, Кать. Спасибо большое. Садись. Она присела на стул, придвинутый к его столу.

— Знаешь, та погибшая на стройке оказалась моей подругой. — Она любила всегда в начале беседы брать быка за рога.

Сергеев вскинул голову.

— Серьезно?

— Серьезней некуда. Что все-таки с ней произошло, а? Когда можно будет забрать тело? А то ребята из ее театра волнуются.

— Что! — хмыкнул Сергеев. — Спроси что-нибудь полегче.

— Как? Там же написано — несчастный случай. — Катя почувствовала странный холодок в груди.

— Написано! — Сергеев сел на краешек стола. — Мало ли что там написано.

— Саш, расскажи, умоляю. Я буду нема как рыба. Только расскажи!

Он побарабанил пальцами по столу.

— Ее нашли двадцать четвертого февраля. Обнаружили рабочие. Там, видишь ли, долгострой, «Новатор» цех гальванический еще до перестройки задумал соорудить. Размахнулись, котлован вырыли, свай набили, а потом все застопорилось.

— Это в Клемове? Возле Кольцевой, что ли? — уточнила Катя.

— Да. Прямо рядом с Москвой. Ну вот. Обнаружили ее в котловане. Там довольно глубоко, да к тому же внизу металлических штырей полно — сваи когда забивали, много лишних вколотили. Лежала она там, видимо, недели две, может, чуть меньше. Вроде все как обычно в таких случаях: одежда, сумочка при ней, документы, ключики, денежки даже. В общем, на первый взгляд стопроцентный несчастный. Забрела на стройку, споткнулась, оступилась и загремела вниз.

— А на второй взгляд? — спросила Катя.

— А на второй... — Сергеев снова побарабанил пальцами. — А на второй... Рабочие сообщили нашим. Дежурил в те сутки Витька Улиткин — ну, помнишь его. Он все такой же: трах, бах, несчастный случай, быстрей доложить. Посылает он на место одного молокососа участкового. Тот три месяца всего служит. Тот извлекает тело, составляет свой дурацкий акт и везет труп в морг. Естественно, ни осмотра места, ни окрестностей, ни плана детального не составлено.

Утром Улиткин на оперативке докладывает: несчастный случай, я разобрался. Мы и в ус не дуем. На Улиткина надеемся — не горшок же у него на плечах глиняный!

Карпыч в морге тоже особо не торопился. У него вон настоящих убитых — полон холодильник, вскрывать некогда. Красильникову как жертву несчастного случая на потом оставляет. А когда наконец берется, делает нам весьма любопытное заключение. И от него мне теперь хоть стой, хоть падай.

— Саш, ты не возражаешь, если я все-таки буду записывать? — спросила Катя.

— Для себя пиши. Но в прессу — ни-ни. Иначе убью. — Сергеев потер лицо ладонью. — Перелом ног и основания черепа, по заключению нашего Карпыча...

— Он все работает? — перебила Катя. Судмедэксперта Бодрова Льва Карповича, проработавшего в Каменске сорок пять лет, она помнила очень даже хорошо.

— Скрипит. Сердце пошаливает, ревматизм. Но работает за троих. Старая гвардия, — ответил Сергеев. — Так вот, эти повреждения — результат падения в котлован — оказались.., посмертными. Прижизненной и повлекшей смерть раной, по его заключению, является только одна рана. Единственная. Сквозная. В брюшную полость.

— Сквозная?

— Рана диаметром в полтинник. Раневой канал — насквозь. Пробит кишечник, поврежден спинной мозг. На спине — выходное отверстие. Я сам ее вчера утром осматривал.

— Может быть, она ударилась о те штыри? Ты же сам говорил, на дне котлована их много. С высоты если упадешь, то возможно напороться на... — Катя побледнела.

— Если так, то там должна быть целая лужа крови. — Сергеев стукнул по столу кулаком. — А ее там нет! И не было, иначе даже тот молокосос участковый ее бы заметил. Судя по виду раны, ее нанизали, как стрекозу на булавку, а крови нет. И потом, там есть еще одна неувязка. Если б на место выехал этот бездельник Селезнев или кто-то из прокуратуры, они б не могли не обратить на это внимания. А участковому что! На ней, Кать, не имелось некоторых частей одежды, которые вроде бы обязательно, по всей логике происшедшего, должны были быть.

— Каких частей, Саша?

— Ну, например, нижнего белья. Колготок. Сапоги надеты прямо на голые ноги. Это в феврале-то! Платье натянуто на голое тело. А на платье, заметь, ни спереди, ни сзади дырок нет. Пятно крови есть, и то небольшое. И на дубленке тоже нет дырок.

— А как эксперт описал предмет, которым могла быть нанесена такая рана? — спросила Катя.

— Поначалу он тоже склонялся к металлическому штырю с острым концом. Штырю от строительной арматуры. Но после того, как ему Колосов из пятого отдела позвонил...

— Никита?

— Никита, Никита. У него какие-то там сомнения вдруг возникли. Темнит он что-то. — Сергеев сердито засопел. — Они вчера с Карпычем весь день по тому котловану ползали. Место осматривали. Так потом Карпыч категорически заявил, что ничего похожего на предмет, нанесший ту рану, он в том строительном хламе не обнаружил.

— Господи, тогда получается, что...

— Что ее убили. Убили не в котловане, а совсем в другом месте. Чем и как именно — полная неизвестность. Зачем-то сняли с нее половину одежды, затем привезли в Каменск и зашвырнули в котлован, пытаясь замаскировать все под несчастный случай.

Потрясенная новостью. Катя молчала.

— И вот сижу я, Кать, дурак дураком уже вторые сутки и не знаю, за что взяться. — Сергеев вздохнул. — Дело прокуратура уже возбудила. Зампрокурора рвет и мечет: портачи, кричит, работать не умеете! Убийство от несчастного случая отличить уже не способны! И он прав, кругом прав. Колосов ваш тоже на нервы давит. «Почему розыск до сих пор не организован? Где оперативность?» — передразнил он голосом, удивительно похожим на Никитин. — Ну нет у меня оперативности! В этом деле нет. Ты-то что-нибудь знаешь о ней?

— Нет, Саш. В выходные весь телефон оборвала, — приврала Катя. — Ее друзья по театральной студии тоже в полном неведении. Она последние месяцы там почти не появлялась. Так ведь ее в розыск заявили по Москве.

— Сожитель. Некто Лавровский. Мы его уже установили, — промолвил Сергеев. — Вчера ездили за ним. Что-то дома нету. Повестку у соседей оставили.

Катя решила пока умолчать о своей встрече с Пьеро. Все равно ведь ничего путного тот им с Кравченко не сообщил.

— А тело теперь когда можно будет из морга забрать? Меня узнать просили.

— Карпыч экспертизу, считай, уже закончил. Кстати, об изнасиловании и речи быть не может — никаких признаков. Учти. Забрать тело, думаю, уже можно. Я тебе дам телефон следователя. Пусть эти актеры ему позвонят. Заодно, может, он их допросит. Информации-то ноль.

Они еще немного поговорили о раскрываемости, об огромном по сравнению с прошлыми годами числе зарегистрированных убийств, о службе в розыске. Катя записала телефон следователя прокуратуры для Бена.

— Ты к кому от меня? — осведомился Сергеев напоследок.

— К Ире Гречко зайти обещала, — ответила она. — Давно мы с ней не виделись.

— Да-а, сколько ты у нас уже не работаешь?

— Четыре года.

— Назад не тянет? Катя пожала плечами.

— Не знаю, Саш. У меня сейчас работа интересная.

— А то приходи. Местечко всегда найдем: в следствии, в кадрах...

— Это уж я не сомневаюсь, — через силу улыбнулась она. — Лучше тогда уж к вам.

— Нет. — Сергеев энергично покачал головой.

— Почему? Буду плохим сыщиком?

— В розыске, как на корабле, от женщин одна смута. Мне единый кулак нужен. Бронированный. А тут пойдут охи, вздохи, взгляды. Орлы мои — народ шустрый, взрывной. Еще дуэль затеют.

— Сейчас из-за женщин, Саша, никто не стреляется. — Катя даже покраснела. Сергеев, когда хотел, мог быть даже галантным.

— Напрасно так думаешь, Катерина Сергевна, в розыске настоящие мужики служат, такие, что ради красивой женщины...

Катя вздохнула: Саша Сергеев был таким же, как и четыре года назад. Розыск есть розыск!

Глава 5

«БАКЛАН — НЕ ВОР!»

— Типчик как раз для фельетона. Тот еще типчик. С вывертом, — говорила Ира Гречко, вкладывая в папку уголовное дело, чистые листы бумаги и бланки.

Катя сидела в ее кабинете и с трагическим видом уплетала бутерброд с колбасой.

В Каменском ОВД наступил обеденный перерыв. А после обеда Ира Гречко собиралась знакомить с материалами дела одного из своих подследственных. После разговора с Сергеевым Катя не находила себе места. То и дело, словно глас трубы, звучала в ушах жуткая фраза: ..ее нанизали, как стрекозу на булавку... То, что Светлана Красильникова умерла, стало уже для Кати за эти дни фактом неизбежным и даже несколько обыденным. Но то, что она умерла вот так, такой дикой и страшной смертью...

— Катька, Господи, на тебе лица нет! — воскликнула Ира, когда подруга ее доплелась до кабинета следователей и плюхнулась там на стул. — Ты что так побледнела? Что тебе Сашка наговорил такого?

Катя слабо махнула рукой.

— А все оттого, что ты плохо ешь! — безапелляционно заявила Ира. — Что еще за пост себе выдумала? Травой какой-то питаться! Зачем тебе худеть? Ты и так нормальная.

— Если я не буду держать посты, я через месяц не буду пролезать в двери, — запротестовала Катя. — У меня такая конституция...

— Чушь — конституция! Дождешься голодного обморока. Сиди, отдыхай. Я сейчас все быстренько сделаю. — Ира оказалась великолепной хозяйкой. Спустя минуту пластмассовый чайник «Филипс» уже закипал, а на столе в фарфоровой мисочке появились чипсы, бутерброды с колбасой и сыром и лимон. — Это мой ценный подарок, — похвасталась Ира, указывая на чайник. — Начальство премировало к Новому году. Ну-ка ешь давай! Тебе чай покрепче? С лимоном?

— С лимоном, — вздохнула Катя.

— Тебе надо отвлечься от Сашкиных сказок, — внушала Ира. — Я сейчас Ванечку Журавского жду. Мы с ним Голорукова с материалами дела будем знакомить. Предвкушаю цирк. Аида с нами.

— Это тот, что у тебя прошлый раз вены вскрыл? — спросила Катя.

Она вспомнила, как примерно два месяца назад Ира слезно жаловалась на то, что ей пришлось вытерпеть от этого самого Голорукова.

— Его любимая фраза, Катенька: «Баклан — не вор!» — рассказывала тогда Ира. — Баклан! Хулиган проклятый.

Жора Голоруков, проспиртованный до последней степени алкаш с мутными оловянными глазками-гляделками, рыжими свалявшимися вихрами и воспаленными веснушками, имел уже одну довольно суровую судимость. Восемь лет отбарабанил он в местах не столь отдаленных за то, что однажды в припадке пьяного буйства огрел молотком по голове своего соседа по лестничной площадке.

Отсидев срок за нанесение тяжких телесных повреждений и хулиганство, Голоруков вернулся домой в Каменск, в ту же самую квартиру, где за стеной жили искалеченный сосед с женой.

— Дело было так, — рассказывала Ира. — Он снова напился и пошел к соседям разбирать старые обиды. Дома оказалась только жена соседа. Он вломился к ней в квартиру, долго буянил. Затем моча ему в голову стукнула, и он вдруг ушел. Вроде бы ушел. Женщина заперла дверь, отправилась на кухню, как вдруг слышит — в комнате звон стекол. Ну, у нее нервы не выдержали, она из квартиры вон — и к соседям. Те сразу за участковым.

Заходят они все спустя полчаса в квартиру и видят: Голоруков в состоянии полной пьяной невменяемости валяется на софе, в комнате — полно стекла, окно высажено, ящики в шкафу все перерыты, а в карманах у него — все, что он там успел набрать: ложки, часы, деньги, старые запонки. Участковый его за шкирман и в отделение. И после этого начался цирк. — Ира только вздыхала. — Я его допрашивала с самого начала. И вот что он мне заявил: шел он, мол, с работы трезвый как стеклышко (заметь, на работу он так до сих пор и не устроился). Внизу у подъезда встретила его жена соседа. И предложила ему прямо с ходу заняться любовью. (Это старуха-то в шестьдесят лет!) Он, естественно, решил не разочаровывать даму, после чего поднялся к ней в квартиру.

Там она поднесла ему водки с клофелином (именно с клофелином, он настаивает с пеной у рта — чувствуется опытная рука тюрьмы). И когда он лежал без чувств, старуха соседка сама разбила окно и насовала ему в карман вещи. Специально. «Она мне мстит, посадить хочет, — верещит он на каждом допросе. — За мужа квитается! А я не вор. Хулиган — да, баклан по-нашему. А баклан вором не бывает».

Слушала я эти сказки целый месяц, — продолжала Ира. — А после Нового года стала предъявлять ему обвинение. Как увидел он статьи: пятнадцать — сто сорок четыре — покушение на кражу и двести шестую — свою любимую, так и взвился на дыбы. Орал так, что весь ИВС чуть не взбунтовался.

На следующий день планировала я ознакомить его с экспертизой: физико-техническую назначила насчет стекла, с какой стороны оно было разбито — снаружи или изнутри. Результат, естественно, был — снаружи, что и требовалось доказать.

Приходит он в следственный кабинет, смотрю, что-то уж больно бледнолицый, даже веснушки вылиняли. Руки согнул и к животу их прижимает. Я ему:

«Давайте ознакомлю вас с экспертизой. Распишитесь, что поняли свои права». А он глухо так, словно вампир из могилы: «Уж распишусь, распишусь!» Руки вниз опустил, и тут — Господи, реки крови! Вены он себе стеклом от лампочки вскрыл. Они в камере сетку отогнули, лампочку кокнули. Что тут началось! Он орет, кровь из вен хлещет, все залито — пол, стол, бланки. Я тоже ору. Тут, слава Богу, из соседнего кабинета врывается Селезнев. Меня подхватил, из кабинета вытолкнул, потом ка-ак на него: «Ах ты, такой-сякой, разэтакий, Голоногий, Голозадый, фокусы выбрасываешь! Да я тебя...»

«Скорую» ему тут же вызвал. Врачи приехали, жгутом его перетянули, перебинтовали. Я реву в розыске, а Гена мне: «Глупенькая, да это финт у них, у психоватых, такой. Чуть дело не по-ихнему поворачивается, они тут же себе вены грызть начинают. Избитый прием! Знают, что истечь кровью им никто не позволит, откачают. Да это и не страшно совсем! Подумаешь, сто грамм крови вышло. Раньше вон кровопусканием все болезни лечили: пиявки специально ставили».

Вот так мы с ним с экспертизой знакомились. А сегодня начнется дело похлеще: конец дела, двести первая статья, — говорила Ира. — Ванечка Журавский у него защитником, по назначению. Его от Голорукова тошнит.

Журавский был звездой Каменской юрконсультации. Десять лет он проработал следователем на Петровке, а затем ушел в коллегию адвокатов. Он был дорогим и въедливым.

Ровно в 15.00 Журавский уже сидел в Ирином кабинете — как всегда, щеголеватый, надушенный, подтянутый.

— Что, мадемуазель Кити, старое вспомнить захотелось? — усмехнулся он, доставая из визиток блокнот и серебристый «Паркер».

— Мне впечатления нужны, Ваня, — ответила Катя. Ее уже терзали сомнения: что-то этот Голоногий-Голорукий не того. А то, пожалуй, так отвлечешься, что и не обрадуешься потом.

— Не бойтесь, девочки, я с вами, — подбодрил их Журавский. — Я этого хмырюгу сейчас быстро приструню.

И вот они спустились в Каменский ИВС. Охранник захлопнул за ними тяжелую железную дверь с массивными запорами и глазком, затем провел в следственный кабинет.

— Сейчас приведу вашего артиста, — сказал разводящий, плотоядно ухмыльнувшись.

Катя придвинула свой стул к зарешеченному окну, подальше от следственного стола.

Ввели Голорукова. «Не атлет», — оценила его Катя.

Этот низкорослый шибздик с мутными бегающими глазками и злобным выражением морщинистого личика напоминал затравленного хорька. Он сел на табурет, привинченный к полу.

— Ну-с, здравствуйте, Голоруков. Я ваш адвокат, Журавский Иван Игоревич, — успокоительно забасила защита. — Сейчас мы с вами подробно ознакомимся с делом, подпишем документы.

— Брехня там все! Она вон, — Голоруков ткнул скрюченным пальцем в сторону Гречко, — всю трепаловку этой дуры, бичовки этой старой, записала и верит ей, в рот смотрит. А я не вор, не вор, не вор!! — Он закатил глаза так, что стали видны только его налитые кровью белки, и затрясся. — Ясно вам?! Баклан не вор!!!

— Ясно, ясно. И все же для полной ясности надо прочесть дело. — Ира старалась говорить как можно мягче.

— А.., мне ваше дело! — завопил Голоруков. — Не буду я ничего читать! И пошли вы все от меня на..! — Он с треском рванул на груди застиранную клетчатую рубаху, обнажив впалую, костлявую грудь. — Я.., вас.., в.., гробу.., видел!!

— Ма-а-лчать! — От этого лязгнувшего сталью окрика звякнули оконные стекла. Катя съежилась на своем стуле, а Ира Гречко в изумлении уставилась на адвоката Журавского. — Встать! — гаркнул он. Голоруков поперхнулся бранью и невольно привстал. — Руки по швам! — снова гаркнул адвокат.

Глаза его метали молнии, шикарный блейзер распахнулся, предъявляя миру белейшую сорочку и неброский изысканный галстук. Синие глаза Иры Гречко светились восхищением.

— Ты скажи спасибо, Жорж Голоруков, что я твой адвокат, а не следователь, — процедил Журавский. — Тебе удача выпала, что девушка интеллигентная твое поганое дело ведет. Ты б у меня за такие слова тут же бы зубами подавился. В стенку бы влип!

— А ты, адвокат, ах ты.., ты... — В груди Голорукова что-то клокотало и булькало.

— Ма-алчать! — снова рявкнул Журавский. — Я таких, как ты, десять лет давил, да, видно, мало. У нас в отделении ты бы сто раз сейф своей башкой протаранил.

— Ах ты, мент, адвокат, да я... Не буду я ничего читать! А от тебя я отказываюсь! И показаний больше никаких, и дело читать не буду! Из камеры вы меня больше не возьмете! — истерически визжал Голоруков.

Журавский подошел к нему и рывком сдернул за остатки разорванной рубахи с табуретки.

— И не надо, Баклан, — молвил он невозмутимо. — Мы и без твоего согласия обойдемся. — Он передал Голорукова с рук на руки заглянувшему в кабинет разводящему.

— Так его, так, Иван Игоревич, — прогудел тот одобрительно. — Да в ухо бы еще! В ухо!

— Ира, иди за понятыми. Девочек возьми из машбюро, — распорядился Журавский. — Мы сейчас документ по всей форме составим, что дело этому ворюге было мной прочитано от корки до корки через «кормушку» в двери камеры в присутствии следователя и двух понятых.

Катя наблюдала, как в течение часа Журавский добросовестно читал материалы дела открытой настежь «кормушке». Девушки-понятые сидели на стульях в коридоре ИВС, слушали, хихикали. Из камеры неслись яростные вопли Голорукова.

— Все, — сказал Журавский. — Ознакомлен. Сейчас я все зафиксирую. Понятые, распишитесь.

Из камеры донесся леденящий душу вой. В двери соседней камеры забарабанили дюжие кулаки. Дежурный открыл «кормушку».

— Слушайте, уберите вы этого отсюда! — возмущались хриплые голоса урок. — Ни сна, ни покоя нет. Везите его в Волоколамск, что ли! Или к нам переведите. Мы его тут быстро заткнем.

— Тихо, ребята, тихо. У него нервы разгулялись, — засмеялся дежурный охранник. — Ну и адвокат ему достался. Ай да адвокат, ай да молодец! И вам всем такого же желаю. — Он с грохотом захлопнул окошечко.

* * *

Все безобразия Баклана и героическое поведение Журавского были до мельчайших подробностей обсуждены вечером. Катя сидела в кресле в Ириной комнатке в старой каменской коммуналке. Они пили шампанское за встречу и делились впечатлениями.

— Рыцарь, — вздохнула Ира. — И какой мужчина!

— Женат? — деловито осведомилась Катя.

— Женат. Такие долго в холостяках не засиживаются. Он, между прочим, похож на Джеймса Бонда.

Катя хмыкнула: слышал бы это сравнение Вадечка! То-то взъерепенился бы. Действительно, у Журавского шансов выглядеть агентом 007 было — сто к одному.

Она пила ледяное, только что из холодильника, «Асти» и думала, что все это, конечно, хорошо, но как все-таки теперь быть со Светкиной смертью? Что же случилось с ней? Неужели она стала жертвой... Неужели?

За окном падал мягкий снег. Тысячи снежинок, подобно тысяче вопросов, на которые просто невозможно сразу найти правильный ответ, роились в черном вечернем воздухе.

Глава 6

КОМНАТА ДУХОВ

В этой комнате даже днем горело электрическое солнце: круглый матовый светильник на потолке. В этой комнате тяжелые гобеленовые шторы были всегда задернуты. Всегда. В этой комнате веял легкий дразнящий аромат духов «Weil de Weil». Он выбирал эти духи сам. Они создавали настроение. Именно то, то самое настроение. Отвратительно творческое — как говаривал Мастер.

В комнате вдоль стен стояли мягкие диваны, разноцветные и широкие: полосатые, в фантастических разводах и цветах, покрытые восточными коврами и цыганскими шалями. В центре, спиной к занавешенному портьерами окну, лицом к дубовой двери, стояло одно-единственное кресло. Его кресло. А в кресле обычно сидел он сам. Сидел, думал, мечтал, вспоминал... Как говаривал Мастер: даже если мыслительный процесс лишен какой бы ни было практической цели, это весьма увлекательное занятие, которому есть смысл предаваться от нечего делать.

Да, сейчас мысли его на самом деле никакой практической цели не преследовали, они просто витали, клубились в этой комнате, впитывая в себя аромат «Weil de Weil», пытаясь уловить ускользающий призрак желанного настроения.

Он медленно переводил взгляд — комната была его произведением. Он сам обставил ее, советуясь исключительно с собственными капризами. Она не предназначалась для посторонних глаз. Чужие сюда никогда не поднимались, даже если и бывали там, внизу. А свои... Свои его не осуждали.

По стенам лепились огромные белые плакаты, где крупными буквами, искусно начертанными тушью и стилизованными под китайское письмо, были выведены его собственные афоризмы. Направо висел плакат с надписью: «Семь заблуждений». Он шепотом перечислил их:

СЧИТАТЬ СЕБЯ БЕССМЕРТНЫМ

СЧИТАТЬ СВОИ КАПИТАЛОВЛОЖЕНИЯ НАДЕЖНЫМИ

ПРИНИМАТЬ ВЕЖЛИВОСТЬ ЗА ДРУЖБУ

ОЖИДАТЬ НАГРАДУ ЗА ДОБРО

ВООБРАЖАТЬ, ЧТО БОГАТЫЕ ДЕРЖАТ ТЕБЯ ЗА СВОЕГО

ПИСАТЬ СТИХИ

ПРОЩАТЬ ДОЛГ

На левой стене китайский стиль перечислял «Девять радостей»:

СМЕЯТЬСЯ, ДРАТЬСЯ, НАБИВАТЬ ЖЕЛУДОК, ХВАСТАТЬСЯ, ЗАБЫВАТЬ, ПЕТЬ, МСТИТЬ, СПОРИТЬ, ОТДЫХАТЬ

Над входной тяжелой дубовой дверью вилась легкая шелковая лента с девизом: Помните, что вы скоро умрете.

Здесь же, в уютном углу, увитом искусственным плющом и бегониями, освещенный узким напольным светильником, изображавшим вонзенный в землю рыцарский меч, висел портрет МАСТЕРА.

Он заказал портрет в Риме. Художник не подвел. Он отлично скопировал черты лица с фотографий. Итак, теперь Мастер был с ним всегда. Он жил в этой комнате вот уже два года. И она ему нравилась.

Иначе и быть не могло, ибо эта комната являлась точной копией той, что век назад располагалась в красивом старинном доме на Литл-Колледж-стрит, позади Вестминстерского аббатства в Лондоне. Там не имелось только этого портрета. Потому что человек, на нем изображенный, проводивший в той комнате многие часы своей жизни, был тогда реален, спокоен, счастлив и знаменит. Он не нуждался в портретах. Ведь с фотографий пишут обычно портреты покойников.

В комнату без стука вошла женщина. Высокая, гибкая. Прямые черные волосы рассыпались по плечам, карие глаза под всегда полуопущенными веками влажно блестели, крупный породистый рот ярко накрашен — точно кровавая рана или причудливый оранжерейный цветок.

Он любил подобные сравнения: рот — рана — орхидея... А эта женщина... Эта женщина напоминала ему хлыст и Кармен одновременно. Если б он был художником, он написал бы ее в виде гибкого безжалостного хлыста из бычьей кожи, увенчанного на рукоятке ее прекрасной головкой.

— Уже приехали, — сказала она тихо. — Новое покрытие привезли. Три рулона. Ты сам выберешь, Игорь?

Он улыбнулся, чуть помедлил.

— Сам. Потом. Ты скажи, что мы берем все три рулона. И заплати им. Заплати им, Лели.

Она плавно повернулась и пошла вон из комнаты. Ее короткое и очень простое на вид черное платье плыло в пропитанном духами воздухе.

Лели... Сценическое имя — Клелия. Она сама его себе придумала еще там, в Риме, когда пела в маленьком русском кабачке на Пьяцца дель Донго. Он увидел ее там, когда, похоронив брата, поехал в свое первое путешествие.

Он прикрыл глаза, протянул руку и нажал кнопку магнитофона, стоявшего на полу под креслом. Запись на кассете звучала всегда одна и та же: Фредди Меркьюри. Великие хиты. Фредди — тот, кто понял бы его без глупых объяснений. Обаятельный и загадочный Фредди — словно принц в изгнании.

Группа «Queen» ничего не значила без Фредди, без его божественного голоса. С тех пор как он умер, мир опустел. Навсегда.

В комнате зазвучала «La Japanaise» — японская песенка-дуэт. Голоса Фредди Меркьюри и несравненной Монтсеррат Кабалье переполняли его сердце. Он вздохнул. Из мглы воспоминаний выплыло знакомое лицо.

Брат. Его старший брат, Василий Верховцев, ничего не смысливший ни в творчестве Мастера, ни в духах, ни в хорошей кухне, ни в театре. Но взамен у него имелось одно драгоценное качество: он умел делать деньги. Из всего делать: из металлолома, удобрений, «ножек Буша», бензина, финансовой нестабильности, воздуха.

В 1986 году он начинал в затхлой и грязной конторе по переработке вторсырья в Свиблове, а спустя всего восемь лет, к началу 1994 года, у него уже были собственные пароходы, акции, магазины, кирпичный завод, два особняка в Москве и на побережье Финского залива, вилла в Испании и солидный счет в швейцарском банке. Василий работал как вол, вкалывая по двадцать три часа в сутки.

Пока его младший брат искал свои собственные пути в искусстве и жизни, исследовал творчество Мастера, играл на любительской сцене, сопереживал и не сопереживал чужим страстям из зачитанных до дыр пьес, Василий становился одним из самых богатых людей России.

Младшего брата он тщетно пытался пристроить к какому-нибудь бизнесу. «Ты бы делом, что ли, занялся, Игоряша, — говаривал он в минуты их редких встреч. — Хочешь поруководить парфюмерной фирмой? Там нужны только твой лоск и наша фамилия. Остальное — забота менеджеров». Но младший брат отказывался: «Я люблю аромат духов. Меня абсолютно не интересует их стоимость. Мне больше нравится вдыхать, чем торговать ими».

Верховцев-старший только морщился, жеманство брата Игоря начинало действовать ему на нервы. Однако он терпел. Он любил брата и привык опекать его во всем. Их родители погибли в автокатастрофе, когда ему только-только исполнилось восемнадцать, а младшему, Игорю, двенадцать лет. И на долгие годы Василий заменил ему и отца и мать: кормил, одевал, давал возможность учиться. А сам работал, работал, работал, делая деньги из всего, что попадало в поле его зрения.

Как-то они сидели в этом самом доме, где сейчас на втором этаже помещалась комната, освещенная электрическим солнцем, смотрели на искусственный огонь в камине, и Верховцев-старший сказал:

— Игорь, через два месяца я женюсь.

— Да? — Младший брат мягко улыбнулся.

— Ты не хочешь спросить, на ком?

— Нет. Я хочу спросить: зачем?

— Затем, что мне нужен сын, который продолжит мое дело.

— А если родится дочь?

— Мне тридцать девять. Я могу с женщиной столько раз, сколько необходимо, чтобы у нее родился сын.

— Она будет у тебя вечно беременной, Васенька.

На этом их разговор окончился.

А через месяц, в феврале 1994 года, Василия Верховцева застрелили в подъезде дома его любовницы, которая уже шила себе свадебное платье, собираясь в самом скором времени стать его женой. Верховцев получил пять пуль: в живот, шею, грудь. Шестой, контрольный, выстрел сделали ему уже мертвому в голову.

Убийцу так и не нашли. Прокуратура почти год вела дело по заказному убийству, но никаких результатов не добилась. Игорь похоронил брата на Кунцевском кладбище и в самом скором времени вступил в права наследования его состоянием. Бизнес, пароходы, кирпичный завод его не интересовали, так же как и парфюмерная промышленность. Он быстро и легко уступил все права компаньонам брата на эти деловые детища Верховцева-старшего. Отступные составили очень крупную сумму. Он приплюсовал ее к тому счету в швейцарском банке.

Деньги ему в основном требовались на то, чтобы устроить свою жизнь так, как он уже давно этого хотел, как подсказывало ему его собственное воображение. Ведь как учил Мастер: богатство и воображение сочетаются лишь в том случае, когда богатство не нажито, а унаследовано...

Для начала он полностью перестроил особняк в Холодном переулке, некогда бывший офисом его брата. Ему нужен был просторный первый этаж, и он его вскоре получил. А второй... На втором его интересовала только комната Мастера. Декораторов и художников он туда не допускал. Все остальные помещения на этом этаже предназначались под жилые и служебные.

Затем он уехал в свое первое путешествие по Европе. Турфирма, куда он обратился, разработала для него индивидуальный маршрут. В переводчиках он не нуждался. В юности он закончил филологический факультет, его познания в английском и французском были даже выше, чем у обычного студента. Он любил эти языки, ведь на них говорил и писал Мастер.

В Европе он занимался тем, что закупал все необходимое для своего будущего замысла. Он проехал Францию, Австрию, отдохнул в Альпах, провел две солнечные недели в заснеженном Инсбрукс и отправился в Италию. У него имелась двухнедельная виза, он поспешил ее продлить. Там, в миланских и римских театральных мастерских, он сделал крупный заказ — почти в полмиллиона долларов — и закупил костюмы, реквизит, ткани, краски, духи, цветы, предметы старины и множество других необходимых вещей. Груз был отправлен пароходом в Одессу. У итальянской таможни нашлись некоторые придирки, но он дал «чичероне» солидную взятку, и все утряслось само собой.

Тогда в Риме, в июне 1994 года, он и встретил Клелию. У нее были самые обычные русские имя и фамилия (а также итальянская фамилия). Впоследствии, в отделе выдачи виз, на таможне, в аэропорту, они постоянно назывались, потому что значились во всех ее документах. Но он их никогда не произносил вслух. К чему? Ему нравилось в ней именно то, что она русская, русская из Рима, и то, что она — Клелия, Лели.

Когда они впервые поговорили начистоту, она только лениво усмехнулась уголком накрашенного рта:

— Я русская певица, а не какая-нибудь б...

— Но я не сплю с женщинами, — сказал он.

— Ты спишь с мужчинами? — снова усмехнулась она.

— Нет.

— С кем же тогда?

— Сам с собой. Иногда.

В ее глазах что-то мелькнуло. Он понял, что разговор их еще не окончен.

Клелия вышла за гражданина Италии в двадцать три года. До этого она уже была женой известного советского художника — костлявого старца, доживавшего последние дни на крупные гонорары от выставок, устраиваемых ему Академией художеств. Его эпическое полотно «Триумф XXV съезда КПСС» красовалось в Третьяковской галерее в разделе «Искусство развитого социализма». На приеме в итальянском посольстве она познакомилась с седым, огнеглазым и порывистым синьором, представившимся ей графом Луиджи Бергони.

— Мне шестьдесят пять лет, моя жена мертва уже два года. В моем большом доме в Сорренто пусто и тихо, — шепнул он ей на ломаном английском после того, как они весь прием говорили о творчестве ее престарелого мужа.

А через три месяца она стала его женой. Художник, не выдержав потрясения, скончался от инсульта. У нее хватило ума не отказываться от советского подданства, но тем не менее мысли ее уже летели к берегам Средиземного моря.

Синьор Бергони оказался в делах любви требовательным и ненасытным. Она сильно уставала от его домогательств, но терпела — в мечтах ей представлялась увитая виноградом вилла в Сорренто, чудесная белая спальня, залитая солнцем терраса, выходившая на лазурный залив...

— Шестьдесят пять, а каково? — шептал ей потный и задыхающийся синьор Бергони. — Каково, а? Хочешь еще?

Дом в Сорренто действительно оказался фамильной графской резиденцией, но.., он срочно требовал немедленной и полной реставрации. Денег же на его ремонт у синьора Бергони не оказалось.

— Вы же говорили, что... — возмущалась она, созерцая эти заросшие мхом и камнеломкой развалины.

— Так получилось. Дом графов Бергони беден. В нашей стране деньги имеют только выскочки, нувориши, пошлые и темные деляги, — жаловался старый ловелас. — Я ехал в Союз в надежде подписать один контракт, который спас бы меня от полного разорения. Но ваше Министерство внешней торговли оказалось несговорчивым. Вместо русских прибылей я привез себе русскую жену. — И он галантно целовал кончики ее пальцев.

Она промучилась с ним ровно два года. Поначалу ей даже пришлось вставить спираль, ее страшила мысль, что этот старик, наградив ее отпрыском рода Бергони, сыграет в ящик, оставив ее без гроша. Но, к счастью, возраст брал свое, и он докучал ей все реже и реже.

А потом она встретила синьору Риту, содержавшую уютный русский ресторан на маленькой площади в центре Рима. Там собирались потомки всех волн русской эмиграции и диссиденты. Она пришла туда только потому, что ей однажды нестерпимо захотелось перекинуться с кем-нибудь словом на родном языке. Пришла и осталась у Риты, послав на следующий день к Бергони двух официантов за своими вещами.

— Я положу тебе хорошее жалованье, — сказала толстая нежная Рита, дымя длинной сигаретой и щуря на синьору Бергони серые глаза с расширенными, как у кошки, зрачками. — Ты красивая. Ты будешь петь. И ты не пожалеешь, что сжалилась над Ритой.

Синьор Бергони потом таскался в этот ресторан всякий раз, как у него заводились деньги. Он плакал и пил русскую водку, что ему совершенно не шло, и добился того, что она люто возненавидела его. «Рита, избавь меня от него», — ей стоило только попросить, и подруга сделала бы невозможное, но.., все вдруг сложилось как-то само собой. Однажды утром приходящая в дом синьора Бергони прислуга нашла графа Луиджи мертвым в постели. Он был в специальном «бандаже холостяка». Ощущения, которых он добивался от этой хитроумной машинки, оказались слишком сильными для его престарелого сердца.

С тех пор вот уже восемь лет она пела в ресторанчике на Пьяцца дель Донго и была даже счастлива в те минуты, когда синьора Рита не слишком напивалась.

Все это она и поведала Игорю Верховцеву, первому мужчине из России, который ее чем-то безотчетно заинтересовал. Несколько вечеров подряд он приходил в их заведение, садился за ближайший к эстраде столик, заказывал вино, пил и смотрел, как она пела. «Синьора Клелия, — объявлял ведущий программы. — Несравненная синьора Клелия!»

— Поедем домой, Лели, — предложил он ей. — Брось все это дерьмо, брось эту толстую Мессалину. Я сделаю из тебя великую актрису. Ты будешь играть в таких пьесах, каких еще не видел мир.

— В России этого просто не может быть. Ты бредишь или лжешь.

— В России конца второго тысячелетия возможно все, — возразил он. — В девяносто пятом — девяносто шестом годах случится много чего интересного. Так ты не утратила своего прежнего гражданства? Нет? Тогда в чем же дело?

Вот тогда она и высказала свою звучную фразу, заготовленную, чтобы отшивать тех, кто волок ее в постель. Она не собиралась изменять облагодетельствовавшей ее Рите с разными проходимцами. Она выглядела очень эффектно тогда...

Он улыбнулся, вспомнив все это. Щелкнул магнитофонной кнопкой, перемотал пленку. Фредди запел свое «Упражнение в свободной любви». Что ж, сердце женщины — загадка. В октябре девяносто четвертого он уже встречал графиню Бергони в Шереме-тьеве-2. Клелия была именно той женщиной, которая, по его замыслу, рисовалась ему в роли...

Но сначала надо было распределить роли среди мужчин. Вернувшись из Италии, он ревностно искал себе друзей, единомышленников, соратников, рабов, последователей, учеников. Найти подобных оказалось делом архисложным. Иногда он отчаивался: ну почему, почему наши мечты так трудно воплотить в жизнь, даже имея в своем распоряжении такой капитал, как капитал Верховцева-старшего? Но однажды...

Дверь снова бесшумно распахнулась, вошел Данила.

— Звонил секретарь господина Ямамото. Интересовался, когда можно будет нас посетить, — сказал он с легкой усмешкой.

— Ты сообщил, с какими трудностями это связано?

— Сообщил. Но господин Ямамото настаивает. Секретарь сказал, что он прилетел в Москву всего на две недели. И хотел бы увидеть то, что настоятельно рекомендовал ему увидеть мистер Тара. Я попросил, чтобы он перезвонил нам в среду.

— Ты надеешься так быстро найти замену? — усмехнулся Верховцев.

— Я попытаюсь, у меня кое-кто есть на примете. Верховцев вздохнул: да-да, именно своим темпераментом и энергией Данила покорил его с самого начала. Они впервые встретились в Питере в одной подпольной вонючей порностудии. Верховцев обыскал их все, но материал везде был грубым, пошлым, вульгарным. Но Данила...

— Что ты делаешь в этом вертепе? — напрямик спросил его тогда Верховцев.

— Зарабатываю деньги, — ответил Данила. Имя это, кстати, ему совсем не шло. Он был огромным и стройным, с горделивой осанкой, кудрявыми темными волосами до плеч, надменным ртом и холодным взглядом серых широко расставленных глаз. Верховцеву он сразу же представился в обличье древнего германца в волчьей шкуре, рогатом шлеме, с огромным мечом в руках.

— Я предпочел бы, чтобы ты зарабатывал деньги у меня, — сказал он.

— Сколько? — спросил Данила.

Следующим его вопросом было:

— Что я должен делать?

Они сидели в этой самой комнате, под насмешливо-рассеянным взглядом Мастера. Выслушав Верховцева, Данила промолвил:

— Ты сумасшедший.

— А ты? — спросил Верховцев.

Данила засмеялся, и смех его был красноречивее всяких слов.

Данила и привел к нему Олли. Это случилось в октябре, как раз перед приездом синьоры Бергони. Он просто привел его в этот дом за руку и сказал:

— Познакомься, это мой Олли. Он все знает. Он согласен.

Верховцев, едва увидев этого юношу с золотистыми волосами, изящной фигурой и свежим розовым румянцем на щеках, такого тихого, светлого, ясного, мысленно вознес хвалу Мастеру. Тот оказался, как всегда, прав: образы, созданные чьим-то воображением давным-давно, оживали прямо на глазах.

Олли, и это даже не надо было проверять по старым фотографиям, походил на того, ради которого Мастер, Великий Мастер, Король и Знаток Жизни, принес в жертву все. Все — покой, имя, богатство, славу, честь, успех, творчество.

Олли оказалось уменьшительным именем от Ольгерда. Он был по паспорту литовец, а по крови — на четверть поляк, на четверть швед и на две четверти потомок славного Гедимина. Говорил он по-русски чисто и правильно, с едва уловимым металлическим акцентом.

Семья его, точнее, жалкие ее остатки, бежала из Литвы после девяносто второго года. Его дед был убежденным и высокопоставленным коммунистом. В двадцатых он устанавливал советскую власть в Сибири, в тридцатых был председателем балтийского отделения Коминтерна, в сороковых боролся с буржуями у себя в Литве. В девяностых этот ровесник века, доживавший свои дни на правительственной даче в окружении нянек и слуг, переживший всех своих детей и внуков и имевший в качестве единственного наследника правнука Ольгерда, с грехом пополам учившегося в Ленинграде в балетном училище имени Вагановой, в одночасье собрался и покинул Литву, заявив, что с новыми буржуями и недобитыми кулаками он не желает иметь общее небо над головой.

После смерти деда Ольгерд не собирался возвращаться туда, откуда его дряхлому предку пришлось уносить ноги. В течение трех последних лет они с Данилой были любовниками и жили в квартире, некогда выделенной старому литовскому большевику из питерского жилфонда.

— Квартиру на Неве вы можете продать, — сказал им тогда Верховцев. — С этого момента вы живете и работаете у меня.

* * *

— Значит, ты надеешься так быстро найти замену? — переспросил он. — А как с тем поручением?

Данила молча прикрыл глаза, давая понять, что все исполнено.

— Ладно. — Верховцев откинул со лба длинную прядь светлых, остриженных в форме каре волос. — Лели сказала, что привезли новое напольное покрытие. Надо выбрать цвет. Тебе придется снова потрудиться. Увы, эту работу я не могу доверить никому, кроме тебя.

Данила усмехнулся, раздул ноздри точеного носа, вбирая в себя острый, волнующий аромат духов, клубившийся в комнате.

— Я возьму молоток и гвозди.

Верховцев легко поднялся с кресла. Голос Фредди Меркьюри внезапно умолк — запись кончилась. Верховцев медленно приблизился к портрету Мастера, с минуту разглядывал его, затем нажал ногой на напольный выключатель. Электрическое солнце погасло. Они вышли, позабыв отключить светильник в виде стеклянного рыцарского меча, выхватывающий из мрака искусственную зелень плюща и темный пурпур бегоний, а также маленькую серебряную табличку, привинченную к портретной раме: «Оскар Уайльд. 1893 год».

Глава 7

ЗЛОВЕЩАЯ СТАРУШКА, КНЯЗЬ И ДРУГИЕ

Среда началась кроваво. С утра пораньше в пресс-центре трезвонил телефон.

— "Времечко", — сообщил Горелов. — Они туда съемочную направляют. Но наша телегруппа уже на подходе. Всех опередят: и второй канал, и «Скандалы», и «Хронику», и «Дважды два». Сюжетец наш будет.

Катя поежилась. «Сюжетец» заключался в съемках одной зловещей старушки, проживавшей в сельце Узуково в дальнем Подмосковье. Старушка эта имела все шансы, чтобы попасть в шикарно изданную энциклопедию «Монстры и чудовища». Дело в том, что старушка с безобидной фамилией Проткина оказалась натуральной.., людоедкой.

Жили старички Проткины тихо и мирно и поначалу никого не трогали. Дети их изредка навещали, привозили из города продукты и свежие новости. Соседи-узуковцы тоже порой забредали проведать. Но общаться с Проткиными с каждым годом становилось все труднее — маразм крепчал.

И вдруг заметили соседи исчезновение старичка Проткина. Посудачили день, два, три, а затем решили взглянуть, что же все-таки происходит в маразматическом домике.

Первое, что они узрели, был голый труп старика, лежавший посреди горницы на пестром домотканом половичке. Дедочку проломили голову обухом топора. Но это было еще не все. Увидев остальное, соседи с дикими криками ринулись к местному участковому.

Во второй раз в дом пришлось заходить с нарядом милиции. И лица стражей порядка, привыкших к разнообразной пестроте людских безобразий, перекосила судорога, ибо, как впоследствии деликатно указывалось в милицейских рапортах, «мягкие ткани с ягодичной области трупа гражданина Проткина были удалены полностью». Проще сказать, отрезаны. Увы, поначалу было неизвестно, где искать эти самые удаленные мягкие места. Старушка Проткина застыла на табуретке подобно статуе Химеры на соборе Парижской Богоматери. «Ступор, — констатировал участковый. — В психушку. Она мужа угробила, потом.., сделала это самое, а потом и с катушек съехала». Старушку увезла «Скорая» в «желтый дом», а мягкие части старичка Проткина в конце концов отыскались в морозилке холодильника «ЗИЛ». Они успели уже задубеть, словно натуральная говядина. Кусок же грамм этак на триста плавал в кастрюльке в жирном белесом бульоне.

После составления детального протокола осмотра места происшествия участкового долго и мучительно рвало над унитазом в старушкиной уборной.

— И они будут это снимать? — брезгливо спросила Катя.

— Они же это едят, как ты верно подметила, — хмыкнул Горелов. — Ну и пусть. Пусть лопают, пока у них все это наружу не полезет. Как же, старушка-людоедка — находка для голубого экрана. Есть чем заполнить очередной выпуск новостей. Это лакомство для господ телевизионщиков. А для тебя.., для тебя найдется кое-что и посерьезнее.

— Что? — Катя насторожилась.

— Прохорова взяли.

— Правда?

— Правда. Вчера ночью из Минска привезли в наручниках.

Катя лихо присвистнула. Андрюшу Прохорова можно было смело считать одним из самых любопытных преступников девяностых годов. Двадцать лет, за плечами только десятилетка и.., тринадцать трупов. К тому же недюжинный криминальный «талант». Прохоров ухитрился сколотить банду, подчинив себе пятерых бывалых, сидевших, прожженных урок. Сорокалетние здоровые мужики беспрекословно подчинялись этому юнцу, потому что панически его боялись.

Отмороженный Андрюша — эта кличка прилипла к нему после первого же убийства водителя «Жигулей» на Горьковском шоссе. А потом были еще убийства. Отмороженные лютовали на дорогах Подмосковья. В отличие от других автомобильных банд они специализировались исключительно на легковом транспорте. Убивали шофера, отмывали салон от крови и гнали машину в Белоруссию, где сбывали за полцены. И так тринадцать раз.

Летом девяносто пятого областной угрозыск крепко сел банде на хвост. Одного за другим бандитов брали, однако Отмороженный Андрюша под шумок успел куда-то откочевать. И вот наконец взяли и его...

Катя вздохнула и подобно комете двинулась в розыск, к Колосову. Сердце ее так и прыгало в груди, предчувствуя настоящую сенсацию. Однако дверь кабинета начальника «убойного» отдела оказалась запертой.

— У начальства, — шепнул ей знакомый парень из этого отдела. — Ты, Кать, иди, сейчас не до тебя тут. Совещание небольшое намечается. — Внезапно он взял ее за руку, предлагая чуть посторониться. Катя сделала шаг назад, обернулась.

По коридору шла странная процессия. Впереди, пристегнутый наручниками к рослому, мрачного вида оперу, медленно шагал невысокий белобрысый парень, одетый в засаленный адидасовский костюм и кроссовки без шнурков. Второй опер шел позади, едва не наступая парню на пятки. Проходя мимо Кати, парень в «адидасе» зыркнул на нее. Глаза его были нежно-голубыми, внимательными и блестящими. Белобрысые бровки хмурились. На щеках, поросших золотистым пушком, багровели юношеские прыщи.

— Это кто? — шепнула Катя.

— А это сам Отмороженный Андрюша, — тоже шепотом ответил сыщик. — Его к шефу ведут. Там уже половина розыска. Ты иди, Кать, иди. Потом позвони мне или Никите, все подробности твои будут.

— Его правда в Минске задержали? — успела застолбить участок Катя.

— Правда. На квартире, в пригороде. Он в последнее время даже за едой перестал выходить. Осторожничал, — ответил опер.

Катя в задумчивости поднималась к себе на этаж. В пресс-центре зазвонили телефоны. Катю срочно требовал редактор журнала «Авторалли»:

— Материал нужен, Екатерина, что-нибудь суперкриминальное. Из жизни автомобилистов.

— Будет вам суперкриминальное, — пообещала Катя: Отмороженный Андрюша сулил принести неплохие дивиденды.

«Колосову сейчас делом Красильниковой заниматься явно недосуг, — уныло размышляла она, стуча на машинке. — Такие события повалили! Они Отмороженного теперь дня три долбить будут, а то и больше. Что ж, Андрюша стоит того, чтобы его раздолбили вдрызг. Но насчет Лавровского к Никите теперь тоже не подступишься. И что же тогда делать? Что делать-то?»

Опять зазвонил телефон. От злости Катя ляпнула ошибку.

— Катенька, ну ты что же? Забыла? — раздался обиженный голос Князя. — Ты еще на работе? А я тебя жду, жду.

— Ой, Сереж, извини, и вправду чуть не забыла. — Катя ахнула.

— Тебя на остановке встретить? Она вздохнула: Князь в своем дворянском репертуаре.

— Я не инвалид, и на дворе не час ночи, Сереженька. Я прекрасно доплетусь до твоей квартиры сама.

Она еще успела заглянуть в книжный магазин на Никитской, а затем автобус "К" благополучно довез ее до Яузской набережной. Там, в заново отремонтированном доходном доме, в двухкомнатной квартире, бывшей некогда коммунальной, обитал Сергей Мещерский. Квартирку эту он выменял с доплатой во время работы в фирме. Оборудовал и обставил по собственному вкусу.

Катя, отряхивая с шубы снег, звонила в его дверь уже в начале седьмого.

— Ну наконец-то! — Мещерский с ходу ткнулся щеголеватыми усиками в ее холодную розовую щеку. — Мы тебя заждались.

— Мы — это кто? — полюбопытствовала Катя, сбрасывая мокрую шубку на его руку.

— Мы — это мы. — С кухни в прихожую с достоинством выплыл Кравченко.

— Ты же приказал мне не брать с собой этого мужлана, — сухо молвила Катя.

Мещерский только развел руками.

— Променял тебя на пиво и креветки, — ухмыльнулся Вадька.

— Понимаешь, Катя, он ввалился всего час назад, — забормотал Князь. — Устал, мол, как собака, домой не доберусь, мотор заглох, позволь ночевать и...

— С креветками и пивом в обнимку? — уточнила Катя.

— Ну да, и я...

— Все ясно. — Она присела на кресло, стоящее в прихожей, и начала расшнуровывать башмаки. — И уже успели нализаться. Что за люди!

— Я привез пищу в этот забытый Богом дом! — прогудел Кравченко. — Я... Ага, у тебя в сумке тоже сверточки какие-то. Давай сюда. Что там есть вкусненького?

Через секунду он уныло созерцал книги, приобретенные Катей в магазине на Никитской.

— Стефан Малларме, «Александрийские элегии», «Метаморфозы». Тоже мне Овидий среди варваров, — хмыкнул он разочарованно. — Интересно посмотреть, как ты читаешь вот такие заумные книжечки у себя в ГУВД. Гораций среди скифов! Нет, ничего для нашего с тобой желудка. Князь, здесь нет, даже не мечтай. Тут только одни стихи. О пище насущной в этом доме забочусь только я! Мать честная! — Кравченко тревожно потянул носом. — У меня ножки в печке дочерна закоптились.

— Буша? — деловито осведомился Мещерский ему вдогонку. — Учти, я люблю слабо прожаренный гриль.

— Сам тогда следи, ишь, повара нашел! — гудел с кухни Кравченко. Потом загремели какие-то кастрюльки, что-то смачно шлепнулось на пол.

Катя, предоставив кухню этим двум клоунам, прошла в гостиную, огляделась. Ну как обычно — хаос на бивуаке великого путешественника! В гостиной было мало мебели, много видеоаппаратуры и географических карт. Последние лепились на стены вместо обоев: Африка, Азия, Латинская Америка, снова Африка. Огромная карта мира, скатанная в плотный рулон, валялась под телевизионной тумбочкой. В соседней комнате царил точно такой же бедлам: на полу и на софе — огромные рюкзаки, снаряжение, увесистые тюки с самонадувающимися палатками «рибок», здесь же, на столе, опутанном проводами, портативный «ноутбук», книги на стеллажах.

— Видимо, весь Российский турклуб решил устроить склад у тебя на квартире. Кстати, а где ты спишь, Сереженька? В спальном мешке на лоджии? Или в кладовке? — полюбопытствовала она вяло.

— Вся эта амуниция стоит кучу денег, — пылко объяснил Князь. — Ребята не хотят оставлять ее в клубе. Боятся, что сопрут.

— Фи, какие вульгарные выражения!

— Не морщись. Пусть лежит, мне не мешает. — Он повлек ее к подробной карте Африки. — Смотри, мы пойдем вот таким путем: из Момбасы к озеру Виктория, затем на юго-запад к озеру Танганьика, потом на машинах через национальный парк Серенгети и Нгоронгоро к побережью Индийского океана. Затем в Мозамбик и самолетом из тамошней столицы домой.

— Когда отчаливаете? — осведомился Кравченко. Он вернулся с кухни — жевал что-то на ходу, вытирая жирные от копченых «ножек Буша» пальцы о полотенце.

— По плану в начале сентября, только... Там, Вадь, какая-то ерунда с визами. В Кению — без проблем, в Танзанию — тоже. А вот дальше, в Мозамбик... У них там в посольстве какие-то порядки чудные, да и у нас не лучше.

— Позвони мне в понедельник, — сказал Кравченко. — Попытаюсь надавить на старые кнопочки.

— За что я тебя люблю, Вадя, — доверчиво шепнул Мещерский, — так за то, что тебя даже просить не надо.

— Я знаю. — Кравченко сделал страшные глаза и топнул ногой. — Мойте руки, бездельники, ужин на столе.

На кухне пахло пережаренной курицей и пивом. На холодильнике громыхал маленький телевизор. Катя уселась на табуретку, выбрала самую крупную отварную креветку и начала ее четвертовать, уставившись в телевизор. Шла «Свадьба в Малиновке».

— Выключить? — спросил Кравченко.

— Нет, подожди. Тут шикарный бандит — атаман Грициан Таврический. — Катя следила за перипетиями фильма. — Какой красавец! Вот бы меня умыкнул на тачанке с пулеметами такой роскошный мужчина в таких же алых шароварах, бархатном жупане и... Как вот этот хвост у него на шапочке называется?

— Петлюровка, — ответил Вадим, — тебя, Катюша, если, конечно, очень повезет, умыкнет обязательно Попандопуло. — Он положил себе на тарелку солидную порцию курицы. — Я себя не обделил? — И пропел скрипучим фальцетом:

— Где же ты, Маруся, с кем теперь гуляешь?

Князь развернул свой табурет к экрану. Темные глаза его блестели от удовольствия. Катя знала, что Сергей Юрьевич Мещерский обожал революционные фильмы. От «Неуловимых» он тихо балдел, «Адъютанта Его Превосходительства» старательно записал с телевизора на три кассеты, а уж «Интервенцию» смотрел так часто, как это ему удавалось. Как ни парадоксально, но в классовых битвах гражданской потомственный князь Мещерский всегда держал сторону красных, однако вида не показывал.

— Как мы ваших-то в Крыму раздолбали, а? — при случае ехидничал Кравченко. — Барон Врангель ваш через Сиваш драпал.

— Вы тоже от нас драпали, — говаривал Князь невозмутимо.

— Это когда же, что-то не припомню.

— Драпали, драпали.

— Ну назови, хоть раз назови! — кипятился Кравченко.

— А при Полтаве?

— При Полтаве?

— Гетман ваш Мазепа едва ноги тогда унес ревматические. И все ваши поляки и казаки самостийные тоже.

— Ну, ты еще припомни битвы кривичей с полянами на заре истории. Откуда пошла есть Русская земля, — хмыкал Кравченко. — И потом, мои украинские корни загнили еще столетие назад. Я потомственный москвич, Сереженька.

Кравченко все-таки убавил звук.

— Ты смотри, — засмеялся Мещерский. — По телевизору каждый Божий день пугают: коммунисты придут, коммунисты! Ой, что будет! А здесь.., лихая конница товарища Буденного: шашки вон! Нет, таких фильмов больше уже никогда не будет. Это ж классика!

— Классика-классика, — заворчала Катя, — вот вы сидите здесь, пиво пьете, креветок щелкаете, телевизор до дыр уже проглядели, а ничего не знаете. А вокруг такое творится!

— И что творится? — в один голос спросили приятели.

Катя сбивчиво рассказала о результатах поездки в Каменск?

— Она убита, понимаете? Светка у-би-та. Зверским способом. Это не несчастный случай. Ясно вам, пивопийцы?

Князь и Кравченко переглянулись.

— Ну я ж сразу сказал, что репортер, да еще милицейский, не будет раскручивать банальную катастрофку, — многозначительно заметил Вадим.

— Ничего подобного. Я и не подозревала. И в Каменске никто не подозревал, пока эксперт заключение не сделал. Они там все в луже сидят. Ничегошеньки не знают, — с жаром продолжала Катя. — А я знаю, кто ее убил. Вот теперь знаю!

— Ну кто? — спросил Кравченко.

— Толька Лавровский — вот кто! — выпалила Катя. — Да, да. И еще надо посмотреть, на каком месяце она была, — зловеще добавила она.

Мещерский задумчиво сложил в пластмассовую тарелку обглоданные куриные кости.

— Ты всегда слишком торопишься, Катенька, — заметил он мягко.

— Ничего я не тороплюсь. Вадь, ну вспомни, как он тогда в гримерной вел себя! Вспомни.

— Ну и как он себя вел? — спросил Вадим.

— Подозрительно, вот как. Неужели ты ничего не заметил?

— Нет. — Он пожал плечами. Глаза его с интересом следили за встревоженной Катей.

— Я тоже тогда внимания не обратила, но, как мне Сергеев сказал про убийство, меня точно током ударило: он это. Наверняка Красильникова залетела, с загсом начала приставать, угрожала, плакала, вот он ее в котлован и...

— Подожди, а чем она была убита? — спросил Князь.

— Точно неизвестно. Предполагают, что каким-то металлическим штырем.

— А почему именно штырем? Что за дикость такая?

— Ну откуда же актеру взять пистолет, Сереженька? — молвила Катя. — Он прикончил ее тем, что попалось под руку. Штырь и попался. А после инсценировал несчастный случай. И еще в милицию, мерзавец, заявил!

— А ваши что говорят? — осведомился Кравченко. — Этот твой любимый Колосов, например?

— Он занят. Они бандюгу поймали. Очень крутого. Я про него материал буду готовить, — похвасталась она. — Так что Колосов пока молчит. Ну а вы что молчите? Неужели вам не ясно, что это Лавровский, и никто другой? Он потому и по повестке в Каменск не явился. Трусит. Наверное, решил из Москвы удрать. А может, и наш с тобой визит, Вадь, его встревожил. Он думал: заявлю в милицию как о без вести пропавшей и буду сидеть тихо, как мышь, а тут...

Кравченко задумчиво кивал.

— Кто его адрес знает? — спросил он наконец.

— Сергеев. Только там что-то глухо. — Катя вздохнула. — Ребята из «Рампы» про них со Светкой могли бы кое-что порассказать. У меня завтра с утра брифинг в министерстве, а затем я, пожалуй, подъеду в Лаврушинский. У них по четвергам спектаклей не бывает, только репетиции.

Мещерский налил ей пепси, они с Кравченко потягивали «Жигулевское».

— Завтра я в полном твоем распоряжении, Катенька, — молвил он галантно.

— Па-а-жалуйста. — Кравченко схлебнул пену с кружки. — Я-то все равно при своем Чучеле сутки дежурю. Оно у меня осторожное стало. Пугливое. С тех пор как Квантаришвили пристрелили, а Кивилиди отравили, Чучело мое даже тени своей страшится. У нас в офисе теперь чихнуть негде — везде дозиметры, амперметры, определители химического состава воздуха стрекочут.

— Ты посоветуй ему нанять специального человека, чтобы еду его пробовал, — предложил Князь с усмешкой.

— Ну да, посоветуй! Он на мне и сэкономит. Жизнь и здоровье босса — моя компетенция. — Кравченко тяжко вздохнул. — Ладно. Гуляйте завтра в «Рампу». А я уж поработаю за троих. Потом расскажете.

Глава 8

«РАМПА»

Брифинг в министерстве утомил Катю до последней возможности. Опять все одно и то же: начальственные лысины, золотые очки, магниевые вспышки, красные огоньки видеокамер, деловито снующие по залу телевизионщики, аппаратура на страусиных «ногах» — подставках.

Она уныло изучала пресс-релиз, лежащий на ее коленях, старательно записывала в блокнот цифры и прикидывала в уме, под каким наиболее забористым заголовком можно подать в газете этот пресный официоз.

Едва-едва дождалась конца брифинга, накинула шубку и стремглав выскочила в министерский вестибюль сквозь железные ворота-"пищалки", призванные распознавать замаскированных террористов, покушающихся на спокойствие МВД. У чугунной министерской ограды уже маячили синенькие «Жигули»: Князь, как истый джентльмен, явился на свидание заблаговременно.

— Сереж, а вот и я. — Катя открыла дверцу и села на переднее сиденье.

Мещерский улыбнулся.

— Привет, что-то ты быстро.

— Быстро? Да я там чуть от скуки не умерла.

— Я приготовился ждать до четырех. — Князь потупил темные глазки, опушенные длинными ресницами. Эти совершенно девичьи ресницы у взрослого тридцатилетнего мужика умиляли Катю. «Ах ты, Скромняга!» — подумала она. Ей тут же представился гном из «Белоснежки».

— Брифинг запланирован по времени так, чтобы информация успела поступить в дневные выпуски новостей, — пояснила она.

— Ясно. Ну что, поехали? — Он повернул ключ зажигания. — Если по Кольцу, то до Ордынки, а затем к метро, так?

— Так. А там я покажу, как проехать. Катя внимательно изучала свое отражение в переднем зеркальце. Достала из сумочки помаду «Рев-лон» и деловито подкрасила губы. В зеркальце она перехватила взгляд Князя.

— Красивая, красивая, — похвалил он, въезжая в потоке машин в туннель. — Я рад, Катенька, возможности наконец-то поговорить с тобой об очень для меня важной вещи.

«Вот сейчас он признается мне в любви, предложит руку, сердце и титул, и я...»

— Кать, мы отправляемся в экспедицию! Представляешь? Я прямо сам не свой от радости. Столько всего пришлось вытерпеть! — Князь замотал круглой, коротко стриженной головой. — Во-первых, финансы. Это такая прорва денег! Два джипа, снаряжение, продукты, оплата дороги, бензина, услуг проводника...

Катя вздохнула и вспомнила слова Кравченко:

«Вот увидишь, когда ты станешь его женой, он по ночам будет читать тебе отрывки из путевого дневника Миклухо-Маклая и отчеты о заседаниях Российского географического общества».

— Насилу спонсоров нашли! Компания «Кока-кола». Условие — на наших джипах будет их фирменный знак, — с воодушевлением продолжал Князь. Он поминутно оборачивался к Кате и совершенно не следил за дорогой. — И все-таки нам с ребятами тоже пришлось влететь в копеечку. Но ничего, Африка стоит любых денег!

Кстати, мне пришлось отстаивать право на поездку в Серенгети буквально со шпагой в руках. Салазкин из Питера тоже подал заявку. Я его спрашиваю тихо-вежливо: за каким чертом тебя несет на Лимпопо? Ты же по Арктике и Антарктике все время ползал — на оленях там, на собачьих упряжках. А он нагло так: куда хочу — туда и еду. Сам топай в Антарктику. Амундсен ты наш заполярный. Я ему хотел морду бить, да... В общем, утвердили мою заявку. Но интриги, интриги! — Князь взмахнул рукой и чуть не врезался в грузовик. Взвизгнули тормоза.

— Я буду скучать без тебя, Сереженька, — вкрадчиво сказала Катя. — Привези мне из Африки шкуру леопарда.

— Я тоже буду без тебя скучать, дружочек. Но ведь через полгода я вернусь, а леопарды в Красной книге.

— Тогда шкуру зебры. Будет очень даже эффектно смотреться — такая полосатенькая.

— Попробую. Эх, жаль, что ты с нами не хочешь! А то бы... — Он мечтательно вздохнул. — Сейчас вон буржуа наши на сафари едут. А это чушь. Неделю в стеклянном автобусе — что там можно увидеть? А здесь простор: озера, водопады, Килиманджаро, саванна, океан Индийский... Эх! Тебе бы, как писателю, очень пригодились эти африканские впечатления.

Катя ласково погладила Князя по руке, сжимавшей рычаг переключения скоростей. Он-то знал, как можно доставить ей наивысшее удовольствие. Писатель... Из всех ее знакомых только Мещерский не подшучивал над ее мечтой стать знаменитой писательницей. «Ты очень талантлива, — говорил он ей. — Тебя ждет успех».

— Может быть, все-таки и правда тебе поехать со мной, а? — Он предлагал это с самым серьезным видом. — Скажи своим на работе, что ты, в конце концов, писатель, тебе необходимы впечатления и ты едешь охотиться на львов в саванну.

— А мой начальник ответит, что таких Хемингуэев, как я, выставляют из органов в двадцать четыре часа, — засмеялась Катя. — Нет, нет, Сереженька. И потом, там змеи, эти ужасные странствующие муравьи, мухи цеце и людоеды. Нет, я уж лучше подожду тебя в Москве.

Они проехали по Ордынке и свернули к станции метро «Третьяковская». Возле галереи Мещерский по просьбе Кати остановился.

— Тут нет проезда. Тупик. Пойдем пешком.

И они, увязая в нерасчищенном снегу, направились в глубь Лаврушинского переулка.

«Рампа» занимала подвал старинного дома в стиле модерн, располагавшегося неподалеку от Дома Островского. Катя с трудом открыла тяжелую, разбухшую от сырости дверь, и они по крутой лестнице спустились вниз, в вестибюль студии. Мещерский еще ни разу не бывал в «Рампе». С Бергманом он познакомился в «Щуке» на премьере, куда Катя брала его вместе с Вадимом. Бен-режиссер Князю очень понравился.

В сумрачном тесном вестибюле, где пахло мокрой шерстью и кремом для обуви, было пустынно. У вешалки стояли только два волосатых голенастых парня в джинсах и клетчатых ковбойках.

— Я скажу тебе, Сеня, потому что ты — артист. Настоящий артист. Девяносто шестой пробы, — трагически придушенным шепотом вещал один. — Жизнь — ничто. Наше ощущение жизни — все. Когда я еду до дороге и вижу встречный автомобиль, мне вдруг хочется направить машину прямо в лоб. Понимаешь? Я вижу, ощущаю всей кожей — взрыв, скрежет металла, звон стекол, сноп пламени. Все горит: асфальт, деревья, трава... И я горю, Сеня...

— Так нельзя, Вань, — утешал его собеседник. — Эти ощущения... Сходи-ка ты к психоаналитику. Хочешь, додкину адресок?

— У меня есть психоаналитик. Жесткий последователь Фрейда. А что толку, Сеня? Едва его пациенты заикаются о том, что помышляют о самоубийстве, он сразу требует плату за пропущенный сеанс. Нет, все это не то, — вздыхал Ваня, встряхивая гривой каштановых волос. — Душа обязана почувствовать вкус жизни. Вкус, понимаешь? Ее соль, ее боль, ее сладость. Только тогда она сумеет адекватно отразить свои переживания на сцене. А разве они это понимают? А? Разве им это доступно?

Катя бочком проскользнула мимо философствующих актеров. Мещерский последовал за ней, он то и дело оборачивался.

— Они все так здесь говорят? — шепнул он в изумлении.

Катя кивнула.

— А я думал, что так изъясняются только книжные герои.

— Они, Сереженька, и есть книжные герои. В их лексиконе полный набор готовых фраз из самых разных пьес. — Катя открыла дверь в зрительный зал.

Они с ходу окунулись в театральный мирок: сумрачная прохлада маленького партера, запах пыли, старых кулис, застоявшегося пота, духов. Ярко освещена была только сцена. Да еще в проходе пятого ряда горела канцелярская лампа на столике, заваленном бумагами. За столиком спиной к залу, лицом к сцене сидел Борис Бергман. Щуплая миниатюрная девица в трикотажном брючном костюме — явный помреж по виду — погрозила вошедшим пальцем и указала на кресла.

— Давай пока посидим, не будем им мешать, — шепнула Катя. Они укрылись в дебрях галерки.

— Не получается, не могу... Кого вообще интересует ваше настроение? Что, зритель приходит в театр ради вашего настроения? Он приходит в театр ради настроения Отелло, Макбета, Гамлета, — хрипло ворчал Бергман. — Они интересны зрителю. Они, а не вы. — Ворчание его относилось к двум молодым актерам, уныло слонявшимся по сцене в свете прожектора. — Наша профессия, дорогие мои, и состоит в том, чтобы забывать все личное: все эти «не могу», «устал», «не хочу», «не получается», и играть, играть, несмотря ни на что, едва только открылся занавес! Эх вы, да разве великий Лоуренс Оливье когда-нибудь ставил свое творчество в зависимость от своих личных невзгод?

В сорок седьмом, когда у его жены Вивьен Ли начались проблемы с психикой, знаете ли вы, что пережил этот человек? Однажды они сидели за ужином в гостиной, — вдохновенно вещал Бен. — Вы можете себе представить, как они выглядели, какая пара! Боже мой, какая пара! И вдруг у нее начался припадок. Она завизжала и вонзила вилку ему в руку. А потом у нее сделались судороги. Вы можете вообразить, с какими прелестями связана эпилепсия, мне не надо вдаваться во все физиологические подробности. А он держал ее в своих объятиях, успокаивал. А вечером уже играл в «Олд Вике» короля Ричарда Третьего, и театр плакал! Плакал и ревел от восторга! А где было сердце Оливье в это время, когда он выходил на свои поклоны публике? А?

И потом, когда Вивьен Ли уже лежала в нервной клинике, когда ее больной рассудок заставлял ее выкрикивать мужу оскорбления, угрозы, когда она до Крови кусала ему руки, когда он пытался дать ей лекарство, замечали ли зрители его кровь, его боль, его отчаяние? Нет! Напротив. Все критики, все его биографы признают, что этот гениальный актер играл в тот ужасный для себя год так, как он не играл никогда прежде.

После «Ричарда Третьего» его называли Великим Оливье. А какой ценой досталось ему это величие? Какой, я вас спрашиваю? — Бен махнул рукой на повесивших головы актеров. — Я все понимаю, ребята. Но и вы поймите: «Снегурочка» — языческая пьеса. И вы обязаны дать почувствовать зрителю это язычество. «Не могу» — это не разговор. Идите, отдохните, подумайте. Я объявляю перерыв на тридцать минут. Потом будем прогонять всю сцену заново.

Актеры, тихо переговариваясь, удалились за кулисы. Катя окликнула Бена.

— Ой, ребята, привет. А мы тут отношения выясняем. — Он улыбнулся, пожимая руку Мещерскому.

— Борь, нам столько надо тебе рассказать, — начала Катя. — Ты просто не представляешь, что произошло.

— Идемте в костюмерную, там и поговорим, а то здесь сейчас начнутся танцевальные репетиции. Верочка, тридцать минут в твоем распоряжении! — крикнул он девице в трикотаже. — Ставим «Снегурочку», Катюш. Давно я о ней мечтал, это ж с ума сойти, какая пьеса! — говорил он, ведя их по тесному коридору, начинавшемуся за кулисами. — Старик Островский сорок лет писал о своем Замоскворечье, искал типажи — купцов, охотнорядцев, приказчиков, чиновников, — в общем, своих современников, бичуя пороки, поучал, читал мораль. А в семьдесят лет вдруг взял да и сочинил весеннюю сказку о любви! Вот ведь чудеса! — Он мечтательно вздохнул. — Весна, весна на дворе. О, этот пьяный воздух марта! Мы тут с нашими даже в лес ездили, чтобы ощутить на природе дух языческой Масленицы. Дух подтаявшего снега, мокрой хвои, смолистой коры...

Катя и Мещерский украдкой переглянулись. Бергман говорил слишком поэтично. Катя чуть прикрыла глаза — что делать, режиссер «Рампы» всегда такой.

— Слушай, Кэтти, может быть, подашь мне дельный совет, а? Ну, помнишь, как в конце последнего действия говорится: «Снегурочки печальная кончина и страшная погибель Мизгиря...» — Бергман распахнул дверь и пропустил их в костюмерную, одновременно служившую и раздевалкой и гримерной. — Располагайтесь вот здесь на диване. Вот. Дело в том, что я уже неделю бьюсь над этой фразой. Печальная кончина Снегурочки — она тает. На сцене это чертовски трудно организовать. Но все-таки можно: светоэффекты, лужа воды, девичье покрывало. Но вот «страшная погибель Мизгиря»! Это для меня камень преткновения. Как добиться, чтобы зритель почувствовал этот страх? Как?

— У Островского Мизгирь, кажется, бросается в озеро? — спросила Катя.

— Но это же происходит за сценой! Зритель просто констатирует факт: был Мизгирь, торговый гость, и нет Мизгиря. Но где же здесь вложенный в эту фразу Островским ужас, трагедия? Ведь гибели-то главного героя зритель не видит. Зритель — не очевидец событий, вот что обидно.

— Может быть, поставить действие так, что он вонзает себе нож в сердце? — вдруг робко предложил Мещерский. — Тогда все произойдет прямо на глазах публики. Можно даже переборщить с красными чернилами. Лужа крови на сцене — это ли не впечатляет?

— Кровь на сцене? — задумчиво переспросил Бергман. — Ну нет, это как-то уж чересчур. Слишком натуралистично. Я вообще не переношу вида крови. Мизгирь умирает ради любви. Это должно вызывать у зрителя слезы, а не тошноту.

— Борь, к сожалению, мы сообщим тебе сейчас нечто такое, что и слезы.., и тошноту.., ну, в общем... — Катя запнулась, а затем, собравшись с духом, начала рассказывать обо всем, что ей удалось узнать в Каменске.

Смуглое лицо Бергмана посерело.

— Ужас! — прошептал он, когда Катя умолкла.

Встал и в волнении заметался по костюмерной. — Кто же с ней сотворил такое, а?!

— Кто! Следствие только началось, прокуратура дело возбудила. Вас всех будут допрашивать.

— Да ради Бога, только что мы сможем сказать? Эх, Светка, Светка, что же с тобой, девочка, случилось? Где же его искать, этого подонка? — Его трясло, словно в лихорадке.

— Слушай, Борь, а Лавровский здесь не объявлялся? — осторожно спросила Катя.

— Толька? Нет. А ты его разве на куртуазниках не видела?

— Да видела, только... Ему оперы из Каменска повестку оставляли, а он почему-то не явился, даже следователю не позвонил. Здесь сейчас нет никого, кто бы мог сказать, где его можно найти?

Бергман задумчиво почесал сизоватый бритый подбородок.

— Посидите-ка здесь минуточку. Я сейчас Ваню Полетаева поищу. Он царя Берендея играет, следующая сцена по плану — как раз его. Должен уже подойти. — Бергман стрелой выскочил из костюмерной.

— Странно, что они ставят именно «Снегурочку», — заметил Мещерский тихо.

— Почему? — Катя задала вопрос машинально, она напряженно думала.

— Ну, сейчас все больше какие-то навороты в моде: жизнь подвальная, героиня, философствующая на унитазе, постельные сцены из жизни бомжей. А тут Берендеи, Снегурочки, любовь... Классика, в общем. Несовременно. — Голос Князя дрогнул.

— Красиво, нежно. Иногда хочется, как верно замечали наши предки, «воспарить душой». Бен — романтик. К тому же он просто помешан на сказках и мифах. Еще на третьем курсе он поставил «Дикого охотника» — баллада есть такая старонемецкая. И знаешь, как поставил!

— Возьми меня с собой на премьеру «Снегурочки», ладно? — попросил Князь.

— Конечно, возьму. Только если ты к тому времени не уедешь в свой знойный Серенгети.

— Но ведь я вернусь.

— А, ну тогда конечно...

— К тебе вернусь, Катенька, я...

Появился Бергман. Следом за ним в костюмерную, точно смерч, влетел тот самый долговязый парень Ваня, рассказывавший своему собеседнику о тяге к самоуничтожению в автокатастрофе.

— Так, значит, Светку убили?! — выпалил он прямо с порога. — Кто?! Где он?!

— Тише, Ваня, тише. Они не знают, следствие только началось, — успокаивал его Бен. — Ты вот лучше скажи, куда Лавровский запропастился?

— Лаврик? Да откочевал куда-то. Дома его нет. Я ему и вчера, и позавчера названивал.

— То есть как это откочевал? А его контракт? А театр? — Бен возмущенно засопел.

— А может, квасит у какой-нибудь подружки, — хмыкнул Полетаев. — Он ведь расслабляется время от времени. Ты же знаешь.

— Простите, а вы не могли бы подсказать, где он чаще всего бывает? — спросила Катя. — Вот он называл нам одного человека. Павел, Павел...

— Пашка? Могиканин? Вот, точно! Может, он у него на якорь встал. В мастерской. У Пашки деньги появились, он очередную статую толкнул на выставке. Скорее всего, празднуют.

— А где он живет?

— Могиканин? Да обычно в мастерской и живет. — Полетаев заулыбался. — Он, когда работает, встает в шесть утра и иногда даже есть забывает. Ну так Роден, Эрнст Неизвестный же! Мастерская его в старом цехе на Котельнической набережной. Там консервный завод накрылся, так Строгановка сняла в цехах помещения под свои студии. Там крыша стеклянная, света много, просторно и мусорить можно сколько душе угодно. Все условия для работы. Они там даже отливают кое-что сами. Кустарно, правда, но для эскизов сойдет, — рассказывал он.

— А как найти этот цех? Как туда добраться? — деловито осведомился Мещерский.

— Несложно. Дом на набережной высотный проедете и вдоль реки. Там будут все домики, домики, а затем фабрика старая с трубами. Мимо нее, следующее здание и в глубь двора. Цех номер три. Да там богема, народу полно всегда: художники, мазилы. «Улей» вся эта канитель называется. Спросите любого — сразу вам мастерскую Могиканина покажут.

— А как его настоящая фамилия? — не отставал Князь.

— Могиканин и есть настоящая, — усмехнулся Полетаев. — Это его псевдоним. Все давно привыкли, зовут только так. Настоящую-то, я думаю, он и сам уж забыл.

— Может быть, ему можно позвонить в мастерскую? — спросила Катя по своей репортерской привычке.

— Там нет телефона. Да так езжайте! Только с утра надо. Утром он всегда там торчит, а вечером или по друзьям, или по Арбату шляется, — сказал Полетаев, поднимаясь с дивана. — Ну ладно. Мне еще переодеться надо для репетиции. Вы меня в курсе держите насчет Светкиного дела. Я с этим гадом сам разберусь, когда дознаюсь. Никакой милиции мне для этого не потребуется. — Он стиснул костлявый кулак и продемонстрировал его недошитому костюму боярина, висящему на двери костюмерной.

Бергман проводил Катю и Мещерского до вестибюля.

— Ребята, звоните. Мы все поможем, чем сможем, — сказал он на прощание. — Если Лавровский объявится, передадим, чтоб срочно связался со следователем в Каменске. Ты мне, Катюша, напиши его телефон и фамилию.

Катя написала.

— Спасибо, Борь! — Мещерский крепко пожал ему руку. — Это просто чудесно, что ты сейчас задумал ставить «Снегурочку». Удачи тебе...

— Сегодня к Могиканину не поедем, — решила Катя, когда они возвращались к машине. — Пять часов уже. Темнота. Ищи там этот «Улей» в подворотнях. Мы туда с тобой, Сережа, на днях соберемся. Я тебе позвоню.

— Как скажешь, — покорно ответил Мещерский. Катя вздохнула: Князь был существом покладистым, не то что...

Глава 9

ТРУП В ЛЕСУ

Этот день — 2 марта — запомнился Кате надолго. Утром, едва только она переступила порог пресс-центра, следом за ней ворвался Тимка Марголин — шеф телегруппы.

— Петровская, живо, одна нога здесь, другая там, иначе опоздаем! — распорядился он, на ходу бросая Кате мятный леденец.

Она ловко поймала конфету.

— Куда мы опоздаем, Тимофей Владленович?

— Как куда? Ах, правда, ты же не в курсе! Притон, притон берут в Луговцах! Едут прямо с утра — пока они еще тепленькие, не очухались. Ты же сама меня просила — возьми да возьми с собой!

— Ой, Тимочка, и правда. Гран мерси. Я мигом. — Катя лихорадочно нашарила в ящике стола блокнот, запасную ручку и, прижав сумку к груди, понеслась вслед за Марголиным.

У главка разводили пары старенькие желтые «Жигули». Внутри битком набились крепкие ребята из наркотического отдела. За рулем важно восседал третий оператор телегруппы Лева Львов. Катя с трудом примостилась с краю.

— Камеру, камеру не повредите! — тревожился Марголин, юлой вертевшийся на переднем сиденье. — Леш, я же тебе ее в руки дал, в руках и держи. Не клади Бондареву на живот! Я кому сказал! Чуть машина на ухабе подпрыгнет — и ау, прощай техника!

— А остальные где? — спросила Катя.

— Да остальные минут уж двадцать как отчалили, — ответил тот самый опер, в живот которого упирался марголинский «Панасоник». — Лева, голубь, жми на всю железку. Мы должны быть там через полчаса.

«Жигули» ехали быстро, даже слишком, на Катин взгляд. Тряслись, завывали, визжали тормозами на ухабах и поворотах. На крыше мигал прилепленный Львовым синий «маяк».

— Мы что, с такой вот штукой прямо к самому притону подъедем? — недоумевала Катя. — Так они же все сразу разбегутся.

— Это для столичных гаишников, — пояснил Марголин. — Они наши номера знают, да еще мигалка на крыше. Значит, область куда-то по делам мчится важным, служебным — не моги задерживать. А там, Катенька, за эти двадцать минут форы притон уже приступом взят, будь спокойна. Чуть опоздаем, но не беда. Самое интересное начнется, когда «травку» искать будут.

Миновали Кольцевую. Москва кончилась. Дальше, дальше — сосновый лесок по обеим сторонам шоссе, домики, деревеньки. У железнодорожного переезда Львов свернул с автомагистрали на заснеженный проселок. «Жигули», точно желтая жаба, заскакали по ледяным колдобинам.

— Камеру держите! — завопил Марголин, Катя вцепилась в спинку переднего сиденья.

— Вон тот дом, — указал один из оперов на одиноко стоявший у подножия невысокого холма, поросшего жидким леском, двухэтажный кирпичный особняк, огороженный высоким забором. У настежь распахнутых железных ворот — три легковушки и маленький автобус. — Крепость взята. Уже и без нас.

— А кто там живет? — спросила Катя, разглядывая мощные кирпичные стены, железную крышу и сводчатые окна особняка.

— Кто-кто в теремочке живет? Братья ромалы, — усмехнулся опер, — цыганское племя. Египетские короли.

К их машине уже бежал Валентин Петров из отдела по борьбе с наркотиками.

— Быстрей подключайтесь! — крикнул он. — Дусю уже привезли. Сейчас она скажет свое веское слово.

Катя хвостом прицепилась к Марголину, вооружившемуся «Панасоником». Они взошли на каменное крыльцо и открыли дверь цыганского дома. Шум, визг, вой — Катя едва не оглохла. В прихожей — гора обуви: детские башмаки, больше похожие на опорки, женские сапоги и туфли со сбитыми каблуками. И ни одного мужского ботинка!

В огромной комнате, смахивающей на спортивный зал, никакой мебели, только ковры на полу и на стенах. Грязные, затоптанные ковры. В углу на корточках сидели пять жирных старых цыганок и две молодки. Все одеты по турецкой моде: в нелепых кофтах с кружевами и люрексом, цветастых юбках. Над ними, «яко утес на Днипрэ», возвышался омоновец. У окна застыл второй.

Женщины галдели наперебой, то и дело тыкали грязными пальцами в сторону милиционеров и время от времени начинали подвывать. Одна из старух, этак килограмм на полтораста, поднялась с корточек и, выпятив вперед увесистый бюст, подплыла к омоновцу.

— Где ваш начальник? — пророкотала она хриплым басом. — Давай его сюда!

— Сейчас подойдет, — невозмутимо ответил тот.

— Не кричи, не кричи, тетя Маша! — миролюбиво отозвался из коридора Петров.

— Сюда иди! Объясняться будем! В мой дом ворвались! Это что?! — гудела тетя Маша.

— Ты мне лучше скажи, что за гости у тебя на кухне, как дрова, лежат? — спросил Петров.

— Я их не знаю! — отрезала цыганка. — Переночевать попросились, мы пустили.

— Пустили да «травкой» и угостили. Опием, — уточнил Петров.

— Не было этого! Никакого опия нету! — Агатовые глаза цыганки яростно блеснули. — Ищите! Хоть весь дом обшарьте — ничего не найдете! Крестом клянусь!

Марголин ринулся на кухню. Катя пошла за ним. Там ее поразила удивительная смесь грязи и комфорта. Ржавая раковина, потолок весь в потеках, стены заляпаны жирными пятнами. Зато — два огромных холодильника «Дженерал электрик», две микроволновые печи, липкие и жирные на ощупь, тостеры, ростеры, электрочайники, кофеварки. Все это немытое, тусклое, захватанное.

На полу в углу кухни в обнимку спали трое волосатых парней в кожаных «косухах». Марголин снял их крупным планом. Подошедший опер потряс одного за плечо. Тот что-то нечленораздельно промычал.

— Готовы. Двойная доза. — Он задрал одному рукав кожанки. На сгибе локтя — две ярко-алые точки. У второго и третьего — то же самое.

— Шприцы ищи, — велел коллеге Петров. Шприцы отыскались быстро — в мусорном ведре под раковиной.

Там же среди пакетов, картофельных очисток, банановой кожуры — сломанные иголки, окровавленная вата и целый выводок рыжих тараканов.

— Тоже кайф словили, — хмыкнул Петров.

— В таком свинарнике? — Катя брезгливо поежилась.

— Им, Катенька, все равно, где дракониться, — ответил он. — В подворотне, в подъезде, в луже, в переходе. Здесь крыша, доза под боком — только плати цыганкам за косяк да за постой. А грязь, тараканы — наплевать им на это. Это ж наркота! — В его голосе сквозили презрение и жалость.

— А товар нашли? — деловито осведомился Марголин.

— Идите наверх. Там у них общественная спальня. Там сейчас Дуся вовсю шурует, — усмехнулся Петров.

«Что еще за Дуся?» — гадала Катя, карабкаясь по узкой крутой лестнице вслед за оператором.

Цыганская спальня оказалась такой же огромной, что и гостиная, почти во весь второй этаж. У стены сразу две дорогие стенки. За стеклами горок разная фарфоровая дребедень — мопсы, балерины, пастухи, пастушки. Тут же богемский хрусталь, тут же микроволновая посуда из дешевой керамики. На полу — полосатые матрацы, перины, ковры, подушки, одни скатаны в рулоны, другие расстелены прямо на неметеном линолеуме.

Вдоль стенок медленно прохаживались несколько человек. «Это понятые, ребята из наркотического, — определила Катя. — А это... Господи ты Боже мой!»

— Дусенька, умница, здесь, да? Ты уверена? — тихо спрашивал высокий молодой парень в джинсах и потертой кожаной куртке. Слова эти адресовались низенькой и кривоногой таксе. Вытянувшись в струнку, она внимательно принюхивалась к нижней секции стенки. Затем тявкнула и поскребла лапкой дверцу. — Понятые, пройдите сюда, пожалуйста, — попросил опер в куртке. Два парня в рабочих спецовках приблизились. Марголин приготовился снимать. Сыщик открыл нижний ящик. Там — мешки и мешочки. Он развязал один и сообщил:

— Сахар, Дуся.

Такса презрительно тявкнула и, встав на дыбки, сосредоточенно обнюхала мешочки. Затем она начала в них возбужденно рыться. Опер вытащил еще несколько пакетов и...

— Ага, есть. Молодчага, Дуся.

Извлеченный на свет Божий пакет с маковой соломкой тянул на шесть килограмм. В последующие два часа такса Дуся обнаружила еще несколько подобных пакетов в тайниках в стене спальни, под мойкой на кухне и среди грязного тряпья, наваленного в кладовке. В уборной и шкафчике сыщики отыскали также восемь пузырьков с мутной жидкостью.

— Там сырье, здесь — готовый продукт. Экстракционный опий. — Петров рассматривал пузырьки на свет. — Экспертиза точно подтвердит. Ну, ребята, вот теперь идемте с романами беседовать предметно.

Ромал допрашивали несколько часов. Катя и Марголин присутствовали при самой интересной беседе:

Петров находил общий язык с тетей Машей.

На изъятые в доме наркотики она прореагировала спокойно.

— Э, глупости! Это вы, может, сами мне подкинули.

— Изъято при понятых, — парировал Петров.

— Понятые тоже люди, люди деньги любят, — не сдавалась тетя Маша.

— Ты ж меня знаешь не первый год, я с людьми проверенными работаю. Они мзды не берут.

— Да? — Тетя Маша колебалась.

— Кто изготавливал? Кто сбывал? — настаивал Петров. — Давай называй имена, конкретные имена. Иначе заберу всех твоих дамочек. И тебя тоже.

— Они многодетные матери! — вскипела тетя Маша.

— Тем лучше. Будет кому передачи носить. Жизнь сурова, а ответственность за сбыт наркотиков еще суровее. Не назовешь конкретного ответчика, заберу всех. Весь кагал ваш. И будем предъявлять обвинение табору.

— Не уважаешь ты меня, нет, не уважаешь. — Тетя Маша покачала седой головой, затем взяла со стола пачку «Кэмела», вставила сигарету в рот. — Прикурить дай.

Петров царским жестом щелкнул зажигалкой. Она закурила, выпустила из ноздрей клубы дыма. Катя украдкой покашляла.

— Ну, тетя Маша, решай. Все в твоих руках.

— Лелька и Рада, — процедила цыганка. — Они вдвоем. Их вещи, их дело — их ответ.

— Рада, кажется, мать-героиня? — спросил Петров. — У нее сколько детей?

— Девять.

— А у Лельки?

— Пять. Зато все мальчики.

— Что ж ты их не жалеешь, тетя Маша?

— Почему не жалею? — Глаза цыганки так сощурились, что превратились в аспидные щелочки. — Их дело — их ответ. А пожалеть... Деньги соберем — на залог. Сейчас под залог суд из-под стражи любого выпустит.

— Только не торговца наркотиками.

— Это смотря сколько предложить, — усмехнулась бандерша, раздавливая окурок о ладонь. — И за кого. За мать-героиню залог возьмут. Детей зря, что ль, рожала? Медаль получала? Неужели и послабления ей никакого не выгорит?

Петров только тяжело вздохнул.

— Ладно, идем с Лелькой и Радой беседовать. Когда они ушли с кухни. Катя спросила Марголина:

— Она их сдала, да?

— Да. И глазом не моргнула. Выбрала самых выгодных. Сейчас они всю «травку» на себя возьмут, а там — дети, залог и...

— А ее саму разве нельзя арестовать? Она же хозяйка этого дома.

— Дом по документам принадлежит ихнему барону. У цыган женщины собственностью не владеют. На тетю Машу, хоть она и всем тут заправляет, показаний никто не даст. Клан жертвует власти двух соплеменниц. Вынужденно жертвует. Затем будут выручать. Цыгане своих на произвол судьбы никогда не бросают, — пояснил Марголин.

— И эти Лелька с Радой во всем признаются?

— Бандерша прикажет, признаются как миленькие.

— Пойдем посмотрим на них, — предложила Катя. Цыганок уже выводили, как говорится, с вещами. Рада и Лелька оказались теми самыми молодками в турецких кофтах с люрексом. Их сопровождала целая туча ребятишек от двух до двенадцати лет. «Откуда дети-то взялись? Их ведь во время обыска не было», — удивлялась Катя. Молодки голосили, но все больше для вида. Вокруг Петрова увивался чумазый полуголый малыш, не к месту повторявший странную фразу:

— Дядь, дай доллар, на пузе спляшу.

— Валь, а где ихние мужчины? — спросила Петрова Катя. — Они что, здесь не живут? Смотри, даже обуви нет мужской в прихожей.

— Мужики кочуют, — ответил тот. — «Травка», транзит, охрана, денежная выручка — это все их дела. Они тут только наездами бывают. Сейчас где-нибудь по Рязани, по Казани шуруют.

С цыганским притоном управились только к четырем часам. Катя украдкой вздохнула: «Нет, нелегкий хлеб у сыщиков. Нелегкий. Весь день на ногах и...»

— Эх, буфет закроется, пока до главка доедем! — сокрушался Марголин на обратном пути. — Я есть хочу, как стадо динозавров!

Дома, в «управе», Катя только-только успела сбросить шубу и включить самовар в розетку, как вдруг зазвонил телефон. Она подняла трубку.

— Петровская? Привет, Колосов.

— Здравствуй, Никита.

— Ты просила взять тебя как-нибудь на место происшествия... Если хочешь — едем.

Катя с тоской взглянула на начинающий закипать самовар. Да, это правда. Как-то она заикнулась о таком своем желании. Колосов тогда от нее просто отмахнулся. А тут вдруг... Что же случилось? Зачем он берет ее с собой? Ведь шеф «убойного» никогда ничего не делает просто так, он...

— А что произошло?

— Убийство. На пятьдесят пятом километре Ленинградки. Ну ты едешь?

— Я иду, Никита.

Она выключила так и не вскипевший самовар, погасила свет в кабинете и поспешила в розыск.

У дежурки стояли два сыщика, оба недовольные и хмурые. Колосов закрывал на ключ дверь своих апартаментов.

— Саша, фонарик взял? — спросил он. — А то в прошлый раз у эксперта батарейки сели, так спички пришлось жечь.

— Взял, Никита, — ответил опер. Они сели в белые розыскные «Жигули». Колосов водил машину сам.

— Поехали, — объявил он и, лихо развернувшись в переулке, вырулил на Тверскую.

Катя молча смотрела в окно — дорога, снова дорога и сумерки. Мартовские сумерки. Вдоль Ленинградского шоссе зажигались фонари.

На душе ее скребли кошки. Вот ведь человек! Вечно всем недоволен. Когда мало впечатлений — плохо, писать не о чем. Когда много — тоже плохо: устала, надоело, спать хочется, спину от долгой тряски в машине ломит. Часы на приборной панели показывали половину шестого. Пока доедешь до этого 55-го километра, будет уже семь, а там...

Молодой рыжий и веснушчатый оперативник, сидевший справа, угостил ее жареной картошкой из пакетика. Картошка была соленой и хрустящей. Навстречу по шоссе неслись грузовики, «Икарусы», легковушки. У Водоканала возле автозаправки «Шестиногая собака» выстроился длиннющий хвост машин. Быстро темнело.

— Бензина хватит, Никит? — спросил рыжий Катин сосед.

— Я у шофера шефа позаимствовал.

— Дал?

— Скрепя сердце. Только тебе, сказал, потому что уважаю.

Проехали Химки. Шоссе ложилось под колеса мокрой черной лентой. Километры, километры... Катя притихла. Ее терзало только два жгучих желания: есть и спать. Она устала от цыганского притона, она...

— Вон прокурорская «Волга» фарами мигает. Ребята из ОВД уже давно на месте, — заметил рыжий. — Там снег, наверное, глубокий в кювете, Никит? Как думаешь? Сапоги бы резиновые, да где их взять?

Снег действительно оказался глубоким, почерневший, ноздреватый. Катя ползла по следам Никиты, его широкая спина заслоняла ей весь обзор. Вон елка, сугроб, люди какие-то копошатся и...

Тело лежало в снегу, а вокруг него было много-много разных следов — снег буквально испещрили. Катя даже не обратила внимания на то, чем были заняты все эти умные, хмурые и деловитые специалисты: следователь, сыщики, судмедэксперт, криминалист. Ее внимание поглощало только мертвое тело.

Мужчина без головного убора, шатен, худощавый. Одет в крэковую дубленку, черные джинсы, меховые ботинки с нелепыми пряжками на каблуках, в окоченевших пальцах зажаты розовые комья снега — в агонии он, видимо, царапал снег.

Опергруппа работала сосредоточенно и неторопливо.

— Света достаточно? — спросил криминалиста следователь. В руках его — твердая папка, бланки. Примостившись на поваленном дереве, он заполнял протокол осмотра места происшествия.

Судмедэксперт в резиновых перчатках осторожно повернул труп. Катя отшатнулась и чуть не упала, споткнувшись о сугроб. У мертвого человека не было лица. Только какое-то кровавое месиво — лохмотья мяса, кожи, кое-где сквозь все это белели черепные кости.

— Зверье объело, — шепнул ей рыжий опер. — Лисы, барсуки — чтоб их! И обязательно за лицо цапнут, гады!

Кате частенько встречались в сводках упоминания о неопознанных трупах, ставших жертвой мелких лесных хищников. Теперь она видела это воочию. Подавляя тошноту, она подошла ближе.

— Сергей Андреич, записывайте: резаная рана на горле размером... — диктовал судмедэксперт.

Следователь быстро писал. Затем склонился над трупом, и они с экспертом о чем-то заспорили вполголоса.

— Горло перерезали — видишь, сколько крови под него натекло? Дубленка, рубашка, все примерзло, — шептал рыжий опер.

Катя поискала глазами Никиту.

— Саша, ну-ка помоги его обыскать, — попросил следователь. Рыжий начал тщательно осматривать смерзшуюся и слипшуюся одежду убитого.

— Во внутреннем кармане что-то есть, может, и документы. Только сейчас не достать, Сергей Андреич.

Катя наклонилась ниже. В свете мигающего военного фонарика она впилась взглядом в руку трупа, вцепившуюся в снег. Эта рука.., форма кисти, пальцы, где она их видела?!

Вдруг неожиданно для самой себя она начала осторожно уминать снег вокруг этой руки и... Пальцы, ногти... Холеные пальцы, столь необычный для мужской руки маникюр... Маникюр и прозрачный лак! Она тихо ахнула. Перед глазами поплыли радужные круги. Сзади кто-то подошел. Она оглянулась.

— Узнала? — шепнул Колосов. Он стоял позади нее. Ноги его были по самые бедра облеплены снегом.

Катя беззвучно пролепетала что-то, затем, хрипло кашлянув, вытолкнула из себя:

— Лавровский.

— Приятель Красильниковой?

— Лавровский, — повторила она. — Наверное.

— Я так и знал. Сергей Андреич, там, чуть в стороне от тела, след. Давность примерно суток пять, — сообщил Никита.

— И трупу примерно столько же, — подтвердил судмедэксперт.

— След от шоссе сюда. Глубокий. Похоже, он нес его на себе, — продолжил Никита.

— А здесь почему следов нет? — спросил следователь.

— Там елки низко нависают, естественная крыша. Вот он и сохранился. А здесь замело. Метели, даже мартовские, злые.

Криминалист по указанию следователя отправился к елкам, где сохранились следы. Катя отошла в сторонку. Прислонилась спиной к березке. Ее трясло, словно в лихорадке. Светкина смерть, даже известие о той ране — все прошло для нее как-то уж слишком просто. Она ужасалась, но.., все больше на словах. А здесь... Пять суток, давность пять суток... Значит, его убили в ночь с субботы на воскресенье. Как раз после того, как они с Кравченко...

— Привозной, Никит, как думаешь? — спросил следователь. Похоже, он знал ответ, только хотел подтвердить свою мысль.

— Приехали на машине. Вдвоем. Он его вытащил и отнес подальше от дороги. Думаю, оглушенного и связанного, скорее всего, в наручниках — там на запястьях, кажется, следы имеются, — говорил Никита. Он словно читал по книге, без запинки. — У елки он ему перерезал горло. Наш труп, Сергей Андреич, убивали здесь.

— А убийца?

— Силен, сравнительно молод. Судя по размеру шага — рост выше среднего.

— Все?

— Пока все.

— Негусто, — хмыкнул следователь.

Колосов только криво усмехнулся.

«Ничего себе негусто! — возмутилась Катя про себя. — Да он почти все происшедшее с ходу описал. Ты сам вот так попробуй!»

— Есть, Сергей Андреич, и еще один фактик.

— Какой? — Следователь сосредоточенно писал.

— Фамилия убитого, возможно, Лавровский. Имя — Анатолий. Но это пока только предположение, — ввернул Никита.

Следователь поднял на него изумленный взгляд.

— Надо еще кое-что уточнить, — сказал Никита, наклоняясь и отряхивая снег с брюк, — но думаю, что все так и будет.

* * *

Осмотр длился очень долго. Катя вконец замерзла. Около полуночи из местного ОВД прислали «труповозку». Тело Лавровского судмедэксперт аккуратно запаковал в брезент.

— Завтра после обеда я им лично займусь, — сказал он, снимая резиновые перчатки. — Сергей Андреич, позвоните мне вечерком. Думаю, тогда все уже станет ясно.

Катя вернулась в машину. Засунула застывшие руки в карманы шубки. Так. Значит, его тоже прикончили. Человека, которого она подозревала в убийстве Красильниковой вот уже целых три дня, оказывается, убили сразу после того, как он, смыв с себя грим и сняв оранжевый балахон Пьеро, покинул «Стойло Пегаса». Но куда он пошел? К кому? К убийце? И почему Колосов сказал: «Я так и знал»? Что он знал? Что они найдут в этом лесу труп именно Светкиного любовника?

Колосов ведь и правда ничего не делает просто так, значит.., значит, он взял ее сюда специально.., специально для того, чтобы она. Катя, подтвердила какую-то его догадку. Ведь она сама сказала ему о Красильниковой. Естественно, он мог предположить, что она «встречалась в компании» не только с ней, но и с ее Пьеро. А значит.., значит, он не был уверен, а только предполагал... И она помогла ему утвердиться в этом предположении. Эта мысль наполнила Катю гордостью. В машину сел рыжий оперативник Саша.

— Послушайте, неужели здесь действительно водятся барсуки и лисы? — спросила Катя с содроганием.

— Конечно.

— Но ведь это не глухая тайга. Лес вон какой хилый, рядом шоссе. В Подмосковье...

— В Подмосковье все водится, — вздохнул Саша. — Подлое зверье. Человечину уже жрет! Падальщики проклятые. У нас из-за них неопознанных знаете сколько? Объедят, твари, обязательно самое главное — лицо, руки. А там мучайся, идентифицируй! Этого вон скинуть не успели, как вся эта банда лесная ужинать набежала. Гады четвероногие!

— Колосов знает, кто убитый, — сообщила Катя как бы между прочим. Рыжий опер задумчиво кивнул. Никита открыл дверцу и сел за руль.

— Ладно. Здесь пока все. Поехали. Ребята из ОВД остальное сами доделают. Саш, тебя в Зеленограде высадить?

Рыжий Саша кивнул.

До Зеленограда добрались без приключений. Катя угрелась на заднем сиденье, перед глазами ее неотступно стояла картина: огненно-пушистая лиса, та самая, которая, помнится, была пришита на зеленое австрийское пальто Светки Красильниковой, только живая, с окровавленным куском мяса в узкой хищной пасти...

— Где живешь? — спросил Никита.

— На Фрунзенской. Ты высади меня у Водного, я на метро доеду, — сказала Катя.

— Час ночи уже. Какое метро? Довезу. Бензина до Фрунзенской хватит.

— А сам потом как домой доберешься без бензина?

— Я в главке заночую. Завтра мне надо рано одно дельце провернуть.

Они остановились у светофора. Его красный глаз запрещал поворот.

— Никит, объясни мне, пожалуйста, — начала Катя.

Он обернулся.

— Завтра, Катерина Сергевна. Завтра. Это длинная история для свежей головы.

— Завтра суббота.

— Тогда придется отложить до понедельника. Светофор зажег зеленый свет. Машина рванулась вперед.

Катя не имела сил настаивать, она просто отвернулась и стала смотреть в окно на ночную Москву.

Колосов доставил ее прямо к подъезду.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Никита.

Она взглянула на свои окна. Свет. Кравченко ужинает в гордом одиночестве. И сейчас начнет высказывать по этому поводу недовольство.

Колосов отъехал только тогда, когда она вошла в подъезд.

Глава 10

КОРОЛЬ ЖИЗНИ

Игорь Верховцев медленно, ступенька за ступенькой, поднимался наверх, на второй этаж своего дома. Он только что принял две таблетки ортофена, пытаясь унять жгучую боль в позвоночнике, вот уже полгода не дающую ему покоя. Иногда ему казалось, что там, внутри его, в сплетении костей, нервов и сухожилий, завелся гигантский огненный червяк, пожиравший его плоть, высасывавший его энергию, силы — все, чем так богата и привлекательна молодость.

Внизу негромко играла музыка. Все одна и та же фраза, повторяемая роялем: и — раз, два, три. И — раз, два, три! В репетиционном зале Олли отрабатывал свои пируэты.

Он стоял возле огромного, во всю стену, зеркала, держась за деревянный станок: и — раз, два, три. Олли ненавидел, когда кто-нибудь наблюдал за его работой. Верховцеву, если уж очень хотелось, приходилось делать это втайне.

Он с наслаждением подглядывал за Олли в дверную щель: стройные ноги обтянуты черным трико туго, очень туго, соблазнительная выпуклость, узкие мальчишеские бедра. И — раз, два, три. Ноги мелькают, словно крылья черной стрекозы или гигантского стрижа, — батман, еще батман, пируэт. Руки — тонкие, чуткие, гибкий стан, гордая золотоволосая голова чуть склонена набок, глаза, пристально следящие в зеркале за каждым своим движением. И — раз, два, три.

Олли предпочитал репетировать по вечерам. По утрам же он выглядел вялым, томным, часто капризничал и злился по пустякам, доводя Данилу до бешенства. Верховцев наблюдал за ними, когда они наконец-то в одиннадцатом часу утра покидали спальню и спускались к завтраку. Лицо Олли было сонно-розовым, лицо Данилы — бледным и печальным. Любящий и любимый... Верховцев не вдавался в подробности, кто был кем в этой паре. Возможно, они иногда менялись местами, возможно... Ведь и Сократ, и Платон, и Эллиан допускали подобную замену для обострения чувств.

Десять минут назад Данила по его просьбе принес ему таблетки и стакан нарзана в кабинет. Верховцев сидел в жестком кресле, неестественно выпрямившись. Губы его кривились.

— Очень больно, Игорь?

— Очень.

— Может быть, вызвать врача?

Верховцев устало прикрыл глаза. Он проглотил таблетки. Сделал глубокий вдох — вот сейчас, через семь с половиной минут, обезболивающее начнет действовать. Сведенные судорогой мышцы расправятся.

— Секретарь Ямамото снова звонил, — тихо сообщил Данила. — Японец на неделю улетает в Братиславу, но затем опять вернется в Москву. Секретарь передавал его настойчивое желание поторопить нас с...

— Он ведь не внес еще денег, — оборвал его Верховцев.

— Секретарь для этого и звонил. Он просил объяснить ему порядок расчета.

— И ты?

— Я объяснил: только наличные. Только лично тебе. Нам, — поправился Данила, усмехнувшись.

— Ты назвал сумму?

— Назвал.

— Ион?

— Он спросил, когда можно заплатить. Я попросил его подождать до возвращения Ямамото из Словакии.

— Только японцы достойны нас, Данила. Только дети Страны восходящего солнца, — тихо сказал Верховцев. — Только они понимают во всем этом деле толк. Ты, пожалуй, был прав.

Он прикрыл глаза.

— Ты иди. Я немного посижу, а потом пойду наверх.

Данила послушно принял из его рук пустой стакан.

— Я ищу замену, Игорь. Не тревожься на этот счет. Думаю, что скоро, очень скоро у нас будет самый подходящий вариант.

После его ухода Верховцев сидел в кабинете недолго. Обезболивающее подтвердило свою славу. Он осторожно встал — позвоночник лишь глухо ныл, но это были пустяки — и отправился, как обычно, перед сном совершать обход своего дома. Внизу царили покой и сумрак. И — раз, два, три — приглушенные звуки рояля долетали из репетиционного зальчика. Олли записал на всю магнитофонную кассету только этот музыкальный опус.

Верховцев медленно шел по своим владениям.

Зимний сад — немного тесный, душный. В небольшом бассейне тихо булькала вода. Он наклонился и убавил подсветку — в изумрудной глубине водоема метнулись крупные золотистые рыбы. В углу сада в буйном сплетении комнатно-тропической зелени пряталась уютная малахитовая гостиная. Здесь гости отдыхали, курили и накачивались виски и коньяком перед тем, как перейти в Зал Мистерий.

Верховцев заглянул и в его темные глубины. Света он не включал. Черный бархатный мрак, тишина и... Он принюхался. Нет, показалось. Запаха нет. Того запаха нет. Это хорошо, что Данила уже поменял покрытие. Это очень даже хорошо.

Верховцев переходил из комнаты в комнату, аккуратно гася везде свет. Интересно, во сколько ему обошлось все это? Вся эта мебель, светильники, ковры, зеркала, картины? Два года назад он просто заказывал, выбирал, покупал и платил не глядя. А что бы сказал, узнав о подобном транжирстве, его старший брат? Верховцев остановился. Впрочем, Господь с ним. Брат Вася уже ничего не скажет. Он тихо гниет в своем дорогом дубовом гробу на Кунцевском кладбище.

Следующей комнатой по коридору после Зала Мистерий была костюмерная. Он медлил погасить в ней свет. Какие костюмы, какие восхитительные костюмы! Ах, если бы только Мастер видел их! Что бы он сказал? Наверное, улыбнулся бы уголками капризных губ и отпустил свой очередной парадокс: первый долг в жизни — быть как можно более искусственным.

В переулке под окнами особняка взвизгнули тормоза. Верховцев выглянул в узкое окно костюмерной. У дверей его дома остановился красный «Феррари». Лели. Лели вернулась домой. О, она-то в отличие от них не сидела вечерами дома!

Верховцев отдал эту машину в ее полное владение, и она гоняла по ночной Москве как сумасшедшая. Иногда она заезжала в казино на Арбате, но чаще в свой Женский клуб.

— Только не привози их сюда, — попросил он ее, вручая ключи от машины. — Ладно?

— Почему? — Она сидела на диване, гибко изогнувшись, точно крупная черная змея, в своем кожаном комбинезоне от Рабана. Ноги в высоких сапогах-крагах на толстой платформе, спина — прямая, как у балерины, иссиня-черные волосы рассыпались по плечам. В тонкой смуглой руке — длинная египетская сигарета. — Почему? Тебе неприятно это? — повторила она.

— Нет, Лели. Дело не в этом. Просто женщинам свойственно говорить обо всем, что им довелось увидеть.

— Мои женщины не из болтливых, Игорь.

— Я знаю, Лели, знаю. Но лучше, если ты все же проявишь осторожность.

С тех пор, познакомившись с очередной пассией в клубе, она ехала на квартиру, снятую на деньги, специально данные ей Верховцевым.

Хлопнула входная дверь, простучали каблуки.

— Ты еще не спишь, Игорь?

Лели стояла на пороге. Ослепительная, как всегда. Шуба из серебристой чернобурки струилась мягкими складками с плеч до самого пола. Ее смуглые щеки разрумянились, глаза влажно блестели. От нее исходил аромат амбры, вина и бензина.

— Хорошо повеселилась? — спросил он.

— Чудесно. Мы ездили на Воробьевы горы. Там такое небо, небо и много-много звезд.

— В парке небезопасно, Лели.

— Вера брала с собой своего друга.

Он удивленно приподнял брови. Лели засмеялась.

— Это дог, представляешь? Огромный, мраморный. Я и не знала, что у нее есть собака. О, он настоящий рыцарь! Верный страж и телохранитель — бросается на каждого, кто приближается к машине.

— Спокойной ночи, Лели.

— Спокойной ночи.

Он уже почти добрался до конца лестницы, когда она окликнула его:

— На днях ничего не будет?

— Нет, Лели.

— Значит, Данила не нашел...

— Пока нет.

Она вздохнула. Вынужденное безделье по-настоящему удручало ее. Ей нравилось работать. Ей нравилось работать именно так. Так...

— Жаль...

Верховцев закрыл за собой дверь, ведущую в коридор второго этажа. Сколько чувств в этом коротеньком слове: жаль. Он повторял его про себя. Это было любимое слово Мастера. Его постоянно повторяли герои его пьес.

Наконец он добрался до своей заветной комнаты. Позвоночник не болел, страдание ушло в небытие, побежденное чарующе-белым снадобьем, спрессованным в таблетки. Верховцев дотянулся носком ботинка до напольного включателя — вспыхнуло яркое электрическое солнце. Таинственно замерцал светильник-меч. Из серебристого тумана выплыло лицо Мастера.

Ну, здравствуй. Здравствуй, Оскар О'Флаэрти Уайльд. Ирландский великан. О'Флаэрти — имя древних королей, некогда правивших зеленой страной от Дублина до меловых утесов побережья Великого океана. Верховцев опустился в кресло. Сердце его учащенно билось. Оно билось всегда, когда он начинал думать о Нем, говорить с Ним.

Король жизни... В Лондоне девяностых годов прошлого века его называли «The King of Life» — «Король жизни». Весь Лондон ходил на его пьесы, весь Лондон смеялся его остротам, повторял его афоризмы. Ему подражали, его узнавали на улицах.

«Какие у него глаза? Вы знаете, какого цвета глаза у мистера Уайльда?» — щебетали дамы, пришедшие с мужьями на премьеру «Веера леди Уиндермир» в Сент-Джеймский театр.

«Мне достаточно того, что они сверкают, как драгоценные камни. Что там на самом деле, я не знаю. У меня слишком слабое зрение, чтобы видеть на высоте шести футов», — отвечала любопытным леди Элис Виндзор, его старинная приятельница.

Да, шесть футов — это вам не слабо! Верховцев усмехнулся. Его никто не назвал бы недомерком. Ирландский великан. Красавец. Даже в свой самый первый приезд в Лондон он произвел настоящий фурор. В Гайд-парке останавливались все встречные экипажи. А он ехал мимо в просторном ландо — юный, прекрасный, в бархатном берете, с подсолнухом в руках.

«Почему берет? И что это за дурацкий подсолнух? — сбесились чопорные викторианские господа. — Этот молодой человек, видно, держит нас за идиотов! Что еще за эстетику он предлагает? Какую такую эстетику? Неужели это нам нужно?»

Верховцев наклонился и включил магнитофон. Фредди Меркьюри — «There Must Be More of Life...» — «Более чем жизнь». Более чем смерть...

Он вспомнил, как полтора года назад, когда они сидели в «Медведе» и когда еще ничего не было решено и готово, Данила задал ему тот же вопрос лондонских кокни:

«Неужели ты думаешь, что им это нужно?»

Ночной ресторан был переполнен. Между столиками скользили официанты в алых смокингах. На эстраде извивалась тучная блондинка в завитом парике — известная певица. Некогда ее слава гремела по всей стране, песни дни и ночи крутили по радио. Она десятилетия держалась на гребне успеха. И вот теперь — сорок лет, морщинистые щеки, дряблый живот, испитой хриплый голос. Слава — в прошлом. А в настоящем — ночной «Медведь» и... «Обними меня крепче! — гудела певица в микрофон, точно гигантский раздувшийся шмель. — Обними мою душу шальную!»

— И ты им хочешь показать такое? Им? — Данила презрительно кивнул на ресторанную публику.

«Медведь» был дорогим рестораном. Очень дорогим. Только за вход Верховцеву за себя, Данилу и Олли пришлось выложить четырехзначную сумму в долларах.

Здесь по ночам отдыхали от забот деловые люди. Очень, как они сами себя называли, солидные деловые люди пили, ели, жевали, глотали, жрали, глазели на сцену, икали, ковыряли в зубах зубочистками, снова пили, блевали в туалетах, отделанных итальянским мрамором, хлопали, орали, смеялись, хохотали, ржали, утирали пьяные слезы, объяснялись в любви дорогим проституткам, играли в казино, проигрывали, выигрывали, ссорились, матерились и опять ели, пили...

Верховцев смотрел туда, куда указывал Данила: белые скатерти, хрусталь, цветы в высоких вазах, а за ними — рты, рты, рты, жующие, смачно чавкающие, рыгающие. «Один омар по-бретонски», «Перепела — на второй столик», «Седло барашка, телятина по-милански». Жирные пальцы в перстнях, с трудом справляющиеся со столовыми приборами, двойные, тройные подбородки, приспущенные галстуки, расстегнутые пиджаки от Версаче, от Валентине, брюки, едва не лопающиеся на мясистых задах, и опять — рты, рты, рты...

— Да, — ответил он тогда.

Олли улыбнулся. Отпил вино из бокала. Он не вмешивался в их спор, почти всегда молчал, молчал и улыбался.

— Ты странный человек, Игорь, — сказал Данила.

— Может быть.

— У нас ничего не получится.

— Может быть.

— Что им, таким, твой Мастер?

— Он гений, Данила.

— А не он ли сказал: «Публика на удивление тяжела. Она прощает все, кроме гениальности»? Вспомни, что они сделали с ним, чем он кончил! А ведь тогда, век назад, были совсем другие люди и время было другое.

— Тебе жаль его?

— Да.

— И мне, — вдруг подал голос Олли. Верховцев поблагодарил их мягким взглядом. Небрежно откинул светлую прядь со лба. «Па-а-цалуй меня! Ну па-а-цалуй, пра-а-шу-у!» — хрипела в микрофон старая знаменитая певица. Олли поморщился.

— Плохая поэзия возникает всегда из искреннего чувства, — заметил Верховцев. — Взгляните, у нее на щеках — слезы. Она вспоминает в этот самый миг всю свою жизнь. Слезы, смывающие румяна, — что может быть естественнее? Быть естественным, Олли, — значит быть очевидным. А быть очевидным значит быть безыскусным. Отсюда и плохая поэзия.

— Мне здесь не нравится, — сказал Олли.

— Скоро мы уйдем. — Данила выбрал в вазе самое крупное яблоко и протянул ему, как ребенку игрушку. — На. Искусство, как говорил Мастер, отражает не жизнь, а зрителя. Какого же зрителя ты найдешь здесь, среди них? Каким же будет это твое искусство?

— В наш уродливый век, — вздохнул Верховцев, — поэзия, музыка, театр, кинематограф черпают вдохновение не из жизни, не от зрителя, а друг у друга. Я не собираюсь ничего отражать. Я просто покажу то, что нравится мне. Я поделюсь, понимаешь? Поделюсь не со всеми, нет. Не со всей этой толпой разряженных скотов. Нет, сначала я выберу среди них единственного, достойного не оценить — на это я не надеюсь, — но хотя бы понять. Я поделюсь только с ним и заставлю его взглянуть на некоторые вещи моими глазами. Потом, опомнившись, он о своем впечатлении расскажет другим, а потом...

— Ну, положим, одного такого ценителя, достаточно богатого и сумасшедшего, мы найдем, — согласился Данила. — Я повторяю — одного. Ну, в крайнем случае — двух. На большее количество здесь ты можешь не рассчитывать.

— Здесь — это где? — тихо спросил Верховцев.

— Здесь — это там, где мы с тобой живем. Среди тех, кто не может платить столько, сколько ты просишь за свое искусство, может быть, ценители и есть. Но среди этих денежных копилок, даже не надейся — нет. Ты разве не видишь, что они совсем недавно слезли с деревьев?

— С нар, — уточнил Олли, хихикнул и надкусил яблоко.

Верховцев залюбовался его жемчужными зубами, терзавшими яблочную плоть, его розовыми губами, схожими видом с лепестками розы «Слава Дижона»...

— Мир велик, — ответил он задумчиво. — Мир велик и многообразен. Мастер всегда это говорил.

— Но истина в том, что такого зрителя, какого хочешь ты, не существует! Понимаешь? — Данила оттолкнул тарелку с остывшим ростбифом. — Его нет, это твой миф!

— Истина, Данила, редко бывает чистой и никогда однозначной. Современный мир был бы очень скучным, будь он либо тем, либо другим. Искусства же в этом случае не было бы вовсе. Многообразие видов — ты забываешь главный постулат теории эволюции. Люди, подобно муравьям и бабочкам, существа весьма многообразные. Думаю, если хорошенько пошарить в старом добром мире, мы сумеем отыскать того, кто нам так необходим. Наверняка сумеем.

— Но так мы никогда не добьемся популярности!

— Популярность — это венок, дарованный миром только низкопробному искусству. Все, что популярно, — дурно. И потом, — Верховцев усмехнулся уголком губ, — неужели ты и вправду думаешь, что это можно будет показывать многим? Это?

Олли снова хихикнул, облизал розовым язычком яблочный сок с губ и потянулся за персиком в вазе. Данила чертил что-то ногтем на скатерти.

— Игорь, зачем тебе это нужно, а? — спросил он. — Ведь ты затеваешь все это не ради денег.

— Практически нет. Ты, наверное, уже успел заметить, как я богат благодаря своему нежно любимому, горячо оплаканному мной покойному брату.

— Тогда ради чего ты идешь на такое? Зачем?

— А ты зачем идешь, Данила?

— Ради денег.

— Это только половина правды.

— Я...

— А он почему идет? — Верховцев кивнул на Олли, расправляющегося с персиком.

— Он слабоумный. И потом, он сделает все, что я захочу.

— А почему согласилась Лели? Данила умолк.

— И правда, друзья, это очень интересный вопрос: что же нас все-таки объединяет? — засмеялся Верховцев. — В газетах каждый Божий день читаешь: поймана такая-то банда, такая-то. Там все ясно — корыстные интересы, животные страсти, низменные инстинкты. А что же объединяет нас?

— Страсти, инстинкты, — эхом откликнулся Олли.

— Для слабоумного он говорит порой удивительно мудрые вещи, — заметил Верховцев и потрепал юношу по руке. — Может быть, может быть. Над этим еще надо серьезно подумать. Это ведь очень важный вопрос, правда, Олли? Что объединяет людей? Что связывает их судьбы в нерасторжимый узел?

* * *

Верховцев вздохнул. Да-да, тот разговор в «Медведе» запомнился ему почти дословно. Данила говорил тогда искренне. Он сомневался. Искренне сомневался. Мальчик. Какой он еще все-таки мальчик! Но как мало времени потребовалось, чтобы этот мальчик перестал сомневаться и начал верить в успех общего дела. Фанатически верить в успех. И делать все для его торжества. Он вошел во вкус. Он почувствовал запах.., да-да, тот самый запах. Как хорошо все-таки, что он уже поменял покрытие в Зале Мистерий. Как это славно.

Фредди Меркьюри пел «My Love is Dangerous» — любовь опасна. Да, опасна... Она обоюдоостра, как бритва. Она режет по живому, не жалея. Но она и скрепляет так, как стальное литье — две половинки бритвы, два лезвия. Попробуй-ка тронь.

Однако какой все-таки трудный вопрос: что объединяет людей? Что связало, например, таких во всем совершенно не схожих созданий Божьего каприза, как Король жизни — Оскар О'Флаэрти Уайльд и Альфред Брюс Дуглас, третий сын маркиза Куинсберри, лорд Альфред — Бози, «дитя с медовыми волосами», «солнечный мальчик»?

Бози.., странное прозвище для потомка мрачного и неистового горного клана Дугласов, давшего объединенной истории Англии и Шотландии столько самоубийц, воинов, преступников, сумасшедших.

Верховцев пристально вглядывался в портрет Мастера. Нет, это не талант художника, не искусно наложенная масляная краска, нет, это — его лицо, его глаза, живые... Что ты нашел в этом мальчишке, мистер Уайльд? Почему поставил ради него на карту самого себя? Что спаяло вас? Тебя и его?

* * *

Они сидели в гостиной у камина в доме Уайльда на Тайт-сквер. За окном догорал теплый апрельский вечер. Окрашенное багрянцем заходящего солнца небо чертили стрижи.

— Весь мир, мой мальчик, не стоит одного-единственного удовольствия, которого он нас так необдуманно лишает, — говорил Уайльд. — Жизнь наша должна сама стать постоянным опытом, а не плодом опыта — неважно, сладкий он или горький.

Золотоволосый Бози слушал.

— Сладкий или горький? Лучше, конечно, сладкий, Оскар, — засмеялся он. — Я с детства не терплю ничего горького. Даже лекарство, даже яд должны отдавать медом июльских трав.

— Грехи тела — ничто. Самые тяжкие грехи совершаются в мозгу. — Они ехали в кебе по Пиккадилли. Уайльд задумчиво вертел в руках тяжелую трость с янтарным набалдашником. — В мозгу нашем иногда бывает ад кромешный, милый Бози, — повторил он со вздохом.

У дверей ресторана «Савой» кеб остановился. Уайльд вышел и направился к черному ходу. Лорд Альфред цепко схватил его за руку и с силой повлек к главным, сияющим огнями дверям.

— Но.., но мы должны быть осторожны...

— К черту осторожность! — Синие глаза Бози сверкали. — Я хочу, чтобы ты входил со мной через главные двери. Пусть все видят, все говорят: вот идет Уайльд и его миньон!

* * *

Верховцев откинул голову на спинку кресла. Он чувствовал себя так, словно это он, он стоял перед рестораном «Савой» в тот далекий весенний лондонский вечер, сердце его трепетало от счастья. Да, да, это он поднимался тогда вместе с этим высокомерным изнеженным юнцом по широкой, покрытой алыми коврами лестнице, садился за столик под пальмой, вынимал из серебряного кольца туго накрахмаленную салфетку.

Он, щуря странные насмешливые глаза загадочного цвета, оглядывал ресторанный зал и бросал своему собеседнику, словно пригоршню старинных испанских дублонов, новые афоризмы:

— Мораль — это прибежище слабоумных, Бози. Мне интересен только инстинкт. Инстинкт, облагороженный культурой. Только бесстрастность, только наблюдение. Боги невозмутимо взирают на нас с небес. Им равно любопытны и наши успехи, и наши страдания, и жизнь, и смерть. Лица их всегда ясны, незапятнанны. Они прекрасны и непорочны, эти лица богов...

УАЙЛЬД НАБЛЮДАЛ. Да-да, именно наблюдал все и всех. Этот человек любил наблюдать этот странный мир.

Однажды в Риме, когда они путешествовали с Дугласом по Италии, они стояли под знаменитой Аркой Тита. Юный лорд пристально разглядывал ее барельефы: императорскую колесницу, сопровождавших ее ликторов с фасциями, солдатского Гения, возлагавшего лавровый венок на голову триумфатора.

Уайльд же смотрел на площадь Сан-Себастиано, расстилавшуюся у его ног. Там полицейский конвой вел среди гудящей, возбужденной толпы пойманного убийцу, зарезавшего австрийского офицера в публичном доме.

— Убийство — всегда ошибка, милый Бози, — сказал Оскар, оборачиваясь. — Никогда не следует делать того, о чем нельзя поговорить за чашкой чая.

— Только не на войне, — ответил лорд Альфред, не отрывая взора от барельефов римской арки.

— Возможно. Хотя в сердце каждого преступника живет надежда, вернее, сразу три надежды: не быть пойманным, не быть осужденным, а уж если поймают и осудят, получить как-нибудь освобождение. Но все-таки убийство — это ошибка. — Он пристально наблюдал за выражением лица Бози. В точеных чертах юноши не дрогнул ни один мускул.

«А ведь был, был момент, когда и сам Король жизни балансировал на грани этой самой ошибки. Был, я знаю. — Верховцев стиснул руками подлокотники кресла. — Что мне до того, что биографы сомневаются! К черту биографов! Я знаю и так, что это было. Я знаю как...»

...ЭТО БЫЛО в Алжире. Уайльд и лорд Дуглас путешествовали по Северной Африке. Их путь лежал в оазис Блидах. Бози, прослышав о чудесной красоте семнадцатилетнего Али, жаждал увидеть его.

Тогда тоже был вечер — знойный, душный. Растрепанные листья финиковых пальм безвольно сникли. Солнце, напоминающее раскаленную золотую монету, медленно опускалось за вершины скалистых синих гор.

Уайльд сидел в тени полотняного шатра в плетеном кресле и пил охлажденное вино. За раскладным бамбуковым столиком, уставленным фруктами и сладостями, расположились Бози — в пробковом шлеме и легкой кисейной вуали, турок-переводчик, атман по-местному, в грязном английском френче и зеленой чалме, и юный Али, как две капли похожий на бессмертного Фархада восточных песен.

— Атман, скажи Али, что его глаза похожи на глаза газели... — беспрерывно повторял лорд Альфред. Вуаль его пробкового шлема походила на белый флаг, выброшенный сдающейся крепостью. — Скажи, скажи ему так, как я прошу.

Уайльд внезапно ощутил резкую боль. Вино текло по его пальцам вместе с кровью из порезанной ладони. Он даже не заметил, как раздавил хрупкий стеклянный бокал. Осторожно вытащил из раны осколки. Такие острые-острые, несущие смерть. Всему. Всему...

Приключение с Али, к счастью, тогда оказалось кратким.

Наутро лорд Альфред нашел среди вещей юного эфеба фотографию какой-то девушки. Он высек Али плетью, которой обычно подстегивал свою вороную лошадь. Али визжал так, что с пальм градом сыпались перезрелые финики. По окончании порки его смуглая атласная спина напоминала полосатую шкуру зебры. Зебры из оазиса Блидах...

Внизу хлопнула дверь, Верховцев вздрогнул. Нет, это всего лишь Олли. Он закончил свои ночные танцы перед балетным зеркалом и теперь идет в душ. Милый мальчик, старательный. Однако для того, чтобы превратить его в истинного отпрыска горного шотландского клана, выступающего в той роли, пришлось повозиться.

Как они репетировали! Как тяжело ему все это давалось! Особенно текст. И каким он оказался капризным! Как-то действительно ненормально капризным. Все отчего-то не хотел накладывать на лицо грим и надевать женские украшения на обнаженное тело. Нет, настоящий Бози, лорд Альфред Дуглас, третий сын маркиза Куинсберри, был не таким строптивым. По крайней мере в той заветной квартирке на Литл-Колледж-стрит, где впервые на любительской сцене ставилась эта пьеса Уайльда.

Эта пьеса... Он усмехнулся: да уж... Но что их все-таки связывало? Неужели и эта пьеса тоже? Эта завораживающая, пряная пьеса?

Там было много действующих лиц, и все они играли только для того, чтобы доставить удовольствие Королю жизни. ЧТОБЫ ОН МОГ НАБЛЮДАТЬ. Но только ли наблюдать? «Люблю театр. Он гораздо реальнее жизни». Реальнее... В чем подразумевал он эту реальность? Несомненно, в...

«Я прав, а они не правы. Все они. — Эта мысль билась в мозгу Верховцева, как осенняя муха в паутине. — Никто точно не знает, что происходило там, на Литл-Колледж-стрит. Никто. Ни биографы, ни его судьи, ни поклонники, ни почитатели. А я знаю. Только я».

— Почему в квартире, снимаемой вашим знакомым Альфредом Тейлором в доме на Литл-Колледж-стрит, где вы так часто бывали, мистер Уайльд, вместе с известным вам лордом Дугласом, было найдено так много театральных париков, предметов женского туалета и актерского ремесла? — спросил судья во время того знаменитого процесса над Уайльдом. Судилища века.

Уайльд молчал. Его защитник сэр Эдуард Кларк заявил ходатайство о совещании со своим клиентом с глазу на глаз. Они вышли из судебного зала. Минут через пять вернулись. Уайльд был очень бледен, но спокоен.

Потом, спустя век, когда все эти биографы, исследователи, литературоведы подняли со дна всю грязь, весь ил того знаменитого уголовного дела — дела о попрании общественных приличий, — их особо занимал вопрос, о чем говорили Уайльд и его адвокат в те короткие пять минут.

«Он поклялся ему жизнью матери, что никогда ни с кем не занимался этим. Вы понимаете, о чем идет речь? — шептались те, кто пронюхал кое-что из „достоверных источников“. — Уайльд поклялся: нет, нет и еще раз нет. Даже с лордом Дугласом. Никогда. Только наблюдал. Иногда. Редко. Он считал, что художник имеет на это право. Имеет право наблюдать в этом мире все».

«Грехи тела — ничто. Самые тяжкие грехи совершаются в мозгу...»

Верховцев выпростал свое усталое, расслабленное тело из кресла. Боль в позвоночнике утихла. Итак, можно идти спать, не думая об этой пронзающей боли до следующего приступа. Как хорошо, что на свете есть ортофен!

Вот сейчас Мастер был близок и понятен ему как никогда прежде. И он, Игорь Верховцев, если б они только могли когда-то встретиться, пусть не в этом мире, а там, на полях Аида, стал бы ясен Королю жизни, как прочитанная книга. Уайльд бы понял, что этот тридцатипятилетний человек, которого все знают под именем Игорь, не слепо подражает Гению в своих начинаниях, а идет дальше в своем собственном опыте жизни.

Он не только наблюдает, но и хочет поделиться своими наблюдениями с теми, кто этого достоин. Кто хочет взглянуть на мир глазами Короля, кто может понять многое из того, что было ясно ему, кто готов платить огромные деньги ради того, чтобы посмотреть одну-единственную удивительную пьесу с весьма оригинальным концом, пригубив через это уникальное зрелище ЖИЗНЬ как фиал старого вина. Кто не страшится насладиться ароматом Жизни, вдохнуть тот единственный, неповторимый запах, который просто невозможно ни забыть, ни утопить даже в целом океане духов «Weil de Weil».

Верховцев глубоко вздохнул — Мастер успокоил его. Как всегда, он подсказывал самые нужные ответы на самые трудные вопросы.

Напоследок, на сон грядущий можно было бы вспомнить еще одну маленькую деталь. Оскар Уайльд был современником весьма любопытного существа. Точнее, двух существ.

В те времена, когда лондонская публика наслаждалась пьесами Короля жизни на вечерних представлениях в театре Сент-Джеймса, по темным лондонским улицам ездил таинственный экипаж с королевским гербом.

Там, где он проезжал, поутру находили тела изрезанных, изуродованных проституток. Пять заживо препарированных женщин — жертвы грозного Короля ночи, Джека-Потрошителя. Полиция подозревала, что маньяк действовал не один, у него был сообщник. Но все внимание уделялось только тому, кто с хирургической ловкостью резал и кромсал женские тела. В полицейских участках Уайт-Чепла и Челси забывали о втором Джеке. О том, кто смотрел, наблюдая все это.

Верховцев поднял руку, словно предостерегая какого-то невидимого оппонента — нет, нет, господа, вы были тогда не правы и невнимательны. Этот второй был такой же породы, что и.., он тоже чуял тот самый запах. Он шел, ведомый только им одним, и запах в конце концов привел его туда, где ему стало хорошо.

В том экипаже сидели всегда двое. Они были единомышленниками и соучастниками всего. И они точно знали, что именно связывало их крепче стальных уз и железных оков.

Верховцев стиснул руку в кулак и с размаха ударил по спинке кресла. Мы — в лучшем положении. Нас не двое. Нас четверо. И мы тоже узнаем это. Скоро. Очень скоро...

Глава 11

ИСКУССТВО ДЕЛАТЬ ВЫВОДЫ

Катя проснулась рано. Электронный будильник показывал половину седьмого. В ванной шумела вода. Она тихонько встала, прошла на кухню. Из ванной высунулась мокрая голова Кравченко.

— Я тебя разбудил? Иди-ка спи. Я сам все сделаю.

— Завтракать будешь? — спросила она.

— Нет, какой завтрак? Я и так толстый. — Он с размаха съездил себе кулаком «под ложку». — Видишь, жира сколько? Не прошибешь даже. Каков пресс, а? Хочешь попробовать?

— Нет, ты мокрый и скользкий.

— Это как анекдот про лягушку, — хмыкнул Вадька. — Лягушку спрашивают: «Лягушка, лягушка, а что ты такая мокрая, скользкая, противная?» А она:

«Болею я так. А вообще я теплая и пушистая». Ну, ладно, что-то заболтался я тут с вами.

Катя знала, что Кравченко, как это было у него заведено по выходным субботам, всегда отправлялся спозаранку в какой-то тренажерный клуб, где занимался тем, что на его языке называлось «качаться». Что это такое, она не вникала. Поначалу ей часто представлялись детские веревочные качели, имевшиеся в незапамятные времена на даче ее родителей. Для Кравченко они были слишком хрупки.

— Кать... — Он снова высунулся из ванной.

— Что?

— Ну ты как?

— Что как?

— Как вообще-то? Отошла?

Она вспомнила, как вчера ночью она плакала, плакала, плакала и все никак не могла успокоиться. Слезы потекли в три ручья, едва только она переступила порог своей квартиры. В висках стучали настойчивые молоточки: барсуки и лисы... Жрут человечину... Уже жрут человечину... Банда лесная.., не успели скинуть, а банда набежала ужинать...

Растерявшийся Кравченко поил ее крепким чаем, укутывал в плед, возился и нянчился — словом, вел себя крайне сентиментально, суетливо и бестолково. Известие о смерти Лавровского он воспринял внешне весьма равнодушно.

— Завтра, Кать, завтра все разберем. Пей чай, пей скорее...

Катя, стуча зубами, приникала к чашке. Завтра — Кравченко и Колосов точно сговорились!

— И ничего есть не будешь? И кофе пить? — спросила она, зажигая плиту и ставя чайник.

— Я должен быть гулок и пуст, как пересохший колодец. — Вадим с ворчанием застегивал липучки кроссовок. — Катька, дай мне чистое полотенце! А то после в душ и...

Она достала из шкафа требуемое.

— Держи, не потеряй только.

— Когда я что терял? То-то. Разве что голову из-за одной плаксивой особы. Ну, я пошел. К одиннадцати вернусь. А ты — марш в постель. Спи крепко.

— Дел много, Вадя.

— Каких дел?

— Так. Убираться надо, квартиру вылизывать, потом кое-что приготовить.

— Э, брось. Брось, девочка. — Он подошел, обнял Катю, поцеловал ее сначала в ухо, потом в шею. — Зерно разберут мыши, кофе намелют кошки, а розы.., розы вырастут сами.

— А мясо? — спросила Катя с улыбкой.

— Какое мясо? — насторожился Кравченко.

— То, что ты купил. Окорок для запекания. Вон в морозилке мерзнет.

— Мясо! — Глаза Кравченко засияли. — Нет уж, мясо ты запеки, постарайся. И Князюшка ведь сегодня на жаркое заявится, и я прибегу после тренировки алчный и жестокий. Хищник, дикий зверь, лев пустыни. — Он напялил куртку и схватил увесистую спортивную сумку. — Адье, не поминайте лихом.

Когда дверь за ним захлопнулась. Катя решила последовать умному совету и вернуться в постель. Лежала, ворочалась с боку на бок. Затем зажгла лампу, достала книгу, но.., не читалось.

Взгляд тупо скользил по строчкам, выхватывая лишь абзацы да заглавные буквы. Из утренней вязкой тишины выплывали и гудели в ушах неуклюжие строфы: «Привыкай же, о, Катюша, привыкай к сердечным ранам. Эти раны очень остры, как края консервных банок. Как Кинг-Конг, они жестоки и кровавы, как Дракула...»

Она с раздражением потушила лампу, бросила книгу на кресло. Когда в голову лезет подобная чушь, хочется самой себя укусить за руку. «Эти раны так сердечны, как венозная аорта, и кусачи они так же, как глубинная акула...»

Она встала в девять и принялась хлопотать по хозяйству. (Она очень любила это выражение.) В половине двенадцатого вернулся Кравченко, а она все хлопотала. К часу приехал Мещерский, она все хлопотала, хлопотала...

— Кыш, неумеха! — Вадька, вальяжный и размягченный после тренировки и сауны, решил взять кухонные бразды в свои руки. — Дорогу шеф-повару!

У них с Мещерским глаза так и сияли, перелетая от размораживающегося в кастрюле окорока к духовке.

— Почему ты себе не купишь микроволновку? — глубокомысленно изрек Князь. — Быстро, вкусно и...

— И вредно, — парировала Катя. Она сосредоточенно засучивала рукава кофточки, приступая к главному: окорок надо было, как указывалось в кулинарной книге, перед запеканием натереть солью и перцем. И исхитриться при этом не пересолить и не переперчить.

— Почему вредно? Ничего не вредно.

— Там излучение, — заявила Катя.

— Господи, какое излучение? — Мещерский засмеялся. — Кто тебе сказал эту глупость?

— Вредное, электрическое. — На этом все познания Кати в принципе действия микроволновых печей исчерпывались. — И потом, там все не жареное получается.

— Не жареное! А какое же, сырое, что ли?

— Не сырое и не жареное. Микроволновое. — Катя зачерпнула лопаточкой соль из солонки и осторожно прикоснулась «солеными» пальцами к жирной свинине. — Вредное.

— Духовку зажигать? — гудел Кравченко.

— Подожди, его надо сначала завернуть в фольгу. — Катя вымыла руки и полезла в кухонную горку за фольгой.

— Зачем? Я люблю, чтоб была корочка хрустящая! — мятежно крикнул Кравченко. — Что будет-то в этой фольге?

— Вкусно будет, Вадя, не мешай ей. Женщины, знаешь ли, на кухне — королевы. — Мещерский задумчиво пил холодный чай. — Павы.

— Марш отсюда! Здесь и так дышать нечем, — попыталась выдворить их Катя... Но приятели словно вросли в табуретки.

— Не гони нас, — умильно пел Князь. — Нам так приятно на тебя смотреть, хозяюшка ты наша!

— И так тут аппетитно пахнет. — Вадим вдохнул полной грудью. Вдруг лицо его перекосилось. — А чеснок-то! — крикнул он, с размаху шлепнув себя ладонью по колену. — Чеснок забыла!

— Ой!

— Вот тебе и ой! Что делать-то?

— Ничего. Теперь фольга накалилась, мясо уже сок дало...

— Сок-сок, а без чеснока-то как же?

— Я сделаю тебе чесночный соус, — неожиданно проявил кулинарную выдумку Князь. — Как к цыпленку табака. Нужны вода, чеснок и соль.

Он долго колдовал над фарфоровой мисочкой, Катя дала ему полную волю — пусть делает что хочет.

Мещерский окунул в мисочку тонкий палец, попробовал, поморщился.

— Острый. Вадь, острый получился. Ничего?

— Нэхай острый, — гудел Кравченко, — сгодится.

— Так, значит, дела вот как поворачиваются, — задумчиво изрек Князь, пряча мисочку в холодильник. — Жутко.

— Мда-а, жутко. — Кравченко быстро переглянулся с Мещерским.

Катя отвернулась к окну. «Лисы и барсуки.., жрут человечину...» От запаха жарящегося мяса вдруг стало нечем дышать.

— Значит, его привезли в этот богоспасаемый лес и деликатно перерезали глотку под елкой. Та-ак... — Мещерский предостерегающе взмахнул рукой. — Это факт номер два, а факт номер один — Красильникову убили не в котловане, а где-то...

— А почему се убили где-то, а Лавровского привезли в лес живым и убили уже там? — робко спросила Катя.

— Почему... Будем рассуждать логически. — Мещерский обожал разглагольствовать на тему логики, он был убежден, что владеет недюжинными дедуктивными способностями. — Итак, ее убили где-то.., где-то там, где нельзя было оставить труп.

— В доме, в квартире, — подсказал Кравченко.

— А почему нельзя было оставить труп? — глупо спросила Катя и тут же спохватилась:

— Ой!

— Ничего, бывает. Оставить было нельзя, потому что нельзя. И его решили вывезти.

— А почему Лавровского повезли убивать в лес? — бросил крючок Кравченко.

— Так-так, лес... — Князь прошелся по кухне. — Напрашивается только один вывод: Лавровского планировали убить, поэтому подготовились и повезли туда, где этому никто бы не помешал. А Красильникову...

— Красильникову убили вдруг, спонтанно...

— Неосторожно, что ли? Случайно? — насторожилась Катя.

— Н-нет. Не думаю. Пока не будем гадать. Вывод бесспорный только один: ее убили в таком месте, где нельзя было оставить труп, потому что это сразу бы выдало убийцу. В случае с Красильниковой сам факт убийства необходимо было замаскировать, выдав за несчастный случай.

— Стоп! — Кравченко напоминал овчарку, почуявшую след. — Почему?

— Потому что... — Мещерский наклонился к духовке. — Ото, триста градусов уже. Как бы не обуглилось. Да потому, Вадя, что сам факт убийства каким-то образом выводил на самого убийцу. Есть здесь какая-то связь.

— Так, значит, они знали друг друга? Были прежде знакомы? Он из ее круга общения? Мещерский кивнул. Катя молчала.

— И мы его знаем? — снова кинул крючок Кравченко.

— Не думаю. Пока, во всяком случае.

— Хорошо. Давай свои выводы дальше. Итак, Лавровский... — начал Кравченко.

— Подожди. Сначала я скажу. — Катя скороговоркой выпалила то, что говорил следователю Колосов:

— Убийца Лавровского сравнительно молод, рост — выше среднего, очень силен, имеет машину, возможно, знал убитого прежде.

— Это он все по следу под елкой прочел? — ревниво хмыкнул Кравченко. — Ишь ты, Фенимор Купер!

— Мы, Катенька, не уяснили себе пока главного: связаны ли убийства Красильниковой и Лавровского между собой?

— Это же очевидно! — возразила Катя.

— Сейчас ты рассуждаешь как обыватель, а не как юрист, — мягко возразил Мещерский. — А между прочим, единственный дипломированный юрист здесь именно ты. Нас с Вадей в расчет принимать не стоит.

— Куда уж нам, советникам при посольствах, тягаться с какими-то Колосовыми, — заворчал Кравченко.

— Допустим, что два этих преступления связаны, — продолжал Мещерский негромко. — Допустим. Тогда напрашивается вопрос: почему между этими убийствами прошло две недели? Почему Лавровского, если он представлял какую-то угрозу для убийцы, не прикончили сразу же после убийства Красильниковой?

— Ну и почему? — спросила Катя.

— Вывод я делаю такой: возможно, убийца поначалу либо вообще не знал о существовании Лавровского, либо не был уверен, что тот что-то про него знает. Когда же он в этом убедился, участь Пьеро была решена.

— Подожди, подожди... — Кравченко щелкнул, пальцами. — Когда мы там балаболили с ним в гримерной, его же позвали к телефону. Ну да! Типчик накрашенный, в венке, снизу прибежал с этим известием. Лавровский тогда еще удивился. Кать? — Он крутанулся на табурете. — Что он тогда сказал, а? Вспомни.

— К телефону... Да, его вызывали к телефону в администраторской. Кажется, предлагали работу, а он и сорвался сразу, — сказала Катя.

— Вот! Работу! И Светка для него тоже работу нашла! Он сам говорил, а значит...

— Это все ничего пока не значит, — прервал его Князь. — Это только хрупкий мост между туманными берегами. За работу у нас, слава Богу, тружеников сцены пока еще не бьют.

— Это смотря кого. Талькова-то вон убили, — ввернул Кравченко.

— Там дело другое: конкуренты, зависть.

— И здесь могли быть конкуренты. Перешли кому-то дорогу, получили роли главные где-нибудь в гвоздевой пьесе, вот их и шлепнули, — не сдавался Кравченко.

— А мне кажется, ребята... — начала Катя. «Ребята», как по команде, повернулись к ней. — Мне кажется, что их убил любовник.

— ???

— Не корчите глупых рож. Да-да, любовник. Ревнивый. Сначала ее, потом его. Приревновал Светку, сделал ей сцену, затем убил. На ней ведь белья нижнего не было! Вспомните! — горячилась Катя. — Они встретились где-нибудь на квартире и там...

— Что ж он ее, на квартире в сапогах и дубленке, что ли, трахал? А трусы и колготки снять успел? Нет, это чушь какая-то. — Кравченко покачал головой. — Мужики так не поступают.

— Почему? — удивился Мещерский. — Вон в старом Китае женщины снимали с себя все, кроме носков и башмачков. Ноги держались всегда обутыми, во всех пикантных ситуациях.

— Это китайцы, у них ноги с детства изуродованы, оттого их и не показывают даже в постели. Нет, для нашего мужика, — Кравченко горделиво оглядел кухню, — подобное поведение просто глупо.

— А может, он псих? — спросила Катя.

— Может, вполне. Учитывая тот способ, которым он убивает.., бр! — Кравченко передернул саженным плечом. — Как все-таки это неэстетично! Металлический штырь. Итак, Князюшка, ты у нас главный мастер на выводы. Вот что значит дипломатическое образование! И какой твой самый главный вывод, а?

Мещерский многозначительно кивнул на духовку.

— Успеется. Пусть доходит еще три секунды. Ну и?..

— Не будем гадать на кофейной гуще, друзья, — молвил Мещерский торжественно. — Сдается мне, что Катин коллега мистер Колосов знает кое-что интересное по этому делу. Один шаг к обмену информацией им уже сделан. Подождем второго. Не будем спешить. Подождем.

— Чего? — Кравченко уже надевал на руки шерстяные рукавицы-охваталки", готовясь доставать запеченное мясо.

— Подождем, ребята, прилива его откровенности. — Мещерский разгладил на столе скатерть. — Думаю, он человек слова. Если он сказал Кате, что все объяснения будут в понедельник, то так тому и быть. Ты его только не проворонь. Катюша.

— Не уйдет, возьму живым и теплым. — Она встала. — Ну, помогайте же накрывать, окорок готов.

— Это всегда пожалуйста, — ухмыльнулся Кравченко.

Князь уже гремел посудой в шкафу.

Глава 12

КОЛОСОВ РАССКАЗЫВАЕТ

Наступающая весна дала о себе знать утром в понедельник. Катя шла по Тверской — яркое солнце било ей прямо в глаза. Служилый люд, торопящийся в многочисленные конторы, офисы, банки и магазины, какими были нашпигованы заново отремонтированные здания в прилегающих к Тверской улочках, щурился, жмурился, однако с наслаждением подставлял горячим лучам вылинявшие за долгую зиму лица.

Весна, весна — грачи прилетели! Катя, как истинное дитя города, была не способна отличить этих воспетых грачей от обыкновенной вороны, но.., мартовское солнце делало чудеса, и ей уже начинало мерещиться, что купавшийся в подтаявшей луже взъерошенный воробей — это на самом деле мелкий грач, только что слетевший на Тверскую с полотна Саврасова.

Еле дождавшись конца оперативки, она начала лихорадочно дозваниваться до начальника отдела убийств. Никто не брал трубку. Пришлось перезвонить в канцелярию. «Никита Михалыч уехал в областную прокуратуру на совещание», — пропищала секретарша.

У Кати сразу же испортилось настроение, весенний солнечный день словно померк. Говорят, что самые страшные душевные муки — это муки нечистой совести. Катя не была в этом уверена. Муки неудовлетворенного любопытства — вот тот алчный, вечно голодный дракон, который никогда не способен удовлетворить свой зверский аппетит.

Катя сразу же разозлилась на все на свете: и на Никиту, и на весну, и на дурацкое совещание в прокуратуре, явно способное длиться без перерыва на обед с восхода до заката. День приходилось строить заново. Катя оглядела кабинет. Тихо, пусто, не трезвонят телефоны, не трещит машинка: все на выездах в поисках материалов и сенсаций. Что ж.., в такой обстановке можно, пожалуй, и...

Она решила закончить очерк, вот уже неделю назад заказанный ей редактором ежемесячника «Семейный совет».

Под мирный стрекот машинки события ложились на лист легко и быстро. На стене тикали часы. Катя сочиняла. За окнами догорал мартовский день...

От долгого сидения заломило спину. Она допечатала последний абзац. Точка в конце была жирной-жирной. Все. Катя отключила машинку, взглянула на циферблат: 17.00. Итак, день прошел, а Колосов так и не появился. Зато у нее есть теперь готовый очерк.

Она начала собираться домой. Подошла к внутреннему телефону, хотела было поднять трубку и набрать заветный номер: 47-10, но.., не стала этого делать. Сколько можно бегать за этим задавалой? Сколько можно унижаться? Она открыла шкаф и начала причесываться перед зеркалом. И тут в дверь негромко постучали. На пороге стоял Никита.

— Добрый вечер, — сказал он, проходя в ее кабинет. — А я увидел твой силуэт в освещенном окне.

— Здравствуй...

— Только что приехал. — Он оседлал стул и уперся подбородком в сложенные на его спинке руки. — Сначала совещание было, потом голову мне мылили.

— Кто мылил? — Кате отчего-то стало неловко. Она чувствовала, как краснеют ее щеки.

— Да все дружно: куратор, зампрокурора по надзору за милицией, следователь — взяли по мочалке и устроили мне капитальную головомойку.

— За что?

— За все.

— Ты есть хочешь? Он кивнул.

— Я сейчас самовар включу. Вот печенье бери, здесь сушки, а здесь остатки кекса. Тебе кофе?

— Крепкий, если можно. Черный и крепкий. Пока кипел самовар, Катя ходила мыть чашки. Колосов листал подшивки газет.

— Много вы пишете. Газет столько, журналов. И что, платят вам? — спросил он.

— Как когда, — ответила Катя. — В моих функциональных обязанностях записано: прославлять доблесть и благородство сотрудников областной милиции. Что я старательно и делаю. И знаешь, даже с немалым удовольствием.

— Тебе нравится работать в милиции? — усмехнулся Колосов.

— Да.

— Да?

— А почему ты так спрашиваешь?

— Как?

— Враждебно.

— Враждебно? Ну уж нет. Просто такая девушка, как ты, здесь очень странно смотрится.

— Почему странно? — Катя удивлялась все больше и больше.

— Слишком интеллигентная, слишком стильная. К тебе ведь и подойти иногда страшно.

— Ко мне?

Он снова усмехнулся.

— Только не делай таких круглых глаз. Я никогда не поверю, что ты так сама не думаешь.

— Как?

Он подошел к самовару, по-хозяйски насыпал в чашки кофе.

— Сколько лет ты в милиции?

— Семь, — ответила Катя.

— Семь? — Теперь выглядел удивленным он. — Для снобизма вроде многовато.

— Для чего? Для снобизма? — Катя почувствовала, как кровь застучала в ее висках. — Для какого еще снобизма?

— Для... — Колосов смотрел на нее. — Когда мы познакомились, я подумал: вот кисейная барышня, которая сама не знает, куда лезет из-за своего снобизма. Но семь лет.., получается, что ты знаешь, куда ты лезешь.

— Да я следователем работала, на «земле», между прочим, в отличие от некоторых, а не в «управе»! Я такие дела вела, что некоторым и не снились! — вспылила Катя. — Я много чего видела и много чего знаю. Я мертвых видела, изуродованных видела, плачущих тоже видела. Я за эти годы троих друзей потеряла. Их убили, слышишь, ты?! Убили только за то, что они носили такую же форму, как ты и я!

— Не кричи.

— Только здесь я кое-что стала понимать в этой жизни, здесь мои друзья, здесь все — мое. А он — снобизм. Господи Боже! Заявляется какой-то тип, который строит из себя комиссара Мегрэ, и начинает рассказывать, что он про меня думает! Да наплевать мне на то, что ты думаешь! Ясно? На-пле-вать! И вообще убирайся! Знать тебя больше не хочу!

— Не кричи.

— Убирайся!

— Я ж голодный и не поенный кофе, — вздохнул Никита и миролюбиво покачал головой. — Хотя после такой выволочки я б охотнее выпил чего-нибудь покрепче. А?

— Иди к себе и пей. Я домой собираюсь.

— Ты же хотела от меня каких-то объяснений.

— Теперь не хочу. — Катя кипела, как раскаленный чайник.

— Но все же я рад, что наше объяснение состоялось. — Он деловито заварил кофе в чашках. — И я еще более рад, что наш штатный главковский трубадур — лицо не случайное, а, так сказать, идейное. И все же сноби.., стиля, Катенька, стиля в тебе чересчур уж многовато для нашей конторы.

Катя молчала, ей до смерти хотелось облить Колосова кофе, чтобы он стал мокрым и меньше походил на противного напыщенного индюка. «Подумаешь, настоящий мужик, отмороженный несчастный!» — шипела она про себя.

— Я, между прочим, пришел к тебе сдержать свое слово, Катерина Сергевна, — многозначительно изрек «отмороженный», — я же дал тебе слово, что все объяснения будут в понедельник, я привык выполнять свои обещания.

Кате сразу же вспомнились слова Мещерского. Она со стуком поставила чашку на стол.

— Зачем ты повез меня смотреть труп Лавровского? Чтобы испытать мой снобизм?

— Чтобы ты помогла мне убедиться, что убитый — действительно сожитель Красильниковой. Что тебе с блеском и удалось, — ответил Никита невозмутимо.

— А для чего тебе это было нужно?

— Видишь ли, я сомневался до самого последнего момента. Это убийство никак не вписывалось в прежнюю схему.

— Какую схему?

— Мою схему.

— Я ничего не понимаю.

— А я тебе объясню, я за этим и пришел. Уж если ты, несмотря на мое прямо героическое сопротивление, все-таки влезла в это дело и даже помогла мне, ты должна кое-что узнать. Передать печенье?

— Нет, спасибо.

— Фигуру бережешь?

— Да.

— И зря.

— Это не твое дело.

Колосов вздохнул.

— Итак, моя схема... Видишь ли, дело в том, что убийство Красильниковой и Лавровского — это не начало всей истории. И даже не конец. Это только середина. И я даже не уверен, что золотая.

— А когда же было начало? — спросила Катя.

— Год назад.

— Го-од? Он кивнул.

— Красильникова — четвертая жертва. Лавровский — жертва пятая. И думаю, будут еще.

— А первые.., кто они? — Катя почувствовала холодок в груди.

— Два женских трупа с точно такими же, как у Красильниковой, проникающими сквозными ранами в брюшную полость были найдены в марте и июле прошлого года неподалеку от Москвы, почти сразу за Окружной дорогой. Там все тоже вроде было замаскировано под несчастный случай — вещи, одежда... Кстати, на одежде тоже не обнаружилось дырок, Катенька. Мы установили имена погибших. Одна девочка из Волгограда, играла там в заводской самодеятельности, приехала в Москву в гости к тетке и пропала без вести. Вторая — выпускница школы из Балашихи, собиралась поступать в Москве в театральное. Заметь, Катенька, и та, и другая — хрупкие миниатюрные блондинки. Того же самого типа, что и твоя приятельница.

— Где их нашли, Никита?

— Волжаночку — в котловане строящегося дома, школьницу — на железнодорожном переезде. Ее положили на рельсы уже мертвую, надеясь, что поезд доделает все по заметанию следов. Но заключение медиков было в обоих случаях одинаковым: прижизненной и повлекшей смерть раной являлась рана в брюшную полость.

— А третья, третья жертва?

— Первая. Самая первая по времени. Впрочем, я еще до конца не уверен. Я запросил банк данных Петровки по всем неопознанным трупам. Искал аналогию по способу совершения убийства. Был там один женский труп в Бутове. Его обнаружили спустя три месяца, когда снег подтаял. Частично скелетирован, вроде рана в живот есть, а вроде и нет. По заключению эксперта, ее убили в начале января девяносто пятого. Женщина двадцати — двадцати пяти лет, блондинка, маленькая. Но кто она, так пока и неизвестно.

— Никита, у нас что, появился новый маньяк? — прошептала Катя.

Колосов встал и прошелся по кабинету.

— Я тебе скажу, что я про него знаю наверняка. Это мужчина лет тридцати, думаю, не старше. У него где-то в Москве есть помещение, куда он их привозит и где убивает. Ведь крови-то не обнаружено ни в одном месте, где находили трупы, а судя по ранам, там ее должно было быть очень много. Это не «озабоченный», не половой психопат — он никогда не насилует своих жертв. Он очень осторожен. И у него есть машина.

— А зачем тогда он их убивает? И почему именно блондинок? И потом, почему он их сбрасывает к нам, в Подмосковье, маскируя все под несчастный случай? — залпом выпалила Катя.

— Ты мастерица задавать вопросы, Катерина Сергевна. Я понимаю, профессиональная привычка, но я с таким же успехом могу их задавать сам.

— Но ты за год что-то сделал? Не сидел ведь сложа руки?

— Сделал, все сделали. Кое-что проверили, кое-кого подзарядили, прикинули... А толку...

— А дела? Кто ведет уголовные дела? Они объединены в одно производство? Никита покачал головой.

— Нет? Почему? — удивилась Катя.

— А это ты в прокуратуре спроси, я что-то в последнее время не стал находить с нашими надзирателями общего языка, — усмехнулся Колосов. — Вот такие пироги. Убийства блондинок, которые хоть немного, но обязательно завязаны со сценой. А теперь Лавровский... И вот тут все по-другому. Ну никак не вписывается в прежнюю схему.

— А тебе не приходила мысль, что убийцей был он сам? — осенило вдруг Катю. — А теперь кто-то узнал про него из их родственников, друзей — сейчас ведь есть способы узнать через частных детективов и вообще, узнал и решил с ним расквитаться? Может, для него киллера наняли?

Никита задумчиво кивал в такт ее словам.

— Ты хорошо знала этого Лавровского? — спросил он наконец.

— Я его видела всего однажды. Как раз перед тем как...

— Когда?

— В субботу вечером. Он выступал у поэтов в «Стойле Пегаса». Это такой клуб на Тверской, — объяснила Катя.

— Вы с ним разговаривали?

— Да.

— И что?

— Ничего. Он выглядел обеспокоенным, и только. "Кстати, ему кто-то звонил прямо в клуб насчет какой-то работы.

Колосов оторвал от календаря листок и что-то записал.

— А Красильникову ты знала хорошо, — сказал он утвердительно.

— Мы встречались несколько раз в общих компаниях, а также в театре в Лаврушинском переулке — в «Рампе».

— Она что, была хорошей актрисой?

— Пластичной. Борис Бергман, режиссер, ее всегда выделял.

— И она была довольна своим положением?

— То есть? Я не понимаю, Никита.

— Ну, не высказывала ли она желания что-то изменить в своей жизни, куда-нибудь уехать? Переменить место работы?

— Последний раз я ее видела три месяца назад. Тогда она работала в «Рампе» и выглядела вполне довольной. Но, может быть, все изменилось? Это я сейчас и пытаюсь узнать.

— У кого? — спросил Колосов.

— У своих знакомых, у знакомых их знакомых, тех, кто знал о Красильниковой больше моего.

— Интересные мы люди, Катя...

— Что?

— Интересные, говорю, люди. Ты заметила, наши с тобой ровесники живут в каком-то вакууме. В основном смотрят видео. Не телевизор, не радио слушают, нет — от новостей и так голова пухнет. Вроде с кем-то дружат, общаются, а о друзьях-приятелях своих ничего, ну, ничегошеньки не знают. Куда-то ходят, что-то видят, а потом даже не могут вспомнить, где были, что видели...

Катя притихла. Колосов снова прошелся по кабинету, потыкал клавиши машинки.

— Да, в общем, дело весьма необычное. Начиная с мелочей, — вернулся он к прежней теме. — Начиная от орудия — этого металлического предмета с острым концом, пробивающего тело насквозь, как тряпку, и кончая необъяснимым отсутствием на трупах некоторых частей одежды, которые вроде должны там быть. Хотя это — не система.

— Система? Чья? — эхом откликнулась Катя.

— Если бутовская находка действительно его первая жертва, то в этом случае начинал он несколько иначе. Девица была оставлена им в полном неглиже.

— Голой?

— Угу. Труп женщины, частично скелетированный, полностью обнаженный. Его просто зарыли в снег. И только когда снег в марте подтаял, труп явил себя свету. Ну вот, теперь ты знаешь ровно столько, сколько и я, Катерина Сергевна.

— Ровно столько? — Она смотрела на него недоверчиво.

— Слово! — В зеленых глазах Никиты вспыхнул знакомый огонек.

— А зачем ты мне все это рассказал?

— Ты же все равно от меня не отстанешь.

— А если серьезно?

— А если серьезно... Дело это мне очень даже не нравится. Очень. Ты вот говорила — маньяк... Черт, может, это и маньяк, а может... Чертовщина какая-то. И что-то во всем этом не стыкуется, да... И тот, кто лезет во всю эту кашу не из снобизма, а из идейных соображений, по крайней мере, не должен делать это с завязанными глазами. Тем более ты. Не забывай: четыре его жертвы — женщины.

— Я не блондинка, Никита. И, как видишь, не миниатюрная.

— Я рад за тебя. — Он позвенел ключами в кармане куртки. — Домой подвезти?

— Сейчас оденусь.

У ее дома на Фрунзенской он вышел из машины и предупредительно открыл дверцу. Катя выбралась из салона. Во дворе, словно в трубе, свистел ветер. С неба сыпалась снежная крупа. Зима огрызалась напоследок, несмотря на дневное солнце.

— А ты-то где живешь? — спросила Катя.

— Есть тут одно местечко.

— В центре?

— Да.

— Это недалеко?

— Недалеко.

— Бензина тебе на этот раз хватит?

— Хватит. Даже еще останется.

— Спокойной ночи, Никита.

Он круто повернулся, обошел машину и сел за руль. Она направилась к подъезду, открыла дверь, оглянулась. Белые «Жигули» дважды мигнули фарами. Колосов говорил «до свидания».

Глава 13

АКТ ЛЮБВИ НА ВОКЗАЛЬНОЙ СКАМЕЙКЕ

Долгожданное событие произошло вдруг, само собой. В воскресенье вечером Данила, пропадавший где-то все выходные, зашел в комнату Мастера к Верховцеву и сказал:

— Я ее нашел, Игорь.

— Ее?

— Да.

— Ты уверен? — Верховцев убавил звук в магнитофоне — Фредди Меркьюри пел «The Show Must Go On» — «Шоу продолжается».

— Я уверен, — заверил Данила. — Это как раз то, что нам нужно.

— И где ты нашел ее?

— На Павелецком вокзале.

— На вокзале? — Верховцев поморщился. От запаха духов, пропитавших воздух, неожиданно запершило в горле.

— Дно, Игорь, увы. Самое дно. Но она прежде видела лучшие времена. — Данила уселся на полосатый диван и вытянул ноги. — Ну и устал же я!

— Ты действительно уверен, Данила?

— Разве я тебя прежде подводил?

— Нет.

— Ну тогда я предлагаю тебе ее посмотреть.

— Что, прямо на вокзале? — Губы Верховцева кривились.

— Думаю, что там будет удобнее всего. Если я привезу ее сюда и она вдруг тебе не понравится, то... — Данила сделал энергичный жест.

— Кто она?

— Девочка двадцати двух лет. Глупенькая, розовая. Кажется, из Липецка.

— Из Липецка?

— Или из Тулы, я особо не уточнял.

— Когда она приехала в Москву? — спросил Верховцев.

— Два года назад. Она нашла объявление в газете:

«Набор хореографической труппы в Штаты». И решила сделать карьеру в Новом Свете.

— И?

— И попала в одну дырочку, темную и вонючую, где-то на Божедомке, — усмехнулся Данила. — Этакий полукустарный стриптизик. Но она оказалась способной ученицей греха. Знаешь, какой у нее был коронный номер? Золотой дождь.

Верховцев хмыкнул брезгливо.

— Тут мастерства особого не надо.

— Не скажи, Игорь. Она в Липецке, или там в Туле своей, шесть лет занималась в драматической студии при местном театрике. Кое-что в нашем деле понимает.

— Шесть лет для «Золотого дождя»? Шесть? Платили ей хорошо за это?

— Темнит. Ну а в общем, сейчас это уже не важно.

— Почему?

— Она на игле, Игорь. Давно и крепко. Ей сколько ни дай, все уйдет в шприц.

— Ты еще хуже не мог найти? — спросил Верховцев, голос его дрогнул. — Ты что, нарочно меня дразнишь?

— Нет, ты послушай...

— Ты хочешь привезти эту тварь сюда? Эту суку, эту б.., сюда?! В эти стены? К нему?! — Голос Верховцева неожиданно сорвался на визг.

— Да послушай ты меня! — тоже повысил тон Данила.

— Я послушай? Тебя?! Да дай тебе волю, ты.., ты все испоганишь, все превратишь в дерьмо! Все мои мечты! Мои сны, всего меня! — Верховцев вдруг с размаху ударил кулаком по магнитофону. В том что-то щелкнуло, звякнуло — и Фредди запнулся на полуслове.

— Успокойся! Ты что? Ты же не понял ничего. — Данила поднялся с дивана. Он никак не ожидал от Верховцева столь бурной реакции. — Я не собираюсь тебя дразнить. Эта девочка, она.., она в общем ничего, способная. Ты сам убедишься, когда увидишь ее. Только надо капельку терпения, немножко дрессировки — и все пойдет как по маслу. Я же с ног сбился, всю Москву обыскал, кого только не видел, где не бывал! Но она — то, что надо, я клянусь тебе! Она очень похожа на.., словом, в ней есть то, что ты ищешь, есть, понимаешь? А вокзал... Мы же ее заберем оттуда на эти дни. Я ее поселю на первом этаже, вымою, сам лично мочалкой отскоблю. Ты, если хочешь, и видеть-то ее не будешь все это время. Только сначала посмотри все-таки, убедись, а потом уж на сцене... Ну какая тебе разница, что она такое в реальной жизни, когда на сцене она сделает то, что нам надо?! А она сделает это! Клянусь. Сможет.

Верховцев, не мигая, смотрел на Данилу — тот не на шутку разволновался, матово-бледное лицо его пошло красными пятнами.

— Ты будешь сожалеть, если твоя уверенность не подтвердится, — сказал он глухо.

— Я знаю, но сначала ты должен ее посмотреть. Верховцев встал, помассировал одеревенелый позвоночник.

— Как ее зовут?

— Анна. Фамилию тебе тоже назвать?

— Фамилию? — Верховцев усмехнулся. — Разве им нужна фамилия? Она у них бывает?

Данила облегченно вздохнул: он знал, какой острый риф только что обогнул на своем утлом кораблике под черными парусами.

— И где же ее искать на этом Павелецком? — осведомился Верховцев.

— Это.., это не совсем на вокзале... Там место есть одно рядом. Они там живут.

— Они?

— Ну, эти, доходяги.

— Бомжи?

— Да.

— О Господи!

— Игорь, ну я прошу тебя!

Верховцев застонал и закрыл лицо руками. Сутулые плечи его, облаченные тонкой шелковой рубашкой, судорожно вздрагивали. Данила вышел из комнаты на цыпочках.

Прошел всего один день. Страсти понемногу утихли. Наступил звездный погожий мартовский вечер и...

— Игорь, мы едем? — спросил Олли, входя в кабинет Верховцева. Он на ходу застегивал синюю замшевую куртку.

— И ты тоже? — спросил тот.

— Я буду тебя утешать и развлекать, — засмеялся Олли. — Смотри, что Данила купил тебе.

Вошедший следом Данила нес большую коробку — стереосистема.

— Лазерная, последней модели, — сказал он. — А это диски. Фредди.

Верховцев вяло разглядывал подарки: Меркьюри и группа «Queen».

— Спасибо. Очень тронут.

— Машина у подъезда, — усмехнулся Данила. В холле их провожала Лели. Она вышла из ванной в махровом халатике. Черные волосы ее были стянуты на затылке малахитовой лентой, на смуглом лице лежал толстый слой крема.

— Вы привезете это сюда?

— ЭТО? — захохотал Олли. — Что это? О чем ты, госпожа принцесса?

Лели не удостоила его взглядом. Данила наклонился к ней, пальцем мазнул по щеке крем, попробовал на вкус.

— Маска? Питательная? На меду или на клубнике? — осведомился он деловито.

— Это грязь Мертвого моря, замешанная на сперме кашалота, — ответила Лели. — Разглаживает все гримасы жизни и выводит все клейма порока, милый наглец.

— Кашалота? Ну, это уж чересчур. — Данила гляделся в огромное зеркало, украшавшее стену холла. Поправил белое шелковое кашне, застегнул кашемировое пальто. — Я похож на коварного соблазнителя, Лели? Мне предстоит сейчас соблазнить одну христианскую душу.

— Ты похож на Раскольникова. Только без его фирменного топора. — Она повернулась и направилась в спальню. — Когда вернетесь? Когда прикажете приготовить ванну?

— Только положи побольше кристалликов, — попросил Олли. — Запах хвои отобьет весь этот вокзальный аромат.

Верховцев сел в автомобиль последним. Этот джип он купил недавно по настоятельной просьбе Данилы. Прежде у него, кроме «Феррари», был неброский серый «Рено». Он приобрел его в автосалоне исключительно из-за своего благоговения перед Жаком Ивом Кусто. Концерн «Рено» являлся спонсором одиссеи знаменитого мореплавателя. Машину Верховцев сначала водил сам, но, так как боли в позвоночнике усиливались, вынужден был передать руль Даниле. А тому «Рено» отчего-то не нравился.

— Багажник маловат, Игорь. Понимаешь? Здесь должен быть вместительный багажник. Очень вместительный.

В конце концов «Рено» сменили на джип, а кроме этого, Верховцев приобрел еще белые «Жигули» — «девятку». Они стояли в гараже на Киевской. Данила пользовался ими редко. «Они не должны примелькаться», — говаривал он.

— Поехали. — Верховцев нажал кнопку и опустил боковое стекло. Данила тронул машину с места. Затем протянул руку и включил магнитолу: Фредди Меркьюри — «Любовь убивает».

Они ехали по тихим, сияющим огнями улицам центра.

— Время детское — всего половина десятого, а уже ни души, — вздохнул Данила. — Чудеса в решете: город словно вымирает. Здесь поворот разрешен?

— Да. — Верховцев смотрел на проплывающее мимо здание американского посольства. — По Кольцу можно ездить только ночами, днем здесь такое столпотворение...

Они миновали Таганку, новое здание театра и въехали в туннель.

— А вот здесь поворот не разрешен, — сообщил Данила. — Я припаркую у метро, пройдем через этот сквер, ладно?

Они вылезли из джипа, Данила замешкался, включая сигнализацию. Перед ними расстилалась пустынная привокзальная площадь-сквер, украшенная посередине гранитным памятником-тумбой. В темноте (фонари горели через один) Верховцев не разобрал, что это за символ и в честь чего он здесь воздвигнут. Вдали виднелась ярко освещенная громада Павелецкого вокзала. Там кипела жизнь.

— Нам не сам вокзал нужен, нам вон туда, налево, — сообщил Данила. — Там тоже скверик, а в скверике музей бывший, где прежде поезд Ильича стоял.

— Кого? — удивился Олли.

— Ну, депо, где стоял траурный поезд, привезший тело Ленина в Москву. Депо закрыли, что с музеем, не знаю. В скверике сейчас что-то строят, а в вагончиках живут наши друзья. В общем, та, которая нам нужна, живет там.

Верховцев покашлял. Он не был настроен сейчас на ссору. И правда, сначала надо посмотреть, а вдруг действительно блеснет в навозной куче жемчужное зерно?

— Пошли, — сказал он и поднял воротник пальто. Сделал он это чисто машинально — мартовская ночь была теплой, даже душной.

Они шли через сквер. Верховцев мурлыкал про себя мелодию только что прослушанной песни. В ночной тишине на мокром тротуаре гулко отдавались их шаги.

И вдруг откуда-то сбоку из темноты послышались всхлипы, вздохи, а затем протяжный стон. Кто-то хрюкал, сопел и хрипло, часто дышал, словно запаленная лошадь. Вот стон повторился: хриплый, тягучий, кто-то вскрикнул — сначала едва слышно, потом громче, громче. И вот уже раздался пронзительный, счастливый поросячий визг.

— Ты смотри, что делают, а! — ахнул вдруг Данила. На деревянной скамейке без спинки, стоявшей возле гранитной тумбы-памятника, в желтом круге света, бросаемом на тротуар тусклым фонарем, совокуплялись двое нищих. Он — в рваной болоньевой куртке, всклокоченный и бородатый, в приспущенных брюках, навалился на Нее — толстую, пьяную, полураздетую, в рваной кожаной дохе и резиновых ботах, надетых прямо на голые ноги. В воздухе стояла густая вонь пота, мочи и прокисшей махорки.

Верховцев сдавленно вскрикнул — перед его глазами плыло запрокинутое в мартовское небо пьяное, лоснящееся женское лицо в облаке свалявшихся рыжих волос — лик Медузы. И, как Медуза, скользкая и раздавленная, белела в свете фонаря стиснутая заскорузлой лапой нищего голая жирная женская грудь.

Верховцев почувствовал сильнейший позыв рвоты.

Он едва успел нагнуться — его вывернуло прямо на тротуар. Данила подскочил к бомжам. Одним ударом кулака он сверг хрипящего в последнем усилии «наездника» в лужу, затем рывком приподнял за остатки полуистлевшей одежды его пассию с ее деревянного ложа.

— Ты... — просипела она. — Ты хто.., такой?

— Если ты еще раз, — прошипел Данила, награждая ее звонкой пощечиной, — один только раз посмеешь оскорбить великое таинство любви своей сгнившей пастью... — Он отвесил ей еще одну пощечину и еще одну. — Если ты, грязная гадина, посмеешь это сделать, я вырву тебе язык и забью его в твою дырку. Наглухо. Ясно?! — Он ударил ее кулаком в лицо, разбил губы, нос.

Нищенка охнула и опрокинулась со скамейки в ту же лужу, где пускал пузыри ее воздыхатель.

— Идем отсюда. — Данила крепко взял Верховцева за плечо и повел прочь. Олли молча шагал за ними, то и дело оборачиваясь и спотыкаясь о плиты, которыми была вымощена вокзальная площадь.

Пути в бывшее депо, где стоял прежде траурный поезд Ильича, Верховцев не помнил. У него дрожали колени, кружилась голова. От пережитого волнения в позвоночнике проснулся огненный червь и запустил в сплетение нервов свои безжалостные зубы.

— Сейчас придем, немного уже осталось, — подбадривал его Данила, на руку которого он тяжело опирался. — Чего ты так? Подумаешь! Очень уж ты нежный какой-то.

Верховцев тяжело дышал.

Они подошли к маленькому покосившемуся строительному вагончику-бытовке. В единственном окне его горел свет.

— Здесь, — кивнул Данила и громко постучал в дверь. Не получив ответа, он толкнул ее плечом. Они вошли в бытовку.

У окна под голой, без абажура лампочкой стоял колченогий стол, покрытый порыжелой клеенкой, рядом на придвинутой к столу продавленной софе, прикрытой только полосатым матрацем, испещренным жирными и кровавыми пятнами, сидела светловолосая девушка, молча смотревшая на вошедших. Ее серые тусклые глаза сонно моргали. Одета она была в какие-то нелепые черно-бело-полосатые рейтузы и черную кофту на «молнии».

— Здравствуй, Аня, а вот и я, как и обещал, — сказал Данила. — А это мои друзья, познакомься.

На лице девушки ничего не отразилось. Серые выпуклые глаза моргнули.

— Принес? — спросила она тоненьким, писклявым голоском.

— Принес.

— Давай. — Она протянула тощую лапку с обломанными ноготками и, заметив, что Данила медлит, прикрикнула:

— Ну, давай же!

Он вынул из кармана пальто маленький пузырек с прозрачной жидкостью.

Девушка вся подобралась. Теперь она напоминала хлипкого паучка, нацелившегося на запутавшуюся в его сетях моль. Глаза ее словно проснулись, засверкали.

— Это мне? Все мне? — спросила она недоверчиво.

— Конечно, тебе, Анечка. Я же обещал. — Данила протянул ей пузырек на ладони. Она схватила его, сунула в рот и, не успели Верховцев и Олли глазом моргнуть, перекусила стеклянное горлышко зубами, затем выплюнула осколки, пошарила под матрацем и извлекла оттуда грязный пластмассовый шприц с отломанной иглой.

Верховцев отвернулся. Он не выносил, когда при нем вводили иглу в вену.

Через десять минут девушка по имени Аня была уже совершенно другим человеком. Она томно вытянулась на матраце, перебирала пальцами пряди длинных, давно не мытых волос и, щурясь, разглядывала посетителей.

— А это что за ангелочек? — спросила она, кивая на Олли.

— Это один веселый и очень талантливый парень. Если ты согласишься на то, о чем мы говорили, у вас будет возможность познакомиться поближе, — улыбнулся Данила.

Девушка приподнялась на локте, приблизив к Олли замурзанное личико.

— Как тебя зовут? Олли пожал плечами.

— Ты что, немой? Или смущаешься?

— Он смущается, — сказал Данила. Он искоса смотрел на Верховцева, наблюдая за его реакцией.

— Меня смущается? — улыбнулась девушка.

— Тебя.

Олли закусил губу.

Она разглядывала его с любопытством, то и дело склоняя голову то к одному, то к другому худенькому плечу.

— Я не кусаюсь, мальчик, — пропищала она наконец. — Другие кусаются, смотри. — Она быстро оттянула свои полосатые рейтузы, обнажив костлявое бедрышко. На коже отпечатался багровый оттиск чьих-то зубов. — А я не кусаюсь. Я смирная.

— Кто это тебя так? — спросил Олли.

— Цапнул? Да есть тут один. Сначала деньги платит, потом кусается. А больше ничего не может. А ты можешь?

— Могу. — Нежные щеки Олли вспыхнули. Данила положил ему руку на плечо.

— Вот наш главный режиссер-постановщик, Аня, познакомься, — кивнул он на Верховцева. — Если ты не против, он задаст тебе несколько вопросов.

Верховцев присел на краешек матраца рядом с девушкой.

— Вы давно здесь? — спросил он негромко.

— В домике-то? В чертовом домике? Даже не знаю сколько, — усмехнулась она. — Что, дрянь место, да? А вы получше собираетесь предложить?

— Это будет зависеть от вас. Она подперла головку кулачком. Кожа на ее щеках посерела от грязи. Волосы слиплись в косицы. — Да разве такая, как я, вам подойдет?

— Это тоже от вас будет зависеть. — Верховцев пристально разглядывал ее фигуру. — У нас безвыходное положение. Премьера через две недели, а одна из статисток попала в аварию. Гипс на два месяца. Катастрофа, в общем. — Глаза его ощупывали ее тело. — Вы на нее похожи. Нам, видите ли, нужен определенный типаж.

— Мне что, прямо сейчас раздеться или подождать? — Ее голосок звенел, как песнь комара в ночи.

— Успеется. Вы, как я слышал, в театре играли... Она криво усмехнулась.

— Господи, что я только не делала: пела, играла, даже с...ла на сцене. Не верите?

— Верю.

— У вас это тоже надо делать?

— Нет. У нас этого делать не надо.

— А что надо?

Верховцев засунул руки в карманы пальто.

— Будьте добры, произнесите, пожалуйста, фразу:

«Ибо таинство любви выше таинства смерти».

— Что?

— Сделайте то, что я прошу.

— Ну, ибо таинство любви выше таинства смерти.

— Так. Ладно. Встаньте и пройдитесь вот здесь. Она встала лениво и прошлась от матраца до окна, нарочито вихляя бедрами.

— Как, хорошо?

— Хорошо. А теперь просто пройдитесь, не кривляясь.

Девушка повторила прогулку в обратную сторону.

— У вас какой размер? — спросил Верховцев.

— Трусов, что ли? — хмыкнула она.

— И трусов в частности.

— Сорок четвертый был. Теперь отощала, наверное, меньше.

— Так, ладно...

— А что все-таки мне предлагают сделать? — спросила девушка, зыркнув на Олли заблестевшими глазами.

— Статистка, на роль которой вы приглашаетесь, должна была выступать в небольшом эпизоде в пьесе, разыгрываемой на сцене частного театра. Всего один вечер, — монотонно объяснил Верховцев.

— И за этот вечер мы заплатим тебе две тысячи «зеленых», — вставил Данила. Она свистнула.

— Не заливаешь?

— Я ведь принес тебе, что обещал.

— А почему так много?

— Много? — Верховцев приподнял бровь. — Неужели много? Обычно говорят — мало.

— Ну, я не знаю, я... — Она теребила край клеенки, свесившийся со стола. — А смогу я.., а?

— Сможешь, если будешь стараться, — заверил ее Данила. — А в будущем, если ты понравишься публике, возможно, мы подумаем о заключении контракта.

— Со мной?

— Режиссер же сказал тебе, что ты нам подходишь как типаж, — мягко улыбнулся Данила.

— Да, я согласна, конечно, согласна. — Она растерянно переводила взгляд с него на Верховцева.

Тот кивнул. Прядь светлых волос упала ему на лицо. Она не видела его глаз.

— Вы читали что-нибудь из Оскара Уайльда? — спросил он.

Девушка задумчиво почесала подбородок.

— Не такая уж я и серая, хоть и лимита, по-вашему. Отчего же — читала.

— Что, например?

— Сказку одну. У меня в детстве был такой сборник: «По дорогам сказки». Так вот, там была одна грустная история — «Соловей и Роза» называлась.

Данила заметил, что Верховцев низко наклонился, словно разглядывая неведомую соринку на носке своих щегольских черных ботинок. Густые блестящие волосы совершенно закрыли ему лицо.

— А еще что вы у него читали?

— Еще «Кентервилльское привидение». Даже мультяшку такую смотрела. — Она села на край стола и сложила ручки на коленях.

— А в каких пьесах вы играли у себя в Липецке?

— В Туле, что ли, дома? В десятом классе ставили «Горе от ума», потом уже в драмстудии «Три сестры», да мало ли!

— И кого же вы в «Сестрах» играли?

— Наталью. Платье у меня было с зеленым поясом и скрипка.

Верховцев выпрямился, откинул со лба волосы.

— А зачем вы приехали сюда?

— За золотым дождем. Не все же в провинции с голоду подыхать!

— Вы согласны у нас работать? — тихо спросил Верховцев.

— Конечно.

— Тогда наши условия: сейчас вы поедете с нами в нашу студию. Дни, оставшиеся до премьеры, будут очень насыщенными. Вас необходимо быстро ввести в курс всего действия. Поэтому у вас не будет возможности как-то по-иному расходовать свое время.

— Но я должна... Я не могу... — Она беспомощно оглянулась на Данилу.

— Мы все понимаем, Аня. Мы идем на это, — сказал он. — Я достану все, что тебе нужно. Но этого не будет слишком много и слишком часто.

— Да фиг с ним! Лишь бы было! — Она спрыгнула со стола.

— Итак, вы согласны? — повторил свой вопрос Верховцев.

— Да, да!

— Тогда собирайте вещи, которые вам понадобятся. Девушка наклонилась и достала из-под софы потрескавшуюся кожаную куртку.

— Это все? — спросил Верховцев.

— Все. Когда я получу от вас свои баксы, их будет больше.

— Тогда идемте. — Он открыл дверь и вежливо пропустил ее вперед.

Олли неловко споткнулся о ступеньку. Она обернулась и ухватила его за локоть.

— И ты тоже там играешь, ангелочек?

— Да.

— Кого?

— Увидишь.

— Ox, какие мы скрытные. Он улыбнулся. Возвращались к машине.

— Тебя как сюда занесло, к Ильичу-то? — спросил вдруг Олли.

— А тихо здесь, никто не трогает. — Она перепрыгнула через лужу. — Менты только с вокзала гоняют, а в бытовки не суются.

— А в бытовке кто с тобой живет?

— Бабай один. Тот, кто кусается, — засмеялась она тихо. — Они тут офис во флигеле ремонтируют, турки, ну и заходят иногда. Он мужик ничего, по-нашему даже умеет ругаться. Только он, увы... — Она развела руками. — У меня один был, так тот, я тебе, мальчик, скажу, с двенадцати до двенадцати мог, не вставая.

— И куда он такой делся? — усмехнулся Олли.

— Зарезали его. Тут буза одна была на вокзале: осетины на карачаевцев, стенка на стенку.

— А он кто был?

— Осетин. Аслан. Хороший парень, душевный. Не бил меня, даже пальцем никогда не трогал.

— Ты очень плакала, когда он умер?

— Что?

— Плакала, говорю? Она пожала плечами.

— Не помню. Я тогда без лекарства была. Все как в тумане, ничего не помню.

— Половина двенадцатого, долго мы здесь. — Данила посмотрел на наручные часы. — Игорь, я сейчас...

Он не договорил. Откуда-то из темноты вынырнули пять приземистых, кряжистых фигур. В нос шибануло мочой и махоркой.

— Вот они, — прохрипела одна из них. — Вон тот длинный, в пальто, в морду меня бил и Маньку мою...

Тени метнулись навстречу — Верховцев, шедший первым, ощутил резкий толчок в грудь, чей-то крепкий кулак съездил ему под дых, и, когда он, потеряв равновесие, упал, его начали пинать ногами. Он извивался, пытаясь встать.

На Данилу напали сразу двое. Один с воем тут же отлетел, получив сокрушительный удар в челюсть, второй оказался хитрее — набросился сзади, по-медвежьи облапив Данилу и пытаясь сбить его подножкой на землю.

Но хуже всех пришлось Олли. К нему подскочил юркий белобрысый пацан в рваной «олимпийке» и с криком: «А по глазам не хочешь?» — замахнулся ножом. Лезвие тускло блеснуло в фонарном свете и неминуемо бы прочертило на щеке Олли кровавую борозду, если бы не та, имя которой было Анна. Она взвизгнула, как дикая кошка: «Сволочь! Своих бить, да? Своих?» — вцепилась в белобрысые вихры парня в «олимпийке» и с остервенением рванула его к себе.

Нож, описав в воздухе дугу, пропорол рукав ее куртки и наконец, вышибленный Данилой, успевшим уже обратить в бегство всех своих недругов, со звоном упал на мостовую.

— Атас! — крикнул кто-то из темноты. Тени исчезли так же неожиданно, как и появились.

Верховцев поднялся, отряхнул пальто, сплюнул.

— Да, это вам не Рио-де-Жанейро. Поехали отсюда скорее.

В джипе Олли сел рядом с Анной на заднее сиденье. Она зажимала предплечье.

— Сильно задели? — спросил он.

— Ерунда, царапина.

— На мой платок.

Она скинула куртку, задрала рукав кофты. На худенькой руке был длинный, но, к счастью, неглубокий порез.

— Сволочь! Это из Кожевников бичи, и еще с ножом, гад ползучий. — Она пыталась обвязать платком руку.

— Дай помогу. — Олли осторожно затянул узел.

— Ты прямо доктор Айболит, — молвил Данила, наблюдавший за их возней в водительское зеркало. Олли не ответил, обернулся к девушке:

— Ты храбрая, — Ну, так на том стоим.

— А это что? — Он показал на алые точки на сгибе ее локтя.

— Это птичка клюнула. — Она быстро спустила рукав. — Это не для таких паинек, как ты, ангелочек.

— Ты меня спасла, — сказал он.

— Уж и спасла, скажешь тоже!

— Ваш сосед гордится своей красотой, — молвил Верховцев, ворочаясь на переднем сиденье. — Это так мило, что вы за него вступились.

Данила повернул ключ, джип рванул с места. Ехали молча. Данила изредка поглядывал в зеркальце. Олли, не отрываясь, смотрел в окно на ночную Москву.

Глава 14

О МАНЬЯКАХ... О МАНЬЯКАХ...

Военный совет, экстренно собравшийся на Катиной квартире, едва начавшись, закончился размолвкой совещавшихся сторон. А было так. Катя взахлеб рассказывала о жертвах новоявленного маньяка, приканчивавшего женщин металлическим штырем, и постоянно повторяла: «А Колосов мне говорит...», «А я Колосову говорю...», «А Никита считает...». Кравченко и Мещерский молча переглядывались.

— Да, Сережа, во-от дела-то какие, — многозначительно протянул Вадим. — Пора, ой пора!

— Да, — неопределенно хмыкнул Князь.

— Что пора? — Катя споткнулась на полуслове. — О чем вы?

— Да о том. — Кравченко поднялся, потянулся, расправляя мускулы. — Что пора бить морду. Мда-а...

— Кому? — не поняла Катя.

— Гражданину, два вечера подряд доставляющему тебя домой на белых «Жигулях». Некоему мистеру Колосову, который активно суется туда, куда ему соваться не следует.

Князь вежливо покашлял в подтверждение.

— Ты смотри, что делается, а? — Вадим обернулся к приятелю. — Третьего дня является эта особа в два часа ночи. Я молчу, слова не говорю, хоть, заметь, вижу у подъезда эту белую мыльницу. Ну, понимаю же, не идиот — коллеги там, наша служба и опасна, и трудна, майор Томин и Зиночка Кибрит и т.д. Но вот не проходит и двух суток, опять эта колымага у подъезда, мистер Колосов ей дверь открывает, и они прощаются. Слишком долго, на мой взгляд, прощаются. Он к тебе, Катюша, на кофе напрашивался, нет? Жалеешь, что не пригласила?

— Прекрати! — Она встала.

— А я еще и не начал ничего, чтобы прекращать! — Кравченко подошел к шкафу и начал перебирать в ящике магнитофонные кассеты.

— Я говорю с вами о важном деле, вы сами поручили мне...

— Мы тебе поручили получить от Колосова интересующую нас информацию, — вкрадчиво заметил Мещерский. — О поездках при луне на автомобилях, тем более белых, и речи не было.

— Но он просто подбросил меня до дома, что в этом такого? — Катя знала, что приятели подначивают ее, но все равно злилась. Ей хотелось всласть поговорить о том, что ее в данный момент интересовало больше всего, выдерживать же, пусть даже и шутливую, сцену ревности у нее не было никакого желания.

— Подбросил! — Кравченко выбрал кассету, вставил в магнитофон и нажал кнопку перемотки. — Конечно, такого пока еще ничего нет. А чтобы и мысли насчет такого не возникали в чьих-то не в меру шустрых мозгах, пора бить морду. В профилактических целях. — Он сделал изящный жест.

— И кто же этим займется? — осведомилась Катя. Кравченко снисходительно смотрел на нее и молчал.

— Уж не ты ли, Вадечка?

— Бокс полезен для здоровья, — изрек Мещерский. — Кровь разгоняет лучше крапивы.

— И не рассчитывайте даже. — Катя облокотилась о стену и приняла наполеоновскую позу. — Руки у вас коротки на гражданина Колосова. Он таких, как вы, одной левой в узел связывает.

— Кто? — спросил Кравченко.

— Он, — ответила Катя.

— В узел?

— Да, в узел.

— Меня?

— Да, тебя, тебя.

— Меня? — Вадим вдруг рывком сдернул через голову шерстяной свитер, обнажив мощный торс. — Меня?

— Тебя. — Катя постаралась, чтобы голос ее звучал как можно увереннее.

— Иди сюда.

— Еще чего!

— Я кому сказал. Катя выпрямилась.

— Иди сюда. — Кравченко, однако, подошел сам. — Положи сюда руку.

— Отстань.

Он больно дернул ее к себе и прижал ее ладонь к своей груди. Мышцы под гладкой кожей так и заходили, напряглись. Катя попыталась освободиться, но не тут-то было — хватка у Кравченко была железная.

— Думай, что говоришь, — тихо молвил он. Она опустила голову — ей отчего-то стало неловко от его взгляда. Неловко оттого, что Кравченко был так нагло самоуверен в своей физической привлекательности, неловко от присутствия в комнате Мещерского, неловко от того чувства потерянности и покорности, которое независимо от ее воли пробуждало в ней каждое прикосновение к Вадькиному телу.

— Мне больно, Вадя...

Он чуть ослабил хватку, щелкнул магнитофонной кнопкой, включил свое любимое «I'm Alive». Катя не успела оглянуться, как он, плотно прижав ее к себе, сделал с ней по комнате нечто среднее между туром вальса и проходом в танго, талантливо, но весьма неуклюже стараясь попадать в ритм музыки.

Мещерский поднялся с дивана и отошел к окну. Кате бросилось в глаза, какого Князь все-таки невысокого роста. Слишком невысокого для мужчины ее мечты. От Вадьки пахло туалетной водой и каким-то горьковатым дымом. «Почему дымом, он же не курит?» Он довел ее в танце до окна, а затем разжал объятия и легонько подтолкнул к Мещерскому.

— Было очень приятно провести с вами вечер. Желаю всем приятных сновидений. — Кравченко наклонился, поднял с пола свитер и вышел из комнаты. Через минуту в прихожей хлопнула дверь.

— Сумасшедший какой-то. — Катя демонстративно массировала запястье. — Дурак.

Мещерский посмотрел на наручные часы.

— Девять уже, а мне еще на заправку надо успеть. Да... Ну, мы завтра едем к этому скульптору?

— К какому?

— Ты же сама говорила.

— А-а, да.., конечно... — Катя вздохнула. — Завтра предпраздничный день, седьмое марта. Приезжай к часу на Никитский и позвони мне из бюро пропусков.

— Хорошо. Ну, я пошел. — Однако он медлил.

— Иди. Только выключи этот чертов магнитофон. У меня и так голова раскалывается.

Князь сделал, что его просили, вытащил кассету и аккуратно спрятал ее в ящик, затем поплелся восвояси.

Итак, вечер испорчен. Катя плюхнулась в кресло и надулась на весь мир. Ей так хотелось поделиться с ними своими соображениями насчет этого новоявленного монстра, а они... Идиоты противные!

О маньяках Подмосковья Катя знала немало. Однажды ей даже пришлось готовить специальный обзор по серийным убийцам, действовавшим в области. Знаниями своими ей просто не терпелось похвастаться перед этими самоуверенными индюками.

А они все испортили! Один раздевается внаглую, культурист несчастный, а другой тоже — мямля, отвернулся, смотри ты какой, прикидывается, что его трепетная душа уязвлена. Строят из себя тоже! Она включила видео и стала смотреть «Белоснежку». Только это могло ее успокоить. На экране снова плясали гномы. Оставляя свою прекрасную подружку хлопотать по хозяйству в избушке, они прощались, подставляя под ее вишневые губки свои гладкие лысинки для поцелуя. Счастливчик, Скромняга, Ворчун... Мужчина всегда останется мужчиной, даже если он — гном в колпаке, да... Мужчины любят подчинять себе женщин. Вон даже воспитанный, лощеный Вадька и тот туда же: «Иди сюда... Я кому сказал». А другие вообще... Ну а если слов в повелительном наклонении оказывается недостаточно, в ход идут кулаки, оскорбления, издевательства.

И в результате всего этого на свет тихонько, незаметно вылупляется новоиспеченный маньячок. Катя следила за похождениями гномов. Итак, ОН снова пришел к нам. Он..

Она хорошо помнила то ликование, охватившее ее родную «управу», когда осенью 1992 года наконец-то поймали Головкина — Удава. Одиннадцать трупов мальчиков, истерзанных, изрезанных, изуродованных, пыточный бункер в одинцовских Горках-10, на территории всемирно известного конного завода. Она вспоминала, как разглядывала фотоснимки этого бункера. Обычный металлический гараж-"коробка", запертый на амбарный замок. Стойло для машины, стойло для бензинового Пегаса. А внизу, под стойлом, бетонный подвал, массивная крышка-люк, чтобы не слышно было душераздирающих криков истязуемых, вбитые в стены ржавые крючья, железная лестница, корыта для спуска крови, разделочный стол. Мясник. Нет, не совсем. Мясник — это на первый взгляд. Скорее, вивисектор, «естествоиспытатель».

С Головкиным разговаривали многие — следователь, сотрудники розыска, психиатры. На вопрос, зачем делал с жертвой то, что делал, он частенько отвечал: «Хотелось посмотреть, что из этого выйдет».

Катя тяжко вздохнула — Белоснежка на экране приняла из рук колдуньи отравленное яблоко. Порченый плод. Удав был порченым плодом с самого детства. Катю, помнится, особенно поразила вычитанная в отчете судебного психиатра, проводящего экспертизу по этому делу, подробность: будучи еще учеником младших классов, Удав как-то купил на Птичьем рынке рыбок. Маленьких юрких сомиков и гуппи. Пришел домой, поставил банку на плиту, зажег газ и стал смотреть. Рыбки сварились заживо.

Катя знала, что ничто в мире не могло бы испугать ее больше, чем преисполненное любопытства лицо этого восьмилетнего мальчика Сережи, наблюдающего агонию крошечных живых существ. Порченый плод. Этим все сказано.

Но этот, новый, отмечающий свои действия дикой сквозной раной в женском теле, что он-то такое? Кате вспомнилось одно любопытное интервью в «Подмосковье», где на вопросы корреспондента отвечал начальник отдела по раскрытию убийств ГУУРа МВД, повидавший на своем веку десятки серийных убийц. Он там сказал, что «в силу специфики и низменности собственных побудительных мотивов эта категория преступников обычно всеми силами стремится сохранить свои намерения и действия в глубокой тайне, даже от самых близких людей».

Корреспондент переспросил, были ли случаи в российской практике, когда для подобных целей объединялись несколько человек. «Нет, — ответил ас из ГУУРа. — Серийный убийца — всегда одиночка».

ОДИНОЧКА... Колосов кое-что про него знает: сравнительно молод, силен, высок, имеет машину и помещение, где ему никто не мешает забавляться со своими жертвами. Наверняка где-то там, в святая святых НИИ МВД, уже составляется его психологический портрет. Хотя... Она усмехнулась: как говорил начальник отдела убийств «Подмосковью» — портрет серийного убийцы писан вилами по воде. «Мы идем по пути создания методики такого портрета».

Странные все-таки они существа. Из шестого измерения... Катя выключила видео. Сидела в кресле, не мигая, глядела на свет настольной лампы. Мужчины. Почему-то почти всегда это мужчины. А женщины? В России женщин — серийных убийц пока, по словам аса из ГУУРа, выявлено не было. В мире же... Да вот недавний пример — дело супругов Вест из английского городка Глостера.

Сорокалетняя Рози Вест вместе со своим муженьком заживо препарировали одиннадцать девочек, среди которых оказалась их собственная дочь. Катя вспомнила ее фотографию, напечатанную в «Дейли миррор»: одутловатая розовая физиономия, круглые очки, перманент на жидких пепельных волосах, пухлые сосискообразные пальцы с аккуратно наманикюренными ноготками. Тетя Свинка. Тетя Ветчина.

И все же женщины-маньяки — явление редкое. Одна на тысячу, может быть. А мужики...

Итак, что же я знаю про тебя, нетопырь с металлическим жалом? Катя закрыла глаза. Ты выбираешь в качестве жертв молодых, никому не известных актрисочек. И ты их не насилуешь, а просто нанизываешь на свое жало, как бабочек-капустниц. Что из этого можно выудить? Ты предпочитаешь актрис всем другим женщинам. Почему? Ты их любишь? Любишь именно за то, что они иногда поднимаются на сцену? Да? И ты любишь театр? Если так, то ты далеко не дурак. Ценное наблюдение, усмехнулась она.

Если ты не дурак, то, значит, ты кое-что знаешь, кое-где бываешь. Где? Наверное, там, где пахнет пылью кулис, где много тех, кого ты любишь. В театре. Может быть, ты бываешь в «Рампе»? Может, ты один из зрителей Бена? Или его актер? Если ты отнял жизнь у Пьеро — Лавровского, не означает ли это, что ты завидовал его успеху? Ведь у Пьеро получалось с актрисами не только на сцене, но и в.., постели.

Но ты ведь их не насиловал! Вот в чем штука. Тебе нужен был не секс, не удовлетворение животной страсти. А может быть, все это как раз было тебе нужно, только... Ты не мог или не хотел, нетопырь с железным жалом, а?

Если не мог, то ты вписываешься в стандарт средненького маньяка. Известно ведь, что 80 процентов этой публики — либо полные импотенты, либо лица, испытывающие определенные трудности в интимных вопросах.

Кате вспомнился один такой невезучий мужичок. Некто Гуськов. Его звезда взошла на криминальном горизонте в конце 60-х. Катя раскопала его дело в областном архиве.

Фотограф из Салтыковки — красивый, любезный брюнет. Полный импотент, однако при этом «сверхчувственный», алчно жаждавший женщин. За ним числилось шесть убийств на сексуальной почве в Люберцах, Балашихе и Москве. Последние его художества потрясли даже видавших виды сыщиков.

Среди бела дня фотограф явился однажды в Энергетический институт. Познакомился с двумя девушками, пришедшими на переэкзаменовку. Предложил пофотографировать. Те согласились и предложили пойти «на трубу» — так на студенческом жаргоне называлась курилка на чердаке института. Поднялись туда трое, а спустился один... Он нащелкал тогда целую пленку, ее впоследствии изъяли при обыске в его доме. Девиц он сначала оглушил, затем полностью раздел, затем задушил руками — это доставляло ему особенное наслаждение. После он уложил их друг на друга, придав телам такую позу, которую обычно занимают супруги в первую брачную ночь.

Экспертиза признала его не только вменяемым, но и абсолютно лишенным каких-либо психических отклонений человеком. Это чудовище было клинически здоровым.

Итак, если ТЫ из породы Гуськовых, думала Катя, если ты хочешь, жаждешь и не можешь, то значит.., значит... РАНА. Рана в брюшную полость. В чрево женщины, туда, где зарождается новая жизнь. Не есть ли это своеобразный акт твоего обладания женщиной? «Я пронзаю тебя — я беру тебя». Так, что ли? И тогда этот металлический штырь, жало, не что иное, как твой фетиш, фаллический символ. Ты носишь его постоянно с собой. Он — часть тебя.

Но если ты можешь все сам, если ты мужчина, если ты не страдаешь никакими расстройствами, что получается тогда? Она закусила губу. Вот здесь все ее умозаключения наталкивались на глухую стену. Если тебе при всех твоих способностях секс не нужен, тогда что тебе нужно от этих актрис? Что? Только сама смерть? Тебе нравится смотреть, как они умирают? Смотреть, да?

Слишком мало информации. Слишком мало. Впрочем, когда по таким делам ее было в избытке? Металлический штырь — неизвестное орудие убийства. Помещение, где ты забавляешься без помех... Ей вдруг вспомнились слова актера из «Рампы»: там крыша стеклянная, света много, места и мусорить можно безнаказанно. Мусорить... В мастерских, снятых Строгановкой в помещении бывшего консервного завода на Котельнической набережной, можно мусорить — никто не предъявит претензий, можно пачкать пол. Чем пачкать? Скульпторы ведь имеют дело с металлом, у них, кажется, есть масса всяких острых приспособлений — зубила, резцы...

Светка подрабатывала у скульптора, у этого МОГИКАНИНА, к которому они с Мещерским так никак и не соберутся в гости. Интересно, а не позировали ли ему и те девушки, приехавшие из Балашихи и из Волгограда? Натурщицы редко позируют одетыми, почти всегда в чем мама родила. А на той, самой первой жертве, найденной в Бутове, если только Колосов не ошибается, не было ничего. А это может означать, что... Она встала и в волнении заходила по комнате. «Ты всегда слишком торопишься, Катснька», — зазвучал голос Князя. Катя только пожала плечами. Она плохо воспринимала чужие советы, а замечания вообще старалась пропускать мимо ушей.

Глава 15

ПРАЗДНИКИ

Перед 8 Марта жизнь в главке била ключом: нарядные женщины, торжественно-парадные мужчины, важное, благосклонное начальство. Цветы, конфеты, подарки. «Мы поздравляем своих женщин в двенадцать». «А мы с утра уже поздравили», — сообщали друг другу в лифте, на лестнице.

В воздухе пахло мимозами и смесью духов, туалетной воды, дезодорантов и лосьонов после бритья. Каждый хотел выглядеть красивым и притягивать взоры противоположного пола.

Катя долго выбирала платье к празднику. Остановилась на коротком, простом, черном. Вздохнув, достала из коробки заветные туфли с девятисантиметровыми каблуками.

С утра ей на работу звонил Князь.

— Все остается в силе? В час?

— Да, конечно.

А Вадька не позвонил. Она тоже ему не звонила — обойдется, культурист.

Объевшись шоколадных конфет, она сидела у окна и смотрела на пышные тюльпаны в керамической вазе. Они напоминали красные бубенцы. Так и хотелось взять их в руку и позвонить: динь-дон, динь-дон...

— Катюш, к тебе гости. — В дверь заглянул Горелов. Очки его победно сверкали. Перед праздником он носился словно ошпаренный — помимо коллег по работе у него имелась масса приятельниц, которых он едва успевал поздравить. За его спиной Катя увидела Иру Гречко.

— Ой, вот молодец! Проходи, раздевайся! Ира вошла, поставила на стул увесистую сумку, села.

— Катька, я схожу с ума.

— Что такое?

— Я просто схожу с ума! — Ира медленно стянула с шеи шелковый шарфик, сделала из него петлю и посмотрела сквозь нее на подругу.

— Подожди, что случилось?

— Я еду за отсрочкой, — обреченно изрекла Ира.

— Сегодня? — Катя даже привстала от удивления. — Там сегодня же короткий день, и потом.., перед праздником...

— Перед праздником! — передразнила Гречко. — У кого праздник, а у кого... Эх!

— Да что случилось? Почему такая спешка?

— Да потому, что его надо срочно класть в тюремный госпиталь, а без продления срока содержания под стражей его туда не берут, а у него может начаться перитонит, а сегодня отсрочки в прокуратуре не подписывают, и я... — Она всхлипнула.

— Подожди, не реви. — Катя обняла ее за плечи. — Ты расскажи по порядку.

— Потом. — Ира вытащила носовой платок, высморкалась. — Сейчас куратору надо звонить, в ноги кланяться.

— Кто у вас куратор?

— Журавлев.

— Ну, мужчина же. Может, у него и не короткий день сегодня. И вообще с какой стати короткий? — встрепенулась Катя. — Отсрочка на каком основании?

— В связи с болезнью обвиняемого, внезапной, — всхлипнула Ира.

— Звони скорее! А то зампрокурора куда-нибудь под праздник ускачет, — засуетилась Катя. — Подпишет. Никуда не денется. У тебя там какой по делу срок ареста?

— Два месяца.

— Дадут до шести.

— До шести! — фыркнула Ира. — Тут на год теперь надо брать, а то и на два.

Она вытерла слезы и подсела к телефону, Катя деликатно выскользнула из кабинета. Если Ире суждено унижаться перед высоким прокурорским начальством, пусть это произойдет без свидетелей. Вернулась она минут через десять. Ира пудрилась у зеркала. Лицо ее было грустным, но спокойным.

— Ну что?

— Ничего.

— Что сказали в прокуратуре?

— Велели подъехать в половине третьего. Они там женщин своих поздравляют, сейчас не до меня.

— Подпишет? Зампрокурора подпишет?

— Вроде да. Поздравит своих дам, секретарш, подарит им цветы, духи, а я.., а мне... — Она махнула рукой.

— Пойдем, — решительно сказала Катя.

— Куда?

— В буфет. До половины третьего еще куча времени. Самое милое дело — обедать и пить кофе. И потом, я по тебе так соскучилась, Ирочка, как здорово, что ты приехала! Мы сейчас посидим, поедим, потом я тебя провожу в прокуратуру, а потом поедем ко мне. Праздник сегодня или не праздник?

В главковском буфете она усадила Иру за угловой столик, а сама отправилась за снедью. В буфете было шумно и людно. У стойки выстроился длинный хвост очереди. Однако Катя успела заметить в самом ее начале Стасика Перепелкина со товарищи — автотранспортный отдел. Они галантно пропустили ее вперед.

Катя хищно загребла как можно больше сладкого и вкусного: пирожные-корзиночки, пирожные-трубочки, два молочных коктейля, два ванильных мороженых и бутылку пепси.

— Куда столько? Лопнем, — осудила ее Ира.

— Надо подсластить жизнь, Андревна. — Катя сгрузила добычу на стол. — Ты сама ругала меня за посты. Забыла?

Они пили газировку, уплетали пирожные. Крем в них, на Катин искушенный вкус, был слишком приторным и жирным.

— Так что все-таки произошло, Ира?

— Мне везет, как всегда, — вздохнула Гречко, синие глаза ее подернулись влагой. — То Голоруков издевался, а теперь вот Удоденко.

— Кто?

— Удоденко. Бомж, воришка. Украл в «Тканях», что на привокзальной площади, скатерть стоимостью аж в шестнадцать тысяч рублей. Схватил с прилавка и сунул под ватник. Кассирша заметила, кликнула постового, взяла, как говорится, с поличным.

— Но это же мелочевка. Почему эту ерунду тебе подписали? У вас что, стажеров нет?

— Я разбойное нападение на водителя как раз в суд сплавила, в моем деловом списке брешь образовалась, начальство заметило. «На тебе, Ирочка, плевое дельце, в неделю закончишь». В неделю! — Она покачала головой.

— И что?

— И то. Он же бомж — без документов. Да еще залетный. Два раза о себе данные ложные давал. Пока проверили, пока установили... Он гость из Молдовы. У нас в ИЦ никаких данных на тамошних жуликов теперь нет. Пока проверили... А я никаких следственных действий с ним проводить не могла даже. Не писать же в постановлении о привлечении в качестве обвиняемого гражданина X.

— Слушай, а чего он имя-то скрывал? Может, за ним хвост тянется? — спросила Катя.

— Нет. Он просто такой. Юродивый, блаженненький. — Ира покрутила пальцем у виска. — Но вменяем. Это меня и подвело. Оказалось, он ранее дважды судимый, тоже за грошовые кражи в магазинах. Удоденко Митрофан Полуэктович. Удод, короче. Стала я ему экспертизу проводить на психа.

— Зачем?

Ира только загадочно усмехнулась.

— По прошлым делам ему уже две проводили. А зачем... Затем! В общем, приходит заключение. Я в запарке была — взглянула только на конечный вывод:

«Вменяем, мог руководить своими действиями». Бальзам моему истерзанному сердцу. А на фразу одну, жирно подчеркнутую экспертом, внимания не обратила.

— На какую фразу?

— "Имеется устойчивая склонность к хирургическим вмешательствам".

Катя хлопала глазами.

— Вот. Срок к концу близился, предъявила ему обвинение, а дальше было так...

* * *

...Они сидели в следственном кабинете Каменского ИВС, Ира Гречко и гражданин Удоденко — крошечный, тощий, вертлявый мужичок с юркими и блестящими, словно у мыши, глазенками и перебитым носом.

— Сегодня мы с вами, Митрофан Полуэктович, будем знакомиться со всеми материалами уголовного дела. Двести первая статья, — говорила Ира. — От услуг адвоката вы отказались, я сама вам помогу все уяснить и понять. Давайте начнем. Лист дела первый — постановление о возбуждении...

— Не получится, — торжествующе отчеканил вдруг Удоденко.

— Что не получится?

— Ничего у вас не получится. Потому что я уже заглотил.

— Простите, я не понимаю. — Ира листала дело, ища следующий документ для ознакомления. — Не будем отвлекаться.

— Я уже заглотил! — повысил голос Удоденко. Она подняла голову от бумаг.

— Да что случилось?

— Болт случился. — Его глазки сверкали. — Вот такой. — Он небрежно отмерил на ладони добрые две трети. — Я его из стены выковырнул в коридоре, там штукатурка слабая.

— И что?

— Ну и заглотил. Уже.

Ира недоверчиво пожала плечами.

— Не говорите ерунды, этого не может быть.

— Не может? — Он резко задрал ветхую, белесую от старости трененку. — А это что?

Ира ахнула — впалый смуглый живот гражданина Удоденко был исполосован шрамами.

— Это я вилку на прошлом следствии заглотил, это кусок проволоки в зоне, — вещал он, любовно поглаживая шрамы. — А это банку консервную схрупал.

— Зачем вы это делаете?!

— Да как заглочу, меня сразу на «Скорой» в больницу, на стол к хирургу и начинают меня резать, резать. — Глазки его пылали восторгом. — А потом в лазарете на чистой койке выхаживают, выхаживают... Месяц, два, три... А срок-то — ту-ту, идет, гудит! Так что ничего у нас с вами не получится на этот раз, гражданка следователь.

* * *

— Веришь, нет, но мысль меня тут посетила одна нехорошая, — рассказывала Ира. — Ах как мне «Скорую» ему вызывать не хотелось! Как не хотелось! Но вызвала. Сделали ему рентген — все правильно: болт есть. В хирургию — и на стол. Все это случилось вчера, а сегодня его в тюремный лазарет надо переводить, а срок содержания под стражей и следствия кончился.

— Подожди, может, он еще от хлороформа задохнется, — жестко изрекла Катя. — И никаких хлопот не потребуется.

— Нет, такие живучи. Пять операций на кишечнике. Другой давно бы уж загнулся, а этому все нипочем.

Они доедали пирожные.

Ира взглянула на наручные часики.

— Ой, без десяти два. Бежать надо.

— Нас сейчас Сережка Мещерский до прокуратуры довезет, — успокоила ее Катя. — Он меня у бюро пропусков уже час дожидается.

Синие «Жигули» стояли у дверей Зоологического музея. Кроткий Мещерский ни словом не выразил своего недовольства Катиным опозданием.

— К скульптору не едем, Сережа. Я не могу сегодня. У нас с Ирой дела неотложные, — сказала она. — Вези нас на Рождественский бульвар.

Князь безропотно завертел баранку.

У прокуратуры, когда Ира уже вылезла из машины, он поймал Катю за руку.

— Ты завтра как?

— Что как, Сережа?

— Тебя можно будет навестить?

— Конечно.

— Мы заказали столик у Вано, — улыбнулся Князь.

— Мы?

— Я. Я заказал. Заеду за тобой в пять, ладно?

— Я буду тебя очень ждать. — Катя наклонилась и поцеловала Мещерского в гладковыбритую щеку, пахнущую туалетной водой «Дакар».

* * *

В прокуратуре они ждали полтора часа. Сидели на жестких клеенчатых сиденьях, глазели по сторонам и шептались. В учреждении — покой, тишина, перед праздником почти всех уже отпустили.

— Сереженька так к тебе относится, везучая ты. Жаль, конечно, что он ниже тебя, — говорила Ира.

— Я этого даже не замечаю.

— И правильно. Мал золотник, да дорог. Не то что мой! — Ира вздохнула. С тех пор как она развелась с мужем, у нее тянулся долгий и сложный роман с каким-то весьма крутым опером из министерства. Увы, он был женат уже третьим браком. — А Вадечка как твой поживает?

— Никак.

— Что такое?

— Он мне устроил сцену под праздник и хлопнул дверью, — сообщила Катя.

— Если делает сцены, значит, любит.

— Ну да! Я вообще-то не слишком на его счет обольщаюсь.

— Думаешь, изменяет? — осведомилась Ира.

— Конечно.

— А как ты реагируешь-то? — спросила Ира. — Ну, на предполагаемые Вадькины измены?

— Да вот уж год как ищу, с кем бы мне тоже ему изменить.

— А Сереженька?

— За него я замуж собираюсь. И потом, у нас с ним все чисто платонически. Даже не целовались ни разу по-настоящему. Правда-правда. Он рыцарь, Вадьке мешать не хочет. А я его берегу на потом, как срок наступит, когда нельзя уже будет откладывать. — Катя вздохнула.

На этом их разговор прервался — Иру вызвали к зампрокурора.

Через две минуты она вышла.

— Все. Мучения кончились.

Они поехали к Кате. Ужинали, болтали, танцевали. Без кавалеров это было восхитительно! Можно было даже рискнуть канканом, но на это безумство их все-таки не хватило.

В десять Ира начала собираться домой.

— Оставайся ночевать, куда в такую позднотень! — пыталась уговорить ее Катя.

— Ты что! — Ира испуганно замахала руками. — А если он позвонит, а меня дома не окажется, знаешь, что будет! Он такой импульсивный. Лучше не дразнить гусей.

Катя проводила подругу до троллейбуса и вернулась домой. Она долго плескалась в ванне, вылив туда половину бутылки пены «Сирень», затем завернулась в махровый халат, выпила на ночь яблочного сока и легла в постель.

Ее разбудил звонок в дверь. Она включила лампу. Электронный будильник показывал половину второго ночи. Господи, да что же это такое? Она с опаской заглянула в глазок. Потом помедлила и открыла дверь. На пороге стоял Кравченко с букетом белых роз в сверкающем полиэтилене. Они молча смотрели друг на друга. Кате было холодно в одной ночнушке — из двери дуло. Кравченко медленно протянул руку ладонью вверх. Она не шелохнулась.

— Восьмое марта уже наступило, — молвил он. Рука его зависла в воздухе.

— Через порог нельзя, — сказала Катя тихо. Он вздохнул с каким-то странным облегчением, шагнул к ней, с грохотом захлопнул за собой дверь. От него снова пахло дымом, бензином и кожей. Букет белых роз упал на ковер. Следом упали тапочки Кати и свитер Кравченко.

* * *

8 Марта они отмечали втроем в кабаке «Млеты», что на Каланчевке. Его хозяин, толстый Вано, держал свое маленькое заведение в образцовом порядке. Туда приходили только «друзья Вано». Там не было ни пиджаков от Версаче, ни галстуков «в собаках», ни бритых затылков. «Друзья Вано» в основном принадлежали к одной весьма серьезной конторе и не любили чужих и случайных.

У Вано играл маленький грузинский оркестр и была исключительно грузинская кухня. Мещерский и Кравченко заказали «Хванчкару», и все трое отдали ей должное так, что возвращаться домой пришлось в пешем строю. Заботливый Вано отобрал у Кравченко ключи от машины.

— Завтра отдам, бэспутный, — прогудел он. — Дэвушку бэрегите.

Катя послала ему воздушный поцелуй.

Глава 16

УБИЕННЫЕ МЛАДЕНЦЫ И ОТЕЧЕСКИЕ ГРОБЫ

К Могиканину договорились ехать после обеда. С утра у Кати, едва не опоздавшей на работу после праздничных приключений, нашлось срочное дело.

— Детоубийцу поймали в Сергиевске, — сообщил ей Горелов. — Звони Дроздовой скорее.

— Убийца — подросток? — удивилась Катя. — Почему им ППН занимается?

— Нет, не подросток. Но они там много чего знают и про мамашу, и про всю эту семейку, — пояснил Горелов.

Катя позвонила Вере Петровне Дроздовой — начальнику отдела по предупреждению преступности несовершеннолетних в Сергиевске.

— Сегодня в главк поедет Лена Суровцева. Она как раз этим делом занималась, все тебе расскажет, — сообщила та.

Лена Суровцева, капитан милиции и старший инспектор, была кругленькой ясноглазой блондинкой. В Сергиевске работала она десять лет, знала много чего интересного, и при случае из одних только ее рассказов можно было составить увлекательнейший сборник.

— Ну, Кать, давно у меня такого дела не было, — прямо с порога заявила Суровцева. — Ну, тварь, ну, тварь! Ей и казни-то, по здравом размышлении, нет. Пиши про нее все. С полной фамилией, с полным именем — пусть все знают, что это за тварь такая на белом свете существует. А началось все...

* * *

Катя достала блокнот и заскрипела пером. "...Во двор дома 23 по улице Липовой въехал мусоровоз. Водитель подогнал машину к контейнерам. «Ишь, сколько набили за праздник! И коробки тебе, и банки, и бутылки. А говорят, что плохо живут!» Он закурил сигарету, вылез из кабины посмотреть, как посноровистей подцепить бак автоматической «хваталкой».

Возле контейнеров громоздилась гора отбросов. «Ну, не мне ж этот хлам убирать, это пусть дворник озаботится!» Из-за мусорной кучи донеслось злобное рычание. Водитель вытянул шею, стараясь получше разглядеть, что там происходит. У полиэтиленового мешка грызлись три тощие облезлые дворняги. Четвертая, крупная, лохматая, с остервенением терзала полиэтилен. «Что там еще такое?» — подумал водитель. Отогнал собак палкой, наклонился над пакетом и..."

— Когда мы приехали на эту помойку, водитель сидел в кабине мусоровоза и плакал, всхлипывал, сморкался, — рассказывала Лена. — А в разорванном пакете лежало тельце годовалого ребенка. Полусъеденное собаками. Я как увидела его рыжую головку, меня как ударило. Знала я семейку одну, где рыжие рождались. Мамаша была там огненно-морковного цвета.

Решили к ней наведаться. Жила эта гражданка Телефонникова Серафима в соседнем доме, в квартире, больше похожей на свиной хлев. Года полтора назад троих ее детей забрали в детский дом, а ее прав лишили материнских. Ну, она тогда из Сергиевска сразу куда-то сгинула. Говорила, что к сожителю подалась — он на «химии» срок отбывал. Ну, я и подумала; а что, если она вернулась? Не ее ли это ребенок?

Приходим, стучим. Открывает нам какая-то пьяная татуированная рожа. Проходим в комнату — там прямо сцена из «Эмманюэль», только в алкашном варианте: бабы, мужики, все друг на друге вповалку. Разыскали в этом содоме нашу Серафиму. Она — в чем мать родила, пьяная, потом несет, как от козы. С ней тут же истерика началась. А следователь ее в оборот — все, мол, знаем, тело найдено, дружки твои тебя уже сдали. Она повыла-повыла, а потом: «Нежданный он был! Гулливый! Мне его кормить нечем. Орал круглые сутки. Надоел!» Это про ребенка-то! Убила она его вот как: налила воды в ванну и бросила туда. Стояла и смотрела, как тонул. Как захлебнулся, завернула в пакет и вынесла на улицу на мусорную кучу.

Катя застыла над блокнотом.

— Мальчик был, да? — наконец спросила она.

— Мальчик. Волосенки рыжие, как пух. Катя отвернулась к окну.

— Я вот только что не понимаю, — говорила Лена. Глаза ее сверкали. — Ну, дадут ей пятнадцать лет. Ну, будет она сидеть все эти годы. Но где гарантия, что она опять там с кем-нибудь не переспит и снова не родит ребенка? Опять родит на муки. Неужели с такими нельзя что-то делать, а? Приговаривали бы их, что ли, к стерилизации — хирург бы чего-нибудь поколдовал, и все. Над тремя детьми она измывалась, четвертого убила — и все говорят, казнить нельзя, она женщина, мать. Да какая, к черту, женщина?! Она тварь последняя. И если эту тварь раздавить закон запрещает, то надо хотя бы спасти ее потомство — и рожденное, и еще не рожденное. Лишить ее способности иметь детей — вот в этом и будет выражаться высший гуманизм! Ты, Кать, напиши так, ты умеешь верно подать мысль. Напиши про это.

— Я напишу. Лен. Обязательно.

Суровцева уехала, а Катя до самого обеда набрасывала статью. Ее душил гнев, и это было очень заметно по тексту. Обычно она избегала эмоций, но здесь... «Стерилизация — действительно то, что нужно. Лена сто раз права. Сто раз».

* * *

— Катенька, ты чего такая? — спросил Мещерский, подъехавший к трем к зданию главка. — Что-то случилось?

Катя вкратце рассказала.

Воспитанный Мещерский не назвал детоубийцу плохим словом, только спросил:

— При попытке к бегству в женщин стреляют?

— Не знаю, Сережа.

— Надо стрелять, — заметил он. — Обязательно. Они ехали по набережной Москвы-реки. Впереди на ярком весеннем солнце пылал купол храма Христа Спасителя. К грядущей Пасхе с него уже сняли строительные леса.

— Хочешь посмотреть наш дом? — неожиданно спросил Мещерский. — Тут рядом совсем, на Пречистенском бульваре.

— Конечно, хочу!

Князь свернул направо. «Жигули» подъехали к высокому особняку с французскими окнами и круглой ротондой, выкрашенному в небесно-голубой цвет.

— Вот, Катюш. — Мещерский задумчиво облокотился на руль.

— Этот дом был ваш? — Катя не верила своим глазам.

— Да.

— Ну, ничего себе! А сейчас что в нем?

— Был спецособняк Министерства обороны. Для приемов. А теперь коммерческий банк.

Катя смотрела в окно. У ажурной ограды особняка затормозил сверкающий лимузин. Из него вылезли два дюжих молодца в долгополых кашемировых пальто. Выражение их лиц напоминало то, какое Катя порой наблюдала у Кравченко — на первый взгляд лениво-равнодушное и вместе с тем цепко-настороженное. Телохранители. Один наклонился и открыл дверцу лимузина. Оттуда выполз пузатый человечек в замшевом пальто и приплюснутой сетчатой кепке. Он едва-едва доходил охранникам до груди. Выполз, осмотрелся и неторопливо, вразвалочку, словно перекормленный астматический мопс, заковылял к дверям банка.

Мещерский проводил его взглядом.

— Вон там, смотри, на втором этаже был кабинет моего деда. А там, в ротонде, — музыкальный салон и спальня бабки.

— Им сколько было лет, когда они убежали? — спросила Катя.

Мещерский усмехнулся.

— Никто не бегал. Из моих прямых предков не бегал из России никто. Убежали только двоюродные, троюродные: Мещерские-Барятинские. Эти сейчас в Южной Америке, в Швейцарии. Деду моему в семнадцатом стукнуло двадцать шесть, бабке — двадцать. Он окончил исторический факультет и потом, уже во время германской войны, поступил в Преображенский полк. Был ранен в Галиции. После госпиталя женился по любви на прелестной девушке. Помнишь, я показывал тебе их свадебный карт-посталь?

Катя кивнула. Однажды они рассматривали фамильный альбом Князя. Старая фотография запечатлела юного офицерика с аккуратным английским пробором и девушку с длинной толстой косой и осиной талией, перетянутой корсетом, — князя и княгиню Мещерских.

— Почему же они не эмигрировали? Сергей презрительно дернул плечом.

— Мещерские на Куликовом поле от татар не бегали, от поляков не бегали, при Полтаве шведов лупили, при Аустерлице в плен не сдавались, под Лейпцигом у французского маршала шпагу принимали. На Плевне три Георгия заслужили. Куда ж им, таким, бегать?

— Сереж, а почему ты не стал военным? — спросила Катя тихо.

— Как же не стал? Когда-то честно тянул лямку военного советника. — Он улыбнулся.

— А почему ты вдруг все бросил?

— Я, Катенька, всегда мечтал открыть какой-нибудь неизвестный приток Замбези или Лимпопо и назвать его своим родовым именем.

— Я серьезно, Сережа.

— Я тоже серьезно.

— Твои предки были очень богаты? Он задумчиво перечислил:

— Особняк здесь, дворец в Питере на Фонтанке, дача в Павловске, имение под Москвой, имение в Курской губернии, имение под Пензой, рядом с Лермонтовыми, кстати, летний дворец в Крыму, в Ливадии, дача в Финляндии, оловянные рудники в Сибири.

— И тебе не жаль всего этого? Он отвернулся.

— В семнадцатом году, Катенька, в России насчитывалось несколько десятков миллионов нищих, голодных, больных. Народ умирал. Чтобы его спасти, надо было что-то делать.

Знаешь, я много об этом думал, читал, фотографии смотрел. Ты никогда не обращала внимания на выставках старых фото, как одевался народ, а? Как одевались господа, интеллигенция и как крестьяне, мастеровые? Тулупы, холстина, подпоясанная веревками, лапти.

Не верь тому, что сейчас болтают и пишут о революции. Никакой это не случайный переворот шайки авантюристов. Это была сама стихия. Слишком мало сытых, благополучных, слишком много голодных, истерзанных войной — пухнущие с голоду дети, калеки, сироты. Кто-то за все это должен был поплатиться.

Дед мой, несмотря на свой титул, в университете не пропускал ни одних беспорядков — «долой» кричал, «Марсельезу» пел. Он тоже чувствовал тогда, хоть и сопляк был, по нынешним моим меркам, что так далее продолжаться не может. Но он был молод, легкомыслен, любил бабушку, скифские вазы из курганов и породистых лошадей. И частенько, когда все это само плыло к нему в руки, забывал обо всем на свете. В том числе и о голодном народе, и о своем «святом долге интеллигента». Он не виноват, что родился князем, однако расплатился за свой титул сполна. Всем расплатился. Но он никого никогда не осуждал, никогда не жалел о потерянном.

Я тоже. Но.., когда я думаю, что было век назад, о той России, мне не жаль ничего. Все тогда пошло ей впрок. Но когда я смотрю на этих четвероногих... — он кивнул на лимузин у подъезда, — и думаю, что какая-то полуграмотная сермяжная харя с десятью судимостями сидит в музыкальном салоне моей бабки и отслюнивает миллион себе, прошу извинения за грубость, на жратву, мне хочется взять автомат и.., и превратиться в этакого разжалованного Долохова. — Он усмехнулся. — Два выстрела в грудь, один контрольный за ухо. Понимаешь?

Катя кивнула.

Мещерский завел мотор.

— Несколько картин из нашей фамильной коллекции сейчас в Пушкинском музее, есть вещицы и в Алмазном фонде. Пусть они там и остаются. Пусть на них любуются все, кто хочет. Это достояние народа. Но когда я слышу, что Рембрандта, принадлежавшего моему прадеду, продают на аукционе Сотби какому-то парагвайскому жулику, мне хочется снова заорать «долой» и затеять революцию.

Они ехали по набережной. Пречистенский бульвар и Спаситель скрылись из виду. Впереди маячила Котельническая высотка.

— А вон и главный ориентир — фабрика с трубой, — объявил Князь, кивая налево. — Сейчас пойдем искать этот цех номер три.

Глава 17

«УЛЕЙ»

Катя и Мещерский, оставив машину посреди тесного, заваленного ржавым хламом двора, шли мимо старых фабричных корпусов и сараев. Навстречу им попадался весьма живописный народец: наголо бритый «джентльмен» в офицерской шинели без погон и черных очках, две девицы в клеенчатых фуражках и штурманках, некто пожилой, длиннобородый, похожий на иконописного Угодника, в клетчатой детской курточке и «вареных» джинсах, в которых уж лет пять как никто в Москве не ходил. «Угодник» тащил под мышкой огромный подрамник.

— Наверняка из Строгановки, — шепнул Мещерский. — Сейчас я у него спрошу. Простите, где цех номер три?

— Что? — «Угодник» презрительно поднял брови.

— Цех номер три.

— Я не знаю.

— Но вы...

— Не знаю и знать не хочу! Катя потянула Князя за рукав.

— Полоумный какой-то, оставь его в покое. Я вон лучше у мальчика спрошу. — Она кивнула на скачущего через лужи пацана в распахнутой мартовскому ветру навстречу потертой дубленке. — Скажи, где тут мастерские Строгановки?

— А вам кто нужен? — осведомился парень, обдавая Катю пивным духом, слегка приправленным ароматом резинки «Ригли'с перминт».

— Могиканин.

— Вторая дверь за углом. Через секции пройдете все время вперед и направо. По лестнице только не поднимайтесь. Там еще спросите.

— Спасибо, но...

— Там спросите. — Парень сиганул через лужу и скрылся за сараем.

— Сюда, кажется. — Мещерский уже открывал филенчатую дверь, располагавшуюся в левом крыле приземистого строения со стеклянной крышей — нечто среднее между гигантской теплицей и холерным бараком. На двери, намалеванная черной краской, змеилась цифра "З".

Они вошли внутрь и оказались в длинном узком коридоре, проложенном между дощатыми перегородками, достаточно высокими, но все равно не достигающими стеклянной крыши. Со всех сторон неслись самые разнообразные звуки, от неожиданности Катя даже прикрыла уши ладошками: справа что-то долбили, слева кто-то всхлипывал, где-то шумела вода, тявкала какая-то моська, сбоку фальшиво пиликали на скрипке, впереди ревели децибелы метал-рока.

— Сколько можно ждать? А? Петрович, ты что, мои нервы испытываешь, что ли? — выходил из себя чей-то бас.

— А я сказала тебе, что уйду, и уйду окончательно Уйду, чтоб никогда больше к тебе не возвращаться! — дребезжал женский фальцет.

Кто-то проиграл гамму на трубе и на верхнем «до» залихватски пустил петуха. Звенели черепки бившейся посуды. Пахло в коридоре краской, ацетоном, нагретым металлом, пылью, туалетом и совершенно неожиданно — пирогом с яблоками. Одна из коридорных дверей была распахнута настежь. Катя заглянула туда. В просторном зале ряд за рядом, словно пюпитры в оркестровой яме, выстроились деревянные мольберты. За ними работали молчаливые существа. Мужчины то были или женщины, Катя так и не определила — надетые на них холщовые балахоны, сатиновые подрясники и нелепые сине-зеленые фартуки скрывали все различия между полами.

В дальнем углу зала на высоком дощатом помосте под круглой лампой-прожектором застыла голая парочка: заросший шерстью мужик восседал на клеенчатом стуле, широко расставив узловатые ноги, на его коленях томно изогнулась перезрелая брюнетка, демонстрировавшая мольбертам жирную розовую спину и объемистый зад.

— Рубенсовские формы, — шепнул Мещерский на ухо Кате. — Это классический кружок какой-нибудь. Реалисты, или как там это у них называется.

В зале стояла гробовая тишина, изредка прерываемая сопением и покашливанием работающих. Катя так и не смогла нарушить эту священную творческую нирвану пустейшим вопросом: «Как пройти к Могиканину?» Ей было неприятно смотреть на голого натурщика. Хотя все его «прелести» деликатно заслонялись задом партнерши, даже сама мысль о том, что она может их случайно подглядеть, вызывала у Кати предчувствие обморока. «Старик стариком. А тоже — сидит, красуется. На бутылку, наверное, заколачивает. Плейбой!» Она потащила Князя дальше по коридору.

— Семеныч, я ж отдам, когда аванс получу! — Мимо них в противоположный конец коридора резко прошмыгнул испитой молодец в полосатых трусах и майке «рибок». — Семеныч, да будь же человеком! — вопил он, с ходу обрушивая на чью-то запертую дверь свой костлявый кулак. — Ну дай! Дай! Ну не будь нецивилизованным жлобом! Ко мне заказчик пришел! Перекрутиться надо!

За дверью кто-то ехидно захихикал. Молодец в трусах саданул по двери пяткой и потрусил мимо Кати дальше по коридору. Где-то хлопнула дверь. Потом утробно забулькала вода в унитазе.

Мещерский наугад толкнул дверь, откуда пела милая сердцу старушка «АББА»: «Лав ми о лив ми...»

— Вы не скажете, как пройти к Павлу Могиканину, девушка? — вякнул он с достоинством.

Вопрос адресовался существу, сидевшему на шпагате посреди комнаты, устланной циновками-татами и совершенно лишенной мебели. Катя успела заметить только ноги в черном трико да длинный белобрысый хвост, стянутый на затылке резинкой.

— Какая я тебе девушка, дядя? — гаркнул адресат, оборачивая к Мещерскому красное от напряжения лицо, украшенное усами и бакенбардами. — Ты что, ослеп?

— Простите, простите, ради Бога, тут света мало, — забормотал Князь. — Мы ищем...

— Сандро? Он в магазин отошел. Вы из цирка, со сметой? — обрадовался вдруг «шпагатник».

— Нет-нет, мы не со сметой! — пискнула Катя, давясь за спиной Князя смехом: «Из цирка! Прямо в яблочко». — Нам Могиканин нужен, где он?

— Прямо по коридору. Он в гальванике, кажется. Короче, час назад был там. — «Шпагатник» вдруг лег на одну из своих ног, а затем свернулся калачиком, подобно садовой улитке.

— Господи, куда мы попали? — зашептал Мещерский. — Что за берлога?

— "Улей", сказано же тебе — богемная общага на бывшем консервном заводе, — хихикнула Катя. — А гальваника — это что такое?

— Не знаю.., ничего я не знаю здесь. Ты погоди, не отрывайся от меня. — Мещерский шагнул вперед. — Я лучше первым пойду.

Его невысокая фигурка храбро заслонила Катю от грядущих напастей.

Затаив дыхание, они крались дальше, словно два следопыта в дебрях девственного леса. «А-А-О-О-У-УА-А», — пело за одной из дверей низкое контральто.

— Растворитель неси скорее! Быстрее, говорю! За смертью, что ли, посылать! — яростно орали за другой.

— Да Ласкер против Алехина был травой, старик, так же как Шорт против Каспарова! — спорили за третьей.

За четвертой дверью долбили чем-то тяжелым по железяке, за пятой — Катя прислушалась, не веря самой себе, — квохтали какие-то неизвестно откуда взявшиеся куры, за шестой, у лестницы, ведущей под стеклянный фабричный потолок, ссорились женские голоса.

Седьмая дверь оказалась последней, приоткрытой. Из нее выбивалась полоска яркого света и несло тем же самым, что так напомнило Кате гараж Кравченко.

— Это, скорее всего, здесь, — сказал Мещерский. Они вошли.

— Ой! — Катя едва не споткнулась. — Что это? Помещение, куда они попали, никак не напоминало мастерскую скульптора, как воображала ее себе Катя. Никаких глыб необработанного мрамора, никакой гипсовой крошки, глины — даже пластилина не было видно.

Середину комнаты занимало белое корыто, наполненное чем-то бурым, отвратительным на вид. Справа от двери находился небольшой распределительный щит со скамейкой перед ним. От него к корыту и стоящему рядом с ним ящику, где были аккуратно уложены медные загогулины, тянулись провода.

— Люсик, поставь на табуретку или прямо на пол! — крикнул мужской голос из дальнего угла комнаты.

Катя дернула плечом. «Люсик, имечко тоже!»

— Простите, пожалуйста, это мастерская Павла Могиканина? — крикнула она как можно звонче.

Что-то загремело, затем кто-то чертыхнулся, снова что-то загремело.

В углу открылась еще одна дверь. На свет выскочил удивительного вида коротышка — розовый, толстый, бритый, в пестрой майке с номером «10» на груди и «18» на спине, закатанных до колен тренировочных и шнурованных башмаках на толстой подошве. Кате он тут же напомнил Кролика Роджера, которого так талантливо «подставили» в фильме Стивена Спилберга.

— Ребята, я зашиваюсь, семь секунд ждите! — крикнул он, махнул неожиданно черными, как гуталин, руками и снова исчез за дверью.

Катя в изнеможении оперлась на руку Мещерского.

— Ты прав, «желтый дом» какой-то, — шепнула она.

Князь, вытянув шею, с любопытством разглядывал корыто и его содержимое.

— Кажется, это сульфат меди. А это, — указал он на металлические загогулины, — наверняка медные аноды. Ну да, скорей всего.

Катино внимание привлекла чугунная штанга, укрепленная прямо над корытом на кронштейне, ощетинившаяся крючьями и стальными штырями. «Доктор Франкенштейн какой-то!» Она даже поежилась и цепко впилась в рукав пальто своего спутника.

— Что это? Что за сульфат, Сереж?

— Приспособление для гальванизации. Чтобы медью покрывать, — пояснил Мещерский. — А вон и ток подведен. Есть такая химическая реакция, когда...

Он не договорил. Кролик Роджер стремительно выскочил из своей норки.

— Уф! Вы еще не ушли, молодцы! Если не трудно, полейте мне на руки, — распорядился он. — Банка с водой и таз там.

Мещерский взял с колченогой табуретки банку с теплой водой. Кролик вытянул над тазом короткие волосатые ручки, черные-пречерные.

— Графит, — пояснил он, заметив Катин испуганный взгляд. — Я там контейнер открывал. Мыло, пожалуйста.

Катя быстро подала ему мыло.

Мещерский поливал из банки. Кролик мылся усердно.

— Надо сразу же удалить его, — говорил он. — Графит удалить. А то тут медь, электричество — и ау, так шандарахнет, что отправишься на тот свет с медными пальцами.

— Вы Павел? — наконец решилась спросить Катя.

— Павел. — Он вытер руки о майку. — Теперь могу здороваться.

Они с Мещерским пожали друг другу руки. Познакомились.

— Господи, а почему вас Могиканином зовут? — удивилась Катя.

— Оригинально! — Розовый коротышка широко улыбнулся. Ей отчего-то захотелось улыбнуться ему в ответ. — Разве нет?

— Но сразу представляется этакий мрачный индеец с саженным ружьем.

— Оригинально. Зритель любит. — Кролик Роджер щелкнул пальцами. — Пива хотите холодного?

— Конечно, — сказал Мещерский.

— Тогда пошли ко мне в мастерскую.

— А это что? Ну, это, где мы сейчас?

— Это наш подпольный цех. — Глаза коротышки превратились в искрящиеся щелочки. — Администрация орет, закрыть грозятся. Но нам ведь без меди — кранты. А на производстве три шкуры дерут. Вот мы тут с ребятами и сварганили кое-что сами. Осторожнее, осторожнее, это медный купорос. — Он отодвинул от Кати бутыль с ярко-голубой жидкостью.

Пиво пили уже в другой комнате — поуже, потемнее. Здесь высились на подставках какие-то «выпуклости» и «угловатости», прикрытые серой мешковиной. Хотя гипса и тут заметно не было. Катя смекнула — не иначе как здесь Кролик Роджер творит.

В углу комнаты было организовано нечто вроде уголка отдыха. Здесь стояли софа, прикрытая клетчатым одеялом, старое соломенное кресло и журнальный столик. На нем-то и утвердилась жестянка с каким-то черным порошком. Катя догадалась, что это графит. Тут же притулился крошечный холодильник «Морозко», из него хозяин достал три бутылки с чешским пивом. Катя ненавидела этот напиток, но обстоятельства требовали создания непринужденной атмосферы, и она с омерзением глотала «из горла» желтую пенящуюся жидкость.

— Так вы от Полетая? От Ван Ваныча? Так, что ли? Сказали, из «Рампы» — значит, от Полетаева? — осведомился Кролик на десятом глотке. Катя про себя тут же решила, что МОГИКАНИНОМ она этого персонажа мультяшки называть не будет.

— Мы знакомые, вернее, бывшие знакомые Светы Красильниковой, — ответила она.

— Похороны десятого. Завтра. Их с Толькой вместе на Митинском. — Коротышка потер лицо ладонью. — Да.., жизнь наша... А вы, собственно, кто? Я имею в виду профессию.

— Я работаю в милиции. — Катя решила выложить пиковый туз своей личной колоды сразу.

— Ой! — Коротышка аж всхлипнул. — Следователь? Ты по их делу следователь?

— Нет. Я криминальный обозреватель нашего пресс-центра.

— А ты? — Кролик обернулся к Мещерскому. — Ничего, что я тыкаю? Хочется как-то сразу по рельсам свойским катиться. Ты тоже в погонах?

— Я вольный стрелок. Путешественник, — скромно похвалился Мещерский.

— Откуда куда?

— Да все больше из Вологды в Керчь.

— Он осенью в Африку собирается. В Серенгети, — вставила Катя.

— Бабки где берешь? — с завистью осведомился коротышка.

— Спонсоры помогают. У нас экологический тур — двое с «Гринписа», один от наших «зеленых».

Кролик Роджер внезапно подпрыгнул так, что Катя едва не уронила бутылку.

— Слушай, друг, да тебя мне Бог послал! У вас эмблема есть?

— Есть.

— Какая?

— Знак «Кока-колы», — честно признался Мещерский.

— Фу! — Коротышку перекосило. — Вы что, офонарели?

— Спонсоры. — Князь виновато улыбнулся. — Кто платит, тот и заказывает музыку.

— Ой-е! Да что кола! Ой-е! — Коротышка забегал из угла в угол. Внезапно он подлетел к одной из укрытых мешковиной округлостей и сдернул завесу. — Вот вам символ какой нужен, а не кока эта из задницы!

Катя из вежливости встала и подошла к конструкции: крупный шар, мелкий шар, нанизанные на палку. Что-то из мира атомов и электронов.

— Что это? — наивно спросил Мещерский.

— Это «Ящерица на сосне», — отчеканил коротышка горделиво.

— Да.., конечно.., в этом есть.., что-то есть... — забормотал Князь.

Катя посмотрела на конструкцию в кулак. Ей вспомнилась выставка в Доме художника, виденная ею несколько лет назад.

Там один Кулибин из Баварии выставлял свои скульптурные «грезы». Одна из них запомнилась Кате на всю жизнь: ржавая бочка с воткнутой в нее «виселицей» — шваброй, на конце которой болталась серая тряпка. Бочка вращалась, ибо, подобно Карлсону, имела скрытый моторчик, а отключенная швабра размазывала по лощеному музейному паркету цементную пыль. Композиция называлась «Балерина».

— Ну, старик, берешь «Ящерицу» эмблемой? — Лицо коротышки так и пылало от возбуждения.

— Не могу обещать. Конечно, она мне нравится, но... Так ты, Паш, анималист, я правильно понял? — Мещерский старался сменить тему разговора.

— Ну, смотря что под этим понимать. — Бровки Кролика Роджера взлетели вверх. — Чем больше узнаю людей, как говаривал классик, тем больше люблю собак. Да? Нет?

— А можно посмотреть другие твои работы? — умильно попросила Катя.

Он с готовностью сдернул все чехлы. Она добросовестно разглядывала: длинные, кое-как спаянные рельсы, медный круг на цепочке, куб на ножках и двузубая вилка с шариками на концах.

— Это «Черепаха на солнцепеке», это «Домик Соловья», это «Сердце Медведя».

— А это? — Мещерский указал на вилку.

— Это «Драконы, сплетающие хвосты» — эротический символ Древнего Китая, — пояснил коротышка.

— Мда-а, впечатляет, — хмыкнул Князь. — Эротика сейчас вообще в чести, даже у анималистов. Вот Лежерон Сантис Варрагос де Вьега из Колумбии, тот прямо заявляет о своем намерении создавать эпатирующие эротические образы в скульптуре.

Катя воззрилась на Мещерского — ну дает! Ну дает!

— Да... Его «Красавица и Чудовище» на выставке в «Галерее Семи» ушла за двести тысяч долларов, — продолжал Князь. — Представляете парочку — самку яванского питекантропа, подмятую двузубым динозавром? А его «Вервольд»? Этот человек, превращающийся в волка, уступлен японскому концерну «Вазда» в качестве эмблемы нового гоночного автомобиля за три миллиона долларов! И, наконец, «Единорог, доящий грудь девственницы» стал свадебным подарком деверя принца Чарлза герцогине Йоркской.

— То ж за бугром, — неопределенно хмыкнул Кролик Роджер. — Наши толстосумы ничего в искусстве не понимают. Им бы все больше мяса, натурализма. «Черепаху» одному продавал для фонтана. А он:

«Хрена мне в ней? Хрена? Ты бы мне лучше скакуна изваял, какого мэру Ново-Братеевска подарили, или бабу голую». Темнота же, Азия.

А вот на «Ящерицу» мою спрос был. Не хочу хвастать, но едва-едва вашим служебным клиентом не стал. Представляете? Выставлялась она у меня в салоне на Щукинской. Туда ребята с телевидения подкатили — щелк, щелк, вроде засняли. Потом сижу я здесь в мастерской, «Ящерица», голубушка моя, стоит, ребята расположились знакомые. И вдруг заваливается хмырь в красном пиджаке и белых кроссовках:

«Здрасьте, я Ваня Иванов с первого канала, у нас передача выходит в эфир „Мир земноводных“, хотим эмблемой вашу скульптурку взять». Я, мол, за ней и приехал. Я-то под шарами был, отдал бы не глядя!

Спасибо, Толька Лаврик, покойник: «А что у вас за передача? А какой телефон на студию? А где документы ваши?» Пиджак-то ноги в руки — и к двери. Жулик, ворюга! — Глазки Кролика Роджера так и вспыхивали. Я уж потом тут с ребятами мозговал: не мафия ли с Толькой посчиталась за то, что он мне «Ящерицу» сохранил? А? Как считаете?

Катя никак не могла понять, дурачок он или только прикидывается.

— Мафия? — Мещерский закусил губу, оттененную черной полоской усиков. — А что, какие-то проблемы? Были, Паш, да? Наезды? Может, на Светку глаз кто из крутых положил, не замечал?

Могиканин-Кролик, кряхтя, полез в холодильник за новыми бутылками.

— Я тебе вот что скажу. Тебя Серега зовут, да? А тебя? Катя, Катя-Катарина... Со Светкой нечисто дело. Не-чи-сто. Только молчок, между нами. — Он на миг зажмурил глаза. — Вы интерес в этом деле имеете или так, ради любопытства?

— Я, как криминальный обозреватель, веду самостоятельное расследование, — ответила Катя. — Об этом деле в газетах будет написано. Твою фамилию упомянем, работы перечислим, укажем адреса выставок.

В темных глазках Кролика Роджера сверкнул и погас огонек.

— Та-ак, лады. Лады.

— Слушай, а зачем вам цех гальванический? — Катя наконец-то задала вопрос, который мучил ее вот уже полчаса.

— Медью скульптуры покрываем. Видишь, оттенок какой? — Он ткнул пальцем в сторону авангардистской «Ящерицы». — Это медь. Я сам все делаю. Освоил весь процесс. Дешево и сердито.

— А медь где берете? — спросил Мещерский.

— Да лом подкупаем разный. Проволоку, болванки.

— И штыри, наверное, да? — как бы невзначай спросила Катя.

— И штыри... Хотя нет, почему штыри? — Кролик вдруг резко вскинул голову. — Хотите взглянуть, для чего мне Светка позировала?

— Конечно! — Лицо Мещерского отразило живейший интерес.

— Аида в гальванику!

Они вернулись к корыту с сульфатом меди. Катя косилась на него с опаской: Бог его знает, еще утопит, с собаками не найдут!

— Громоздкие у тебя, Паш, агрегаты. Это все привезти ведь надо! Транспорт сейчас кусается, — говорил Мещерский. — Тут, пожалуй, грузовик нужен.

— Мы с фирмой одной завязались, — пояснил коротышка. Он возился в углу, где стояли торчком гигантские картонки. Катя, приглядевшись, поняла, что это распрямленная коробка из-под большого телевизора «Самсунг», из коробки получилось нечто вроде картонных ширм, отгораживающих часть помещения. — Фирме зальчик отделывали, потолки навесные пришпандоривали — подрабатываем мы так иногда, — неслось из-за коробки. — А они нам «газельку» напрокат отстегнули. А ванну эту я на барахолке в Медведкове купил. На верхний багажник притаранил и сам довез за милую душу.

— Слушай, Паш, у тебя не «жигуль», случаем? — оживился Мещерский. — А то мне совет нужен.

— Не-а, у меня «москвичек», родительский еще. На «жигуль» бабок не накопил.

— У «Москвича» проходимость лучше, — гнул свое Князь. — А в общем, по нашему бездорожью вообще на тракторе надо ездить. По магистрали еще сносно, а как съедешь, то... Я тут на одном проселке в двух шагах от Каменска так застрял, что хоть криком кричи.

— Да, там места гиблые, знаю, бывал. Вот тебе и рядом с Москвой. Ведь не ремонтируют же ничего! — Коротышка, пыхтя, убрал самсунговые «ширмы». — Вот, любуйтесь, только она не закончена. У нас с Красильниковой еще два-три сеанса должно было быть.

Катя напряженно разглядывала конструкцию. Она выглядела гораздо более неуклюжей, чем прежние поделки, и состояла из двух предметов: жестяной овал на членистых ногах, к скругленным концам приварены длинные заостренные спицы, впереди овала в металлическую подставку вделали нечто вроде железного стебля с грубым подобием соцветия на верхушке.

— Это, наверное, «Медный цветок»? — осведомилась Катя осторожно.

— Это?! Это «Кентавр, преследующий нимфу»! — Коротышка обидчиво засопел и, словно для подтверждения своих слов, встал рядом с конструкцией. — Вот не думал, что моя аллегория так трудно угадывается! Мне казалось, что все лежит на поверхности!

— А зачем тут эти штуки? — Катя указывала на спицы. Они так и притягивали ее к себе. Украдкой она пыталась измерить их толщину. Рана диаметром с полтинник, вспомнились ей слова Сергеева. Нет, эти гораздо тоньше, хотя...

— Это фаллический символ. Человек-конь, полуживотное-полубожество. Все в двойном размере. Его желания, его мощь, его потенция мной наглядно отражены и...

— Света позировала тебе для нимфы? — перебил Мещерский.

— Мне никак не удавалось уловить движение, с которым самка инстинктивно отпрядывает от самца — продолжателя рода, сеятеля новой жизни, и я хотел...

— Что делает самка? — переспросил Мещерский.

— Отпрядывает. Ну, понимаешь, как дикая кобылица, прыжок — и в сторону. И лесом, лесом, вниз по склону мчится, преследуемая, нагая, трепещущая... — Кролик Роджер закатил глазки к небесам, заглядывающим в его мастерскую сквозь тусклую стеклянную крышу. — Бегство, страсть, желание. В этом бездна фрейдистского. Папаша Зигмунд говаривал...

— Да, да, конечно, но все здесь настолько стилизовано, мне кажется, — быстро перебила его разглагольствования Катя. — Тебе именно Света нужна была в роли этой гонимой и преследуемой нимфы? А с другими натурщицами ты не пробовал работать до нее?

— Конечно, работал. Светка тогда на мели сидела, ну и подработать хотела. А я вещичку одну загнал на Арбате, деньги в кармане звенели. Отчего ж подружке не помочь? Она только сварки боялась. Все в черных очках сидела. Глаза берегла. Да... Жаль мне ее. Славный она была человечек. — Коротышка тяжело вздохнул. — Там ведь несчастный случай произошел, да?

— Пока не известно, несчастный или, нет. — Катя исподтишка следила за его реакцией. — Даже убийство подозревают.

— Да я так оперу и говорил в отделении с самого начала! — вскипел коротышка. — Ну, когда мы с Толькой заявлять пошли. Три дня Светки нет — ни дома, ни у меня, ни в театре. Где она, спрашивается?

Где, а?

— Значит, ты сразу на убийство подумал? — спросил Мещерский.

Кролик-Могиканин махнул рукой.

— Пошли еще пивка хлебнем.

В мастерской он плюхнулся в продавленное соломенное кресло, словно в океанскую волну. Катя и Сергей уселись на краешек софы.

— Света была приличной девушкой. Вот что я вам скажу, — мрачно изрек коротышка. — Не блядью, не подстилкой. Вообразить, что она три дня с кем-то вертится, я просто не мог. Да и планы у нее были. Пропала она вечером в четверг. Это я точно знаю. Потому что утром она ко мне заглядывала — часок мы с ней поработали, потом она куда-то заторопилась. Сказала, что завтра в восемь снова заскочит. И все, исчезла — ни слуху ни духу. А она, если обещала утром в восемь, в лепешку бы расшиблась, а пришла. Значит, что к тому времени ходить-то она уже не могла. И если действительно ее убили, то убили ее либо в четверг, либо в ночь с четверга на пятницу.

— Какого числа? — насторожилась Катя.

— Числа! Помню я, что ли! Четверг это был — точно. По четвергам у нас Гарик-саксофонист в Сандуны ходит. Он как раз явился, когда мы со Светой работали. Она еще его с легким паром поздравила. А в милиции вашей нам всю душу с Толькой вымотали: подождите, мол, может, ушла из дому, может, еще объявится, да заявление пока не пишите, у нас и без вас тут дел по горло.

— Это Москва, — вставила Катя.

— Что Москва?

— Москва отфутболивает. А мы область.

— У вас, значит, по-другому? — ехидно осведомился Кролик Роджер.

— У нас по-другому, — твердо ответила Катя. Она всегда грудью защищала честь своей «фирмы». — В области с заявителем обращаются аккуратно.

— Ладно, пусть будет так. Толька — парень настырный, настоял тогда, чтоб искали ее как без вести пропавшую. А потом, видишь, и сам сгинул.

— Ты когда его видел, Паш? — спросил Мещерский. — В последний раз когда?

— Да дня за три перед тем, как он тоже пропал. Я ему деньги должен был, вернул.

— Так ты, значит, мафию в его смерти винишь? — продолжал Мещерский. — А не кажется тебе, что его смерть и смерть Красильниковой как-то связаны?

Коротышка отхлебнул пива.

— Это будет в газете? — спросил он Катю.

— Как скажешь, — ответила она.

— Этого в газете быть не должно.

— Хорошо.

— Насчет Тольки я ничего не знаю, хоть и скорблю всем сердцем. А вот насчет Светы... Я так и знал, что добром ее визиты к этому геронтофилу не кончатся.

— К кому?! — Катя и Мещерский выпалили это в один голос.

— На Кузнецкий мост, в магазин «Писк моды». Вот к кому! Там показы тряпья бывают разного неординарного. Ничего, эффектно, стильно. Но есть там сволочь одна трухлявая. Так вот, как только Света с ней связалась, так сразу и пропала.

— Паш, ты нам толком скажи, — взмолилась Катя.

— В газете этого быть не должно, — многозначительно повторил коротышка. — Короче, пойдите на Кузнецкий, найдите магазин «Писк», спросите Артура и сами во всем убедитесь.

— А почему он геронтофил? — спросил Князь. — Я правильно тебя понял, ты его так называешь?

— Его-его! — Коротышка сплюнул с омерзением. — Я с ним два раза общался, так на всю оставшуюся, так сказать, хватило. Больше и близко не подойду. А геронтофил... Что вы скажете, увидев тридцатилетнего хлыща, облизывающего каргу лет этак восьмидесяти, а? Бабушку-Ежку из-за океана, у которой ни одного своего зуба, шея — как у той ящерицы, с которой я свою вещь делал, нос подрезанный, кожа на лице подтянутая? А он ведь с бабушкой-иностранкой не только в «Национале» виски дует, он с ней и еще кое-чем занимается да еще хвастается этим!

— Жиголо, что ли? Старух обслуживает? — спросил Мещерский.

— Жиголо ради денег пашет. А этот геронтофил. Тяга к старикам, понял? Извращенец чертов! У него и модели-то все с вывертом. Я Светку один раз на подиуме увидал — срамота!

— Так она, значит, помимо того, что натурщицей, еще и манекенщицей подрабатывала? — опешила Катя. — Как так? Она же маленькая, разве таких на подиум берут?

— Артурчик разных берет, старушек своих веселит, — ответил Могиканин. — Я ж говорю, геронтофил, с вывертом. У него и мода, и манекенщицы не такие, как у других. Да и не всякая согласится перед такой публикой выкаблучиваться. Светке деньги срочно были нужны — ремонт она хотела в квартире делать, у нее потолок тек. Вот и копила, металась туда, сюда. В «Рампе» — то гроши платят, я тоже не Крез. А Артурчик благодаря своим дряхлым шведкам да американкам всегда при деньгах. Вы думаете, к кому она от меня в тот четверг поскакала? К нему, на Кузнецкий! Голову даю на отсечение. А там — черт его знает, все могло произойти. Он же больной. Придушил — и баста. Вот она и пропала.

— Ты в милиции сказал про это? — спросил Мещерский.

— Про что? — Коротышка нахмурился. — Ну про Артура этого.

— Что я, идиот? Да они все равно никого слушать тогда не хотели. Шлепнули печать на бумажку, и все. Адье! Мне, Серега, молодость моя еще не надоела и эта конура тоже. У Артура денег много, наймет — приедут и сожгут весь наш «Улей» к чертовой бабушке. Вы на него ради любопытства пойдите взгляните. Потом сами со мной согласитесь, что такой с кем угодно и что угодно сотворить может.

— А где этот магазин расположен, я вроде Кузнецкий хорошо знаю, — сказала Катя.

— Угол Мокрого переулка. Не доходя до Архитектурного института. Нет, вроде доходя... Ну, в общем, угол Мокрого. Там еще буквы красные на вывеске и портрет Пако Рабана в витрине.

— А Лавровский туда вхож был? — спросил Мещерский.

— Не знаю. Вряд ли. Он при мне никогда об этом не говорил. И вообще... — Кролик-Могиканин взболтнул полупустую уже бутылку. — Мне иногда казалось, что Света от него скрывала эти свои посещения «Писка». У них в последнее время все как-то разладилось. Он ведь ее уже бросил почти. Или собирался бросить.

— Значит, она через тебя с этим Артуром познакомилась? — вставила Катя.

— Через меня! Скажешь тоже! Да буду я со всякой мразью...

— А через кого тогда?

Коротышка открыл было рот, чтобы ответить, но тут дверь затрещала от ударов.

— Павлушка, голубчик, открывай! — заорал кто-то зычно. — Это я! Я вернулся! С кем ты там заперся?!

— Открыто! — не менее зычно ответил Могиканин. — Не ломай дверь, кретин, толкни и входи!

Дверь едва не слетела с петель, распахнутая мощным пинком ноги. На пороге, качаясь и цепляясь за дверной косяк, стоял молодой человек весьма экстравагантного вида.

— Это наш Вовочка, — представил его Могиканин-Кролик. — Ну, ребята, держитесь, сейчас он всем поддаст жару!

— Так через кого Света познакомилась с «Писком»? — успел только шепнуть Мещерский.

Коротышка молча указал глазами на незваного гостя.

Глава 18

ТРИ СПОСОБА УДОВЛЕТВОРИТЬ ЖЕНЩИНУ. ТЕОРИЯ

— Какая фраза, а? — Это были первые слова «нашего Вовочки». — Каков сакраментальный смысл! Это ж перл, Паша. Покупаю на корню.

Вошедший был высок, но сутул. Черные волосы сальными прядями рассыпались по плечам, длинные руки, непропорционально длинный торс, кривоватые ноги. Однако во всем его облике чувствовались недюжинная сила и этакая кошачья гибкость. Темные глаза его чуть косили, тонкогубый капризный рот кривился в саркастической усмешке.

На вид Вовочке можно было дать лет тридцать, а если бы не отечные мешки под глазами, то и того меньше. Катю поразила его одежда: на шее наверчен шелковый платок, клетчатая байковая «американка» расстегнута, а под ней — белая майка, густо усеянная пятнами.., крови.

— Ой!

— Ого, да тут дама. Целую ручки и губки. Катю обдало водочным перегаром, она быстро отвернулась. Мещерский встал.

— Сергей, будем знакомы.

— Володимер. А вы тут празднуете, да? Я к вам тоже присоединюсь, только пузырь возьму.

Вовочка нетвердой походкой направился к двери. Первой мыслью Кати было тотчас же уйти, однако вид крови на одежде ее просто парализовал.

— Паш, он что, поранился или дрался с кем? — спросила она Могиканина. — Почему он в крови весь?

Откуда она?

— Куриная, — ответил тот, плотоядно ухмыляясь.

— Куриная?!

— Он ташист.

— ???

— ТАШИСТ. Создает композиции пятен. Использует для этого исключительно куриную кровь.

— Ой! — Катя вспомнила, что она слышала кудахтанье в коридоре.

— Он их на Птичьем покупает, когда деньги заводятся, — рассказывал Могиканин, — сносит башку и тушкой потом оперирует. Работает по любому материалу: по холсту, по дереву, по сырой штукатурке. Лишь бы площадь поверхности была большой. Майку-то он себе специально разукрасил, символически, так сказать.

— Значит, это он свел Свету с Артуром, да? Этот душегуб?

— Он. Артурчик одно время устраивал его показательные выступления для узкого круга ценителей:

«Уничтожение предметов культуры и кур» — УКК, короче. Собиралась группка болванов и начинала колотить в щепки рояль и курам головы сворачивать.

Утверждали, что таким образом из организма выводятся все агрессивные эмоции. Я на один сеанс попал — меня чуть не стошнило.

— Он садист, что ли?

— Ташист, я же сказал. Только сейчас мода на куриные оргии уже прошла. Пресытились. Теперь он другим зарабатывает.

Вовочка вернулся с бутылкой водки.

— Серж, Паш, сто грамм. Даме не смею предлагать.

— Я за рулем, спасибо, — отказался Князь.

— А я мешать не хочу, — поддержал его Могиканин. — Пива уж надулся до предела.

— Ну а я хлопну. Ваше здоровье, Прекрасная Незнакомка. — Вовочка сощурился на Катю. — Кто ты, не спрашиваю. Твое здоровье. — Он лихо хлопнул граненый стаканчик, принесенный с собой. — Я, Паш, богат сегодня! Вот. — Он полез в карман «американки» и вытащил мятую пачку «зеленых». — Двести за два часа. И она хочет, чтобы я приходил к ней каждую среду. Она так одинока, бедняжка.

Мещерский и Катя молчали. Кролик-Могиканин незаметно подмигнул им.

— Да ты так столько бабок наколотишь, Вова. Пожалуй, в миллиардеры скоро выскочишь. Один из всех нас — миллионеров и тысячников.

— Я? — Вовочка мигнул по-совиному. — Я стану богатым? Нет, я... Блаженны мы, нищие, ибо мы не станем царями. Блаженны печальные, ибо они никем не утешены, — прочел он с чувством. — То, что мы ищем, лежит далеко за морями. То, что мы знаем, тяжелыми солнцами взвешено. Девушка, не надо смотреть на меня так. Я пьян и неспокоен сердцем. Вы красивы, а я...

Мы соль океанов — плывущая в небо ладья. Вчерашнего утра больные, бесцельные пленники. Мы часто з-з-заики, и нас презирает семья. Мы — неврастеники.

— Как самокритично! Вы неврастеник? — усмехнулась Катя.

— Я? — Вовочка с трудом заложил ногу на ногу. — Я.., ваш приятель смотрит на меня ревнивым взором. Чувствуется, что ему не терпится послать меня к черту, нет? — обратился он к Мещерскому. Тот вспыхнул.

— Катя, нам не пора?

— Да-да, сейчас идем. — Катя переглянулась с Могиканином. Тот снова подмигнул. — Вы, говорят, очень необычный художник, — сказала она тихо.

— Я? — повторил Вовочка в который уж раз и пьяно рассмеялся. — Я был им когда-то, но я уже умер, милая девушка, сдох. Сдох! Остались только мой скелет и череп с пустыми глазницами. Искусство никому не нужно. Оно раздражает, оно злит.

— Но ведь не всякому приятно смотреть, как вы откручиваете курицам головы и пятнаете их кровью стены, — заметила Катя. — У кого-то просто не выдерживают нервы.

— Я, неврастеник, нарисовал этот этюд, — Вовочка ткнул в свою майку, — собственной кровью. Надрезал вот здесь на предплечье и рисовал. Я был счастлив, я мог выразить себя, отдать частичку себя, как некий Бог, распятый за нас с тобой. А сейчас... Нет, искусство умерло. Мое умерло. И я — труп. Я гнию на корню.

— Неужели то, чем ты сейчас занимаешься, вызывает в тебе такое отвращение?! — воскликнул Могиканин. — Брось, не заливай нам тут.

Вовочка дернулся.

— Я говорю о трагедии своей души с милой и умной девушкой, — просвистел он придушенным шепотом. — Я никогда не заливаю в такой ситуации, а когда меня слушает дама, особенно. Мне честь не позволяет. А то, чем я сейчас занимаюсь, получая по сто баксов в час... Девушка, кстати, хотите знать, чем я занимаюсь? Хотите знать, кто я такой?

— Да.

— Я удовлетворитель женщин.

— Да?

— Да. Профессиональный удовлетворитель женщин. Я, чье искусство не нужно миру, даю объявление в газете: «Пылкий молодой человек скрасит досуг одинокой леди».

— Это негигиенично, — сказала Катя с усмешкой.

— Аморально, ты хочешь сказать? — Он так и ел ее затуманенными водкой глазами.

— Нет. Просто негигиенично. Заразу можно подцепить.

— СПИД? Ты мыслишь так же пошло и наивно, как и другие. Прошу прощения, твой спутник сейчас вцепится мне в горло.

Катя взглянула на Мещерского. Тот уже готов был вспылить — усики его встопорщились, щеки пылали.

— Удовлетворитель женщин, очаровательница, это ведь не только жеребец, — продолжал Вовочка наставительно. — Это только для нищих постель — единственный свет в окошке. Богатые, с фантазией, повидавшие мир и жизнь, те, которым глубоко за сорок, но еще далеко до шестидесяти, у которых от инфаркта скончался четвертый муж-дирижер и разбился на мотоцикле пятый любовник-анархист, те дамы, с которыми работаю я, требуют большего, чем банальная фелляция. — Он вздохнул и потянулся к бутылке. — Чтобы удовлетворить настоящую женщину, надо сначала дать ей почувствовать себя настоящей женщиной. Я понятно излагаю свои мысли? А для этого необходимо досконально изучить и использовать три основных способа.

— Владимир, а вы не посвятите меня в свои секреты? — ослепительно улыбнулась Катя. — Чтобы я изжила в себе наивность и пошлость?

Тот посмотрел на Мещерского.

— Это твой парень?

— Да, я ее парень, — процедил Князь сквозь зубы.

— В таком случае ему это тоже будет полезно послушать, — засмеялся Вовочка. — Я пьян, слаб и болтлив. Ай эм сорри. А три способа просты. В теории, конечно. Чтобы получить наивысшее удовлетворение, женщина должна ощутить себя желанной, прекрасной, привлекательной. Как этого добиться? Что должен сделать для этого мужчина? Опять-таки в теории — все просто. Во-первых, женщина должна услышать от мужчины признание своих достоинств, во-вторых, она должна почувствовать его силу и осознать, что может оказывать на эту силу влияние, а в-третьих, женщина должна убедиться воочию, что один ее взгляд сводит мужчину с ума. Если вот эти три условия выполнены, в ее сердце наступает рай и птички поют на ветвях души нежной креолки.

— Ну, это спорно, Вова, — философски протянул Могиканин. — Мы все-таки более животные, чем ангелы. — Нам бы к матрацу поближе.

— А я и не утверждаю, что эти вещи пригодны для всех женщин, — усмехнулся Вовочка. — Это только для богинь, тех, кто толк понимает. Плебеек я трахаю по три зараз. И потом, не каждому мужику дано, Паша, сочетать в себе умение выполнить сразу все три сверхзадачи.

— А тебе дано? — спросила Катя.

— Мне дано. За это мне и платят сто баксов в час. Не надо меня убивать взглядом, товарищ ревнивец, — улыбнулся он Мещерскому. — Я пьяный болтун и неврастеник. Я ловлю солнце в луже воды.

— Нам пора. — Мещерский поднялся и взял Катю за руку.

Она тоже встала. Вовочка медленно поднял голову и посмотрел на нее снизу вверх.

— Паш, тебе можно как-то позвонить? — спросил Мещерский. — Это на тот случай, если мы насчет «Ящерицы» надумаем.

— Позвонить? — Могиканин-Кролик аж подпрыгнул. — Слушай, браток, ты давай, поспособствуй, а? А позвонить... У меня телефона-то отродясь не водилось! Я ж тут целыми днями торчу. А если не тут, то на Арбате. Сразу за зоомагазином лавчонка есть — это наша штаб-квартира. Спросите меня, сразу скажут, где я, и все передадут.

— Договорились.

— До свидания. — Вовочка все смотрел на Катю снизу вверх. — А куриная кровь, милая девушка, выглядит так же, как и человеческая.

— Это ты к чему? — насторожилась Катя.

— Так. — Он закрыл глаза. Голова его свесилась на грудь.

— Готов, — засмеялся Могиканин. — Щас я его в логово сволоку. Да вы не обращайте внимания на его трепотню. Спивается он потихоньку, вот и все.

В машине по пути на Фрунзенскую Катя и Мещерский горячо обсуждали увиденное и услышанное.

— Итак, давай рассуждать, что подходит, что не подходит. Помещение есть — раз, машина «Москвич» — два, явные эротические заскоки — три, возможность использовать какое-либо металлическое орудие — четыре, возможность легко скрыть следы — пять. Не подходят только приметы убийцы Лавровского — высокий рост и ФИЗИЧЕСКАЯ СИЛА. Он коротышка и не Геракл. Это все, что касается Паши-скульптора, — перечисляла Катя. — А насчет его дружка следующее: здоровый, высокий, с завихрениями. Есть помещение, возможность скрыть следы. Опять же кровь куриная, которая, по его собственным словам, так с человеческой схожа. Нет только одного — транспорта для вывоза трупов. И тот и другой знали и Свету, и Лавровского, общались с ней по крайней мере почти ежедневно, и оба...

— И оба привели ее к какому-то третьему, которого мы пока не знаем, но которого столь красноречиво нарекли геронтофилом, — продолжил Мещерский.

— Это может быть просто ловкий ход коротышки скульптора: дать ложный след, отвести подозрение от себя и своей мастерской, — сказала Катя.

— Возможно, и так. Но.., вся беда, Катенька, в том, что мы с тобой ди-ле-тан-ты. Да-да. — Князь вздохнул. — Увы, во всем. В криминалистике, в психологии.

— Ерунда, — отмахнулась Катя. — Профессионалы-то вот уж год сидят, а ничего путного сделать не могут. И профессионалы таких по сто лет ищут что у нас, что за границей. Чикатило вон десять лет вычисляли, за Головкиным шесть лет вслепую ходили, в Америке за Гейси одиннадцать лет охотились, за Гей-ном — семь. Так что тут мы, Сереженька, со спецами-то на равных играем. Да и спецов-то этих особо не видно. Один великий следователь Бакин в прокуратуре, да ему не до нашего урода.

— Фактически подозреваемых уже несколько: эта вот троица с одним неизвестным, актеры «Рампы», окружение магазина «Писк», которое предстоит еще изучить. — Мещерский проводил взглядом обогнавшую их на Комсомольском проспекте иномарку.

— Из такого количества подозреваемых маньяка вычислить проще, — не сдавалась Катя. — Их вон из всего мужского населения целого города порой выделяют: из нескольких тысяч, а то и десятков тысяч. А тут трое вообще как на ладони — установи наблюдение и следи. Проще пареной репы.

— Трое.., ну, пока что двое: скульптор и удовлетворитель с куриными потрохами, — молвил Мещерский, тормозя у подъезда Катиного дома. — А двое не могут как-то...

— Нет, — оборвала его Катя. — Все утверждают, что объединиться такие не могут, Сережа.

— Кто утверждает-то? — спросил Мещерский недоверчиво.

— Все. — Катя нетерпеливо заерзала на сиденье. — Все твои любимые профессионалы. Такой — всегда одиночка.

— Значит, мы ищем одиночку, — неопределенно протянул Мещерский.

— Вот именно. — Катя открыла дверь, собираясь вылезти из машины.

— Одиночку... Ишь ты. «Ящерица на суку...»

— На сосне.

— Что?

— "Ящерица на сосне".

— Да... Ну ты завтра как? — спросил он. — Дома?

— Нет, мне на работу надо.

— Завтра же суббота.

— Во-первых, у нас выезд запланирован с телегруппой на спортивные состязания на «Динамо», — пояснила Катя. — Ну а во-вторых, я завтра к Колосову загляну с утра. Донос ему сделаю по полной форме. Пусть он свои оперативно-разыскные меры к этой публике примет.

— К Колосову? — Мещерский улыбнулся.

— Да. Только это наш с тобой секрет, Сереженька, а то Вадька опять взбесится. Смотри не проговорись ему!

— Ты сама не проговорись. Женщины любят возбуждать в своих поклонниках ревность, упоминая имя соперника.

— Колосов — не соперник, — молвила Катя многозначительно.

— Правда?

— Правда. Во всяком случае — тебе.

Она вышла из машины королевой. Однако дойти королевой до подъезда, как ей того очень хотелось, не удалось — неожиданно Катя споткнулась о ледышку, сколотую трудолюбивым дворником с тротуара, и едва не растянулась у самых дверей подъезда. Королевы и те должны смотреть хоть изредка под ноги. Да!

Глава 19

ТРИ СПОСОБА УДОВЛЕТВОРИТЬ ЖЕНЩИНУ. ПРАКТИКА

Суббота, выходной, утро. Центр тих и пустынен. На Тверской — редкие прохожие. В Никитском на здании департамента строительства — обвисшие флаги, солнечные блики в чисто вымытых стеклах, скучающая охрана у подъезда.

Катя вошла в главк и предъявила удостоверение. Привычно направилась к лифту.

— Не работает, — предупредил постовой. Она со вздохом поползла пешком на четвертый этаж. «Закаляйся, если хочешь быть здоров, поднимайся и...»

В субботу выгнало ее на работу неожиданно свалившееся дело. Перед самой поездкой в «Улей» в пресс-центре раздался звонок: объявился тот самый полковник-спецназовец из министерства, которому Катя оставляла свою визитку.

— Екатерина, Катенька, у нас тут соревнования товарищеские намечаются.., единоборства там, рукопашный бой, — бормотал он смущенно. — Вот хотим пригласить вас.

— Спасибо, только я в спорте ничего не смыслю, — пыталась отвертеться Катя.

— Да? А я думал... Значит, не сможете?

— Ну, конечно, смогу! — Катя почувствовала, что он огорчен, а это в ее дальновидные планы не входило. — Мы, может, даже с телегруппой к вам приедем. Они сюжет снимут, а я статью подготовлю. Только вы меня проконсультируете насчет терминов в этих самых единоборствах.

— Есть, есть такое дело! — обрадовался спецназовец. — Ждем вас в субботу, начало в половине одиннадцатого. Комплекс «Динамо», мы вас будем встречать у Северной трибуны.

Шеф телегруппы Марголин на предложение Кати поехать с ней на соревнования согласился сразу и с восторгом.

— Я тебе тоже кое-что подкину во второй половине дня, — пообещал он многозначительно. — В долгу не останусь.

Марголин обещал явиться к десяти — «сразу и двинем», а Катя пришла на час раньше. Ей хотелось переговорить с Колосовым. Она набрала его номер — глухо. Быть того не может, он ведь точно на месте. Придется вниз топать, эх!

Колосов действительно оказался «на месте» — просто выпендривался, не брал трубку. Сидел он за столом, зарывшись в бумаги, яростно считал что-то на карманном калькуляторе, исправлял какие-то цифры в таблице и шипел при этом, точно дырявый шланг. Обычная картина — Кате уже доводилось видеть грозного начальника отдела убийств в творческих муках составления квартального отчета. (В главке шло так называемое «закрытие трех месяцев».) Увидев Катю, Колосов встал — сама ходячая вежливость, занятость, усталость и... Все равно нас не проймешь! Катя уселась напротив него и тут же сунула нос в бумаги.

— По итогам интервью сделаем, Никит?

— Для какой газеты? — буркнул он, тыкая пальцем в калькулятор.

— Для «Права и законности».

— Для этой сделаем. Эта лжет вроде меньше других.

— Они политикой не занимаются.

— Я рад за них. Только потом, Кать, ладно?

— А я пришла к тебе с доносом. — Она вздохнула. — Как говаривал Юрий Деточкин, отчет о проделанной работе. Можно рапортовать, товарищ майор?

— Рапортуй, только, если не возражаешь, я буду со своими делами управляться. — Никита потер лицо ладонью. — Вот она, моя бумажная могила. Похоронят меня эти цифры. Кать, сколько будет восемьдесят шесть процентов от ста сорока пяти?

— Ты на калькуляторе кнопочку нажми с палочкой и ноликами.

— Здесь нет такой.

— Быть не может. Дай сюда. — Катя завладела счетной машинкой. — Действительно, нет. Это корейский, наверное, дрянь. Так эти данные в компьютер надо, он все тебе сам и посчитает.

— В компьютер! — Никита откинулся на спинку стула и, расстегнув ворот сорочки, ослабил галстук. — Там вирусы какие-то прыгают. Тут ввели одни данные, кнопку нажали — как корова языком слизала. Теперь все на бумаге дублируем.

— Каменный век, неолит, — хмыкнула Катя. — Подожди, я сейчас сама посчитаю.

Она взяла у Никиты ручку, бумагу и сосредоточенно начала чертить цифры.

Колосов ждал.

— Какие у тебя духи приятные, — молвил он томно. — Как называются?

— "Джордже Армани". Не сбивай меня.

— Армани... Фирма, наверно. Я ж говорю — стиль. — Он вздохнул. — Между прочим, я тут с семи часов кукую. Вместо горячего завтрака — не хотите ли докладной закусить?

— Наша служба и опасна, и трудна. На вот. — Она протянула ему результат своих математических изысканий.

— А он точный? А-а, с моим сходится. Спасибо. — Никита внес цифры в свой реестр. — Ты просто умница, Катерина Сергевна.

Катя облокотилась на стол и, подстегиваемая похвалой, начала излагать Колосову последние новости по делу Красильниковой — Лавровского.

— Та-ак... — Он достал лист бумаги и начал записывать. — Имена, имена... Бог с ними, фамилии установим. Адрес — Котельники, та-ак...

— Ты понимаешь, Паша, этот скульптор — на вид ничего, симпатичный даже, но... — Катя взмахнула рукой. — Они ведь, все эти психи, на первый взгляд не монстры. Некоторые вообще — очаровашки. А второй его компаньон, этот куриный убийца, — чудо в перьях. Может, он не только куриную кровь для своей мазни использует. И потом, место там — просто идеальное. Настоящий бедлам. Там все, что угодно, делать можно, никто и не почешется даже. И корыто с сульфатом, и палки какие-то железные, и...

— Проверим. — Никита сложил листок и спрятал его в еженедельник. — Новости все?

— Будут еще. Скоро. Там нас еще на одного чудика выводят.

— Нас? — Он поднял темную бровь. — У меня, оказывается, сразу несколько внештатных помощников?

— Да. И они горят желанием с тобой познакомиться поближе, — фыркнула Катя, вспомнив кравченковское знаменитое: пора морду бить.

— Милости просим. Особенно если за город, на природу, на шашлыки. — Он мечтательно зажмурился. — Хотя в лесу снега еще полно, сыро...

— Да, сыро, — согласилась Катя. — Ну ладно, я пошла.

Колосову явно не хотелось возвращаться к опостылевшим бумагам, и, чтобы удержать Катю, он даже снизошел до комплимента:

— Хвалю, Катерина Сергевна, за рвение. Приятно с такими подчиненными работать.

— Я не твоя подчиненная, — съязвила Катя.

— Так не мне. Что ты! Куда нам. Штабу. Штаб всегда себе самые пенки загребает.

— Вот спасибо. Значит, я — пенка? Колосов молча улыбался.

— Я пошла.

— Подожди... — Он снова встал из-за стола.

— Что?

— Катюш, высчитай мне семьдесят три процента от шестисот шестидесяти девяти.

Но Катя уже закрыла за собой дверь его кабинета.

* * *

Явившийся Тим Марголин уже «бил копытом»:

— Где ты бродишь, Сергевна? Уже без пятнадцати десять! Опоздали — готово дело!

— Туда езды всего десять минут. — Катя надевала шубу. Последние деньки в мехах, эх! А там... Весна!

— Пробки на Ленинградке!

— И пробок нет — сегодня выходной.

— И правда. — Марголин неожиданно успокоился. — Подобные фокусы, на которые мы любоваться собираемся, нам еще в ОМСДОНе показывали.

— Где? — Катя вертелась перед зеркалом.

— В Отдельной мотострелковой дивизии особого назначения, — отчеканил Марголин горделиво. — Это имени Дзержинского которая. Впрочем, железного Феликса оттуда поперли. Без имени остались.

— А, верно, помню. — Катя действительно вспомнила эту поездку в дивизию два года назад. — Это когда они кирпичи кололи и по стенкам прыгали. — На этом все ее впечатления от показательных выступлений особистов перед прессой исчерпывались. «Интересно, сколько кирпичей полковник расплющит?» — размышляла она по дороге.

У Северной трибуны «Динамо» их встречали двое военных в камуфляже.

— Здравствуйте, сюда, пожалуйста, в зал. Марголин быстренько навострил свой «Панасоник».

Катя села на третий ряд трибуны и приготовилась скучать. Она не любила сугубо мужского спорта. Рукопашный бой, восточные единоборства, карате, кикбоксинг — ей все было едино и все до лампочки. Посмотреть, правда, было на что: на «арене» сражались настоящие богатыри. «Привет тебе. Цезарь, осужденные на смерть...» Она шмыгнула носом — в зале пахло крепким потом: дух силы, дух героев и рыцарей, дух настоящих мужиков. И все же дезодорант им бы не помешал.

Фамилия полковника звучала гордо — Серебров, и он явно кичился и фамилией, и собой тоже.

— Чтобы вот так, так... — Катя никак не могла подобрать нужное слово, — так вести бой, надо долго тренироваться?

— Всю жизнь. — Спецназовец широко улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, глаза его так и влеклись к Кате. Она тут как раз вспомнила его имя — Иван. Иван Серебров. Ванечка.

Марголин снял спецназовца крупным планом.

— А вы кирпич сломаете? — полюбопытствовала Катя.

Он только мигнул, и за его спиной возник крепыш в майке и спортивных брюках.

— Саша, организуй.

Потом Катя спросила про два кирпича, а спецназовец не стал мелочиться и положил себе три. И — трах! Потом он и какой-то полушкаф-полу-Майк Тайсон разыграли между собой показательный рукопашный бой. Катя хлопала в ладоши.

— А судьи где? — улучив момент, шепнула она Марголину. — Это же состязания, значит, должны быть арбитры какие-нибудь, рефери.

Марголин только ухмыльнулся.

— Тут все сами себе — рефери. Они ж тренируются так. Зал сняли на выходные и тренируются. Но сюжетец все равно классный получается!

— Господи, так они, значит, надули нас! — возмутилась Катя. — Этот Алеша Попович сказал, что будут соревнования, а выходит, это обычная тренировка?

— Успокойся. — Марголин потрепал ее по плечу. — Ну-ка, улыбнись ему, он сейчас в лепешку расшибется, а я поснимаю.

Катя скрепя сердце улыбнулась Ивану Сереброву. И он снова положил себе три кирпича и — трах! «И как он без рук не останется? — думала Катя. — А если вот головой, а? Или об голову? Что будет, интересно?»

Когда все закончилось, Марголин снимал всех участников этих товарищеских игр, потом он и Серебров углубились в долгий спор о секретах кунг-фу. Катя вертелась как на иголках: «Лучше б я в парикмахерскую сегодня пошла! Это ж надо — выходной на такую ерунду угробить!»

— Ну как, понравилось вам. Катюша? — Спецназовец сиял, как серебряная ложка.

— Очень. — Катя закивала, как китайский болванчик. — Так здорово! Просто чудесно!

— Ну а теперь все участники и наши уважаемые гости переходят к столу. — Спецназовец сделал широкий жест. — Катенька, Тима, прошу.

— Ой, нет, спасибо большое, я тороплюсь! — Она схватила сумку: скорей отсюда, иначе прощай, парикмахерская!

— У нас, к сожалению, еще одно дело, — неожиданно поддержал ее Марголин.

— Ну что же вы? Так нельзя. — Спецназовец опечалился. — Екатерина Сергеевна, обижаете.

— Служба. — Марголин извиняюще улыбнулся. — В другой раз — обязательно.

— Что за дело, Тимочка? Я — пас. Высади меня, пожалуйста, на Маяковке, — заявила Катя в машине.

— На Маяковке? А я, собственно, в другую сторону. Ты не со мной? Ну, как хочешь. Мое дело предложить.

— Что предложить? — Она насторожилась. Марголин оглянулся и стал разворачивать машину.

— В Октябрьском ОВД в ИВС сидит один человек. Я думал, ты с ним побеседовать желаешь.

— Что за человек?

— Андрей Прохоров.

— Отмороженный Андрюша? — ахнула Катя. Тот самый прыщавый юнец в коридоре розыска, голубоглазый Андрюша, зарезавший тринадцать человек! — Подожди, а почему он в Октябрьске сейчас?

— Его на выход [1] взяли. У Прохорова там тяжкое телесное и разбой. Водитель после всей этой истории, к счастью, выжил. Следователь свой эпизод отрабатывает, — пояснил Марголин. — Кстати, следователь там — Саша Гордеев.

— Знаю его. — Катя лихорадочно обдумывала ситуацию. — И что ты собираешься делать?

— Я с Гордеевым созвонился. Он дал «добро» и на съемку, и на беседу. Ну что, на Маяковку едем?

— Рули прямо, — распорядилась Катя. Эх, прощай, парикмахерская!

* * *

Следователь Октябрьского ОВД майор милиции Гордеев был как две капли воды похож на Чапаева из фильма, только шашки не хватало, а так все при нем — и усы, и голос командирский.

— Я не знаю, о чем этого убийцу спрашивать, — шепнула Катя Марголину, пока они сидели в кабинете. Добрый Гордеев решил сначала напоить гостей из главка чаем.

— Ешьте, ребята, на сытый желудок с этой мразью общаться легче, — басил он, угощая их бутербродами.

— Мне самому не по себе что-то, — признался Марголин. — Ну да ладно, на месте сориентируемся.

— Он вообще как себя ведет? — спросила Катя.

— Да по-разному, — усмехнулся Гордеев. — Мы с ним три дня уже беседуем. И все по-разному. Вот отработаю свои эпизоды, сдам в общую папку. Там дело-то многотомное собирается. Эпопея.

— Надо думать. Тринадцать убийств все-таки. — Катя покачала головой.

— Четырнадцать. Четырнадцать, по всему, должно было быть. Мой-то потерпевший, «жигуля» — «семерки» владелец, выжил. Чудом. Врачам памятник должен поставить, с того света выкрали. Его нейрохирург из нашего госпиталя оперировал.

— Прохоров сам их всех убивал? Лично? — Катя приготовилась записывать.

— В основном — да. Был у него, правда, подручный, Уколов. Но тот, как говорится, бил через раз. А Андрюша крови не боялся.

— А остальные бандиты? Они принимали участие в убийствах шоферов?

— Остальные — что-то вроде обслуживающего персонала. Хотя все и соучастники, но с Андрюшей тягаться им не под силу, — рассказывал Гордеев.

Тут в кабинет вошел молодой блондин в белом свитере и серых брюках. Катя поняла, что это оперативник.

— Ну что, пошли к людоеду в гости, — улыбнулся он.

В следственном кабинете ИВС Марголин сразу же включил камеру. Конвойный и оперативник ввели Прохорова. Катя замерла. Ее вдруг охватило чувство гадливости.

— Добрый день всем. — Прохоров вежливо поздоровался и тихонько опустился на табурет, привинченный к полу.

— Здравствуй. — Гордеев кивнул на камеру:

— Вот с телевидения к тебе приехали. Не против?

— Нет. — Прохоров пристально посмотрел на Катю, но, встретившись с ней взглядом, медленно отвел взор. А она теперь смотрела на него в упор. Все как тогда, в коридоре розыска: белесые бровки, небесно-голубые глазки, золотистая щетинка на подбородке, прыщики... Только на этот раз кроссовки другого цвета. И снова без шнурков...

— Вы с какой передачи?

— "Милицейские новости", — брякнул Марголин первое попавшееся.

— Милицейские? Значит, снова топтать меня станете?

— Почему топтать?

— Ну как же! Я в тюрьме про себя газетки читал разные: подонок, убийца, садист — как только меня не называли там.

Марголин смутился, пробормотал что-то невразумительное.

— Я в профиль лучше получаюсь. — Прохоров повернулся к Кате. — А почему девушка мне вопросов не задает?

— А какие я вам должна задавать вопросы? — спросила она сухо.

— Ну вы ж корреспондент, профессионал.

— И что?

— Ну как же: «Почему убил?», «Что чувствовал, когда совершал преступление?», «Почему до жизни такой докатился?» — Его голос, негромкий и неторопливый, звенел в тиши кабинета.

— А мне наплевать, что вы чувствовали.

— Да? — Он уперся взглядом в ее ногу. — Значит, так и будешь молчать?

— Вы виновным себя признаете? — спросил Марголин.

— Частично.

— В чем, если не секрет?

— В завладении чужой собственностью. — Отмороженный Андрюша усмехнулся.

— А в убийстве тринадцати человек?

— Эти сказки я на суде послушаю. От других.

— Значит, вы никого не убивали? Так, что ли? Отмороженный снова обернулся к Кате.

— Ну что, так и будешь на меня смотреть? А за просмотр деньги платят.

— Ну ты, не забывайся, — вставил Гордеев.

— Я не забываюсь. — Прохоров положил ногу на ногу и уперся в ладонь подбородком. — Мой ответ вашей милицейской передаче: я никого не убивал, ясно?

— В тюрьме с вами хорошо обращаются? — продолжал Марголин.

— Да.

— Вы что-нибудь там читаете, кроме газет?

— Да.

— Что?

— "Робинзона Крузо".

— Чего ждете от суда?

— Справедливости.

— Они вам по ночам не снятся? — тихо спросила Катя.

— Кто? — Он резко вскинул голову.

— Тринадцать человек. Те самые.

— Снятся.

Марголин снимал Андрюшу крупным планом. Все затаили дыхание.

— Снятся, — повторил Отмороженный медленно. — И твой, гражданин следователь, мне тоже снится! Сука! Жаль, я его не добил тогда! Ты чего на меня смотришь, а?! — Он вдруг резко вскочил с табуретки. — Ты зачем сюда пришла? Издеваться надо мной? Издеваться?! Убери ее от меня, — прошипел он Гордееву. — Я с бабами три месяца не... Нарочно, что ли, меня доводишь? Убери! У меня встает на нее!

— Да ты что себе позволяешь! — Гордеев тоже поднялся. Он был выше Прохорова на две головы. — Ты с кем говоришь, забыл? Ну-ка, Сережа, выведи его отсюда!

Опер в белом свитере рывком обернул Отмороженного к себе.

— Мы с тобой потом поговорим, дорогуша, — молвил он грозно. — Попозже. По-свойски.

— Прошу извинения, — сказал Гордеев Кате, когда Прохорова увели.

— Ничего страшного.

Марголин даже сопел от удовольствия: «Ну и типчик в галерею „Криминальные монстры“, ну и портретик срисовали!»

* * *

— Запись остановишь на словах «не добил». Остальное сотрешь, — сказала Катя на обратном пути в Москву.

— Ладно.

— Я проверю потом, смотри.

— Я сказал — ладно. — Марголин подмигнул ей в зеркальце. Катя быстро строчила что-то в своем блокноте. Ручка прыгала. Чистописание в мчащейся на полной скорости машине — занятие для виртуоза пера. — Ты про него материал делаешь? — осведомился Марголин.

— Да. Только не про него. А про тех, кто его брал. Про наших, в общем. Ну а его перлы тоже вставлю. — Катя захлопнула блокнот.

— Отдашь куда?

— В «Авторалли».

— Вот сукин кот, а? Такой журнал про него писать будет! Его б к стенке надо без суда. — Марголин тяжело вздохнул. — И никаких чтоб апелляций и публикаций.

Катя кивнула, она была абсолютно согласна со своим спутником. Внезапно ей вспомнился вчерашний «удовлетворитель» — Вовочка. Он оказался прав. Выполнить все три «сверхзадачи», названные им в качестве специального женского лекарства, действительно не каждому мужику под силу. А взятые по отдельности, они теряют всю свою привлекательность: кое-что получается фальшиво, кое-что смешно, а кое-что пошло.

«А может, я не настоящая женщина? — подумала Катя. — Наверное, в этом все дело. У меня наверняка никогда не будет четвертого мужа-директора и пятого любовника-анархиста на гремучем мотоцикле. Жаль».

Глава 20

НОЧЬ ОПЕРЫ

9 марта в Большом давали «Волшебную флейту». Верховцев заказал билеты по телефону у знакомого администратора. В театр собрались, как обычно, втроем: он, Данила и Олли. Лели не любила Моцарта.

Статистку в расчет не принимали, на то были причины. По традиции оперу посещали перед каждым собственным спектаклем. Ибо музыка укрепляла дух.

Верховцев нежился в ванне, пропитываясь тонизирующим кожу хвойным экстрактом, и считал: итак, в самый первый раз слушали «Кармен», во второй — неслыханно повезло — в Москву с единственным концертом приехала несравненная Монтсеррат Кабалье, в третий — «Князя Игоря». Верховцев взял «Половецкие пляски» для одной из собственных сцен. В последний раз слушали «Трубадура». Олли тогда отказался идти — он ненавидел Верди. Не не любил, а именно ненавидел.

Странное он все-таки существо: труднообъяснимая ненависть к композитору — это только маленький штрих к его портрету. А забавный он у него получается. Этакий мальчик с пальчик. Танцует скорее хорошо, чем дурно, и в то же время.., не переносит балета. По его собственному признанию, он не видел настоящего сценического балета ни разу в жизни.

— Но как же?.. Ты же восемь лет учился у «Вагановой»? — изумлялся Верховцев. — Ты меня обманываешь — вы же посещали Мариинский в обязательном порядке. Должны были посещать!

— А я всегда закрывал глаза. Спал в театре, ясно? — смеялся Олли. — Правда, правда. Ну что мне там смотреть? Это ведь школа. А всякая чужая школа портит собственный стиль.

— Я ж говорил, что он слабоумный, — вставлял Данила лениво.

— Он прелесть, — вздыхал Верховцев. — Ты ничего не понимаешь: Олли — прелесть.

Он вытянулся, зачерпнул воды и вылил себе на грудь. Закрыл глаза и медленно и плавно поплыл куда-то по сверкающей радуге-реке, и ладья его была из чистого золота, а в черных парусах свистел горячий ветер. И вдруг с лазурных небес нирваны закапал ледяной дождь. Верховцев встрепенулся, выплеснув через край полванны. Лели, склонившаяся над ним, звонко рассмеялась.

— Я думала, что ты задремал. Решила спрыснуть тебя водичкой похолоднее. Мальчики уже час как вертятся перед зеркалом.

— Я сейчас иду.

Она уселась в белое плетеное кресло, стоявшее рядом с ванной.

— Какой необычный фриз. Что-то греческое, да? — Она разглядывала орнамент плитки, облицовывавшей стены. — В моей ванной совершенно иной узор.

— Это по рисунку Фернана Леже.

— А-а... — Она взяла с мраморной полочки флакон духов и вылила в ванну несколько капель. — Она уснула, Игорь.

— Хорошо. — Он с шумом поднялся из воды. — Подай халат, пожалуйста.

Лели смотрела на него изучающе. Затем протянула руку и коснулась его мокрой груди.

— Какая гладкая кожа. Такая кожа, наверно, была у римских патрициев. Только у этих баловней судьбы.

— Нет, — усмехнулся он. — Не только. Я знавал человека, у которого кожа тоже напоминала атлас.

— И кто он? — Лели вела ладонью по его телу вниз, вниз.

— Ирод Антипа. Она усмехнулась.

— Конечно, кто в этом сомневается? А знаешь что? Наш разговор со стороны напоминает беседу двух сумасшедших. Ирод Антипа! Надо же!

— Ну это не так уж плохо, Лели. Сумасшествие. — Верховцев накрыл своей ладонью ее смуглую руку, становившуюся все более нескромной и любознательной. — У этого парня, помнится, была красавица жена, и она любила его. Очень крепко.

— За его нежную кожу?

— За его нежную душу, Лели. За душу и талант. А звали ее Иродиада.

— Мне это имя никогда не нравилось. — Она отняла свою руку и подала Верховцеву махровый халат. — Ты же знаешь, мне всегда нравилось другое имя.

— Я знаю, Лели. — Он набросил халат на плечи, вышел из ванны. — Значит, девочка спит?

— Да. Данила сам сделал ей укол. Она была на седьмом небе.

— Как называется та дрянь, которой он ее накачивает?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Наркотик.

Но ей, по-моему, все равно.

— Завтра она сможет работать?

— Конечно.

— Тебе трудно с ней, Лели, да?

— Нет, — улыбнулась она, — совсем не трудно. Она способная. Из нее можно лепить, как из глины. Знаешь, — тихо засмеялась она, — ее до смерти напугала голова.

Верховцев выдавил на ладонь крем и осторожно втер его в кожу натруди.

— Надеюсь, ты объяснила ей...

— Олли объяснил. Он хохотал до упаду. Потом сказал, что это восковая голова, специально сделанная на заказ. А потом пришел Данила, и она могла убедиться, что мы не отрезали ему голову, а лишь изготовили ее восхитительную копию. Она подняла ее с блюда, и, знаешь, Игорь, в тот момент я поняла — Данила не ошибся, выбрав ее. У него верный глаз.

— Будем надеяться, хотя... — Он пригладил мокрые волосы щеткой. — Хотя ей далеко до... Да, печально терять то, что приобретается с таким трудом, Лели.

— А знаешь что еще... — Она загадочно улыбнулась. — Я думаю, тебе не мешает это узнать.

— Что?

— Она влюбилась в Олли.

— Она?

— Да.

— Ты уверена?

— Меня в таких делах обмануть трудно.

— Данила заметил?

— Думаю, да.

Верховцев повесил мокрое полотенце в электросушилку.

— Может, это и к лучшему, а? То, что он заметил. Как?

Женщина только усмехнулась.

Верховцев направился к себе одеваться. В холле перед зеркалом прихорашивался Олли. Он был в черной шелковой рубашке, заколотой у ворота жемчужной заколкой, и черных расклешенных брюках. Данила, облаченный в смокинг, сидел в гостиной перед камином, курил сигарету и смотрел на огонь.

— Завтра с утра займешься пригласительными билетами, — сказал ему Верховцев.

— Хорошо. Сколько мест?

— Четыре уже заказано: японец, его секретарь, тот художник, господин Ольсен. Два места пусть останутся на всякий случай.

— Хорошо. Художника проверить по картотеке? — спросил Данила, поднимаясь и бросая тлеющую сигарету в агатовую пепельницу.

— Обязательно.

— Потому что он русский? Или ты в нем не уверен?

Верховцев потрепал его по плечу.

— Его рекомендовал сам Гиберти. Но я не хочу неожиданностей.

— А его данные есть в компьютере?

— Должны быть. Данила заулыбался.

— Хотел бы я знать, как ты объяснил в том агентстве цель всех этих твоих «прощупываний» таких людей. А, Игорь? Как же тебе это удалось?

— А я им ничего не объяснял. Просто заплатил столько, сколько надо, чтобы пропала охота задавать вопросы, мой дорогой. Агентство по выяснению подноготной деловых партнеров работает по европейским стандартам. Что-что, а следить и копаться в чужом грязном белье наши профи выучились быстро. Они навели справки обо всех, бывших в том моем списке, слепили мне программу и запихнули ее в мой персональный компьютер. И теперь тебе достаточно нажать кнопку, чтобы узнать о каждом нашем посетителе много чего интересного.

— О хозяевах — да, — хмыкнул Данила. — А вот о слугах?

— Слугах?

— Ну, например, о секретаре господина Ямамото.

— Это проблемы моих гостей. Если господин идет на такое зрелище, я думаю, он знает, кого из слуг брать с собой.

— Ну, будем надеяться. Хотя я против слуг. Впрочем, не оставлять же их в передней. И так вот от шоферов пришлось отказаться... Ну, ты скоро? Через пятнадцать минут надо выезжать.

— Я скоро. Я не вы, — усмехнулся Верховцев. — Кстати, чуть не забыл. Завтра свяжись с Арсеньевым — пусть подбирает свои цветочки.

— Хорошо, все сделаю, — заверил Данила. — Там почта пришла. Твой Гиберти прислал письмо из Рима. Принести сейчас?

— Потом, после спектакля. Что ты колешь Анне?

— Экстракционный опий. Примерно каждые два дня.

— Она, говорят, испугалась твоей головы, о John the Baptist [2], — усмехнулся Верховцев. — И правда, сходство поразительное.

— Была изумлена. И не только этим, — ответил Данила сухо.

— Чем же еще?

— Тем, что мы ставим в такое время такую пьесу.

— Да?

— Они все, Игорь, сначала удивлялись. Та, что нравилась тебе больше всех, могла часами рассуждать о библейских мотивах. Что только толку?

«О библейских мотивах» — эта фраза звучала в ушах Верховцева на всем пути к Большому. Когда заиграли увертюру и Моцарт наполнил своей музыкой старый театр, он полностью отдался власти «Волшебной флейты». На сцену он не смотрел — старые, обрюзгшие, густо напудренные певцы оскорбляли его взор. Но голоса.., над голосами время не властно. И он слушал с наслаждением, слушал и вспоминал.

* * *

— Библия, милый мой друг, это неиссякаемый родник, из которого истинный художник может почерпнуть бесконечное количество гениальнейших идей, — так говорил ему некогда синьор Анджелико Гиберти. — На Библии зиждется мир, в котором мы живем. Отринуть Библию — значит, отринуть себя. Что и было сделано. Искусство, отказавшись от библейских сюжетов, выхолостило саму суть своего "я". Без Библии мы никто, мы — духовные импотенты, культурные кастраты.

С синьором Анджелико Гиберти — знаменитым, сумасшедшим, гениальным АНДЖЕЛИКО, Верховцев познакомился в Москве через Ивана Арсеньева. Это было в марте 1995 года. Тогда в Москву, словно в папский Рим, началось настоящее паломничество мировых знаменитостей — Хосе Каррерас, Лайза Миннелли, Ричард Гир, Пласидо Доминго, Пако Рабан.

Гиберти приехал одним из первых. Баснословный гонорар, обещанный ему за два дня демонстрации двух его картин, был только предлогом. Как Гиберти признался впоследствии корреспонденту миланской «Фигаро», ему «всегда хотелось посетить родину Достоевского».

На банкете, данном в его честь в «Серебряном шаре», он, подкручивая острые шильца своих знаменитых напомаженных усиков, вещал:

— Россия и мир отныне неразделимы, господа! Россия — это будущее мира, я предчувствую это. Мир уже раскрыт перед нами, но неуверенность все еще охватывает нас. Мы не решаемся сделать шаг и обрезать пуповину, связывающую нас с материнским чревом прошлого. На наших глазах рождается новое время. Лишь один только вопрос должен стоять перед нами: настала ли пора порвать со старым миром? Готовы ли мы к новому?

— Готовы! — кричали за дальним концом стола.

— Но, вступая на новые рубежи, — продолжал Гиберти вдохновенно, — мы не должны забывать о том духовном богатстве, накопленном человечеством за пять тысячелетий цивилизации, богатствах, скрытых до поры до времени в тайниках нашей памяти. Да, господа, именно о памяти мы не должны забывать! В каждом из нас, словно драгоценный камень в андерсеновской жабе, хранятся сокровища, которые мы обязаны открыть и расточить, пока длится наша жизнь! Мы — поколение расточителей, господа!

Приезд Гиберти был воспринят Верховцевым как перст судьбы. Зритель, тот идеальный, всепонимающий, мудрый безумец, о котором он столько мечтал и в существовании которого так сомневался Данила, наконец-то явился во плоти.

Их знакомство состоялось у широко известной картины Анджелико «Green carnation» — «Зеленая гвоздика», где был изображен Оскар Уайльд, а за ним, словно ростки райского сада, насаженного его гением, — друзья и последователи, написанные Гиберти в виде цветов с человеческими лицами. Лорд Альфред Дуглас — Бози был изображен в виде полевой лилии, воспетой евангелистом.

Иван Арсеньев — художник и кутюрье, работавший с самым необычным материалом, который только видела мода, познакомился с Гиберти много лет назад в Париже на одном из показов своих «флоралий». Он и представил Верховцева, с которым тоже был довольно близко знаком, великому художнику:

— Это мой друг, один из самых интересных сумасшедших, которых мне только доводилось встречать. Он ваш горячий поклонник.

Гиберти быстро пожал руку Верховцеву. Был он маленький, быстрый, со множеством хорошо промытых надушенных морщинок на лице и черными пронзительными глазками, напоминающими иногда маслины, а иногда — крошечные дырки, заполненные тускло блестящей нефтью.

— На свете нет слов, способных выразить разницу между одиночеством и дружбой, — сказал он по-английски. — Вы говорите по-итальянски, Игорь?

— К сожалению, нет. Но я все равно люблю говорить — это помогает думать.

Анджелико Гиберти скрипуче закашлял — Верховцев только со временем привык к его необычному смеху — и продолжал по-английски:

— Так вы мой поклонник или поклонник «Зеленой гвоздики»?

— Я раб мистера Уайльда. Черный нубийский раб с серебряным ошейником.

— Туманный ответ, хотя красивый. А что вы скажете вот об этой моей безделице? — Гиберти цепко схватил Верховцева за рукав смокинга и сквозь тесную толпу, осаждающую выставочный зал, рассыпая на ходу комплименты девушкам и молодым женщинам, заслоняясь ладонью от магниевых вспышек, повлек его к «Совокуплению в Эдеме» — самой скандальной и знаменитой своей картине, осужденной римско-католической церковью и превозносимой критикой до небес.

Верховцев в смятении созерцал первозданный Эдем во всем буйстве его красок: голубизну небес, зелень листьев, свежесть трав, гибкость лиан, калейдоскоп цветов, солнечных бликов, брызг водопада... Лицо Евы напоминало лик луны, так странно взошедшей над этим таким ясным, жарким, испаряющим влагу, истекающим сладким соком дневным миром.

— Вы хотите Еву? — шепнул ему на ухо Гиберти. — Хотите ее? Когда я писал эту картину, я хотел. — Он снова скрипуче закашлял. — Адам ничего не понимал в женщинах. А Бог? Бог, Игорь, как по-вашему: понимал ли он толк в своем творении?

— Без сомнения, понимал Змей, — ответил Верховцев.

— А знаете что... Давайте-ка поужинаем сегодня вечером, а? — предложил вдруг Гиберти. — Вы любите ужинать в третьем часу ночи?

— Люблю.

— Тогда приезжайте ко мне в гостиницу. У нас ночной ресторан, я уже справлялся. Видите ли, я никогда не ем днем и не работаю тоже. Только ночью. Меня вдохновляет мрак, спугнутый светом моей лампы. К тому времени я успею отделаться от всего. — Он небрежно кивнул на толпу зрителей и репортеров, толкающихся возле «Эдема». — Мы закажем что-нибудь истинно русское, хорошо?

* * *

Верховцев облокотился на бархатный бордюр ложи. На сцене Папайено в птичьих перьях пел свою песенку про пташек. Верховцев покосился на спутников: Олли слушал с удовольствием, он улыбался. Данила о чем-то думал. Глаза его были обращены к потолку, где вокруг гигантской хрустальной люстры неслись в танце Музы.

Он вздохнул. Да, истинная Мистерия начиналась там, в зале ночного ресторана гостиницы «Рэдиссон-Славянская». Гиберти, кстати, заказал тогда в качестве «истинно русского блюда» шашлык по-карски и не стал его есть. Уже садясь с ним за стол, Верховцев знал, что сделает ему одно предложение. Мистерия должна быть показана именно создателю «Зеленой гвоздики». Чтобы он мог наблюдать. Наблюдать и поведать об увиденном избранным, таким же, как он. И это должна быть именно премьера. Тот, самый первый раз в счет не шел. Тогда они ведь всего лишь репетировали. Они не знали, что именно и как получится, не знали ни своих сил, ни способностей, и у них у всех отвратительно дрожали руки. Тогда они еще не чувствовали того запаха. Нет, нет, они все были насмерть перепуганными дилетантами.

Верховцев с отвращением вспомнил лица своих друзей, когда все это произошло в самый первый раз. Маски. Белые гипсовые маски. У него тоже судорожно кривилась маска, но по щекам — он видел это в зеркале — текли слезы восторга. Да, да, так было в самый первый раз. Самый первый. Потом все происходило уже по-другому. Ибо над ними царил, их вел, ими повелевал запах.

— Нет ничего приятнее хорошо прожаренного куска мяса, съеденного ночью, — шутил Гиберти за ужином, он осторожно взял в руки вертел и впился желтыми зубами в шашлык. Пожевал, подвигал шильцами усов и вернул вертел на блюдо. — Нет, этот как раз прожарен слабо. Мясо розовое, видите — сукровица.

Верховцев подозвал официанта и велел принести итальянцу другую порцию.

— Вкус крови, Игорь, странен, — молвил Гиберти задумчиво. — На первый глоток — противно, а потом... А ее запах... Знаете, мне вспомнилась одна строфа Джона Донна: На запах крови слетаются пчелы из Ада. Говорят, что, если пчела находит то, что ей нужно, она возвращается в улей и сообщает сородичам дорогу к тому месту. И туда уже летит весь рой.

Верховцев в тот момент почувствовал, как сердце дико забилось в его груди: «Вот. Вот ОНО. То, что должно делать, — делай».

— Синьор Анджелико, мне хотелось бы показать вам одну мою работу, — сказал он, с усилием сглотнув комок в горле.

— Да? — Гиберти задумчиво отправил в рот кусочек лимона.

— Это постановка пьесы Уайльда. Моя постановка.

— Да?

— Мне хотелось, чтобы моим первым зрителем стали именно вы.

— Да? — Гиберти слабо улыбнулся. — Это так важно для вас?

— Это смысл моей жизни. Мое искусство...

— Ах, мой милый молодой друг! — засмеялся-закашлял Гиберти. — Жизнь, смысл, искусство... Русские слишком выспренне выражают свои чувства, это еще по Достоевскому заметно. Итальянцы еще хуже — они просто пустомели и болтуны. За всеми этими громкими фразами забывается самое главное: наше ощущение жизни ужасающе недолговечно. Каких-нибудь пятьдесят-шестьдесят лет — и нас нет. Какой уж тут смысл? Не говорить мы должны, а, сосредоточась всем существом, смотреть и слушать. Смотреть и слушать жизнь, милый мой друг, ибо она преходяща. И если мы займемся только этим, у нас просто не останется времени на все красивые теории о том, что мы «видим и слышим». Нам надо беспрерывно и неутомимо искать новых впечатлений, примерять новые суждения, наблюдать все, все в этой жизни, ибо каждая ее минута уходит от нас безвозвратно. А театр — это призрак жизни, это ее бледная тень.

— Я и приглашаю вас, синьор Анджелико, наблюдать, — тихо сказал Верховцев.

— Что наблюдать?

— Жизнь.

Гиберти усмехнулся:

— Я не хожу в театр вот уже двадцать лет, милый мой друг.

— Но это не театр.

— Что же это?

— Жизнь, — повторил Верховцев настойчиво.

* * *

В ТОТ РАЗ ОНИ ПРЕВЗОШЛИ СЕБЯ. Единственный зритель — синьор Анджелико Гиберти — был их главным судьей. Когда все было кончено, когда Игорь Верховцев в душистых, затканных золотом одеждах, в высокой тиаре тетрарха сошел с маленькой сцены и направился в зал, Гиберти, великий Гиберги, истерически засмеявшись и тыкая тонким смуглым пальцем в то, что еще лежало там, там.., на этой самой сцене, выкрикнул:

— Пчелы из Ада, они прилетят! О, теперь-то они прилетят сюда целым роем! Ибо одна из них, самая первая, — я! Я!

Лели принесла ему вина. Ее руки, окольцованные браслетами, мелко дрожали. Зубы синьора Гиберти стучали о край бокала.

— Я прямой потомок римлян, мой друг. Я всегда мечтал увидеть гладиаторский бой, — шептал он. — И вот я увидел. Мечта сбылась. Но как! Кто бы мог подумать. И где!

Верховцев молчал. Он был потрясен до глубины души. Он слушал себя, анализировал. На этот раз его ощущения были совершенно иными. Совершенно.

— И вы действительно уверены, что там, на квартире на Литл-Колледж-стрит, где собирались поклонники «Зеленой гвоздики», происходило нечто подобное? — шептал Гиберти, дыхание со свистом вылетало из его щуплой груди.

— Да. — Верховцев убедил себя, что так оно и было, и ему хотелось убедить художника. — Да.

— Но Уайльда никто не может упрекнуть в жестокости! — воскликнул Гиберти.

— Разве жизнь может быть жестока? — Верховцев в изнеможении опустился на ковер. — Разве это не ваши слова?

— Да-да, несомненно, но... — Гиберти сумасшедшими глазами, в которых метались страх и восторг, оглядел Зал Мистерий. — Но этого просто не может быть! Я не верю самому себе!

— Но это было. И прошло. Новое ощущение в копилку опыта жизни. Новый стимул ее. Вы удивлены, синьор Анджелико?

— Да, мой друг. Да! Вы поразили меня. Это не то слово, какое я хотел бы сказать. Это слишком тусклое слово для выражения моих чувств. Вы...

— Не я. — Верховцев снял с головы тиару. — Я только раб Мастера, черный невольник в серебряном ошейнике. Он создал это. Он сказал, Оскар О'Флаэрти Уайльд: «Я изменил души людей и облик вещей. Все, что я делал, изумляло. Я взял пьесу, самую ее объективную форму, какая известна искусству, и сделал из нее средство выражения глубоко личного, что есть во мне. Я наделил ее новой красотой. Я пробудил воображение своего века». Это все он, Оскар О'Флаэрти Уайльд.

— Он. — Гиберти закрыл глаза. Смуглая подагрическая рука его впилась в валик дивана. — Он был дьявол, ваш Уайльд, это комплимент, заметьте. И вы дьявол. Очень молодой, очень обаятельный. Дьявол.

— Так пчелы прилетят ко мне? — тихо спросил Верховцев.

Гиберти кивнул. Через день он покинул Москву, а за два часа перед отлетом его секретарь привез в особняк в Холодном переулке подарок для синьора Верховцева. В сафьяновом футляре лежал акварельный рисунок Гиберти:

«Лорд Альфред Дуглас в роли...»

Да-да, в той самой роли, столь талантливо снова исполненной Олли и той нежной белокурой девочкой, говорившей со смешным оканьем по-волжски, которая так поразила его. Первоначальная стоимость рисунка, как узнал впоследствии Данила по просьбе Верховцева, по оценке аукциона Кристи, равнялась двумстам тысячам долларов.

Почин был сделан: первая пчела принесла первый мед. И он на вкус казался и сладок и горек. Это и было начало всего. Гиберти имел в Европе множество друзей. И они проявили не более здравого смысла и не менее любопытства, чем создатель «Совокупления в Эдеме». Можно было заводить картотеку, ждать заказов на места в зрительном зале.

Они вскоре последовали. Господин Ямамото — автомобильный король из Страны восходящего солнца — был не первым, кто хотел увидеть все от начала до конца. Не первым и не последним... Даст Бог, не последним. Даст Бог. «Не кощунствуй, — оборвал себя Верховцев. — Не Бог, а...»

Тут в зале зажегся свет. Первое действие «Волшебной флейты» кончилось, наступил антракт. Мимо их ложи прошла стройная шатенка в открытом белом платье с ниткой жемчуга на шее. Она в упор смотрела на Данилу. Глаза ее сияли. Данила наклонился к Олли и нежно поцеловал его в губы прямо на ее глазах. Шатенка резко отвернулась. Ее лоб, щеки, шея под жемчужным колье стали клюквенного цвета. В оркестровой яме кто-то настраивал виолончель.

Глава 21

ГОЛОВА КРЕСТИТЕЛЯ

Все воскресенье Катя отдыхала: нежилась в ванне, лежала на диване, с наслаждением перелистывая свою любимейшую книгу: «Наполеон Бонапарт. Воспоминания».

Кравченко, явившийся из спортивного зала, бросил хмурый взгляд на книгу — готово дело, приступ меланхолии, или, как он говаривал, девичий бонапартизм. Он от всей души ненавидел и эту книгу, и это Катино состояние души. «И кто ей только вбил в голову, что она сможет написать роман о Наполеоне? Какой идиот впервые обнадежил ее, что она станет писательницей? — думал он тоскливо. — Как начались эти литературные бредни, у нас с ней все вкривь и вкось поехало...»

— Кать...

— Что?

— Ты в тот магазин на Кузнецком пока не лезь. Я сам на него сначала погляжу, — предупредил он. Надо ведь было хоть что-то сказать! Молчание становилось тягостным.

— Хорошо. — Она подняла голову от книги, улыбнулась вроде ласково, а глаза — пустые, нездешние. Там она, в Египте, со своим треклятым Бонапартом... Кравченко в сердцах швырнул на стул махровое полотенце, вытащенное им из сумки.

— Ты работать сегодня будешь, да? — Он старался, чтобы его голос звучал как можно более равнодушно.

— Мне хочется кое-что почитать. — Она снова углубилась в книгу. — И подумать.

— Ладно, думайте, шевелите мозгами, мисс. Мне все равно отъехать надо. К отцу заскочить. — Кравченко рывком застегнул «молнию» на кожаной «мотоциклетной» куртке. — Ну, в общем.., я тебе позвоню в понедельник насчет этого портного.

— Хорошо. — Она даже не подняла головы. Кравченко покинул ее квартиру, стараясь не хлопать дверью. Он не терпел, когда она предпочитала ему других — даже этого бумажного Бонапарта.

А Катя отдыхала и сердцем, и душой. Когда Кравченко ушел, она достала из книжного шкафа маленький портрет в деревянной рамке и положила его перед собой: «Портрет императора».

Вадька злился, когда она его разглядывала... Да... Одиночество... Одиночество ей просто необходимо. Если иногда не будет полного, абсолютного одиночества, ее жизнь превратится в сущий ад. Она вспомнила строки стихотворения, поразившие ее точностью отражения того душевного состояния, которое порой накатывало на нее вроде бы ниоткуда: «Глазами с Бонапартова портрета уязвлена...» Другие в шестнадцать лет влюбляются в киноактеров, а она.., ее вот угораздило влюбиться в императора французов, да так, что... Уязвлена... Вот оно что. Ни у одного мужчины в мире не было таких глаз, как у НЕГО. Ни у одного.

Она тяжко вздохнула: Господи, Господи, Катенька, о чем ты только думаешь. Мечты ведь это все, глупые мечты: роман о Наполеоне, писательница, слава... Все это — воздушные замки на облаках. А в реальности: твоя родная ментовочка, пресс-центр, статейки в газетах — все сплошь кровавики да крутизна, легкомыслие, с которым так удобно воспринимать все трудности жизни, и пустота... Пустота и одиночество. Собственно, что себя-то обманывать? Катя перевернула страницу. Ей ведь все — все равно, кроме одного — этой вот книги, воплощения собственной мечты. А остальное... Вот даже смерть Красильниковой, бедняжки, этот полоумный маньяк... Она ведь даже это воспринимает отстранение — вроде интересуется, хлопочет, суетится, а в душе-то... Ладно, хватит копаться в настроениях. Все равно это ни к чему. Она положила книгу и встала с дивана.

Итак, он был влюблен в нее (это, между прочим, спорно), а она была влюблена в Наполеона. Сюжет для романа. Впрочем, все дело в том, что Кравченко тоже уязвлен. Как это заметно! Только вот чем, интересно? Ее сегодняшним невниманием к его великолепнейшей персоне? А сам он разве не поступал с ней подобным образом десятки, сотни раз за это время, пока они знают друг друга? Не поступал, нет? Ладно. И это оставим. Чтобы прогнать меланхолию, надо просто разозлиться.

Она взяла с зеркала пилочку и начала полировать ногти. А разозлиться несложно, благо повод есть. Ну, НЕТОПЫРЬ с железным жалом, какое твое настоящее лицо? Кто ты, а? Тот скульптор? Вовочка-удовлетворитель? Хозяин магазина на Кузнецком? Или ты еще нам не известный мистер Игрек? Скорей всего — так оно и есть. Иначе все стало бы слишком просто. В жизни так не бывает. В жизни к любой цели ведет тернистый путь.

Ну и что же ты делаешь сейчас, в это вот воскресенье? Рыщешь в поисках новой жертвы? Или ты уже нашел ее — снова маленькую, нежную блондинку и сейчас измываешься над ней в своем вонючем логове? Тебе нравится смотреть на ее мучения? Тебя привлекает акт смерти?

Она подошла к окну. На улице лил дождь, съедавший последние остатки снега. На подоконнике тикали часы — круглый, черный с золотом циферблат, — Вадька забыл свои. Время шло: тик-так, тик-так... Вперед, вперед. Тик-так...

Часы отсчитывали мгновения не только для Кати. Кравченко, остановивший машину у светофора на Кропоткинской, в этот самый миг тоже смотрел на часы на приборной панели. Но ни он, ни Катя даже и не подозревали, что до странных событий, которые самым серьезным образом повлияют на все приключившееся с ними впоследствии, остаются считанные часы. Тик-так...

* * *

А все произошло на следующий день — в понедельник, 10 марта. В 12.00 на Митинском кладбище хоронили Красильникову и Лавровского. Катя, уезжавшая с Гореловым и фотографом в давно запланированную начальством командировку, в подмосковный Троицк, знала, что на похороны никак не успеет. До Троицка было добрых сто километров — два часа езды на машине в один конец.

* * *

Кравченко, до обеда дежуривший в своем офисе, отправился на Кузнецкий во второй половине дня. Оставив босса на попечение трех охранников, швейцара и секретарши, он взял его рабочий «БМВ» — синий «металлик», машину, на которой его наниматель ездил исключительно на деловые встречи. То, что он подъедет к «Писку» на иномарке, а не подойдет пешком, было им решено еще при разговоре с Катей, дальнейшее развитие событий он возлагал на волю случая. Славянская Вадькинадуша обожала полагаться на авось, и он ей (душе своей) в этом никогда не чинил препятствий.

«Писк моды» располагался в узком, заставленном машинами переулке на пересечении Кузнецкого и Рождественского бульваров. С трудом припарковав машину, Кравченко вальяжно направился к зеркальным дверям, украшенным прихотливой вязью красных неоновых букв «П-И-С-К МО-ДЫ». Он толкнул вращающиеся створки, над головой мелодично звякнул колокольчик.

— Добрый день, чем могу помочь? — Невысокий прилизанный менеджер-приказчик в желтой водолазке тут же выскочил навстречу. Кравченко неторопливо огляделся.

— Я, кажется, ошибся адресом. Женское царство, — кивнул он на вешалки, зеркала.

— Мужского у нас, к сожалению, нет. — Прилизанный в желтой водолазке бросил мимолетный взгляд на английское пальто посетителя и, решив, что покупатель солидный, пригласил:

— Приезжайте к нам с НЕЙ.

— Приеду. — Кравченко ответил ему улыбкой. — А могу я видеть Артура?

«Желтая водолазка» на мгновение задумалась.

— Сегодня его нет, но на днях обязательно появится. Ему что-то передать?

— Я бы хотел узнать насчет.., ах, черт, как это называется у вас? — Кравченко бросал свой первый пробный камень на совершеннейшее «авось» — куда упадет.

— Насчет очередного ПОКАЗА? Ах, это! — «Водолазка» оживилась— Заходите в среду, ровно в два. И обязательно с НЕЙ. — Он улыбнулся. — Как раз успеете к началу.

— Спасибо.

«Я попал пальцем в горшок с медом. Вот только какого сорта этот мед... — думал Кравченко, покидая магазин. — Будет показ, словечко найдено. Только вот показ чего и для кого?»

Впереди кто-то коротко просигналил. Он увидел припарковавшийся возле «БМВ» красный «Форд», сигналил его водитель.

— Извините, на секунду можно вас? — Он открыл дверцу и высунулся из машины — мышиного типа блондинчик, весь какой-то серый, словно подернутый пеплом, в серой замшевой куртке и зеленом шелковом кашне. Красный «Форд» был для него слишком ярким. — Извините, вы не сын Василия Васильевича Чугунова? — спросил он, мягко улыбаясь.

Василий Чугунов — так звали кравченковского босса, которого сам он никогда не называл иначе как Чучело.

— Это ведь его машина, да? — осведомился блондин.

— Я начальник его личной охраны, — ответил Кравченко с достоинством.

— Ах вот оно что.., я, видите ли, знаком с ним. Мимолетно. Машину эту помню, в одном салоне покупали. Моя фамилия Арсеньев.

— Рад. — Кравченко хотел было сесть за руль. — Я вам место парковки сейчас освобожу.

— Да не беспокойтесь, я просто мимо проезжал. А вы, я видел, из этого магазина выходили...

— Я ошибся дверью.

— Я так и думал — вряд ли такого человека, как вы, могло заинтересовать тамошнее барахло. — Блондин Арсеньев тихонько захихикал.

Кравченко изумленно воззрился на собеседника. Чем-то он ему сразу не понравился — слишком мягкая улыбка, слишком настойчивый взгляд — липкий какой-то.

— Вы спортом, наверное, занимаетесь...

— Что? — Кравченко нахмурился.

— У вас дивные плечи...

Он все уже понял.

— Отвали.

— Грубость тебе к лицу.

Кравченко сел за руль, с силой захлопнул дверь. Арсеньев быстро наклонился, а затем высунулся из машины, чуть не выпав из салона на тротуар. В руке его была.., белая лилия.

— Грубый, грубый, — зашептал он. — Я же ничего у тебя не прошу. Я же сам тебе в этом признаюсь! — Лилия и что-то маленькое и белое перелетели через опущенное стекло «БМВ» и спланировали на руль.

Кравченко прорычал нецензурное ругательство и рванул машину с места.

— Я ничего не прошу! — крикнул ему вслед блондин. Лилию Кравченко выбросил сразу же. Ее раздавила ехавшая за «БМВ» «Волга». «Маленьким и белым» оказалась визитная карточка, где славянской вязью значилось: «Иван Арсеньев, Ботанический Сад Души». Телефон. Факс. «Баб снимают на Кузнецком, сам делал, грешен, но чтоб вот так среди бела дня внаглую снимали мужика. Меня! Ах ты, хорек лупоглазый!» Кравченко скрипел зубами. Нет, этого так оставить нельзя. Он внимательно посмотрел на визитку. «Выпадет свободный вечерок — установим адресок по телефону, наплачется, хорек, кровавыми слезами, будет помнить день, когда попытался снять Кравченко!» — подумал Вадим.

* * *

Командировка в Троицк являлась обычной рабочей поездкой за материалом. Катя не ждала от нее ничего экстраординарного. Начальник местного ОВД встретил гостей из пресс-центра радушно и тут же начал хвастаться своим хозяйством. Вызванный к нему в кабинет начальник штаба, энергичный и фатоватый мужчина, тут же взял инициативу в свои руки.

Прессу провели по всем службам, показали недавно отстроенное новое здание ИВС и служебной столовой, автопарк и автоматизированную систему «ПОИСК» в розыске.

Катя после всех этих красот отправилась в дежурную часть — ей надо было подготовить статью о работе следственно-оперативной группы в дежурные сутки. Горелов вместе с фотографом из «Щита» уехал в территориальный пункт милиция в деревеньку Стасове. Они делали фоторепортаж о сельских участковых.

Катя поговорила с дежурным. Усатый степенный майор рассказывал обо всем обстоятельно и неторопливо. Его помощник, юный лейтенантик в отутюженном заботливой мамой кителе, напротив, отвечая на вопросы Кати, волновался и поминутно вспыхивал точно маков цвет.

Время текло плодотворно. В дежурке бубнила рация — перекликались посты ППС: «Саш, я на маршруте», «Где Седьмой»?" «Седьмой, ответьте...», «Я Седьмой, отвечаю, Слав, это ты, что ль? А кто второй напарник, что-то голос не узнаю». Сутки шли тихие, несуетные. Заявили ДТП на 101-м километре — без жертв, к счастью. Затем позвонила заведующая продуктовым магазином — из подсобки пропали продукты и несколько бутылок водки.

— А вот, помню, был случай, — вещал майор, поглаживая усы. — Дежурили мы на пару с Алексеем Михалычем, это наш прежний начальник паспортного стола, на заслуженном сейчас, и заявляют нам разбойное нападение на палатку в Горобцах — есть тут поселочек рабочего типа, да... Катенька. Ну, высылаю я, как и положено, группу на место, а сам с Михалычем...

Резко и настойчиво зазвонил телефон. Лейтенант снял трубку.

— Троицкий ОВД, помощник дежурного Павлов слушает... — Он внезапно осекся на полуслове. — Где?! Сейчас передаю трубку дежурному.

Катя сразу поняла — что-то случилось. И случилось серьезное и страшное — лицо майора побагровело.

— Ну, дождались! — Он быстро нажал кнопку на пульте. — Опергруппа, на выезд. Двойное убийство в Никольском. Убит ребенок!

* * *

Катя тряслась в канареечном «уазике». Все как прежде, в Каменске: дежурные сутки, дежурная машина. Все возвращается на круги своя... Все. «Убит ребенок!» — два коротких слова, а за ними... Эх, взрослые, взрослые, что же вы творите? Что?! Бросаете детей собакам, топите в ваннах, морите голодом, истязаете, насилуете. Что с вами?! Будет ли конец вашему безумию?! Как его остановить? Чем? Ей вспомнился Сергеев из Каменска. «Доводись, — говаривал он, — детоубийцу лично бы в расход пустил. И рука б не дрогнула».

Она вылезла из «уазика», внимательно огляделась. Итак, не будем торопиться. Сейчас очередь за всеми этими профи — следователем, сыщиками, экспертами, прокуратурой. А мы пока хорошенько осмотрим место трагедии. Вот окраина села Никольское. Косогор, под ним протекает речка. На косогоре высокая голубая колокольня — церковь, украшенная свежепозолоченным крестом. Судя по архитектуре — модерн, начало XX века. Церковь восстанавливают, ремонтируют — во дворе кирпич, корыта с известкой, бочки краски. Однако произошло все, видимо, не в церкви, а там, внизу. На берегу реки — сотрудники милиции, «Скорая», туда со всех ног бегут Горелов и фотокорреспондент «Щита». Так, а мы пока пойдем другим путем. Катя направилась к церковным дверям.

— Ой-ей-ей, что же это делается, да за что он их? — судачат на ступеньках две старушки в болоньевых пальто, ботах и шерстяных платках: очевидцы. Их с немалым трудом только что удалили с места происшествия.

— Извините, здравствуйте, вы не скажете, как называется эта церковь? — спросила Катя.

— Предтечи, милая. Иоанна Предтечи, — закивали старушки. — Сегодня праздник тут храмовый: день новообретения усекновенной главы его многострадальной. А тут такое дело, Господи! Такое дело безбожное!

— Спасибо большое. — Катя медленно начала спускаться к реке, скользко — местами все обледенело, снег в Подмосковье долго держится, не то что в городе.

«Значит, церковь Иоанна Предтечи — Крестителя, так и запишем, — думала она. — И все случилось именно в храмовый праздник. Надо будет поточнее узнать насчет новообретения этой головы».

— Кать, ну и дела... — Она никогда не видела Горелова таким растерянным и бледным. — Ребенка из воды уже достали, сейчас мать ищут.

На грязном, истоптанном снегу у самой кромки воды расстелен офицерский дождевик — плащ-палатка. На дождевике — девочка лет шести. С белокурых волосиков, с клетчатого пальтишка текут ручейки. Личико — синюшное, строгое, скорбное. Утопленница. Маленькая.

— Есть, нашли! — Два милиционера роты стоят по грудь в воде, ледяной воде, мартовской. — Вытаскиваем!

Суета на берегу — оперативники, патруль, местный участковый принимают у добровольных водолазов тело второй утопленницы. Водолазов закутывают в шинели — и рысью марш: греться в машину. Рядом с девочкой лежит теперь молодая изможденная женщина. Тоже белокурая. На волосах запеклась кровь.

— Он ее сначала камнем по голове, — сообщает следователю участковый. — А потом столкнул в воду, а следом и девочку. Ее-то живую утопил. Швырнул с берега. Она кричала, крики и услышал сторож здешний церковный. Прибежал, а тут такие дела творятся. Так он его, нелюдя, палкой оглушил. Костылем своим.

— Этот все без сознания? — спросил следователь.

— Очухался уже. Там он, в сторожке у церковных ворот, с ним наши — Соловьев и Антонов.

— А это ведь сестра его, — зашептал Горелов Кате, указывая на утопленницу. — Родная сестра убийцы. А это ее дочь. И сестру, и племянницу угробил, вот гад проклятый! Его в кипятке бы сварить!

Катя слушала, молчала.

Судмедэксперт и следователь прокуратуры осматривали трупы, оперативники отправились опрашивать очевидцев. Местный участковый — костистый веснушчатый мужик — толковал о чем-то с низеньким хромым старичком. Тот объяснял ему что-то, яростно жестикулируя.

— Грех ведь, грех на душу взял — в великий праздник руку на человека поднял! А делать-то что было? — горячился старичок. — Ведь на моих глазах он ребеночка-то в реку кинул. На моих! Я-то кричу, бегу, да рази с моей деревяшкой побегаешь! — Сторож хлопнул ладонью по левой ноге. — Протез со времен войны. А он бросил ее, сердешную, и засмеялся, захохотал, словно бес. И ко мне, глаза-то безумные. Тут я его по голове костылем и съездил.

— И правильно, Семеныч, — гудел участковый. — Тебе медаль за то полагается. Такого зверюгу задержал!

— Что все-таки произошло? — Катя подошла к ним. — Я капитан Петровская, пресс-центр ГУВД.

— Знаю вас, — кивнул участковый. — Вы к нам на встречу с сотрудниками приезжали. Я потом статью вашу читал. А произошло вот что: есть в соседней деревне такой Волынцев Андрей двадцати семи лет.

Состоит он в психдиспансере на учете на предмет шизофрении. И в Ганнушкина, и в Кащенко, и где только он не лежал. Но теперь-то у нас свобода, без его согласия его никто в дурдом не отправит — ни я, ни Господь, будь он хоть сто раз сумасшедший, а согласия своего на принудительное лечение ну никак не давал. Дурак-дурак, а насчет свободы своей и прав личности соображает. Ну, и жил у сестры Елены, нервы мотал и ей, и дочке ее. Так вот, сегодня утром приехали они на автобусе в Никольское. Отстояли утреннюю службу. В церкви их видели. Затем пошли к реке. А там то ли на него затмение нашло, то ли правда бес в него вселился — убил сестру камнем, сбросил ее в воду, а следом и девочку.

— Шизофрения, значит. — Катя старательно записывала.

— Сейчас с ним следователь говорить будет, вон уж к сторожке идут, — указал участковый. — Пойдемте тоже. Может, еще чего узнаем.

В сторожку набилось много народа: оперы, эксперт-криминалист с фотоаппаратом, начальник розыска, отогревшиеся «водолазы» из роты. Следователь не возражал: мотивы столь дикого преступления нуждались хоть в каком-то объяснении. И все хотели их знать.

На стуле посреди комнаты, освещенной «лампочкой Ильича», сгорбился тощий, уродливого вида парень в спортивной куртке и облезлых джинсах. Белесые волосы его были всклокочены, на жидкой, торчащей клином бороденке засохла грязь.

— Ваша фамилия Волынцев? — спросил следователь.

Парень вздрогнул, пригнулся к полу, затем внезапно выпрямился и вперил в сотрудников милиции лихорадочно блестевший взгляд. Так блестят порой осколки стекла на полуденном солнце, но не глаза человека.

— Зверь рыщет в миру! — выкрикнул он дребезжащим фальцетом. — Зверь идет к нам. Антихрист! А вы — слепцы, не желаете ставить ему преграды! Грешники вы!

— За что вы убили сестру Елену Волынцеву и свою малолетнюю племянницу? — грозно спросил следователь.

— Только крещение в водах Иордана, только крещение в святой купели в великий праздник может преградить путь Зверю. Поголовное крещение и покаяние! — Голос Волынцева срывался на крик. — И я не убил их, а спас их грешные души! Я крестил их в Иордане водой, как некогда крестил нас великий пророк, предсказывавший царствие Божие! И они получили свой рай из моих рук! Смотрите! — Он резко ткнул пальцем в потолок сторожки. — Они глядят на меня с небес! Они улыбаются мне! Бес отпустил их, я вырвал их из бесовских лап, я вызволил их и отправил в объятия Отца нашего Небесного.

Следователь тяжко вздохнул: ШИ-ЗО-ФРЕ-НИЯ. Увы.

— Но почему именно своих родственников вы выбрали для крещения? — Он уже более не грозил Волынцеву, он приноравливался к безумцу.

С подобными созданиями нужно разговаривать только на их же собственном языке. Только так их можно отчасти понять.

— Мать и дочь в лапах Сатаны! Некогда матерью и дочерью завладел Нечистый, и они сотворили зло! — неистово крикнул Волынцев. — Иродиада подговорила дочь свою, и голова Крестителя нашего слетела в единый миг. Женщина — гной нашего мира, смрадный гной, парша плоти, добыча Сатаны. Но я вырвал моих женщин из его лап, я извлек их из ада, я спас их через святое крещение в водах Иордана. И теперь — да не торжествует Иродиада!!!

— Ладно, уведите его. — Следователь махнул рукой.

— Только крещение в водной купели — преграда Зверю! — вопил сумасшедший, когда его вели из сторожки. — Да не торжествует Иродиада! Да не торжеству-у-у...

«Он изгонял из них беса, — думала Катя. — Ему что-то мерещилось в его шизоидных грезах, библейский миф о Крестителе и его убийцах — Ироде Антипе, его жене Иродиаде. Он, как ни странно, был движим чувством сострадания, мечтал спасти своих женщин — ребенка, сестру. Спасти на свой лад. Крестил в мартовской ледяной воде... Господи, Господи, ты, кому построили и восстанавливают этот прекрасный храм, почему же ты не остановил его? Почему допустил такое? — Она покинула сторожку и направилась в церковь. — О чем молился каждый из них сегодня утром? Что просил у Бога? Какой награды?»

— Вы недавно ремонтируете храм, да? — спросила Катя у женщины в черном платочке, продававшей при входе иконки и свечи. Внутри церкви было все обустроено на скорую руку. Заново отреставрированный алтарь сиял позолотой, но вдоль стен громоздились леса, а над входом — облезлая штукатурка, расколотые кирпичи, полуисчезнувшая роспись фресок. Тлен, запустение.

— Второй уж год, — словоохотливо откликнулась женщина и кивнула на алтарь. — Вот на это Крещение освятили. Теперь и чиним, и восстанавливаем, и Бога славим, все вместе. Батюшка у нас хороший, такой деловой, энергичный. При нем и церковь, глядишь, утвердится, на ноги станет. Приход-то тут большой — семь деревень.

Катя внимательно разглядывала затертые фрески.

— А как снова обрели голову Иоанна Крестителя? — спросила она.

— А вот как, милая. Как по наущению нечестивой Иродиады дочь ее попросила у Ирода голову Предтечи, подали ей ее, усекновенную, на серебряном блюде. Тело Иоанна похоронили ученики, а голову Иродиада приказала бросить в море. Но служанка ее благочестивая положила главу Пророка в сосуд с маслом и тайно спрятала на горе Елеонской. А там через много лет святому Иннокентию, строящему церковь, было видение. Стал он копать на горе и нашел святую главу пророка Господня.

Катя потрогала роспись Вот можно еще различить Иродиаду в золоченых одеждах, вот сам Ирод Антипа, тетрарх Иудеи, сидит на высоком троне, а вот плывущая по воздуху отрубленная голова Крестителя на блюде. Глаза пророка закрыты, страдальческая складка у губ, кровавое ожерелье вокруг шеи... Дальше все осыпалось — краски, штукатурка. Смутно можно было еще узнать только чью-ту руку в браслетах и часть развевающихся одежд, взвихренных словно бы неистовым танцем...

Катя отвернулась. Ей отчего-то стало вдруг страшно, сердце глухо билось в груди.

— Здесь, наверное, была изображена дочь Иродиады? — спросила она. Женщина кивнула.

— А вы не знаете, что с ними потом случилось? Ну, с убийцами Крестителя?

— Знаю, как же. Батюшка нам тут проповедь читал обстоятельную. По грехам и кара им воздалась. Ирода разбил царь Аравийский, сгинул он в странах чужедальних, жена его нечестивая погибла, а дочь ее, грешницу, ждал конец мучительный и страшный. За злодеяние и поделом. — Она вздохнула и поправила свечи.

— Дайте мне три, пожалуйста, — попросила Катя, подавая деньги. — А это вам на ремонт храма. Можно свечки сейчас поставить?

— Ставь, милая, ставь, — закивал «черный платочек». — И помолись за упокой души младенца безвинного да девицы убиенной. И за здравие свое помолись тоже. Креститель услышит. Сегодня праздник его. Сегодня он к нам светлый лик свой обращает.

Катя взяла свечки. Зажгла одну от неугасимой лампадки, другие две от нее. Окровавленная голова Крестителя плыла в пронизанном солнцем воздухе храма. Иродиада загадочно улыбалась, смотря прямо на Катю. Она быстро поставила свечки и вышла из церкви. Мимо по направлению Троицка проехала «Скорая помощь». Утопленниц — мать и дочь — увозили в морг.

Глава 22

КУЗНЕЦКИЙ МОСТ

Во второй раз в «гости к Артуру» отправились в полном составе. Катя с одобрением оглядывала своих кавалеров — ну просто очень приличные мальчики! Кравченко действительно смахивает на Даниэдя Ольбрыхского, особенно в этом синем плаще (это она ему выбирала в «Ирландском доме», сам бы купил какое-нибудь страхолюдство), а о Мещерском и говорить не стоит, что бы ни надел: порода, манеры... Эх, только рост вот. Да, ей, наверно, крупно повезло... Она улыбнулась. Вадька подмигнул ей. От воскресной размолвки и следа не осталось. По крайней мере, и он и она при Мещерском старательно делали вид, что это так. А еще эта машина!

— Где ты украл ее? Я не поеду в ней! — воскликнула потрясенная Катя, увидев у своего подъезда темно-синий, под цвет кравченковского плаща «БМВ».

— Порядок, — усмехнулся Вадим, — карета для Золушки подана.

— Тебя остановят у первого светофора, — ворчала Золушка, садясь в машину. — И сошлют на галеры в вечную каторгу, и передачи не разрешат. Босс твой хоть знает, что ты взял его «Кадиллак»?

— Плевал я на него. — Кравченко потыкал в кнопки на приборной панели, и из динамиков полилась музыка — Чайковский, Шестая симфония. — Он свое место знает. А будет возникать, вообще пристрелю.

Катя качала головой.

— В нашем деле главное выгленд, как говорят поляки, — смеялся Мещерский, усаживаясь рядом с ней. — А ничего, удобно. Хорошая машинка, уютная.

— Чучело-то, наверное, если б знало, никогда б ему не позволило на такой ехать. — Катя потрогала мягкие кожаные сиденья. — Он же водитель аховый.

— Кто? Я? — Кравченко спесиво раздул ноздри. — Да я ездить начал на папашиной «Волге», прежде чем ты на горшке сидеть научилась. И напрасно ты за Чучело волнуешься! Оно у меня сейчас в меланхолии пребывает, доброе, безропотное. Сидит себе на Квартире в Крылатском (оно там от старой жены прячется) и виски глушит. Шотландское. Скоро взбрыкивать начнет, как Белая Лошадь.

— Почему оно тоскует? — Рассказы о кравченковском Чучеле Катя отчего-то воспринимала с известной долей грусти.

— Достиг я высшей власти — вот почему. — Кравченко вздохнул. — Деньги есть — счастья нет. И скука нас все одолевает, такая скука... Сидел он тут раз в офисе и говорит мне: «Сил нет — хоть вешайся». Я ему:

«Василь Василич, что такое?» А он: «Все ведь, все, Вадя, в кармане, а здесь, внутри, пусто. В Думу, что ль, податься депутатом?» Я ему: «От какой фракции, Василь Василич?» — «Все равно, — говорит. — Хоть поругаешься там с кем, за народ полаешься, закон какой-никакой примешь. А то ведь — болото, болото здесь, Вадя. И нет мне из этой тины хода ни взад, ни вперед».

— Клетка золотая, — молвил Мещерский без тени иронии.

— У него семья есть? — спросила Катя.

— Три. Три семьи и незаконная дочь от одной случайной гражданки в Батайске. Только счастья нет.

— Да. — Князь улыбнулся. — Выходит, не так уж и славно быть богатым. Он у тебя миллиардер, Вадя?

— Мульти, — ответил Кравченко, и они с шиком тронулись в путь.

Ax, КУЗНЕЦКИЙ МОСТ! То еще местечко в Москве. Хорошее местечко, теплое, суетное, пестрое. Моды, тряпочки, обувь прямо из Парижа. Едва выскочишь из метро, сразу — бац, вывеска: «Итальянская мода», «Модный магазин», «Европейская мода», «Эскада». В глазах рябит от шика и блеска. А там, чуть пониже, — салон «Бурда моден», «Левис», ЦУМ — старичок, Петровский пассаж в зеркалах и пальмах.

Катя любила заглядывать на Кузнецкий только тогда, когда нацеливалась купить что-нибудь новенькое. Вон тот магазинчик — там все сплошь итало-французские вещички, черные, словно южная ночь. А вон в том стеклянном бутике — чудесные сумочки. А вон к тому лучше не подходить, там сумочки «безумные» — крокодиловая кожа. Ив Сен-Лоран, две тысячи с полтиной баксов. Мда-а... А вон в том магазинчике даже самой лютой зимой продают исключительно летние вещи: шелковые тройки, туники, платьица на бретельках. Ручная вышивка, кружева. Ах, ах, ах! Увы, от всего этого выставленного в витрине великолепия дрожь пробирает — март на дворе, а для такой покупки морально созреешь только к июлю.

Остановили «БМВ» прямо у зеркального подъезда. Катя тут же узнала место по описанию Паши-скульптора: багряная вывеска, задумчивый Пако Рабан в витрине.

— Это очень дорогой магазин, — резюмировала она.

— Мы в дешевые не ходим. — Вадька предупредительно открыл дверь.

Звякнул колокольчик. Катя оглядела торговый зал: бельгийские ковровые покрытия, искусственная зелень, множество драпировок, примерочные, зеркала, зеркала, зеркала, невысокие вешалки-стенды с разноцветной одеждой.

— Простите, Артур здесь? — с ходу осведомился Кравченко у молодого человека в желтой водолазке, отметив про себя: «Водолазка та же, а приказчик другой. Это, видно, здешняя униформа».

— Он в другом зале, занят с клиенткой, скоро придет, чем могу помочь? — «Водолазка» выпалила все без запинки и взмахнула рукой, приглашая Катю к стендам. Ей, видно, померещилось, что пришли «настоящие» покупатели. Катя только фыркнула: «Ну-ну, заблуждайся, заблуждайся».

— Можно сначала посмотреть все?

— Пожалуйста. — Гибкая, словно бескостная рука снова описала круг в воздухе. — Деловые костюмы, пиджаки, вечерние платья.

Катя тут же направилась к вечерним. Иметь платьице до пола с очень крутым декольте — открытой спинкой — это, знаете ли... Шарман, как говорили во времена Бонапарта.

Она задумчиво перебирала вещи, на бирки с ценами даже не смотрела. Какая, собственно, разница?

— Здесь приятные духи.

— Обычно мы пользуемся «Ма Грифф» или «Жоли Мадам», но сегодня в виде исключения решили попробовать «Кузнецкий мост».

— Наши? — удивилась Катя.

Приказчик только улыбнулся. Она вспомнила:

«Кузнецкий мост» в узких граненых флаконах продавался в «Подарках» на Тверской.

— Вот это красивое. — Катя начала было снимать с вешалки легкое шелковое платье цвета слоновой кости, но вдруг со вздохом повесила обратно: 44-й размер, на нос не влезет.

— Извините, совет... — «Желтая водолазка» тактично кашлянула. — Для таких высоких девушек у нас есть размеры побольше.

Катя высокомерно улыбнулась: высоких! Скажи уж лучше — не худых.

— Нет, эти мне совсем не нравятся. А это костюмы?

— Прошу вас.

Катя с восхищением разглядывала шоколадно-коричневый деловой костюм. Кравченко и Мещерский вдохновляли ее своими глубокомысленными советами «померить и показать им», как вдруг драпировка отдернулась и в зал вошла удивительная пара: он и она.

Он был стройным ярким брюнетом. Многие сочли бы его красивым, Кате, однако, этот латиноамериканский брутальный тип «идальго» не импонировал: слишком жгучие глаза, слишком смуглая кожа, слишком волнистые блестящие волосы. Идальго, как его тут же окрестила про себя Катя, был с ног до головы в черном. На шее его болталась серебряная цепочка с шипами.

Но в первую минуту «она» заинтересовала Катю гораздо больше. На вид ей было лет семьдесят, и это при том, что она щеголяла в брючном костюме канареечного цвета. Серо-седые волосы, элегантная стрижка, в морщинистых ушках — овальные золотые клипсы, на морщинистой шее — золотая «гривна», рот ярко накрашен алым, длинные ногти на сухих жилистых руках тоже. Глаза ее скрывали узкие модные очки с дымчатыми стеклами. Идальго нес за ней оливкового цвета пальто-свингер, на воротнике которого распушились оранжевые перья.

«Желтая водолазка» кивнула в его сторону, но этого и не требовалось. Мещерский и Катя мигом сообразили, что перед ними тот, коего в «Улье» так непочтительно обозвали геронтофилом... «И ничего он не противный, парень как парень, почему этот авангардист так на него взъелся?» — подумала Катя.

— Я, пожалуй, померяю этот. — Она забрала шоколадный костюм и двинулась к примерочной. Там она повесила вешалку с костюмом на крючок, сняла шубу и прильнула к щели в занавесе.

Артур-Идальго прощался со старухой в канарейках. Вот подал ей пальто. Вот поцеловал руку. Она потрепала его по щеке. Снова поцеловал. Ну и ничего особенного...

Кравченко вальяжно двинулся к Артуру. Они о чем-то говорили. Идальго улыбался. Катя взяла шубу, костюм и вышла из примерочной.

— А вот и она, — объявил громко Мещерский. Артур обернулся с улыбкой и.., улыбка внезапно сменилась кислой-прокислой миной.

— Добрый день. — Он нахмурился. Глаза его равнодушно скользнули по Катиной фигуре. — Не подошло?

— Узок, — ответила она.

— Может быть, вот этот. — Он лениво указал на брючный костюм цвета «сафари». — Тряпочка не из самых худших, скроена прилично.

— Мы хотели бы посмотреть все, — вякнул вдруг Кравченко деловито. Мещерский важно закивал в подтверждение.

— М-м, ну, я не думаю, что вашей девушке будет интересно... — Артур пожал плечами. — В столь молодом возрасте это... Мы работаем с более зрелыми клиентами, наши модели ориентированы на...

— Не важно. — Кравченко ослепительно улыбнулся. — Мы слышали о вас по телевизору, хотели бы увидеть все.

— По телевизору? — Артур-Идальго звякнул своей цепью. — Ну что ж, договоритесь с моим менеджером и проходите в зал. Показ через двадцать минут.

Кравченко отправился договариваться. «Сколько они с нас сдерут?» — размышляла Катя, пока Мещерский вел ее в зал. Там было довольно уютно, хотя тесно. Десять кожаных кресел, маленький подиум, и опять эти тяжелые драпировки. В общем, все довольно доморощенно. На стенах укреплены «мобили»: струящиеся силуэты, бабочки, серебристые нити. От их мельтешения у Кати заболела голова.

Постепенно в зал начали заходить зрители — важные иностранные старички и старушки. «Господи Боже, самой младшей и самому младшему наверняка стукнуло семьдесят три!» Они гортанно переговаривались. «Шведы, наверное, или норвежцы какие-нибудь».

Рядом с Катей уселась накрашенная старушка в пестрой скандинавской куртке и черных брюках. У нее были отвратительнейшие духи — прямо мускус какой-то! Катя слегка отодвинулась. Дамы-старушки заняли кресла, старички чинно встали позади. «Это, наверное, целый автобус прибыл, автобусная экскурсия из „Националя“. Чего они тут забыли-то?» — недоумевала Катя. Единственной относительно молодой женщиной оказалась переводчица — «лунная» блондинка в кожаной красной куртке. Она угнездилась посреди цветника старух и быстро залопотала что-то.

— Это датчане, — шепнул Кате Мещерский.

— Да хоть лапландцы! Мне-то что?

Заиграла музыка. Что-то из сороковых-пятидесятых — «О, Рио, Рио». Драпировки раздвинулись, и на сцене показалась.., старушка на высоченных каблуках. Катя вытянула шею: ну и ну! Седые завитые волосы, напудренное лицо, немного сгорбленная осанка, однако походка уверенная: топ-топ, как коза на помосте. Демонстрировалось нечто голубое, воздушное, с невинным девичьим воротничком. В зале появился Идальго. Многие из старушек тут же глупо заулыбались. Он встал у самого подиума.

— Рад приветствовать уважаемых гостей на показе «Весна — лето девяносто шесть». Коллекция «Королева Елизавета Вторая». Стиль — «новая волна». Но для начала несколько ностальгических фантазий.

Кате все начинало здесь нравиться. Старушки-манекенщицы одна за другой продемонстрировали:

«платье стиля нью-лук, бывшее на Елизавете Второй на приеме в Букингемском дворце в канун Рождества 1957 года», «выходное платье в стиле тюник, предложенное Кристобалем Баленсиагой на показе мод в отеле „Шератон“ в декабре 1960 года», «кожаный спортивный комбинезон Марлен Дитрих», «подлинную копию костюма для гольфа госпожи Келли — будущей принцессы Монако».

Но самой элегантной оказалась старушка, демонстрировавшая платье в стиле «мини», которое было на Мэри Куант — создательнице этого направления моды 60-х — на вручении ей ордена Британской империи за заслуги в экспорте легкой промышленности. Старушки млели, хлопали в ладоши, старички вздыхали украдкой.

— Они так вспоминают лучшие годы своей жизни, — шепнул Мещерский. — А манекенщицы-то ряженые.

— Как ряженые? — удивилась Катя.

— Да ты приглядись получше. Это же молодые девицы, загримированные под старух.

Катя воззрилась на подиум. Господи, и правда, это же грим, парики.

— Ой, а зачем все это?

— Ты думаешь, этим кошелкам приятно смотреть на молодых? — Кравченко, стоявший позади Катиного кресла, навис над ней, точно гранитный утес. — Артурчик и нашел выход. Ай да голова — два уха!

Тут в ход пошли новые модели: платья для посещения врача, костюмы для выходных дней (можно подумать, что старушки работали пять дней в неделю) и даже несколько моделей для.., новобрачных.

— Платье невесты «Белая камелия», — объявил Артур.

Катя едва не подпрыгнула, старички-датчане заметно оживились, затараторили. Переводчица молола языком, не закрывая рта.

— Кто не стареет душой, милые мои гости, не стареет и телом, — вкрадчиво нашептывал Идальго в микрофон. — Женщина без возраста — идеал всякого настоящего мужчины. Женщина — соблазнительная и чарующая, опытная и мудрая. Женщина-львица, птица Феникс.

— "Ящерица на суку", — шепнул Князь и фыркнул.

Платье из черного шифона и перьев, где верх был абсолютно прозрачен, произвело на Катю неотразимое впечатление. Ажурная туника с дырочками — на «особый случай» — доконала ее совсем. Она размышляла, кто же из ее соседок рискнет настолько оголить свои увядшие прелести. Неужели отважатся? Ай да старушки! «Дурак Паша-скульптор, ничего-то он не смыслит ни в моде, ни в нас, женщинах. „Срамота-срамота“ — молчал бы уж лучше, — думала она, с замирающим сердцем следя за показом. — Ой, а это что такое? Я это и сейчас не рискну надеть!»

Мещерский и Кравченко давились беззвучным смехом.

— Света, значит, вот в таком виде перед этими тортилами здесь выкаблучивалась! — шепнул Вадька.

— Ничего, между прочим, смешного. — Катя строго цыкнула. — Вы дураки. Ничего не понимаете. Это.., это прекрасно!

— Конечно, мы не сомневаемся, — Кравченко так и трясся весь.

Он отворачивался, крепился.

— Когда вам стукнет столько же, сколько этим лапландцам, и вас разобьет паралич, тогда еще вспомните этот день, — посулила Катя.

Музыка заиграла фокстрот. В ход пошла «тяжелая артиллерия» — пляжная мода для пожилых. Кравченко совсем отвернулся. Князь кусал губы. Датчанка в пестрой куртке посмотрела на него презрительно и зашептала что-то соседке.

— Вас сейчас выведут отсюда, — пыталась урезонить их Катя.

— Я больше не могу, ой, держите меня! — Кравченко внезапно схватил ее за руку и с силой сдернул с кресла. — Пардон, пардон, мадам, даме внезапно стало дурно. Мне тоже, пардон, нужен чистый воздух.

— С тобой просто никуда невозможно ходить! — возмущалась Катя, когда они вдвоем запихнули ее в «БМВ». — Вы мне не дали досмотреть до конца!

Но приятели не слушали ее. Кравченко, упав на руль, утробно мычал и всхлипывал. Князь трясся, закрыв лицо руками.

— А эта-то в форме ведра на кумполе — шляпа королевы, — стонал Кравченко. — А трусы-то с оборкой. Ой, держите меня!

Катя крепилась-крепилась, потом засмеялась сама.

— Вы болваны. Мужчины, этим все сказано. Ничего-то вы не понимаете. И в семьдесят, и в девяносто настоящей женщине хочется быть хорошо одетой.

— А лифчик-то с дырочками для брачной ночи! — стонал Кравченко. — Тут с одра убежишь при виде, из гроба смоешься. А номер-то какой, Кать, восьмой, да? А десятый бывает?

— Болваны. — Катя вздохнула беззлобно. — Ну, насмеялись всласть. Что делать-то будем? Ведь ничего не узнали, что хотели.

— Если этот геронтофил — наш искомый маньяк-одиночка, то он самый развеселый малый из всех маньяков, известных миру. — Мещерский закурил сигарету и опустил боковое стекло. — Место это весьма любопытное. Девочки, ряженные под старух, наверняка актрисочки, как и Света. Узнать, однако, вроде не мешает, прежде чем...

— Что «прежде чем»? — спросила Катя.

— Прежде чем твой Колосов нагрянет сюда и предъявит на опознание персоналу фотографии убитых девушек, — молвил Князь задумчиво. — Я бы поступил именно так и даже не задавал бы вопросов. Вопросы, они к месту хороши, а тут пока...

— Ну а я ему все же задам пару ласковых. — Кравченко вылез из машины. — Ждите меня терпеливо.

Он двинулся к дверям. Плащ его победно развевался. Катя смотрела ему вслед. Тут рядом остановилась машина — красная иномарка. Катя скользнула по ней взглядом — за рулем сидел неказистого вида блондинчик. В ухе его болталась серьга, на шее тоже болталось пестрое кашне из набивного шелка. А на заднем сиденье лежали охапки свежих цветов. «Цветовод какой-нибудь или торговец». Она равнодушно отвернулась.

Кравченко тем временем наблюдал трогательную сцену прощания старушек с кутюрье Артуром. Поцелуи рук, многозначительные взгляды, сухие лучистые морщинки вокруг глаз, влажно блестящие фарфоровые зубы вставных челюстей, легкое шамканье: комплименты, похвалы.

Артур сиял — было видно, что восхищение старух доставляет ему непритворное удовольствие. «Тяга к старикам, любопытный феномен», — думал Кравченко. Особенно усердствовала та, в скандинавской куртке и брюках. Она заговорила по-французски с акцентом:

— Дорогой, чудесно, феерично, хотела бы увидеть, отель «Космос», мадам Ван Лингхоф-Фоссен.

Артур во французском был, видно, не силен, понял только два слова: «отель» и «Космос». Он ткнул на часы на стене магазина и закивал. Физиономия его приняла дурацки (на взгляд Кравченко) томный вид. Мадам Ван Лингхоф-Фоссен оказалась весьма сообразительной. Она подняла в воздух растопыренную, унизанную кольцами пятерню. «Ага, в пять часов, значит. Ишь ты, ведьма, свидание ему назначает! — Вадим веселился от души. — Изменит он той желтой каракатице в очках. Ой, изменит!»

Наконец старушки шуршаще-гремящей стайкой покинули магазин. Кравченко двинулся к кутюрье. С вопросами о Красильниковой он решил повременить: Сергей прав, не время пока еще, к геронтофилам особый подход нужен.

— Артур, я восхищен, — развел он руками. — Ты прямо волшебник.

— Это твоя машина, — осведомился Артур, — та, что у подъезда?

Кравченко отметил, с какой легкостью они перешли на «ты», и ответил:

— Моя.

— Дорого платил?

— Как старый клиент получил скидку.

— Брал у нас, за границей, если не секрет?

— У нас. Есть в Москве такое местечко, хочешь, могу свести кое с кем. — Кравченко улыбнулся. — Для такого волшебника сделают.

— Будем знакомы: Артур Берберов.

— Вадим Кравченко.

Они пожали друг другу руки.

— Малышке твоей тоже понравилось? — спросил Артур.

— Бог с ней, курочка. Я тебя вот о чем спросить хочу. Мой хороший знакомый Чугунов Василь Василич хотел бы тоже кое-что в этом роде посмотреть.

— Чугунов? Тот самый? — Артур вскинул орлиные брови. — Это про которого «Скандалы» передачу делали? Апартаменты еще снимали...

— Он самый. Он, видишь ли, человек солидный, не мальчик, понимаешь. Ну, и жаждет отдохнуть душой. Наши-то малолетние поблядушки надоели. А тут ровесницы, женщины экстракласса, стильные да еще из-за бугра. Я его, пожалуй, в следующий раз с собой приведу. Только его встретить надо — сам понимаешь, какой человек. Ну а если ему у тебя понравится, он мужик щедрый.

— Приводи, о чем разговор. — Артур осклабился. — Так насчет машины...

— На мою визитку. — Кравченко достал из бумажника карточку. — В пятницу вечерком позвони мне в офис, помозгуем.

— Следующий показ в субботу. Только не здесь. Мы все у Арсеньева собираемся. Его «флоралии», мои костюмы и море шампанского.

— Арсеньев? — Кравченко нахмурился. — Это кто еще такой?

— Это «Ботанический Сад Души», дорогой мой. Местечко на Садово-Триумфальной.

— Кабак?

— Зальчик. Хорошая кухня, хорошая музыка. Показ мод.

— Играют там?

— Иногда. — Артур ухмыльнулся. — Все в порядке — крупье, рулетка.

— Это как раз то, что нужно. И дамы твои там будут?

— Некоторые.

— Придем. Во сколько?

— Часам к одиннадцати — нормально. Я вам столик сам закажу.

— Ну, будь. — Кравченко подал ему руку — До субботы.

* * *

— Ну что? Про Светку узнал? Про Лавровского? — спросила Катя, когда он вернулся.

Кравченко смотрел куда-то мимо нее.

— Нет.

— Почему?

Он завел мотор, оглянулся на красную иномарку, стоявшую рядом: красный «Форд», тот самый. Ну хорек!

— Катька, мы сейчас доедем до первой телефонной будки, ты позвонишь этому своему Колосову и заставишь его немедленно заняться этим парнем.

— Артуром?

— Да, Артуром Берберовым.

— А почему такая спешка? — Катя хлопала глазами. — Ты все-таки что-то узнал?

Но Кравченко по-прежнему смотрел мимо нее. Из окна тот самый «хорек» помахал ему рукой, словно старому знакомому! Нет, за подобную фамильярность его требовалось наказать, и наказать жестоко.

— Чтобы славно поохотиться, надо сначала вспугнуть дичь, — усмехнулся он. — Вот пусть твой разлюбезный коллега и выступит в привычной роли легавого. Пусть он всколыхнет это болото. А мы понаблюдаем со стороны, какой кулик взлетит первым. Так, что ли, Князь?

— За кулика стоит выпить, — молвил Мещерский, вроде бы ни к кому не обращаясь. Он тоже смотрел на красный «Форд».

Катя чувствовала себя глупо — она мало что понимала в происходящем, однако признаваться в этом не собиралась.

— Довезите меня до Белинки, это будет быстрее. Я к нему сейчас же пойду.

— Жаль, ты меня тогда остановил, — хмыкнул Кравченко, трогая машину с места.

— Я? — удивился Мещерский.

— Ты, ты. А еще говорил, что бокс разгоняет кровь лучше крапивы. Видишь, как она аж лицом просветлела — к нему! Наше общество ее уже утомляет.

— Болваны! — Катя отвернулась и неожиданно для себя показала пялившемуся на них из красной иномарки типу кончик розового языка.

Глава 23

ГРИПП — КАК ПЕРСТ СУДЬБЫ

На приглашениях даты обычно не ставили. Это оказалось и к лучшему — все равно пришлось бы исправлять. Ибо после посещения Большого Олли неожиданно свалил грипп. Весна — пора любви и пора инфлюэнцы, всякая зараза оттаивает и, стремясь продолжить свой микробный род, запускает зубки в людскую плоть.

Поднявшись поутру, Олли обнаружил, что он в одночасье охрип и осип. Он беспрерывно сморкался, пил чай с медом и не расставался с градусником: тридцать восемь и восемь. Верховцев решил отложить все. Все. Все равно сопливые лицедеи никому не принесут радости: ни зрителям, ни Мастеру.

— Принимай тетрациклин, — наставлял он Олли, томно раскинувшегося на широкой кровати в спальне. — Лечись, мальчик. Мы все сейчас зависим от того, насколько быстро ты придешь в норму. — Вот, Анечка, — сказал он статистке, пришедшей проведать больного. — Вот что такое жизнь артиста: замок Фата-Морганы, мираж. Человек предполагает, а Бог... Итак, все отодвигается на неделю, а то и больше. Вы не возражаете?

— Нет, мне у вас хорошо. — Девушка пожала щуплыми плечиками. — Только совестно мне — кормите, поите, одели вон с ног до головы, заплатить обещали. А я пока ничем порадовать вас не могу.

— Порадуешь, придет время, — заверил ее Данила. Он сидел на кровати рядом с Олли. Заботливо щупал ему лоб. — Эх ты, роза-мимоза, расквасился. Я в аптеке был — на вот тетрациклин, а это колдрекс. Не переешь, смотри, он сладкий. Маленькие мальчики любят сладкое. А это еще одно лекарство. Только не тебе и не из аптеки. — Он протянул Анне маленький пузырек. Она взяла его. Однако уходить из спальни медлила. — Ну что ж ты? — усмехнулся Данила. — Не хочется?

— Пойдем, мне надо кое-что с тобой обсудить, — сказал Верховцев. — А ты лежи, не вставай, — предупредил он Олли, — тебе потом чаю горячего сюда принесут.

Когда они ушли, Олли потянулся в кровати.

— Жарко мне. Мокрый весь, как мышь, а голова ясная-ясная. И тело прямо невесомое.

— Это от температуры. — Анна поправила ему одеяло. — Тебя, дружок, продуло. Я ж говорила — не надо так оголяться. Вот и получил. После такой лошадиной работы готово дело: вышел на сквозняк, и все.

— Оголяться, — он засмеялся. — Мы с тобой, Ань, еще костюмчики не примеряли. Другие.

— Как другие? — удивилась она.

— Ага, другие. Нам их перед самой премьерой привезут. Они вроде одноразовых.

— Бумажные, что ли?

Он снова засмеялся и перевернулся на бок.

— Ань, тебе нравится, как я танцую?

— Мне не только это нравится — Она откинула назад волосы — чисто вымытые, они были блестящие и легкие.

Олли смотрел на нее.

— А что еще?

— Как ты говоришь У тебя такой акцент смешной.

— Сильно заметно?

— Нет, но здорово. Словно иностранец. А скажи что-нибудь по-литовски Олли произнес длинную фразу. Она слушала, склонив голову.

— У любимой моей волосы цвета старого золота и глаза — как морская гладь, она живет среди ельника в дальнем лесу . — перевел он.

— Стихи?

— Ага.

— Чьи?

— Мои, — улыбнулся он. — Я в училище писал одной девочке.

— Балерине?

— Балерине.

— И что?

— Ничего. Потом перестал писать. Девочкам.

— А где вы жили в Вильнюсе? Мы туда на три дня с экскурсией ездили, когда я в театре работала. — Она вздохнула. — До перестройки еще, дешево тогда было все. Понравилось мне там — чисто, здорово.

— Мы жили возле костела Святой Анны — тезки твоей. Дом на площади.

— Большая квартира была?

— Ага.

— А родители твои где? Он отвернулся.

— Нету их. Дед был, вернее, прадед, он меня вырастил. Я у него все время жил, сначала в городе, потом на даче в Тракае. А потом в Ленинград уехал в училище.

— А родители? — повторила она, придвигаясь к нему.

Он щелкнул пальцем по горлу, изображая жест алкоголиков.

— Нету. А когда были, вроде она была актрисой кино, а он музыкантом.

— Подожди, у тебя подушка сползла. — Девушка гибко изогнулась, рука ее накрыла руку Олли. Затем она вдруг прильнула к нему и поцеловала прямо в запекшиеся от жара губы Пузырек с прозрачной жидкостью покатился по одеялу Она замерла, пытаясь продлить поцелуй, потом вдруг резко отпрянула. — Ты чего такой?

Олли закрыл глаза.

— Не надо.

— Я гадкая, да?

— Нет.

— Я дрянь, да? Противная, страшная, злая, уродина, да?

— Нет.

— Я.., да?!

— Я же сказал тебе — нет. — Он уткнулся в подушку. — Нет, не ты. Не ты такая, дело не в тебе. Она с силой развернула его к себе.

— Смотри на меня, ну, посмотри на меня! Он обнял ее одной рукой, ее голова прижалась к его груди.

— Не плачь. Ну что поделаешь? Ничего ведь не поделаешь.

Она всхлипывала.

— Не везет мне. Одного вон встретила — бросил, второго — зарезали, тебя вот — а ты... Эх ты! — Всхлипывания становились громче.

— Тише. — Он гладил ее по спине. — Ничего ведь не исправишь. Ничего не исправишь.

— Ду-у-ра-ак ты! — Она всхлипывала горько-горько.

— Я знаю.

Девушка подняла мокрое от слез лицо, он улыбнулся ей.

И тут в спальню вошел Данила. Он был в одних только джинсах. На шее его тускло поблескивала золотая цепочка. Пузырек, словно дождавшись этого самого момента, упал с кровати и подкатился к его ноге.

— Анечка, ты совсем не заботишься ни о собственном здоровье, ни о здоровье нашего больного. Горячо любимого больного, — сказал Данила тихо.

— Оставь ее в покое. Уйди. — Олли не смотрел на Друга.

— Нет, почему же, она же должна принять свое лекарство. — Данила схватил девушку за руку и потащил с кровати. — И ты должен принять свое лекарство.

— Уйди! — крикнул Олли и закашлялся. Данила и ухом не повел. Он поднял пузырек и, подталкивая Анну, повел ее к двери.

— Оставь, не трогай ее! Ну, пожалуйста! — Олли в приступе сильнейшего кашля свесился с кровати.

— Пойдем, Аня. Сейчас всем станет хорошо. Я сделаю тебе укольчик. Ты уснешь и будешь видеть сны. Хочешь видеть сны, детка?

Она всхлипывала и шла, не противясь чужой воле. Глаза ее тускнели, спина горбилась.

— Не смей давать ей эту дрянь! — завопил Олли. — Я прошу тебя! Ну не надо сегодня!

Данила плотно прикрыл за собой дверь. Отсутствовал он минут десять — ровно столько потребовалось на возню со шприцами. Когда он вернулся в спальню, Олли, съежившись, сидел на кровати.

— А вот и твое собственное лекарство. — Данила подошел к нему вплотную и отвесил юноше звонкую пощечину.

* * *

В это самое время Верховцев сидел наверху в комнате Мастера. Он не вмешивался в чужие дела: пусть мальчики ссорятся, потом все равно помирятся. Тихо пел Фредди Меркьюри, напольный светильник-меч струил приятный серебристый свет. Верховцев вспомнил свой разговор с Данилой.

— Эту неделю она не должна покидать дом, — строго предупредил он, — делай все, что необходимо.

— Деньги необходимы, вот что. — Данила хмурился, кусал губы. Он прислушивался к чему-то, затем крикнул с раздражением:

— Выключи ты этого идиота! Воет, как сирена!

— Фредди воет? — озадаченно спросил Верховцев. Таким тоном Данила прежде не осмеливался с ним разговаривать.

— Да, да! Заткни его. — Он сам нажал кнопку в стереосистеме, убавив звук. — Ее лекарство дорого стоит, Игорь. Поэтому мне нужны деньги.

— Ну так возьми. — Верховцев пожал плечами.

— Ладно. — Данила пошел к двери.

— Я хочу, чтобы на этот раз у нас не было неприятностей, — отчеканил Верховцев. — Чтобы на этот раз в отличие от недавнего прошлого тебе не пришлось делать двойную работу. Об этой девке никто ничего не должен знать.

— Ладно. — Данила хлопнул дверью.

* * *

Верховцев сделал музыку громче: Фредди Меркьюри, его любимое «How I Can Go On». «Когда в игру актера подмешивается нечто личное, — размышлял он, — эффект бывает поразительный. Они все уже ступили на этот путь. Что ж, поглядим, каков будет результат, конечный результат всей этой трагедии-фарса».

Светильник-меч струил мягкий серебристый свет. Оскар О'Флаэрти Уайльд загадочно улыбался со своего портрета.

Глава 24

МОМЕНТ ИСТИНЫ

Никогда еще время не тянулось для Кати так нестерпимо медленно. С того момента, как она позвонила Колосову и сообщила ему «Берберов Артур, Кузнецкий мост, магазин мод», а Колосов ответил: «Ясно, сейчас сотрудника подключу», прошли всего лишь сутки. Бодрый Никитин ответ ее обнадежил, и она стала жадно ждать результатов этой самой оперативной работы. Ей все казалось, что, если Колосов ответил «ясно», ему действительно все уже известно, осталось только взять проклятого маньяка с поличным и... Увы, час шел за часом, вечер, ночь, утро... А новостей все не было. «Он должен мне сообщить, если что-то узнает. Обязан. Ведь это я, я ему все поднесла на блюдечке, мы принесли!» Однако телефон молчал.

— Отправляйся-ка ты завтра в Ясногорск. Сделай интервью с начальником ОВД по итогам операции «Арсенал», — сказал ей Горелов. — А оттуда, если желаешь, можешь в свой любимый Каменск заглянуть.

— Хорошо. — Катя согласилась с радостью. Не сидеть же как дура у телефона! — Вот только узнаю, когда рейсовый автобус туда отправляется.

— Плюнь на автобус, — сказал ей вечером Кравченко. — Я тебя лично отвезу в лучшем виде. Я тут, подружка, на выходные тебя покину, у меня дельце одно важное подворачивается...

— Мне не привыкать. — Катя только пожала плечами.

— Правда дельце, честное-благородное. — Кравченко ударил себя кулаком в грудь. — Никаких соперниц-блондинок не предвидится, клянусь. Ну а завтра у меня выходной, потому прокачу тебя в Ясногорск с ветерком.

— Тогда я ставлю будильник на семь. — Катя нажала кнопки «тайм» и «аларм» на электронных часах.

— Ой, так рано. — Кравченко поморщился.

— Мне надо поймать начальника сразу после оперативки. Если не хочешь ехать, я прекрасно доберусь туда на автобусе.

Но Кравченко, ворча о том, что им всегда помыкали и шантажировали некоторые личности из числа слишком трудолюбивых сотрудниц пресс-центра, отправился на кухню перекусить на сон грядущий.

* * *

В Ясногорске управились быстро. Начальник отдела внутренних дел обстоятельно отчитался о формах и методах борьбы с преступностью в этом заросшем соснами городке физиков и конструкторов, где вся жизнь вращалась вокруг огромного НИИ с самым большим в СНГ синхрофазотроном. Итоги операции «Арсенал» даже в этом интеллигентском заповеднике впечатляли: изъятые «пушки», задержанные «по указу» бичи из местных крутых, ликвидированные наркопритоны. Словом, почистили городок на славу.

Кравченко ждал Катю в своих «Жигулях». Вернувшись, она застала его за полуденной трапезой — он аппетитно уплетал хрустящий картофель из пакетика и запивал его кефиром из пластмассовой бутыли «Панинтер».

— На вот кефирчика, — засуетился он, подавая ей вторую бутылку.

— Я не люблю молочное, ты же знаешь.

— Дурочка, оно ж от радиации — первое средство. Тут же ускоритель частиц, а значит, и радиации до черта.

— Нет здесь ничего. — Катя улыбнулась, однако бутылку взяла. — Я специально про экологию спрашивала, все в норме.

— А ты верь больше! — хмыкнул Кравченко и присосался к кефиру. — Я пока тебя ждал, десятка полтора прохожих насчитал — и все лысые. И начальник здешний лысый, и в дежурке тип сидит яко коленка. С чего бы это, а?

— Господи, мало ли на свете лысых мужчин! — Катя отпила кефир, поморщилась — кисло.

— Первейший признак миллирентген в час — плешь на затылке, — не унимался Вадим. — Я пока еще своей шевелюрой горжусь, — тряхнул он соломенной славянской копной волос, — да и судьба твоей мне пока не безразлична. Так что, если не желаешь принять противоядие кисломолочное, поехали отсюда по-быстрому.

— Только заглянем в Каменск, ладно?

Кравченко подмигнул ей в зеркальце.

* * *

В Каменске среди прежних Катиных сослуживцев он считался своим. Ира Гречко, приветствуя, чинно чмокнула его в щеку, оставив на ней след коралловой помады, подоспевший Сергеев крепко пожал руку.

— Какие люди! Вадим Андреич!

Кравченко стал своим оттого, что в былые времена он частенько приезжал в отдел к Кате и, если было нужно, помогал на свой лад и ей, и ее друзьям. «Вам лишняя пара рук не помешает, а мне тоже удовольствие — любимой девушке подсобить», — говаривал он. В конце концов ему даже выдали удостоверение внештатного помощника милиции, что его немало позабавило. Надо сказать, что, к удивлению Кати, Кравченко и каменские оперативники понимали друг друга с полуслова.

— Бросай ты хмыря своего, иди лучше к нам, — не раз подзуживал его Сергеев. — Ведь обрыдло тебе с ним, я по глазам твоим, Вадь, вижу. Ты ж наш, наша кость. Деньги, что ль, держат?

— Не в деньгах дело, — отвечал Кравченко. — Но с ходу такие дела не решают.

— Как раз с ходу и решают, — басил Сергеев. — Таким орлам парить суждено в свободном полете, а не дверцы в лимузинах всякой сволочи открывать. К себе-то в контору не думаешь возвращаться?

— Упаси Бог, — кривился Кравченко. — Уж лучше к вам.

— Учти, Жданович, ну, помнишь его, вернулся. Расплевался с банком своим — мол, гниды вы все там, сволочи и буржуи — и к нам опять. Если надумаешь — только мигни. Старший опер, через год — начальник отдела. С твоим-то опытом, Вадь, слава Богу! А там... Место всегда твое Денег вот только больших не обещаю.

На этот раз, пока Катя листала в Ирином кабинете уголовное дело, возбужденное по факту разбойного нападения на коммерческий магазин «Ниссан», бывшее в производстве ее подруги, Сергеев увел Вадима в свой кабинет. Туда же, заглянув предварительно к Кате, вскоре прошествовал и Гена Селезнев. Проштудировав дело, Катя решила узнать, что эта троица замышляет. Открыла дверь тихонько и...

— Так, значит, там поворот... — Кравченко глубокомысленно смотрел на наручные часы, затем осведомился у Селезнева:

— Ты когда с ним там будешь?

— В семнадцать пятнадцать.

— Рано. Надо попозже.

— Ну давай в шесть. В шесть смеркается уже. Но вообще там мало кто ездит.

— У меня «семерка» синяя.

— Старая, что ль? — удивился Селезнев.

— Ага.

— А чего новую не купишь? С такой-то зарплатой иномарку бы застолбил.

— Я не пижон, — важно ответил Кравченко. — Старушка ползает — и ладно. Кокнем — купим другую. А зарплата... Нонешнюю бы зарплату да в прошедшее бы время, эх! Хоть бы на недельку!

— Да мне б на всю жизнь хватило, — ухмыльнулся Сергеев, увидел Катю и сразу как-то неестественно оживился:

— Катюш, тут Вадик отъедет на часик-другой. Уж не ругай его. А я, если хочешь, Борисова сейчас из отдела наркотиков к тебе подключу, у него масса историй интересных, даст тебе интервью и...

— Не хочу я никакого Борисова. — Катя с подозрением оглядела притихшую компанию. — Вы о чем тут шепчетесь?

— Да так, плюшками балуемся, — Кравченко потупил синие глазки.

— Я с ним поеду. — Катя села и положила ногу на ногу. — Его одного никуда пускать нельзя, а то вы все в тюрьму загремите за превышение служебных полномочий.

— Ну тогда стенд ап, радость моя. — Кравченко легко поднялся и застегнул куртку. — До встречи, ребята.

— Ты только не очень усердствуй, — предупредил Селезнев напоследок. — Челюсть-то не казенная. Катя похолодела.

— Что вы задумали? — строго спросила она в машине. — У кого это не казенная челюсть, а?

Кравченко с невинным видом крутил баранку, разворачивался, выезжая на Каменское шоссе.

— Я, кажется, тебя русским языком спрашиваю.

— У Гены, душечка. У Геночки Селезнева.

— То есть? Да в чем дело-то? — встревожилась она.

— Ну, в общем, дела такие. — Кравченко усмехнулся. — Наклевывается тут одна оперативная комбинация. Ничего страшного, даже живописно. Тебе, как будущей звезде криминального романа, может, когда и пригодится. Выступаем каждый строго в своей роли. Ты — в роли бессловесного зрителя, я — в роли благородного отца, а Таратайкин...

— Что еще за Таратайкин? Кравченко снова взглянул на часы.

— Двадцать минут еще, успеем. Я вот тут на обочине приторможу. Ну ладно, слушай и запоминай.

Три месяца назад, как сообщили мне ребятки из розыска, искали здесь одного гада — подвального сладострастника. Заводил он малюток дошкольного возраста в подвал, обещая показать котеночка, снимал с них трусики, с себя подштанники, а дальше — полный набор из статьи «растление малолетних». Семь случаев здесь таких зафиксировали. И дети все от трех до пяти лет, от старших он, видите ли, не балдел.

Ну наконец вышли сыщики на одного типа — тренер местного оздоровительного клуба при Доме культуры. Застукали его, когда он вел трехлетнюю Катю Звонову (заметь, тезку твою) в подвал. Дворничиха его срисовала. Ну, привезли в отдел, ну, поговорили — молчит, кричит, грозится, ругается: «Я ничего такого не хотел. В чем вы меня подозреваете? Никого я никуда не вел, малюток знать не знаю, и вообще я жаловаться в ООН буду, в Гаагский трибунал...» — и все в этом роде. Ну что ребяткам-операм делать? Не лупить же его такого, а? Закон, закон наш гуманный рукоприкладства не позволяет. И жаль, ох, как жаль!

— Ну и что? А ты-то тут при чем? — Катя насторожилась. — Просто надо сделать опознание. Потерпевшие его опознают, и тогда...

— Опознание они, Катенька, берегут как зеницу ока на крайний случай. Единственный док по делу — тут сплоховать нельзя. Да и «потерпевшие» — от трех до пяти, это тоже учесть надо. Много ли такие крохи наопознают? И потом, за ним не только семь оргий в подвале, за ним больше, гораздо больше. Сашка Сергеев нутром этого слизняка чует. И я ему верю. Если б только он заговорил! Но он молчит, чтоб его разорвало! А чтоб его разболтать, нужен мощный стимул, толчок, так сказать.

— Но ты-то тут при чем? — не выдержала Катя.

— А я и буду этим самым стимулом, Катенька. — Кравченко ухмыльнулся. — Мы сейчас организуем маленький экспромтик под названием «Момент истины». Помнишь, роман еще был с таким названием про армейских разведчиков? Классный роман, жизненный. Так вот, этого Таратайкина Евгения Виссарионовича повезут сейчас из Каменска в Клемово, якобы в больницу «на анализы». Ну, я его на шоссе встречу в роли разъяренного отца одной из девочек. Ну а дальше...

— Вадя, я тебя прошу, я тебя умоляю! — заволновалась Катя. — Это сущая авантюра, это просто...

— Ти-ха-а! — рявкнул он. — Не то высажу, к чертовой бабушке. Сиди, Катенька, и наблюдай. Сейчас будет цирк.

* * *

Без десяти шесть они медленно тронулись по пустынному шоссе, свернули на проселок. Катя напряженно глядела в окно. От волнения она забыла про все на свете — и про Колосова, и про его долгожданные новости. Сердце ее в предвкушении «цирка» тревожно екало. Вадька сумасшедший ведь, сорвиголова, от него всего можно ждать, он...

Мартовские сумерки за окном спугнул яркий свет фар встречной машины. Катя узнала «Жигули» каменского розыска. Кравченко вдруг резко крутанул руль вправо и перегородил дорогу. «Жигули», взвизгнув тормозами, съехали в кювет. Вадим выпрыгнул из машины, подскочил к «Жигулям», рванул дверцу.

— Ах вы, менты! От народа его скрываете! Этого выродка от нас увозите тайно, ночью, чтоб не узнал никто!! — гремел он.

— Гражданин, в чем дело? Успокойтесь! — Катя услышала голос Селезнева. — Гражданин, да вы в своем уме?! Что вы делаете?!

Следом раздался чей-то козлиный вопль:

— Пустите меня!

Она увидела, как Кравченко выволок за шкирку из машины коренастого, коротко стриженного мужчину лет сорока, в куртке и спортивных брюках с белыми лампасами. Руки его были скованы наручниками. Она догадалась, что это, видимо, и был развратник Таратайкин.

— Пустите меня! Вы сумасшедший! — кричал он испуганно, извиваясь в руках Кравченко.

— Ах ты...!!! — загремел тот. — Я тебя давно жду, сволочь! Как ты дочку мою в подвале лапал! Забыл? Руки тебе с корнем оборву!

— Я не знаю ничего! — орал Таратайкин.

— Гражданин, вы что себе позволяете? Это самосуд! — Селезнев подскочил к Кравченко и тут же получил от него короткий удар в челюсть, ахнул и шлепнулся в грязь.

— А ты тоже, мент! Эх ты, мент!! Защищаешь такого.., такого... — выходил из себя Кравченко. — От народа эту гниду прячете! Его ж на первом же суку вздернуть надо за детей наших, над которыми он издевался! А вы прячете его! Ну ничего, сейчас он у меня подергается на веревке, сейчас он у меня ламбаду спляшет! Вспомнит мою дочку Леночку, вспомнит подвал, вспомнит «котеночка»!

— Отпустите его немедленно! — хрипел Селезнев. — Я.., я стрелять буду! Вы не имеете права... — Он пытался встать и снова падал.

Кравченко свирепо потащил Таратайкина к дереву. В руках его в свете фар Катя заметила веревку.

— Сейчас я тебе свой собственный суд устрою, мразь! — громыхал он. — Сейчас тебе небо с овчинку покажется!

— Спасите меня! Он же сумасшедший, он меня повесит! Вы же сотрудник милиции! Я же под следствием состою! Под вашей защитой! — верещал Таратайкин. — Сделайте же что-нибудь! Спасите меня! Я во всем признаюсь, во всем, слышите! Да, да, был подвал, дети, но за это ведь нельзя казнить! Это же слабость моя, моя болезнь! Я же справиться с собой не мог! — орал он, бешено вырываясь из рук Кравченко. — Я требую, чтобы меня спасли! Я показания хочу дать! По всем случаям. И про другие расскажу! У меня в Москве было, и в Балашихе, и в Красногорске тоже!!! Я же чистосерде... Ой, спасите меня! Спаси-и-и-те-е!

Тут Селезнев, всласть навалявшись в грязи, наконец-то встал на ноги и, нарочито шатаясь, побежал к Кравченко. Между ними произошла короткая, но весьма натуральная и жестокая потасовка, из которой доблестный уголовный розыск вышел бесспорным победителем. Повергнув в свою очередь «отца девочки Леночки» в бесславную грязь, Селезнев вызволил расхристанного Таратайкина, затолкал его в машину и был таков.

Когда стих шум его «Жигулей», Кравченко встал — он был грязный и страшно довольный. У Кати просто не было слов от переполнявших ее самых противоречивых чувств.

— Куртку теперь в чистку придется нести, — только и могла она вымолвить.

— Хрен с ней, с курткой! Ну и какой я актер, а? Возьмут меня в твою «Рампу»? — Вадька тяжело переводил дух.

— Комик. — Она стерла ладонью грязь с его щеки. — Боже, какие вы еще дети! Тебе же попадет за это.

— А я частное лицо, с меня взятки гладки, да и фиг меня сыщешь — «отца девочки Леночки». — Он довольно захохотал. — А тот, кто при исполнении, — герой, он же его спас!

— Но ты же...

Но больше она ничего не успела сказать. После драки у Кравченко всегда пробуждался любовный пыл — он хищно сгреб Катю в охапку, точно заподозрив в ней нового Таратайкина, и смачно поцеловал прямо в губы, пахнущие клубничным леденцом.

В десятом часу вечера он. Катя, Сергеев и еще трое оперативников сидели в кабинете начальника розыска. Они ждали Селезнева, уехавшего с Таратайкиным в прокуратуру. Наконец он вернулся.

— Поплыл! — заявил он прямо с порога. — Поплыл наш распутник, как масло на сковороде. Чистосердечное по всем эпизодам, место указал, где трусы одной из девочек выбросил, фотографии сдал, которые в Москве в притоне одном с малышей нащелкал. По всей области он, мерзавец, куролесил, за ним случаев пятнадцать уже есть, надо потерпевших поднимать. Готов он, в общем. Завтра опознания будут проводить. И что ведь самое главное, — хитро ухмыльнулся он. — Даже пальцем никто хмырюгу не тронул. Вот работка, а? — Он подмигнул Кравченко. — Это ж виртуоз! Мастер сцены, Смоктуновский! Я даже сам струхнул сначала, как он заголосил: «Ой, держите меня, ой, папа я потерпевшей, ой, квитаться с ним буду по-свойски!» Ну и двинул ты мне, Вадя, по первое число. Я думал — хана, челюсть на распорки буду ставить.

— Да и ты тоже, виртуоз, в долгу не остался, — ухмыльнулся Кравченко.

— Психологическое давление.., хм.., да... — В глазах довольного Сергеева прыгали чертики. — Вот, Кать, — обернулся он к ней. — Вот она, оперативная работа, какая. Это вам не пером на следствии скрипеть. Тут собственной шкурой порой платить надо. Либо грудь в крестах, либо — небо в клеточку. Да... Момент истины.

Катя только вздохнула и подумала: "Накатаю-ка я статью для «Криминального вестника», — и тут же сама себя остановила:

— Нет, лучше не буду. А то уволят еще всех. За самодеятельность. Хотя.., святая ведь правда — распутника и пальцем никто не тронул, только пугнули немного, но это ему только на пользу".

— О Красильниковой ничего нового нет? — спросила она при прощании у Сергеева.

— Нет. Ты теперь не ко мне, а к Колосову по этому делу обращайся. Он все нити себе забрал и информацию под сукно кладет. Нам, видишь ли, не доверяет. Пинкертон! — Сергеев презрительно вскинул бровь.

Глава 25

НА ОЩУПЬ В ТЕМНОТЕ

Если бы Катя могла мысленно перенестись из Каменска в Москву и понаблюдать за начальником отдела убийств Никитой Колосовым, она бы не нашла в его действиях ничего для себя интересного. Ей всегда хотелось понять, как сотрудники розыска раскрывают то или иное преступление, как все это происходит на самом деле. Ее пылкое воображение рисовало вещи, которых напрочь была лишена ее прежняя следственная работа: погони, засады, оперативные комбинации, так и кишащие эффектными детективными приемами, где находилось место и дедукции, и индукции, и убийственно ироничной логике, и абсурду, и даже построению предварительной модели психологического прессинга на избегающий непосредственного контакта объект (перл, вычитанный ею в учебнике по ОРД).

Однако Колосов по части перлов и эффектов ее бы на этот раз разочаровал. И если бы она понаблюдала за ним в тот день, то по свойственному ей пристрастию к метафорам сравнила бы его с заплутавшим путником, тщетно пытающимся отыскать потерянную дорогу во мраке ночи. «Земную жизнь пройдя до половины, я заблудился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины».

Заблудился Колосов, нет ли — вопрос так и остался открытым. Однако пройденный им путь действительно очень даже смахивал на извилистую тропинку к вершине Эвереста.

Полдня начальник отдела убийств провел в областной прокуратуре, где старательно изучал результаты судебно-медицинских экспертиз трупов Красильниковой, Лавровского и сравнивал их с имевшимися у него ксерокопиями подобных экспертиз трупов Елены Берестовой — волжанки и Ольги Невзоровой — студентки из Балашихи, предыдущих жертв неизвестного маньяка, а также пока не установленной погибшей из Бутова.

Изучал и сравнивал он и протоколы осмотра мест происшествий, составляя при этом в своем блокноте подробный список вещей, обнаруженных у каждой убитой: какие предметы одежды, их положение на момент обнаружения трупа, наличие и расположение на них пятен крови и следов механических повреждений.

А в это время два опера из его отдела активно отрабатывали Котельнический «Улей», театр «Рампу» и магазин мод на Кузнецком. На результаты этой отработки Колосов возлагал кое-какие надежды. Все эти места крайне заинтересовали его по одному-единственному признаку: и в театре, и в студиях скульптора и художника-ташиста, и в магазине мод работали молодые женщины, которые в силу своих профессиональных обязанностей должны были постоянно переодеваться из одного костюма в другой.

Словечко это Колосов написал красным фломастером на узкой полоске бумаги и, вернувшись на Белинку, положил на перекидной календарь прямо перед собой. Его крайне заинтересовала и еще одна деталь: согласно заключению экспертиз, на лицевом кожном покрове всех погибших девушек — в том числе и бутовской незнакомки(!) — были обнаружены частицы разноцветного театрального грима.

Эксперты проверили его химическую характеристику. Сразу бросалось в глаза сходство: цвет, состав, способ наложения — все совпадало до мельчайших деталей.

Девушек, перед тем как убить, гримировали, причем всегда одинаково. Этот вывод неоспоримо вытекал из экспертных исследований. И еще одна вещь не давала Никите покоя: грим всегда аккуратно удалялся. Для этого, по заключению экспертов, использовался какой-то специальный крем импортного производства. И удаляли его не с живых, а с мертвецов.

И вот наконец к четырем часам «ходоки», отрабатывавшие свои участки, вернулись. И сообщенные ими сведения заставили Колосова тут же связаться с отделом по борьбе с наркотиками Московского уголовного розыска. Ему срочно потребовались их комментарий и справка из информационного центра ГУВД Москвы.

Коллеги-муровцы без лишних вопросов пошли Никите навстречу — и уже к пяти часам на столе у Никиты лежала справка, выданная компьютером. Он читал ее и размышлял. Итак, теперь было два пути. Либо немедленно ехать по известному уже адресу и брать подозреваемого в «работу», либо оставить на время этот слишком уж прямолинейный путь и взять немножко «влево». То, что прямые пути в таких делах частенько заводят в тупик, было Колосову хорошо известно — по молодости сколько раз обжигался. Поэтому он решил не торопиться, а позвонил в «Рампу» и попросил к телефону Бориса Бергмана, с которым неделю назад общался в областной прокуратуре, когда всех актеров «Рампы» допрашивали в качестве свидетелей.

— Борис Григорьич, вечер добрый, начальник отдела убийств областного розыска майор милиции Колосов Никита Михайлович беспокоит. У нас возник небольшой вопрос. Ваш актер Валентин Архипенко сегодня вечером занят в спектакле?

Бергман сообщил, что тот занят в первом действии пьесы «Солнечный дракон», однако во втором у него будет «окно».

— А в чем дело, Никита Михалыч? Какие-то новости, да? Дело продвигается?

— Работаем. Будьте любезны, сообщите ему, чтобы он никуда в это «окно» не исчезал. Я хочу подъехать срочно с ним побеседовать.

— Тогда приезжайте к половине девятого. Он как раз к тому времени освободится, — растерянно пригласил режиссер.

Архипенко был тем самым актером, который, как это выяснил Колосов, последним видел Лавровского в тот субботний вечер, кроме того, именно он приглашал его к телефону, когда звонили Лавровскому в клуб «Стойло Пегаса». Катя смогла бы узнать в Архипенко того самого накрашенного Аполлона в лавровом венке.

* * *

— Никит, чего сидишь? В спортзал собираешься или нет? Там тренажер новый привезли. — Четверо подчиненных Колосова, навьюченные спортивными сумками, заполонили кабинет.

Святое дело — четверг, спортивный день в ГУВД.

— Я никуда не еду сегодня.

— Сачкуешь, Михалыч? Смотри, аукнется. Первенство на носу. Гаишники на прошлой неделе кадры ухлопали. В полуфинал рвутся. Смотри, капитан.

— Вы за собой лучше смотрите, — огрызнулся Никита. — Я наверстаю потом. На сегодня у меня другие планы. Я в театр иду.

— В те-а-атр? Ну, тогда мы пошли. Ребята, пошли. — Сыщики загалдели. — Шеф культурно развивается, не будем ему мешать. Аида развиваться физически!

Колосов со вздохом проводил их взглядом: как мало нужно людям для счастья!

В половине девятого он уже сидел в той самой костюмерной «Рампы», где недавно Катя и Мещерский беседовали с Беном и актером Полетаевым. Бергман рыскал в поисках Архипенко — того, несмотря на предупреждение, куда-то унесла нелегкая. Наконец звезда сцены обнаружилась в театральном туалете.

— Валь, выходи, там к тебе майор приехал из милиции. — Бергман энергично барабанил в дверь кабинки.

— Отстань! — гудели оттуда.

— Выходи!

— Да не могу я сейчас!

— Ну быстрей же! Нашел тоже время. Там тебя человек ждет!

— Да что я, без штанов, что ли, к нему побегу! — возмущалась кабинка.

Наконец Архипенко появился.

Колосов успел уже соскучиться, разглядывая пыльные костюмы бояр, фей, берендеев и клоунов, развешанные на плечиках и щедро посыпанные антимолью.

— Добрый вечер, это вы меня ждете? — спросил быстроглазый порывистый шатен в белом полотняном костюме.

Действие пьесы «Солнечный дракон» происходило в Индокитае во времена колониализма. Там белые штаны были как раз к месту. Но здесь, в маленькой костюмерной, за окном которой барабанил по стеклу нудный, мутный и холодный мартовский дождик, подобное пижонство крайне раздражало.

Никита поднялся и представился.

— Меня уже допрашивали в прокуратуре, — перво-наперво сообщил Архипенко и вытащил из кармана пачку «Кента». Они закурили.

— Я знаю, просто мне самому кое-что необходимо у вас выяснить, Валентин Петрович. Скажите, в котором часу вы в тот вечер расстались с Лавровским? Только не подумайте, упаси Бог, что мы вас в чем-то подозреваем. — Никита ободряюще улыбнулся. — Просто нужно как можно точнее установить, что он делал непосредственно перед тем, как...

— Я уже говорил следователю. Вечер Куртуазных Маньеристов закончился в одиннадцать. Мы сидели в гримерной. — Архипенко слегка нахмурился, припоминая. — Лавровский переодевался. Вот и все. Я попрощался и пошел домой. Мне еще на электричку успеть было нужно.

— Вы живете за городом?

— В Щербинке.

— А Лавровский, значит, в тот вечер домой не торопился?

— Н-нет, впрочем, не знаю.

— А когда обычно он уходил из театра?

— Ну, как переоденется, так и идет. Иногда поболтает с кем-нибудь минут пять. Часам к двенадцати всегда закруглялся. Сейчас транспорт, сами знаете, какой. Такси нет, частника ловить — миллионером надо быть, а метро... От «Стойла» до Пушкинской, правда, рукой подать, но все равно.

— Ему звонил кто-то, так? — спросил Никита. — И вы его позвали к телефону.

— Да. — Архипенко закурил новую сигарету. — Я еще удивился: кто это в администраторскую в такой час трезвонить может? Снял трубку машинально. Это мог сделать любой другой.

— Что сделать?

— Ну, позвать Тольку к телефону. Я в администраторской случайно тогда оказался.

— Понятно. А теперь вспомните, пожалуйста, детально весь ваш тот разговор.

— Да не было никакого разговора! — Архипенко кашлянул. — Он назвал фамилию, я позвал — вот и все.

— Попрошу поточнее. Это крайне важно. Вспомните. Вот звонит телефон в администраторской. Вы берете трубку. Этот «он», что именно он сказал? — настаивал Никита.

— Вы думаете, это был убийца? — Архипенко закусил губу.

— В наше время возможно все. Вы человек умный, талантливый, память у вас профессиональная, итак...

— Значит, я взял трубку. «Алло, это клуб на Тверской?» Я: «Да». — «Лавровский играет сегодня?» Я: «Да, играет». — «Пригласите его к телефону». Ну я и пошел за ним. Вот и все.

— Администраторская на первом этаже, а гримерная на втором? — уточнил Колосов.

— Совершенно верно.

— И вам не лень было подниматься по лестнице в тот вечер?

— Что?

— Ничего. Просто вы кое-что забыли. Этот разговор, по логике вещей, должен был быть несколько длиннее.

— То есть как? Я не понимаю. — Архипенко покраснел.

— Ну, все мы люди... Усталость, напряжение после выступления, кресло в администраторской мягкое, кожаное, сигаретка... — Никита прищурился. — И тут вдруг досадный телефонный звонок и какой-то хмырь требует — вынь да положь ему Лавровского, за которым бежать надо аж на второй этаж. А кресло-то мягкое... Я бы лично просто послал наглеца к черту или попросил бы перезвонить.

Архипенко молчал.

— Ну а вы как поступили? Значит, сразу кинулись наверх?

— Н-нет... Да.., я вспомнил. Он позвонил второй раз. Сначала я действительно посоветовал ему позвонить утром в «Рампу». Сказал, что не знаю, где сейчас искать Лавровского. И повесил трубку. А он позвонил снова.

— Он... — Никита кивнул. — В его голосе что-то изменилось при втором звонке? Вы должны были заметить, вы, как актер, всегда большое внимание уделяете интонации.

— Изменилось.

— Что конкретно? Он разозлился на вас? Психанул из-за того, что вы его отшили?

— Нет, не то. Он мне приказывал таким тоном, словно я его шестерка: «Мне некогда звонить завтра. Будьте любезны не бросать трубку и пригласить Лавровского. Немедленно. Это срочно, насчет его работы». Да, вот так он и сказал. — Архипенко выпустил дым из ноздрей. — И тогда я пошел на второй этаж. Подумал: работа все-таки, уважу Лаврика.

— Голос вашего собеседника был голосом молодого человека?

— Относительно. Не пацана зеленого, конечно, но...

— Это мог быть голос актера? — спросил Никита. — Тембр, постановка?

— Не знаю. Приятный, звучный. Но.., нет, не могу сказать.

— Вы бы этот голос узнали снова? Архипенко задумался.

— Думаю, да, хотя... Может быть, если бы он повторил все.

— А больше он не звонил в театр? Ну, когда Лавровский уже пропал?

— Нет. При мне нет. Может, кто другой с ним говорил? Правда, у нас всего один телефон в кабинете Борьки. Но при мне он точно не звонил.

— А вы при том разговоре Лавровского не присутствовали?

Архипенко покачал головой.

— Да я в душ побежал сразу. У меня в коммуналке в Щербинке три дня уж горячей воды нет. А в «Стойле» душевая финская. Я там, как морж, плескался.

— Еще один вопрос. Лавровскому прежде часто предлагали работу? — не унимался Никита. — Вообще что, по-вашему, означает это слово? Ведь не улицы же его мести звали?

— Нет, конечно. Это могло быть приглашение на театральный вечер — прочесть что-то, спеть. Наши в клубах так часто подрабатывают. Могла быть и какая-то роль, эпизод, гастроли, наконец. В «Рампу» порой обращаются: то того ангажируют, то другого. Но все это мелочь, несерьезно. Большие театры не любят приглашать актеров со стороны. У них своя труппа, ее кормить надо. А если берут — только «звезд» с именем. А ты, пока без имени, бегать должен, как спринтер, рыскать. В нашем ремесле ничего легко не дается.

— В нашем тоже, — усмехнулся Никита. — Что ж, спасибо, Валентин. Очень вы мне помогли.

— Серьезно? — Архипенко улыбнулся впервые за весь разговор.

— И еще одна просьба. Вот мой телефон. — Колосов протянул актеру листок из блокнота. — В случае, если тот работодатель объявится, сообщите мне, пожалуйста.

— Но если это убийца, зачем же он будет звонить, зная, что Толи здесь уже нет?

— А вот мы и проверим с вашей помощью. — Никита улыбнулся. — А может, это какой-нибудь честный ваш собрат по ремеслу? Пригласил Лавровского на роль, а тот возьми да исчезни. Должен же он побеспокоиться, узнать, в чем дело. Ну а если не побеспокоится, он либо свинья бесчувственная, либо...

Убедила или нет Архипенко эта сомнительная логика, только он сунул бумажку с телефоном в карман белых колониальных брюк и пообещал:

— Сделаю обязательно.

— Только не забудьте мой телефон, когда будете переодеваться после спектакля, — предупредил Никита. — В следующий раз обязательно посмотрю эту пьесу. «Солнечный дракон», да? Название интригующее. Ну просто шикарное название.

Глава 26

ВЕЧЕРНИЙ ВИЗИТ

Решение навестить Катю пришло неожиданно. Колосов покинул «Рампу» в начале десятого, после того как из кабинета Бергмана позвонил Кате домой. Ее домашний номер значился в его книжке — однажды она сама, пылко настаивая на том, чтобы он «когда-нибудь, если появится такая возможность, взял бы се на место происшествия», буквально всучила ему свои телефоны.

Катя от неожиданности испугалась, услышав в трубке колосовское:

— Добрый вечер, Катерина Сергевна, есть новости. Я тут в центре, могу заехать на полчасика пересказать. Если ты, конечно, хочешь.

— Да, конечно, приезжай. — Она растерянно смотрела в зеркало, висящее в прихожей. — Я... А ты скоро?

— Через пятнадцать минут буду. Какая у тебя квартира?

— Пятьдесят пятая, пятый этаж.

Она повесила трубку и заметалась по комнате. Ее душили мысли. Первая: что надеть? Не встречать же начальника отдела убийств в махровом халате? Вторая: какая же ты дуреха, что в эту минуту думаешь о нарядах! Колосов наконец-то узнал что-то важное. Неужели вышел на след маньяка? Неужели? Третья мысль была совершенно противоположна второй: наверняка он едет к ней так поздно не только для того, чтобы рассказать о делах. Мужики есть мужики. Как бы его потом поделикатней выдворить восвояси? Четвертая мысль была самой тревожной: ой, что будет, если внезапно заявится Вадька и застанет у нее Колосова! Ой, что будет!

Кравченко дежурил сутки при Чучеле. Но черт его знает, по закону подлости всегда так: возьмет и заявится, а тут на тебе — коллега. Ведь Вадька не станет разбираться, что к чему, а сразу двинет в ухо: «Да я, да — ваших ментов, да кровь из носа!»

Таким образом, «растекаясь мыслью по древу», точно мифический Баян, она лихорадочно пудрила нос и напяливала на себя джинсы и синий итальянский свитер. Вот так отлично: стильно и по-домашнему.

Электрический чайник «Тефаль» уже раздувал пары, когда в дверь позвонили и на пороге предстал Никита.

— Привет.

— Привет. Раздевайся. — Катя так и лучилась радушием, а сама напряженно прислушивалась, не стукнет ли лифт на площадке. Никита прошел в комнату, огляделся.

— Здорово, уютно. Очень много книг, впрочем, я так и думал. И духов тоже, — кивнул он на зеркало, где действительно было слишком много флаконов, баночек, тюбиков, коробочек и шкатулок.

Он подошел к балконной двери.

— Твои? — усмехнулся, указав на увесистые гири. (Собственность В. А. Кравченко. Катя устала скандалить, чтобы он избавил ее дом от этих пудовых железок.) Следующий взгляд Колосова выделил из всего хаоса Катиных вещей фотографию Вадима и Сергея Мещерского, заснятых на охоте в охотхозяйстве под Костромой, засунутую под стекло книжного шкафа. На маленького Мещерского Никита никак не отреагировал, а вот о Вадьке сказал:

— Красивый малый, мда.., гири, значит... «Чертов сыщик!» — только и подумала Катя. Потом они пили чай на кухне. Катя угостила Колосова зефиром и бутербродами с сыром. За чаем он и рассказал ей о том, что сделал за этот долгий день.

Наличие следов театрального грима на лицах потерпевших, его одинаковое наложение произвели на Катю сильное впечатление. А вот разговор с Архипенко, пересказанный ей Колосовым, остался ей неясен. Ей было невдомек, почему Никита добивался от актера такой точности воспроизведения той беседы. Какая разница, сколько раз звонил тот тип? Один или два?

— Большая разница, — ответил Никита. — Во-первых, из этого можно сделать вывод: Лавровский ему требовался до зареза именно в тот вечер. Если звонил убийца, что, интересно, его так припекло? А во-вторых, наше представление об этом гражданине несколько обогатилось: он умеет повелевать людьми, настойчив, контактен, судя по построению фраз, человек, хорошо образованный. И далеко не бедный.

— А это из чего следует? — удивилась Катя.

— Мне так кажется.

— Ах, кажется... — Она вздохнула. — Как говорил принц Гамлет — не кажется, но есть, я не хочу того, что кажется... Все это, Никита, хорошо, если звонивший — действительно убийца. И совсем хорошо — если это кто-то из наших подозреваемых. А их теперь... — Спустя минуту она, открыв рот, слушала отчет Колосова о результатах предъявления фотографий погибших девушек на опознание. — Боже, что же теперь получается?

Колосов ничего пока для себя не решил. С момента, когда оперативники доложили ему о результатах проверки, просто терпеливо выслушал все и так же терпеливо все записал.

— Итак, Кать, «Рампа» и Красильникова связаны, это установлено железно. Далее: в «Улье» некий Гавриил Ольховский, саксофонист джаз-оркестра «Блиц», проживающий по соседству с Владимиром Удойко — художником...

— Как? — переспросила Катя. — Как его фамилия?

— У-дой-ко.

Она хихикнула: ну и Удовлетворитель, ай да фамилия для секс-гиганта! Но тут же оборвала веселье: не время сейчас ехидничать.

— Значит, этот саксофонист вроде бы опознал по фотографии Елены Берестовой — волжанки — девушку, несколько раз ночевавшую у Удойко прошлой зимой. Далее, — продолжал Никита бесстрастно, — в магазине мод на Кузнецком служащие и манекенщицы, кроме Красильниковой, не опознали никого. Но...

Катя затаила дыхание.

— На углу магазина располагается цветочный киоск. Торгующая там продукцией фирмы «Флора» гражданка Семенова с трудом, но опознала по фотографии в неизвестной из Бутова некую Киру Куколку, в прошлом танцовщицу в кабаре «Огни столицы», а впоследствии уличную проститутку, обслуживающую, как она изящно выразилась, «кобелиный контингент кузнецкого пятачка».

Кира Куколка частенько в прошлом приходила к киоскерше поболтать и даже делала ей нечто вроде рекламы, заставляя наиболее щедрых клиентов покупать ей цветочки. Но вот уж год как она на Кузнецкий не показывает носа. По слухам, цветочница сама толком не знает, однако «слышала от людей», Кира всегда активно кололась, покупая травку здесь же, на Кузнецком, у «косых».

У нее имелась особая примета — три красных родимых пятна в форме треугольника на правом предплечье, цветочница даже доставала ей крем «Бокаж» их сводить. В последний раз гражданка Семенова видела Киру на Кузнецком прошлой зимой, она садилась в красную иномарку, по-видимому, очередного клиента.

Катя, нахмурясь, кусала губы.

— Согласно справке, полученной мной из ИЦ ГУВД Москвы, и рапорта отдела по борьбе с наркоманией, — монотонно вещал Никита, — Кирой Куколкой, возможно, является Кира Анатольевна Ревякина, двадцати девяти лет, ранее судимая за сбыт наркотических веществ. Освободилась она в феврале 1994 года.

— А почему «возможно», а не точно? — прошептала Катя.

— У бутовской погибшей не сохранились пальцы. Поэтому наша проверка по дактилоскопии ничего не дала. Сейчас ее опознали, да и участок кожи на правом предплечье свою роль сыграл. У той девчонки действительно там родинки. А это особая примета гражданки Ревякиной: когда ее арестовывали, примету внесли в банк данных. Компьютер многое о ней помнит. Вот выдаст ее портретик, следователь назначит соответствующую экспертизу, идентифицируют уже точно. Но, думаю, все так и есть на самом деле.

— Ой! — Катя едва не уронила чашку. — Что же тогда получается?

— Не ойкай, Катерина Сергевна. А получается некая весьма оригинальная цепочка. — Никита посмотрел на часы. — Одиннадцать уже.., да... Связь любопытная... Но к чему я тебе все это говорю? Уж если ты действительно желаешь кое в чем мне помочь и написать об этом впоследствии классную статью, я бы настоятельно тебе посоветовал в ближайшие дни не соваться ни в одно из этих местечек: ни в «Улей», ни в магазин мод. И рвение добровольных помощников, этих, которые с гирями, тоже несколько поумерить.

— Почему? — Катя надменно вскинула голову. — Я маньяков не боюсь.

— Маньяков-то, конечно, только... — Никита не договорил. — И все же я пока настоятельно тебя об этом прошу. В будущем, возможно, мне придется прибегнуть к твоей помощи. Ты в этой театрально-модной среде как рыба в воде, а я и мои орлы, хм, несколько неуклюже смотрятся, да... Но это позже.

— Когда?

— Позже. Как только, так сразу. Пока я сам лично хочу кое с кем побеседовать.

— Скажи с кем. Я должна это знать. — Катя настаивала. — Чтобы впоследствии мой труд не пропал даром и из всего этого хаоса вышла статья, классная, по твоему мнению, я должна быть в курсе.

— Завтра я намерен беседовать с Удойко и Берберовым.

— А Паша Могиканин?

— Этот пусть ждет своей очереди.

— А мы... А я?

— Кать... — Никита неожиданно взял ее за руку. Ладонь его была горячей. — Ты мне очень помогла. Очень. И еще поможешь, я уверен. Но не спеши ты так. НЕ СПЕШИ. В таком деле торопыгам делать нечего. Понимаешь?

— Но маньяк может еще кого-то за это время.., если мы не будем торопиться... — забормотала Катя.

— Может. Может, он и делает уже. Если только...

— Что?

— Это действительно маньяк.

— Как это? — Катя захлопала ресницами.

— Ладно, пока все это ерунда. Сны мои. Я тебе еще вот одну вещь хотел сказать. — Колосов встал. — Поздно уже. Тебе спать, а мне смываться пора. Помнишь всю эту путаницу с одеждой на трупах? Так вот, тут мне идейка одна приснилась. Сдается мне, Кать, что они переодеты.

— Я тебя не понимаю, нет, ничего не понимаю. — Катя тряхнула волосами. — Не маньяк... У вас, Никита Михалыч, язык от чая заплетается.

Он усмехнулся.

— Насчет Киры Куколки вопрос пока открытый, а остальные три, в том числе и Красильникова... Мне кажется, что их переодели после смерти, понимаешь? Специально переодели в их же вещи, чтобы выглядело все более правдоподобным при инсценировке несчастного случая. Этот тип, которого мы ищем, не снимал с них часть вещей. Наоборот, он их переодевал. Убивали их в какой-то другой одежде, загримированных определенным образом. Потом уже с трупов удаляли грим, снимали ту одежду и надевали обычную. Только то, что можно натянуть на труп. Потому-то такие неудобные для напяливания вещи, как белье, колготки, всегда отсутствовали. Вот поэтому, Катенька, на обнаруженной нами одежде и не было дырок. Дырки, пробитые тем проклятым штырем, который пока так и остается загадкой, должны быть оставлены на других костюмах. Только вот где их искать?

— Каких? — Катя похолодела. Никита только пожал плечами.

— Я тебя прошу, не спеши. Этот гад хитер и осторожен. И он.., он...

— Сумасшедший, да?

— Нет, не то. Он какой-то фокусник, выдумщик, что ли. Я вот только никак не могу понять, что же он выдумывает. А поэтому я не хочу спешить.

* * *

Они прощались в прихожей. Колосов казался очень усталым. Тихим каким-то.

— Славная у тебя квартирка. — Он оглядел ее апартаменты. — Тот, хозяин гирь, друг дома, да? Катя молчала. Потом кивнула.

— А у тебя есть жена?.. Девушка?

— Время от времени бывают. — Он улыбнулся. — Девушки. Жены, впрочем, тоже. Но вообще-то я, Кать, убежденный холостяк. И чем старше становлюсь, тем делаюсь все убежденнее и убежденнее.

* * *

Она смотрела в окно, как отъезжали его белые «Жигули». Она улыбалась. Последнюю фразу стоило запомнить особо, на будущее. На всякий пожарный, как говорится...

Глава 27

ПЯТНИЦА — 13-е

— Чем вы зарабатываете себе на жизнь?

— Удовлетворяю женщин.

Строгий вопрос — лаконичный, горделивый ответ. Они сидели друг напротив друга: час назад сыщики из отдела убийств доставили на Белинку гражданина Удойко. Однако в течение этих шестидесяти минут беседа, задуманная Колосовым как полуофициальный опрос свидетеля, не клеилась.

Колосов злился — пятница начиналась из рук вон плохо. Удойко привезли к нему под большими шарами. То, что Удовлетворитель закладывает, Никита знал от Кати и от своих коллег, но не до такой же степени, чтобы быть таким «мокрым» в девять часов утра!

— Вы знали Светлану Красильникову?

— Ну, положим, что знал.

— Где вы с ней познакомились?

— У Пашки Могиканина в студии. Слушай, друг, я чего-то не пойму. — Удойко таращил осоловелые глаза. — Где я, а? Вломились какие-то качки, сдернули меня с кровати. Куда меня хоть привезли?

— Уголовный розыск. Главное управление внутренних дел области.

— А что я здесь забыл?

— Вы были знакомы с Еленой Берестовой?

— С кем?

— С Еленой Берестовой.

— Не-а.

— Вот с этой девушкой. — Никита протянул ему фото волжанки.

Удойко тупо уставился на снимок.

— Твои глаза как два тумана, — пробормотал он сентиментально. — Полуулыбка, полуплач... Ах, эта, Ленка... Ленка Беленькая. Ну, с Беленькой вроде был. Давно, правда. Год назад.

— Какой характер носили ваши отношения?

— Поясните мысль, товарищ майор, или нет — гражданин майор, а может, опять ошибся? Га-а-спа-дин майор? Майор, да? Так вы представились?

— Удовлетворитель.

Вовочка куражился от души.

— Я не понял, что вы имеете в виду?

— Вы состояли с ней в близких отношениях?

— Две или три ночи. Может, четыре. — Удойко зевнул. — Мне, знаете, некогда с ними рассусоливать. У меня время — деньги.

— Как вы с ней познакомились?

— По объявлению. Прочел в «Из рук в руки»:

«Хочу попробовать любовь с настоящим мужчиной». Ну и написал, как было сказано, на почтамт до востребования. Назначил ей свидание у «Макдоналдса». Мне тогда все равно было, а смысл фразы понравился.

— И Берестова пришла на свидание?

— Да.

— И что потом?

— Га-аспадин майор, вы что, пардон, педик? Вы не знаете, что бывает, когда мужчина в полном расцвете сил и алчущая любви телка заваливаются в постель? Смотрели «Кабаре»? Как там говорили: «Мы будем спать друг на друге»?

Никита прищурился. Он наблюдал за Удойко.

— Я повторяю свой вопрос.

— Она попробовала и не разочаровалась.

— Она заплатила вам?

Вовочка тряхнул нечесаной гривой.

— Нет.

— Вы ж деньги с них берете.

— Не со всех.

— Да? — Никита усмехнулся.

— У этой брать было нечего. Она приезжая с Чухломы. Работу искала.

— Значит, пробовали вы четыре ночи подряд, а потом что?

Удойко снова зевнул. Притворно — слепой бы заметил.

— А потом ничего. Разошлись, как в море корабли.

— Выходит, вы ее разочаровали? — Голос Никиты был елейным.

— Слушай, майор, я.., ты меня... Я художник, понял — нет? Я свободная личность и своей свободой дорожу! Я не позволю всякому...

— Потише. Удойко осекся.

— Я не позволю всякому погонному чинуше вроде тебя лезть в мою личную жизнь. — Вовочка придушенно шипел. — Я вообще могу на твои вопросы начхать, понял — нет?

— Не можешь. — Никита невозмутимо закурил.

«Так, прогресс налицо. Перешли на „ты“. Впрочем, меня в невежливости не надо упрекать — не мы начали первые».

— Пач-чиму? Пач-чиму я, свободный гражданин свободной страны, не могу начихать на твои вопросы? — Удойко навалился грудью на стол. От него несло перегаром. — Сейчас не тридцать седьмой год, и ты не Лаврентий Палыч. Ясно тебе, майор?

— Не можешь потому, что и Красильникову, и Берестову убили, — отчеканил Никита. — Усек, Удовлетворитель? Двух молодых здоровых женщин, с которыми ты был знаком, у-би-ли.

— Ну а я-то тут при чем? — Удойко откинулся на спинку стула.

— А вот ты-то тут при чем, позволь решить уголовному розыску.

— Вы что, меня подозреваете, что ли? Меня? — взревел Удойко.

— Не ори, здесь люди не глухие. Отвечай на мои вопросы правду. Встряхни мозги свои, думай и отвечай. Когда ты видел Красильникову в последний раз?

— Недели три тому назад, может, месяц. Она к Пашке ходила, он с нее агрегат клепал.

— Статую?

— Угу. Если это так можно назвать.

— А с Берестовой при каких обстоятельствах вы расстались?

— Да ни при каких! Она просто не пришла, и все. Где я ее искать-то буду, лимитчицу?!

— А у «Макдоналдса»?

— Слушай, майор, ты ж не глупец, я по глазам твоим вижу. Ну не убивал я ее, пойми! Да на кой черт она мне сдалась? Я вообще за всю жизнь руки не поднял ни на кого!

— А куры не в счет? — спросил Колосов.

— Ой.., твою мать! — взбеленился Удойко. — Я — художник. От слова «худо» или нет — не вам судить. Я пользуюсь таким материалом, мне это необходимо!

— Но им же больно, Вова. — Голос Никиты был мягким, ласковым.

— Кому?!

— Птичкам. Ты ж их живых на Птичьем рынке покупаешь. Орут ведь от боли небось, когда ты им голову скручиваешь.

— Но мне кровь нужна! — заорал и Удойко и сверкнул глазами, подобно грозному графу Дракуле. — Ты из «Гринписа», что ли? Или у Дроздова в «Мире животных» подрабатываешь? Я — художник и имею право на то самовыражение, которое мне необходимо!

— Так как же насчет Берестовой? — напомнил Никита, выпуская дым колечками.

— Что как? Я ж тебе русским языком говорю — она не пришла. Пропала, испарилась!

— Испарилась после чего?

Убойко открыл было рот, чтобы снова что-то крикнуть, но вдруг закусил губу и отвернулся.

— Просто не пришла. Если тебе так надо, можешь записать в своем протоколе, что я ее разочаровал.

— А я не пишу протокола, Вова, — задушевно сказал Никита. — Это приватная беседа. Удойко еле сдержался.

— Я ничего больше не знаю, — процедил он. — Это все. Дальше я желаю говорить только в присутствии своего адвоката.

Колосов кивнул. Достал из ящика пропуск, отметил, чтобы Удойко пропустили на выходе из главка.

— Адвокат тебе, мил человек, видимо, понадобится. И скорее, чем ты думаешь. Ну а пока не буду вас удерживать.

Вова-Удовлетворитель поднялся. Хмель его почти весь выветрился.

— Ладно, поговорили. Ты, майор, того, сердца не держи... Я правда ничего не знаю про них. — Он забрал пропуск.

— Если вы потребуетесь, мы вас снова вызовем. Так что съезжать из общежития не советую.

Едва за Удовлетворителем закрылась дверь, Колосов быстренько набрал номер внутреннего телефона.

Удойко пулей вылетел из этого столь негостеприимного, как ему показалось, учреждения, рывком застегнул «молнию» на куртке и рысцой затрусил вверх по Большой Никитской. Он не заметил, что его уже сопровождали «люди в сером».

* * *

Никита посидел несколько минут в тишине, затем выдвинул ящик стола и достал оттуда диктофон. Перемотал пленку, прослушал всю запись снова. Эх, чтоб тебя — пятница, 13-е! Ни тебе полезной информации, ни счастья в жизни.

Ему неожиданно вспомнилась Катя, такая, какой она обычно приходила к нему в кабинет, — лучащаяся любопытством, энергией и лукавством. Выходит, и там друг дома уже завелся и даже гири свои приткнуть успел. Застолбил, значит... Эх ты... Однако далее развивать эти невеселые мысли было уже некогда. Часы показывали без десяти двенадцать. Ровно в полдень у шефа, вернувшегося с коллегии в министерстве, было назначено совещание, на которое приглашались начальники всех служб и отделов. Ничего не попишешь — пятница, 13-е, шеф умел выбирать время для снятия стружки с подчиненных.

Сразу после совещания, даже не пообедав, Никита, разгоряченный и вдохновленный словесными баталиями, разыгравшимися в просторном начальственном кабинете, с горя решил лично ехать на Кузнецкий г налаживать контакт с хозяином магазина мод. Предварительное знакомство с этим весьма занятным субъектом было просто необходимо для всего дальнейшего хода дела.

На то, что 13-го числа ему хоть в чем-то повезет, он даже и не надеялся, но не сидеть же сложа руки! «Руководитель должен являться постоянным примером для своих подчиненных! — вспоминался ему главный постулат речи шефа. — Личный пример не только организатора, но и профессионала крайне важен. Помните, на вас смотрит молодежь!»

Колосов выдал несколько звонков в районы, довел мнение высокого и наивысочайшего начальства до сведения своих коллег с «земли», выслушал их весьма язвительные комментарии по поводу того, что они думают и чувствуют на этот счет, и с тяжелым сердцем отправился подавать личный пример подчиненным.

Он еще не забыл, как это делается, ибо, перед тем как стать начальником отдела по раскрытию убийств в областном главке, он десять лет отпахал простым опером. И это было не самое худшее время в его жизни.

* * *

И вот они сидели за овальным полированным столом в «творческой» — так называлась комната в подсобке магазина, переоборудованная Берберовым под собственный кабинет. Однако, на взгляд Никиты, все здесь располагало отнюдь не к творческому, а, наоборот, весьма праздному образу жизни: пасторальные пейзажи на стенах, черный подвесной потолок, светильник в форме шара, шелковые желтые абажуры во всех углах. И даже это красное бархатное кресло с резными ножками, в котором томно раскинулся Берберов, и белый кожаный диван с металлическими заклепками, приютивший Никиту, даже они не смогли б вдохновить его, будь он волей судьбы не сыщиком, а модельным портным, на пошив верхнего платья для лиц преклонного и весьма преклонного возраста.

И только парадный портрет королевы Елизаветы II над столом навевал кое-какие нужные мысли. Но они были слишком романтичны и мимолетны.

В магазине, пока Колосов предъявлял удостоверение сотрудника милиции, ожидал Берберова, царило суетливо-рассеянное оживление. «Желтые водолазки» — менеджер и продавцы — так и порхали, словно бабочки, по торговому залу бесцельно и испуганно. Вежливые улыбки не сходили с их лиц, когда они обращались к Колосову. А он спиной чувствовал, что на него явно приходили смотреть.

Сначала две любопытные голенастые барышни в дезабилье из числа манекенщиц, затем пухлая коротышка в огненном парике, затем явно какая-то актриса-травести с хорошо поставленным голосом и развязными манерами, громко доказывавшая двум своим товаркам, что играть роль комической старухи даже на подиуме гораздо интереснее, чем роль Офелии в классически скучном спектакле.

— У вас сегодня показ мод? — спросил Никита менеджера, вспомнив Катин рассказ.

— Нет, показ будет только завтра. Но готовимся, — ответил тот, — коллекции Берберова известны в Европе. Почти каждый раз мы продаем несколько наших моделей. С нами сотрудничает целый ряд текстильных фирм. Наши лекала закупили дома модной одежды Германии, Швеции и Исландии.

Никита кивал, а сам краем глаза наблюдал — вот драпировка слева чуть отдернулась и в щелку кто-то пялится. Чувствовалось, что вторичный приход сотрудника розыска (в первый раз проводилось предъявление на опознание фотографий) основательно поколебал уклад жизни этого текстильно-тряпочного мирка, насквозь пропахшего приторными старушечьими духами Но вот наконец смотрины закончились. Берберов явился, и они уединились в «творческой». «Желтая водолазка» тут же внесла на подносе кофе и узкую бутылку «Метаксы» с наперсточными рюмками.

— Поймите меня правильно, Никита Михайлович, — проникновенно вещал Берберов. — Я понял, что дело серьезное, еще тогда, когда мои служащие передали мне, что милиция предъявляла им всем фотографии каких-то девушек. И я готов рассказать вам все, что мне известно. Светлана Красильникова работала у меня в качестве характерной модели с восьмого января по седьмое февраля сего года. Это все согласно нашим бухгалтерским документам. За это время участвовала в четырех показах. Когда она устраивалась, у нас была договоренность о пяти месяцах работы — до лета. Однако совершенно неожиданно она прервала с нами всякие контакты и даже не явилась в конце месяца за расчетом.

От ваших сотрудников я узнал, что она была убита. Известие это меня крайне опечалило, поверьте. Однако что-либо конкретное о ней я вряд ли могу сообщить. Она редко имела дело непосредственно со мной, чаще — с моим главным визажистом Сергеем Никольским и с Лелей Ракитниковой — она руководит группой манекенщиц, участвующих в показах.

В последний раз я, помнится, видел Красильникову здесь, в магазине, именно седьмого февраля. И это все, чем я могу вам быть полезен. Фотографии других девушек вообще привели меня в недоумение. Почему их стали показывать именно моим сотрудникам? Эти девушки у меня никогда не работали. Даю вам слово.

Он налил Колосову кофе, коньяку и продолжил:

— Признаюсь честно, я бы очень не хотел, чтобы мое имя или название нашего магазина были как-то искусственно притянуты к этому делу. Мы недавно только встали на ноги, приобрели клиентуру, раскрутились. Если сейчас газеты или кто-нибудь из моих покупателей или заказчиков узнают, что меня, Артура Берберова, почти каждый день посещают сотрудники милиции, занимающиеся делом об убийстве, это станет концом всему. Всему! У меня и так огромное количество недоброжелателей, считающих, что пожилые люди, для которых я, собственно, и создаю свои модели, — просто выжившие из ума идиоты, а я маньяк и извращенец с порочными вкусами. Если только где-то всплывет еще и слово «убийство», мне можно будет сразу же закрывать магазин и съезжать с Кузнецкого.

— Артур Алекперович, я вас прекрасно понимаю. — Никита любезно улыбнулся. — Но и вы нас поймите. Убита женщина, сотрудница вашей фирмы. Убита дико, зверски. Сообщу вам и то, что прежде не говорилось, — у нас есть веские основания подозревать, что это убийство — только эпизод в целой серии аналогичных преступлений. Дело действительно крайне серьезное, поэтому мы тщательно отрабатываем все связи погибших. Ваш магазин не может явиться исключением. Я не желаю причинять вам лишнего беспокойства, однако для этого мне надо прежде выяснить у вас кое-какие факты.

— Так спрашивайте! — Берберов приложил руку к сердцу. — Я готов ответить на любой ваш вопрос. Кофе, пожалуйста, рюмочку.

— Спасибо, после. Итак, если я правильно понял, Красильникова поступила к вам на работу в январе Кто-то ее вам порекомендовал?

— Не порекомендовал. Это слишком громко. Просто у меня есть старый приятель, художник. Он и привел ее однажды — она в прошлом подрабатывала в их мастерской натурщицей. Она мне подошла, потому что у нее имелись сценические навыки. Она ведь в театре играла где-то на Ордынке, а значит, умела гримироваться, двигаться по сцене. Видите ли, мне некогда, да и не на что учить моих девочек. Я работаю только с профессионалками.

— В ее обязанности входила только демонстрация платьев вашей коллекции?

— Да.

— Какая сумма причиталась ей в конце месяца?

— За четыре показа триста восемьдесят пять долларов в пересчете на рубли по курсу на момент платежа.

— После того как Красильникова прервала с вами контакты, вы не справлялись о ней у вашего приятеля-художника? Как, кстати, его фамилия?

— Удойко Владимир. Он не член Союза, но очень талантлив. — Берберов глотнул «Метаксы». — Нет, я у него не справлялся. Необходимости, знаете ли, не было. Деньги в сейфе, думал — девушка в конце концов придет и заберет их.

— Не слишком тактичный вопрос, уж извините. — Никита проникновенно заглянул в темные глаза кутюрье. — Ваши посетители и клиенты, все эти старички... Не обращался ли кто-либо из них к вам с просьбой о знакомстве с кем-то из ваших девушек?

Берберов вспыхнул.

— У нас серьезная фирма, а не дом свиданий!

— Простите великодушно, но все же?

— Нет, никогда. Это глубоко порядочные люди. И потом в основной массе — они иностранцы. Они и по-русски-то не говорят!

— Вам не знакома девушка по имени Кира? Берберов нахмурился.

— Я, знаете ли, мало имел опыта общения с девушками. У меня времени нет на это. («Ну да, — подумал Никита. — Только с бабушками, геронтофильчик ты мой золотой».) Словом, Кир никаких не было.

— Я поясню, может, все-таки вы припомните. У вас тут на углу есть цветочный киоск.

— И что? — Рука Берберова, подносившая к губам «наперсток» с «Метаксой», зависла в воздухе.

— Некая девушка Кира, по прозвищу Куколка, часто посещала цветочницу и...

— Я не покупаю цветов, — отчеканил Берберов. — Я вообще их не терплю, у меня аллергия. Ни о каких Кирах Куколках я не имею ни малейшего понятия.

Никита согласно покивал — что, дескать, делать, на нет и суда нет. Потом спросил:

— Когда состоится следующий показ?

— Завтра.

— Здесь?

— Н-нет. У нас будет вечер в одном из московских творческих клубов. Это сугубо профессиональная встреча.

Колосов поднялся с дивана. Рюмка «Метаксы» так и осталась полной.

— Ну, тогда не буду вам мешать. Дел, наверное, у вас много. Но возможно, что нам придется снова побеспокоить вас, если возникнет такая необходимость.

Берберов медленно высвободился из бархатного кресла.

— Вот так, как сегодня, за чашкой кофе готов дать вам любую информацию. Но умоляю вас, Никита Михайлович, не надо никаких официальных вызовов, повесток, допросов. Мы висим на волоске. Завоевать расположение солидных клиентов крайне трудно, а потерять — проще простого. Судьба моя — в ваших руках. Умоляю вас.

— Артур Алекперович, не надо меня умолять, я постараюсь сделать все возможное. Но дело скверное. Вы сами это признали. И разобраться с ним мы намерены серьезно.

На том они расстались, убийственно вежливые и крайне недовольные друг другом. Каждый отметил, что сегодня именно пятница, 13-е — проклятый день, и мысленно послал и ее, и своего собеседника ко всем чертям.

Глава 28

ЦАРСТВО ФЛОРЫ

Для Вадима Кравченко конец недели ознаменовался тесным общением с собственным боссом. Двое суток подряд отважный телохранитель дежурил в офисе на Кутузовском проспекте.

Дежурство в пятницу, 13 марта, к счастью, оказалось чистейшей фикцией. Работодатель Кравченко, Василий Васильевич Чугунов, приехав в офис к восьми часам утра, закрылся в кабинете и завалился на кожаный диван — почивать. Кравченко, принявший вахту от своего напарника, узнал, что Чучело в компании собственных охранников всю ночь гудело в загородном ресторане «У святых мощей», что на Киевском шоссе. Домой Чугунов отбыл лишь под утро и во избежание скандала со старой женой (он вернулся к подруге своей юности после двух неудачных женитьб на секретаршах и двух разводов) отправился кемарить на работу.

Кравченко сообщили и то, что «У святых мощей» в самый разгар застолья Чугунова скрутил приступ желудочных колик, который он с успехом излечил старым испытанным средством — двойной перцовой.

— Ты все-таки вызови ему врача, Вадим, — посоветовал охранник, сдававший дежурство. — Звякни Науму Борисычу, пусть приедет, посмотрит его.

— Наум Борисыч совершенно справедливо скажет, что ему надо завязывать с перцовкой. А это его выводит из душевного равновесия. Только хуже сделаем, — зевнул Кравченко. — У нас активированный уголь в аптечке найдется? Посмотри и принеси мне, я ему скормлю пачку, как очухается.

Однако скармливание лекарства произошло не скоро. В половине третьего Василий Васильевич Чугунов, упитанный краснощекий пятидесятипятилетний живчик, опухший, помятый, небритый, с неприятно ноющим желудком, жирно блестящей лысиной и колокольно гудящими мозгами, все еще сидел в одной сорочке и теплых трикотажных финских подштанниках на диване в кабинете и рассматривал на свет мутную жидкость, налитую в бокал для коктейля.

— Зель-цер.., ак-к-ква... — прочел он по складам название на яркой коробочке, зажатой в руке. — Вот тебе и ква... Вадь, это с опохмелкой, что ли?

Вадим Кравченко — в отличном темном костюме, белейшей рубашке, при галстуке — стоял перед ним в почтительной позе и держал пачку черных таблеток в целлофановой упаковке.

— Примите лучше это, Василь Василич. Активат. Все неприятности — как рукой.

— Ну, давай. — Чугунов выплеснул «зельцер» прямо на ковер. — Сюда бы минералочки, запить Хотя нет. Как выпью — газы меня мучат. Так и прут, так и прут. Словно шар раздуваюсь. Скажи там Веронике, чтоб чайку принесла, что ли. Чайку... Да... — Он вздохнул. — А вчера душевно мы посидели, Вадь, душевно. Серафименко под конец три ящика пива привез — ему самолетом прям из Баварии... К рачкам благодать — пивцо... Только я того, как водопровод с пива делаюсь. Так и бегаю, так и бегаю, хоть штаны не застегивай.

Кравченко с невозмутимым видом нажал кнопку связи и заказал секретарше чай для шефа.

— Я вот в газете читал, у немцев какие-то приспособления придуманы бумажные — трубочки с воронкой. Ну, чтоб с пива-то того... — Чугунов усмехнулся, поскреб лысину. — Куда их только надевают-то? На толчок, што ль? — Он визгливо засмеялся. — Ну, ладно. Корней не звонил?

— Нет, — ответил Кравченко. (Корней Корнеевич Миклошенко был деловым компаньоном Чугунова.) — От старый хрен! Орал тут на меня, ногами топал — дела, мол, я на самотек пустил, лодырничаю! А сам третий день — ни слуху ни духу, — вознегодовал Чугунов. — Ты накажи Веронике там, Потапову, Смирнову, чтоб нашли его хоть под землей. На все кнопки пусть жмут. Телефоны там свои, радио, факсы — всю эту заразу пусть на полную катушку заводят, но чтоб Корней у меня к завтрему был на связи.

— Завтра, Василь Василич, — вежливо поправил Кравченко, — завтра — суббота, он в Жаворонки уедет, как обычно, там его найти просто.

— А, да, правильно. Ты меня поправляй, Вадь, следи. Ты человек культурный, интеллигентный, языкам обучен. Следи, а то я по простецкой своей привычке строительной каб не ляпнул чего так. — Чугунов проглотил пять таблеток активата и запил принесенным пышнотелой томной секретаршей чаем. — А то эти столичные господа, все эти Герминские, Боровские там, ведь образованные, нос от меня воротят. Гнушаются — рылом, мол, ты, Чугунов, не вышел с нами дела вести. А того, что я всю эту шишголь продам, куплю и снова продам, но уже дороже, не понимают. Эх, Вадя! — Чугунов мечтательно вздохнул. — Годика этак через два все эти московские морды вот где у меня будут! — Он поднял волосатый кулак. — Вот где! Хвостом будут вилять, в глаза смотреть. Бензин-то мой, Вадя, а бензин — это кровь. Москва ваша задрипанная без моего бензина дня не протянет. Все они мне дадут — и кредиты, и хрендиты, да еще спасибо скажут, что взял. Эхма! Да садись ты, чего стоишь? Садись! Я тебя люблю — ты парень хороший, честный. Я в людях толк понимаю — имею талант, так сказать. Вот и в тебе я кое-что понимаю. Потому и жизнь свою тебе доверил. За спину твою, Вадь, прячусь. А что делать-то, а? Жизнь такая, паскуда, жизнь волчья, сынок. Но я от тебя, а ты от меня интерес имеешь. Держись меня, Вадя, не прогадаешь. Годика через два любую дверь в Москве ногой открывать будешь, потому что будут знать: это человек Чугунова, его правая рука.

— Врача вам вызвать? — осведомился Кравченко. — Я с Наумом Борисычем связался, он ждет.

— На хрен его! Я ничего, в порядке, только ослаб маленько да заспался. Третий час уж, нет, четвертый. Щас, пожалуй, домой поеду. — Чугунов, сопя, начал натягивать брюки. — Супруга-то не звонила?

— Я ей сам утром звонил, передал, что у вас все нормально.

— Орала?

— Нет, всхлипывала.

— Эх, старушка! — Чугунов покачал головой. — Тираню я ее, с сердцем своим никак совладать не могу, скотина. Темперамент у меня еще того! Но старая жена, Вадя, как одеяло ватное: прикроет, укроет, согреет. У молодых этого нет — участия там, тепла. Вот женишься — поймешь. Гнездо, словом.., да... Зашиться она меня все склоняет.

Кравченко невозмутимо пожал плечами.

— Это мысль.

— Да что я, алкаш, что ль? — обиделся Чугунов. — Вот захочу и брошу. Ее ведь куда, ампулу-то эту, в зад зашивают?

— Точно.

— А сидеть как же?

— Она сидеть не мешает. — Кравченко усмехнулся.

— Ишь ты, не мешает! — Чугунов обул ботинки, потопал каблуком в ковер. — Эх, Вадя, мне бы твои годы, твою голову ясную, выносливость твою. Это в конторе тебя так натаскали, что ты ведро выпьешь — и только побледнеешь? У вас там методы, что ль, были специальные?

— Так точно.

— Гипноз?

— Он самый, Василь Василич, только это по молодости надо привыкать. Пока сердце — как часы.

— Эхма, ну ладно. Вызови-ка там машину. Домой, домой на «Мерседесах». — Чугунов напяливал пиджак. — Про субботу что ты там говорил?

Кравченко связался по радиотелефону с чугуновским шофером, вызвал машину.

— Место есть одно любопытное, — ответил он. — Несуетно, тихо, забавно. Вечерок можно с пользой скоротать. И неординарно вроде. Этакий маленький столичный «свет». (Он знал, что слова «свет», «светский» неотразимо действуют на провинциала Чугунова, и поэтому употреблял их и к месту, и так просто.) — Тусовка, что ль? Стар я, Вадь, тусоваться.

— А к байкерам ехать на прошлой неделе хотели, водкой их поить ради рекламы? Чугунов засмеялся.

— Так ты ж меня и отговорил: какие, мол, байкеры в марте месяце? У них и мотоциклы небось еще в гаражах. А этот, ну, как его, ну, знаешь, о ком я, ездил ведь. Популярность себе зарабатывает. Бог с ним, простота. Я-то ведь — не он, Вадя. Я — Василий Чугунов. Мне дешевка не к лицу. Я вот водку хочу своего имени выпустить. Пусть работяги пьют мою чугуновочку, меня добрым словом поминают.

— Насчет вечера-то как? — напомнил Кравченко.

— А хрен с ним, поедем, поглядим, что там за моды, что тебе так понравилось. Я все новое люблю. До нового я жаден, Вадя. Бабы-то мясистые, говоришь?

— Рук не хватит обнять.

— Моих хватит, — ответил Чугунов, причесывая редкие волоски на лысине. — У меня темперамент ого-го! Бензин — материал горючий и быстро воспламеняющийся. Я еще, если стариной тряхнуть, и ребеночка смогу того.., наследничка, да... Ну ладно, машина-то пришла? Тогда поехал я. Ты, Вадь, сведи меня к машине и гуляй до субботы. Меня щас старушка моя прорабатывать начнет, нечего тебе наш лай слушать. А в субботу заедешь вечерком и у Семенова меня примешь.

— Все сделаю, — заверил Кравченко. Он улыбнулся: уговорить Чучело посетить «Ботанический Сад Души» оказалось делом весьма несложным.

«Этак он действительно сопьется вконец, — думал Вадим, конвоируя босса к машине. — От дел он стал отлынивать, все налево глядит. Попрут они его, компаньоны эти. А впрочем, черт с ним. Таких сейчас навалом. Этот разорится — наймемся к другому».

* * *

«Ботанический Сад Души» занимал просторный первый этаж монолитного сталинского дома на Садовом кольце. Эти слоноподобные колонны, тяжеловесные пилястры, узкие окна-бойницы — все это помпезное псевдовеликолепие было Кравченко отлично знакомо. Именно в подобном доме, именно на Садовом кольце (район кинотеатра «Встреча») прошло его безоблачное пионерское детство в просторной и гулкой генеральской квартире его отца. Там тоже был подъезд, смахивающий на готический камин, скрипучий лифт с зеркалами, бдительная сторожиха в стеклянном «аквариуме» у дверей.

Жильцам этого дома на Садово-Триумфальной пришлось, однако, потесниться. Прежде на первом этаже здесь располагалось какое-то услужливо-бытовое заведение — парикмахерская, а может, химчистка, но сейчас...

Эти суперсовременные пластмассово-зеркальные двери, укрепленные изнутри толстенной металлической решеткой, смотрелись на теле старого вальяжного и благополучного дома словно чужеродный нарост. Точно наскоро сляпанная «под Европу» картонная обманка. Однако никакого обмана тут не было. Мраморные ступени блестели, подъезд ярко светился огнями.

— Здесь, что ль, Вадь? — спросил Чугунов, щурясь на свет. — Ишь ты какие! Ну и лады, приехали. Машину-то где поставишь?

К ним уже поспешал мордатый молодец в долгополом пальто с радиотелефоном.

— Вы к кому?

— На вечер. Василий Чугунов и начальник его личной охраны.

Молодец зашептал что-то в радиотелефон.

— Прошу, очень рады. Сейчас вас проводят в зал. Авто я сам поставлю. Не беспокойтесь, у нас охраняемая стоянка. Счет пришлем после Чугунов засопел и полез из машины. Для поездки «в свет» он выбрал «шестисотый» «Мерседес» вишневого цвета — новейший экспонат своей автоколлекции.

— Ну, вы смотрите мне, того... Счет... Машина дорогая.

Впоследствии Вадим Кравченко вспоминал вечер «в этом чертовом Саду» довольно часто. Кое-что из того, что произошло с ними впоследствии, можно было предвосхитить еще тогда, там. Если б только он не был таким невнимательным ослом! То... То вся эта история оказалась бы намного, намного короче. Однако... Эх, если бы знать, где споткнешься!

«Ботанический Сад Души» оказался обычным перворазрядным казино. Большая часть гостей околачивалась именно в игорном зале. Кравченко за весь период службы у Чучела навидался этого добра предостаточно. Он не любил азартных игр, к тому же телохранителю и не положено отвлекаться.

А Чугунов, яркий, как тропическая бабочка, нарядившийся ради выхода «в свет» по собственному вкусу — в светлый клетчатый пиджак, кремовые брюки и шелковую рубашку «в огурцах» от Валентине, перво-наперво направил стопы свои именно к рулетке.

— Ну-ка, крутанем на счастье! — бурчал он благодушно. — Пойдем, Вадь, денежку просадим. Тут пока еще и конь не валялся: программа даже не начиналась. А бабы-то здесь и правда мясистые, — зашептал он довольно. — Только староваты маленько. Импортные, что ль?

— Импортные, Василь Василич, — ответил Кравченко. — Есть из Штатов, вон те — датчанки, а это испанка, по-моему. Только она уже с мужиком.

Тут Чугунов увидел в толпе играющих у столов фабриканта — производителя моющих средств Полосухина, тощего очкарика в мятом смокинге.

— Ты, Вадь, погоди здесь, я вон с Михалычем пошепчусь. Погоди, слышь...

Чучело редко делало дела в офисе. Самые удачные его аферы завязывались и прибыльно завершались исключительно в неофициальной обстановке — в бане, ресторане, за игорным столом. И как оно, это недалекое малограмотное Чучело, ухитрялось не оставаться в дураках, являлось для Кравченко постоянно неразрешимой загадкой.

Он сел за столик. Тут же подскочил официант. Кравченко заказал себе минеральной воды. Официант не выказал недовольства на этот столь «тощий» заказ — он привык, что телохранители, приезжающие с «господами», старались всегда сохранять ясную голову.

Кравченко оглядывал зал. Гостей набилось уже много. Почти все места были заняты. В шумной, говорливой суете Кравченко узрел несколько примелькавшихся ему лиц: биржевые «шустрики», парочка банкиров-гомосексуалистов, кавказский «князь» сомнительного происхождения — то ли оружие толкает в «горячие точки», то ли цветами из Ниццы торгует, модный адвокат с женой-старухой и любовницей-подростком, эстрадный певец, охрипший с перепоя, пять или шесть датчанок из магазина «Писк» — все с вертлявыми расфранченными юношами под ручку — и целый выводок голенастых, грудастых «моделей», завитых, словно парики времен Регентства... Он прищурился, оценивая экстерьер этих девиц. Есть весьма недурные, только... А вон и Артурчик собственной персоной!

— Привет! — Берберов плюхнулся рядом с ним на мягкий стул. — Привел?

Кравченко кивнул, пожимая ему руку.

— И где он?

— В игорном зале. Сейчас продуется — придет. Берберов улыбнулся и сообщил:

— Насчет машины я закинул удочку. Но дорого у вас!

«Еще бы!» — подумал Кравченко. Вчера он продиктовал этому старушечьему кутюрье адрес автосалона на Юго-Западе, совладельцем которого был Чугунов.

— Зато машина растаможена, а это дорогого стоит, — вздохнул Берберов. — Господи, не устаешь поражаться нашей бюрократии! На каждый плевок бумажка нужна. Вадим, я тут еще с одной просьбой к тебе... У вас нет ли кого-нибудь, к кому можно обратиться... — Он замялся. Лицо его утратило оживление. — Ну, понимаешь, поднажать надо кое на кого и...

— На кого? — лениво поинтересовался Вадим. Однако лень была напускной.

— Ну, с милицией, знаешь ли, недоразумение. Абсолютная чушь, естественно, однако неприятно. Нельзя ли через кого-нибудь нажать, чтобы меня в покое оставили?

— Налоги, что ль? — поинтересовался Кравченко. Он знал, что ответ Берберова будет отрицательным.

— Да нет, не налоги. Там, понимаешь, такая ситуация.., ну, в общем...

Берберов никак не хотел телиться. Кравченко решил ему помочь:

— Кто к тебе приходил и откуда?

— Некий Колосов из уголовного розыска. Области, кажется.

— Что, грохнули кого-то твои старушки? — засмеялся Кравченко. — Школу киллеров содержишь подпольную?

— Да никакого отношения никто ни к чему не имеет! Я им объяснял! А они... Они ж чиновники, бюрократы. Еще придем, говорят, если потребуется. А мне всякие контакты с такого рода людьми противопоказаны. Если наши засекут меня, Вадь, клиенты или заказчики, тут же я стану изгоем. Ни покупателей, ни поставщиков — ничего в единый миг не станет. Понимаешь? Если можно поднажать через кого-то, посодействуй. В долгу не останусь.

Кравченко важно кивнул и поинтересовался:

— Когда твои девочки выступают?

— Минут через десять начнут. А потом Иван вашим вниманием завладеет.

— Иван?

— Арсеньев! — Берберов вдруг лукаво подмигнул. — А ты мне прошлый раз говорил, что такого не знаешь.

— Я его не знаю, Артур.

— А он о тебе два раза спрашивал, между прочим, как я ему сказал, что будет Чугунов с телохранителем.

— Он «голубой», что ли? Берберов вздохнул.

— Он просто парень с причудами. Большие причуды — большой талант. Художник. Да ты сам сейчас убедишься. А его вкусы...

— Ладно. — Кравченко усмехнулся. — О вкусах не спорят.

— Он несколько лет жил с одним спортсменом — прыгун какой-то. Кажется, с шестом прыгун, — сплетничал Берберов. — А год назад прыгун этот заключил контракт и укатил в Штаты, где и женился на олимпийской чемпионке по толканию ядра — негритянке. Так с Ванькой припадок был: таблетки глотал, еле в Склифосовского откачали. И теперь он один-одинешенек живет. Ну, прямо сирота казанская.

— Сирота? А это вон кто тогда с ним? — спросил Кравченко, указывая на блондина Арсеньева (на этот раз он был в белой кружевной размахайке, узорной жилетке и с замысловатой «залаченной» прической-бубикопфом, но без своего традиционного красного «Форда»), стоявшего у подиума вместе с высоким, атлетически сложенным парнем в отличнейшем смокинге.

— Ты же говорил, что Ванечку не знаешь! — хихикнул Берберов.

— Оказывается, встречались. Личико знакомое. Что это за тип с ним?

— Красивый, да? Я его не знаю, видел раза два здесь. С ним еще мальчишка всегда приходит, тоненький такой, словно дудочка. Сегодня что-то его нет, правда.

Тут из игорного зала вернулся Чугунов вместе с производителем моющих средств. Они с ходу заказали бутылку виски "Телефон Папы Римского:

Ват-69".

— Коктейли ваши на.., мне, — доверительно сообщил Чугунов официанту. — Если водки русской не держите, тащи скотскую.

Берберов под шумок тихонечко ретировался. А тут и программа началась. И на этот раз Кравченко не смеялся — держался как мог, созерцая Артуровых ряженых старушек. На его спутников показ мод произвел неожиданное действие. Производитель Полосухин растрогался, вспомнил молодость, выпил виски и уронил очки в блюдо с семгой. Чугунов тоже следил за демонстрацией внимательно и сочувственно.

— А для мужиков штой-то он ничего не представляет? А? Мы, што ль, не люди для него? Костюмы бы показал, польта...

— У него узкая специализация, — сообщил Кравченко. — Женский гардероб.

— Узкая? Ну-ну, на кота широко, на Полкана ужо. — Чугунов ослабил узел павлиньего галстука. — Ты чего, Вадь, не ешь? Ешь хорошенько. Коль пить нельзя, надо есть. Я в твои годы знаешь как лопал? В нищете ведь жили, не то что вы — избалованные. Эх, молодежь! Ешь, чтоб за ушами трещало!

— Я ем, Василь Василич, спасибо.

— Ты мне напомни потом дома, как этого, ну, портного-то фамилия. Со средствами у него как?

— Если подкинете — не откажется. Чугунов толкнул локтем Полосухина.

— Как, Михалыч, подкинем? Тряхнем мошной? Производитель моющих средств всхлипнул, опрокинул на себя рюмку и полез пальцем в блюдо, стараясь уловить скользкие очки. Кравченко вежливо помог ему.

— Чего еще-то здесь будет? — спросил, запинаясь, Полосухин. — Дискотека-то тут есть?

— Не спеши, сейчас увидим. — Чугунов задумчиво жевал.

* * *

«Флоралии» Ивана Арсеньева, демонстрируемые высокими изысканными молодыми людьми самого нежного возраста, оказались действительно очень необычным и впечатляющим зрелищем. Кравченко даже простил «хорьку» его прежнюю фамильярность, так ему понравилось увиденное. «Катю бы сюда!» — подумал он.

«Флоралии» были не чем иным, как удивительно искусными костюмами, созданными из живых цветов. Причудливые головные уборы, легкие, невесомые одежды из прозрачного шифона, украшенные лилиями, розами, гвоздиками, ирисами и сотней других цветов, названия которых не были знакомы Вадиму. Их аромат клубился в зале, побеждая запах и спиртного, и сигаретного дыма, и жирной пищи. Даже дорогие духи и те разом поблекли. А юноши-модели демонстрировали все новые и новые фантастические, сказочные «флоралии». Венец-корона из белоснежных лилий, прихотливые извивы плюща, каскад пурпурных роз, колышущиеся, словно гигантские изумрудные страусовые перья, листья папоротников — некое подобие волшебного воротника-опахала. Гирлянды-пояса из фиолетовых ирисов и розовых гвоздик ярко выделялись на загорелой коже.

И люди, и цветы казались юными, свежими, прекрасными. И обнаженное тело, едва прикрытое нежными разноцветными бутонами, походило на плоть оживших античных статуй. Публике все это великолепие очень нравилось — в зале то и дело раздавались бурные аплодисменты.

В заключение Арсеньев представил композицию по мотивам картины Николя Пуссена «Царство Флоры». Взору публики с вежливыми пояснениями под мелодичную музыку были представлены все ее герои. В ролях нимф и самой богини садов и парков выступали все те же накрашенные мальчики: Флора с рогом изобилия, осыпающая притихший от восхищения зал душистыми лепестками, задумчивый Нарцисс, влюбленный Гиацинт, нимфа Клития, превращенная в подсолнух.

«Это все стоит уйму денег! — думал Кравченко. — Такое быстро вянущее великолепие. Цветы, море цветов, когда только-только сошел снег. Выходит, что Крез этот хорек, настоящий Крез!»

Кто-то слегка задел его стул, извинился — к выходу пробирался тот самый высокий темноволосый красавец, с которым перед показом беседовал Арсеньев. Он не выказал никакого восхищения увиденным — может быть, все уже успело ему надоесть? Кравченко проводил его взглядом и тут же забыл про него, поглощенный зрелищем.

— Ты, Вадь, того, поди позови к нам этого цветовода, — гудел благодушно довольный Чугунов. — Это ж мастак какой, а? Давно я ничего подобного не видел. Это вам не ж.., голые глядеть у стриптизерок на сцене. Это — сразу чувствуется: европейский стиль.

Красота.

«Лепота, — подумал Кравченко, поднимаясь из-за стола. — Так, наверное, рассуждали ходоки в Царьград, посланные Владимиром-Солнышко, земляки мои: ой, лепота, князюшка, ой, лепота!»

Едва увидев Кравченко, Арсеньев стремительно пошел ему навстречу. Он был румяным от похвал и аплодисментов, развившийся локон бубикопфа упал ему на разгоряченный лоб.

— Здравствуй...те, — сказал он с запинкой, вперя в Кравченко взгляд серых грустных глаз. — Вы все-таки пришли. Спасибо.

— Василий Васильевич хочет вас видеть, — сухо молвил Вадим.

— Прямо сейчас?

— Если вам это удобно.

— О, мне удобно. А вас зовут Вадим? Мне Берберов сказал. Вы уже успели познакомиться с ним, я вижу.

— Да.

В компании Чугунова Арсеньев вел себя непринужденно. Поправил прическу, выпил виски.

— Я тебя помню, машины-то вместе покупали, — гудел Чугунов. — Но не знал я тогда, какой ты есть человек. Ведь это ж надо! Цветы-то где берешь?

— Кое-что покупаю сам, кое-что помогают купить, кое-что дарят, — ответил Арсеньев.

— Красота это. Тебя как, Иваном зовут? Красота это, Ваня. Душа прямо не нарадуется. — Чугунов вздохнул. — Да.., красота, она под собой имеет, много имеет... А где тут туалет у вас, не скажешь? Природа свое требует.

Кравченко было поднялся. Арсеньев быстро подозвал официанта:

— Саша, проводи господина Чугунова. Они остались за столиком вдвоем — производитель моющих средств пересел за соседний стол, предпочтя общество длинноногой девицы в кожаном сарафане.

— А вам, Вадим, понравилось то, что я делаю? — спросил Арсеньев.

— Да.

— Цветы живут одним днем, я всегда это помню.

— Несомненно.

— О чем вы думаете? Хотите, чтобы я убрался, да? — Вопрос прозвучал так потерянно, что Кравченко даже вздрогнул.

— Я думаю, что вы очень талантливы, все, что вы делаете, очень красиво, только оно заслуживает лучшей участи, чем выставление на суд в бардаке перед сворой жрущих неандертальцев. Бисер перед свиньями, Иван.

— Как вы сказали? — переспросил Арсеньев. — Лучшей участи? Бисер? — Взгляд его словно ощупывал лицо Кравченко.

— Именно. Ну кому тут читать сказку о царстве Флоры? Моему патрону, что ль?

— Я ее читал не ему, а вам, я был рад, когда узнал, что вы придете.

— Это произошло совершенно случайно.

— Я понимаю, конечно, случайно. Они замолчали.

— И вы бы хотели увидеть нечто подобное в более подходящих условиях? — осторожно спросил Арсеньев.

Кравченко про себя ухмыльнулся: «Ах ты, хорек талантливый, неймется тебе — не мытьем, так катаньем!»

Тут вернулся из туалета Чугунов.

— Что, братки, загрустили? Вань, давай выпьем за твою красоту, слышь? Народу нравится. А ты, если какие трудности возникнут с цветами там или с чем, звони прямо мне. Звони — не стесняйся. В январе Чугунов ландыши достанет, в августе мимозу — тока скажи.

— Спасибо, Василий Васильевич. — Арсеньев отпил маленький глоток золотистого виски. — Я тут говорил вашему начальнику охраны... Есть еще одно место, где демонстрируются мои работы. Это очень приличное место, однако очень дорогое.

— Деньги — сор, — хмыкнул Чугунов. — Лишь бы сердце радовалось. Играют там, нет?

— Нет, ни в карты, ни в рулетку там не играют. — Арсеньев тщательно подбирал слова. — Но посмотреть там есть на что. Есть. Только.., там очень высок взнос за...

— Это клуб, что ли? — сморщился Чугунов. — На.., он мне. Я вон состою в столичном биржевом. Так они там только пьют, подлецы, да сплетни разводят. Да потом, там уж девять кооптированных членов в расход вывели — пристрелили в подъездах. И сидя-ат, глазами моргают друг на друга: я, мол, не я и хата не моя. Мафия ж!

Это слово прозвучало в устах Чугунова так смачно, что и Кравченко, и Арсеньев невольно засмеялись.

— Нет, это не клуб. Это.., если позволите, я наведу справки. И потом сообщу вам, если там что-то наметится интересное.

— Валяй. — Чугунов зевнул. — Вадь, дай ему мои координаты.

В половине третьего ночи они отчалили домой. Чугунов сладко спал на заднем сиденье «шестисотого» «Мерседеса». Он был сыт, пьян и умиротворен душой. Кравченко медленно вел машину по пустынному Садовому кольцу. Он принял две таблетки анальгина, и его слегка «вело», но он терпел: от второй подряд бессонной ночи, аромата цветов и общества Ивана Арсеньева у него ломило в висках.

Глава 29

БЕСТИАРИИ

То, что ее просили пока не соваться. Катя восприняла довольно спокойно. Что ж, наверное, Никите виднее со своей разыскной колокольни: если начальник отдела убийств просит, надо его уважить. За себя она была уверена, но вот за «добровольных помощников»...

Все выходные она пыталась дозвониться Кравченко и Мещерскому. У первого нудно бубнил автоответчик — видно, дельце Вадьки затягивалось. Второго тоже было не сыскать. Катя в конце концов вспомнила: ведь Мещерский предупреждал ее, что всю неделю будет занят подготовкой выставки Российского турклуба в Экспоцентре на Красной Пресне. Путешествие в Африку требовало привлечения дополнительных средств, для этого турклуб и разворачивал активную рекламную кампанию. Катя даже обнаружила в собственной сумочке приглашение на презентацию выставки — Мещерский отдал ей его, а она забыла, дуреха. Слава Богу, презентация намечалась на среду. Она записала себе дату на бумажке и положила на видное место: не пропустить бы. Князю будет очень приятно, если она придет.

Выходные она провела в уборке квартиры и долгих задушевных беседах с портретом Бонапарта — благо никто не мешал... Император преданно смотрел на нее из деревянной рамочки, а она орудовала пылесосом, вытирала пыль с мебели, драила кухню и при этом рассуждала вслух о диковинных фактах, поведанных ей Колосовым. Бонапарт слушал ее догадки и не возражал. Он вообще был самым внимательным Катиным слушателем, за это она его так и любила.

На работе в понедельник с самого утра шел дым коромыслом: задержали с поличным Вацлава Клеверовского — наемного убийцу, на счету которого было свыше двадцати трупов коммерсантов и бизнесменов всех мастей. Катя кое-что о нем знала: в частности, что он необычайно красив, происходит из семьи знаменитого пианиста, знает три языка, некогда закончил Университет им. Лумумбы, где учились и Мещерский с Кравченко.

Клеверовского, который столь разительно отличался от полуобезьяньих представителей племени российских киллеров, сразу взяли в оборот — в розыске так все и кипело. Никита разрывался на части. Катя вслушивалась в общие настроения и тихонько «мотала на ус»: о пане Вацлаве она хотела бы написать нечто большее, чем обычный газетный очерк.

Пресс-центр, дабы не отстать от общего лихорадочного ритма работы, решил выбросить десант в Воронцовск. Спешно прибыл фотокорреспондент из объединенной редакции МВД. Им с Катей заказали репортаж о работе экспертно-криминалистического отдела (ЭКО). Ехать в Воронцовск было неблизко, да еще машина по дороге дважды глохла. Добрались только к полудню. Встречавший их начальник криминальной милиции Воронцовского ОВД майор Андрей Кузьмин — атлет, спортсмен и, по его собственному признанию, «чистокровный опер» — был прирожденным организатором работы с прессой.

— Припозднились вы, — посетовал он, усаживая Катю в своем кабинете, — народ сейчас на обед тронется, так что будем действовать молниеносно. Блицкриг, так сказать. Кто вам нужен в первую очередь?

Катя назвала экспертов. Кузьмин тут же связался с ними.

В ЭКО Катя сидела долго: побеседовала с умным и интеллигентным начальником, его сотрудниками. Затем она вместе с экспертами отправилась в тир, где в специально оборудованной установке — «трубе» на местном профессиональном сленге, — оснащенной пулеулавливателем, отстреливали изъятое у преступников оружие для баллистических исследований.

— Что, Екатерина Сергеевна, понравились вам наши спецы? — спросил ее Кузьмин, когда она, закончив дела, вернулась к нему в кабинет. — Ребята у нас отличные работают, душой за дело болеют. О каждом можно в газете писать смело.

— О вас тоже? — улыбнулась Катя.

— Да что я. — Кузьмин усмехнулся. — Я чиновник, мое дело организовать процесс, сколотить команду такую, чтоб в огонь и в воду. А писать надо о тех, кто на переднем крае, в окопах...

— А я вот слышала, у вас личное задержание было интересное.

— Давайте-ка я вас чаем напою с конфетами. — Кузьмин поднялся. — Проголодались вы с дороги. И потолкуем.

О своем личном задержании рассказывал он скупо — скромничал, больше отпускал Кате комплименты. Однако рассказать было о чем: две недели назад Кузьмин в одиночку задержал на привокзальной площади бывшего в федеральном розыске особо опасного рецидивиста Червякова, пробиравшегося в Москву квитаться со сдавшими его милиции подельниками. Пробирался Червяков, вооружившись финкой и гранатой «РГД».

— Как вы эту гранату-то обезвредили? — Катя быстро записывала.

— Армейские навыки пригодились. Каждый настоящий мужчина, Катенька, должен послужить в армии — ей-Богу, когда-нибудь да пригодится ему. Мужик должен понюхать пороху, подержать в руках оружие, усвоить словечко «надо». Без этого мужик как личность не состоялся. Как, Екатерина Сергеевна, верно я говорю? — Он протягивал ей шоколадку. — Отложите вы ручку, чай стынет.

Пришел фотограф — он задержался, снимая в ЭКО изъятое оружие.

— А хотите бестиариев наших посмотреть? — неожиданно спросил Кузьмин, когда они закончили пить чай. — У нас кинологический питомник — один из лучших в области. Покажем вам все по полной программе. Сделаете отличный фоторепортаж.

— Я собак боюсь, — прошептала Катя. — Смертельно.

— Со мной не бойтесь ничего.

Питомник занимал огромный, огороженный бетонным забором двор позади здания ОВД. Кузьмин открыл массивную дверь.

— Идите, идите же, не бойтесь. Вася! — крикнул он. — Вася, поди сюда!

Навстречу по посыпанной гравием дорожке спешил молодой парень в спортивном костюме и кожаной куртке нараспашку.

— Это наш главный дипломированный кинолог Василий Стрельцов, — представил его Кузьмин.

Во дворе, разгороженном на множество вольеров, затянутых проволочной сеткой, стояла на удивление мертвая тишина.

— А где же ваши питомцы? Спят? — спросила Катя. И тут же пожалела: на звук ее голоса питомцы откликнулись оглушительным лаем.

Кузьмин вел их вдоль вольеров. Катя шла через силу, на ватных ногах. Ей очень хотелось закончить эту жуткую экскурсию и как-то улизнуть отсюда под любым предлогом, ибо огромные свирепые овчарки, московские сторожевые, ротвейлеры и даже приземистый, похожий на крысу бультерьер, едва завидя ее и фотографа, бросались на сетку с бешеным ревом. Сетка тряслась, трещала — вот-вот сорвется.

А Кузьмин еще и дразнил этих исчадий ада. Нисколько не боялся, подносил руки к самым их оскаленным мордам, хлопал по сетке, приговаривая: «Молодец, умница, ах ты, какой злюка, молодец, отличный пес». Он поминутно оборачивался к помертвевшей Кате и ободряюще улыбался. Фотограф, тоже несколько струхнувший, не забывал, однако, о своих обязанностях: торопливо щелкал кадр за кадром. Наконец они добрались до маленькой избушки.

— Это наш ветеринарный пункт, — пояснил Кузьмин.

Под окном избушки в крошечном палисадничке, огороженном свежевыкрашенным штакетником, высился маленький обелиск со звездочкой. Катя наклонилась, чтобы его рассмотреть.

С фарфорового медальона, вделанного в обелиск, смотрела умными грустными глазами овчарка в ошейнике, обильно увешанном медалями.

— Сатурн — наша гордость, лучший пес во все времена, — вздохнул кинолог Стрельцов. — Мой друг. Царство ему небесное. Это, знаете ли, и не собака вовсе была, а просто перевоплощенный человек. Карма ему такая выпала — служить собакой в милиции. Сколько он преступников задержал, скольким нашим жизни спас! Жаль, сам недолго на свет смотрел: двенадцать лет всего прожил. Дружок мой закадычный.

— Его бандиты убили? — спросила Катя, с уважением разглядывая могилку Сатурна.

— Нет, сердце у него не выдержало напряжения. — Стрельцов погладил медальон. — Инфаркт, он ведь не только у людей бывает. На моих руках умер.

— Вась, покажи Кашалота, — попросил Кузьмин. Стрельцов отошел, а затем вернулся с огромным мастино-наполетано в шипастом «строгом» ошейнике. Чудовище, с предков которого писалась знаменитая собака Баскервилей, сверкнуло на людей налитыми кровью глазами и затрясло слюнявой морщинистой мордой. Катя едва не упала от страха. Кашалота втолкнули в вольер, оборудованный под тренировочную площадку. Он мрачно заметался вдоль ограды, рыча и скаля зубы.

— Этот фрукт двоих своих хозяев едва не прикончил, — сообщил Кузьмин. — Набросился и растерзал, едва кровью не изошли. Хотели его пристрелить, да потом нам отдали в питомник. Ах ты, мой людоед! — Он подошел к самой ограде и беспечно облокотился на нее. — Ах ты, мордашка! Что, людоед, на меня смотришь? Нравлюсь я тебе?

— Как же вы такого монстра укротили? — спросил фотограф боязливо.

— Это вот Васина заслуга. Два месяца он с ним мучился. Ватника и бронежилета не снимал. Я ж говорю — римский бестиарий. Это, между прочим, та самая порода, которая в Риме на аренах против гладиаторов выступала. Бился он с ним жестоко, зато сейчас Кашалот как шелковый. В глаза ему смотрит, хозяина почуял настоящего. Хотите, Екатерина Сергеевна, покажем, как он через барьер прыгает?

Катя тревожно смерила глазами тренировочный барьер и ограду вольера — почти одинаковы, ограда даже ниже.

— Ради Бога, не надо, а то он распрыгается и сюда... На кого же вы охотитесь с такими собаками?

— На разную сволочь, прошу прощения за грубость. — Кузьмин усмехнулся. — На рэкетиров, на крутых, когда они у нас в районе разборки свои затевают, когда на задержание вооруженного идем, тоже собачек применяем. Лучше пусть они с уркаганов штаны спустят, чем я позволю своим ребятам лоб под их гадские пули за просто так подставлять. Верно я говорю?

Он стоял перед Катей — высокий, небрежно-элегантный, явно гордящийся своей силой и отвагой. Ей представилось вдруг, что это и не «чистокровный опер» вовсе, а средневековый сеньор-феодал, выезжающий на охоту со сворой собак в свои наследственные имения. Трубили рога, ржали кони, бешено лаяли псы, рвались с поводков. Начиналась Большая Травля. Только вместо кабана или волка спасался от этой дикой воющей своры рэкетир без штанов. Кретин ты, рэкетир, подумалось ей. Лучше не суйся ты, рэкетир, в Воронцовск. А то, не ровен час, хищные звери отъедят тебе кое-что важное, и не продолжишь ты свой воровской рэкетирский род.

— Сейчас мы Варта вам покажем в работе по задержанию вооруженного преступника, — предложил Кузьмин. — Отличный пес, злобный, тренированный.

— Как, а разве тут нет ограды? — всполошилась Катя, оглядывая демонстрационную площадку. — А как же мы тогда...

— Со мной ничего не бойтесь. — Кузьмин встал перед Катей и заслонил ее широченной спиной. — Вес будет в ажуре.

Тут появился напарник Стрельцова, кинолог по имени Лева, словно луноход, неповоротливый и медлительный в ватном костюме, щитках и каске.

— Фотограф пусть станет впереди, а вы отойдите назад, сейчас мы смоделируем вооруженное нападение на сотрудника милиции, — суетился Стрельцов. — Лева на меня нападает, а вы снимайте.

Лева, вооруженный стартовым пистолетом, действительно «напал» весьма профессионально на кинолога. Тот крикнул кому-то: «Выпускай!» И через секунду из-за вольеров, точно шаровая молния, вылетела огромная черно-желтая немецкая овчарка и молча бросилась, только не на Леву, а на фотокорреспондента объединенной редакции МВД, который застыл подобно статуе, наведя объектив на сражающуюся группу. Варт уже распластался в гигантском прыжке, готовясь сбить фотографа наземь. «Они нападают на первого, кого видят! — подумала Катя и от страха закрыла глаза. — Сейчас он его сожрет!»

— ВАРТ!!! — Громове крикнул Стрельцов. Катя встрепенулась. Собака сжалась, точно пружина; пролетела мимо фотографа, едва его не задев, и с ходу впилась в руку «нападавшего», державшего пистолет.

Дальше Катя уже глаз не закрывала. Атлет Кузьмин загораживал ее, успокаивал, а она испуганно и с любопытством смотрела из-за него на то, как Варт разделывался с «нарушителем» — только клочья ватника летели в безоблачное мартовское небо. Пса натравливали несколько раз, и он становился все свирепее: прыгал, мощно выбивал пистолет, не дрогнув, шел на выстрел, хватал за ноги. Несколько раз в пылу борьбы он прихватил и руку «нарушителя». В конце концов у того ручьем потекла кровь.

— Не надо, хватит. Ему же больно, хватит, — шептала Катя.

— Ничего, настоящий мужик стерпит. — Кузьмин усмехнулся, но все же крикнул кинологу:

— Ну ладно, Лев, достаточно! Давай я сам с ним сейчас разберусь!

— Вы щитки только наденьте, — предупредил Стрельцов.

— Обойдусь. Не таких обламывал. У меня самого овчарка, — сообщил он Кате. — Вась, дай мне свой ватник, а то он мне куртку порвет.

Кузьмин, явно бравируя перед Катей, занялся овчаркой на славу. Тут сошлись два достойных соперника. Пес так и не сумел выбить у него пистолет, однако от злости так впился в руку, что его пришлось отрывать от Кузьмина буквально за хвост. Фотограф бегал кругом бестиариев, возбужденно снимал: «Ну и кадры! Ну и динамика!» Наконец овчарку все же оторвали и уволокли в вольер, где она долго изливала свою ярость бешеным лаем. Кузьмин закатал рукав свитера, на руке — огромный синяк от собачьих клыков, кое-где даже кровь проступила.

— Вась, йод найдется? — спокойно спросил он. Они прошли в ветпункт. Там было чисто и светло, а на подоконнике лежал полосатый важный кот и брезгливо смотрел на собачьи вольеры. «Лучше б мы вместо бестиариев этого Котофея сняли», — искренне пожалела Катя. Кузьмин возился с пузырьком.

— Дайте я смажу, — предложила она.

Улыбаясь, он подставил ей руку. А ей снова в этот самый момент показалось: вот колыхнулся пышный плюмаж на рыцарском шлеме сеньора-феодала, звякнула сталь о сталь, шпора о шпору. Кузьмин чем-то напоминал Кравченко. Таким Вадька станет лет этак в сорок, если только, конечно, сохранит форму — не бросит свои «качания» и не растолстеет, как большинство спортсменов на покое.

— Не щиплет? — спросила Катя, густо смазывая укус йодом.

— Нет, приятно, когда женщины нас лечат.

* * *

Потом они всей компанией осматривали воронцовский изолятор временного содержания заключенных.

Мимо Кати в следственный кабинет прошла целая делегация: следователь с портативной машинкой, адвокатесса в дутой бижутерии и молоденькая девочка, почти подросток. Следом за ними туда провели и хмурого бритоголового парня в болоньевой куртке.

— Очная ставка, — пояснил Кузьмин. — Это Шестаков — насильник. Пять жертв на нем. Караулил девчонок по подъездам. Затаится, а там — как в старой сказке: «Паучок нашу муху в уголок поволок». Ну, ничего, в изолятор приедет, там его самого поволокут. Под столом в камере жить станет. Машкой — на вечные времена.

Катя пристально смотрела вслед Шестакову. Паучок... Тебе б лапки оторвать твои поганые! Этого-то поймали, молодцы Кузьмин и его ребята! А вот ТОГО! Ей вдруг вспомнилось колосовское «не маньяк». Эх, что-то мудрит мой сыщик, как бы не перемудрил! «Подожди, не торопись», — она нахмурилась. Пока мы тут будем годить да не соваться, этот наш чертов паучок с металлическим жалом притащит в свой уголок очередную жертву. Очередную МУХУ. А может, уже притащил... Ей вспомнилось продолжение стишка: «Зубы в самое сердце вонзает и кровь у нее выпивает...» Катя вздрогнула. Ей вдруг нестерпимо захотелось уйти из ИВС. Уйти на волю, на мартовское вечернее солнце, туда, где, слава Богу, пока еще не было и в помине ни пауков, ни мух.

Глава 30

ГЛАЗАМИ МУХИ

Далеко-далеко в туманных небесах пел Луи Армстронг — тихо, хрипло, ласково. Из радужного облака выплыл золотистый саксофон и закачался в воздухе, подобно детским качелям: вправо — влево. Ей так хотелось сесть на изгиб его сияющей трубы — она чувствовала себя маленькой и легкой, настоящей Дюймовочкой из сказки. Ей так хотелось качаться под музыку этого блюза: вправо — влево... Ей снились странные сны, она так к ним привыкла, что порой не была уверена — явь или сон тот радужный туман. Она уже ни в чем не была уверена. Ни в чем...

Анна открыла глаза. Сумерки в комнате. Тяжелая палевая штора полузадернута. Пошевелилась слабо — какая мягкая кровать. У нее никогда не было такой, даже дома. Она вздохнула, облизала пересохшие губы. Прислушалась к себе: слава Богу, голова не болела, напротив, она была ясной. Ясной и пустой. Луи Армстронг пел за стеной — в комнате Олли. Она медленно спустила ноги с кровати. Все. Сны закончились.

В доме в Холодном переулке наступал обычный вечер, Анна неторопливо натянула джинсы и свитер, купленные для нее этой высокой молчаливой женщиной, которую все в доме звали чудным именем Лели. Имя это Анне до крайности не нравилось — фальшивое какое-то, точно для куклы. Поэтому она никак ее не звала, предпочитая обращаться «Вы».

Слегка покачиваясь, подошла к зеркалу. Что это? Кровь на щеке? Оцарапалась, что ли? Нет, это вот что: просто мазнула во сне. Она засучила рукав свитера. Кровь вытекла из этих вот маленьких ранок на сгибе локтя. Делавший ей укол забыл приложить к ранкам ватку со спиртом. Она поплелась в ванную. Дверь в комнату Олли была приоткрыта — там пел Армстронг. Анна не стала туда заходить, даже не стала смотреть, в комнате Олли или нет. Она шла в ванную смывать кровь.

Олли стал ее соседом недавно. После ссоры с Данилой он переселился в одну из комнат второго этажа, устроив себе постель на диване. Он все еще неважно себя чувствовал, температура держалась самая отвратительная: 37,5. Кашлял, грустил, плохо ел и почти не разговаривал с Анной. С Данилой, впрочем, он вообще не разговаривал. Даже не садился рядом с ним, когда ужинали или обедали в столовой.

Она смыла кровь, затем решила почистить зубы — во рту был отвратительный привкус. Выдавила пасту из тюбика, но, едва попробовав, тут же выплюнула ее в раковину. Ее начало тошнить. Так было всегда после приема наркотика. Иногда ее выворачивало с обычной холодной воды. В ванну заглянула Лели.

— С тобой все в порядке?

— Да. — Анна держалась за край раковины. — Голова только кружится.

Женщина ничего не сказала больше, скользнула по фигуре девушки равнодушно-ласковым взглядом и ушла.

Они все здесь были с ней ласковы. Все. Анна закрыла глаза, борясь с головокружением. За всю ее жизнь с ней никто так не обращался — так вежливо, так предупредительно. Ей очень нравился этот дом, нравились его обитатели. Нравилось все. Раньше она слышала от многих — вот, мол, появились какие-то богатые, которые живут очень хорошо, бесятся с жиру, пьют и едят, когда и сколько хочется, носят красивую одежду, чудесно пахнут и совсем, совсем не ругаются матом. Но ей прежде казалось, что все эти рассказы — просто обычная лажа, брехня, лживая людская сказка. Теперь же она знала — нет, не сказка, все правда. Они действительно живут, эти богатые. И они вежливые, ласковые и странные. Это словечко она сразу взяла на вооружение, едва только переступила порог этого шикарного, на ее взгляд, дома.

Странным здесь было все — от обитателей до мебели. Ну что ж? Они ж богатые, они ж должны беситься с жиру. Пусть лучше так, чем... Она вспомнила посетителей стриптиза на Божедомке, всех этих озабоченных доходяг, сходящих с ума от золотого дождя. Среди них тоже встречались люди не бедные. А вот бесились же. И как! Ей все, помнится, не давала покоя мысль: ну если они так любят это, то почему не идут работать смотрителями общественных туалетов? Вон в вокзальном на Павелецком такого дождя можно насмотреться и нанюхаться, даже захлебнуться им можно — все бесплатно!

Богатые, жившие в этом просторном, прекрасно обставленном особняке в Холодном переулке, бесились с жиру совсем по-другому. На свой лад. Они ставили эту пьесу и носились с ней как с писаной торбой. Что ж! Хорошая пьеса, стильная, скучноватая только немного, но классика вся такая. Костюмы, однако, потрясающие. Когда она впервые увидела их всех в этих костюмах, у нее дыхание перехватило от восторга. А вот декорации подкачали. Не размахнулись они на декорации, пожадничали. Ну что такое — просто трон, просто ложе, фонарь, изображающий огромную Луну в небесах. Ткани, правда, роскошные, светильники и чеканная посуда — кубки, кувшины, а еще эта восковая голова на настоящем серебряном блюде... Она поежилась. Голова Иоанна Крестителя, голова Данилы — его точная копия.

Голова, ишь ты... Ничего не поделаешь — они ж богатые, они ж сходят с ума по-своему... А эта пьеса... Ей очень хотелось играть в ней. Очень. Она уже вся извелась: когда же, ну когда настанет премьера? Может, действительно она понравится ихней богатой публике и с нею заключат контракт? Этот Игорь, режиссер, он же обещал ей. И Данила тоже. Может, подпишут бумагу — и оставят ее в этом богатом, благополучном доме рядом с...

В комнате Олли хлопнула дверь. Она выглянула из ванной. Он спускался по лестнице вниз, в репетиционный зал. Он снова начал свои ежевечерние труды перед зеркалом и балетным станком. О, он им всем покажет, покажет этой публике класс! Ведь он так танцует! Она подставила руки под струю горячей воды, цедила воду меж пальцев. Что ей совершенно непонятно — зачем она-то им потребовалась? Ведь Олли прекрасно мог все сыграть сам, один. Ее заставили стать его напарницей, в самом конце пьесы персонаж их как бы раздваивался: человек и его тень, и оба танцуют. Так придумал режиссер Игорь. Ну что ж, хозяин — барин, только ей все время казалось, что она лишняя в этой пьесе. Какой-то довесок ненужный. И слов-то у нее почти нет по тексту...

— С режиссером не спорят, Аня, — доверительно сказала ей женщина, которую ей так не хотелось называть Лели, когда она поделилась с ней своими сомнениями. Они сидели в гримерной. Лели подбирала грим для статистки. Они перепробовали несколько вариантов. Анна с трудом узнавала в зеркале свое причудливо раскрашенное лицо. — С режиссером не спорят, — повторила Лели. — Эта пьеса — его любимый ребенок. И потом, публике нравится, чтобы вас было двое: мальаик и девочка. Люди ведь разные, Анечка.

То, что люди — разные, Аня поняла уже давно. Разные и странные. Первое, что ее занимало в этом доме: кто с кем здесь спит?

Открытие было сделано довольно быстро: мужики странные, потому что с бабами не спят. А женщина Лели, прима и красавица, не живет с режиссером — вещь вообще из ряда вон выходящая. Аня ни разу не видела, чтобы они запирались вдвоем в спальне.

Эта Лели была странной потому, что куда-то уезжала по вечерам на шикарной машине и возвращалась поздно, и пахло от нее всегда вином и духами. Чужими женскими духами. Было необычным и то, что никто не домогался и ее, Анну, а она-то надеялась...

То, что этот мальчик со смешным именем Олли (ну чисто Оле-Лукойе из сказки) и этот красавец и культурист Данила были... В общем — были, ничего не попишешь. Она криво усмехнулась и скорчила рожу в зеркало. Потом выключила воду, промокнула лицо душистым полотенцем. Олли... А именно с ним ей так хотелось качаться на золотом саксофоне в своих опийных грезах. Но он был чужим, чужим совершенно.

Когда она впервые поняла, что происходит, когда перехватила взгляд, каким Олли и Данила обменялись между собой, ей захотелось наплевать на все и уйти из этого дома, но.., ей ведь обещали деньги, ее кормили и одевали, с ней были ласковы, вежливы, и потом, этот вожделенный контракт... Немного найдется ведь провинциальных актрисочек, да к тому же опустившихся и залапанных сукой-судьбой, кому выпадает счастье играть в такой вот дорогой, стильной пьесе!

— Помните всегда, милая Анечка, что в этой роли мечтала выступить сама великая Сара Бернар, — говорил ей на репетициях Верховцев.

Самым странным, вежливым и ласковым в этом гостеприимном доме был именно он — этот длинный Игорь. Человек с аккуратной, несколько девичьей прической — шелковистым, слегка подкрашенным «Блондеколором» каре, человек с такой нежной розовой кожей, носивший белоснежные шелковые рубашки с широкими рукавами, часто страдавший приступами острых болей в позвоночнике, человек, который был настоящим фанатом (она не могла подобрать более точного слова), именно фанатом этого мало теперь кем вспоминаемого писателя Оскара Уайльда.

Однажды она тайком наблюдала за ним в щелку двери, когда он сидел в комнате, называемой Комната Мастера. Там было мало света, много диванов, по стенам лепились какие-то белые плакаты с надписями. И еще там висел портрет Уайльда.

Аня украдкой рассмотрела писателя — красивый мужик. Чувствовалось, что в свое время бабы его любили. Верховцев не отрывал глаз от этого портрета и балдел. Она видела это довольно ясно. Она даже подумала, что он там колется или нюхает какие-то снадобья. Но нет — Верховцев не был наркоманом, эту публику она секла с первого взгляда. Он просто был чудаком, фанатом. Что ж, она знала и фанатов в своей жизни. Как-то даже переспала с фанатом «Наутилуса-Помпилиуса». Он постоянно крутил на магнитофоне песню о том, как кто-то в каком-то подвале резал из себя ремни и молил: «Я хочу быть с тобой!» Фанат возбуждался от этого «я хочу» чрезвычайно — у Ани после их кувырканий просто спина разламывалась.

А эти богатые, они еще и беседовать любили, травили баланду — так, ни о чем. Верховцев, Данила — они частенько сидели по вечерам в гостиной у камина и толковали о том о сем. Иногда выходило даже интересно, когда Верховцев принимался рассказывать об Уайльде, каком-то лорде Альфреде Дугласе и страшном Джеке-Потрошителе. Олли всегда присутствовал при этих рассказах, они ему очень нравились. Но иногда тема бесед была заумной и малопонятной.

— Скука — самая серьезная проблема нашего времени, — говорил Верховцев, задумчиво прихлебывая травяной душистый чай из фигурной фарфоровой чашечки. — От скуки совершается в наше время половина всех безобразий. И если мы хотя бы для самих себя изгоним скуку из этого дома, то это уже будет...

— Будет хорошо, — говорил Данила. — Только на то, чтобы развеять скуку, нужны ба-альшие деньги, Игорек.

— Не только, — возражал Верховцев. — Нужен еще и талант. Ба-аль-шой талант, мой дорогой дружочек. Уметь распорядиться досугом — высшая ступень цивилизации. А уж выбрать по-настоящему изысканное зрелище вообще доступно немногим. Это и раньше мало кому удавалось. Даже такой великий выдумщик, как Нерон, например, и тот порой пасовал перед скукой. Нерон был артистом с неутолимой душой. Ему всегда и все казалось недостаточно интересным. Он жаждал всего нового, алкал стиля и фантазии во всем, тщетно добиваясь гармонии. Отсюда и поджог Рима, и фантастические театрализованные представления, и живые факелы из христиан.

Он был подобен весам: добивался великого равновесия между красотой и отвращением, жестокостью и естественным человеческим любопытством, страхом и состраданием. Ведь все это существует в жизни рядом, неотделимо друг от друга, если внимательно понаблюдать, это станет ясно как день. Жизнь сама по себе не терпит скуки, потому что она крайне разнообразна в своих проявлениях. Надо только уметь видеть.

— Что видеть? — спрашивал Олли.

— Да все. Все, мой мальчик, все, что тебе хочется видеть. И не надо при этом закрывать глаз. В жизни все красиво — даже старость, даже уродство, даже порок. Даже смерть.

При этом он обычно ласково улыбался Анне, если она присутствовала в гостиной при разговоре.

— Разве смерть тореадора на арене не прекрасна? — продолжал он вдохновенно. — А ведь ее втайне ждут тысячи людей, посещающих корриду. А смерть экипажа «Челленджера», взорвавшегося на глазах миллионов телезрителей, наблюдавших за его стартом в космос? Разве она не была божественной? Вспыхнула яркая звезда и погасла — словно бог Фаэтон пролетел на огненной колеснице. А ведь это жизнь, наша повседневная жизнь.

Каждый час, каждый миг в мире умирают люди. Это явление нельзя отрицать, а значит, нельзя и пугаться его. Это просто обычный естественный процесс: вечное обновление всего. Надо суметь увидеть красоту в этой естественности. Увидеть, испытать восторг, и тогда.., тогда не будет никаких страхов, не будет пугать даже собственный печальный и скорбный конец, который все равно рано или поздно придет ко всем нам.

Победить проклятый страх смерти через наблюдение жизни, наблюдение за ее течением, обновлением и ее концом — это сумели одни только люди искусства, его великие мастера. Уайльд был просто самым внимательным и пытливым из них. Он знал, что он делал и для чего.

— Да, но не ты первый это открыл, — говорил Данила с усмешкой, — Кен Рассел, например, давно уже...

Анна замечала, что упоминание имени этого Рассела (это был английский кинорежиссер, как ей объяснила Лели) отчего-то всегда выводило Верховцева из себя.

— Ну, да, да! Он снял фильм по этой пьесе раньше меня. Он о чем-то там догадался! — говорил Игорь возбужденно. — Но это же просто фильм! Пленка! Фальшивка! Разве можно меня упрекать в плагиате?! Это же просто фантом, хотя очень искусный фантом. А я... Я даю своим зрителям не иллюзию, я даю им жизнь такой, какая она есть, была и будет! От которой ничего нельзя ни отнять, ни прибавить. Я даю им почувствовать настоящий и единственный запах жизни. Неповторимый, естественный запах! И не говори мне больше об этом английском дураке!

Анне очень бы хотелось посмотреть какой-нибудь фильм этого Рассела. И как-нибудь потом обозвать его пообиднее в присутствии Верховцева: ее злило то, что киношник доставляет этому ласковому и такому доброму с ней человеку столько неприятностей. Однажды в гостиной она даже увидела видеокассету с его фильмом. Однако Данила тут же забрал ее, сказав, что запись плохая, кассету надо заменить. Больше она Анне так и не попалась.

Она спустилась вниз, прошла на кухню — огромную, сияющую. Такие она видела только в рекламных журналах. За белым полированным столом сидел Данила, пил кофе.

— Привет, проснулась?

— Да.

— Есть хочешь?

— Нет, меня тошнит, я кофе выпью. Он налил ей кофе в прозрачную чашку из небьющегося стекла.

— Я привез тебе еще, отдам позже. Ты только не перебарщивай. Завтра возобновляем репетиции.

— Хорошо.

Он внимательно смотрел на нее: лицо припухло, глаза тусклые, кожа серая. Наркоманка, конченая наркоманка. То, что эта подзаборная потаскушка стала причиной их ссоры с Олли — их первой серьезной ссоры за три года, — уязвляло его. Что с Олли происходит? Ведь не могла же она ему понравиться — такая, с тощими паучьими лапками, птичьим носом? Нет, она ему не нравится, не может этого быть. Даже ревновать — и то было бы смешно. Тогда что же такое с ним происходит?

— Ты Олли не видела? — спросил он.

— Он в репетиционном зале.

— А-а... — Он внимательно следил за ее реакцией. Сучка. Ах ты, сучка — щеки так и вспыхнули! Сучка!

Она тоже смотрела на него и думала: какой классный мужик, только вот сердце к тебе не лежит отчего-то. Наверное, из-за твоего взгляда: холодного, упорного, волчьего. Нет, тебе б я не дала, ни за что не дала, хоть ты в ногах бы валялся, такой весь из себя красивый. А Олли...

— Ну как, не надоело тебе у нас? — спросил Данила, подкладывая сахар ей в чашку.

— Нет. А скоро премьера?

— Скоро. Все уже готово. Вот еще костюмы вам привезу.

— Красивые?

— Очень.

— А себе?

— Я буду в том, что ты уже видела.

— А Игорь, Лели?

— Тоже.

— Значит, эти костюмы только для меня и Олли?

— Для вас двоих.

— Здорово!

Он усмехнулся: «Радуйся, сучка, радуйся».

— Данила, можно тебя спросить?

— Конечно.

— Скажи, а наш режиссер.., он... — Она замялась. — У него жена, дети есть?

Данила отрицательно покачал головой.

— А почему он такой богатый?

— Наследство получил.

— А-а, здорово... И так на спектакли его и просадит?

— А это не нашего ума дело, девочка. Мы деньги получаем, а остальное... — Он беспечно махнул рукой.

— А почему на репетициях мы никогда не играем до конца? — спросила Анна, прихлебывая кофе.

— Как это до конца не играем? С чего ты взяла?

— Ну, мне так показалось, там действие какое-то неоконченное. Пауза и.., и все.

Данила рассмеялся. Громко. Звонко.

— Ах ты, актрисочка из Тулы! Ей кажется! Да для Верховцева пауза — самый главный атрибут. Гвоздь всей постановки. Он же весь на паузах — ты ж должна была это заметить. Недосказанность интригует. Точка в конце — это же так скучно, Анечка! А здесь — полет фантазии. Думай, зритель, домысливай. Поняла?

— Ага. — Она допила кофе, потянулась за сигаретой. Молча курила.

Потом ей захотелось есть — наркотический туман постепенно уходил, уступая место голоду: она не ела почти целые сутки. Данила достал из холодильника холодную курицу, сыр, пакет яблочного сока. Сидел и смотрел, как она ела: как двигались ее скулы, как она впивалась зубами в куриное мясо, как глотала сок, облизывала пальцы. Его душило отвращение. Он ненавидел эту сучку за все — за то, что она живет с ним под одной крышей, за то, что смеет смотреть на Олли, становиться между ними, за то, что она жрет вот так, за то... Но ничего, это не долго будет продолжаться. Не долго.

Аня ела и думала, что курицу надо было разогреть в печке, а то холодный жир невкусный. Дома в Туле, давно, когда была еще жива бабушка, всегда жарили курицу на противне в духовке. И подавали ее к обеду с пылу, с жару.

Глава 31

СЛЕД В СЛЕД

Задержание наемного убийцы Вацлава Клеверовского стало результатом весьма оригинальной оперативной комбинации, задуманной, спланированной и проведенной отделом по раскрытию убийств. Колосов был рад: то, чего он и его коллеги ожидали так долго, наконец-то свершилось. Однако человек — существо капризное и никогда не бывает доволен полностью: Клеверовский, нелегально приехавший в Москву из Таджикистана, где он скрывался последние месяцы, свалился как снег на голову именно в тот момент, когда они были целиком поглощены розыском каменского маньяка.

Теперь же приходилось буквально бегать за двумя зайцами, чего сыщики крайне не любили.

За паном Вацлавом числилось двадцать восемь убийств по всему СНГ. Все эти очень разные дела необходимо было поднять, объединить производством, выработать общую тактику и методику всего — от допросов немногочисленных свидетелей до эксгумации трупов, скрупулезно доказывая вину Клеверовского по каждому эпизоду.

Обычно раскрутку наемных убийц такого ранга брало на себя министерство, но на этот раз сыщики ГУУРа, на шеях которых, словно жернова, висели не раскрытые «громкие» убийства Листьева, Холодова, врача премьер-министра и заместителя министра юстиции, взваливать на себя еще и международного киллера не захотели.

«Это ваш успех, — сказал Колосову куратор из ГУУРа, решивший подсластить пилюлю. — Вы это начали — вы и закончите как надо». Отныне отработка Клеверовского, содержавшегося в «Матросской тишине», и операция «Костюмер» (Никита выбрал это название сам, ориентируясь по той детали, что поразила его более других) шли параллельно.

С момента задержания киллера Колосов вот уже третью ночь подряд ночевал на Белинке, в кабинете. Наступали горячие денечки, а тут еще проклятая простуда привязалась: Никита подхватил насморк, продрогнув на ветру во время выезда на неопознанный труп, найденный в чистом поле в Наро-Фоминском районе. Спасали только крепчайший кофе, аспирин да, чего греха таить, коньяк.

Клеверовский от дачи показаний отказался наотрез. Сразу по задержании они с Колосовым имели короткую беседу на повышенных тонах. На предложение признаться во всем чистосердечно и тем облегчить свою участь пан Вацлав ответил фразой, где изысканная вежливость и виртуозный мат сочетались с непередаваемым мастерством. Он отлично знал, что, кроме «вышки», его ничего не ждет при любом исходе дела, и торопить события не собирался. «Бог с ней, с высшей мерой. Я смерти не боюсь, даже иногда жду ее с радостью, только вы сначала докажите мне, что я ее достоин. Докажите. Попробуйте», — шепнул он Колосову, когда его увозили в «Тишину».

То, что Вацлав смерти не боится, Колосов понял давно. В июле 1995 года он выезжал на совершенное им тройное убийство в Спасские Горы — поселок под Москвой, где располагались дачи сильных мира сего. На одной из дач, похожей на миниатюрный готический замок, произошла трагедия. Зверски были убиты председатель нефтяной компании «Арленс» Борис Свечкаренко и два его телохранителя.

Никита отчетливо помнил тот день. Стояла удушливая жара. Они тогда осматривали место происшествия несколько часов подряд, и казалось, что этот экваториальный день, это жгучее ослепляющее солнце никогда не кончатся, никогда не наступят спасительные сумерки.

Бориса Свечкаренко нашли в постели с тремя пулями в груди. Еще двумя выстрелами в упор убийца снес ему половину черепа, мозги испачкали обои в изголовье кровати. Один из охранников с пулей в сердце лежал на ступенях веранды. Другой, ему распороли живот, пытался спастись бегством: выпрыгнул со второго этажа, высадив витраж в окне. Он прополз всего несколько метров по подстриженному газону. Клеверовский настиг его и добил, даже не потратив лишней пули, ударом ноги сломав шейный позвонок. Солнце плавилось в небесах, термометр даже в тени показывал тридцать градусов. Опергруппа задыхалась от жары, пыли, запаха тронутой тлением плоти — от всего этого адова смрада смерти, к которому невозможно ни принюхаться, ни привыкнуть. Труп охранника на лужайке густо облепили синие мясные мухи.

Эти мухи, вязкая лужа почерневшей крови, вид человеческих внутренностей долго преследовали Никиту в ночных кошмарах. Но особенно его поразила и вызвала непередаваемое физическое отвращение пчела, неведомо каким образом затесавшаяся в мушиный рой. Она прилетела с клумбы георгинов — Колосов видел это собственными глазами — и закружилась над растерзанным человеком, словно слаще меда показался ей запах его разлагающейся на жаре крови. Когда пчела опустилась на траву, Колосов раздавил ее каблуком.

Однако о делах такого рода Клеверовский предпочитал молчать, и, чтобы набрать доказательств и припереть его к стенке неопровержимыми, надо было весьма и весьма пораскинуть мозгами. Колосов предчувствовал, что операция по разработке пана Вацлава обещает быть гораздо более сложной и длительной, чем его задержание.

Утром после совещания у шефа Никита проводил собственную оперативку. Часть его сыщиков в спешном порядке была переориентирована на Клеверовского и его связи, остальным пришлось выполнять по операции «Костюмер» тройную нагрузку. После летучки он связался с оперативно-поисковым и оперативно-техническим отделами — они тоже подключали своих сотрудников к «Костюмеру». Результаты именно их работы интересовали Колосова в первую очередь.

За Удойко и Берберовым было установлено круглосуточное наблюдение, а телефоны последнего, домашний и рабочий, к тому же прослушивались с санкции прокуратуры. Колосов сосредоточенно изучал рапорты оперов, осуществлявших слежку, вчитывался в расшифровки телефонных разговоров старушечьего кутюрье.

В магазин звонили многие — клиенты, посетители, заказчики. Были и иностранцы, с ними на всех языках, какие только возможны, бойко беседовал менеджер. (Полиглот, отметил про себя Никита, ай да умница. Наши в языках ни бельмеса не смыслят, только констатируют факт: разговор велся на иностранном языке.) Переварив всю информацию, Колосов смоделировал для себя некую схему: итак, господин Удойко после памятного посещения главка спешно ринулся на Арбат, где в маленькой лавчонке, располагавшейся возле зоомагазина и торговавшей канцелярскими товарами, настойчиво справлялся о Павле Могиканине. Скульптора, который, как выяснили сыщики, частенько подрабатывал в этой лавчонке продавцом, подменяя хозяина, художника Шкляревского, на месте не оказалось.

Тогда Удойко «ничтоже сумняшеся», прихватив в палатке две бутылки грузинского «бренди» (ну и пойло же ты пьешь, Удовлетворитель, поежился Никита. Лучше б ацетон свой разводил и глотал), поспешил в общежитие на Котельническую набережную. Могиканина он отыскал именно там, они закрылись в мастерской и вышли оттуда только во втором часу ночи. Чем они там занимались, сыщики определили буквально по запаху — от приятелей несло «бренди» и воблой за версту. Ночная прогулка по набережной закончилась у таксофона на Покровских воротах. Удойко звонил Берберову, но не застал его дома.

А кутюрье в это самое время, что следовало из рапортов сотрудников, осуществлявших наблюдение за его персоной, не покидал номер 698 гостиницы «Космос», где проживала гражданка Швеции семидесяти двух с половиной лет, приехавшая в Россию в качестве патронессы благотворительного фонда «Открытый мир».

Все следующие дни — это были выходные — Удойко неоднократно пытался связаться с Берберовым: звонил ему из таксофонов в метро, на Белорусском вокзале и в вестибюле гостиницы «Якорь». Повезло ему, однако, только вечером в воскресенье — Берберов праздно проводил время, возвращаясь домой только глубокой ночью. Кроме «Космоса», в списке мест его посещения числился ночной клуб с претенциозным названием «Ботанический Сад Души». Колосов читал расшифровку их телефонного разговора. Отметил про себя время — 18.35 и место: проспект Мира, дом 108, квартира 224 — это был адрес кутюрье. Разговор явно шел во взвинченном тоне, шифровальщик не поскупился на восклицательные знаки.

Удойко. Это я, узнал? Где ты шляешься, кретин?! Два дня дозвониться не могу!

Берберов. Потише, потише, ты с похмелья, что ли? Что случилось?

Удойко. Где ты шляешься? Меня менты изнасиловали тут всего. А все из-за...

Берберов. Не сходи с ума. Чего ты орешь как резаный? Это твои дела, я ничего не знаю. Понял? Ничего не знаю.

Удойко. А я знаю, что ли?! Я знаю?! У тебя они были?

Берберов. Кто?

Удойко. Санта-Клаус в погонах!!!

Берберов. Был. Санта-Клаус был, Вова.

Удойко. Артур, я не шучу, что происходит?

Берберов. И я не шучу, я же сказал тебе — не знаю. Не знаю. Понимаешь ты это или нет!

Удойко. Они меня про Ленку Беленькую спрашивали.

Пауза долгая.

Ты слышишь меня?

Берберов. А про этого.., про этого спрашивали?

Удойко. Нет. Но спросят обязательно. Майор — словно волкодав, продыхнуть прямо не дает. А я как пень — только глазами хлопаю. Но он прав, Артурчик, на все сто прав. Он хочет разобраться. И я хочу разобраться. Чрезвычайно хочу теперь разобраться, что за дерьмо тут у нас происходит. И ты мне объясни, будь ласков, как это получается, что те, кого я тебе...

Берберов. Я ничего не знаю! Я же тебе сказал русским языком.

Удойко. А кто, кто знает? Мне уже тюрягой погрозили, между прочим!

Берберов. Оставь меня в покое; Ты просто допился до белой горячки. Все свои выводы идиотские можешь знаешь куда послать!

Удойко. Это у меня выводы идиотские? Даты...

Ты же сам меня просил...

Берберов. Оставь меня в покое раз и навсегда, ясно тебе?!

Кутюрье швырнул трубку. Затем, как было указано в рапорте, он взял да и отключил свой домашний телефон. Однако еще один звонок им был все же сделан, и звонок этот, к сожалению, прошел мимо сыщиков.

Спустя час после разговора с Удойко Берберов поехал в супермаркет на Садовом кольце, работавший без выходных, — пополнять запас продуктов. Там в торговом зале он воспользовался радиотелефоном знакомого менеджера и кому-то позвонил. Говорил долго, при этом возбужденно жестикулировал и гримасничал. Наблюдавшие за ним сыщики отметили, что «объект» был чем-то до крайности встревожен и обеспокоен.

Никита вздохнул: эх-ма! Прослушивать сотовую пока не дано нам, с нашей-то нищетой. Вон с подключением к обычной-то городской телефонной сети и то сложности — то аппаратура барахлит, то еще черт его знает что случается. А уж к сотовой не иначе как внуки-правнуки нынешних оперов будут подключаться, если, конечно, доживут до тех благословенных времен.

— Никита, справка о результатах участия в «Антикриминале» готова? Ваши задействовались? — В кабинет заглянула Люся Синицына из секретариата. — Давай срочно данные, мне в программу надо вводить.

Он поморщился — тут дел по горло, а еще эта бюрократия! Ему вдруг снова вспомнилась Катя, ее любопытный вопрос во время самого первого их знакомства: «Как вы работаете? В чем она заключается, работа сотрудника отдела по раскрытию убийств?» — «Пишем бумажки, Катерина Сергевна, — ответил он тогда. — Море бумажек, океан».

— Люсь, зайди к Куприянову, вся статистика у него.

— Куприянов на выезде. Он дежурит сегодня от руководства.

— Черт, ну ладно, я к тебе сам занесу.

Тут оглушающе затрезвонил телефон.

— Колосов слушает.

— Никита Михалыч, это Ковалев, я из полтинника звоню, тут ЧП. — Полтинником издавна звалось отделение милиции, обслуживающее Кузнецкий мост, а Владимир Ковалев был одним из оперативников, отрабатывающих линию Берберова в операции «Костюмер». — Они все здесь, в отделении.

— Кто?

— Берберов и Удойко, еще служащие из магазина.

Там такая потасовка сейчас была!

Ковалев быстро рассказал о происшедшем: в 12.40 в магазин мод вломился пьяный художник и потребовал Берберова. Менеджер соврал, что того нет на месте, он, видимо, получил на этот счет жесткие инструкции. Соврал он грубо и неискусно: в 8.30 Ковалев лично «взял» берберовские «Жигули» от подъезда дома на проспекте Мира и сопроводил до дверей магазина. Машина так и стояла под его окнами.

Удойко тоже не поверил «желтой водолазке» и решил проникнуть туда, куда его не желали пускать, силой. Менеджер и двое продавцов пытались ему помешать. На шум выскочил Берберов и с ходу получил от разъяренного ташиста в зубы. Завязалась драка. Тут на место событий прибыл кем-то вызванный бдительный патруль муниципалов, и всю гол-компанию забрали в отделение.

— Я с начальником уже переговорил, — докладывал Ковалев. — Толковый мужик, из оперов. Они всех сейчас опросят, составят протокол. Потерпевших отпустят, а Вову по моей просьбе попридержат: отправят в вытрезвитель. Мы этого Удовлетворителя прям из вытрезвителя сможем забрать, тепленького. Теперь, Никита Михалыч, слушаю тебя внимательно. Что делать дальше? Портного к нам везти?

— Там, кроме Берберова и его служащих, есть еще кто-нибудь?

— Есть. Этот коротышка — скульптор из общаги. Он следом за Удойко прибежал, когда в магазине уже зеркала бились. Он сейчас у дежурки околачивается.

— Вот его-то мне и надо. Вези его, Володь, — сказал Никита. — Бери и бумаги тоже. Удойко пусть прокатится в «дом покоя». А Берберова не трогайте.

Пусть Минаев (напарник Ковалева) глаз с него не спускает.

Пашу Могиканина привезли на Белинку (Малый Никитский) через час. Ковалев выложил на стол Никиты материал по Удойко и кивнул на дверь:

— Клиент в коридоре.

— Ладно, ты иди отдохни, а я тут с ним сам потолкую. — Колосов встал и пригласил Могиканина в кабинет:

— Павел Николаевич, прошу вас.

Бедный создатель легендарной «Ящерицы на сосне», вконец запарившийся в своем пуховом пальто и вязаной шапочке-"бандитке", был явно ошарашен всем происшедшим. Он тревожно помаргивал, вздыхал и крутил круглой, как шар, головой, словно заводная игрушка.

— Мне сказали, со мной хотят встретиться в Управлении уголовного розыска. Вы сыщик, да?

— Думаю, вы не ошиблись, присаживайтесь, пожалуйста. Меня зовут Никита Михайлович.

— Что Вовке теперь будет за это? Посадите, да? — с ходу по-простому бухнул Могиканин.

— Им совершены хулиганские действия. Причинен ущерб, нанесены побои. — Колосов нарочно смешивал все в один крепкий коктейль — пусть пострашнее выйдет. — Не понимаю только, как он до всего этого докатился? Они же, насколько я знаю, с потерпевшим Берберовым приятели были?

Могиканин так и ел Никиту блестящими, точно у мыши, глазами.

— Вы дело Красильниковой ведете? — спросил он тревожно.

— Дело ведет следователь прокуратуры. Я занимаюсь розыском ее убийцы.

— Один черт, я хотел сказать — все равно. И Толи.., тоже? Толи Лавровского?

— И его тоже. Эти дела объединены в одно производство.

— А-а... Я так и подумал. — Скульптор стащил с головы шапочку и вытер ею взмокший лоб. — Как этот ваш сказал: поедемте, так я про это и подумал. Только меня уже допрашивали, учтите. В этой вашей прокуратуре.

— Знаю, — сказал Никита. — Но это было десять дней назад. А за это время много чего случилось. А, Павел Николаевич? Случилось ведь?

Могиканин встал и снял пуховик.

— Уф, жарко как у вас, топят хорошо. Зимой бы так. По делу-то есть хоть какие-то новости?

— Есть, а как же! И, думаю, с вашей помощью мы и еще дальше продвинемся. Закрепим успех, так сказать.

Тут в кабинет снова заглянула Люся Скворцова.

— Никита, имей совесть! Я тебя битый час жду. Где данные?

— Люся, я занят. Позже.

Она раздраженно хлопнула дверью.

— Красивая девушка, — заметил Могиканин. — Только сердитая. Чего они все так? Ко мне тут тоже одна милиционерша приходила, насчет Светы все спрашивала.., да...

— Павел, скажите мне, пожалуйста, вы ведь неплохо знаете своего соседа и приятеля, — задушевно начал Колосов. — Так вот и объясните мне: какая муха его вдруг укусила? Зачем он затеял драку в магазине?

— Нет, это уж вы мне сначала скажите, — напыжился коротышка. — Разве это честно — человека тащить в милицию и с бухты-барахты обвинять его в каких-то двух убийствах?

— Он вам рассказал?

— Конечно! Вы ж его здесь допрашивали, небось в этом же самом кабинете. Он психанутый именно от вас прибежал. «Паша, — орет, — меня чуть за Светку не посадили! Насилу вырвался!»

— Он несколько преувеличил. Творческая фантазия разыгралась, — заметил Никита. — Его никто и ни в чем пока не обвиняет. Напротив, мы хотим разобраться.

— Так разбирайтесь! — взвился Могиканин. — Разбирайтесь же скорее! И начинайте с тех, кто этого заслуживает, а не с Володьки-балбеса, который...

— А кто заслуживает, по-вашему, Павел Николаевич?

Коротышка засопел сердито.

— Берберов — вот кто! Ваш потерпевший, — передразнил он скрипучим старушечьим фальцетом. — Геронтофил чертов!

— А почему вы так решили?

— Да потому, что Светка у него работала, вот почему! К нему она пошла — у него и пропала!

— Но ведь Удойко ее тоже знал. Разве нет?

— Ну и что с того? И я ее знал, и все ребята у нас в «Улье» — что, всех нас тоже посадите? — вскипел коротышка. — Вовка — алкаш, это верно. Так, значит, на него все валить надо? Валить?

— А почему на него валить нельзя, а на Берберова можно? По-моему, у них шансы равные, — заметил Никита осторожно.

— Да какие там шансы! — взорвался Могиканин. — Вы ж не знаете ни уха, ни рыла, а судите! Кто к геронтофилу приходит, про кого он справки наводит — все вдруг испаряются! Это что, тоже шансы, по-вашему?! — Он умолк, тяжело дыша.

Колосов достал пачку сигарет, они закурили.

— Так, давайте разбираться вместе, Павел Николаевич. По порядку, не спеша. Вы, я вижу, за приятеля горой стоите. Похвально. Вот и помогите мне выяснить все. Я так понял, что Удойко, когда вернулся от нас к вам, — Никита усмехнулся, — кое-что вам рассказал, да? А потом вы вместе отправились звонить Берберову. Насчет чего?

— Вы что, следили за нами?

— Это все нетрудно предположить — ситуация типичная. Не хотите поделиться тем, что вы от него узнали? Мы так ценим вашу помощь. Мы помним, что именно вы первым заявили о Красильниковой как о пропавшей без вести — вы дали начало всему.

Так о чем он вам рассказал?

Могиканин молчал, пускал дым из ноздрей. Колосов не нажимал: пусть зреет сам. Наконец Могиканин нехотя выдавил:

— Ну, он напился в тот вечер. С горя, между прочим, я его не осуждаю.

— Я тоже. Напился, и что?

— И сказал, что быть ж.., для битья русской интеллигенции не привыкать стать. Насчет жандармов прошелся, насчет Третьего отделения, потом о тридцать седьмом годе что-то плел, — сообщил коротышка ядовито. — А потом сказал, что он ментов (извините, это его выражение) не винит, а понимает. Ему-де самому стало любопытно, отчего все так странно получается. «Паш, — сказал он мне, — Светка к Артуру ходила? Ходила. И что? Нет ее. Еще одну телку я с ним знакомил, так убили ее, говорят. Дал телефон Лавровского — и того тоже кончили. Что ж такое получается, а?» — так он мне сам сказал.

— Значит, он сообщил, что знакомил с Берберовым кого-то еще из девушек. Имени не называл?

— Нет.

— А при каких обстоятельствах он дал Берберову телефон Лавровского? — Никита быстро задавал вопросы: «Куй железо, не отходя от кассы!» — Вообще какой телефон он ему дал? «Рампы» или...

— Ничего я больше не знаю, — вздохнул Могиканин. — За что купил, за то продаю. Про геронтофила добавил Вова одно только слово: «Сука», в чем я с ним полностью солидарен. Звонили мы ему ночью, чтобы выяснить все на месте, не откладывая в долгий ящик. Только не было дома Артурчика — амуры крутил в доме престарелых.

— А что произошло сегодня днем? — спросил Никита.

— Да полаялись они по телефону — вот что! Тот его послал, ну а Вовка не стерпел. Поговорить хотел, разобраться так же, как и вы. Законное право имеет. Только геронтофила-то все где-то носило. А сегодня они встретились.

Я как от ребят в общаге узнал, что он на Кузнецкий попер, сразу за ним побежал — думал, может, помочь чем надо. Ну, не сдержался мужик, врезал подлецу пару раз, пойми ты. — Коротышка проникновенно заглянул Никите в глаза. — Это ж понять надо, а вы его сразу в отделение, в вытрезвитель! Ведь не за что же! С этой публикой не так еще разбираться надо.

— У вас лично есть какие-то соображения, почему вся цепочка исчезновений и смертей замыкается на Берберове? — спросил Никита. Он любил слушать умозаключения свидетелей и очевидцев — такие перлы попадались.

— У меня соображение одно: извращенцам правила не писаны. Тот, кто старух лижет и ради этого на стенку лезет, способен на что хотите. И не возражайте мне!

— Да я и не возражаю, хотя.., вы его не жалуете, я вижу. А вот многим его искусство, его модели очень даже нравятся...

— Искусство! Модели! — Коротышка скорчил гримасу, словно хлебнул уксуса, и изрек свое фундаментальное:

— СРАМОТА!

«На вкус и на цвет — товарища нет, — подумал Никита. — А Кате вот понравилось».

— Посадите Вовку, а? — спросил Могиканин. — Слышь, Никита Михалыч. Слышь... Никит... Не за что ведь. Ей-Богу, ни за что посадите.

— Ни за что не посадим, — ответил Колосов двусмысленно, но бодро. — Разберемся мы во всем, не волнуйтесь вы. А за сообщение — спасибо.

— Геронтофилов развели, — бурчал Могиканин и уже в дверях строго осведомился:

— У нас полиция нравов действует? Я, как налогоплательщик, имею право знать.

Колосов только пожал плечами.

Глава 32

«КРЕПКИЕ ЛИ У ВАС НЕРВЫ?»

Посещение выставки Российского турклуба в Экспоцентре на Красной Пресне стало событием, на время вытеснившим из Катиной души все впечатления Последних дней. Сергей Мещерский любил оказываться в центре внимания своих друзей именно в роли знаменитого путешественника, отправлявшегося, точно Чарлз Дарвин, на поиски неизведанного и неисследованного. И ни Катя, ни Кравченко не желали разочаровывать Князя своим равнодушием.

В среду Катя спешно выкроила два часа специально для посещения Красной Пресни. Кравченко вез ее туда молча. Он всю дорогу о чем-то сосредоточенно думал, хмурился, кусал губы.

— Ты что надулся? — осведомилась Катя. — Заболел или я тебя рассердила?

— Ни то и ни другое. — Он улыбнулся, но объясняться не стал.

«И не надо, подумаешь!» Катя отвернулась, сощурилась от яркого солнца: ну и марток! Этак еще ослепнешь, что значит: озоновый слой истончается. Она открыла бардачок и, увидев там Вадькины темные очки, потянулась к ним. Очки были самые пижонистые — даже Джеймс Бонд и то бы поостерегся нацеплять их на свой классический профиль. Катя, однако, нацепила, и...

— Боже, что это?

Она словно глядела в бинокль! Вон то окно в доме справа — оно же на седьмом этаже, а даже цветы на подоконнике видно! А вон чердак открыт на той крыше, и кошки дерутся... И трещина на лепном балконе — ну, просто рукой можно потрогать! Она сдернула очки.

— Это фантастика! У них такое увеличение. Для чего это, а?

— Игрушка для телохранителя. — Вадим снова улыбнулся. — Специальная шпионская штука: чтобы зрить и бдить, босса охранять от снайперов и разной сволочи, затаившейся на верхотуре.

— А с виду как обычные солнцезащитные.

— Так и должно казаться.

— А еще что у тебя есть из шпионских игрушек? Шприца с ядом в ботинке, случаем, не держите?

— Много будешь знать, Катенька, плохо кончишь.

— Подумаешь. — Она бережно вернула очки в бардачок и, помолчав, добавила:

— У кого четыре глаза — тот похож на водолаза.

Кравченко только кивнул, соглашаясь, взгляд его снова уперся в пустоту. Катя чувствовала — что-то с ним происходит, что-то не так. Она решила набраться терпения: авось вместе с Князем они растормошат этого умника.

Мещерский встречал их у входа — оживленный, румяный, взволнованный: серый клубный пиджак в клеточку расстегнут, галстук «нон шалон» съехал набок.

— Дай-ка я его тебе поправлю. — Катя привела Князя в порядок. — Ну вот, как белый человек Миклухо-Маклай. Телевидение приехало?

— Четвертый канал, «Клуб кинопутешествий» и «Дважды два», — перечислил Мещерский с гордостью.

— Отлично, отлично. Скромненько и со вкусом.

Вы стойте у стенда, а я сейчас. — Она юркнула в толпу, ища телевизионщиков.

Хоть бы знакомые попались, те, что на брифинги приезжают!

Знакомых, увы, она так и не увидела, однако телевизионщиков подстегивать и не требовалось. Они так и сновали по залу, перегороженному пластиковыми стендами и стойками-столами, и снимали все подряд.

Вскоре экспозиция, представляемая Российским турклубом, попала в поле их зрения. Мещерский дал энергичное и обстоятельное интервью корреспонденту залихватского вида, щеголявшему в объемном жилете цвета хаки с многочисленными карманами, набитыми аппаратурой. Он завороженно слушал каскад причудливых названий, рассыпаемых великим путешественником: Танганьика, Килиманджаро, Серенгети, Нгоронгоро...

А Кравченко по-прежнему хмурился, его недовольная физиономия составляла разительный контраст с излучающим блаженство лицом Князя. Распростившись с прессой, тот потер руки.

— Ну, ребятки, все. Сюжет пойдет, сказали. Вадь, ты что такой? Что-то случилось? Ты не заболел, часом?

— Нет.

— Ну вот что, пора подкрепиться и пропустить стаканчик. Здесь бар неплохой.

В переполненном баре они с великими трудами нашли свободный столик. Если бы не пластиковая карточка, пришпиленная к лацкану пиджака Мещерского, их бы просто не пустили: «Места только для членов клуба».

Мясо по-китайски Кате не понравилось. Она не любила свинину, даже такую хрустящую. Коктейль больше пришелся по вкусу. Она потягивала его и наблюдала, как Кравченко вяло жевал волован с ветчиной.

— Нет, ты все-таки заболел. Маслинку хочешь?

— Нет.

— Да что случилось-то? — спросил Мещерский тревожно.

Вадим посмотрел ему в глаза. Что случилось! Хотел бы и он это знать. Ведь действительно случилось.

Вот только что?

Утром, когда он собирался ехать за Катей, в офис Чугунова на Кутузовском проспекте позвонил Арсеньев и попросил секретаршу соединить его с начальником охраны.

— Доброе утро, я насчет того вечера. Помните, был разговор...

— Да. — Кравченко уже и думать забыл о «хорьке», а он, ишь ты, гостеприимец какой! — Василь Василич поручил мне лично обо всем договориться.

— Я навел справки. Чугунова и вас ждут, только.., только там очень высокий взнос и...

— Сколько? — небрежно осведомился Вадим. Арсеньев назвал цифру.

Кравченко изумленно свистнул: четверть такой суммы Чугунов, помнится, выложил за то, чтобы посидеть за банкетным столом в компании Чака Норриса в «Серебряном шаре», когда знаменитый актер и боец посещал Москву. Но это была всего только четверть, и это был звездный ЧАК!

— Однако... Ну и аппетит у кого-то... Что же это за зрелище такое, а? — спросил он недоверчиво. Облапошит еще «хорек», с него станется!

— Вы согласны платить? — вкрадчиво осведомилась трубка.

— Мы хотим сначала знать, за что.

— Там есть на что взглянуть. Ручаюсь. Это уникальное в своем роде зрелище, — шепнул Арсеньев доверительно.

— В принципе, босс согласен. — Кравченко заинтересовался. — Однако он не из тех, кто берет кота в мешке.

— Это уникальное зрелище, Вадим. Единственное в своем роде, — повторил Арсеньев настойчиво. — Только я должен задать вам один вопрос. Обязательный вопрос.

— Какой?

— Крепкие ли у вас нервы ?

Кравченко помолчал.

— Хорошо, думаю, он согласится заплатить эту сумму, наверняка согласится, — сказал он тихо. — Когда и кому платить?

— Я вам перезвоню. — Арсеньев повесил трубку. Чугунову, совещавшемуся с управляющим банком «Провинциальный кредит» в итальянском ресторане на Полянке, Кравченко звонить по сотовой не стал, самому надо разобраться, что к чему. Арсеньев объявился спустя час.

— Записывайте телефон. — Он начал диктовать. — Спросите Данилу. Он назначит время, когда привезти деньги. Только наличные.

— Ну а все-таки, что за зрелище нас ждет, Иван?

— "САЛОМЕЯ".

— "Саломея"?

— Пьеса Оскара Уайльда. Кравченко усмехнулся:

— Уайльд и Чугунов — две вещи несовместные. Извините.

— Это уникальное зрелище. Единственное и неповторимое. — Арсеньев говорил веско и глухо и вдруг добавил:

— Вы корриду видели?

— Нет.

— Ловите момент.., тогда. Не пожалеете.

— Значит, это театральное представление? — осведомился Кравченко. Сердце его забилось.

— Не совсем. Но зрелище впечатляющее. На всю жизнь не забудете.

Вадим перевел дыхание: что-то происходит, что-то.., вот сейчас. Катю он не желал ни во что вмешивать, однако спросить все же стоило:

— Господин Чугунов, коли уж ему предстоит заплатить такие деньги, предпочитает ходить на зрелища не только в компании телохранителя.

— Никаких дам, — отрезал Арсеньев. — Это непременное условие.

— А вы будете там?

— Где? — спросил создатель «Царства Флоры» тихо и мягко.

— На «Саломее»?

— А вам, Вадим, этого хочется?

— Да.

— Тогда приду, если.., если звезды будут ко мне благосклонны. Мне тут надо уехать на пару дней, но я вернусь.

— Когда можно звонить этому Даниле?

— Завтра вечером, в десять часов.

* * *

Ответ на вопрос Мещерского «что случилось?» занял у Кравченко минут двадцать. Он подробно поведал ему и Кате обо всем: о Берберове, посещении «Ботанического Сада Души», знакомстве с Арсеньевым, его звонке, его «флоралиях».

Мещерский отставил бокал с коктейлем, слушал внимательно, очень внимательно.

— Так Арсеньев сам предложил вам взглянуть на свои «флоралии» в другой обстановке? — спросил он задумчиво.

— Сам.

— Почему?

— Потому что в самый первый раз ему понравились мои плечи, — криво усмехнулся Вадька, искоса взглянув на Катю. Та вздохнула.

— А твой Чугунов действительно заплатит такую сумму? — спросила она.

— Заплатит. Ты психологии Чучела не знаешь. Чем больше просят, тем больше он жаждет увидеть то, что так дорого стоит. Он жаден до зрелищ и любопытен также, как и ты.

— Но «Саломея» — это так необычно...

— Катенька, а ты не введешь нас в курс, что это за «Саломея»? — спросил Мещерский. — Что-то я такой пьесы у Уайльда не знаю.

— Нет, это его пьеса, довольно знаменитая. Он написал ее под впечатлением Флобера. Написал по-французски. — Катя попала в свою среду и рассказывала охотно. — На английский ее перевел Альфред Дуглас.

— Это кто еще такой? — хмуро буркнул Кравченко.

— Это.., это друг Уайльда. Его друг и...

— Ясно. — Кравченко хмыкнул. — Ясно все с ним.

— Насколько мне известно, — продолжала Катя, — «Саломея» при жизни Уайльда никогда не ставилась на сцене. Ходили, правда, слухи, что ее ставили на одной частной квартире, где собирались друзья и поклонники писателя, но это только домыслы. Хотя во время знаменитого процесса над Уайльдом ее написание даже вменялось ему в вину. Автора «Саломеи» упрекали в аморальности и кощунстве.

— И что там аморального? — спросил Мещерский.

Катя пожала плечами.

— По нынешним меркам, вроде бы ничего. Уайльд подошел к известному библейскому мифу несколько нетрадиционно. Ну, все знают эту историю: принцесса Саломея плясала перед тетрархом Иудеи, своим отчимом Иродом Антипой, и, когда он поклялся исполнить любую ее просьбу, попросила у него по наущению матери, царицы Иродиады, голову Иоанна Крестителя — пророка, который содержался Иродом в темнице. Это традиционная легенда: совет злодейки Иродиады, послушная дочь-грешница и так далее. А Уайльд подошел к этому по-своему. Его Саломея без памяти влюбилась в Крестителя.

— Влюбилась в пророка? — удивился Кравченко. — Да он же старикан какой-нибудь седобородый, прости. Господи, меня, грешного!

— Иоанн Креститель был молодым человеком, ему было чуть больше двадцати, — возразила Катя. — По Уайльду, Саломея влюбилась в юношу и предложила ему себя, а он ее отверг. Тогда она поклялась, что будет целовать его губы, несмотря ни на что. Иродиада се ни к чему не подговаривала, понимаешь? Эта девочка, такая нежная и невинная, сама попросила у влюбленного в нее Ирода голову Крестителя за свой танец.

— Ну и что же тут безнравственного? — спросил Кравченко.

— Нарушен библейский канон, это ересь — по прежним меркам.

— Там кого-нибудь убивают, кроме пророка? — спросил вдруг Мещерский.

— Где? — опешила Катя.

— В «Саломее» Оскара Уайльда?

— Не знаю.

— А ты разве не читала эту пьесу? — удивился Князь.

— Нет.

— Господи, хоть что-то нашлось, чего не читал наш книжный червячок, — вздохнул Вадим.

— В наших изданиях я ее не встречала, — оправдывалась Катя. — Я в отличие от вас, Вадим Андреич, французским не владею. К сожалению.

— Je renonce aux lauriers souvient qu'a Paris j'aimais trop peut-etre [3], — продекламировал Кравченко с чувством и пригорюнился. — Значит, моему Чугуну хотят показать библейский миф. Занятно.

— Повтори, как Арсеньев сказал? — попросил Мещерский.

— Он сказал: это уникальное, единственное в своем роде зрелище.

— А где, что, ты пока не знаешь?

— Нет. Надо звонить некоему Даниле.

— А что ты так встревожился? — спросила Катя. Кравченко смотрел на нее.

— Так.., не знаю пока.

— Ты меня уж извини, Вадя, но ты сам про Арсеньева мне сказал, так вот, это, мне кажется, будет просто... — Она запнулась, подыскивая слова. — Ну, учитывая характер пьесы и прежние вкусы и пристрастия ее автора мистера Оскара, это может быть что-то вроде китайской оперы или театра времен Шекспира.

Кравченко насторожился.

— Цветник незабудок, что ль?

— Ну нет, не обязательно. Просто пьеса может играться как-то нетрадиционно. — Катя сделала рукой неопределенный жест. — Ты же сам говорил, что никаких дам там видеть не желают и «флоралии» Арсеньева представляются исключительно мальчишками.

— Да...

— Что да? — Она взяла его за руку. — О чем ты все время думаешь?

— О Красильниковой. — Вадька закусил губы. — Только если ты уверена, что меня волокут в бирюзовый бордель, то...

— Много здесь, конечно, совпадений, — молвил Мещерский осторожно. — Но есть и нестыковки. Не надо, ребята, пороть горячку. Так ты все-таки решил звонить?

— Решил. — Кравченко вздохнул и хлопнул коктейль до дна — только кубики льда звякнули о стекло. — Мне хочется взглянуть на эту «Саломею», приглашая на которую меня так заботливо спрашивают о крепости моих нервов. Так вот, я хочу взглянуть. Теперь и мне любопытно.

Катя встала. Кравченко поймал ее за руку, поцеловал.

— Колосову — ни слова, иначе мы — враги навеки. Поняла? Я сам.

Она молча кивнула — спорить было бесполезно.

Глава 33

СНЫ ДВАДЦАТОГО ГОДА ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА

Все приготовления заканчивались. Верховцев делал последние штрихи: это будет так, а это вот так. Кубок встанет на свое место, светильники займут свое, фарфоровая Луна взойдет на картонные небеса и озарит их серебряным светом.

— В сцене танца, Анечка, вы и Олли сделаете синхронный жест, — сказал он на заключительной репетиции.

— Какой? — спросила статистка деловито. Она казалась взволнованной. Верховцеву это нравилось: девочка добросовестно работает и очень старается. Вообще она значительно изменилась к лучшему, попав в его руки. А ведь с их первой встречи в той убогой бытовке на задворках Павелецкого вокзала прошло всего шестнадцать дней.

— Вот такой жест. — Он продемонстрировал ей. — На вас будут другие костюмы. Здесь предвидится всего лишь маленькая завязочка. Она легко рвется.

— Но ведь тогда мы останемся...

— Да. Ваши одежды спадут, Аня. Статистка хихикнула:

— Я так и думала: что-то вы вставите им этакое с перцем. Здорово! Настоящий класс! А этот жест.., вы сами изобрели или это было в пьесе заложено?

Верховцев отрицательно покачал головой:

— Ни то и ни другое. Так было на самом деле.

— Когда?

— В двадцатом году от Рождества Христова, Анечка, — улыбнулся он, — во времена, в которых вам предстоит жить целый вечер. Это подлинный жест принцессы Саломеи. Ее находка. Вы не размышляли над тем, почему тетрарх Ирод Антипа так жаждал, чтобы она плясала перед ним?

— Ну, вы рассказывали: он был старше, она девчонкой была, целкой, и он ее хотел...

— Она плясала и угодила. Вдумайтесь в слова евангелиста. Да, Ирод очень хотел ее, но она была его племянницей, дочерью его брата и царицы Иродиады. Он знал, что это девочка с изюминкой, так же как и ее знаменитая мать. Этот танец — танец истинной царевны. Щедрый, раскованный танец. И чтобы увидеть его, тетрарх поклялся исполнить любое ее желание. Ему даже царства не жаль было.

— А потом, в конце, я так и буду голяком? — спросила статистка, улыбаясь.

— Да.

— А... Олли?

— У него будет другой костюм. Но не смущайтесь, вы ведь появитесь в самом конце всего на несколько мгновений.

— Да я как-то и не смущаюсь. — Она презрительно дернула худеньким плечиком. — Я и не то еще делала. А потом что будет?

— Ничего. Потом, Аня, упадет занавес. — Верховцев указал на маленькую сцену в Зале Мистерий. — Видите, Данила уже все налаживает, там дистанционное управление.

* * *

Среди «последних штрихов» значилась и проверка фонограммы. Верховцев решил заняться этим лично, забрал кассеты и стереомагнитофон в комнату Мастера. Фредди Меркьюри безропотно уступил свое место, и зазвучала совсем другая музыка: Эннио Морриконе, Прокофьев, Григ, «Половецкие пляски» Бородина. Он слушал, перематывал пленки, компоновал, снова слушал, а сам вспоминал недавний телефонный разговор с Иваном Арсеньевым. Тот звонил сообщить, что «флоралии» для двух Саломей готовы.

— Тебе понравится, Игорь. Мне пришло несколько свежих идей насчет цветового решения. Я привезу все перед спектаклем. Будешь хранить их как обычно: через каждые полчаса — легкий холодный душ. Не тугой, чтобы лепестки не повредить. — Он помолчал. — У меня к тебе еще одно дело...

— Какое? — спросил Верховцев. «Наверное, денег будет просить, как обычно».

Но Арсеньев денег не просил.

— К тебе в гости хочет наведаться один человек.

— Кто?

— Василий Чугунов. Верховцев хмыкнул.

— А откуда он узнал про меня? Ты что, ему сказал?

— Намекнул прозрачно. Он приходил в «Сад» смотреть мои работы. Расчувствовался.

— Он же остолоп, Ванечка.

— Он богатый остолоп, Игорь. Фантастически богатый, непристойно богатый. И вообще — полоумных иностранцев на твой век все равно не хватит. Иссякнут. Пора и нашим «Саломеей» насладиться. А насчет конфиденциальности — не беспокойся. Это не тот тип, чтобы болтать об увиденном. И потом, за ним кое-что водится, земля слухами полнится.

— "Саломея" не для таких.

— Мне казалось, что ты заинтересован в тех, кто хотел бы ее увидеть и заплатить за зрелище, — заметил Арсеньев. — Видимо, я ошибся. Или нет?

— Я заинтересован.., только... Он разве один собирается меня навестить? Там же будет охранник, это ясно как день. Кстати, ты назвал ему мое имя? — встревожился Верховцев.

— Нет, успокойся, никаких имен до твоего позволения. Я что — ненормальный? — Арсеньев усмехнулся. — С ним приедет только начальник его личной охраны. Это верный пес — в огонь и в воду за хозяина, я наводил справки.

— Таких сейчас нет, ты бредишь. Как его зовут?

— Вадим Кравченко. — Голос Арсеньева дрогнул. Верховцев это заметил. Черт его знает, что у Ванечки происходит с этим вышибалой!

— Мне надо подумать, — молвил он сухо. — Я сообщу свое решение.

После разговора с Арсеньевым он долго совещался с Данилой. Платежеспособность предлагаемой кандидатуры зрителя его не волновала. В том кругу, где он вращался, провинциального короля бензина Василия Чугунова знали все. Его капитал вызывал изумление и зависть. Верховцева беспокоило другое.

— Зритель нам нужен, Игорь, — рассуждал Данила. — Тем более такой толстосум, как этот Чугун сталелитейный. Места в зале есть — ты ж сам зачем-то два оставлял. И потом...

— Что? — спросил Верховцев хмуро.

— Я думаю, что с иностранцами пора завязывать. Вот что. Опасно стало. Слишком много болтливых ртов за бугром развелось, — молвил Данила многозначительно.

— А наши, думаешь, не болтливы?

— Чугун — не из таких. Он есть в нашей программе, могу справку хоть сейчас навести.

— Ну так справься!

Спустя полчаса он снова сидел в гостиной и слушал Данилу. Тот выбрал данные из той самой программы, некогда заказанной Верховцевым агентству по сбору информации и введенной в его персональный компьютер.

— Крупный спекулянт, по слухам — в недалеком прошлом несколько афер с фальшивыми авизо, жульническая игра на валютной бирже, погрел руки на черном вторнике, — перечислял Данила.

— Я не про это хочу знать. Что-нибудь еще на него есть?

— Есть. Опять же по слухам — основной заказчик убийства председателя топливно-энергетического концерна «Трансойл» Горбатько. Бедолагу взорвали в собственном «Кадиллаке», а Чугунов приобрел контрольный пакет акций концерна.

— Бревно в глазу ближнего — соринка... — Верховцев колебался. — Ну и как мне поступить? Данила закурил сигарету, затянулся дымом.

— Я бы, будь я хозяином дома в Холодном переулке, дал добро.

— Добро? Слово какое... Отвыкать надо от таких слов. Да... Там будет и охранник. Чугунов с ним не расстается.

Данила только пожал плечами.

— Ты же сам говорил: слуги — проблема тех, кто нас посещает. Думаю, этот вышибала такого при своем Чугунове насмотрелся, что его ничто уже не проймет.

— Они же тупые животные, Даня. Тупые жвачные скоты. Неужели для них я все это придумал? — Верховцев закрыл глаза ладонью. — Неужели Саломее суждено плясать и угождать этим вот.., этим... — Он осекся и только махнул рукой.

— Кто знает, кому ей суждено угождать в будущем. Мир деградирует, ты сам это твердишь. Впрочем, решай. — Данила швырнул сигарету в пламя камина.

И Верховцев решил.

* * *

— ОН ДОЛЖЕН ЗАПЛАТИТЬ НАЛИЧНЫМИ, диктовал он Арсеньеву по телефону. — А может, услышав сумму, он откажется?

— Он сказал: деньги — сор, лишь бы душа радовалась. Каково, Игорек, этакое от остолопа услышать?

— Если он согласится платить, расскажешь, только очень коротко. И дашь телефон, чтобы его охранник договорился насчет взноса. Пусть звонит завтра в десять вечера, спросит Данилу. Не болтай лишнего, очень прошу.

— Хорошо. А тебе повезло, Игорек, — мягко сказал Арсеньев.

— В чем мне еще повезло?

— Розы для Саломеи на этот раз имеют удивительный оттенок. Это настоящий пурпур, античный пурпур — цвет царей и богов.

* * *

Верховцев прослушал все кассеты и приглушил музыку. Итак, фонограмма готова. А значит — готово все. ВСЕ. Он дотянулся до светильника и зажег его. За окном сгущались сумерки. Над Холодным переулком всходила луна. Он закрыл глаза. «Я поднимусь к опаловой Луне...»

Прочь, прочь отсюда, от этой суеты, бедлама, нищеты и позора. От этих грязных, разбитых тротуаров, хмурых, озабоченных толп, от этих воняющих бензином автомобилей, грохочущих трамваев, дымящих фабричных труб, от всего этого зараженного города, в котором так трудно найти клочок чистого неба, глоток свежего воздуха, мгновение абсолютной тишины.

Я отряхну прах этого Содома со своих ног, я поднимусь к опаловой Луне и пойду сквозь время по мерцающей лунной дороге к берегам Мертвого моря, в далекую, жаркую, благословенную землю, в двадцатый год от Рождества Христова. О, я могу это сделать! Ибо я — ИГОРЬ ВЕРХОВЦЕВ.

Он даже застонал. Сердце его билось. Накатывала волна восторга. Ближе, ближе...

...Знойный ветер, дувший из Ливийской пустыни, утих. Ночь принесла прохладу и покой. Над морем плыла Луна — как волшебный Ковчег из серебра и золота.

Слышите? (Верховцев прислушался.) Это шорох листьев в саду тетрарха — его сады славятся лимонами и лаврами, миртами и розами.

Слышите? Это звенят браслеты на руках его невольников. Его свита славится ими — могучими, стройными, привезенными со всех концов света.

Слышите? Этот гомон и гул — то стекаются в его дворец толпы гостей на великий званый пир. У тетрарха Ирода Антипы — двойной праздник: день рождения и годовщина восшествия на престол.

А это что? Сплетники в дворцовой толчее болтают украдкой, что тетрарх — великий грешник. Он-де убил своего брата. Тайно, коварно. Захватил его царство, сокровища, взял жену... Нет, нет, не силой — она сама захотела разделить с ним славу и власть.

Словно рокот моря — гул по толпе: ИРОДИАДА! ИРОДИАДА! Тысячу лет жизни тебе, божественная царица!!

Иродиада идет в эскорте черных невольников и садится на золотой трон. Разве она не прекрасна, эта женщина с рубиновыми сосками и великолепными бедрами? Разве не стоит она, чтобы ради нее совершить смертный грех? И что такое жизнь какого-то там БРАТА перед всем этим.., этим великолепием?!

Верховцев впился в подлокотники кресла. Он тяжело дышал. Когда накатывало ЭТО, он с трудом мог себя контролировать.

Иродиада улыбалась ему из тьмы веков. Они любили друг друга тысячу лет. Ложе их знало много секретов и тайн. Иродиада никогда не надоедала ему, пока...

Шепот, шепот в толпе придворных: куда он смотрит, наш царь? Наш повелитель, куда он смотрит?

САЛОМЕЯ... Она росла на его глазах. Однажды утром он проснулся, услышав ее смех в саду. Саломея купалась в бассейне. Служанки поливали ее водой из Золотых кувшинов. Он почувствовал удар в сердце — словно меч пронзил его, обоюдоострый римский меч. Ей исполнилось пятнадцать лет, она выросла. Она не ребенок больше, уже не ребенок... Она как бутон розы...

Саломея заметила, что ее дядя и отчим смотрит на нес с балкона. Она нимало не смутилась и не торопилась набросить на себя одежды, поданные служанками. САЛОМЕЯ... Как часто он твердил это имя! Каждую его буковку, каждый слог смаковал, словно сладчайший финик или терпкое зернышко граната! А она еще и танцевать была мастерица... И еще... Она была девственницей. Ни один мужчина, кроме него, не видел ее обнаженной.

Гул, снова гул раздался в зале. Стражники бегут, звеня оружием. Прокуратор — посланник великого цезаря Августа — хмурится и склоняет ухо к переводчику. В чем дело? Ах, это...

ПРОРОК снова обличает мир из своей темницы. Этот горластый юнец ИОАНН КРЕСТИТЕЛЬ кричит о том, что так больше нельзя жить! Почему нельзя? Только так и надо. В чем же еще радость, как не в этом блеске, благополучии, богатстве? Нет, он, видно, просто завидует. Слышите? Он кричит о грехе братоубийства, он порицает разврат жены-кровосмесительницы, он предостерегает дочь от греха. Глупый мальчик! Что он знает о грехе? Что?! «Ангел Господень говорит устами Иоанна», — шепчут суеверные придворные. «Сомнительно, — возражают другие. — В нем нет благодати, один только гнев. Но не в гневе — Господь».

А Луна все ниже, ниже опускается над морем. Мраморные ступени дворцовых лестниц блестят, словно горный хрусталь. И пахнет во дворце чудесно и приятно — пряностями, виноградом, аравийскими благовониями, фруктами, цветами. Их огромные влажные букеты — тут и там в алебастровых вазах, лепестками усыпан мозаичный пол... Ах, если бы в этот чудесный праздник ОНА станцевала на этих лепестках! Ах, если бы это произошло!

Верховцев с усилием отогнал видение. Голова его кружилась. Он вперил взгляд в портрет Уайльда. Неужели ты видел все это так же, как я? Так же отчетливо и ясно? И этот дворец, и ступени к морю, и Луну, и даже трещины на каменных стенах и мох?

Конечно, ты видел, ничто не ускользнуло от тебя. Но зачем, зачем ты заставил Саломею полюбить этого мальчишку, этого фанфарона? Разве пророков можно любить? Зачем ты провел ее, эту девочку, тропой, утыканной гвоздями лжи, ревности, жестокости, вожделения? Зачем ты, Оскар О'Флаэрти Уайльд, написал все это?! А? И почему не поставил точку в конце?! Почему ты избрал многоточие? Ты побоялся продолжить? Ты пожелал, чтобы кто-то дописал пьесу за тебя?! Чтобы Я ее дописал?

А ведь я спас твою Саломею. Да, да! В ее жизни — жизни, где, кроме воспоминаний об утраченном счастье, не осталось ничего, останавливаться на многоточии нельзя — слишком изощренная пытка продолжение. Милосерднее было бы кончить все разом. И вот Я ставлю точку каждый раз, как выхожу на мою сцену. И никто и ничто не может мне помешать творить мое собственное милосердие!

А ты... Ты видел представление «Саломеи» на квартире на Литл-Колледж-стрит и наслаждался своим драгоценным Альфредом Дугласом, игравшим в пьесе заглавную роль. Ты приглашал фотографов, и они снимали его: «Лорд Альфред, третий сын маркиза Куинсберри, в роли принцессы Саломеи». Снимки эти идут на аукционах мира за баснословные суммы. Ты наслаждался жизнью в двадцатом году от Рождества Христова. Наблюдал и веселился, сыпал парадоксами, шутил... И ты совсем не желал быть жестоким. Ты даже не думал о жестокости. Просто, красуясь перед слушателями, изрекал парадоксы: «Мораль — прибежище слабоумных», «Я могу сочувствовать всему, кроме страдания», «Если что-то и стоит делать, то только то, что принято считать невозможным».

Ты рассчитывал только на эффект и никогда не задумывался о том, что кто-то может извлечь из твоих слов свой собственный урок. И этот урок будет отличным от всего, что ты жаждал оставить в наследство миру.

И вот пришел Я — Игорь Верховцев, пришли МЫ, живущие в этом доме. Мы извлекли наш собственный урок из твоих слов, милый наш Мастер.

Взгляни же, взгляни — какая Луна в этом марте над нашим городом. Взгляни со своего портрета на нас.

Мы живем очень далеко от тех южных земель. Но Саломея, твоя девочка, будет плясать здесь, перед нами, среди нашего подтаявшего снега, битого асфальта, бензина и луж. И тетрарх Ирод Антипа будет преследовать ее своими желаниями именно здесь. Его Иродиада именно здесь будет исходить ревностью и злобой. А юный Иоанн Креститель будет обличать наш мир и призывать именно нас изменить свою жизнь и одуматься. Наконец-то одуматься и остановиться! Но мы не внемлем пророку. Потому что.., потому что, как ты и предрекал, милый наш Мастер: мир ничуть не изменился за последние две тысячи лет. И мы тоже не изменились.

Мы по-прежнему своевольны, любопытны и жестоки. Мы — эгоисты и обжоры, мы падки до зрелищ, и мы хотим наблюдать то, что нам запрещается, хотя бы украдкой, хотя бы сквозь щель! Так за что же обвинять нас в аморальности? Разве инстинктивное, извечное чувство человеческого любопытства может быть аморальным?!

Верховцев резко вскинул голову. ЕГО ВСТРЕВОЖИЛ КАКОЙ-ТО ЗВУК. Мысли, точно стая летучих мышей, бесшумно покинули пропитанную духами комнату. Он настороженно прислушался. Внизу, на первом этаже, кто-то приглушенно рыдал. Он быстро спустился по лестнице.

В гостиной, освещенной только пламенем камина, были двое: Данила и Олли. После ссоры он не видел их вместе. Но сейчас они были именно вместе, рядом друг с другом. Олли сидел на диване, а Данила стоял перед ним на коленях и, уткнувшись ему в грудь, всхлипывал и что-то шептал. Олли гладил его по темным волнистым кудрям, потом наклонился, поцеловал.

МАЛЬЧИКИ ПОМИРИЛИСЬ. Ссора исчерпана. Верховцев на цыпочках удалился в кабинет. Он радовался за них, но ему было чуточку противно. Вид Данилы, стоявшего на коленях, обливающегося слезами и вымаливавшего ласку, точно собака подачку, оскорблял его взор. И этот самый человек, который... ЛЮБОВЬ. К черту любовь, если она такая! Но.., все-таки мальчики помирились. Последнее препятствие рухнуло. И...

МОЖНО ПОДПИСЫВАТЬ ПРИГЛАШЕНИЯ.

МОЖНО НАЗНАЧАТЬ ДЕНЬ МИСТЕРИИ.

Глава 34

ПРИЯТЕЛИ И СОУЧАСТНИКИ

Удойко забрали из вытрезвителя на Новослободской в девять утра.

— Какие у вас товарищи заботливые! — съязвил дежурный, передавая художника с рук на руки сыщикам. — Чуть свет уж на ногах. Беспокоятся!

— Тамбовский волк мне товарищ, — Удойко отделался затасканным афоризмом. Он был хмур, небрит и мрачен.

— Меня того? — осведомился он в машине.

— Что того? — не поняли сыщики.

— Сажаете? За берберовский магазин, да? Уже?

— Уже. — Сыщики сочувственно кивали. Зачем разочаровывать «объект»? Пусть помаринуется немножко, подергается, авось сговорчивей станет. — Ай-яй-яй, что вы там натворили! Ай-яй-яй!

Колосов встретил Удойко хоть и официально, но сочувственно.

— Присаживайтесь, Владимир. — Взял тон сразу на «вы» намеренно. Художник сел на краешек стула. От прежней его развязности и следа не осталось. — Натворили вы дел. — Колосов сокрушенно развел руками. — Нанесли побои гражданину Берберову, причинили материальный ущерб магазину. Как же вы так круто со своим приятелем обошлись?

— Он мне не приятель.

— Разве? А он о вас говорит не иначе как «мой близкий доверенный друг Вова».

Удойко дернулся.

— Я у него в доверенных сроду не ходил. Колосов удивленно приподнял брови.

— Как же так? А деликатные поручения?

— Какие еще поручения?

— А знакомства-то различные? Вы вот, насколько нам известно, знакомили Артура Берберова со всеми, с кем он жаждал пообщаться. Он вас просил, и вы шли навстречу. Ведь он просил об этом? Колосов слегка повысил голос. Удойко поднял голову. Молчал тупо.

— Он просил вас, не так ли?

— Да. Просил. — Слова брякнули, словно медяки об пол.

— С кем именно?

— С Красильниковой.

— Это мы установили еще в прошлый раз, еще с кем?

— С Ленкой Беленькой.

— С Берестовой. Так. При каких обстоятельствах? — Никита облокотился на стол. Он убрал все служебные бумаги в сейф. Стол был гладкий, голый. Прямо глаз радовался такому рабочему месту.

— Ну.., он как-то прошлой зимой спросил, нет ли у меня знакомой девушки-блондинки. Чтоб была обязательно маленькая и приезжая, чтоб в театре кой-что секла. Я тогда как раз с Беленькой сошелся и...

— А с какой целью он хотел познакомиться с блондинкой, он вам сказал?

— Сказал, что.., что ему нужна новая модель для демонстрации костюмов. Характерная модель.

— И вы его с ней познакомили. Где, в магазине?

— Нет, он подъехал к «Улью». Я Ленку вывел, посадил в машину.

— И дальше было что? — спросил Никита.

Художник вздохнул.

— Пьян я был, точно не помню. Они потолковали о чем-то и уехали куда-то. А я остался.

— Вы Берестову впоследствии в магазине на Кузнецком видели?

— Нет. Я, правда, туда не скоро забрел — месяца через три или больше.

— И судьбой ее у Берберова не интересовались? Удойко отрицательно покачал всклокоченной головой.

— Какая машина у Берберова?

— "Жигули" — «девятка», черная.

— Гараж у него есть?

— "Ракушка" возле дома на проспекте Мира.

— Та-ак... — Никита побарабанил пальцами по столу. — Еще с кем при вашем посредничестве познакомился Берберов?

— Из девушек больше ни с кем.

— Вы такую Киру Куколку на Кузнецком не встречали? Ночную бабочку и знойную женщину?

— Нет.

— Нет?

— Нет. — Удойко честно посмотрел Никите в глаза.

— За Беленькую он вас как-то отблагодарил? — продолжал Колосов.

— Что вы имеете в виду? Что я деньги, что ль, за нее, как альфонс, получил? — вспылил Удойко.

— Упаси Бог. Альфонс! Я и слова-то такого не знаю. — Никита прищурился. — Но вы ведь получили от него деньги.., в долг, разумеется, а?

— Ну! — Удойко вспыхнул. — Неделю спустя у меня действительно с бабками напряженка была и...

— И он вас великодушно выручил. Ясно. И какой суммой?

— Пол-"лимона", сто баксов, короче, дал.

— Ясно-понятно. А когда вы, как честный российский джентльмен, спустя год пожелали вернуть должок, он засмеялся, сказал, что это — мелочи, какие, мол, счеты между друзьями, и мимоходом попросил узнать для него один телефончик, да? Так было дело?

Художник опустил голову. Щеки его побагровели.

— Да.

— Когда точно он попросил вас узнать телефон Лавровского?

— Суббота это была, да, суббота, недели две-три назад. Сказал, что ему нужен актер Лавровский — ему-де Красильникова о нем говорила. Срочно нужен, просил его телефон. Я у Пашки в книжке нашел телефон «Рампы». Продиктовал ему. А он: «Старик, некогда мне, будь другом, звякни ему сам туда, узнай хотя бы, там ли он». Я позвонил, ответили — Лавровский вечером будет в клубе, каком-то «Стойле», не помню точно, и телефончик дали. Я Артуру позвонил, передал номер. Он поблагодарил.

— Вы, значит, Лавровскому в клуб вечером не звонили? — уточнил Никита.

— Нет. — Удойко криво усмехнулся. — Да и откуда мне? В общаге телефона нет, а ходить я тогда не мог. Я почему ту субботу запомнил? Мы тогда с одной девочкой-пейзажисточкой так все праздновали, так праздновали...

Никита достал пачку сигарет, предложил собеседнику. Тот вытащил одну. Они закурили.

— А что вы почувствовали, узнав о смерти Красильниковой, Лавровского и Лены Беленькой? — спросил Никита задушевно. — Вас обеспокоило это, поразило?

Удойко молчал.

— Вас посетили какие-то сомнения, да?

— Да. — Ташист нехотя бурчал себе под нос. — Сомнения.

— Насчет чего?

— Ну, что это они все вдруг пропали. Вы сказали — две женщины, с которыми я был знаком, убиты.

Туг и святой обеспокоится.

— Но вы забеспокоились не на свой счет, а на счет своего приятеля, так?

— Так.

— А он?

— Он послал меня на...

Колосов улыбнулся: ташист приврал. В том телефонном разговоре Берберов нецензурных оборотов не употреблял.

— И вас это разозлило?

— Да.

— Очень разозлило?

— Очень.

— И вы устроили разборку в магазине?

— Устроил. Меня посадят? — Удойко впился в Никиту взглядом.

— Видите ли, статья сто двенадцатая УК — нанесение побоев, не в пример более легкая, чем сто вторая — убийство при отягчающих. И срок там мизерный.

Удойко скорбно вздохнул.

— И потом... — Колосов улыбнулся уголком губ. — ВАМ это и любой адвокат скажет. У этой статьи есть одна особенность. Нанесение побоев в результате личных неприязненных отношений обычно относят к делам частного обвинения. А дела частного обвинения при благоприятном исходе обычно прекращаются за примирением сторон.

Удойко хлопал глазами.

— То есть как?

— Ну, если Берберов не будет жаждать вашей крови, а я думаю, ему сейчас будет просто не до вас, он может написать заявление о том, что полностью с вами примирился и не имеет никаких претензий.

— И что? — прошептал Удойко.

— И все. Счастливый хеппи-энд. — Колосов ослепительно улыбнулся. — Это вам и любой адвокат скажет. Только...

— Только что? Что? — Ташист весь обратился в слух.

— Только надо сделать так, чтобы ему стало не до вас. Он сейчас живет, в ус не дует, вас вот послал. А вы ему осложните среду обитания. А как это сделать? — Никита прищурился. — Надо рассказать все то, что вы сейчас рассказали мне, следователю в прокуратуре и, если потребуется, ну, в случае, если он снова посылать вас станет, подтвердить свои показания на очной ставке. Вы меня поняли, Владимир?

Удойко кивнул.

Колосов встал, вышел из кабинета, оставив дверь приоткрытой, заглянул в соседний, где сидели сыщики его отдела.

— Миша, — обратился он к одному, — клиент дозрел, срочно бери машину и вези его к Панкратову в прокуратуру. А вы... — двое уже поднимались из-за стола, — быстро свяжитесь с Ковалевым, узнайте, где сейчас Берберов, и окажите содействие: хоть на веревке, хоть ночью, а чтоб этот старушечий портняжка был у меня здесь сегодня.

* * *

Берберова, однако, тащить на веревке не пришлось. Старший оперуполномоченный Ковалев сообщил, что «объект» преспокойненько проводит в магазине очередной показ перед собранием старушек. Сыщики решили не суетиться и не прерывать это занятное мероприятие.

«Желтая водолазка» провела их в зал. Сыщиков было трое, Ковалев и посланные оказывать содействие. Мнений тоже было три. Один крепился, с трудом сдерживая смех, второй, тут же проникнувшийся к кутюрье уважением, увлеченно следил за демонстрацией, и третий — Ковалев — украдкой зевал. Ему за эти дни все уже успело надоесть.

Предложение проехать в Управление уголовного розыска Берберов встретил внешне спокойно, только зрачки его сузились, взгляд потух, резче обозначились скулы.

— Вас Колосов прислал? — только и спросил он. В кабинете с зарешеченным окном и множеством : телефонов на столе и подоконнике он устало сел на стул и взглянул на Никиту.

— Вы же обещали, что не будет никаких официальных вызовов, — упрекнул он глухо.

— Обстоятельства изменились, — ответил Никита. — Мы вынуждены...

Тут в кабинет заглянул оперативник.

— Никита Михалыч, пошептаться на минуту. Колосов вышел, вместо него в кабинет заглянул Ковалев.

— Следователь звонил из прокуратуры, — сообщил оперативник тихо. — Удойко у него, показания дает. Так прокуратура требует Берберова немедленно. Я было заикнулся, что мы сами с ним работаем, а он в начальственный тон впал: «Я руководитель группы, я должен первым иметь информацию по делу. Я его сам буду допрашивать». Он на телефоне, между прочим, ждет.

— Обострять не будем. — Никита поморщился. — Хватит нам с ними цапаться. Скажи: машины сейчас нет, чтобы Берберова доставить. Мол, все на выездах. Если хочет, пусть сам едет. Или ждет, пока транспорт появится. А если меня потребует к телефону, скажи, что я на обеде.

Оперативник ухмыльнулся и отправился объясняться с прокуратурой, а Колосов вернулся в кабинет. Верный Ковалев тут же деликатно удалился.

— Да, Артур Алекперович, вынужден я, вынужден нарушить свое обещание, — продолжил Колосов прерванную беседу. — Обстоятельства изменились.

— Какие обстоятельства? — спросил Берберов тревожно.

— Да вот какие. Как и говорил я вам в прошлый раз, расследуем мы серию тягчайших преступлений — убийств. Среди убитых — известная вам гражданка Красильникова, а также четверо других лиц. И вот дошли до нас вести, что и они для вас — люди не совсем посторонние.

— Я вас не понимаю. — Берберов привстал. Он напоминал взъерошенного кота перед дракой.

— Надо приложить все умственные способности и понять. Думаю, для вас же будет лучше, если вы назовете некоторые фамилии, имена.

— Я не по-ни-ма-ю. Колосов горестно вздохнул.

— Жаль. Очень жаль. Вы не хотите здраво оценить ситуацию, в которой оказались. Происходят убийства, пропадают люди, мы ищем маньяка, и вдруг оказывается, что один симпатичный и талантливый молодой человек накрепко завязан с теми, кто попал в разряд жертв. И не только завязан в результате случайного стечения обстоятельств, нет, он, видите ли, сам прилагал некоторые усилия к...

— К чему? — закричал вдруг Берберов. — К чему я прилагал усилия?! К убийствам, что ли?!

— К знакомству. — Колосов говорил тихо, мягко, кротко. — К знакомству с теми, кто, встретившись с вами, позднее оказались мертвыми.

Кутюрье побледнел.

— Вы что? Вы в своем уме?! В чем вы меня обвиняете?! — завопил он. — Это Вовка вам наврал?

Он, да?

— Гражданин Удойко честно исполнил свой долг свидетеля по делу и рассказал все, что ему известно. Он готов подтвердить свои показания на очной ставке. Следователь в прокуратуре ждет теперь вас. Берберов закрыл глаза рукой, она дрожала.

— Я ни в чем не виноват.

— Допускаю, — сказал Никита мягко, — что обстоятельства порой складываются против нас. Но это можно проверить только в одном случае.

— В каком?

— Исключив из нашей беседы всякую ложь.

— Но я не лгал вам! Я действительно ни при чем.

Колосов покачал головой.

— Маленькая ложь рождает большое недоверие.

Должен сообщить кое-что. Изменившиеся обстоятельства заставляют нас идти на весьма суровые меры. Когда подозреваемый в серийных убийствах человек не желает облегчить свою участь самостоятельно, мы просто вынуждены помочь ему. Так еще инквизиция делала.

Берберов впился в Никиту взглядом. А тот продолжал:

— Мы обязаны докопаться до истины, и, естественно, у нас есть меры воздействия на тех, кто не желает сам, добровольно признаваться в своих противоправных деяниях. Среди означенных мер существует задержание на довольно долгий срок — на месяц (Колосов нарочно утрировал). Крутая мера, однако в борьбе с преступностью, знаете ли, весьма нас выручает.

— А на каком основании вы меня задержите? — Берберов даже заикался от волнения.

— А на таком основании, что вы — учтите, у нас есть тому бесспорные доказательства, — помимо погибшей Красильниковой знали и других лиц, которые тоже погибли после вашего с ними контакта. Вы знали Анатолия Лавровского. Вы знали некую Ленку Беленькую — гражданку Берестову. Вы, наконец, знали Киру Куколку и...

— Эту я не знал! Не знал! — выкрикнул Берберов и осекся.

Колосов удовлетворенно умолк.

— Удивительные создания — люди. Пряником их ну никак не возьмешь, — сказал он грустно. — Только кнут, только кнут. Чуть о задержании заикнешься и... Ну, Артур, ну давайте по-хорошему. Я ж не сказал, что все эти люди погибли в результате вашего с ними контакта. Я же сказал после.

— Я никого не убивал.

— Допустим. Но вы ведь были с ними знакомы? Берберов закрыл глаза.

— Был.

— Кто познакомил вас с Леной Беленькой?

— Удойко.

— По вашей просьбе?

— Да.

— Вы именно с ней хотели познакомиться?

— Мне была нужна блондинка не старше тридцати, миниатюрная. Любая.

— Так, оставим пока это. Телефон Лавровского просили у Удойко тоже вы?

— Да.

— И он узнал его для вас?

— Да, узнал.

— Вот и очная ставка не потребовалась. — Колосов довольно кивнул. — Я, знаете, против всех этих следственных уловок, уличающих во лжи. Мы ж цивилизованные люди. Вы, значит, звонили Лавровскому в «Стойло Пегаса»?

— Нет. — Берберов вскинул голову.

— Нет?

— Нет.

— А кто тогда звонил? Кому вы поручили ?

— Я никому не поручал! Наоборот, попросили меня. Меня, понимаете?! Я оказал любезность и попал из-за этого в идиотское положение!

— Кому же вы оказали любезность, Артур?

Берберов молчал.

— Ну, кто же посадил вас в такую лужу? Кто вас так кинул ?

— Иван Арсеньев.

Колосов нахмурился. Так — досель все шло гладко, но вот и узелок появился.

— Это кто такой?

— Художник, модельер. Он работает с цветами.

Совладелец клуба «Ботанический Сад Души» на Садово-Триумфальной.

— И вы давно его знаете?

— Года три.

— При каких обстоятельствах познакомились?

— Встретились на одной тусовке. Потом вместе ездили в Венецию на фестиваль. Потом он мне кое в чем помог.

— В чем именно?

— У меня были денежные затруднения. Он финансировал один мой проект.

— Значит, вы друзья и компаньоны?

— Просто знакомые.

— Зачем же ему потребовался телефон актера Лавровского? И при этом столь срочно? Ведь он же порол горячку тогда, да? — Никита заглянул в темные глаза кутюрье.

— Горячку, вот именно. — Берберов понурился. — Он позвонил и попросил узнать, где сейчас актер Лавровский. Это было в субботу. Он...

— А почему именно к вам он обратился с этой просьбой?

— Я.., я слышал о нем раньше. Красильникова как-то упоминала его имя.

— И вы рассказали о нем Арсеньеву?

— Нет. Он сам про него узнал. Я подумал.., ну, он такой человек, что иногда интересуется...

— Актерами?

— Мужиками.

— Так. — Колосов даже закурил. Узелок затягивался все туже. — Мальчик «Би», значит. А откуда он о нем узнал, по-вашему?

— Ну, может, видел где на вечере, в театре, а может, Красильникова рассказала... — Берберов снова умолк.

— Красильникова знала Арсеньева? — Никита напрягся. — Их тоже вы познакомили?

— Да.

— Когда?

— Сразу после Рождества. Он звонил, просил снова подобрать ему блондинку.

— С Леной Беленькой вы тоже его свели в свое время?

— Я никого ни с кем не сводил, я не сводник! Он говорил, что ему требуются модели для работы в клубе. Блондинки. Я просто оказывал ему любезность!

— Скольких девушек вы с ним познакомили?

— Только Беленькую и Красильникову. Больше никого. Когда вы показывали те фотографии... — Берберов возбужденно жестикулировал. — Я... Я не обманывал вас — эти девушки у меня действительно не работали! Двух — вы меня ведь сейчас обязательно про них спросите — я вообще в глаза не видел. А та блондиночка, Вовкина подружка... Я ее и видел-то всего два часа: забрал на Котельнической, переговорил и передал с рук на руки Арсеньеву. Он в тот вечер ждал меня на Сухаревской.

— Какая у него машина?

— "Форд-Скорпио".

— Цвет?

— Красный.

— Так. — Никита встал и отошел к окну. — Вы часто бывали в этом «Ботаническом Саду»?

— Довольно часто.

— А девушек там видели своих хоть раз?

— Ни разу.

— И не интересовались у Арсеньева судьбой своих протеже? Их работой в клубе?

— Мне некогда было этим заниматься. Я вообще девушками слабо интересуюсь.

— А Красильникова никогда не делилась с вами, чем они там с этим Арсеньевым занимались?

— Мы недостаточно близко были знакомы.

— Но вас не удивило, что ваш приятель, имея определенные наклонности, интересующийся мужиками, вдруг зачем-то просит вас свести его еще и с блондинками? Кстати, почему именно с блондинками? Он сам брюнет, как вы?

— Он блондин. А насчет моего удивления.., нет, меня это нисколько не удивило. Арсеньев оригинален и талантлив во всем. Он много работает. Он известен в Европе, в Америке. Очень известен в определенных кругах. У него всегда полно самых фантастических идей. Его «флоралии»...

— Что?

— Композиции из цветов — модны, изысканны. Да, он предпочитает мужские модели, но это не значит, что я должен удивляться, когда он просит познакомить его с женщиной! — Берберов выпалил все это на одном дыхании.

— Вот что, Артур Алекперович, вы сейчас проедете в прокуратуру и повторите все это дословно следователю. — Колосов поднял трубку внутреннего телефона. — Слава, звони Панкратову и скажи: транспорт нашелся.

— Зачем в прокуратуру? — Берберов умоляюще сложил руки. — Разве нельзя обойтись без...

— Нельзя. И это в ваших интересах, заметьте, как можно быстрее перейти из разряда подозреваемых в разряд свидетелей и избежать тех мер воздействия, о которых я уже упоминал.

— А следователь меня не задержит?

— А вы разве дадите ему повод? — Никита удивился так, словно услышал нечто из ряда вон выходящее. — Разве не расскажете вы ему правду, одну только правду?

— Да, да, конечно! Пусть с Арсеньевым разбирается. Это его дела. Я ни при чем, я только оказывал услугу!

— У меня еще вопрос, Артур Алекперович, у вас там с Удойко недоразумение вышло. Вы на него до сих пор сердитесь?

— Он меня ударил, разгромил мой магазин!

— Но вы же ему дали повод. Вы были к нему несправедливы.

— Я...

— Вы же в равном положении. Оба. Вас обоих кинули, втянули в неприятную историю. Не хочу давать советов, но.., неужели между приятелями, очевидцами могут возникнуть счеты из-за пары синяков?

Берберов промолчал, однако было видно, что слова Никиты запомнил. Зашли сыщики, собиравшиеся сопровождать модельера в Кисельный переулок. Никита сплавил их с легким сердцем, а сам лихорадочно занялся розыском Арсеньева. Звонил, наводил справки, уточнял. Добыл с большими трудами телефон клуба на Садово-Триумфальной и...

— Будьте добры Арсеньева Ивана Георгиевича, я Правильно попал?

— Правильно, — ответил приятный юношеский голос на том конце провода. — Вы насчет заказа столика? Можете оформить через меня.

— Но Арсеньев просил меня связаться лично с ним, — сочинял Никита.

— К сожалению, его нет и в ближайшие дни в клубе не будет.

— Черт возьми! Он же сам меня просил. Это срочно, молодой человек. Где же мне искать его?

— Вряд ли найдете. Он уехал в Суздаль. Перезвоните дня через два.

Колосов аккуратно опустил трубку и в сердцах плюнул: узел требовал, чтобы его немедленно разрубили, а тут...

Глава 35

ДВЕ ОЧЕНЬ КОРОТКИЕ БЕСЕДЫ С НЕПРЕДСКАЗУЕМЫМИ ПОСЛЕДСТВИЯМИ

Вечер. 22.00. Кравченко и Мещерский сидят в офисе Чугунова на Кутузовском проспекте. Контора пуста, все сотрудники и клерки давно смотрят дома по телевизору «Санта-Барбару». Офис караулят только двое дежурных охранников, ночной швейцар, да круглосуточно включен автоответчик.

Кравченко смотрит на часы. Пора. Набирает номер и нажимает кнопку записи: этот разговорчик должен остаться в веках! Гудки. Мещерский нетерпеливо откидывается на спинку кожаного кресла.

Но вот трубку сняли.

— Алло, добрый вечер, мне нужен Данила.

— Я вас слушаю. — Голос приятный, звучный, мужественный и вежливый.

— Говорит начальник охраны Василия Чугунова Вадим Кравченко.

— Рад знакомству.

— Иван Арсеньев сказал, что с вами можно договориться насчет взноса за «Саломею».

— Деньги уже у вас?

— Да.

— Отлично. Привезете их завтра утром, к десяти, в Холодный переулок, дом двенадцать. Я вас встречу. «Саломея» будет показана завтра же в одиннадцать вечера по тому же адресу — — Утром деньги — вечером стулья. — Кравченко хмыкнул. — Дорогой мой, такую сумму я не могу отдать без всяких гарантий.

Собеседник помолчал секунду, затем усмехнулся.

— То, что я назвал вам адрес, даже то, что вам дали этот телефон, — уже гарантия. Установить адрес по номеру не проблема — вы ж профессионал, я думаю. Но это наши условия. Утром деньги — вечером стулья. Вы согласны? Или мы попусту тратим время?

— Хорошо. — Кравченко колебался. — Но я привезу вам деньги не один, будет второй охранник.

— Нет. Вы приедете один. Не бойтесь. Мы уважаем своих клиентов, тем более таких людей, как Василий Васильевич Чугунов.

— Ну, хорошо.

— Завтра в десять я вас встречу.

И трубку повесили. Кравченко перемотал пленку и включил запись Мещерскому.

— Двенадцатый дом по Холодному переулку принадлежит Игорю Верховцеву, — сказал он, когда Мещерский все прослушал. — Я навел справки еще сегодня утром через ребят знакомых в конторе моей прежней. Прежде там располагался офис Василия Верховцева. Этот Игорь — его младший брат.

— Того, кажется, убили в подъезде, я что-то в газетах читал. Давно, правда, это было. Он финансовый туз какой-то был. — Мещерский вытащил кассету из телефонного рекордера и передал ее Кравченко.

— Вроде того. Верховцев-младший — богатый бездельник. Бизнесом не занимается. Уступил все дела компаньонам брата. А сам просаживает капитал, доставшийся по наследству.

— Просаживает... А этот Данила, кто он, интересно?

— Секретарь, охранник — что-то в этом роде. — Кравченко вставил кассету с разговором в двухкассетник «Сони» и начал дублировать запись. — Завтра выясню точно. Одну пленку я оставлю себе, другую заберешь ты.

— Хорошо.

— Возможно, пригодится. Да... Значит, «Саломея» будет завтра ночью. Занятно.

— Чучело-то действительно деньги отстегнуло? — спросил Мещерский недоверчиво.

— Уже из банка привезли. В сейфе у него дома. Я завтра сначала к нему заскочу, потом в Холодный.

— Подстраховать тебя? Я проеду вперед и где-нибудь приткнусь.

— Хорошо, спасибо.

— Ты знаешь... — Мещерский замялся. — Зря ты Кате запретил сообщить Колосову о...

— О чем еще? — Кравченко надменно выпятил подбородок. — Ведь ничего пока такого-этакого не происходит. Только свистопляска вокруг какой-то «Саломеи». А потом, они — милиция то есть — слишком громко всегда топают своими коваными сапогами. А тут нужны, как видишь, бархатные перчатки и балетные тапочки.

— Тебя в конторе испортили, Вадя. — Князь улыбнулся и спрятал кассету-дубликат в карман. — Задаешься ты, брат, а того не учитываешь, что ни одна бархатная перчаточка на такую длань, как у тебя, не влезет. Тебе, Вадя, митенки нужны. А насчет балетных тапочек я вообще молчу.

* * *

Вечер. 22.00. Время то же самое. Место — на другом конце Москвы: областная прокуратура, кабинет старшего следователя Панкратова.

— Арсеньев в настоящее время находится в Суздале в отеле «Русская тройка» в компании эстрадного певца Федора Краснова и его ансамбля. Там какой-то юбилей, был вечер, банкет, потом на тройках катались по последнему снегу. «Золотое кольцо», в общем, с бубенцами. — Колосов хмуро докладывает, следователь внимательно слушает.

Панкратов — высокий, костистый, унылый и лысый мужчина сорока шести лет в мятом синем костюме, голубой рубашке и пестром галстуке.

— Арсеньева брать среди этого веселья нецелесообразно: слишком шумно, много очевидцев, — продолжает Колосов. — Лучше сделать это, когда он вернется в Москву. Мы связались с местным УВД, розыск поможет. Вернется он, по нашим расчетам, дня через два — мы возьмем его на Белинку и...

— Вы, Никита Михайлович, отвезете ему повестку в прокуратуру, — отчеканил Панкратов. — Повестку, и все. Он придет сюда, в этот кабинет, сам. Что будет дальше, решу уже я после того, как лично его допрошу. Арсеньев — известный человек в Москве, у него большие связи. Мы должны быть очень осмотрительны. Очень. Здесь комар носа не должен подточить. Чтобы не получилось, как в прошлый раз с председателем того благотворительного фонда. Задержали его вы, по своей инициативе, а расхлебывать кашу, выпускать и извиняться пришлось мне.

Колосов зло прищурился — Панкратов бил по самому больному месту. Действительно, операция с тем «благотворителем» с треском провалилась, несмотря на все их усилия. Информации было выше крыши, а вот легализовать ее должным образом не сумели. Не боги ж!

— Вы отвезете ему повестку в прокуратуру и проконтролируете явку. Подчеркиваю — только проконтролируете, не схватите его, упаси Боже, с вас станется. — Панкратов был сух, как столетний гербарий.

— Но на нем завязано все! Все: Лавровский, Красильникова, Берестова, Кира Ревякина — ее, по показаниям свидетельницы, сажали именно в красную иномарку! — Колосов не желал сдаваться вот так просто, без боя.

— А Ольга Невзорова из Балашихи? Связь между нею и Арсеньевым вами так и не установлена. Да и остальное еще требует проверки. В общем, не будем пререкаться, Никита Михайлович. Руководитель группы — я, к тому же мое начальство в курсе, полностью меня поддерживает. Мне нужен официальный допрос Арсеньева. Если ему суждено признаться в убийствах, пусть делает это у меня в кабинете. Я это правильно и законно запротоколирую. Мне, извините, не нужны бумажки сомнительного юридического качества, которые иногда выдают ваши подчиненные — из лучших побуждений, конечно, — все эти липовые явки с повинной, чистосердечные признания. Это лишний козырь адвокату, если их несостоятельность и недостоверность будет установлена в суде. Я больше проколов не хочу! — Панкратов даже пристукнул ладонью по столу. Лысина его побагровела.

Колосов тоже покраснел как рак — его оскорбляют прямо в лицо, а он... Ах ты, руководитель группы!

— Пишите повестку. Мои сотрудники, нет, я лично доставлю ее по адресу и опущу в почтовый ящик. Если уж я ни на что больше, по-вашему, не годен, только как на роль почтальона. — Он, насупившись, забрал у Панкратова синенький бланк и вышел из кабинета, оглушительно грохнув дверью.

Глава 36

«ТЕМНЕЕ ВСЕГО В ПРЕДРАССВЕТНЫЙ ЧАС»

Эта ночь... Ее не забыл никто из тех, кто бодрствовал тогда, никто из тех, кто остался в живых.

А мертвые...

Это была тихая студеная ночь. Такие бывают в начале весны, когда посреди затяжной оттепели наступает внезапное похолодание. Лужи на московских тротуарах подернулись ледком, грязь смерзлась, а голые липы и тополя на бульварах, только-только начавшие просыпаться от зимней спячки, снова впали в летаргию. На небе горохом высыпали звезды, и ярче всех среди них горела гостья далекой галактики — залетная комета.

Катя сидела в кресле, подогнув ноги в тапочках, опушенных мехом, укрывшись клетчатым пледом. Просто не могла спать в эту ночь. Она чувствовала себя обделенной — ну, вот так всегда. В самый ответственный момент, которого ты ожидала, о котором столько думала, тревожилась, тебя тихонько и галантно оттерли в сторону.

Мужчины... Они всегда отпихивают локтями, даже когда влюблены. Ну, положим, Колосов-то нет, но Вадька... Мужчины все захапали в свои руки. Один с умным видом занят официальным расследованием, другой валяет дурака в роли любителя-детектива. Один ловит не маньяка, другой едет смотреть «Саломею», а она... Бонапарт из рамочки сочувственно улыбался. Катя вздохнула — а ты-то что еще? Ты, мой Император, был точно таким же: Я сам, сам. А в результате — Ватерлоо и Святая Елена. Все вы одинаковы, все вы «все сами». МУЖЧИНЫ. Что еще можно сказать?

А я? А ты, Катерина свет Сергеевна, как всегда, не у дел. Лишняя, как Печорин, на этом свете. Один сказал: не суйся, другой: никаких дам. ЛИШНЯЯ. Так-то...

А где-то, где нас нет, в программе значится «Саломея», которой она даже не увидит. Ей вспомнилась фреска в Никольском храме: Иродиада на золотом троне, печальный влюбленный Ирод, мертвая голова Крестителя, плывущая по воздуху на серебряном блюде. А Саломею стерло время, она так и не увидела ее лица на фреске, только взвихренные танцем одежды.

А может быть, когда эта девочка плясала перед тетрархом во дворе ради своего страшного приза, там, над морем, над горами, стояла такая же тихая, звездная ночь? И было очень душно — ветер, дувший из Ливийской пустыни, утих...

Катя придвинула телефон. Хотела было позвонить Мещерскому и.., не стала. Он тоже не спит, но сказать ему пока нечего. Она набрала совсем другой номер — номер Бена, Бориса Бергмана, его жену Нину увезли в роддом сегодня утром. Бен тоже бодрствовал в ночь «Саломеи». Он схватил трубку через мгновение.

— Алло!!

— Борь, это я. Катя, нет новостей?

— А-а, привет. Нет пока. Я звонил час назад, сказали — роды идут. А ты чего не спишь?

— Так. — Она помолчала. — Борь, а тебе никогда не приходило в голову поставить «Саломею» Оскара Уайльда?

— Нет, я даже как-то и не думал о ней, а что?

— Так. А та сцена в «Снегурочке», ну, «страшная погибель Мизгиря», ты нашел какое-нибудь решение? Помнишь, тебе Сережа еще про лужу крови на сцене говорил?

Бергман вздохнул.

— Я, Кэтти, решил не мудрить. Островский все правильно написал. Мизгирь не должен умирать на глазах зрителей. Смерть — это точка в конце. После нес ничего не остается: ни надежд, ни мыслей. А любовь... Знаешь, «Снегурочка» ведь пьеса о любви человека к его идеалу, а такая любовь просто не потерпит точки. Точка — это крах. А идеальная любовь, законченная крахом, — это.., это... Ради чего тогда вообще играть?

Ну, в общем, я решил, что любовь Мизгиря и лесной феи должна завершиться многоточием. Ведь, когда мы не видим смерть воочию, мы можем и не верить в нее, правда? А если мы в нее не поверим, может, ее и совсем не будет? По крайней мере для моей Снегурочки и моего Мизгиря.

— Ты неисправимый идеалист, Бен, — вздохнула Катя, — я тебя люблю.

— Я тебя тоже, Кэтти.

— Позвони сразу же, если насчет Нины известят.

— Обязательно.

— Все будет хорошо, Борь, сегодня благоприятная ночь для Водолеев.

— Я — Рак, Катенька, но все равно спасибо. Она положила трубку. Посидела мгновение. Потом наклонилась, достала из тумбочки кассету и включила видео. Ночь — длинная, коротать время лучше в компании. Сегодня им с Бонапартом ее составит Мэл Гибсон и его «Храброе сердце». Наконец-то она увидит знаменитый фильм — обладатель «Оскара-96».

* * *

А в доме в Холодном переулке тоже не спали. Сидели у зеркал, гримировались, примеряли костюмы. Верховцев, шурша пурпурными шелками театрально-царского одеяния, надевал на голову тиару, выбирал перстни, браслеты. Лели помогла ему застегнуть тяжелое золоченое ожерелье. Он улыбнулся ей. Их глаза встретились, сердца забились в унисон, переполненные ОЖИДАНИЕМ.

— Ты очень молод, тетрарх, — шепнула Лели, притрагиваясь кисточкой к своему лицу. — Муж мой, царь мой...

— Все великое в мире сделано молодыми, — ответил он. — Ты разве не знала?

Лели надела на волосы золотую сетку с бахромой — убор царицы Иродиады.

— Я все хочу тебя спросить, — сказала она, не оборачиваясь. — Почему ты настоял, чтобы твоя Саломея обязательно была блондинкой?

Верховцев приблизил накрашенное лицо к зеркалу. Разве это он там, в его глубине? Нет, не может этого быть. Он не узнает себя — действительно слишком молодой, изысканный, усталый, пресыщенный. ЦАРЬ. Тетрарх. А глаза горят тревогой и нетерпением...

— Она была блондинкой в самое первое исполнение этой пьесы, Лели. Лорд Альфред — Бозч, когда играл ее на той квартире перед Уайльдом, отказался от парика. У него были восхитительные волосы цвета меда. Так уж повелось с тех пор... — Он запнулся. — Она одета?

— Да. — Женщина завернулась в широкий плащ в серебряных блестках, выставила только ногу — смуглую, гладкую, в бархатной туфельке на высоком каблуке. — Я сделала все, как ты просил.

— Я этого не забуду, Лели. Спасибо.

* * *

В другой комнате-гримерной перед своим зеркалом сидела и Аня в костюме принцессы Саломеи, разглядывая свое сильно загримированное лицо и тоже его не узнавая. Другой ее костюм, в который ей предстояло переодеться по ходу действия, уже принесенный из ванной, лежал на дощатом щите на стульях под влажной марлей. Розы были свежими, душистыми и крупными. И на стеблях совсем не осталось шипов, кто-то их заботливо удалил.

В дверях возник силуэт девушки-блондинки. Аня обернулась. Они смотрели друг на друга: две Саломеи, одинаково загримированные близнецы.

— Ты готова? — спросил Олли.

— Да.

— Страшно?

— Немножко.

— Мне тоже немножко. Я накрасился сносно? — жеманно осведомился он. — Кажется, слева переборщил.

— Нет. — Она привстала. — Ну-ка, наклонись ко мне.

Он наклонился. Их одинаковые лица сблизились.

Она почувствовала его дыхание на своих губах. Потом Олли резко выпрямился.

— В самом конце... — Он помолчал. — Смотри только на меня. Делай все, что делаю я. Поняла?

Она кивнула.

В дверях показалось новое сказочное видение — огромный, могучий Иоанн Креститель, такой, каким его желал видеть и играть Данила. Он не признавал одежд — только шкура волка прикрывала его бедра. На широкой груди белел шрам — словно чей-то укус, может, того волка? Темные кудри рассыпались по плечам.

— Что у вас так холодно? — банально осведомилось видение. — Форточка открыта?

Данила прошел к плотно занавешенному окну, прикрыл форточку. Проходя мимо Олли, он как бы невзначай коснулся его.

— Как дела?

— Хорошо.

Быстрый взгляд. Словно светляки вспыхнули в глазах Данилы, серые светляки, жгучие.

— Публика соберется через полчаса. Кто видел мой балахон, ребята? Мне их встречать.

— Иди так, — сказала Аня. — Так ты великолепен.

Он круто обернулся к ней.

— Правда?

Она кивнула, уставясь в зеркало.

— Публика соберется через полчаса, — повторил он.

* * *

Вадим Кравченко и Василий Чугунов приехали в Холодный переулок без четверти одиннадцать. Чугунов хмурился. Чудовищная сумма, заплаченная им за «кота в мешке», к этому никакого отношения не имела, просто с утра у него разболелся зуб.

Кравченко был собран и насторожен. У подъезда их встречали: тот самый парень, Данила, сегодня утром принявший у Кравченко деньги, тот самый, некогда беседовавший с Арсеньевым на показе «Царства Флоры». Он кутался в какой-то длинный плащ на меху. Вадим заметил: этот Данила все время переодевается — то щеголял в смокинге, утром, при встрече с Кравченко, в узорном альпийском свитере, сейчас вот в мехах. В чем он предстанет на сцене?

— Рады вас видеть, — приветствовал он гостей. — Прошу, проходите, раздевайтесь.

Они сняли пальто в прихожей, прошли в просторный холл, украшенный зеркалами, охотничьими гравюрами и дубовыми панелями.

— Сюда, пожалуйста. — Данила повел их коридором в зимний сад. Кравченко огляделся с любопытством: да, обстановочка бо-о-га-а-тая. Бегонии и пальмы, море цветов и даже мраморный бассейн с подсветкой. Здесь же среди зелени стояли бархатные диваны цвета малахита, кресла, светильники, узорные столики, а на них — батарея бутылок, шейкеры, мини-холодильники для льда, закуска на тарелочках.

Бар в саду.

Гостей собралось немного: два низеньких желтолицых узкоглазых человечка в смокингах — они вежливо поклонились вновь пришедшим, сухощавый старообразный субъект в черном шелковом блузоне и брюках клеш. Он напомнил Вадиму гигантскую цикаду из какого-то фильма ужасов про мутантов. И бледный испитой альбинос, одетый в строгий изысканный костюм от очень дорогого портного. На лацкане его пиджака была приколота зеленая гвоздика.

Чугунов попросту плюхнулся в кресло, вытянул ноги.

— Что, гости — сами себе хозяева? — сказал он громко. — Пей сколько влезет, только сам наливай, не стесняйся. Одобряю такие порядки. — Он потянулся к бутылке джина. — Елкой пахнет, но.., слышь... — Он обернулся к альбиносу, сидевшему ближе всех. — Елкой, говорю, пахнет, но для почина ничего, сойдет. Как, сойдет?

Альбинос сказал что-то гортанно. «Скандинав», — тут же определил Кравченко.

— А, ты забугорный, брат, ишь ты! Значит, зрелище — того, слышь, Вадь, — оживился Чугунов. — Того зрелище. Вишь, иностранцы одни собрались, отеческих харь нет. Мы тут как белые вороны. Ты садись.

В ногах правды нет, ее, впрочем, нигде нет. Эти-то, узкоглазые жмурики, китайцы, што ль?

— Японцы, Василь Василич, не показывайте на них пальцем, это нация гордая, чуть что — харакири. — Кравченко сел рядом с Чучелом.

— Как ты их различаешь только?

Кравченко пожал плечами. Он прислушивался — в глубине дома играла музыка. Странный дом, тихий какой. Он заметил, когда они подъехали, фасад особняка был абсолютно темным. Если и горел где свет, то это либо в комнатах без окон, как этот зимний сад, либо в тех, что выходили во двор.

В зал вошел Данила, а следом за ним незнакомый Кравченко высокий мужчина в гриме и шелковых театральных одеждах — слишком вычурных, ослепительно дорогих, надушенных и шуршащих.

— Здравствуйте, господа, — сказал он по-английски, затем повторил по-русски «здравствуйте». — Рад приветствовать вас в своем доме. Такие тонкие знатоки и ценители творчества Оскара Уайльда — большая редкость. Тем приятнее мне наше знакомство. Я постараюсь.., мы все постараемся, чтобы этот вечер запомнился вам надолго. И вы не упрекали нас за скуку и не сожалели о потраченном времени.

Чугунов было засопел, но промолчал. Он как-то притих, да и все притихли в этом саду, где ни один лист не колебался от ветра и лишь журчала вода в бассейне, после того как сюда вошел хозяин дома. «Ну, здравствуй, Игорь Верховцев», — подумал Кравченко.

— Прошу, господа, в Зал Мистерий, — пригласил Данила. — Усаживайтесь поудобнее.

Впоследствии Кравченко помнил все до мельчайших подробностей, это так и врезалось в его память. В Зале Мистерий, длинной и просторной комнате, располагались маленькая сцена с синим бархатным занавесом, белый мраморный камин, где горел яркий огонь, стояло шесть белых кожаных кресел — рядом с каждым столик, а на нем бутылка «Дом Периньон» в ведерке со льдом, бокалы. В складках драпировки сбоку — Кравченко отметил это профессионально — располагалась еще одна дверь, запасная или потайная. Сцена полого спускалась в зал тремя полукруглыми ступенями, покрытыми белым пушистым ковром. Ее освещали два высоких римских светильника, в них, как и в камине, горел огонь.

Все чинно расселись. В зале потухла люстра, только светильники и камин багровели, точно жерла маленьких вулканов, разливая приятное тепло. В зале пахло еловой смолой от дров, розовым маслом и какими-то еще резкими, сильными духами. Заиграла музыка, занавес бесшумно разошелся.

В течение всей мистерии Кравченко вспоминал Катино замечание: «театр времен Шекспира». Он плохо разбирался в этом театре, но «Саломея» ему понравилась с самой первой сцены. Ее поставили с размахом и вкусом. Все — от костюмов до посуды и драпировок — было первоклассным.

Актеры же напоминали раззолоченных, раскрашенных райских птиц или того механического соловья из сказок Андерсена. Вадим не сразу понял даже, что принцессу Саломею играет парень. Она (или он?) была такой нежной блондинкой, так задорно постукивала точеными каблучками, принимала вычурные позы и говорила отчетливо и звучно, с каким-то неуловимым акцентом. Кравченко, напряженный до предела, слегка расслабился: ведь Саломею играл парень'.

Вот показались на сцене Ирод и Иродиада. Царицу играла женщина, но.., совсем не такая, как... СОВСЕМ. Он почти успокоился и весь обратился в слух. Вот Саломея, устав от дворцового шума, вышла в сад под свет фарфоровой Луны, освещающей картонные небеса. Ее голосок звенел, как надтреснутый колокольчик:

— Как свеж здесь воздух. По крайней мере можно дышать... А там внутри, во дворце, варвары напиваются до блевотины, фарисеи спорят о своих нелепых истинах, римские солдаты, неуклюжие в своих латах, с оружием, с которым они никогда не расстаются. — Саломея потянулась, как кошечка, обратив к Луне накрашенное личико. Жемчужные подвески, украшавшие ее точеную головку, звенели. — На кого же мне там порадоваться? А здесь... Разве не приятнее смотреть на Луну? — Она медленно спустилась по ступенькам в зал, покачивая бедрами. Остановилась возле японцев. Один тут же торопливо подал ей бокал с шампанским. Саломея жеманно отпила глоточек, погрозила ему пальцем. — О, я не знаю, что означает этот вот взгляд. Нет, на самом деле знаю. Так на меня смотрит мой отчим, царь Ирод. Но не лучше ли смотреть на Луну? Она девственница, она никому не вверяла себя.

Дальше Кравченко следил за действием словно в полусне.

Саломея услышала Крестителя. Он Громове вещал из своей темницы о том, что Мессия пришел в мир, дабы искупить его грехи. И вот они встретились: принцесса и юный пророк. Кравченко узнал в этой роли Данилу. На этот раз он сбросил все одежды — только шкура волка на бедрах и цепи на руках.

— Ангел Господень, где же ты? — взывал он, потрясая стиснутыми кулаками, цепи звенели. — Спустись с мечом своим! Разрушь этот дворец! И пусть настанет Страшный Суд!

Он был весь — воплощенный Гнев. Ярость. Он ищем не напоминал традиционный образ библейского пророка, и даже то, что он был так молод... Кравченко это показалось кощунственным, но этот Креститель больше походил на Демона с картины Врубеля. Глаза его сверкали тем же мрачным отчаянием и страстью, голос, хриплый, грозный, пугал:

— Таких, как вы, сметет с лица Божий гнев! Вы живете в разврате, рыскаете в поисках наслаждений, вы...

— А разве ты не ищешь наслаждений? — Саломея смотрела на него, прикрыв лицо веером из страусовых перьев. Он вздрогнул. Саломея приблизилась, веер свернулся, развернулся. Она протянула руку и провела пальчиком по его голой груди сверху вниз. Все ниже и ниже. Он затрепетал. Ее ладошка застыла на шкуре волка. — Твое тело бело, Иоанн Креститель, как снег в горах. Позволь... Позволь мне прикоснуться к нему...

Он отпрянул, откинулся назад. Саломея прижималась все теснее.

— Твои кудри темны, как ночь, как южная ночь...

Твой рот... — Она искала губами его губы. — Твой рот, Иоанн Креститель, я полюбила твой рот. Он как золотая рыбка... Он может извергать проклятия, но может и говорить слова, ласковей всех слов в мире. Рот, такой сочный.., алый, как цвет крови.., теплый... Позволь мне поцеловать твой рот. Позволь мне... — Их дыхание смешалось, руки Крестителя уже поднимались, чтобы обнять принцессу, прижать ее к груди, но тут за сценой пророкотал бутафорский гром. Руки бессильно упали, кандалы лязгнули.

— Оставь меня, не смей творить насилие, — прошептал он. — Через женщину дьявол посылает зло в сей мир.

— Позволь мне целовать твой рот...

Он с силой оттолкнул ее от себя. Принцесса упала, покатилась по ступеням.

— Ангел Смерти говорит твоими устами, дочь Иродиады. Я уже вижу отблеск его меча на твоем лице!

— Позволь мне.., я буду целовать твой рот, Иоанн Креститель! Я буду, слышишь! Буду целовать твои губы! — Саломея извивалась на белых ступеньках, точно золотой червяк.

Кравченко украдкой следил за своими соседями. Чугунов слушал без особого интереса, елозил языком за щекой, щупая ноющий зуб. Японцы шептались — один, видимо, переводил. Альбинос закрыл глаза и утонул в мягком кресле. Рука его свесилась, пальцы слабо перебирали воздух. Точно отрубленные щупальца...

А Кравченко было очень интересно и как-то.., жарко. Он весь взмок, то ли от тепла камина, то ли... Он все время помнил, что Саломею, так прижимавшуюся, так лапавшую этого надменного красавца, играл парень!

«Катя была права на все сто», — думал он, следя за пиром во дворце тетрарха, где грустный, рафинированно-сентенциозный Ирод обсуждал с Иродиадой слухи о том, что в Галилее появился какой-то человек, который воскрешает мертвых.

* * *

А Катя в этот самый миг бездумно смотрела «Храброе сердце», где отважные шотландцы, возглавляемые героем Мэла Гибсона, выходили в чисто поле на битву с англичанами. На экране лихо мчалась закованная в броню рыцарская конница. Но ряды шотландцев стояли, не дрогнув, готовясь встретить врага. И вот тут вдруг...

От неожиданности Катя так дернулась, что свалила и портрет Бонапарта, и телефон, поставленный на подлокотник кресла. У нее перехватило дыхание. Она нажала «стоп», перемотала назад пленку. Вот снова. Снова. ДА! Так оно и было... Только так!

Она подняла телефон, лихорадочно набрала номер Мещерского. На экране кипела битва не на жизнь, а на смерть. Телефон не соединялся. От удара, что ли? Она нажимала кнопки, чуть не плача с досады. Наконец...

— Алло, Сережа!

— Катя, что случилось? Вадим, да?!

— Я смотрю «Храброе сердце»... Ты смотрел его?

— Нет, Катенька, Господи ты Боже мой! Ну разве так можно... Ну, успокойся ты. — Он тяжело дышал в трубку. — Я подумал...

— Сереж, здесь есть одна сцена, сцена битвы: англичане наступают, шотландцы обороняются. Они...

— Ну, что делают шотландцы. Катя?

— Они метнули в них...

* * *

А далеко-далеко на сцене в Холодном переулке Ирод спрашивал Иродиаду:

— Куда она смотрит, Саломея?

— Ты опять пялишься на мою дочь, — ворчала Иродиада и залпом осушала кубки, полные вина.

Ирод поднялся, поцеловал ее руки — правую, левую. Почтительно облобызал.

— Саломея, станцуй для меня, — попросил он тихо.

— Я не хочу танцевать, тетрарх. Музыка звучала в зале, щемяще-нежная, хватающая за сердце.

— Саломея, станцуй. Я печален сегодня. Когда я шел сюда, я поскользнулся в луже крови. Если ты станцуешь, я исполню любое твое желание. Я клянусь.

Саломея вышла из-за кресел, из-за спин зрителей. Она стояла теперь к ним спиной, томно поводила бедрами. С ее плеч до самого пола стелилась златотканая накидка. Пламя светильников освещало ее.

— Чем ты клянешься, тетрарх?

— Жизнью своей, богами. Чем ты хочешь. Я дам тебе все. Даже половину царства.

— Ты поклялся, тетрарх.

— Я поклялся, Саломея.

Свет на сцене внезапно потух. Потом зажегся снова — слабый. И были две гибкие тени на стене. Звучала музыка, свет разгорался ярче, ярче. И теперь зрители затаили дыхание — перед ними танцевали две Саломеи. Две совершенно одинаковые принцессы в гирляндах, сплетенных из пурпурных роз, только в гирляндах, которые ничего не скрывали, наоборот!

Впрочем, танцевала — неистовствовала, крутилась, прыгала — только одна Саломея. Как вихрь, как пантера. Босые ноги ее так и мелькали. Кравченко против воли ощутил острое волнение — его зажгло. Чугунов возбужденно сопел, он покраснел, налился кровью. Саломея крутанула задом перед самым его лицом. Гирлянда роз хлестнула его по щеке. Он поймал ее рукой, рванул к себе — тщетно, она уже умчалась на другой конец зала.

Саломея номер два была только тенью. Она двигалась, точно сомнамбула, легко и бесшумно. Ее почти не было видно. Много ли мы обращаем внимания на свою тень?

Саломея-первая сделала великолепный прыжок. На мгновение они встали рядом, резкий жест и.., их гирлянды упали. Свет ярко вспыхнул — стало видно, что это парень и девушка, мокрые от пота, с развившимися белокурыми волосами. И снова наступила тьма.

Голос Ирода, хриплый, срывающийся от вожделения, спросил:

— Что же ты хочешь, Саломея?

— Я хочу.., чтобы ты дал мне.., на серебряном блюде... ГОЛОВУ ИОАННА КРЕСТИТЕЛЯ! -Голоса Саломей звучали хором, торжественно и неумолимо.

Кравченко подался вперед. Он лихорадочно следил, что же будет дальше. Вот ей, вернее, им принесли голову. Тот самый Данила, теперь переодетый в раба-германца, в рогатом шлеме и шкуре, принес-Принес свою собственную голову. Саломея взяла се — Саломея-парень. Она объяснялась мертвой голове в любви, потом поцеловала ее в мертвые губы.

Потом принцесса снова раздвоились. Теперь танец предназначался для мертвого Иоанна. А со сцены за ней наблюдали потрясенный Ирод, мрачная Иродиада. Из зала пялились взвинченные зрители.

— Твоя дочь — ЧУДОВИЩЕ — кричал Ирод, ломая руки.

— А я горжусь ею! — отвечала его жена. А Саломеи кружились, прыгали, плясали, стараясь угодить. Кравченко вздрогнул — рядом кто-то всхлипнул. Он увидел, что Чугунов стиснул кулаки, лицо его выражало чисто физическое страдание. По воспаленно блестевшим глазам было ясно, чего он хотел...

* * *

— Сереж, это КОПЬЕ, понимаешь? — кричала Катя в трубку. — ОН УБИЛ ИХ ВСЕХ КОПЬЕМ! Пронзал насквозь. Я только что видела нечто подобное в фильме. Это могло случиться только так!

Мещерский молчал.

— Это копье, клянусь тебе! Если б мы с тобой жили лет этак семьсот назад, эта рана сквозная не вызвала бы у нас такого удивления. Тогда так убивали многих. Это никакой не штырь! Это толстое копье с наконечником. Оно пробивало даже рыцарскую броню!

— Я сейчас приеду, — сказал Мещерский.

* * *

Саломеи прыгнули, совместились, наклонились над мертвой головой, припали к ней, слившись в чудовищном тройном поцелуе.

— Ибо таинство Любви сильнее таинства Смерти. ТОЛЬКО ЛЮБВИ НАДО ИСКАТЬ! — Их голоса дрожали от страсти.

Вот они выпрямились, воздели руки к Луне, обнаженные, одинаковые под ее лучами. Почти одинаковые...

Кравченко, не отрываясь, смотрел на Ирода. Лицо того кривилось, по щекам текли слезы. Настоящие слезы. За его спиной высился германец — раб в рогатом шлеме. В руке его дрожало вознесенное... КОПЬЕ.

— УБИТЬ ЭТУ ЖЕНЩИНУ! — простонал Ирод.

Кравченко вскочил, но поздно. Копье просвистело в воздухе. И тут одна Саломея, Саломея-парень, толкнула Саломею-девушку, они упали на ступени. Саломея-парень подмял свою тень под себя. Копье пронеслось над ними и вонзилось в дубовую панель над камином.

Зрители поднялись. Лица их напоминали гипсовые маски. Но никто не проронил ни звука. Только японец и альбинос как-то странно смотрели на сцену. Чугунов отдувался, вытирая платком лысину: «Ну и ну!» Кравченко чувствовал: что-то не так. ЧТО-ТО СОРВАЛОСЬ. И ОНИ ВСЕ ЗНАЛИ ЭТО. Все, кроме него, Чугунова и...

Тетрарх быстро спустился в зал. Раб-германец в волчьей шкуре застыл на месте. И тут раздалось тихое хихиканье. Кравченко ошеломленно смотрел: Саломея-девушка выбралась из-под своего напарника и смеялась, смеялась...

— НУ И ЛИЦА У ВАС БЫЛИ! Я так и знала, что он придумает что-то этакое! Ай да режиссер! — Ее тоненький голосок звенел, точно песнь комара в ночи.

Глава 37

ПОСЛЕ ПРЕМЬЕРЫ

Это рассекающее воздух копье с тяжелым острым наконечником преследовало Катю, как призрак Банко короля Макбета. Копье, напоенное кровью четырех жертв, оно дрожало и раскачивалось, вонзившись в дубовую панель, оно поражало и уязвляло, впивалось и вонзалось, оно жалило, оно убиваю.

Катя сидела за столом в пресс-центре. Стучала машинка, фосфоресцировал компьютер. Горелов скороговоркой передавал сводку происшествий на «Радио Подмосковья». Катя и слышала это, и не слышала. В «очах ее души» летело в поисках новой жертвы смертоносное копье.

Вчера, в пятом часу утра, когда к ней ввалился Кравченко, бледный, без пальто — он забыл его в машине, а она ринулась к нему и закричала: «Он убил их всех КОПЬЕМ!!», Вадька только растерянно кивнул, прошел в комнату, сел на пол, прислонившись к креслу. В руке он тискал полупустую бутылку водки. Взболтнул остаток и молча протянул бутылку Мещерскому (тот приехал среди ночи, сразу же после Катиного звонка).

Катя тупо размышляла: надо же, до чего мужчины толстокожи! После того, что Вадька увидел в том доме, он еще сел за руль, завез Чучело, заведенное с половины оборота, к любовнице, остановился на площади трех вокзалов у ларька, торгующего круглосуточно, купил водки и основательно ею угостился.

«Мужики пьют после стресса», — эту тайну ей как-то раз доверительно сообщил один арестованный хмырь, о котором она делала репортаж. Он вместе с собутыльниками убил своего дружка за кожаную куртку. Ну, понравилась одежка хмырю — он и не сдержался. И как убил! Притащил пьяненького дружка на кладбище, положил лицом вниз на кладбищенскую ограду и со всего размаха ударил кулаками по затылку.

Металлические колья ограды пропороли несчастному горло. А после.., хмырь преспокойно пошел в ларек, обменял куртку на водку и выхлестал ее всю из горла. «Мужики пьют после стресса». Вот и Вадечка тоже... Почему ей вдруг вспомнился тот кладбищенский кошмар? Да потому, что там тоже были колья-копья, пронзающие насквозь.

Вадька рассказывал свои приключения очень медленно, подробно. Казалось, он и сам все еще не верил в то, что видели его глаза.

А что они, кстати, видели? ПЬЕСУ. И только. Весьма любопытную пьесу с оригинальной концовкой. И ничего криминального, ведь смертоубийства-то не было! Мало ли что кому-то там померещилось, что где-то что-то у кого-то сорвалось. НИЧЕГО НЕ БЫЛО. Ничего нужного и важного для представителей закона не произошло. Ну, поразвлекались «господа», пощекотали нервишки... Вадька рассказывал, какое замешательство возникло в зале после.

Тот, игравший тетрарха, Игорь Верховцев, увел иностранцев в кабинет. Актриса, игравшая Иродиаду, потчевала Чугунова (ничего так и не понявшего) коньяком. А губы-то се дрожали. Вадька заметил, и руки дрожали... А Саломеи ушли переодеваться. Одна из них тоже ничего не усекла или.., или она просто притворялась с какой-то целью?

— Нет, — рассеял ее сомнения Вадька. — Эта девица не притворялась. Она не ожидала, видимо, но.., ей это понравилось! Ей фокус пришелся по вкусу.

Странно все это...

Странно... Самое любимое у нас словечко стало. Мещерский тоже тогда пригубил рюмочку за компанию. (Мужики — был бы повод!) Он молчал, хмурился, слушал. Шепнул Кате:

— А ты говорила, что такие объединяться не могут, что ищем одиночку. Вот тебе и одиночка!

А Кравченко был просто страшен. Чувствовалось, что весь он как опасная бритва — сам себя режет. От водки он только больше бледнел и наливался тихой яростью. Его последними словами Кате (когда Мещерский повез его к себе на квартиру) были:

— Оперу своему ни слова. С этими театралами я разберусь САМ. Это вам В. А. Кравченко говорит. Зарубите на носу.

— Зарубим, Вадь, зарубим. Пойдем, Катюше отдых нужен, — заверил его Мещерский.

Однако у Кати с зарубками на памяти было туговато. Первое, что она сделала, прибежав на работу, — ринулась в кабинет Колосова. (Черт с ним, с Вадькиным гонором, я все-таки сотрудник милиции! А поссоримся — помиримся.) Толкнула дверь — заперто.

У зама — заперто. У сотрудников «убойного» — заперто.

— Где они все? — спросила она дежурного.

— На операции, по Клеверовскому работают.

— В районе, да? В каком?!

— Информация разглашению не подлежит.

— Но мне очень нужно! Это срочно.

Дежурный только пожал плечами: знаем, какие срочности в пресс-центре! Катя даже всхлипнула украдкой: чурбан! Сегодня ж пятница, в субботу Колосова вообще не поймаешь, а потом...

— Катюш, срочно материал нужен в «Ведомости». Что-нибудь крайне положительное о практиках. — Горелов так и светился, очки его блестели, словно алмазы. — У тебя было о заслуженном участковом России. Катюша, быстренько, быстренько! Номер уже в типографии!

Катя села за статью об участковом с тяжелым сердцем. Исправляла, вычеркивала устаревшие цифры. А в голове вертелось только одно: что же делать ЕЙ? Что предпринять по этим театралам из Холодного переулка? Что?

Наконец статья перекочевала в руки Горелова, и он сломя голову помчался в типографию. Катя смотрела на сумерки за окном: вот опять наступает вечер, а только мгновение назад была долгая-долгая ночь. Дня она даже не заметила. Сняла трубку. Позвонить, что ли, Мещерскому? Нет, лучше не разочаровываться. Их ведь все равно нет. Где они сейчас с Вадькой? Что делают?

А эти.., любители «Саломеи», чем заняты они? Кто они вообще такие, три этих парня и две женщины? Что их связывает? И почему одна из них так бездумно готова принести себя в жертву? Игорь Верховцев, Данила, а как зовут остальных? Где их искать, если они задумают бежать? И вообще почему они ставят эту пьесу? Ради денег? Или... Или они такие, из шестого измерения, нашедшие друг друга в водовороте жизни и действительно объединившиеся, сбившиеся встаю? Стая, рой...

Когда они начнут ее убивать? Вечером? Завтра утром? А может, уже сейчас? Кате внезапно стало жарко от всех этих мыслей, она дернула шнур фрамуги, открыла ее настежь, впустив в кабинет свежий воздух. В Малом Никитском переулке зажигались фонари, от подъезда главка отъезжали машины. ПОЛНАЯ БЕСПОМОЩНОСТЬ. Ей внезапно вспомнилось кравченковское: «Надо всколыхнуть это болото и посмотреть, какой кулик взлетит первым». Колыхали уже, и что? Она чертила пальцем по холодному стеклу, рисуя рожицу: точка, точка, запятая... А если попробовать еще раз? Самой?

Если собраться с духом и...

Она решительно тряхнула волосами и направилась к шкафу — одеваться. Она была довольна, что сегодня обновила это чудесное итальянское пальто. Сегодня вечером ей хотелось быть грозной и элегантной как никогда.

* * *

День после премьеры начался вполне обычно. В половине одиннадцатого в столовой в доме в Холодном переулке все сели за стол завтракать. Ни одно место не пустовало. Четверо старались не смотреть друг на друга, а пятая, Аня, с аппетитом уплетала бутерброды, йогурт, пила кофе, снова принималась за бутерброды. Несмотря на субтильность сложения, была она чрезвычайно прожорливой. Данила смотрел на нее и думал: и куда это только все умещается?

Все объяснения оставили на потом. «Мы поговорим, когда она примет дозу», — прошипел Верховцев.

— Здорово было вчера! — Статистка болтала, как заводной попугай на батарейке. — У меня прямо сердце в пятки ушло! Я так и знала, что-то вы им подкинете, что-то подсуропите. Не за дрыгание же ножкой мне две косые выложили! Я сразу поняла — либо бордель извращенцев, либо... А тут во какие дела!

— Значит, вы, Аня, вчера испугались? — тихо спросил Верховцев. Он сидел над полной тарелкой чрезвычайно прямо. Позвоночник его глухо ныл.

— Струхнула, уже когда под ним вот на полу лежала. — Она кивнула на Олли. — А почему вы мне сразу не сказали, что так будет?

— Я не хотел вас пугать. Думал, откажетесь.

— Я? Да вы что? Это ж как аттракцион в Луна-парке! Как там этот, как его... Вильгельм Телль с яблоком на башке. — Она довольно захихикала. — Эта ваша прошлая, ну, прежняя статистка, которая ногу сломала, что, упала под него неудачно?

— Совершенно верно. — Верховцев поднял чашку кофе с блюдечка, отпил глоток, поморщился. — Лели, пожалуйста, этот кофе недостаточно крепок, свари для меня новый.

Женщина молча поднялась из-за стола.

— Да, Аня, — повторил Верховцев, — ваша предшественница была очень неловкой. Вы гораздо лучше.

— А вы подпишете со мной контракт, как обещали? При этих ее словах Данила встал и отошел к окну. Верховцев задумчиво крошил хлеб на тарелке.

— Вы этого хотите? Она закивала.

— Значит, вам у нас нравится?

— Да, да! Если на две тысячи нельзя, я на меньшее согласна!

— Вам бы хотелось каждый вечер выходить на сцену и играть «Саломею»?

— Да.

— А почему, Аня? Вам нравится эта пьеса?

— Классная пьеса!

— И вам нравится ее конец? — Голос Верховцева был мягким, грустным.

— Конечно! — Она улыбнулась. — Какие у них лица были, ну, у этих.., зрителей! Вот не ожидали-то они! Один чуть кресло не свалил. Копье-то прямо в их сторону летело! Вот Данила-то молоток — шваркнул его как: тютелька в тютельку над нами свистнуло. И ангелок этот, — небрежно кивнула она на Олли, — меня отпихнул. Вот это реакция!

— Вы смелая девушка, Аня, — заметил Верховцев.

— На том стоим. Ну так как же... — Она тревожно искала глазами его глаза. — Будет контракт?

Он склонился над столом, светлые волосы упали ему на лицо, скрыли его.

— Раз вы так этого хотите — контракт будет. Олли, будь добр, принеси из моего кабинета бумагу и ручку. Юноша медленно поднялся.

— Ну что же ты? Я жду.

Олли пошел из столовой, вернулся через минуту.

Следом Лели внесла дымящийся кофейник. Верховцев набросал что-то на бумаге.

— Вот, прочтите и, если устроит, подпишите. Анна жадно схватила листок.

— Две с половиной! За каждый раз! Класс! Я подписываю, Игорь, подписываю, да? — Она быстро черкнула внизу листа.

— В понедельник мы заверим документ у нотариуса, — сказал Верховцев.

— А нельзя сегодня? — Она очень волновалась: вдруг они передумают?!

— Сегодня я занят, Аня.

— А завтра — выходные, — внезапно вставила Лели. — Дотерпи уж до понедельника.

— Я... — Она оглянулась. Сзади стоял Данила, протягивая ей на ладони два пузырька.

— На, заслужила.

— Спасибо тебе. — Она сжала его руку. — Ты отличный парень. Вы... Все вы — молотки здесь. Люди, настоящие, не то что... — Она резко стерла что-то со щеки. Данила заметил капельку-слезинку. — Я таких, как вы, никогда... Да для таких, как вы, я.., я луну с неба достану.

* * *

Когда душа статистки отлетела в мир опийных грез, они все немножко расслабились. Лели молча курила в кресле в гостиной. Перед ней на полу стояла бутылка «Реми Мартен», лимон на блюдечке. Верховцев поднялся в комнату Мастера. Только Данила и Олли остались за столом.

— Зачем ты это сделал? — спросил Данила, когда все ушли.

Юноша молчал.

— Зачем ты это сделал?

— Я вернул долг.

— Я тебя спрашиваю в последний раз: зачем ты это сделал?!

— Я сказал: я вернул долг!

Их взгляды встретились. Данила не выдержал первым.

— Какой долг? Что городишь?

— Она спасла меня на вокзале.

— Тебе это приснилось.

— Она спасла меня на вокзале, я спас ее.., здесь.

— Тебе это приснилось! — Данила повысил голос.

— Нет.

Данила встал, обошел стол, навис, наклонился над Олли.

— Она тебе нравится? Ну, скажи, нравится, да? Поэтому ты даже плаща не надел, до самого конца был перед ними.., перед ней...

— Нет.

— Только не лги мне.

— Я сказал: нет, нет, нет! — Олли поднял голову, ноздри его раздувались.

— Тогда зачем ты это сделал?

Олли хотел было что-то ответить, но тут сзади послышался звон разбитого стекла. В дверях столовой стоял Верховцев. У ног его блестели осколки синей китайской вазы. Он протянул руку к другой, парной вазе, стоявшей на низком резном буфете красного дерева, и медленно столкнул ее на пол. Ваза разбилась.

— Зачем ты это сделал, мальчик? — тихо спросил Верховцев. — Ты хотел обидеть меня?

— Нет, я... — Олли приподнялся.

— Ты хотел меня разочаровать? Уничтожить меня? Ты хотел причинить мне боль?

— Я хотел ее спасти, вернуть долг, я.., я не могу, чтобы она умерла! — Голос Олли вдруг сорвался. — Я не хочу этого! Она спасла меня на вокзале! В моем роду платили все долги! Всегда! Всем! Даже холопам! — От волнения его акцент стал очень сильным. Он еще что-то выкрикнул по-литовски, затем рухнул на стул, уткнулся в ладони.

Верховцев медленно приблизился к нему. Лицо его застыло, оно стало каким-то безжизненным, белым — не бледным, нет, а бескровно-белым, лоснящимся, словно брюхо камбалы. Данила на всякий случай подался вперед. Он не собирался давать Олли в обиду даже...

Верховцев протянул руку и.., погладил юношу по голове. Пальцы его запутались в золотистых волосах.

— Олли! — позвал он.

Тот поднял голову. Он не плакал, глаза его были сухи.

— Ты — прелесть, Олли, — прошептал Верховцев. — Я всегда это говорил. Значит, ты заплатил вот этим долг?

Юноша кивнул. Он не понимал, что происходит, в глазах его мелькнул испуг.

— Значит, теперь ты.., удовлетворен? — шептал Верховцев.

— Да, я...

— И ты не хотел меня обидеть?

— Нет, нет, я...

— Ты — прелесть. — Верховцев сжал в горсти его волосы и потянул назад. Данила замер.

— Ты — прелесть, я не сержусь, я даже рад. — Верховцев пристально вглядывался в его лицо.

— Чему ты.., вы рады?

— Я рад, Олли... — Верховцев погладил юношу по щеке, отпустил его волосы, — что нам послано испытание и мы прошли через него с честью. Все. А то, что было.., ведь теперь в наших силах все исправить, да?

Олли молчал, он ничего не понимал.

— Мы все запомним твои слова, Олли: «Я вернул долг, я удовлетворен». Мы все запомним, и мы исправим все вместе. Да?

Юноша не успел ответить ему. В кабинете Верховцева зазвонил телефон.

Глава 38

МЕДОВЫЕ ДУХИ

Катя зря тревожилась о том, что делали Кравченко и Мещерский. Они не делали ничего. Сидели у Мещерского на квартире, курили, считали трещины на потолке. Переваривали информацию.

Кравченко с самого утра пытался навести справки по своим прежним каналам о том, кто мог быть среди актеров и зрителей «Саломеи». Со зрителями оказалось проще. Отследить на Руси происхождение иностранцев, как и прежде, сейчас гораздо легче, чем родословную соплеменников.

Вадим связался с одним приятелем из агентства по сбору деловой информации, тот — со своим другом детства, а тот с приятелем приятеля, выдал куда-то еще звоночек, попытал компьютер и...

И вот Кравченко и Мещерский уже знали, что японцы — это, по-видимому, господин Ямамото, председатель концерна автомобильной промышленности «Мицукохара», и его личный секретарь. Альбинос оказался богатым туристом из Швеции Ульманисом Ольсеном. А господин в шелках, похожий на цикаду-мутанта, предположительно, мог быть Юлием Кайгородовым, художником-экзистенциалистом, в прошлом советским диссидентом, а ныне — гражданином США, приехавшим на историческую Родину по приглашению Фонда соотечественников зарубежья.

А вот с актерами был полный напряг. О Верховцеве-младшем в агентстве знали лишь то, что у него тоже есть секретарь (им мог оказаться этот вот Данила), но откуда взялись в его доме женщина, игравшая Иродиаду, и тот юноша, никто не знал.

Ни имен, ни фамилий. И самое главное, никто не мог сказать, кем была и как попала в тот дом в Холодном переулке Саломея-девушка.

— Полный облом, Серега. — Кравченко стряхнул пепел на ковер. — Люди яко трава у нас: не считаны, не мерены. Остается — паспорт смотреть. Только так они тебе его и предъявили. Эх, предлагали же умные люди в нашем богоугодном заведении: откатайте пальчики всему населению СССР. Пришел за паспортом — шлеп-шлеп, пальчики твои взяли и ввели в систему. Если ты не жулик, а честный человек, чего тебе их скрывать? А зато, если надо провернуть что-то по-быстрому, установить кого-нибудь негласно, раз — изъяли тайно следы пальцев рук, вывели дактоформулу, сравнили, и нате вам — Сидор Сидорович Сидоров, личность установлена. Так нет же! Завыла вся эта кодла: происки Кей-Джи-Би, нарушение прав человека! Враги, Сережа, враги кругом. Буржуазные спецы.

— Вадь, мне тут идея одна пришла. — Мещерский выпустил дым колечками. — А что, если поехать туда нам прямо сейчас, прихватить парочку твоих шкафов-охранников да моих ребяток из турклуба кликнуть... Сесть и поговорить с ними там по душам. Забрать оттуда девушку...

— А он, Сереженька, снимет трубочку и вызовет РУОП, — усмехнулся Кравченко. — Мол, наехали крутые рэкетиры. Шантажируют. Заберут нас по указу в камеру, прикуют браслетами к батарее — они любят эти штучки вытворять. И, пока мы лепетать начнем про свою «Саломею», они из нас с тобой, заметь, из нас, не из Верховцева (он-то не делец, а богема), начнут выкачивать компру. Из меня на Чучело, а из тебя на прежнюю твою фирму оружейную, а заодно и на всех сиятельных родственников до седьмого колена. «У вас родственники за границей имеются?»

— Ты к ним несправедлив, Вадь.

— А-а... — Кравченко только махнул рукой. — Ты романтик, Князь. Ты грязи не видел. А я в ней по уши вывалялся. И сейчас еще пузыри пускаю.

— Ну и что же мы предпримем тогда? — спросил Мещерский.

Кравченко пожал плечами, чиркнул спичкой. Смотрел, как она горела. Пламя обожгло ему пальцы, он бросил спичку в пепельницу.

* * *

Верховцев снял трубку телефона, надрывавшегося в кабинете. Звонил Арсеньев.

— День добрый, Игорь. Ну, как все прошло?

— Ты же хотел приехать, — напомнил Верховцев.

— Жаль, но не получилось. Меня Федор в оборот взял, у них двадцать пять лет ансамблю стукнуло. Не вырвался я от них. Как.., мои протеже были?

— Да.

— И охранник, этот Кравченко?

— И он был. Жалел, что не встретил тебя.

— Серьезно?

— А ты верь мне, Ваня, — усмехнулся Верховцев.

— Ну и как.., как все было? Нормально?

— Как обычно.

— А-а.., ну, ладно. — Арсеньев словно колебался, говорить — не говорить, но все же решился:

— Тут такое дело, Игорь. Я хочу поставить тебя в известность. На всякий случай. Берберов звонил мне перед отъездом, его вызывали в милицию.

— Я его не знаю. Кто это такой?

— А-а, ну ладно, раз так. — Арсеньев усмехнулся. Наступила пауза, потом он сказал:

— Но это еще не все. Я вернулся час назад и нашел в почтовом ящике повестку.

— Куда?

— В прокуратуру области.

— Зачем?

— А ты разве не догадываешься?

— Прокуратура ведет, Ванечка, и дела об оскорблении моральных устоев.

— Я никогда ничем не оскорблял моральные устои, Игорь.

— Но ты их эпатировал. Неоднократно. Публично.

— А ты что делал ?

Верховцев помолчал. Потом сказал мягко:

— Прости, нервы шалят.

— Я понимаю, Игорь.

— Это все надо спокойно обсудить. Дома, тихо, без спешки. У них ничего нет — это блеф. Даже если этот Берберов... Там просто ничего не может быть. Были приняты все меры. — Верховцев говорил спокойно. — Мы с тобой все обсудим вечером, я подъеду. Если потребуется, сразу же свяжемся с моими адвокатами, проконсультируемся в общих чертах.

— До восьми я занят в клубе.

— Я приеду так, чтобы ты успел уже отдохнуть и принять ванну.

В кабинет заглянула Лели. Лицо ее выражало тревожное изумление.

— Игорь, тебя там спрашивает какая-то девушка.

— Девушка? — Он прикрыл трубку ладонью.

— Да.

— Кто она?

— Я не знаю!

— И что она хочет?

— Поговорить с Игорем Верховцевым.

— Скажи, что меня нет.

— Она сказала мне: «Только не говорите, что ею нет дома. Я знаю, что он в Зале Мистерий». Верховцев впился в нее взглядом.

— Пригласи ее сюда.

— Она не пойдет. Она сказала, что ждет тебя на улице перед домом.

— Что случилось, Игорь? — встревожился в трубке Арсеньев.

— Ничего... Это Лели.., там какие-то неполадки с электричеством, кажется, пробки вырубило, надо пойти посмотреть.

— А ты что-то смыслишь в электричестве? Ну, ладно. Я жду тебя. — Арсеньев дал отбой.

* * *

Верховцев бежал к двери. Лели никогда не видела, как он бегал — в два прыжка, только волосы разметались. Он даже не накинул куртки — шелковая белоснежная рубашка парусила. Рванул дверь на себя, спустился по ступенькам.

Девушка в красном кашемировом пальто стояла у круглой театральной тумбы. Высокая девушка, видная. Такие, даже не будучи красавицами, всегда цепляют глаз. Он быстро оглянулся — по переулку шла группа подростков. Рядом с домом напротив, где располагался магазин «Деликатесы», остановилась машина. Шофер сгружал сумки в багажник. На крыльце соседнего офиса курили и болтали клерки. Было всего шесть часов вечера. В Холодном переулке, вымиравшем, как и весь деловой центр по ночам, сновал народ.

Эта, в красном пальто, умела выбирать место и время для таких вот свиданий. Верховцев подошел к ней.

— Вы меня спрашивали?

Ему было приятно сознавать, что он все равно выглядел выше этой слишком высокой на своей весенней модной ПЛАТФОРМЕ девушки. Выше почти на целую голову. Они бы составили весьма заметную пару, если бы...

— Я НЕ ПОЗВОЛЮ ВАМ БОЛЬШЕ ЭТОГО ДЕЛАТЬ.

— Что делать?

— БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ НИКАКОЙ «САЛОМЕИ».

Он молчал. Дышал, как рыба, выброшенная на берег.

— ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ ТРОНУТЬ ЕЕ ПАЛЬЦЕМ, — прошипела девушка. Глаза ее светились злобой. — ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ, Я ТЕБЯ В ПОРОШОК СОТРУ, УБЛЮДОК ДЛИННОВОЛОСЫЙ. Я ЕЩЕ ЗА СВЕТКУ С ТОБОЙ НЕ РАССЧИТАЛАСЬ. ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ ТРОНУТЬ ЕЕ. ПРО ТЕБЯ ВСЕ ЗНАЮТ, ПОНЯЛ?

Он молчал. Девушка крутанулась на каблуках и пошла от него прочь по направлению к Большой Никитской. Порыв ветра донес аромат ее духов — «Джордже Армани», янтарных, пахнувших медом.

* * *

Верховцев медленно вернулся в дом. Он закоченел на пронизывающем ветру. Прежде одной минуты было бы достаточно, чтобы позвоночник намертво сковало на много дней. Но сейчас он даже не обратил внимания на холод. Прошел в кабинет, повернул в замке ключ. Сел в кресло. Положил руки ладонями на стол. Замер. Затаил дыхание.

Все, вот и все. Он знал, что конец его мечты, воплощенной в реальность, наступит. Но что это произойдет вот так, в одночасье: звонок Арсеньева, повестка, эта шантажистка в красном пальто...

Это должно было случиться, он чувствовал, что это приближается, еще тогда, месяц назад, когда на роль Саломеи Данила предложил эту Светлану — манекенщицу с Кузнецкого и актрису с Ордынки. Она была москвичкой. А значит, за ней вилось множество хвостов — родные, друзья, подруги, любовники. Москва хоть и огромна, но тесна и болтлива. И вот...

Один хвост, того актеришку, они оборвали. Он внезапно вспомнил, как перед самым спектаклем эта Светлана сказала ему в гримерной:

— Жаль, что нельзя пригласить Толю. Вот бы он удивился!

— Какого Толю?

— Одного моего приятеля. Он так этого хотел! Когда она уже лежала в котловане, переодетая, со смытым гримом и с переломанными ногами, Данила по его приказу лихорадочно занялся розысками этого Толи. На это ушло две недели. Подключили Арсеньева, тот Берберова, тот... Верховцев лично звонил ему в клуб. Спешил. Хотел вначале убедиться сам. Представился ему по телефону.

Ответ Лавровского решил все:

— А я вас знаю. Мне Света про вас сказала. Когда она только успела, сучка!! Верховцев стиснул кулаки, ногти впились в ладони. Данила глаз с нее не спускал. Но они все равно не могли запереть ее в доме, как эту вот идиотку, как всех прежних. Эти-то без кола и двора, дуры, потаскушки, приезжие. А та — москвичка, с гонором, своевольная и... И такая живая, такая талантливая! Она была лучшей Саломеей. Лучшей. Это она натаскала Олли. Он даже начал копировать ее жесты, даже интонации ее взял.

Да, тот хвост они оторвали. Актер заглох. В том телефонном разговоре Верховцев предложил ему полторы тысячи долларов за ночное выступление: «Приезжайте ко мне на вечер. Гости собрались, а один из актеров загремел в вытрезвитель. Я о вас сразу же вспомнил, мне Светлана Красильникова вас рекомендовала. Выручите. Мой секретарь за вами прямо сейчас и заедет. Споете что-нибудь, скетч какой-нибудь, пародию.., все равно. Гости скучают. Выручите, очень вас прошу».

Актеришка клюнул. Данила встретил его у метро «Пушкинская», посадил в машину, а потом...

«А ведь я даже не знаю, как он подох, — подумал Верховцев. — Данила сказал, что поручение выполнено. Он приложил старание».

Но этот новый хвост! Эта красная шантажистка, эта злобная пигалица-переросток, она еще смела ему угрожать! Она.., кто она такая? Кто? Родственница? Подруга? «Я еще за Светку с тобой не рассчиталась». Он закрыл глаза. Где-то в багровой тьме вращались чернью зубчатые шестеренки, точно часовой механизм, кружились, кружились...

У них ничего нет, это — блеф. Арсеньев ждет его. Они смеют... Они могут... А он, Игорь Верховцев, что же он до сих пор молчит? У НИХ НИЧЕГО НЕТ. Ложь — ЕСТЬ. Есть Берберов, но это не важно. Есть.., да, есть АРСЕНЬЕВ. Самый главный свидетель. На нем завязано все. ВСЕ.

Верховцев поднялся. Подошел к книжному шкафу черного дерева, вытащил седьмой том Вольтера, сунул руку в отверстие, что-то нажал — сектор полок с книгами отошел от стены, открыв потайной сейф. Здесь прежде брат Вася хранил документы. Верховцев набрал код, открыл сейф и достал оттуда пистолет с глушителем. Осмотрел его. Это был другой пистолет, его второй пистолет. Первый лежал на дне Московского водоканала уже два с половиной года. Верховцева никогда и никто не видел с оружием в руках. Никто, кроме.., брата Васи.

В том подъезде они встретились у лифта. Верховцев-старший только секунду созерцал длинное дуло с набалдашником в руке своего младшего брата. Затем раздались выстрелы, словно хлопушка новогодняя.

Брат Василий лежал на плиточном полу. Брат Игорь наклонился и, аккуратно прицелившись, сделал контрольный выстрел ему за ухо. Он все еще помнил тот запах, услышанный им в том последнем, прощальном, родственном поклоне — от брата пахло кровью, вином и духами его любовницы. Это были медовые «Джордже Армани».

* * *

В половине второго ночи Данила услышал, как стукнула входная дверь. Верховцев вернулся от Арсеньева. Он ездил к нему один, вел джип лично, превозмогая боль в позвоночнике.

— Ты не спишь? — спросил он, когда Данила вышел в холл. — Завтра обзвони всех. Всех. Мы должны отработать деньги. У японцев попросишь извинения. Скажешь, мы все исправим. Саломея станцует снова.

— Когда?

— Ночью. Завтра.

— Почему такая спешка? Я думал, в воскресенье...

Верховцев заковылял по лестнице. Он как-то странно волочил ногу.

— У меня очень болит спина. Надо торопиться, а то я могу... Пожалуйста, принеси мне пачку ортофена. В комнату Мастера принеси. Пожалуйста.

Глава 39

ГОСПОДИН КУ-КУ

Горячие денечки не давали вздохнуть: весь конец недели Колосов, не разгибаясь, пахал по делу Клеверовского. Обыск за обыском на всех квартирах, дачах, номерах гостиниц, где когда-либо пахло духом пана Вацлава, долгие душеспасительные беседы с немногими свидетелями, трепетавшими при одном упоминании его имени, — чтобы не пошли на попятный, чтоб не врали, не меняли показаний, чтоб вообще смогли пересилить свой поросячий страх и доплестись до суда, чтоб открыли там рот и изрекли хоть что-то полезное.

Вместе с сотрудниками УЭП и налоговой полиции проверяли счета фирм, с которыми негласно контактировал Клеверовский, отслеживали, куда и какие суммы переводились, в какие банки, в какой конвертируемой валюте. Сыщики методично раскручивали посредников, подбираясь к самым-самым, тем, кого даже близко не видели в компании пана Вацлава, но кто тем не менее направлял его смертоносную руку туда, куда было им угодно.

Никита и его отдел пахали не ради следствия — там были коллеги, такие же мужики, они понимали все с полуслова, с полунамека, нет, Колосов из кожи вон лез ради этих — проверяющих, надзирающих, судящих, решающих, милующих и просто праздно болтающих. Чтоб не говорили потом: «сырое дело», «дутое», «развалилось», «розыск недоработал», «фальсификация».

О, он-то и его ребята знали, что ни фальсификаций, ни недоработок никогда не было и по прежним делам, которые отчего-то так и закончились ничем. И по ним пахали с утра до ночи, но...

«Он же сказал мне: „Докажи, что я достоин вышки“, — думал Никита. — И.., и мы еще посмотрим, господин Клеверовский, поглядим...»

Однако, с головой окунувшись в водоворот киллеровской среды обитания, Никита по мере сил старался не выпускать из поля зрения и другую экологию — жизнь потустороннюю, мир вывихнутых мозгов, извращенных причуд, он постоянно думал и об операции «Костюмер».

Познакомившись поближе с образом жизни Ивана Арсеньева, он полностью уверился, что его Костюмер — это тот самый господин Ку-Ку, о котором так талантливо пел еще Фредди Меркьюри (любимый после «любэшника» Коли Расторгуева колосовский певец).

Костюмер вернулся домой из Суздаля в пятницу, компания эстрадников под предводительством известного всей Москве Феди-Ударника привезла его к дому на шикарной машине. Колосов знал это от Ковалева, старшего группы, осуществлявшей наблюдение за Арсеньевым.

Итак, Костюмер должен был обнаружить в почтовом ящике повестку, обязывающую его явиться в прокуратуру области, в кабинет 48, к старшему следователю Панкратову в 10.00 в субботу.

Никита вернулся из района тоже в пятницу, во втором часу ночи. Домой ехать уже не было смысла — переночевал в кабинете. Прокуратура обязала его проконтролировать явку Арсеньева.

Как дисциплинированный сотрудник, Колосов уже с восьми тридцати утра караулил в машине у дома Костюмера. Дом этот был новым, кирпичным, кооперативным, улучшенной планировки. Окна его глядели на заповедные коломенские дубы и липы, видевшие еще московских царей. Где-то далеко церковный колокол звонил и звонил — колокольный гул плыл над тихой, чистенькой, такой по-выходному безмятежно-сонной улицей.

Никита ждал терпеливо. Вот его ракушка, замочек на ней заперт, «фордик» его там, в стойле. Чтобы не опоздать в прокуратуру, Арсеньеву следовало выйти из подъезда в половине десятого. Езды на машине тут двадцать минут, в субботу пробок на дорогах не бывает. Может, он выйдет даже раньше, это не возбраняется. Но если он припозднится или если, сохрани Боже, проигнорирует это вежливо-официальное приглашение на разговор, то...

Колосов смотрел на себя в боковое зеркало: ну, приятель, русский комиссар Шиманский (тебе ж все знакомые девушки говорят, что ты на него страшно похож), что же ты предпримешь тогда? «Не схватите его, с вас станется!» Нет, брат Панкратов, не волнуйся, не схватим, чай, не тридцать седьмой годик. Осуществим привод по полной форме: стукнем в дверь, сунем повестку в зубы, возьмем за шкирман и... СТОП. Колосов закурил сигаретку — это дело надо перекурить. Его нельзя пугать до срока, его нельзя волновать — он же ГОСПОДИН КУ-КУ. Трехнутый.

К Арсеньеву он испытывал жгучий интерес. Профессиональный интерес. Такого еще не было ни у кого — ни на счету Скотланд-Ярда, ни набережной Орфевр, ни Петровки, 38. Костюмер сулил быть уникумом, единственным в своем роде, если только, конечно...

Нет, сомнения, умрите — это ОН. На нем завязано все. ВСЕ. Все жертвы. Где он их убивал? В клубе? В этом «Ботаническом Саду Души»? Чудное названьице, точнее было бы в «дебрях», а не в саду, в чащобе или, как у Толкиена, в «лихолесье». Его душа, ишь ты... Какие только цветочки там цветут, какие репейники-чертополохи... Ничего, узнаем. Все узнаем, все разъясним, господин Ку-Ку. Выполем грядочку начисто, голенькую оставим, лысую.

Итак, где же он их убивал? Не дома, это уже ясно. Значит, верно — в клубе или в каком-нибудь потайном месте. Гримировал, не насиловал, переодевал. Во что?

На сцене у него мальчонки голышом пляшут в каких-то «флоралиях» — костюмчиках из живых цветов. Ковалев видел репетицию, когда ездил в клуб наводить справки о хозяине. Говорит — как сети: стебли да лепестки одни. Если это надеть на кого-нибудь, то... ДЫРОК на одежде как раз не останется, потому что одежда словно из сказки про голого короля.

Да, наверное, так все и было. Я прав. Колосов посмотрел на часы — девять ноль семь — и закурил новую сигарету. Только вот чем он их приканчивал? Это нечто вроде казацкой пики, что-то острое, длинное, твердое, как... Он усмехнулся. Кто про что в меру своей испорченности. Пронзал, смотрел на кровь, Может быть, даже пачкался ею, натирал свое тело и не насиловал их.

Вот тут что-то не стыковалось. Никита хмурился. Кто он вообще такой, этот парень Ваня? Какого цвета? По свидетельствам многих — небесного, как флаг ООН. А вот по поступкам... Почему он выбирал девушек? Ведь, по логике, он должен был выбирать со-овсем противоположное. Нарушение влечений? Проблемы с либидо? Перверсии? А черт его знает. Он — закомплексованный импотент, как Джон Дафи? Нет. Может, он женоненавистник, как канадский студентик Лепин, расстрелявший класс женского колледжа в Монреале? «Феминистки разрушили мою жизнь, я мстил за себя» — его признание. Значит, женоненавистник? Нет, тоже вряд ли. Эта вот его живая картинка «Царство Флоры» — женщина-богиня во главе угла. Женоненавистник никогда б такой сюжет не выбрал.

Тогда кто же он такой? Почему он это делал? Не насиловал, гримировал, переодевал, убивал. Переодевал и гримировал под кого? Может, под мальчишек? Чтобы все было как в кривом зеркале, наоборот? На сцене — мальчики, переодетые девочками, в жизни — девочки, переодетые мальчиками. И тогда...

Время вышло — половина десятого. Колосов смотрел на подъезд. Никого. Тетка вон вышла с собакой, два пацана выскочили — нараспашку, совсем по-весеннему уже. Он подождал еще пятнадцать минут. Потом вылез из машины. Не хочешь. Костюмер, по-хорошему, будем по-плохому.

Поднялся на лифте на восьмой этаж, позвонил в дверь 94-й квартиры. Никто не открывал. Ну же, господин Ку-Ку, не испытывай судьбу. Есть предел терпения даже у кротчайшего начальника «убойного» отдела, русского комиссара Шиманского, которому на этот раз доверили только роль почтальона. Длинный-длинный звонок. Глухо, как в танке.

Колосов спустился вниз. Прикинул окна. Так, эти? Нет, чуть левее. Вот эти четыре окна. А что это там? Свет? Свет в квартире в десять утра, когда на улице солнечный денек? Ты что же это, господин Ку-Ку, а? Что же ты?!

На то, чтобы доехать до ближайшего отделения милиции и кое-что втолковать дежурному, потребовалось тридцать восемь минут. Еще тридцать минут искали участкового.

— Звони сразу следователю дежурному в прокуратуру, окружная она у вас теперь или какая, та, что прежде Красногвардейского района была, — говорил Колосов. — Все равно же придется...

— Да он, может, смылся у вас! Проспа-а-али, губерния! — презрительно бурчал дежурный. — А я зазря опергруппу подымай!

— Он не смылся, он...

Колосов никак не мог объяснить этому суровому и неприступному в своей начальственной важности капитанчику, что Арсеньев не смылся, не мог он смыться, он... Это предчувствие никогда Никиту не обманывало. Оно пришло, когда он увидел этот свет в окнах. Такой нелепый в солнечный день. Так уже было с ним однажды.

Он ехал за Гришей Гороховым — вторым человеком и держателем общака в банде Лоскутова. Гриша хоронился от органов в поселочке Гжель. В том домике тоже горел свет — тоже веселеньким таким весенним утром. Его просто забыли выключить. Тот, второй, забыл (как выяснилось, сам Лоскутов).

А Гриша уже не мог дотянуться до выключателя, лежал в прихожей с перерезанным горлом. Лоскутов по давней лагерной привычке предпочитал бритовку — из любой консервной крышки такой «резачок» мог соорудить, что волос на лету рассекал.

Еще час искали представителя ЖКО. Несговорчивый участковый наотрез отказался вскрывать дверь квартиры 94 без коммунально-бытового начальства. Понятых, слава Богу, заловили быстро — ту старуху с собакой, любознательная попалась, и старичка ветерана с первого этажа. Он хорошо понимал такие слова, как «ваш гражданский долг».

В квартиру вошли в 13 часов 12 минут. Иван Арсеньев скорчился на медвежьей шкуре возле алого кожаного дивана в гостиной, напоминавшей музей антиквариата. Было три выстрела: в грудь, в шею и. уже как принято, модный контрольный за ухо. Этот последний, кстати, оказался лишним. Арсеньев перестал дышать уже после первого выстрела, поразившего сердце.

Увидев эти худые ноги в черных брюках, серебристых носках и начищенных до блеска туфлях, раскинутые по бурому медвежьему меху, увидев эту матовую, изящную руку, в агонии впившуюся в стеклянные медвежьи глаза, Колосов на мгновение ослеп. Словно петарда разорвалась перед ним или его снова двинули под дых, как тогда, при задержании Лоскутова.

Участковый, тихо матерясь, названивал дежурному:

— Жмурик, накаркали. Вызывай группу, Саныч. Сегодня в ЭКО Голубев дежурит, учти. Он с Верой Петровной на выходные поменялся. Если он на обеде, звони домой, тут ему до нас хода десять минут. Ваш, что ль? — спросил он у Колосова с непередаваемой интонацией. — Чего стережете-то плохо? У нас своих, что ли, мало? Висяками вон завалились до крыши. Тяжкие все. Это-то висяк будет, а? Висяк?

Колосов молчал. Что он мог ему сейчас ответить? Петарда все не гасла, он ничего не мог разглядеть, не мог сосредоточиться. Все теперь летело к черту. Все умозаключения, все завязки. Его кто-то опередил. Арсеньев не был тем. Он был... Ну, кем он был? Кем? Кто теперь это скажет тебе, комиссар Шиманский, кретин ты недоразвитый?! Он не был тем, он не был Костюмером. Он никогда им не был! Ты ошибся, Никита Михайлович. Ты — круглый самонадеянный болван. Болван и бездарь.

Московские коллеги работали споро и дружно. Колосов чувствовал себя лишним. Но не уезжал. Не мог — словно гири на ногах, не сдвинешь.

Слушал, как неспешно журчали их голоса. По-видимому, убийца — знакомый погибшего: хитроумные и многочисленные запоры на двери не взломаны, аккуратно открыты самим хозяином. На столе бутылка коньяка — рюмок вот только нет. Не успели откушать или убийца забрал рюмки с собой, чтобы пальчики не оставлять.

Выстрелы с близкого расстояния. Соседи шума не слышали, нет? Однако три выстрела! Значит, либо спят крепко в выходной день, либо использовался глушитель. Да, скорее всего, глушитель. Марка оружия-Гири на колосовских ногах росли, росли, скоро ему уже казалось, что это не гири даже, а ядра Царь-пушки, прикованные к нему железными кандалами. Приехал Ковалев, приехали ребята из «убойного».

Шеф, говорят, звонил уже, ругался.

— И Панкратов звонил, — сообщил Ковалев тихо. — В курсе. Как узнает только! По каким таким каналам? Тебя требует совещаться.

Никита кивнул. Перед ним была ПУСТОТА. Такая пустая-пустая, как дырка от бублика. Провал. Полный. Надо начинать все заново. Только вот с чего? Все концы, завязанные на Арсеньеве, кто-то столь предусмотрительно обрубил.

Он брел к машине. Невидимые гири глухо бились о тротуар. Только он слышал эти удары, они совпадали с ударами его сердца. Разбитое сердце начальника отдела убийств. Разбитое вдрызг. Гири...

Ему вспомнилась Катина квартира на Фрунзенской. Балконная дверь за зеленой шторой и этот вот спортивный инвентарь... Ему ведь кто-то помогал все это время. Совался не в свое дело. Катя помогала... Катя... Что-то она игнорирует его. Информацию получила, любопытство насытила, и адье. Женская память коротка. Но ведь она тоже в курсе. Она кое-что знает по этому делу, о чем-то она ведь думает! Она...

Колосов повернул ключ зажигания нарочито энергично, чуть не сломал бородку. Вот так, дожили! Как христарадник с протянутой рукой — подкиньте кретину, подкиньте идейку! Но ведь надо же начинать все заново.

Он ехал к Панкратову с тем же чувством, с каким, наверное, Емельян Пугачев ехал на Болото на собственную казнь. Только у Пугачева была персональная клетка и ее дружно волокли битюги. А здесь.., здесь даже по сторонам нельзя было глазеть напоследок: автомобильное движение на том же самом Болоте при въезде на Каменный мост, несмотря на выходной, было ве-есьма интенсивным!

Глава 40

ПОСЛЕДНИЙ ТАНЕЦ САЛОМЕИ

Суббота началась бурно не только для Колосова. В десять утра, когда он звонил в квартиру Арсеньева, Катя названивала Мещерскому по телефону. Вчера вечером после посещения Холодного переулка она двинула прямо на Яузскую набережную.

Приятели по-прежнему обретались там: сидели в креслах и били грустные баклуши. Их реакция на Катино «Я у НЕГО только что была!» напоминала реакцию гоголевских персонажей на знаменитое: «К нам едет ревизор!»

— Ну зачем, зачем ты это сделала?! — скрежетал зубами Кравченко. — Я же просил тебя русским языком. Я САМ. Я...

— Он какой, Кать? — тихо спросил Мещерский. Она секунду подумала.

— Он.., он как сломанное дерево. Помнишь, у нас на даче клен на развилке? Сук еще грозой отломило. Так и он. Пополам переломленный.

— Клен ты мой опавший, клен позеленелый. — Кравченко закурил сигарету, затянулся. Катя воззрилась на него с недоумением: он же никогда не курил!

Мещерский сел рядом с Вадимом, спросил:

— Сравнение точное?

— Черт! Черт вас возьми с вашими аллегориями! Я его видел на сцене — в костюме, морда вся намазана, балахон шикарный, в золоте весь. — Глаза Кравченко сузились от злости. — Царек весь из себя в на воротах. Обо всем рассуждал, мораль читал. Сукин сын!

— А второй, этот Данила?

— Он там ноль, понял? Он просто робот, марионетка — швыряет свое копье в цель заданную. Убивает не он, Сереженька, убивает этот сукин сын, этот Игорюша. Ты ж его голоса не слышал: «Убить эту женщину!» Нет, это не театр, это...

— А остальные? Эта Иродиада, например? — не унимался Мещерский.

— Она только тень своего Ирода. Умная тень, во всем СОЛИДАРНАЯ тень. Любовница, наверное, ею подстилка.

— А Саломеи? Кравченко умолк.

— Считай, что я их не видел. Только грим, понимаешь? Лиц я их не видел, только одинаково раскрашенные маски. Они... Парень здорово играет, танцует — мертвого проймет. Он профессионально занимался балетом, это сразу видно. А вот девушка...

— Поедем, ну, поедем туда! Я звоню своим в тур-клуб. К черту РУОП, пусть. Заберем оттуда девушку. — Мещерский тянул Кравченко чуть ли не за рукав. — Он же убьет ее. Теперь, когда Катя так необдуманно поступила...

— Я необдуманно поступила? — вспылила та. — Да вы сами бездельники! Сидите тут, палец о палец не ударили и меня еще...

— Тихо. — Кравченко обнял ее. — Тихо, Катюша. Когда старейшины держат совет, малыши сопят в две дырочки. Нет, Сереж, ОН ее не убьет просто так. Я или ничего не понимаю, или он убивает.., не просто девчонок, нет, каждый раз он убивает именно Саломею, принцессу. Для него очень много значит эта пьеса. Это по всему видно: по их поведению, Залу Мистерий, музыке, декорациям — словом, всему этому дому. Он живет словно наполовину там и наполовину здесь. По логике вещей, он.., он должен попробовать еще раз.

— Что попробовать? — спросила Катя. Но вместо ответа Кравченко спросил сам:

— Помнишь, мы смотрели видеозапись спектакля из Эльсинора, ну, там «Гамлета» еще английская труппа какая-то играла? Ты еще говорила, там прием интересный использовали?

— Когда зрители сами становятся участниками театрального действа?

— Во-во, участниками. Не просто наблюдателями, а СОУЧАСТНИКАМИ. Так и здесь. — Кравченко поднялся. — Это для него, по-моему, самое важное. Первейший кайф его в ЭТОМ.

— Да в чем? — рассердилась Катя.

— В НАС.

Этот разговор был в пятницу, а в субботу утром Катя снова звонила Мещерскому. Тот ответил, что они с Вадькой после того, как отвезли Катю домой, немного подежурили у дома Верховцева.

— Тихо там, как в гробу. Мы и уехали.

— Надо было всю ночь стеречь!

— Валя сказал, что это уже не важно.

— А ты больше Вадю слушай! — негодовала Катя. — Он умом повредился после этой пьесы. Верховцев, он же мог.., ну, сделать что-то! Я не знаю что, но МОГ! (И она в своих туманных предположениях была абсолютно права: Верховцев как раз ездил к Арсеньсву, только судьба хранила его до поры до времени.) — А где наш деятель «Я САМ»?

— В офис уехал. Ты дома сегодня. Катюш?

— А куда же я денусь-то?

Она повесила трубку. И заходила по комнате. Эх, руки у вас коротки, Катерина Сергевна, один язык длинный, болтливый!

Позвонила Колосову на всякий случай, не надеясь на успех. Никого. Конечно, суббота, где его теперь найдешь! (Колосов в эту самую минуту как раз спорил с дежурным в отделении милиции.) Катя с горя пошла завтракать. По простоте душевной ей казалось, что после вчерашней встречи с тем убийцей у нее должен пропасть аппетит. (Он всегда пропадал у героинь детективных романов, попадавших в подобные ситуации. Криминальные барышни ни черта не ели, а только «нервно курили сигарету за сигаретой».) Но ничуть не бывало! Она ела с отменным аппетитом, даже вторую чашку кофе выпила.

Вообще эта беседа с Верховцевым на нее как-то не подействовала. «Черствеешь, Катенька, — думала она. — Непрошибаемая делаешься, как орудийная броня. Равнодушная. Но что, впрочем, этот изломанный парень против Андрюши Отмороженного, против того полоумного, утопившего девочку, против матери-гадины, бросившей ребенка на съедение собакам? Еще надо посмотреть, кто страшнее. И все это звенья одной цепи, витки одной спирали — все вниз и вниз, в самый ад, в самое смрадное НИКУДА».

Она встала, направилась в комнату к книжному шкафу, порылась там и достала томик Оскара Уайльда. Полистала. «ОНА прекрасна, бела и стройна, как лилия, и глаза ее словно пляшут, и смех ее трепещет и волнует, как музыка». Катя поднесла книгу к губам, прикусила.

Уайльд ПИСАЛ ЭТО НЕ О САЛОМЕЕ, нет. Эти строки он писал Альфреду Дугласу о своей ЖЕНЕ, РОДИВШЕЙ ЕМУ ДВОИХ ДЕТЕЙ.

* * *

Едва Кравченко переступил порог офиса, дежурный охранник сообщил:

— Вам звонил некий Данила. Сказал, что перезвонит в половине двенадцатого.

Вадим сел и стал терпеливо ждать. Данила объявился на полчаса позже:

— Добрый день, господин Кравченко. Вы знаете, с кем говорите. Я должен сообщить вам.., в прошлый раз прошло не все гладко, случилась одна досадная ошибка.., словом, сегодня в одиннадцать вечера все пройдет заново так, как должно. Если на то будет ваше желание, господин Чугунов и вы...

— А какая ошибка случилась? — спросил Кравченко, понизив голос. Данила молчал.

— Господин Чугунов был крайне разочарован, — отчеканил Кравченко. — Но он не привык крохоборничать. Сегодня он не приедет, его нет в Москве. (Он говорил святую правду — Чучело, желая загладить измену жене, собралось в одночасье и повезло свою половину в родную деревню, на могилку родителей, в Пензенскую область. Их сопровождали двое охранников.) Приеду я и личный секретарь Василь Василича, его близкий друг князь Сергей Мещерский. Насколько я понял, наши места уже оплачены.

— Вы можете приехать, а секретарь...

— Наши места оплачены, любезный. Эта сумма и так непомерно высока для вас.

— Я должен проконсультироваться. Будьте на телефоне, я перезвоню. — Данила повесил трубку.

Кравченко отключил запись, все эти разговоры он аккуратно записывал на пленку.

* * *

В доме в Холодном переулке Данила тихо поднялся в комнату Мастера — со вчерашней ночи Верховцев оттуда не выходил. Он выпил почти всю пачку ортофена, пытаясь заглушить боль в позвоночнике. Он выглядел бледным, усталым и заторможенным от таблеток. В комнате негромко пел Фредди.

— Я обзвонил всех, — сообщил Данила. — Будут все, кроме Чугунова — его нет в Москве. Его охранник настаивает на том, чтобы вместо него приехал личный секретарь князь Мещерский. Я запросил систему, просмотрел список членов Российской геральдической ассоциации. Есть такой князь, они сейчас все в дворяне лезут, титулы и родословные сочиняют. Правда, о его работе у Чугунова там ни слова, упоминается какое-то географическое общество.

Верховцев слушал, закрыв глаза.

— Пусть, — сказал он.

— Что пусть?

— Пусть приедет князь, это даже лучше. Теперь.

— Игорь, давай я вызову врача.

— Не надо.

— Ноты...

— Я здоров. — Верховцев улыбнулся через силу. — Все в относительном порядке. Где статистка?

— С Лели в карты играет. В подкидного.

— Скажи ЭТИМ — пусть.

Данила направился к телефону. Он был встревожен не на шутку.

— Вы можете приехать вдвоем, — сообщил он Кравченко.

Жаль, что в этот момент он не видел выражения глаз собеседника!

Развязавшись со звонками, Данила занялся приготовлениями к вечеру. Впрочем, приготовления были несложные: кое-что надо поправить, кое-что подновить, а так — все на месте. Одно только плохо.

— Арсеньеву не звони, — сказал Верховцев еще утром— Все равно он «флоралии» не успеет подготовить. Лели пусть купит цветов как можно больше. Мы поставим их в вазы, рассыплем по ковру. А костюмы останутся те, что есть. Их сбросить тоже легко — там просто надо убрать некоторые детали.

Лели рано утром ездила на Центральный рынок, приобрела там три огромных букета — розы, лилии, хризантемы. Торговец сам донес их ей до машины.

— Куда это вам столько? — спросил он с любопытством.

— На ПОХОРОНЫ. Управляющий нашего банка попал в автокатастрофу, — объяснила она.

— На иномарке небось гонял. Они все щас, как сумасшедшие, по третьей полосе летят. На тот свет.

Цветы появились, однако Данила все хмурился: ему как-то все не нравилось сегодня. День какой-то идиотский — такая спешка, у Верховцева вон спина болит, «флоралии» нет, и Олли какой-то странный. Ночью глаз не сомкнул. Сидел на подоконнике, смотрел как дурак на луну. Данила увидел у него сигарету — отнял, дал подзатыльник. Он не выносил, когда от кого-то (не от него) несло табаком. Да и Олли вообще не курил никогда!

— Дань, — позвал Олли, — помнишь, как мы в Питере жили?

— Конечно, помню.

— Как ты к нам первый раз пришел, дед еще с тобой спорил о чем-то...

— О политике, кажется.

— А потом как мы его хоронили...

— И это я помню.

— Ты мне еще сказал: теперь я всегда буду с тобой.

— Я помню все. Никогда ничего не забываю, в отличие от некоторых.

— И я не забываю.

— Иди спать.

— Я выпил кофе на ночь.

— Зачем?

— Так. — Олли пожал плечами. Смотрел в окно.

* * *

В девять вечера начали одеваться и гримироваться, все было как в прошлый раз. Статистка так и вертелась юлой на стуле, пока Лели наносила краску ей на лицо.

— Ну, поддадим им жару! Щас они у нас к потолку подскочат! Правда?

Лели потрепала ее по плечу.

— Не крути головой, мне вот тут подправить надо.

— У меня сердце бьется! Как хронометр! Олли прохаживался по Залу Мистерий в костюме Саломеи. Данила, уже одетый, растапливал камин, зажигал светильники. Олли, не мигая, глядел на огонь — яркий-яркий, аж глазам больно.

— Ну, ангелок, не оплошай. — Аня стояла сзади, покачиваясь на каблучках. — Толкай меня вежливенько, толкай любовно. И не очень наваливайся. Я сверху не люблю.

* * *

Кравченко и Мещерский ехали в Холодный на «БMB» — Вадька позаимствовал в гараже Чугунова.

— На вот. — Кравченко обернулся и протянул приятелю пистолет.

Мещерский повертел его.

— Газовый, только дохликов пугать.

— Других нам не разрешают.

— Вам не разрешишь, как же!

— Честное благородное. Есть лицензия на охотничье, у нас этого добра — завались. Только с «уэстли-ричардсом» в тот домок не сунешься — ствол длинноват.

— И не только охотничье. — Мещерский прищурился. — Гранатомет-то где прячешь, Рэмбо? Кравченко ухмыльнулся.

— Обижаешь, начальник. Я законопослушный гражданин. Хочешь, карманы выверну?

— А на разборки интересы босса отстаивать с чем ездишь? С «Градом», со «стингером»?

— С голыми руками, по-русски. Я только так — один на один до первой кровянки, как в третьем классе. А если честно, разборки.., начхать мне, Сереженька, на его интересы с сорок пятого этажа. Случись что — пальцем не шевельну.

— Хорош охранничек! Это ж твоя работа.

— Работа... Ты еще про честь профессиональную загни. Честь-то моя знаешь где осталась? Там, на кругленькой площади посередь Москвы-города, где памятник сковырнули. — Кравченко зло прищурился. — И теперь мне наплевать на все. На-пле-вать.

— Ты всегда на себя наговариваешь, — заметил Мещерский.

— Ты — мой лучший друг, Сереженька. Вот уже двадцать лет ты смотришь на меня через розовые очки.

— Я на тебя смотрю без очков. У меня дальнозоркость, Вадя.

Они помолчали. Мещерский спрятал пистолет.

— Там, во время этой пьесы, следи за главным — этим Иродом чертовым. Глаз с него не спускай. Потом сориентируемся, что к чему, — предупредил Кравченко.

* * *

Гости потихоньку съезжались. Данила встречал их, спроваживал в зимний сад. Верховцев, одетый, загримированный, наглотавшийся таблеток, смотрел на зрителей сквозь щель в драпировке.

Все приехали. ВСЕ. Один только, самый тупой, не прибыл. Впрочем, он все равно ничего не понял. Не дошло. А до этих вот дошло. Эти зна-а-ют, за что платят. Даже телохранитель смекнул, дружка вон приволок полюбоваться на дармовщинку. Дружок маловат ростом, зато — князь! Тот Ванечка бы возревновал, если бы мог. ЕСЛИ БЫ МОГ...

Верховцев смотрел, не отрываясь, сердце его сжималось, щемило. Словно кто-то тискал его в заскорузлой, мозолистой лапище. Как тот нищий на вокзальной площади, грязный, вонючий.

ЗАПАХ. «Почему запах имеет для меня такое значение?» — думал Верховцев. Этот вот запах в Зале Мистерий. Сейчас его нет, но он будет потом. Обязательно появится! Он всегда появлялся, когда.., когда они УМИРАЛИ здесь.

О, как умирали эти Саломеи, как непохоже они умирали! Сходство было только в одном — кровь текла рекой, как на бойне. Ковры промокали насквозь. Их поэтому приходилось менять. А Саломеи...

Первая умерла не сразу — сильная попалась, живучая. Корчилась, хрипела, страшно ругалась матом: она ведь проституткой была, ее Арсеньев подобрал где-то на улице. Та, что окала по-волжски, — ее показывали одному только Анджелико Гиберти — умерла быстро. Охнула — и все.

А девочка-студенточка — с ней Данила познакомился на Арбате у «Щуки», — та визжала от боли. Кровь била из нее, как фонтан. Однако больше всего вытекло из последней — этой актрисы, самой талантливой, самой умной и своенравной. Она все о библейских мотивах с ним беседовала. А из нее потом хлестало, как из недорезанной свиньи. Одного слабонервного гостя вырвало прямо в серебряное ведерко с «Дом Периньоном». И в воздухе тогда стоял густой, насыщенный, парной запах. ТЕПЛЫЙ. АЛЫЙ. ЖИВОЙ.

«На запах крови слетаются пчелы из Ада» — прав Гиберти. Прилетела одна — прилетит целый рой. Охранник вон привел дружка, тот приведет кого-то еще в следующий раз...

Верховцев осторожно массировал сердце. Следующий раз! Они, наверно, уже нашли Арсеньева, он же не явился в ихнюю прокуратуру. «Теперь они начнут искать меня, обкладывать, как волка, загонять, искать, искать, искать. А потом все равно найдут, доберутся. ТА ШАНТАЖИСТКА ПОМОЖЕТ. Они сначала ее найдут. Они всегда находят, когда есть за что зацепиться. В случае с братом Васей зацепиться было не за что, полное алиби было. А здесь есть. Они всегда находят, когда хоть КТО-ТО знает». Но это случится не сегодня. Может, завтра, может, через неделю, через месяц, кое-что еще можно успеть. "Они будут ждать, что я побегу от них. А я.., я не знаю еще. Побегу или не побегу. Мастер вот не бегал ни от кого. Когда ему предложили уехать за границу перед тем процессом, он ответил: «Ирландский джентльмен никогда не бежит от английского суда». Он был гордый.

Очень гордый. А я?"

Однако как они ждут этого! Верховцев жадно вглядывался в лица своих гостей. Какое вожделение, нетерпение, какое животное любопытство! Что за любопытные твари эти люди, что за твари! Разве на них можно как-то повлиять — в лучшую, в дурную ли сторону? Они уже готовы. Их уже нельзя испортить больше, чем они сами испортили себя своим неуемным любопытством. Их ни испортить нельзя, ни исправить их изуродованные души. С ними ничего уже нельзя поделать. Они такие. Люди. Насекомые. Пчелы.

Уайльд это знал. На том знаменитом процессе обвинитель все допытывался у него:

— Полагает ли мистер Уайльд, что его собственные произведения способствуют повышению нравственности в обществе?

— Я стремился создавать только произведения искусства, — отвечал Мастер, — я всегда выражал убеждение, что искусство не может влиять на нравственность людей. Оно ничего не выражает, кроме самого себя. Вдохновение не содержит в себе ни нравственного, ни безнравственного. Я не хочу творить ни зло, ни добро, а только НЕЧТО, обладающее формами для выражения красоты и чувства.

"И я, Игорь Верховцев, тоже не хочу ни добра, ни зла, мне все равно, только поймать бы это неуловимое НЕЧТО. Эту красоту. Впрочем, какая красота в луже крови? Но я хочу этого. Я живу, потому что хочу и чувствую. А чувствую только так. И в этом все. И я.., я словно постоянно оправдываюсь перед кем-то, как этот мой влюбленный, растерянный дуралей, царь Ирод.

Он тоже все бормотал, оправдывался. Он не хотел смерти Пророка, но допускал ее, потому что знал, что она неизбежна.

Рано или поздно все мы — злодеи и праведники, убийцы и невинные, эти вот девочки, я — перестанем дышать. Кто-то раньше, кто-то позже. Но всегда и все. И разве не Бог установил такой порядок? Тогда при чем здесь мораль? Мораль... Верховцев криво усмехнулся. Это уже напрочь забытое слово. Такой интерес к этому предмету, какой я проявляю в последнее время, свидетельствует, как говаривал Мастер, о моем запоздалом умственном развитии.

ДА, В ЭТОМ МИРЕ СУЩЕСТВУЕТ ДВЕ ТРАГЕДИИ: КОГДА НЕ ДОБИВАЕШЬСЯ, ЧЕГО ХОЧЕШЬ, ВТОРАЯ — КОГДА ДОБИВАЕШЬСЯ.

Вторая — страшнее. Для меня. И для моего Ирода. И для моей Саломеи".

Он задернул драпировку, прошел в гримерную. Взглянул на себя в зеркало в последний раз. ВСЕ РАЗГОВОРЫ О КОНЦЕ БУДУТ ПОТОМ. У МЕНЯ ЕСТЬ ЕЩЕ МОЕ ВРЕМЯ. И Я ПРОЖИВУ ЕГО В ДВАДЦАТОМ ГОДУ ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА. ПРОЖИВУ. И БУДЬ ЧТО БУДЕТ.

— Пора. — Лели заглянула в дверь.

— Идем. — Он поймал ее руку, крепко сжал. Ладонь его была горячей и сухой — Как свеж здесь воздух, по крайней мере можно дышать. — Саломея вышла в сад, освещенный фарфоровой Луной.

Мещерский смотрел на сцену. Смотрел и не мог оторваться. Эта завораживающая, вкрадчивая, тихая музыка. Что-то грозное в ней, что-то подкрадывается из темноты. Креститель и Саломея. Он и она, нет — ОН и ОН. Надо следить за Иродом. Он сидит на троне, голова его сникла, в руках — венок роз. Пальцы медленно обрывают лепестки. Усталый, обессиленный, загнанный в угол человек. Они все требуют от него смерти Пророка: жена, которую он любил, падчерица, которую он любит... Ирод поднимает голову, медленно обводит взглядом лица зрителей, кажется, вопрошает их о чем-то. Молчат. Глядят. Ждут.

— Вас всех сожрут черви! — кричит Креститель из темницы.

— За что? — Ирод вздрагивает. — Я не хочу никому плохого. Я.., сейчас я хочу быть счастлив. Саломея, станцуй для меня!

Танец. Какие у них у всех лица! Господи, какие лица! ОНИ УВИДЕЛИ ВТОРУЮ САЛОМЕЮ. Теперь на сцене их две — Мещерский замер. Они угождают, как и в тот раз. Цветов вот только нет отчего-то. Одежды развеваются, падают одна за другой. Вон тот в кресле — альбинос — поймал нитку бус, подносит к губам. А на колени Кравченко упала прозрачная вуаль. Одежды спали. Они стоят на сцене, смотрят в зал. Две Саломеи: блондин и блондинка.

Требуют награду.

Ирод слезно просит Иродиаду — уговори свою дочь, но та неумолима. Палач — тот самый Данила, уже переодетый из пророка в раба-германца, отправляется за головой. Все ждут. Ирод оправдывается. Его голос дрожит. Мещерский подается вперед: вот сейчас из-за драпировок снова появятся две Саломеи, чтобы принять свой приз — отрубленную голову. И произойдет то, чего все здесь так лихорадочно ждут. Вот сейчас...

* * *

За кулисами Олли, мокрый, обнаженный, подошел к статистке, взял ее за скользкое плечо, развернул к себе.

— ТЕПЕРЬ ТЫ УХОДИ.

— Ты чего? — Она смотрела на него, тяжело дыша: танцы сбивали ей все дыхание.

— УХОДИ. Я ПОЙДУ ОДИН.

— Ты с ума сошел, что ли?

— Посмотри на них. — Он отвел драпировку. — Взгляни на их лица. Знаешь, чего они ждут? Когда тебя пробьет копье. Поняла? Они ждали этого и в первый раз, они...

— Ты... — Аня побледнела. — Ты чего это, а?

— Они пришли смотреть, как тебя убьют, дура! — Он стиснул зубы. — Иди отсюда, времени нет! Он сейчас заглохнет, мой выход будет. Иди, забирай вещи и мотай отсюда!

— А деньги?

— Ты что, дура совсем?! — Он бешено тряс ее. — Посмотри на них, ты что, слепая? Слепая, да?!

Она посмотрела. Потом посмотрела на Олли. Он внезапно притянул ее к себе, ткнулся губами в ее губы. Она почувствовала, что он весь дрожит.

— Уходи. Завтра... Завтра жди меня на Павелецком у той тумбы на площади. Я приду. Ну, иди же.

Она попятилась. Не верила. Верила. Снова не верила.

— Убирайся! — заорал Олли. — Дура, дура, дура!!!

— Во сколько ты придешь? — прошептала она.

— Как смогу. Жди. — Он с силой оттолкнул ее за кулисы.

А в полумраке сцены Данила-германец медленно поднимался по ступеням, держа голову Крестителя на серебряном блюде. Подарок для двух Саломей. Но.., но ВЫШЛА ТОЛЬКО ОДНА. Вспыхнул свет. Все замерли. Ирод встал.

Саломея не стала говорить — забыла монолог, или голос подвел ее. Она танцевала. Без музыки, фонограмма включилась только в самом конце. А Саломея кружилась, прыгала, встала на руки — как героиня Флобера, прошлась вверх ногами, снова кружилась, снова прыгала. Сбила ударом босой ноги голову с блюда. Та покатилась по ступенькам. Восковая голова со стеклянными глазами.

Германец в волчьей шкуре стоял как громом пораженный. Он судорожно сжимал толстое копье со стальным наконечником. На поясе его был нож.

Кравченко сразу отметил это «новшество» — не им ли там, в подмосковном лесу, прикончили актера Лавровского? «Значит, сегодня он не надеется на удар. Хочет добить уже наверняка. Чтобы снова не разочаровать тех, кто платит за...»

Ирод смотрел на танец Саломеи. Руки его висели как плети.

— УБИТЬ ЭТУ ЖЕНЩИНУ! — сказал он внятно и громко.

Копье в руке германца дрогнуло. Саломея прыгнула и встала, выпрямившись.

— Ну чего же ты ждешь?! Убить эту женщину! — закричал Ирод. Он обернулся к германцу. Тот растерянно смотрел на сцену.

Все остальное произошло в течение одной секунды. Кравченко вскочил, следом вскочил альбинос-швед. Кресло его перевернулось. Он издал душераздирающий вопль, взмахнул руками и упал на ковер в эпилептическом припадке прямо под ноги Вадьки. Этого было достаточно, чтобы на миг внимание всех переключилось на эту свалку.

И тут Ирод — Верховцев с чудовищной силой ударил германца в солнечное сплетение, рванул копье у него из рук и метнул его в Саломею. Копье прошло сквозь тело Олли, как игла через масло. Верховцев упал на колени, вцепился в древко руками. Кровь хлестала на белый ковер.

Кравченко перемахнул через бившегося в судорогах шведа, ринулся к Верховцеву. А Мещерский никак не мог встать. С ним что-то случилось — ноги не слушались. И тут снова раздался вопль — неистовый звериный рев. Кто-то выл по-волчьи, захлебывался яростью. Данила, скорчившийся после удара, разогнулся. Лицо его перекосилось, оно было страшным. Он схватил Верховцева за пурпурную хламиду тетрарха, развернул к себе и со всего размаха всадил ему нож в живот. Потом ринулся к Олли.

Верховцев сделал несколько неверных шагов, точно слепой, шаря руками, споткнулся, схватился за римский светильник, упал, увлекая его за собой. Пламя лизнуло занавес. Вспыхнул пластик. Кругом все истошно кричали.

Данила пытался поднять Олли, тот хрипел, кровь текла у него изо рта по подбородку. Тут к ним подбежал Кравченко. Данила, потерявший свой нож, яростно ударил его кулаком в лицо. Выдернул копье из тела Олли, взвалил того на плечо, побежал к выходу — той потайной двери за занавесом.

А пламя уже гудело, все, толкая и давя друг друга, ринулись в зимний сад. Мимо Мещерского пронеслась женщина в золотых одеждах с безумными глазами — Иродиада. Он попытался схватить ее, но она оттолкнула его и ринулась к Верховцеву. Того с головой накрыло горящим занавесом. Что-то треснуло, пламя вспыхнуло до самого потолка. Иродиада скрылась в нем, как в огненном облаке.

Мещерский тащил Кравченко. Они выскочили на улицу. Данила — как был в костюме германца, только потерял свой шлем — запихивал Олли в джип, стоявший у подъезда. На ступеньках, на тротуаре было скользко от крови.

Джип рванулся с места. Мещерский и Кравченко, едва пришедший в себя после удара, бежали к «БМВ».

— Я водить не умею эту колымагу! Там электроника чертова! — кричал Мещерский. — Вадя, что делать?!

Кравченко сел за руль сам. У него все плыло перед глазами. Ну и удар! Как только шею не свернул! Не удивительно, что он их копьем пробивал насквозь.

Навылет.

— Ничего, Сережа, от нас не уйдет. — Он отдышался и запустил мотор. — Они все свое получат. Все! Мальчишку жалко, он... А где девчонка! Она-то куда делась? Сбежала? Или он снова ее спас? Ведь он ее спас тогда, в первый раз, я только не знаю почему!

Джип гнал по Садовому кольцу на полной скорости. «БМВ» мчался следом. Ночь. Пустынное Садовое. Огни, огни, огни. Мокрый тротуар, зеркальное шоссе.

— Не уйдут, Сереж, никуда не денутся!

* * *

А в то время, как начиналась эта бешеная гонка, Катя и... Колосов подъезжали к Холодный переулок со стороны Нового Арбата.

Никита вернулся к себе в кабинет в половине одиннадцатого вечера. Где он только не был в этот долгий выходной: в прокуратуре, у шефа на ковре, потом рванул в «Ботанический Сад Души», потом к Берберову. Пустота поглощала все — все усилия. Он чувствовал это. Ничего. Почти никаких зацепок. Почти. Позвонил напоследок Кате и.., его оглушило!

— Где же ты был, Никита? Я весь телефон тебе оборвала! Я.., мы...

Он заехал за ней, и они помчались в Холодный переулок. На этот раз Колосов тоже рассчитывал только на себя. «Мужчины все одинаковы. Все без исключения. „Я — сам“ — это у них в крови», — думала Катя. Она сходила с ума от беспокойства. Где Вадька и Сережа? Что у них там происходит?!

В Холодном переулке оглушительно трезвонила сорвавшаяся сигнализация на какой-то машине. Над двенадцатым домом поднимался столб дыма. По пустынной улице кто-то пробежал, отъехала машина, другая. Охранник соседнего офиса названивал «01». Пожарные прибыли через десять минут. Из брандспойта полилась пена — словно жидкая вата. Заработали насосы. Пожарные лезли по лестницам в окна. Пламя быстро сбили. Дом не сгорел.

Катя сидела в машине. Колосов сидел рядом, тяжело облокотившись на руль. Смотрел, как работают пожарные. Он чувствовал, что снова куда-то жестоко опоздал.

* * *

Данила гнал по Кольцу. Олли привалился к нему, кровь его залила весь салон. Но он был еще жив. Ресницы его трепетали. Они проскочили Зубовскую и теперь мчались к Парку культуры. Данила видел в зеркало — их быстро нагоняет синий «БМВ». СУКИ, ЗРИТЕЛИ, они и тут не хотят отстать!!! Они — НАБЛЮДАТЕЛИ, эти...!!! Он скрипел зубами, ругался, плакал.

Олли вздохнул, открыл глаза. Данила крутанул руль, притормозил на мгновение — тормоза завизжали. Олли приподнялся и тут же упал назад. Его взгляд застыл, голова запрокинулась, белокурые волосы, мокрые, слипшиеся, разметались по спинке сиденья.

Он был весь красный от крови. Она вытекала из его тела, как песок из солнечных часов.

Данила нажал на педаль газа. Джип взревел. Впереди был Крымский мост. «БМВ» шел почти вплотную — пытался обогнать. Данила выжал из машины последнее. Оторвался.

Зрители. Наблюдатели Жизни. Эстеты. Гады!!! Будьте вы прокляты!! Он набрал в легкие побольше воздуха. НАТЕ ВАМ — НАБЛЮДАЙТЕ ЖИЗНЬ, НАБЛЮДАЙТЕ ЖИЗНЬ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ!!!

Джип резко подался вправо, Данила впился в руль, нога его словно приросла к педали газа. Джип на полной скорости сбил ограждение — толстую чугунную цепь, перевернулся и рухнул с моста в серую ночную реку.

Когда «БМВ» затормозил, они уже лежали на дне.

Мертвый и тот, кто не хотел больше жить. Вдали, со стороны Октябрьской площади, донесся вой милицейской сирены. «БМВ» развернулся и на полной скорости погнал прочь — прочь от Крымского моста.

Глава 41

ЭПИЛОГ

Прошла неделя, снова наступила суббота. Кравченко и Мещерский сидели в гостях у Кати. В духовке на этот раз жарилась утка с яблоками. Кравченко поминутно бегал ее проверять. Мещерский, невыспавшийся и томный, скромно шинковал капусту для салата. Катя протирала бокалы — Вадька разорился на отличное вино.

— Нарезать компоненты для салата должен повар, а смешивать — художник, — молвил Мещерский назидательно, вооружился двумя пластмассовыми лопаточками и начал ворошить овощи.

— Компоненты, — ворчал Кравченко. — Словечко для химической реакции бромида с бензолом. Аппетит отобьешь, кулинар!

— Твой отбить трудновато, — заметила Катя и грустно улыбнулась. Она-то знала, что после той субботы у Вадьки действительно пропал аппетит. Но ненадолго — всего на двенадцать часов.

— Я сегодня намереваюсь угостить вас настоящим южноафриканским блюдом, — изрек Мещерский.

— Ой, лучше не надо. — Кравченко открыл холодильник и подозрительно оглядывал его содержимое. — Что, опять мороженые моллюски или сладкая картошка?

— Нет, это всего лишь луковый салат. Катя сморщилась, попросила осторожно:

— Ну-ка, перечисли компоненты. Мещерский простодушно перечислил:

— Репчатый лук, апельсин, маслины, соль, перец и подсолнечное масло.

— Адская смесь. — Кравченко поежился. — Давай лучше все по отдельности. Мне — маслины.

— А мне — апельсин, — застолбила Катя.

— А мне?

— А тебе луковку-цибулю, — ухмыльнулся Вадим. — Цибулю с салом схряпаешь, Князюшка, як хохол-хлибопашец, в одночасье Мазепу ругать перестанешь.

— Значит, не хотите африканской пищи? — уточнил Мещерский уныло.

— Не хотим!

— Темнота. Азия. Рас-сея. Только квас бы хлебать.

— Ты нам лучше странствующих муравьев в рассоле привези из своего Серенгети, — подобострастно предложил Кравченко. — Под нашу «Пшеничную» со слезой кисленькое в самый раз. За капустку сойдет.

* * *

Утка удалась на славу. Они сели за стол. Мещерский мастерски открыл бутылку. В бокалы полилось алое вино, пахнущее цветочным лугом, — калифорнийский «Мейсон».

— Ну, братва, за жизнь прекрасную и удивительную! — возгласил Кравченко. — За жизнь, за дружбу, за любовь!

Катя выпила до дна. Это был очень хороший тост. Всю неделю они почти не говорили о том, что произошло. Все еще было слишком свежо в памяти. Катя трудилась над очередной статьей по результатам операции «Кража». В Подмосковье в преддверии летнего периода вылавливали всю шушеру — воров, карманников, мошенников, поездных шулеров, кидал и прочую мелочь.

В пятницу она была в гостях у Бена. У него родился мальчик, Нину забрали из роддома.

Катя знала, что Колосов с коллегами работают по операции «Костюмер». Чтобы закрыть дело и сдать его в архив, надо было оформить уйму бумаг.

Дом в Холодном переулке не сгорел. Пожарные потушили пламя вовремя. Пострадали только Зал Мистерий да комната на втором этаже, расположенная прямо над ним, — там висел портрет Уайльда, он сгорел, от него остались только кусок рамы да серебряная табличка. Все остальное уцелело.

Из зрителей «Саломеи» не пострадал никто. Даже припадочного шведа вытащили и отлили водой. А вот актеры сгинули все: Иродиада тоже не спаслась — задохнулась в дыму, пытаясь освободить Верховцева из-под горящих обломков.

В доме провели обыск и помимо обугленных трупов нашли костюмы, театральный реквизит, грим (его тут же отправили на химическое исследование) и еще много всего. Например, несколько подлинных писем Оскара Уайльда, фотографии Альфреда Дугласа и Сары Бернар с автографами. Знающие люди из Литературного музея (Колосов поспешил обратиться туда за консультацией) утверждали, что для коллекционеров эти вещи представляют очень большую ценность.

Спасли и акварельный рисунок Анджелико Гиберти. На «Лорда Дугласа в роли Саломеи» заявили претензии сразу несколько музеев.

Прокуратура обращалась в посольства — требовалось допрашивать иностранных граждан, спешивших унести из Москвы ноги. А Колосов искал дополнительных свидетелей в клубе Арсеньева и самую главную свидетельницу, ту блондинку — Саломею, которая так странно пропала посреди спектакля.

— Не нашел он ее еще? — осведомился Кравченко.

— Нет. Но найдет. Это будьте покойны. — Катя нацеливалась на утиное крылышко — оно поджарилось до хрустящей корочки. — Никита рано или поздно все равно ее отыщет. Он мальчик упорный.

Кравченко подмигнул Мещерскому.

— Слыхал? Прогресс! Как она его припечатала — ма-альчик. Пацан, в общем, зеленый. Молокосос. Да против нас с тобой...

— Ты от него ушел недалеко, — заверила его Катя. — Шага на полтора всего, может, на два.

— А чего ее, собственно, искать теперь? — спросил Мещерский.

— Для порядка. Допросить надо. И вообще — надо же узнать, как ее туда завлекли, что обещали.

— Это уже не важно. Прошлогодний снег.

— А что меня интересует, други, — сказал Кравченко, — так только две вещи: почему этот мальчишка ее спас дважды? И почему убийца Данила, верный пес Верховцева, ни с того ни с сего вдруг всадил ему нож в живот?

— Наверное, они с тем парнем были близкие друзья, — предположила Катя. — Он в реку-то случайно свалился, а?

Мещерский и Кравченко переглянулись.

— Наверное, может быть, — молвил Вадька. — А может, и нет, ничто вроде не предвещало. Колосов не раскопал, как звали мальчишку?

Катя достала из вазы яблоко.

— Там паспорта нашли в сейфе, — сказала она. — Он какой-то прибалт. Ольгерд, кажется, а фамилия — не выговоришь. Там и еще одну штуку нашли — пистолет с глушителем. Из него-то и застрелили Арсеньева, экспертиза показала. Колосов убежден, что убил его не Данила, а сам Верховцев. И вот еще что: старшего брата его убили в подъезде точно так же — тоже пистолет был с глушителем и выстрел сделали контрольный. Хотя марки оружия не совпадают, по почерку ясно — это тоже его работа. А пистолет у него мог быть другой, сейчас этого добра... Там ведь наследство стояло грандиозное на кону.

— Да, он был малый богатый, — раздумчиво молвил Мещерский.

— И денежки тратил с фантазией, сукин сын! — Кравченко промокнул губы и отложил салфетку. — Эстет! Зараза такая. Оскара Уайльда еще на стенку повесил!

— Неужели игра чьего-то воображения так может повлиять на кого-то, что он решится на убийство? — спросил Мещерский.

— Может. — Катя вздохнула. — Нерон, например, до такой степени увлекался мифами, что в один прекрасный день решил показать себе и римскому народу живую картинку. Обрядили раба в костюм Икара с крыльями и сбросили его со специально построенной посреди цирка башни. Император хотел понаблюдать — не взлетит ли новый Икар к солнцу, а тот рухнул камнем, только кровь брызнула на тогу триумфатора.

— Ну, сравнила! Верховцев — Нерон. Кишка тонка у Игорька. — Кравченко презрительно хмыкнул.

— А наш областной серийный гад — Ряховский, тот, на ком восемнадцать трупов, — не сдавалась Катя. — Он насмотрелся «Молчания ягнят». У него Ганнибал Лектер — любимый персонаж был.

— Верховцев — не Ряховский, не Нерон, Катенька, — заметил Мещерский. — Ни тот, ни другой. Нечто третье. Но все равно безумец он. Безумец. Как ты сказала тогда — как сломанное дерево он? Мозги он сломал на чем-то.

— На Оскаре Уайльде, — подсказал Вадим хмуро.

— Каждый берет из творчества писателя только то, что он хочет взять, — молвила Катя грустно. — И с этим уже ничего не поделаешь. Каждому — свое.

Пир закончился. Они пили кофе. Кравченко достал сигарету, поглядел на нее и.., сломал пополам.

— Баста. Нервишки подкрепили. Теперь вновь о здоровье похлопочем, ребята, — Он крутанулся в кресле. — А махнем-ка завтра на природу? Куда-нибудь в сосновый борок. Вон к Лешке Горбушкину в гости завалимся. Они с женой всю зиму на даче кукуют.

— Я хоть сейчас готов. — Мещерский вздохнул. — Надоела мне ваша Москва! А ты, Катюш?

Катя посидела, помолчала, посмотрела на них, на письменный стол в углу. Она и рада бы поехать к Горбушкину — он такой забавный! По образованию — орнитолог, по призванию — художник. На его даче полно птиц, которых он выхаживает, изучает, рисует. Но...

— Нет, я завтра хочу немножечко поработать. Есть кой-какие мысли. Наконец-то. За машинку надо сесть и...

— Да ты на работе из-за нее не встаешь! — хором возразили приятели.

— Нет. — Она взглянула на Бонапарта в деревянной рамочке, улыбавшегося из-за стекла книжного шкафа. — Надо... То на работе, а это — так. Просто так. Надо же когда-нибудь начинать делать то, что тебе хочется. Так почему же не в это воскресенье?

Примечания

1

Следственные действия — выход с обвиняемым на место происшествия (сленг).

2

Иоанн Креститель (англ.).

3

Я отказываюсь от лавров, которые так любил в Париже (фр.)

Content

Татьяна СТЕПАНОВА
ЗВЕЗДА НА ОДНУ РОЛЬ

ПРОЛОГ

Глава 1 «ВАШИ ДЕЙСТВИЯ, ЕСЛИ ВЫ ВНЕЗАПНО УВИДЕЛИ ЗНАКОМЫЙ ВАМ ТРУП»

Глава 2 В НЕИЗВЕСТНОСТИ

Глава 3 ВЕЧЕР КУРТУАЗНЫХ МАНЬЕРИСТОВ

Глава 4 ТАИНСТВЕННАЯ РАНА

Глава 5 «БАКЛАН — НЕ ВОР!»

Глава 6 КОМНАТА ДУХОВ

Глава 7 ЗЛОВЕЩАЯ СТАРУШКА, КНЯЗЬ И ДРУГИЕ

Глава 8 «РАМПА»

Глава 9 ТРУП В ЛЕСУ

Глава 10 КОРОЛЬ ЖИЗНИ

Глава 11 ИСКУССТВО ДЕЛАТЬ ВЫВОДЫ

Глава 12 КОЛОСОВ РАССКАЗЫВАЕТ

Глава 13 АКТ ЛЮБВИ НА ВОКЗАЛЬНОЙ СКАМЕЙКЕ

Глава 14 О МАНЬЯКАХ... О МАНЬЯКАХ...

Глава 15 ПРАЗДНИКИ

Глава 16 УБИЕННЫЕ МЛАДЕНЦЫ И ОТЕЧЕСКИЕ ГРОБЫ

Глава 17 «УЛЕЙ»

Глава 18 ТРИ СПОСОБА УДОВЛЕТВОРИТЬ ЖЕНЩИНУ. ТЕОРИЯ

Глава 19 ТРИ СПОСОБА УДОВЛЕТВОРИТЬ ЖЕНЩИНУ. ПРАКТИКА

Глава 20 НОЧЬ ОПЕРЫ

Глава 21 ГОЛОВА КРЕСТИТЕЛЯ

Глава 22 КУЗНЕЦКИЙ МОСТ

Глава 23 ГРИПП — КАК ПЕРСТ СУДЬБЫ

Глава 24 МОМЕНТ ИСТИНЫ

Глава 25 НА ОЩУПЬ В ТЕМНОТЕ

Глава 26 ВЕЧЕРНИЙ ВИЗИТ

Глава 27 ПЯТНИЦА — 13-е

Глава 28 ЦАРСТВО ФЛОРЫ

Глава 29 БЕСТИАРИИ

Глава 30 ГЛАЗАМИ МУХИ

Глава 31 СЛЕД В СЛЕД

Глава 32 «КРЕПКИЕ ЛИ У ВАС НЕРВЫ?»

Глава 33 СНЫ ДВАДЦАТОГО ГОДА ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА

Глава 34 ПРИЯТЕЛИ И СОУЧАСТНИКИ

Глава 35 ДВЕ ОЧЕНЬ КОРОТКИЕ БЕСЕДЫ С НЕПРЕДСКАЗУЕМЫМИ ПОСЛЕДСТВИЯМИ

Глава 36 «ТЕМНЕЕ ВСЕГО В ПРЕДРАССВЕТНЫЙ ЧАС»

Глава 37 ПОСЛЕ ПРЕМЬЕРЫ

Глава 38 МЕДОВЫЕ ДУХИ

Глава 39 ГОСПОДИН КУ-КУ

Глава 40 ПОСЛЕДНИЙ ТАНЕЦ САЛОМЕИ

Глава 41 ЭПИЛОГ

Примечания