Энн Стюарт

Чужие грехи

Посвящается Вики Варвелло, обладательнице столь же извращенного, как у меня, вкуса к кино и мужчинам, и умеющей с честью выходить из любых переделок.

Барбаре Сэмюэл, писательнице, наделенной редкими умом и талантом.

И Одри Ля Фер, без мудрости, проницательности и тонкого вкуса которой я бы не смогла обойтись.

Глава 1

Незнакомке в простеньком белом и изрядно помятом после долгого путешествия костюме, которая стояла перед дверью ветхой хибары, даже в голову не приходило, что она оказалась на волосок от гибели. А ведь в другой жизни рука её, только что постучавшаяся в дверь, была бы затянута в белоснежную лайковую перчатку, а мягкие волосы скрывались бы под модной шляпкой.

Он наблюдал за ней, затаившись в тени. Нет, не зря он все-таки выбрал своим пристанищем этот крохотный островок неподалеку от труднодоступного побережья Мексиканского залива. Ни одной живой душе не удалось бы застать его здесь врасплох, подкрасться незамеченным. Скалистый берег, изрезанный кручами могучих утесов, был совершенно неприступен, а от дороги к затерявшейся среди зарослей лачуге вела одна-единственная тропа.

Качаясь в гамаке и время от времени прикладываясь к бутылке текилы «Хосе Куерво», он услышал громыхание приближавшегося такси. Человек его выучки, даже будучи мертвецки пьян, не спутал бы шум двигателя допотопного «бьюика» Теда ни с чем. Надо же, подумал он, бесшумно соскользнув с гамака и устремляясь в дом, чтобы за ним приехали в такси!

Из всего арсенала он вооружился одним лишь пистолетом. Этого ему хватит вполне.

В первый миг он не узнал её. Стройная, во всем белом, женщина выбралась из колымаги Теда, держа в руке чемоданчик. Что за оружие скрывает она в чемоданчике? И как ей удалось незаметно пронести его через местную таможню, сколь поразительно, столь же и необъяснимо придирчивую?

Конечно, она могла припрятать оружие и под одеждой, но он с первого взгляда определил, что на её худощавом теле утаить даже крохотный пистолет было негде. Возможно, конечно, что к бедру её пристегнут стилет, однако девушка совершенно не походила на человека, хоть мало-мальски умеющего управляться с холодным оружием, а чутье, выработавшееся с годами, никогда ещё его не подводило.

Высадив пассажирку, Бен уехал, и они остались один на один. Сумерки уже сгустились — в октябре в этих краях солнце садилось быстро, — и восходящая луна заливала верхушки деревьев призрачным серебристым светом. При свете луны свежая кровь кажется черной.

Он стоял под сенью дерева, спокойный и уверенный. С этой незнакомкой он расправится в считанные секунды. Он был специально выучен убивать. Посланная недрогнувшей рукой пуля ляжет в цель, точно за ухом, и её череп разорвется, мозги брызнут во все стороны.

Можно и по-другому. Он бесшумно подкрадется к ней сзади. Даже если девушку учили и тренировали, как и его самого, она ничего не заподозрит до самого последнего мгновения. А тогда будет уже поздно. Равных ему по этой части нет. К тому же она ещё слишком молода. Будь она даже семи пядей во лбу, ей нечего противопоставить его опыту.

Но почему тогда он колеблется? Ведь никто в здравом уме не попытается добраться до него, потратив столько усилий на его поиски, не преследуя одной лишь цели — покончить с ним. А у него было железное правило — убивай всех без разбора, прежде чем они убьют тебя.

Как-то раз они все же попытались, и он уже решил было, что преподанный кровавый урок пошел им впрок. Что ж, похоже, он ошибся.

Он поднял пистолет. Ему не хотелось к ней прикасаться — много воды утекло с тех пор, как он трогал женщину в последний раз, а он был не из тех, кто мешают секс и смерть в одну кучу. Инстинкты, влечение — всем этим можно пренебречь, даже если слишком припечет. Но только — не работой.

Она поднялась на крыльцо по шатким скрипучим ступенькам, и вдруг он заметил на её ногах совершенно нелепые туфли. Белые, на высоких каблуках. Нет, убийцу на высоких каблуках подослать к нему не могли.

Он медленно опустил пистолет и, только выдохнув, осознал, что задерживал дыхание. Незнакомка постучала в дверь, и в мертвенном отблеске луны его вдруг осенило: она страшно нервничает. Нет, даже не нервничает. Она насмерть перепугана.

А раз так, то она знает, кто он такой и что из себя представляет. Тогда что ей могло от него понадобиться? Любопытство давно сделалось для него непозволительной роскошью. И выбор перед ним был несложный: убить её или — отослать прочь.

В его развалюхе не было ничего, что могло вызвать у кого-либо подозрения — об этом он позаботился. Тайник с оружием был замаскирован столь тщательно, что его не обнаружил бы ни один профессионал. Что ж, он просто растворится в ночи и дождется её ухода.

Он попятился, засунул «беретту» за пояс, слегка поежившись от соприкосновения голой кожи с холодным металлом, и в это мгновение девушка подняла голову. Озарение ударило его под дых с такой силой, будто его лягнул туда жеребец. Он понял, кто была его незваная гостья.

Дочь Уина Сазерленда. Единственный и беззаветно обожаемый ребенок его покровителя, учителя и приемного отца, самого близкого ему человека, которому он доверял больше всех на свете. Человека, который заново возродил его к жизни.

Но цену этого он узнал, когда было уже слишком поздно. Какого черта понадобилось здесь Энни? В последний раз он видел её на похоронах отца, куда сам он явился тайком, укрывшись под своей защитной личиной. Энни была настолько убита горем, что не узнала человека, стоявшего рядом с ней у разверстой могилы, впрочем, и сам он прежде всегда старался, чтобы девочка пореже обращала внимание на отцовского протеже. Искусством маскироваться, растворяться в толпе и оставаться не узнанным он владел в совершенстве. Во многом благодаря этому он до сих пор оставался в живых.

И вот теперь Энни была здесь. Он же тщетно ломал голову, пытаясь понять, как выпутаться из этого переплета.

Вытирая вспотевшие ладони об измятую юбку, Энни мысленно кляла себя на все лады — какая же она безмозглая дура, что поддалась порыву и приехала сюда. Дорога заняла более двенадцати часов, она падала с ног от усталости, желудок свело от голода, а голова раскалывалась от боли. И главное — она была ни жива, ни мертва от страха. Энни не понимала, почему при одной мысли о Джеймсе Маккинли кровь в её жилах леденела. Ведь она знала его почти всю жизнь — он был другом их семьи, которому её отец всецело доверял, — приятным, обходительным, неизменно учтивым и совершенно безобидным человеком.

Были, правда, времена, когда ей казалось, что Джеймс Маккинли не так уж прост, каким представлялся с первого взгляда, но это было так давно, что уже воспринималось как сон.

Маккинли тяжело перенес смерть её отца; как и сама Энни, он воспринял её как личную трагедию, и в этом не было ничего удивительного. Кончина Уинстона Сазерленда и впрямь была нелепой, бессмысленной. Это был не тот человек, который не знал меры в выпивке. И не тот человек, который мог сломать себе шею, свалившись с лестницы черного хода собственного, в стиле георгианской эпохи, особняка. И уж тем более не тот человек, который позволил бы любимой дочери обнаружить скованное холодом смерти тело. Нет, даже мертвый, он не позволил бы такому случиться.

С тех пор минуло уже полгода, но Энни так и не сумела изгнать из сознания этот ужасный образ. Зловещий лик смерти преследовал её в кошмарных сновидениях, и избавиться от этого наваждения ей не удавалось. Нет, не мог её отец так напиться. Не мог упасть с лестницы и сломать себе шею. И тем не менее это случилось. После вскрытия тела, полицейские специалисты, совестливые и умелые люди, которые много лет служили бок о бок с её отцом, прошли с ним огонь и воду, единодушно заключили, что причиной смерти стал несчастный случай. Энни ещё повезло, что её отец был таким состоятельным человеком. Она ни в чем не будет нуждаться. Кстати, не желает ли она продать дом, в котором столь трагически погиб её отец, и начать новую жизнь?

И вот тогда Энни впервые ощутила укол смутной тревоги. Немного позже, когда самые тягостные мгновения остались позади, а горе чуть поутихло, она начала задавать вопросы. И почти сразу с ужасом осознала: все окружающие лгут ей.

Прежде она даже не подозревала, что живет за каменной стеной. В двадцать семь лет она имела самые неясные представления о том, чем занимается её отец. Сам же он, смеясь, называл себя чинушей. Сменялись правительства, менялись и посты, которые он занимал, однако работа его все равно состояла лишь в том, чтобы перекладывать бумажки с места на место. Так он говорил. И, как бы ни называлась его очередная должность, суть его деятельности оставалась прежней.

И тем не менее должность её отца в Госдепартаменте после его гибели не сохранилась. Никто не занял его места, и небольшое ведомство, похоже, вообще упразднили. Сотрудников — Энни с трудом припомнила фамилии некоторых из них — разослали по самым отдаленным уголкам мира, включая и человека, который был Уину ближе всех, даже ближе собственной дочери. Джеймса Маккинли.

Если бы не Мартин, Энни, наверное, так и не сумела бы напасть на его след. Да, Джеймс Маккинли, был самым доверенным и близким из всех протеже Уина. И — самым старым; насколько могла вспомнить Энни, он был рядом всегда. Хотя в последние годы отца окружали и многие другие люди, безликие и бесплотные — как мужчины, так и женщины, — которые то появлялись, то исчезали. Часто — навсегда.

Кому-то из них Энни просто симпатизировала, а отдельных даже обожала. Мартин, бывший её муж, был умен, блистателен и заботлив — то есть обладал всеми качествами, которые, как считала Энни, украшают настоящего мужчину. Она до сих пор не понимала, почему совместная жизнь у них с Мартином не сложилась, хотя оба они мечтали совсем о другом.

Были у неё и другие близкие люди. Например, Алисия Беннетт, которая скоропостижно скончалась несколько лет назад. Удивительно, как много уже умерло людей, в свое время окружавших Уинстона.

К некоторым из них, например, к Роджеру Кэрью, плюгавому замухрышке, который, казалось, вечно над ней насмехался, Энни, правда, относилась с презрением. Кэрью довольно рано бросил службу в ведомстве её отца, вырвавшись из-под его опеки, но, если Уин и был им недоволен, то вслух ничего не высказывал.

Но вот Джеймс Маккинли всегда стоял особняком. Если Мартин был для Энни скорее братом, нежели мужем, то вежливый и неприступный Маккинли оставался загадкой. Его всегда окружал ореол тайны.

Он и сам владел какими-то тайнами. Так когда-то, сто лет назад, сказал её отец. А ещё как-то раз, в порыве откровенности, он посоветовал ей обратиться к Джеймсу Маккинли, если вдруг случится нечто странное, чему сама она найти объяснения не сумеет.

Энни лишь недавно об этом вспомнила. И вот теперь, выпытав нужные сведения у отчаянно упиравшегося Мартина, она была здесь. Приехала, чтобы найти ответы на столь мучившие её вопросы.

Энни снова постучала в дверь. Звать Маккинли по имени она не решилась — ведь она даже толком не знала, как к нему обращаться. Уин называл его Джейми, но у Энни назвать его так язык не повернулся бы никогда — Маккинли казался для этого слишком строгим и неприступным.

Мартин и Кэрью, как правило, звали его — Мак. Энни же, насколько могла вспомнить, обращалась к нему просто — «вы».

Она опять забарабанила в дверь, уже сильнее, отчаяннее. Было уже совсем темно, а такси она отослала, чтобы сжечь за собой мосты и отрезать себе путь к отступлению. Девушка опасалась, что, попросив водителя подождать, в последний миг могла просто струсить и отказаться от своей затеи.

— Эй! — выкрикнула она, по-прежнему не решаясь назвать его по имени. — Есть кто-нибудь дома?

— Я здесь.

Энни резко развернулась и больно ударилась локтем о ручку двери. Она не слышала ни звука, и на мгновение, когда в лунном свете перед ней предстало совершенно незнакомое лицо, её охватил панический ужас.

— Энни, как тебя сюда занесло?

Нет, все-таки — не совершенно незнакомое. Голос этот, негромкий и отчужденный и, как всегда, возмутительно спокойный, она слышала и прежде. Но мужчину этого, высившегося в двух шагах от нее, видела впервые.

Он был одного роста с Джеймсом Маккинли. Высокий, куда выше её пяти футов и восьми дюймов. Но на этом всякое сходство с Маккинли заканчивалось.

Сейчас Энни даже не могла вспомнить, присматривалась ли когда-нибудь к Джеймсу Маккинли вблизи. Она помнила, что он высокий, непонятного возраста, неброско, но неизменно аккуратно одевается. Поведение же его всегда отличалось такой невозмутимостью, что Энни это одновременно успокаивало и бесило.

Но кто же тогда этот оборванец? Длинные, давно не мытые волосы, помятая и небритая физиономия… Темные глаза странно поблескивают. А одежда? Грязные старые джинсы, отрезанные выше колен, распахнутая и замусоленная пестрая рубашка. Нет, это далеко не мирный бродяга. Перед Энни стоял дикий зверь, затравленный, свирепый и смертельно опасный. И от него разило спиртным.

— Джейми? — вдруг, сама того не ожидая, спросила Энни. Так называл Маккинли её отец.

Незнакомец вздрогнул, словно она ударила его по щеке. Потом вдруг выпрямился, расправил плечи, и от этого ощущение грозившей ей опасности вдруг сразу исчезло.

— Твой отец был единственным, кому я позволял себя так называть, — глухо сказал он.

— Моему отцу вообще многое дозволялось, — промолвила Энни, неуверенно улыбаясь.

— Не всегда. Но что тебе здесь нужно, Энни? И — как тебе удалось разыскать меня?

— Мартин мне рассказал.

На глазах у Энни его плечи — крепкие, мускулистые — расслабились. Ей вдруг показалось, что Джеймсу Маккинли не меньше лет, чем было её отцу. Она невольно прикинула, сколько ему могло быть двадцать лет назад.

— Но — зачем? — спросил он.

— Я хочу знать правду о своем отце, — ответила Энни. — Хочу знать, что с ним случилось на самом деле.

Несколько мгновений Маккинли молчал, пристально глядя на нее. Потом сказал:

— Он умер, Энни. Разве ты забыла? Он выпил лишнего, свалился с этой проклятой лестницы и сломал шею.

— Я в эту сказку не верю!

— Но ведь сделали вскрытие. Если у тебя хватит мужества, можешь прочитать…

— Я читала. И все равно не верю. Они сознательно водят меня за нос. Пытаются замести следы.

Маккинли вновь приумолк.

— А что, на твой взгляд, могло случиться? — спросил он наконец.

— Мне кажется, что его убили, — ответила Энни, собравшись с духом. — Причем преднамеренно.

Мрак сгущался, лунный свет уже с трудом пробивался к ним сквозь густую листву. Лицо Маккинли было в тени, и Энни не видела его выражения. Только темные глаза поблескивали.

— И что ты от меня хочешь? — спросил он.

Он не стал ничего отрицать, и на какой-то миг Энни сделалось жутко.

— Вы были его другом, — прошептала она, холодея от ужаса. — Неужели вы не хотите выяснить правду? Неужели не хотите отомстить за него?

— Не очень.

Энни вскинула голову. Такого ответа она не ожидала.

— А вот я хочу! — запальчиво воскликнула она. — И займусь этим сама, если вы мне не поможете. Я должна раскрыть тайну смерти отца, и добьюсь этого, чего бы это мне ни стоило. И я больше не позволю им делать из меня безмозглую дурочку!

Маккинли не шелохнулся. Энни вдруг стало не по себе. По спине поползли мурашки. Она только сейчас впервые осознала, что ей грозит опасность. Страшная опасность.

Оглянуться она не смела — это стало бы признанием её страха. Вместо этого она продолжала стоять, вытянувшись в струнку; Маккинли был так близко, что в ноздри её проникал терпкий и кисловатый запах его пота, смешанного с перегаром. Напряжение, казалось, густой пеленой повисло в воздухе. И исходило оно от Маккинли, от его мощного тела и звериного естества.

И вдруг это ощущение словно рукой сняло.

— Хорошо, — спокойно сказал он и осторожно подхватил её под локоть. — Заходи в дом. Поговорим по душам.

От неожиданности Энни вздрогнула, но тут же овладела собой.

— Означает ли это, что вы все-таки согласны мне помочь? — спросила она.

— Это означает, — ответил он сочным баритоном, в котором угадывался легкий техасский акцент, — что ты расскажешь мне все, что тебе известно, поделишься своими подозрениями, и вот тогда мы вместе подумаем, как со всем этим быть.

Маккинли толкнул дверь, вошел в темное нутро лачуги, и Энни ничего не оставалось, как последовать за ним. И вновь она с трудом подавила безумное и непонятное желание оглянуться.

Маккинли щелкнул выключателем, и вспыхнул неяркий свет. Энни с любопытством осмотрелась. Тесная каморка показалась ей напрочь лишенной хоть какого-либо уюта. Обшарпанная, кособокая мебель. Нагромождение немытых тарелок и мисок на столе.

Энни устремила на Маккинли задумчивый взгляд.

— Почему вы живете здесь? — спросила она. — В таком… совершенно неподходящем для вас месте.

Губы его едва уловимо скривились в улыбке. От этой улыбки по коже Энни пробежал морозец.

— Разве ты знаешь меня настолько хорошо? — глухо спросил Маккинли.

— Я вас всю жизнь знаю, — неловко выдавила Энни.

— Сколько мне лет?

Энни растерянно заморгала.

— Вы, наверное, слишком много выпили.

— Я не об этом тебя спросил. Кстати, говоря, выпил я ещё недостаточно. — С этими словами он придвинул к столу спинкой вперед колченогий стул, молча оседлал его, раздвинув ноги, и наполнил стакан текилой. — Нужно, пожалуй, восполнить этот пробел.

Наполнив прозрачной жидкостью и второй стакан, Маккинли придвинул его Энни.

— Вот, выпей.

— Я не пью.

— Сегодня — пьешь, — отрезал он. — Ну, так сколько же мне лет, по-твоему?

Энни взяла стакан и робко пригубила. Текилу она терпеть не могла, от одного запаха её воротило.

— Мне казалось, что вы немного моложе папы, — неуверенно выдавила она.

— Твой отец скончался в возрасте шестидесяти трех лет.

— Это я и сама знаю, — досадливо проворчала Энни. И, незаметно для себя, отпила ещё глоток.

— Сядь, Энни, и скажи, сколько мне лет.

— Не так много, как я думала, — пробормотала она, словно оправдываясь. — Возможно, около пятидесяти.

— Возможно, — хрипло сказал Маккинли. — Но почему ты все-таки думаешь, что смерть твоего отца не была результатом несчастного случая?

— Чутье.

— О господи! — шумно вздохнул Маккинли. — Только не говори мне про женскую интуицию, детка. Если это все, что у тебя есть, то ты понапрасну отнимаешь у меня время.

— Своей интуиции я доверяла всегда, — уязвленно возразила Энни. — И Уин говорил, что на неё можно положиться.

— Да, разумеется, — горько усмехнулся Маккинли, залпом осушая стакан. — Непогрешимая и безошибочная.

— Но это не все, — добавила Энни.

Напряжение в тесной комнатенке мгновенно сделалось густым и осязаемым.

— Из нашего дома кое-что пропало. Я, правда, хватилась этого совсем недавно, но точно помню, что перед смертью папы она ещё там была. А вот неделю назад, когда я приехала из Бостона, она уже исчезла…

— Что это было, Энни? Говори же, черт возьми!

— Картина. Даже скорее — офорт. Она была у папы совсем недолго, но он относился к ней очень бережно. Хранил как зеницу ока. Говорил, что она ему дорога как память.

— Твой отец не был сентиментальным человеком. Что изображено на этой картине?

— Какой-то ирландский святой. Мне это было непонятно, но папа поместил офорт в серебряную раму и несколько раз повторял, что в ней заключена тайна мироздания.

— Неужели? — Джеймс нахмурился. — И ты считаешь, что офорт с изображением неведомого святого старца имеет какое-то отношение к смерти твоего отца?

— Не прошло и недели после его смерти, как картина пропала! — с пылом заявила Энни.

— Ты начиталась детективных романов, — промолвил Маккинли. — Трагическая смерть и пропавшая картина вовсе не свидетельствуют о существовании какого-то заговора.

Он отвернулся. Движения его были несколько замедленными и подчеркнутыми, как у подвыпившего человека, который старательно пытался казаться трезвым.

— С каких пор вы пристрастились к спиртному? — неожиданно резко спросила Энни. — Раньше вы такого себе не позволяли.

— Со второго апреля.

Слова его, казалось, застыли в воздухе. Второго апреля погиб отец Энни.

Она встала, обогнула стол и, не думая, что делает, опустилась на колени перед Маккинли.

— Вы ведь его любили, — промолвила она. — Столь же сильно, как и я. Нет, не можем мы это так оставить. Не имеем права. Ведь его убили, и мы обязаны выяснить — кто и почему. Если вы не поможете мне, я займусь этим сама. Но ведь вы поможете мне, правда?

Маккинли улыбнулся в ответ. Ободряюще, как сам понадеялся. Но Энни легче не стало. Сидящий перед ней мужчина был ей совершенно незнаком — она вглядывалась в его небритое лицо, в глаза, мутноватые от выпитой текилы, и тщетно пыталась увидеть за этой завесой прежнего Маккинли, того надежного и близкого человека, которого знала прежде. Нет, не мог он кануть в Лету — он находился где-то рядом, буквально в двух шагах, только нужно было найти его.

— Что ж, Энни, я тебе помогу, — еле слышно промолвил он. — И ты получишь ответы на мучающие тебя вопросы. Правда, я совсем не уверен, понравятся ли они тебе.

— Понравятся или нет — значения не имеет, — задиристо произнесла Энни. — Но одно я знаю наверняка: я не остановлюсь, пока не узнаю правды.

Маккинли задумчиво посмотрел на нее. Глаза его странно блеснули.

— Да, ты точно не остановишься, Энни, — с неожиданной мягкостью в голосе произнес он. — И мне очень жаль, что это так.

Что же ему с ней делать? Энни по-прежнему стояла перед ним на коленях, юная, благоухающая и невинная. И — наивная. И ещё — преисполненная веры и надежды.

«…вы немного моложе папы». Дьявольщина! А ведь ему всего ещё тридцать девять. Да, похоже, он перестарался.

Энни права — она и впрямь знала его всю жизнь. Ей было всего семь, когда недавний выпускник колледжа Джеймс Маккинли, только что овдовев, вошел в её жизнь. Беззаветно готовый идти за Уинстоном Сазерлендом хоть на край света, готовый без колебаний сложить за него голову. Готовый на что угодно, лишь бы искупить грехи, тяжким бременем легшие на его совесть. И это напряженное, полное риска и смертельных опасностей существование он вел уже свыше двадцати лет. Оно давно стало его второй натурой.

Джеймс знало, что Энни умна. Еще он знал, что она дьявольски упорна и упряма до одержимости. Нет, от своего решения она не отступится. И не остановится ни перед чем, пока не узнает правду. Пока не выведет всех на чистую воду. А ведь всей правды не знал и сам Джеймс.

Пока Уин оставался жив, он был в состоянии её защитить. Уин был настоящий мастер своего дела — никто не мог с таким блеском, как он, нанизывать на ниточку бусинки лжи, способные запутать, сбить с толку и уверить в чем угодно самого неисправимого скептика. И Уин умело пользовался безграничной любовью и доверчивостью дочери. Ей бы никогда даже в голову не пришло, что отец её — милый, славный и добродушный «чинуша» — совсем не тот, за кого себя выдает.

Но теперь, когда Уина уже не было в живых, пудрить ей мозги больше было некому. А умом Энни пошла в своего отца, хотя и использовала свой интеллект в совершенно иной области. Джеймс понимал: пройдет совсем немного времени, и Энни начнет плодить вокруг себя врагов. Влиятельных и опасных, таких, которые ни перед чем не остановятся.

Впрочем, напомнил он себе — это не его забота. Его песенка уже давно спета, и какое ему дело до того, что Энни Сазерленд пополнит длинный список их жертв?

Ему было также глубоко наплевать, если Энни удастся вывести эту банду на чистую воду. Сорвать завесу тайны с дьявольского заговора. Ему до смерти надоели игрища в хороших и дурных парней, осточертело сражаться за «правое» дело. Большую часть своей жизни он — вечная пешка в чужой игре — потратил, верша очередное возмездие.

Джеймс потупил взор и снова посмотрел на коленопреклоненную Энни. Она, конечно, и представить не могла, сколь страшные и противоречивые мысли бродят сейчас в его мозгу, затуманенном текилой.

Нет, такие мысли не заглушит никакая текила! Он кинул взгляд на хрупкую беззащитную шею девушки, и вдруг попытался представить, сколько усилий нужно приложить, чтобы сломать её. Нисколько! Один небрежный поворот запястья — и Энни со своими смертельно опасными вопросами канет в небытие…

Нет, красавицей Энни не назовешь — Уин об этом позаботился. Распущенные светлые волосы, незатейливая одежда, почти полное отсутствие косметики. Она могла бы стать настоящей красоткой, но Уинстон всегда славился умением манипулировать людьми. Ему нужна была дочь умеренно привлекательная, умная и не пытающаяся совать нос в его дела. Ослепительная красота неизбежно привлекает внимание, поэтому тонкие черты лица Энни всегда скрывались за длинными волосами, а самоуничижительная манера поведения, которую сама Энни даже не осознавала, столь же эффективно камуфлировали её внешность, как и защитная маскарадная личина, которую нацепил на себя Маккинли.

Глядя на молодую женщину, он вдруг попытался представить, как бы она отреагировала, нагнись он сейчас к ней и притяни её голову к своей ширинке.

Нет, с грустью подумал он, она, наверное, ещё не понимает, какая властная сила кроется в её губах. Уин на совесть постарался, чтобы разогнать молодых людей, которые обращали внимание на его кровинушку. Лишь самых невинных и кротких агнцев оставлял. И лишь Мартину, которого он отобрал самолично, дозволялось пробыть рядом с Энни какое-то осязаемое время. Джеймс не знал точно, сам ли Уин в итоге приложил руку, чтобы разрушить их брак, либо тот угас и скончался естественным образом. Но тут же, в очередной раз, он напомнил себе, что ему на все это наплевать.

Нет, не станет он пока её трогать, сказал он себе. Время покажет, что с ней делать. Торопиться ему было некуда. Никому не под силу незамеченным подкрасться к его убежищу, а все предыдущие попытки кончались для его врагов плачевно. Конечно, присутствие Энни теперь повысит ставки в их и без того дорогой игре. Интересно, почему они позволили ей пробраться к нему? Может, Мартин сумел скрыть истинные цели её поездки? Нет, вряд ли. По крайней мере, полагаться на это не стоит.

— А почему, кстати, ты не обратилась за помощью к Мартину? — спросил он внезапно. — Или твой бывший муженек дал тебе от ворот поворот?

— Мне нужны вы, — просто сказала Энни.

Слова эти повисли меж ними невидимой завесой. С пьяным изумлением Джеймс следил, как щеки Энни медленно заливаются густым румянцем. Наконец, до самых кончиков ушей, все её лицо заполыхало пунцовым огнем.

Джеймс внезапно ощутил накатившую усталость.

— Энни, — глухо промолвил он. — Отправляйся-ка спать.

Она недоуменно осмотрелась по сторонам.

— Куда?

— Наверху есть кровать, — сказал Джеймс. — Устроишься там. Я сегодня слишком много выпил, чтобы всерьез с тобой разговаривать. Утром поговорим.

— Означает ли это, что вы согласны помочь мне?

Джеймс встал, взял её за руку и помог подняться. Худощавая и стройная, в измятом белом костюмчике, Энни все ещё источала приятно возбуждающий, какой-то дразнящий аромат. Нет, будь на то его воля, он подобрал бы для неё другие духи.

— Не исключено, — промолвил он. — А пока топай наверх и не буди во мне зверя.

И вот тогда она улыбнулась. Господи, а ведь он совершенно забыл, как улыбалась Энни Сазерленд. Давно, слишком давно, он не видел её улыбки, и уж тем более улыбки, которая предназначалась ему одному.

— Я знала, что могу на вас положиться, — проворковала Энни. И, легонько чмокнув его в щеку, отступила. Грациозно и проворно, прежде чем он успел пьяно потянуться, сграбастать её и заключить в медвежьи объятия.

— Я вовсе не обещал…

— До завтра, — попрощалась Энни, поднимаясь по крутым ступенькам узкой лестницы.

А ведь она и представить не могла, какой участи только что избежала.

Лачуга его была слишком тесной и мало приспособленной для того, чтобы принимать гостей. Спаленка наверху в другой обстановке скорее сошла бы за обычную, застекленную веранду. В его же спальне даже двери не было.

В глубине души Джеймс уже знал, что собирается делать, и никакая текила на свете не могла этому помешать.

Ему придется приложить все усилия, чтобы обмануть Энни Сазерленд и попытаться убедить её, что отец её был всего лишь кротким, не способным и мухи обидеть, чиновником, который погиб в результате нелепого несчастного случая.

Либо ему не останется ничего другого, как собственноручно убить её.

Глава 2

Окна кабинета заливал лунный свет. В Лэнгли, штат Вирджиния, было поздно, совсем поздно, и в огромном здании стояла могильная тишина.

— У нас трудности, сэр.

— Что вы имеете в виду?

— Маккинли, сэр.

— О, это для меня не новость. Мы давно знали, что рано или поздно придется его устранить. Он затаился в Мексике в своей крысиной норе, но, стоит ему только выползти на свет божий, как наши люди облепят его, как мухи — навозную жижу. Но многих мы не досчитаемся — легко он не дастся, это как пить дать. А почему вы вдруг именно сейчас о нем вспомнили? Что за спешка?

— Он уже не один, сэр.

— Дьявольщина! Как я об этом раньше не подумал? За агента такого ранга, как Мак, любая разведка гору золота выложит. Люди его таланта нарасхват идут. Кто его завербовал? Ирак? Ирландская республиканская армия? Красные бригады?

— Хуже, сэр. Энни Сазерленд.

Молчание. Затем:

— Проклятье! Что ж, тогда придется действовать, не мешкая. Мы слишком долго ждали и, похоже, вляпались. Команда у вас подобрана?

— Я хотел сам этим заняться, сэр.

— Исключено. Мак — непревзойденный профессионал. В одиночку с ним не справиться. Отправьте туда команду наших лучших людей.

Но учтите: права на ошибку у нас нет. Мак — хладнокровная машина. Робот, приученный убивать. И без того скверно, что мы его потеряем. Я не хочу, чтобы гибли другие наши люди.

— Хорошо, сэр. А как быть с дочерью Сазерленда?

— Странный вопрос. Вы сами отлично понимаете: свидетели нам не нужны. Мы не имеем права рисковать. Ваши люди должны знать, что делать.

— Да, сэр. Когда мы приступаем?

— Сколько времени она уже там?

— По словам моего агента, она высадилась на острове днем, а с Маком встретилась уже после заката.

— А вы уверены, что Мак уже сам не сделал за нас полдела? Ведь последнего агента, которого мы к нему подсылали, он прикончил, не задумываясь. Не тот он человек, чтобы тратить время на лишнюю болтовню. Он сначала стреляет, а потом задает вопросы. Возможно, труп Энни Сазерленд уже плавает в заливе.

— Нет, сэр. Водителю такси, который отвез её туда, мы уже несколько месяцев платим. По его словам, Макинли впустил её в дом.

— Дьявольщина!

— Да, сэр.

— Сколько времени понадобится вам, чтобы сколотить команду? Из людей, которым можно всецело доверять. Людей, не способных сомневаться, слепо выполняющих приказ и начисто лишенных сочувствия к бывшему коллеге.

— Два-три дня. Максимум — четыре.

— Нет. Все должно быть готово к завтрашнему вечеру. И учти, сынок — на сей раз мы не должны облажаться! В противном случае, нам обоим не сдобровать. Это ясно?

— Да, сэр.

— Итак, завтра вечером?

— Да.

— Умница, — похвалил генерал, откидываясь на спинку кресла. — давай тогда выпьем за успех.

Лежа на узкой кровати, Энни беспокойно ворочалась, прислушиваясь к долетающим снизу звукам. Она уже горько раскаивалась и кляла себя последними словами, что поддалась порыву и приехала сюда, в этот богом забытый уголок. С другой стороны, примерно то же самое она твердила себе все эти три дня, с тех пор как приняла решение обратиться за помощью к Джеймсу Маккинли.

Отца ей все равно уже не вернуть. Из мертвых его не воскресишь, и от этого её сумасбродный поступок делался уже не только авантюрным, но и безрассудным. Что из того, что смерть отца выглядела такой внезапной и нелепой? Разве не все несчастные случаи столь же нелепы?

Она уже прошла через все первые и неизбежные стадии траура. Гнев, слепую отрешенность, безмолвное горе. С того ужасного дня минуло уже больше полугода — пора, казалось бы, сбрасывать траурные одеяния и начинать новую жизнь.

Тем более что существование представлялось Энни в розовом свете. На её стороне были молодость, отменное здоровье и вполне недурная внешность. Пусть её семейная жизнь и не склеилась, но разошлись они с Мартином не только с достоинством, но и вполне по-доброму, дружелюбно. А дальнейшие отношения с мужским полом, хотя и складывались они не вполне так, как мечтала Энни, тем не менее тоже доставляли ей удовольствие.

У неё были подруги, верные и преданные. Была и любимая работа — Энни служила психологом в то самой привилегированной квакерской школе, в которой когда-то училась сама. Она переехала жить в фамильный джорджтаунский особняк, в котором прошло её детство. Дом этот был полон воспоминаний, причем большей частью — счастливых и радостных. Да и денег у неё водилось достаточно, чтобы ни в чем себе не отказывать. По любым меркам, Энни была богата. Она даже представить не могла, какими средствами располагал её отец, пока не ознакомилась с условиями завещания.

Словом, жизнь её была покойна и безмятежна. Одного ей только не хватало — любви. Воскресить отца, конечно, тоже было невозможно. И все же, чем пускаться в эту головокружительную авантюру, может, лучше было хотя бы щенка какого-нибудь завести? Или, на худой конец, ещё раз замуж выскочить? Или хотя бы посидеть и подумать?

В течение последних трех дней Энни обуревала одна навязчивая мысль. Она должна приехать сюда и отыскать Маккинли. Единственного человека, который мог ответить на все терзавшие её вопросы.

Отца своего она всегда беззаветно любила. Уинстон Сазерленд не был лишен вычурной театральности, иногда казался даже чересчур сентиментальным, но все это заставляло Энни любить его ещё сильнее.

И вот теперь, вспоминая фразу, которую её отец как-то вскользь обронил про Маккинли, она поняла: Уин нисколько не преувеличивал. Джеймс Маккинли, всегда подтянутый и безукоризненный, пунктуальный и деловой, должен был помочь ей разобраться в этой головоломке. В деталях тайного и преступного сговора, жертвой которого, возможно, пал её отец.

Однако человек, который её встретил, даже отдаленно не напоминал прежнего Маккинли.

Конечно, глупо было с её стороны надеяться, что Маккинли встретит её, попивая кофе, в одном из своих черно-серых, с иголочки, костюмов, но, что он окажется в таком виде… Энни в очередной раз принялась корить себя за то, что выболтала свои самые сокровенные мысли незнакомцу, насквозь пропитавшемуся парами текилы.

Нет, не стоило ей сюда приезжать. Лежа в постели и понося себя последними словами, Энни твердо решила, что утром извинится, распрощается и уедет.

Если, конечно, у неё сохранились ещё хоть крохотные остатки здравого смысла.

Она даже не подозревала, что Маккинли за ней наблюдает. Не тот был человек Джеймс, который способен допускать ошибки, пусть и в пьяном угаре, и даже не оправившись от потрясения, вызванного столь внезапным появлением Энни. И сегодняшняя ночь не стала исключением.

Энни лежала на узкой металлической кровати, соломенные волосы рассыпались по плечам. Вместо ночной рубашки на ней было что-то вроде короткой маечки, оставлявшей открытыми загорелые руки; сбившаяся простыня едва прикрывала длинные ноги. Энни долго, очень долго не засыпала, и Джеймс терпеливо сидел внизу, потягивая текилу и прислушиваясь к её дыханию. Даже к биениям её сердца.

А потом он поднялся в крохотную спаленку, чтобы посмотреть на спящую Энни. Будь Джеймс трезв, он не стал бы притрагиваться к её разметавшимся во сне волосам, не стал обнажать загорелую шею. Волосы были на ощупь нежные, шелковистые и почти невесомые. А шея… Джеймс уставился на беззащитную шею, понимая, как легко было бы сомкнуть вокруг неё руки и чуть-чуть сдавить. Энни умерла бы, даже ничего не почувствовав.

Он попятился, потрясенный. Нет, черт побери, он уже слишком стар для этого. Вдобавок — чересчур много выпил. Да и размышлять столько не стоило. Если уж собрался убить, то — мысли и сомнения в сторону. Таков неписаный закон. Либо слепо следуй приказу, либо повинуйся своему чутью.

Однако приказывать ему уже давно было некому, а на чутье в случае с Энни Сазерленд он полагаться не мог. Джеймсу пришлось напомнить себе ещё одно правило: когда мозг не функционирует, включай автопилота.

Повинуясь с годами выработанной привычке, он бесшумно и методично обыскал её чемоданчик. Белье из шелка и хлопка. Не самое простенькое, но и без изысков. Скромное и консервативное. Чувствовалась школа Уина.

То же и с остальной одеждой. Ничего броского или вычурного. Оружия Джеймс не нашел, что нисколько его не удивило. Он и без того уже пришел к выводу, что Энни Сазерленд — именно та и только та, за кого себя выдает.

А вот витаминов она с собой привезла столько, что хватило бы на небольшую аптеку. И ещё запаслась транквилизаторами и снотворным; все по рецептам. А вот и упаковка презервативов. Джеймс машинально прикинул, с кем, интересно, она собралась тут трахнуться.

Не с ним — это очевидно.

Он взял её сумочку и захватил с собой, вниз. Раскрыл, перевернул и высыпал содержимое на захламленный кухонный стол. Плеснул себе ещё текилы и сел верхом на стул, лениво просматривая свои трофеи.

Так, дорожные чеки. На сумму в десять тысяч долларов — впечатляющая сумма для столь скромной поездки. С другой стороны, чему удивляться — ведь Уин оставил дочери просто неприличное по любым меркам богатство. Откуда? Джеймс с негодованием отбросил прочь эти мысли. Что тут еще? Кредитные карточки, косметика, немного наличных. И пара писем.

Оба почерка Джеймс узнал сразу. Но сначала полез в конверт, надписанный Мартином. Мартин Полсен в настоящее время считался, наверное, его самым близким другом. А значит — не слишком близким. Он быстро пробежал глазами письмо, заученно запоминая мельчайшие подробности — качество, на какое не влияло никакое количество поглощенного спиртного. Мартин вспоминал, как недавно, уже после развода, они вновь переспали с Энни. Выражал надежду, что это случилось у них не в последний раз. И ещё в очередной раз повторял, что ничего подозрительного в обстоятельствах гибели её отца не было. И сомневался, что Маккинли в состоянии помочь ей хоть чем-нибудь.

Молодец, с благодарностью подумал Джеймс. Жаль только, что Энни Сазерленд не прислушалась к умному совету бывшего мужа. И приехала. Теперь они оба поплатятся за её безрассудство. Впрочем, ждать этого осталось уже недолго.

Джеймс долго колебался, глядя на второй конверт. Почерк Уина он знал как свой собственный, и читать его письмо не хотел. Но в конце концов, отбросив прочь сентиментальные воспоминания, взял конверт в руку и посмотрел на дату отправления. Двадцать восьмое марта. За пять дней до смерти Уина.

К тому времени Уин уже должен быть знать, что его приговорили. Но что же такое он все-таки написал Энни, после чего она решила отправиться сюда, на этот остров? Неужели уже тогда Уин знал правду? Или — догадался? Уинстона Сазерленда всегда отличало сверхъестественное чутье. Наверное, он все просчитал заранее, и вычислил — когда и почему это случится. Вполне возможно, что он знал даже имя.

Джеймс машинально разгладил измятый конверт. Затем вынул письмо, развернул и начал читать.

На первый взгляд, в письме не было ничего, что вызывало бы хоть малейшие подозрения. Так, обычные отцовские наставления, изложенные в слегка поддразнивающей манере, столь характерной для Уина. Непосвященный человек ни за что не догадался бы, что перед ним — прощальное письмо.

И тем не менее это было так. Уин знал, что разоблачен. Изящная легенда раскрыта, и вынесен смертный приговор. Вполне возможно, что он знал даже имя своего палача.

Внезапно глаза Джеймса сузились, превратившись в едва различимые щелочки. «Милая Энни, Я жду с нетерпением ирландскую молитву, которую ты для меня вышиваешь», — прочел он. — «Глядя на него, я буду вспоминать тебя, а также Джейми. Он очень славный человек. Если когда-нибудь случится так, что тебе понадобится помощь, а меня рядом не окажется, обратись к нему».

Макинли с трудом сдержался, чтобы не скомкать листок. Он аккуратно сложил его и вернул в конверт.

И привычно потянулся к бутылке.

Проснувшись, Энни не сразу поняла, где находится. Продавленная кровать, сбитые в комок простыни, запах жареного бекона, смешанный с душистым ароматом свежесваренного кофе. Кто-то внизу негромко напевал себе под нос.

Она чувствовала себя измученной, растерянной, сбитой с толку. Голова гудела — возможно, от выпитой текилы. Энни выползла из постели, порылась в чемодане, выбрала кое-какие тряпки и оделась. Затем спустилась по ступенькам и… замерла как вкопанная, не веря своим глазам.

Крохотная комнатенка внизу сияла чистотой. Грязная посуда, нагромождение тарелок и мисок, стопки разодранных книжек и пожелтевших газет — всего этого как не бывало. Даже пол был выметен.

Вместе с грязью и беспорядком исчез и вчерашний оборванец. Маккинли, стоя у плиты, переворачивал на сковороде аппетитно шипящие ломтики бекона, то и дело отпивая кофе из чашки.

Он принял душ, побрился и снова обрел знакомый Энни облик. Конечно, черно-серый костюм он надевать не стал, а непривычно длинные волосы, ещё мокрые после душа, были аккуратно зачесаны назад. Одет Маккинли был в тщательно отутюженный костюм защитного цвета.

— Ага, проснулась, соня! — прогромыхал он, увидев Энни. Сочный голос его, с едва различимым техасским акцентом, звучал весело, почти задорно. — Я думал, ты решила до вечера спать.

Энни растерянно уставилась на него. Почему-то прежний, с детства знакомый Маккинли, страшил её сейчас даже сильнее, чем давешний незнакомец.

— Кофе хочешь? — предложил он, обезоруживающе улыбаясь.

— С удовольствием, — выдавила наконец Энни.

— Садись. Сейчас и завтрак поспеет. Чтобы день заладился, с утра нужно плотно поесть, — закончил он, отворачиваясь к плите и снова начиная напевать себе под нос.

Лишь, выпив полчашки крепчайшего черного кофе, Энни собралась с духом. Дождавшись, пока Маккинли, поставив на стол тарелки с чистейшим, хотя и аппетитно пахнущим, холестерином, уселся напротив, она спросила:

— Что происходит, Джеймс?

Маккинли отвел взгляд, делая вид, что поглощен завтраком. Затем ответил:

— Ты застала меня в самое скверное время, Энни. Наверное, ты не знаешь, но проблема у меня застарелая. Обычно мне удается это скрывать, но порой я бессилен. А ты ухитрилась появиться именно в тот момент, когда я только начал выходить из запоя.

Энни уставилась на него в немом ужасе.

— Извините, Джеймс, — пролепетала она наконец. — Я даже не подозревала.

— Я быстро восстанавливаюсь, — сказал он. — За последние пятнадцать лет я перепробовал почти все способы борьбы с этой пагубной привычкой, но с переменным успехом. Как правило, мне удавалось держать себя в руках, но смерть Уина меня просто подкосила.

— Неужели вы страдаете алкоголизмом уже пятнадцать лет? — озабоченно спросила Энни.

— Можно сказать и так, — пожал плечами Маккинли. — Твой отец делал все, чтобы мне помочь. Он был замечательный человек. Один из лучших. Увы, вернуть его невозможно.

Энни пристально всмотрелась в него, пытаясь разгадать, что именно в его облике её смущает. Загорелое лицо, туго обтянутые кожей скулы. Ни мешков под глазами, ни дряблости или даже припухлости.

— А вам не кажется, что его убили? — вдруг выпалила она.

— Нет, — ответил Маккинли, покачав головой. — С какой стати? Уина ведь все любили. Просто души в нем не чаяли. Это был несчастный случай, Энни. И ты сама это знаешь.

И тут Маккинли допустил ошибку, посмотрев ей в глаза. Его глаза были совершенно прозрачные. Это были глаза того самого, смертельно опасного незнакомца, который так напугал её накануне вечером.

Остатки аппетита Энни мигом улетучились. Ей так хотелось верить, что вчерашний вечер существовал лишь в её воображении, или что он был ошибкой, исключением, плодом её паранойи, порожденной отчаянием, и его, столь неожиданного пьянства. Ведь в глубине души она и сама мечтала, чтобы Маккинли переубедил её, заверил, что все в порядке, что она просто все придумала.

И именно это он, конечно же, намеревался ей сказать. Одна беда: Энни больше не верила ему ни на йоту. Не могла верить — после того, как заглянула в его пустые глаза.

— Почему вы бросили работу, Джеймс? — тихо спросила она.

— Я взял отпуск за свой счет. Проблемы со здоровьем и прочие дела, — добавил он виноватым тоном, совершенно не вязавшимся с холодным взглядом.

— Тогда почему мне так долго не удавалось даже следов ваших разыскать? — спросила Энни. — И что случилось с отделом, который возглавлял Уин в Госдепартаменте? Почему его упразднили? Почему в списках федеральных ведомств ваша фамилия даже не значится, хотя вы проработали всю свою жизнь? Что происходит, Джеймс? Почему вы меня обманываете?

Маккинли откинулся на спинку стула, небрежно поглаживая пальцами чашку с кофе.

— Ты задаешь очень много вопросов, Энни, — сказал он, наконец. — А ведь папа наверняка учил тебя, что нельзя быть не в меру любопытной.

— Мой папа мертв, — отрезала она. — А вопросы эти я буду задавать, пока хоть кто-нибудь мне не ответит.

— Я боялся, что ты это скажешь, — вздохнул Маккинли. И извлек из-под стола пистолет.

Энни, затаив дыхание, уставилась на оружие. Огромный иссиня-черный пистолет с длинным стволом в руке Маккинли смотрелся странно привычно. Энни посмотрела в лицо Макинли. Он казался расслабленным, даже умиротворенным. Пугающий незнакомец бесследно исчез, но с ним навеки канул и безукоризненный бюрократ в черно-сером костюме. Перед ней сидел человек, которого она видела впервые. И человек этот мог убить её без колебания.

Неожиданно для себя Энни, не выдержав нервного напряжения, засмеялась.

— Боже мой, Джеймс, неужели вы хотите меня напугать? — промолвила она. — А ведь в первую минуту я вам даже поверила! Зачем вам этот пистолет?

Маккинли положил пистолет на стол.

— Здесь места опасные, Энни.

— Вы же, наверное, даже не умеете им пользоваться.

— На это ты лучше не рассчитывай.

Энни досадливо прикусила губу.

— Так вы не станете отвечать на мои вопросы?

— Боюсь, что ответы тебе не понравятся, — сказал Маккинли.

— Рано или поздно я все равно своего добьюсь.

— Ты мне угрожаешь, Энни? — в его голосе звучало изумление.

Энни приподняла голову и посмотрела в эти незнакомые глаза.

— Возможно.

— Что ж, ладно, — вздохнул он.

— Что — ладно?

— Спрашивай.

— Почему в Госдепартаменте не знают, кто вы такой? Почему даже в архиве нет никаких сведений о том, что вы там служили?

— Может быть, потому что я не служил в Госдепартаменте.

— Но ведь вы работали с моим папой? — недоуменно переспросила Энни.

— Да.

— Вы хотите сказать, что мой отец служил не в Госдепартаменте?

— Я ничего не хочу сказать. Я просто отвечаю на вопрос.

— На кого вы в таком случае работали?

— Вот это уже дело довольно щепетильное, — промолвил Макинли. — Ты у нас женщина умная — попробуй догадаться сама.

— ЦРУ, — пробормотала Энни, замирая от ужаса.

— В самую точку попала.

— А мой отец?

— Именно он меня и завербовал.

У Энни оборвалось сердце.

— Неужели мой отец всю жизнь меня обманывал?

— Он просто соблюдал конспирацию, Энни. В «конторе» не принято выбалтывать секреты посторонним.

— Посторонним, — эхом откликнулась Энни, чувствуя, что закипает . — Неужели, по-вашему, я не имела права это знать?

— Нет.

— Ну и чем вы с ним занимались? Слонялись по свету и убивали людей, как два Джеймса Бонда?

— Ты слишком много читаешь, Энни. Мы были самыми обыкновенными бюрократами. Белыми воротничками. В ЦРУ бумажной работы ничуть не меньше, чем в любых других федеральных ведомствах — просто тайны там стерегут строже, вот и все. Твой отец планировал нашу работу, а я был самым обычным конторским служащим. Чем-то вроде счетовода.

— Счетовода, — повторила Энни, глядя ему в глаза. — Почему же тогда мне так трудно вам поверить?

— Может, у тебя выработалось нечто вроде мании преследования, и повсюду мерещатся заговоры и убийцы.

— Покамест я только повсюду натыкаюсь на какие-то мрачные тайны, — сказала она. — Оказывается, мой родной отец — сотрудник ЦРУ, а его лучший и совершенно неприметный друг, который служил под его началом — тоже шпион. Сколько же вам все-таки лет? Вчера вечером я уже задала вам этот вопрос, но вы не ответили.

— Тридцать девять.

— О Господи! — Энни сокрушенно покачала головой. — Как же вы… попали на такую работу?

— Ты хотела спросить, каким образом такой славный парень как я, оказался в столь мрачном ведомстве? — подсказал Маккинли. — В основном, тебе это известно. Я вырос в Техасе, закончил Гарвард, женился, обзавелся семьей, но потом жена с ребенком погибли в автомобильной катастрофе. Тогда от отчаяния я был готов на все. Твой отец спас меня. Подобрал и вернул к жизни. Заставил поверить в новые идеалы.

— Вроде холодной войны, — подсказала Энни.

— Я бы назвал это иначе, — сказал Маккинли. — Но тебе объяснять не стану. За последние несколько лет мир здорово изменился. Твой отец всегда считал, что работает на благо человечества. Не стоит тебе в этом копаться, Энни. Не вороши старое белье. Пусть прах твоего отца покоится в мире.

— Так его убили?

Какое-то время ей казалось, что ответа она не услышит. Прошло не меньше минуты, прежде чем Маккинли заговорил:

— Возможно, — ответил он. — Исключить это нельзя.

— И вы ничего не предприняли по этому поводу?

— А что, по-твоему, я мог бы сделать?

— Во всяком случае, не улепетывать как заяц и не напиваться до потери чувств, — резко сказала она. Потом посмотрела на лежавший на столе пистолет. — Значит, вы все-таки умеете пользоваться этой штукой?

— В ЦРУ всех учат, как обращаться с оружием — даже обычных конторских служащих.

Энни не знала, правду ли он говорит на этот раз, но слова эти показались ей вполне логичными.

— Почему вы все-таки решились рассказать мне все это?

— Потому что ты бы все равно это просто так не оставила бы. А меня уже воротит от всей этого лжи. Вдобавок, что бы там ни говорили, ты имеешь право знать правду о своем отце.

— Очень великодушно с вашей стороны, — съязвила она. — Скажите, а Мартин знает правду? — Как Энни ни старалась, ей не удалось скрыть обиду. Ведь Мартину она доверяла как самой себе. Целых три года была его женой, даже подумывала о том, не вернуться ли к нему. Почему-то самая мысль о том, что, даже деля с ней одну постель, Мартин скрывал от неё такое, привела её в бешенство. Предатель!

— Его тоже завербовал твой отец.

Энни стойко восприняла этот хлесткий удар. Не дрогнув, посмотрела она в эти непроницаемые глаза, наблюдавшие за её реакцией.

— И что вы теперь собираетесь делать? — спросила она.

— Насчет чего?

— Насчет убийства моего отца, — с вызовом произнесла Энни.

— Но ведь ты не знаешь этого наверняка.

— Знаю, — процедила Энни. И постучала себя по груди. — Я это сердцем чувствую. Да и вы сами это знаете, но просто отрицаете очевидное.

— Я это вовсе не отрицаю.

— Тогда вы поможете мне выяснить правду?

Макинли откинулся на спинку стула. В глазах его появилось отрешенное выражение.

— Похоже, Энни, выбора ты мне не оставила, — сказал он и протянул руку к пистолету.

Глава 3

Энни долго смотрела на Маккинли, и вновь её поразило, сколь легко и привычно сжимает пистолет его правая рука. Внезапно Энни спохватилась, что, сама того не замечая, задерживала дыхание. И голова у неё немного кружилась. Точно, после перелета в Мексику она ещё не акклиматизировалась.

Да, пистолетом Джеймс Маккинли пользоваться умел — теперь она это ясно видела. Под вновь нацепленной маской делового человека скрывалась личность куда более опасная и угрожающая, чем можно было даже заподозрить.

Энни с трудом заставила себя отвернуться и снова наполнить себе чашку до неприличия крепким кофе. Затем, когда она вновь подняла глаза, пистолета уже не было. Она не знала, носит ли его Маккинли при себе, или куда-то припрятал, но выяснять это не собиралась. Нет пистолета, ну и слава богу. Только сейчас Энни осознала, как напугал её вид этого оружия в руках Джеймса Маккинли.

Воцарилось молчание, тяжелое и давящее. Чтобы разрядить обстановку, Энни заставила себя спросить:

— Как же нам быть дальше?

Он потупил взор, и на мгновение Энни снова показалось, что перед ней сидит прежний Джеймс Маккинли, верный и надежный.

— Дай мне немного подумать, — попросил он. — Если никто, кроме Мартина, не знает о твоем приезде, то пока здесь можно чувствовать себя в безопасности. Попробуем разобраться во всем постепенно, шаг за шагом. Ты поделишься со мной своими сомнениями и подозрениями, расскажешь все, что тебе известно. Про исчезнувший офорт, про любые мелочи, которые могут что-то подсказать. Или хотя бы — натолкнуть на размышления. А я пораскину мозгами, не укладывается ли все это в какую-то определенную картину. Возможно, я и приду к выводу, что в этом и правда что-то есть.

— А если не придете? — резко спросила Энни, даже не пытаясь скрыть раздражения, вызванного его снисходительным тоном.

— Тогда ты сможешь с чистой совестью вернуться домой.

— Все не так просто, Джеймс. А что, если я не сумею поверить вам на слово? Вдруг вы придете к выводу, что папу вовсе не убили, что вся эта история выеденного яйца не стоит?

Маккинли снова откинулся на спинку стула; лицо его по-прежнему было непроницаемым.

— Тогда у нас возникнут определенные сложности, — медленно, с расстановкой произнес он. — Скажи мне, Энни, что все-таки побудило тебя приехать ко мне? Почему ты не обратилась за помощью к Мартину? Ведь между вами было куда больше общего, чем у нас с тобой.

— Что вы имеете в виду? — спросила она, насторожившись.

— Только то, что спросил. Почему ты не обратилась за помощью к Мартину?

— Я обращалась.

— И ты попросила его помочь тебе найти убийцу твоего отца?

— Нет, не совсем. — И это тоже изменилось после смерти Уина, подумала Энни. Не могла она больше кривить душой. Разучилась. — Я попросила его подсказать, как разыскать вас.

— А что, ты считаешь, что он бы не помог тебе?

— Не знаю, — призналась Энни. — Уин не раз повторял, что в трудную минуту я должна обратиться именно к вам. Что вы знаете, что делать.

— Вот как? — По лицу Джеймса не возможно было догадаться, о чем он думает. — А ты по-прежнему стараешься следовать советам отца, Энни.

Это не был вопрос, это было утверждение, и Энни вдруг захотелось выкрикнуть, что Джеймс не прав, что это вовсе не так. Она опустила голову, окинула придирчивым взглядом свою помятую рубашку, потом отбросила со лба волосы и пристально посмотрела прямо в глаза Маккинли.

— Я хочу услышать ваш совет, Джеймс, — сказала она.

И тут же поняла, что совершила ошибку. Пока Маккинли, полуприкрыв глаза, смотрел перед собой, она ещё убаюкивала себя мыслью, что рядом с ним находится в безопасности. Однако теперь, когда их взгляды скрестились, она выбросила эту мысль из головы.

— Что ж, в этом что-то есть, — задумчиво промолвил он. — Надеюсь, ты больше не спишь с Мартином?

Рука Энни дрогнула, расплескав кофе. Чашка была уже почти пуста, тем не менее черная жижа брызнула на белоснежную скатерть. Густая, как масло. Или — кровь.

— Какое вам до этого дело? — обидчиво спросила она.

— Если ты хочешь, чтобы я помог, то уясни: все, что имеет хоть какое-то отношение к Уину — мое дело. Если ты спишь с протеже своего отца, даже если и он — твой бывший муж, то и это вплотную меня касается.

— Я всегда считала вас — папиным протеже.

— Да, но со мной ты не спала.

Пока. Слово это, невысказанное, вихрем пронеслось в её мозгу. Энни невольно подумала, что и Маккинли мог подумать о том же.

— Меня интересует не только, за что убили отца, — промолвила она. — Я хочу знать также — кто его убил.

— И что ты тогда сделаешь?

— Убью его.

По лицу Джеймса скользнула мимолетная усмешка.

— Непростая задача для тебя.

— А для вас?

— Сначала мы должны убедиться, что это не был несчастный случай.

— Мы и так это оба знаем. — Она аккуратно отставила опустевшую чашку в сторону и промокнула кофейное пятно бумажной салфеткой. — Кстати, вы так и не сказали мне, откуда знаете, что я снова встречалась с Мартином.

— Я обыскал твою сумочку, — бесстрастно произнес Маккинли. — И прочитал твои письма.

— Оба?

— Да. Уин сам написал, чтобы в случае, если тебе понадобится помощь, ты обратилась ко мне. Почему же ты так долго тянула с этим?

— Я не верю в предвидения. И мне не хотелось в это вмешиваться.

— Но теперь ты готова?

— Я хочу знать, кто убил моего отца.

Джеймс долго поедал её взглядом.

— Ты согласна идти на такой риск? Ведь тебя могут и убить. Может, лучше тебе вернуться домой и снова выйти замуж? Нарожать детишек, жить да радоваться. Тратить деньги, которые оставил тебе Уин, и не вспоминать прошлое.

— А за кого, по-вашему, мне выходить? За Мартина? Один раз это уже не выгорело.

— Значит, ты по-прежнему надеешься, чтобы кто-то решал твои проблемы за тебя? — Джеймс осуждающе покачал головой. — Лично мне глубоко наплевать, кем окажется твой избранник. Но одно я знаю наверняка: пока не поздно, позабудь о своем крестовом походе.

— Это не так просто.

— Не сомневаюсь, — согласился Маккинли. — Но готова ли ты пойти на такой риск?

— Да, — без колебания ответила Энни. — А вы? Вы согласны?

В его улыбке не было и тени тепла.

— Я уже сжег за собой мосты, Энни, — глухо промолвил Маккинли. Он нагнулся вперед, и Энни вдруг с пугающей ясностью поняла, что сейчас он к ней прикоснется. Нет, этого допустить нельзя! Энни не знала — почему, но сама даже мысль о прикосновении этих рук вызывала у неё ужас.

Она поспешно встала и так неловко попятилась, что опрокинула стул. И только в следующее мгновение осознала: Джеймс даже не шелохнулся. Он молча сидел и наблюдал за ней, словно мог читать её мысли. Энни поняла: бессмысленная паника, охватившая её, немало его позабавила.

— Не стоит отдавать за это жизнь, Энни, — промолвил он неожиданно мягким голосом. — Пусть отец твой покоится с миром. Выбрось из головы эту затею.

— Не могу, — Энни покачала головой. — Это мой отец. — И голос её предательски задрожал.

— Тогда — да поможет тебе Бог, — вздохнул Маккинли.

По большому счету, он вовсе не надеялся, что ему удастся осуществить свой замысел. Он нашел в себе силы, чтобы протрезветь, принять душ, побриться и вместе с костюмом цвета хаки, хранившимся в углу встроенного шкафа, нацепить на себя последние остатки анонимности. Едва проснувшись поутру, он решил, что попытается усыпить бдительность Энни Сазерленд, наговорив всякой чепухи, а потом отошлет назад, к Мартину. Почему, в конце концов, он должен за неё отвечать? Мартин с ней спит, так пусть сам её и успокаивает. Пусть убедит, что все её опасения беспочвенны, порождены лишь её воспаленным воображением. А последнее письмо Уина не содержит ничего, кроме обычных отцовских наставлений, и в нем даже намека нет на приближающуюся кончину.

Маккинли до сих пор не мог понять, почему Мартин отослал к нему Энни. Мартин никогда не делал ничего против своей воли, а от поездки Энни в Мексику он уж точно ничего не выигрывал. А вот проиграть мог. Возможно, он рассчитывал, что, застав Маккинли в пьяном угаре, Энни тут же развернется и помчится назад, искать утешения в его объятиях.

Но все могло обстоять и иначе. В отличие от Джеймса, Мартин оставался в центре событий и куда больше знал о том, что творится вокруг. Возможно, он надеялся, что Маккинли суметь защитить Энни лучше, чем он сам. Либо, как это не раз бывало и в прошлом, сделав вид, что сам ничего не знает, он обеспечил себя алиби. Дополнительную страховку от разоблачения. Никакой весточки он с Энни не прислал, а возможности связаться с ним и спросить напрямую, у Джеймса не было. По крайней мере, не подставляя Мартина.

Словом, рассчитывать он мог лишь на себя самого. Да еще, оказавшись с ярмом на шее. Ярмом, задававшим чертовски много вопросов. Эх, дорого бы он дал, чтобы переубедить Энни.

Но теперь об этом и мечтать не приходилось. Он выболтал Энни слишком много, и уже никогда не сумеет убедить её, что болтал просто так, по пьяной лавочке. Тем более что никогда прежде не позволял спиртному развязывать себе язык.

Определенно, со смертью Уина в нем что-то сломалось, и годы тренировки пошли коту под хвост. Один лишь разгневанный взгляд Энни Сазерленд, и он уже спешит выложить ей все секреты.

Нет, все-таки до этого он ещё не докатился. И всю правду не скажет ей никогда. Даже если придется самому убить её.

Энни стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на него с таким ужасом, точно перед ней был Квазимодо. Что ж, мрачно подумал он, понимает хоть, что это не шутки.

А ведь и в самом деле хотел к ней прикоснуться, и это закончилось бы плачевно для них обоих. Маккинли и сам толком не знал, что бы с ней сделал. Возможно — и самое худшее. Прикрыл бы навеки эти голубые глаза, которые заглянули туда, куда не положено.

А, может, просто поцеловал бы её.

Маккинли уже не мог вспомнить, когда целовал женщину в последний раз. В сексе он привык обходиться без поцелуев, и целоваться его совершенно не тянуло. Исключая Энни Сазерленд. Ее он давно мечтал поцеловать. Всегда.

— Пожалуй, я пойду прогуляюсь, — дрожащим голоском промолвила Энни. Как она ни старалась, скрыть сковавший её страх ей не удавалось. — Хочу свежим воздухом подышать.

— Нет.

— Что значит — нет? — разгневанно вскричала Энни. — Не стану же я сидеть в этой хибаре, пока вы решаете, страдаю ли я манией преследования…

— Гулять здесь небезопасно. Если ты собираешься подышать свежим воздухом, то мне придется пойти с тобой. Но тебе этого не хотелось бы, верно? Так что, если хочешь избавиться от моего общества и побыть в одиночестве, то просто поднимись наверх.

— С чего вы взяли, что я хочу избавиться от вашего общества? — вызывающе спросила Энни.

Маккинли улыбнулся. Нет, успокоить Энни ему не удалось. Впрочем, он не очень на это надеялся.

— Это ты сама мне скажешь, — промолвил он.

— Зря я сюда приехала, — сказала Энни, понуро глядя перед собой.

— Пожалуй, — согласился Маккинли. — Но теперь уже поздно об этом жалеть.

— Почему? — пожала плечами Энни. — Я всегда могу уехать.

— Только тогда, когда я тебе разрешу.

Энни уставилась на него расширенными от страха глазами.

— Вы не смеете меня задерживать.

— Глупости, — отрезал он. — Здесь я хозяин. Но если ты вдруг решишь, что хватит с тебя этих глупостей и согласишься вернуться к Мартину, я тебя, безусловно, отпущу. Как только удостоверюсь, что это тебе ничем не грозит.

— А что мне может грозить? — нахмурилась Энни.

— Если твоего отца убили, то люди, которые это сделали, не слишком обрадуются, узнав о твоем приезде ко мне. Ты вылила на меня целый ушат параноидальных бредней, Энни. Теперь в течение ближайших дней мне придется ломать голову, чтобы принять решение, насколько они обоснованы.

Глаза Энни потемнели от гнева, а лицо, и без того бледное, сделалось ещё бледнее. Маккинли мысленно прикинул, что предел её терпения, после которого она сорвется, уже совсем близко. Впрочем, сейчас не время было это проверять.

Отступив от двери, Энни провела рукой по растрепавшимся волосам. Маккинли заметил, что ногти у неё обкусаны. Да, а ведь прежде её маникюром можно было залюбоваться.

— Пожалуй, я попробую прикорнуть, — сказала она нарочито небрежно. — А вы можете пить кофе и ломать голову.

— Очень хорошо, — рассеянно ответил Маккинли.

Сразу погружаться в размышления он не стал. Как не стал и пить только кофе. Сначала он плеснул себе в чашку текилы. Немного. Потом, заметив, что у него дрожат руки — побольше. Над головой слышались шаги Энни. Хлебнув текилы, Маккинли предался нелегким мыслям.

Конечно, можно было бы отослать Энни назад, к Мартину. Если бы не одно «но». Ведь Мартину для чего-то потребовалось прислать её сюда, к нему.

Можно было, конечно, и убить её. Возможно, именно это и имел в виду Мартин, однако душа Маккинли к этому не лежала. Даже сотрудники их совершенно не сентиментального ведомства не слишком охотно расправлялись с бывшими женами своих коллег. Да и сам Маккинли, убивавший без зазрения совести, не был уверен, что способен хладнокровно лишить жизни дочь Уина Сазерленда.

Оставался ещё один выход. Можно было попытаться выполнить её желание. Узнать, за что убили Уина. Выяснить, кто это сделал, и где произошла утечка информации.

Маккинли знал официальную причину, послужившую оправданием ликвидации Уина Сазерленда. Тот в последние годы совершенно распоясался, без особой на то надобности, и уж тем более без санкции руководства, отдавая налево и направо приказы своим головорезам. По его указу сложили головы многие, зачастую ни в чем не повинные люди, не считая десятков собственных агентов. Причем двигало Уином то чувство мести, то злоба, а то и просто жажда обогащения. Он давно заслуживал смерти — в этом сомнений не было.

В их крохотном, строго засекреченном отделе, специализирующемся в «мокрых делах», конспирацию соблюдали как нигде. Никто из агентов даже не подозревал, сколько коллег трудится с ним бок о бок, более того, обычно ни один из них не знал в лицо другого. Джеймс оставалось только гадать, сколько профессиональных убийц его класса — армию или горстку — подготовили спецы особого управления «конторы».

За все годы ему довелось встретиться лишь с немногими коллегами. Большинство их были уже на том свете. А вот он выжил. Пока. Удивительная гримаса судьбы, подумал Джеймс, сухо усмехнувшись. Из всех этих людей никто не заслуживал смерти так, как он. И никто так её не жаждал.

Судьба нанесла ему страшный удар. Вместо того, чтобы искупить свои грехи, он их только множил. После первых операций он вопросов не задавал, а Уин сам никакими сведениями не делился. Серийные убийцы, безжалостные педофилы, кровавые диктаторы и палачи — он расправлялся с ними без разбора. Не задумываясь. Он верил Уину на слово, а Уин говорил, что все они заслужили своей участи.

Однако Уин обманул его. Но Уин был не одинок. Высокопоставленные и всемогущие тузы, отдавшие приказ о ликвидации Уина, зря надеялись, что, покончив с Уином, решат проблему. Джеймс отлично знал, что за спиной Уина стоят другие. Те самые, которые его и подставили.

Вот эти личности и интересовали сейчас Джеймса. Никогда прежде его не обуревала жажда крови, но убить этих вурдалаков у него просто руки чесались. Если Уин заслуживал смерти, то уж они и подавно. И если он все-таки решит помочь Энни, то должен бить наверняка.

— Генерал? — Секретарша с аппетитным, туго обтянутым задиком и необъятным бюстом приблизилась к нему. Он и нанял её за этот задик. Причем вовсе не потому, что рассчитывал или даже хотел хоть раз вкусить её прелестей. Нет, внешность этой девушки завораживала мужчин, а генерал знал, что в его деле порой нужно уметь пользоваться любой слабостью. — Мистер Кэрью просит вас о встрече.

Генерал удостоил её отеческой улыбкой — эта улыбка многих вводила в заблуждение.

— Деточка, ты же знаешь мое расписание куда лучше, чем я. Найди где-нибудь четверть часа. Завтра, быть может.

— Сэр, он говорит, что дело не терпит отлагательства.

— У этого зануды вечно так, — добродушно проворчал генерал. — А я, может, вовсе не настроен выслушивать его нытье. Вот в чем наша беда, крошка. Слишком много гражданских лиц пытаются управлять нашей армией.

Генерал никогда не называл секретаршу по имени. Нет, он прекрасно знал, как её зовут. Он знал про эту девушку все: что она в детстве подворовывала по мелочам в универмаге, не раз пробовала кокаин, а одно вела беспорядочную половую жизнь. Он даже знал, какой сорт кофе она предпочитает. Словом, генерал знал про неё куда больше, чем она про него, и это порой изрядно его забавляло.

— Да, сэр, — ответила она, отворачиваясь, чтобы скрыть гримасу, которой всегда встречала ласковые слова, которыми награждал её шеф. Забавно, но она думала, что он этого не замечает. Девушка и представить себе не могла, что, не строй она эти гримасы, и генерал тут же перестал бы называть её бэби, крошкой и лапочкой.

— Завтра днем, — бросил через плечо генерал, выходя в коридор. Завтра днем ему уже будет нечего опасаться. К тому времени с Маккинли и дочкой Сазерленда будет покончено, и Кэрью сможет распинаться и причитать, сколько душе угодно.

В конце коридора генерал приостановился и сказал исстрадавшейся секретарше:

— А ты пока, милочка, постарайся выяснить, из-за чего весь сыр-бор.

Глаза девушки невольно сузились — нет, не могла она скрыть неприязни.

— Он говорит, что дело касается Уинстона Сазерленда.

Генерал хмыкнул.

— Так я и думал. Завтра. Попозже.

Узнав о гибели Маккинли, Кэрью, конечно, озвереет. Смерть дочери Сазерленда тоже не слишком его обрадует, но, если все пройдет удачно, то его люди сумеют должным образом замести следы. Главное, чтобы газетчики ни о чем не пронюхали. Им наплевать, сколько солдат сложат головы, но стоит погибнуть хоть одной женщине или ребенку, как пресса тут же поднимает свинячий визг.

А вот генерал считал, что жизнь женщин и детей стоит куда меньше жизни хорошего бойца. Но мир, увы, стал чересчур сентиментальным.

Завтра в это время Кэрью будет брызгать слюной от бешенства, и распекать его на все корки. Ну и пусть себе тешится. Сам он уже будет держать ситуацию полностью под своим контролем. Все то, во имя чего он так напряженно работал. И то, что Уинстон Сазерленд поставил под угрозу своими неумелыми и неоправданными действиями.

Ничего, о Сазерленде он все-таки позаботился. Как позаботится и о любом другом, кто осмелится встать ему поперек дороги.

Включая и всех свидетелей смерти Сазерленда.

Единственная в крохотной лачуге ванна помещалась внизу. Уже темнело, но Энни до последнего медлила, никак не решаясь спуститься по крутым и скрипучим ступенькам. Нет, не готова она снова встречаться с Джеймсом. Позже, быть может, когда она немного успокоится и сумеет взять себя в руки.

Однако сил терпеть больше не было, и Энни, превозмогая себя, спустилась. Внизу все по-прежнему сияло чистотой и царило полное безмолвие.

Выйдя из ванной, Энни оглянулась по сторонам, высматривая своего не самого негостеприимного хозяина.

Джеймса поблизости не было. Спальня его не была отгорожена дверью, и Энни вдруг остро захотелось заглянуть внутрь. Спальня больше походила на монашескую келью. Узкая койка, застланная по-армейски аккуратно. Самый взыскательный сержант остался бы доволен, рассеянно подумала Энни.

Больше в спальне не было ничего, кроме голых стен. Ни книг, ни картин, ни каких-либо личных вещей. Ничего, чтобы хоть как-то скрасить унылое существование в этой одиночной камере. В доме был пусто и безжизненно.

Вся посуда была вымыта. Энни нашла жестянку консервированного перца, разогрела её на газовой плите и съела, закусив парой старых крекеров.

Она сидела за убранным столом, заканчивая свою малоаппетитную трапезу, когда услышала на крыльце за открытой дверью какой-то непонятный звук.

В то же мгновение Энни захлестнул дикий ужас. Маккинли предупредил о возможно грозящей опасности, и в голове её замелькали панические мысли. Неужели её выследил какой-то безжалостный убийца? Возможно, он уже успел расправиться с ни в чем не повинным Джеймсом, который лежит снаружи в луже крови. Да, Энни уже не сомневалась, что за дверью затаился враг. Возможно, это даже тот самый человек, который убил её отца. Что же делать? Спрятаться в этой жалкой кухоньке, молча дожидаясь смерти?

Или лучше самой выйти ей навстречу?

Энни бесшумно выскользнула из-за стола. В этот миг странный звук повторился — какое-то слабое царапанье, негромкий вздох. Он доносился прямо с крыльца, отделенного от комнаты лишь легкой занавеской. Энни стала на цыпочках подкрадываться к занавеске, за которой уже маячил вражеский силуэт. Высоченный и широкоплечий, он стоял на крыльце, всматриваясь в окружающий сумрак. В мозгу Энни мелькнула безумная мысль: а что, если она попробует проскочить мимо него и скрыться в зарослях?

Но уже в следующее мгновение она поняла, что на это не пойдет.

Она должна во что бы то ни стало посмотреть в глаза убийце отца. Заглянуть в них, пусть даже это будет стоить ей жизни. Она увидит то, что видел перед самой смертью отец, и никакой риск значения не имеет.

Энни, бесшумно ступая, продвинулась ещё ближе к полупрозрачной занавеске, протянула руку и…

В следующий миг она отлетела назад и ударилась о стену с такой силой, что из неё дух вышибло. Перед глазами разлилась тьма, и чувствовала Энни лишь одно: агонизирующую боль во всем теле. Слепо отбиваясь, она пыталась царапать руку, которая сначала, как котенка, отшвырнула её к стене, а потом безжалостно сдавила горло. Вдруг Энни с ошеломляющей ясностью поняла, что сейчас потеряет сознание. И — не увидит убийцу. Расстанется с жизнью, так и не узнав, кто убил отца…

Мысль эта привела Энни в такое бешенство, что она, собрав на помощь остатки сил, принялась вырываться и лягаться, как плененная лань. И вдруг хватка на её горле ослабла, а в следующее мгновение Энни почувствовала, что свободна.

Потрясение от внезапного избавления оказалось даже сильнее испуга, вызванного нападением. Энни мешком повалилась на пол, держась за горло и судорожно ловя ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

Наконец, когда она, немного придя в себя и отдышавшись, осмелилась возвести глаза вверх, чтобы посмотреть на монстра, возвышающегося над ней, то увидела Джеймса, взиравшего на неё без тени сочувствия.

— Никогда не пытайся подкрасться ко мне незаметно, — промолвил он. И протянул руку, чтобы помочь ей встать. Ту самую руку, которая всего несколько минут назад безжалостно сдавила её горло, едва не лишив её жизни.

— Я приняла вас за убийцу.

Если она и ожидала испугать его, то просчиталась. Маккинли и глазом не моргнул.

— В таком случае твои поиски закончились бы, так и не успев начаться.

Делая вид, что не замечает протянутую руку, Энни с трудом, опираясь на стену, поднялась сама.

— Вы почти убили меня, — жалобно пробормотала Энни.

— «Почти» не считается, — отрезал Маккинли.

Энни поняла, что он пьян. Нет, не свински и не мертвецки. Ровно настолько, как и накануне вечером, когда под внешним спокойствием бушевали страсти, разбуженные неумеренным количеством поглощенной текилы.

Должно быть, Маккинли вновь прочитал её мысли. Губы его скривились в насмешливой улыбке.

— Хочешь пропустить стаканчик?

— Я же сказала вам…

— Знаю, — нетерпеливо оборвал он. — Все это чушь собачья. Почему ты не пьешь?

— Я навсегда зареклась… после смерти Уина. Только представляла, как он, пьяный, падает с лестницы и ломает шею, и мне дурно делалось… — Голос её дрогнул.

— Что ж, — произнес в ответ Маккинли, — тогда ты можешь с чистой совестью отказаться от своего обета. Не падение в пьяном виде повлекло за собой смерть Уина — его убили. Так что можешь выпить. — И протянул ей почти опустевшую бутылку текилы.

— Вы пьяны, — с презрением процедила Энни.

— Немного, — согласился Маккинли.

— Все, с меня хватит! — вскипела Энни. — Я уезжаю отсюда. От вас, я вижу, толку никакого. Не удивительно, что от ваших услуг отказались. — С этими словами она повернулась и устремилась к лестнице.

Как она могла забыть, насколько Джеймс силен и проворен? Он схватил её сзади и дернул к себе так резко, что Энни врезалась прямо в него. Учитывая, сколько Маккинли выпил, Энни думала, что собьет его с ног, но он даже не покачнулся, стоя твердо как скала.

— Я же говорил тебе — здесь небезопасно, — хрипло сказал он.

— По-вашему, мне безопаснее здесь, с вами? — презрительно спросила Энни. — Когда вы в таком состоянии?

— А чего ты боишься, Энни? — спросил он. — Что я тебя изнасилую? — Голос его звучал насмешливо. Маккинли рассчитывал, должно быть, что вопрос его покажется Энни нелепым. Но ей почему-то так не показалось.

Она сделала вид, что не расслышала его слов.

— Похоже, вы сейчас не в том состоянии, чтобы оградить меня от мифических опасностей, которыми так меня стращаете, — презрительно промолвила она.

— Энни, никто не отберет тебя у меня, если я сам не решу тебя отпустить.

И вновь в его хриплом, с налетом техасского акцента, голосе послышались какие-то странные нотки. Почему-то Энни вдруг вспомнила про Мартина. И подумала, что именно он, а не какой-то безликий злодей захотел бы отобрать её у Маккинли. Но ведь Джеймс, наверное, не секс имел в виду. Он рассуждал о жизни и смерти.

— Я хочу вернуться домой, — заявила она. — Поговорю с Мартином — может, он сумеет аккуратно навести справки. Хотя бы для очистки совести.

— Замечательно, — кивнул Маккинли. — Но только не сегодня.

Внезапно Энни осознала, что все ещё прижимается к нему. Она ощущала жар его тела под защитным костюмом, уже заметно измятым. Слышала равномерные биения его сердца. Именно этот четкий и размеренный ритм и успокоил её. Если бы его сердце колотилось как безумное, она бы все-таки попыталась сбежать, не задумываясь о последствиях. Маккинли же, несмотря на выпитое спиртное, был совершенно спокоен и полностью владел собой.

В следующее мгновение он отступил на шаг и, запрокинув голову, допил остатки текилы. Потом посмотрел на Энни.

— Отправляйся спать, — сказал он. — Завтра, на свежую голову, решим, что нам делать.

— Завтра я возвращаюсь в Вашингтон.

— Прекрасно, — кивнул он. — Ну а сейчас — исчезни, пожалуйста.

— Почему? — с вызовом спросила Энни. Теперь, когда он её больше не удерживал, ей вдруг не хотелось уходить.

— Во-первых, потому, что, как ты справедливо подметила, я пьян. А во-вторых, потому, что я провел здесь три месяца в полном одиночестве. И, хотя ты не в моем вкусе, я готов закрыть на это глаза. Так что, либо отправляйся наверх и ложись спать, либо — раздевайся.

Энни не отвесила ему пощечину. Она и сама не поняла, что её удержало. Возможно, уверенность, что он ударит её в ответ. Возможно, опасение, что, ударив Макинли, она лишь разбудит в нем зверя.

Или даже — подозрение, что он специально дразнит её, пытается вывести из себя.

Однако все это значения не имело. Энни медленно попятилась, а Джеймс не стал её удерживать.

— И все-таки, — спросила она, остановившись у основания лестницы. — Скажете вы мне правду?

— О чем?

— Хотя бы о чем-нибудь?

Поразительно, но в какое-то едва уловимое мгновение между ними и впрямь проскочила какая-то искра. И тут же растаяла. Джеймс холодно взглянул на Энни.

— Сомневаюсь, — медленно промолвил он.

Глава 4

На следующее утро Энни спустилась, заметно нервничая; чувствовалось, что она опасается непредсказуемости поведения Маккинли.

Однако Джеймс снова встретил её спокойный и подтянутый. Правда, голова у него после вчерашнего побаливала, однако относился он к этому стоически. Энни уставилась на него в нерешительности, не зная, как себя держать.

Джеймс сразу отметил, что одета Энни не по-дорожному. Он даже не знал, огорчаться из-за этого или радоваться. И ещё она совершенно не казалась запуганной. Разве что держалась настороже.

— Мне казалось, что я сумел убедить тебя бежать отсюда, — приветствовал её Джеймс.

— А зачем вам это?

— У тебя ещё вся жизнь впереди. Ты же затеяла крайне рискованное предприятие.

— Выхода у меня нет, — сказала Энни. — Нельзя допустить, чтобы им это сошло с рук.

Маккинли вздохнул. Он уже подумывал о том, что придется подстричься. Он и так уже дважды брился за последние два дня. Старые привычки восстанавливались. И ещё ему придется принять решение. За эту долгую и бессонную ночь в голове созрели два возможных плана действий. Нужно только решить, каким из них воспользоваться.

— Что ж, ничего другого я от тебя и не ожидал, — промолвил Маккинли. — А раз так, то, похоже, и у меня не остается другого выбора.

— Да?

На этот раз их было трое. Энни, разумеется, даже не подозревала об этом, но Джеймс пересчитал их со сверхъестественной дотошностью. Что ж, противникам приходилось отдать должное — добрались сюда они даже быстрее, чем он ожидал. Приятно было констатировать, что с прекращением холодной войны способности их не притупились.

Покончить с первым подосланным к нему агентом было для Джеймса Маккинли проще простого. Мало того, что тот заявился в одиночку, так был ещё совсем молокосос, толком и не необстрелянный. Куда ему было тягаться с таким матерым волком как Джеймс. Свидетелей не оказалось, а до океана рукой было подать.

Но на этот раз свидетель находился совсем рядом. Да ещё — гражданское лицо, ни в чем не повинная женщина. Энни Сазерленд смотрела на него во все глаза; она даже не подозревала о грозящей им обоим смертельной опасности.

При первой же возможности, они её прикончат, подумал Джеймс. Хотя бы в силу своей подготовки, такой же, как и у него самого. Да и он убил бы её, не задумываясь, окажись на их месте.

Он подошел к полке, которая была подвешена над плитой, и достал автоматический пистолет калибра 9 миллиметров. Снял с предохранителя. Это было самое невинное оружие из припрятанного в хибарке Маккинли арсенала. Но по смертоносности уступавшее разве что его голым рукам.

— Что вы задумали? — встрепенулась Энни, подозрительно взирая на пистолет.

Слава Богу, она до сих пор ни о чем не подозревала.

— Пойду прогуляюсь, — сказал он, засовывая пистолет за ремень.

— Но мы ещё не закончили разговор, — напомнила Энни.

Да, не только Уин Сазерленд умел искусно манипулировать людьми.

— Послушай, Энни, — с напускной усталостью произнес Маккинли. — У меня болит голова, я совершенно не настроен с тобой препираться. Я хочу немного проветриться, а заодно, может, чего надумаю. Вернусь, тогда и поговорим.

— Значит ли это, что вы согласны мне помочь?

— Это значит лишь то, что я согласен подумать. А пока, на твоем месте, я бы расслабился и принял прохладный душ. Вид у тебя несколько потрепанный.

На самом же деле Энни выглядела как огурчик. Нельзя так долго обходиться без женщины, напомнил себе Джеймс. Он ожидал, что щеки Энни зардеются от смущения, однако дочь Уина была не из тех, кто легко смущается. Она просто откинула назад волосы и состроила гримаску.

— Чего ещё ожидать? Тут не курорт.

Уж точно не такое место, где ты привыкла отдыхать, подумал Джеймс. Тем более — в сопровождении спутников, которых лично отбирал сверхпридирчивый Уин.

— Постой под душем подольше, — посоветовал Джеймс с деланной небрежностью, в то время как каждая клеточка его тела была настороже. — Я вернусь примерно через час.

Он не хотел проявлять излишнюю настойчивость, чтобы не вызвать у неё подозрения. Душ располагался почти в самой середине дома. Там Энни будет в относительной безопасности, да и плеск воды может заглушить звуки пальбы. Конечно, к стволу его «беретты» был привинчен глушитель, но за противников Джеймс поручиться не мог. Нужно покончить с ними как можно быстрее и лишь уповать на то, что Энни ничего не заметит.

Он сошел с крыльца, наслаждаясь утренним тропическим воздухом и прислушиваясь к доносящимся из хижины звукам. Затем, ожидая, пока она пустит душ, закурил и принюхался. Свежий бриз донес до его чутких ноздрей запах чужого пота. Джеймс прикинул, что в его распоряжении есть минут десять; если повезет, то — двадцать. В былые времена он управился бы с троицей неприятельских агентов минут за шесть-семь. Но те времена канули в Лету, а сейчас он был утомлен и разгневан. А эмоции всегда ему мешали.

Еще один райский денечек, невесело подумал он, затягиваясь терпким дымом. В отдалении слышались крики птиц, потревоженных присутствием чужаков. Мерное шуршание прибойных волн растворялось в густой листве тропического леса. Да, в таких джунглях мест для засады хоть отбавляй. На мгновение Джеймс ощутил давно забытое, ненавистное и вместе с тем приятное возбуждение.

Первого из врагов он встретил за хибарой; тот с пистолетом наизготовку подкрадывался к заднему крыльцу. Джеймс призраком вырос у него за спиной и одним ударом сломал шею, после чего аккуратно опустил обмякшее тело на влажную, податливую как губка, землю.

Так, осталось двое, подумал он с отрешенностью врача, огибая дом. С первым он справился легко. Со вторым придется повозиться подольше.

Ага, вот и он, заметил Джеймс — к дому приближается. Ничего, сколь бы он ни был опытен и хорош в своем деле, до Энни ему не добраться. Чтобы попасть в дом, противнику придется выйти на открытое место, и тогда Джеймс легко уложит его с одного выстрела.

Конечно, вражеская команда могла прихватить с собой и взрывные устройства. Правда, в таком случае, им придется поспешно уносить отсюда ноги, и Джеймс не сомневался, что успеет сначала перестрелять их как кроликов, а потом и обезвредить заложенную бомбу.

Хорошо еще, что его коллеги и соотечественники, как настоящие профессионалы, никогда не принимали участия в самоубийственных операциях. Не то, что камикадзе. Остаться в живых всегда было важнее, нежели успешно выполнить операцию. Жаль даже, что этой троице не удастся ни то, ни другое.

Правда, не все для него складывалось гладко. Джеймс до сих пор не определил, где прятался третий противник.

Второй же тем временем совершил роковую ошибку, приостановив продвижение к хибаре. Джеймс обрушился на него, когда тот, сидя в кустах, перезаряжал пистолет пулями со смещенным центром тяжести. Если бы не это, Джеймс, возможно, и пощадил бы парня, однако эти пули, предназначенные для того, чтобы калечить и доставлять жертве невыносимые муки, решили судьбу агента. Тот, должно быть, в последний миг, почувствовал опасность. Он успел даже поднять голову и посмотреть смерти в глаза. Хотя Джеймс никогда раньше не видел этого человека, он знал его как самого себя. И убил выстрелом в упор.

Так, остался только один. Джеймс отбросил прочь окурок. Принюхавшись, он уловил сладковатый запах свежей крови, перемешанный с запахом смерти. И — с ещё одним запахом, до боли знакомым…

— Не может быть! — прошептал он.

— Может, Джеймс! — послышался за его спиной голос.

Он повернулся, нарочито медленно, и посмотрел на третьего и последнего из подосланных к нему палачей. Мэри Маргарет Хэноувер. Женщина с лицом ангела и с душой… Нет, черт побери, души у этого создания не было никогда.

— А ты ничуть не изменился, Джеймс, — холодно заметила она, осторожно огибая его и на дюйм не отводя ствола пистолета, нацеленного ему в пах. — Все та же дьявольская сноровка. Впрочем, я ничего иного и не ожидала. Я пыталась предупредить этих двоих, но они мне не поверили. Они считали, что ты такой же человек из плоти и крови, как они сами. Вот и просчитались.

— Ты собираешься убить меня, Мэри Маргарет? — спросил он, словно невзначай.

— Конечно. Пусть потом и пожалею, но выстрелю без колебаний. Я ведь просто выполняю приказ. Хотя лично против тебя, Джеймс, я ничего не имею. Да, мне было хорошо с тобой, но работа есть работа. Поверь — удовольствия мне твоя смерть не доставит.

— А жаль, — пробормотал он. — Обычно, убивая, ты испытываешь оргазм.

На мгновение улыбка стерлась с её ангельского лица.

— Ты за меня не беспокойся, Джеймс. Я наверстаю упущенное. Покончив с тобой, займусь девчушкой, которая сейчас плещется в душе. Вот с ней я уже повожусь в свое удовольствие.

— А ты знаешь, кто она такая?

— Если думаешь, что я пожалею её из-за Уина, то ты ошибаешься. Я не более сентиментальна, чем ты сам, Джеймс. И я просто выполняю приказ. Правда, в отличие от тебя, ещё получаю от этого удовольствие. Это ты у нас только делаешь это из одной любви к искусству.

— Неужели тебя никогда совесть не мучает, Мэри Маргарет? — спросил он.

От улыбки ангелочка кровь стыла в жилах.

— О нет, дорогой. Ты, конечно, дьявольски изобретателен в постели, ты блестящий стратег, но ты всегда был излишне совестлив. Работать вместе с тобой было бы трудно. Хорошо, что никто из нас никто не знал, чем занимаются другие. И все же, Джеймс, — закончила она, мило улыбнувшись, — я рада, что мы были знакомы. Кстати, твоя смерть поможет решить сразу несколько проблем.

— Я счастлив это слышать, Мэри Маргарет. Ответь мне только на последний вопрос: это ты убила Билли Арнетта?

— Этого хорошенького теленка? Он был не такой, как мы, Джеймс. И не стоило даже пытаться делать из него агента нашего уровня. Стрелял он, правда, даже лучше тебя, но в остальном так и остался теленком. И дурачком — готов был отдать жизнь за Родину!

— Ты его убила?

— Ну да. Он ведь, кажется, был твоим протеже, не так ли? Ты даже деньги его вдове посылал. А зря — без него ей куда лучше. Я ведь с ним тоже спала, но удовольствия не испытывала. Он так и не научился продлевать процесс. В отличие от тебя.

— Так ты его убила?

— Ну конечно я! — раздраженно ответила она. — Хотя и не понимаю, какая тебе разница?

В следующий миг ангельские синие глаза расширились ещё больше, и тут же в середине её чистого лба расцвело круглое отверстие. Мэри Маргарет рухнула как подкошенная.

Джеймс опустил пистолет и покачал головой.

— Огромная, — прошептал он и, переступив через труп, направился к дому.

«Вид у тебя несколько потрепанный», — с негодованием вспоминала

Энни слова Джеймса, во второй уже раз намыливая волосы. Почему-то эти слова задели её за живое. Джеймс Маккинли тут совершенно ни при чем, уверяла себя она, смывая пену с лица еле теплой водой. Но какой женщине приятно, если хоть кто-то считает, что она плохо выглядит? Уин обучил её многим заповедям, и одна из них заключалась в том, чтобы всегда смотреть на мир ухоженной и владеющей собой.

Забавно, но сейчас уход за собой отошел для Энни на задний план. После гибели Уина она начала постепенно отказываться от ладных, сшитых на заказ костюмов, которыми были забиты её шкафы. Стала все реже наведываться к маникюрше, с которой прежде встречалась раз в неделю. Перестала обращать внимание на прическу, а уж туфли на высоком каблуке обула вообще впервые за последние месяцы.

Причем худшего времени для этого вида обуви она выбрать не могла и нарочно. Энни даже всерьез подумывала о том, не выкинуть ли их в помойку.

Выйдя из душа, она услышала странный звук. Вроде приглушенного взрыва. По какой-то неведомой причине ей показалось, что несколько минут назад, стоя под душем, она уже его слышала. Энни приостановилась, прислушиваясь, но звук больше не повторялся. Кругом было тихо.

Она быстро оделась, даже не удосужившись вытереться насухо. «Вид у тебя несколько потрепанный». Она специально не стала смотреться в зеркало. Не хочет она прихорашиваться для Джеймса Маккинли, не стоит он этого. И не станет облачаться в одежду, которую подбирал ещё её отец.

И тут же она ощутила острый укол совести. Отец безумно любил её, всегда подбирал для неё самое лучшее. Он обладал утонченным вкусом и слыл тонким знатоком и ценителем искусств. И он лучше знал, как ей одеваться и какой стиль предпочесть. Он же выбирал для неё марки вин, которые ей следует пить, и марки машин, в которых ей предпочтительно ездить. Не важно, что сама Энни всегда мечтала и кичливом классическом «корвете». Ездила она на «мерседесе» последней модели. На блестящем и элегантном автомобиле, который идеально соответствовал её личности.

Энни натянула измятые белые брюки и облачилась в кричащую кроваво-красную шелковую рубашку. Никогда прежде она не надевала эту рубашку — уж слишком она была яркая, слишком бросающаяся в глаза. И все же она купила её, потом запихала в самый дальний угол стенного шкафа и напрочь про неё забыла. С собой же она прихватила её в самую последнюю минуту, но зато сейчас была очень собой довольна. Никто не выглядит «потрепанной» в ярко-красной рубашке.

В первое мгновение, выйдя из ванной, она его не заметила. Маккинли сидел за столом, попивая кофе. Выглядел он расслабленным и безмятежным. Настолько безмятежным, что Энни даже ему позавидовала. Хотя в глубине души не знала, можно ли доверять этому внешнему спокойствию.

— Я и не заметила, как вы вернулись, — сказала она, разглаживая рукой мокрые волосы.

— Мне понадобилось меньше времени, чем я ожидал.

— На что?

— На то, чтобы принять решение. — Он глотнул кофе. — Что ж, поднимайся наверх и собирай свой чемодан.

— Я куда-то еду?

— Мы оба едем. Я решил, что все-таки должен тебе помочь. Если, конечно, ты не передумала.

— Нет, не передумала, — покачала головой Энни. — А куда мы едем, Джеймс?

— Узнаешь все в свое время, Энни. Положись на меня. Тебе придется мне довериться.

Чуть поколебавшись, она кивнула.

— Хорошо, я согласна.

— Так вот просто?

— А что, вы никому не доверяете?

— Ни единой душе.

Энни сокрушенно покачала головой.

— Да, Джеймс, вашей жизни не позавидуешь. Вы, должно быть, совершенно одиноки.

Он невесело усмехнулся.

— Это ещё мягко сказано, Энни.

Он сидел, прислушиваясь к её шагам наверху. Слышно было, как она в сердцах швыряет вещи. Джеймс криво усмехнулся. Будь Уин жив, она ни за что не решилась бы выказывать свое раздражение. Уин четко внушил дочери: хорошие манеры значат в жизни чрезвычайно много, а имидж — вообще все. В любом, даже самом тяжелом случае, нужно уметь держать себя в руках, проявлять железную выдержку. А также — контролировать положение.

И Уин первым подавал в этом пример. Он контролировал всех и вся, причем вплоть до последнего дня своей жизни. И Джеймс за последние несколько месяцев смирился с этой мыслью, хотя при жизни Уина всячески старался не думать на эту тему.

Он оставил свой клеймо буквально на всем, и лишь теперь, по прошествии стольких месяцев после его смерти, люди начали потихоньку выползать из его тени. Мартин Полсен, послушный протеже Уина, которого сам Уин лично выбрал в мужья своей дочери — умная, честная, преданная душа. Кэрью — насмешка над руководителем, которому удалось все-таки выскользнуть из-под опеки Уина. Энни, которая выражала протест, облачаясь в одежду ярких, даже кричащих цветов, да и вела себя неподобающим образом.

И наконец — сам Джеймс Маккинли. Он ведь тоже выбирался из тени, пусть даже и вопреки собственной воле. Выбирался на открытый простор, тут же превращаясь в живую мишень для охотников, которых за ним кто-нибудь. Возможно, даже Кэрью, незамедлительно вышлет.

А в тот, что их вышлют, сомнений не было. В следующий раз можно ожидать даже полномасштабной высадки десанта морской пехоты. Для этого достаточно только изобрести подходящий предлог.

Впрочем. следующего раза он им не предоставит. Хватит, он и без того уже достаточно дожидался, пока за ним придут. Агентам его уровня уйти на покой не дозволялось, они слишком много знали. Но он устал ждать. Устал от их бесплодных усилий. От незнания того, кто и за что именно ему противостоит. Нет, он перенесет военные действия на их территорию.

Но сначала он должен принять ещё одно решение. Если в голове его осталась хоть капля здравого смысла, то он должен завершить начатое дело. Он должен подняться по лестнице и убить дочь Уинстона Сазерленда.

Еще, затаскивая в кусты тело Мэри Маргарет, он понял, что другого выхода нет. То есть, он мог, конечно, увезти Энни с острова так, чтобы она не заметила следов бойни, но рано или поздно война их настигнет. И тогда её присутствие рядом только усложнит ситуацию.

Пользы ему Энни сослужить никак не могла, а Джеймс прошел суровую выучку. Она была препятствием на его пути, и ему ничего иного не оставалось, как устранить его.

Об альтернативном варианте нельзя было и помышлять. Только чувство сентиментальности могло помешать ему избавиться от Энни. Эмоции. Старые воспоминания, мимолетная слабость, которую он питал когда-то к Энни, ещё совсем тогда юной девочке. Незабываемый вечер, когда они волею судьбы остались наедине во время празднования дня Благодарения, и Джеймс в первый и последний раз позволил себе сбросить защитную маску. Похоже, Энни давно про это забыла, но, кто знает, вдруг эти воспоминания когда-нибудь всплывут в её мозгу. Он не имел права допустить этого.

Энни была уже приговорена. Во-первых, она была дочерью Уина, а во-вторых, проявляла слишком много любопытства. Конечно, он будет с ней нежен. Она умрет быстро и без боли. Раз уж Энни Сазерленд суждено быть убитой, то лучше пусть она падет от его руки.

Возможные муки совести не беспокоили Джеймса. Ему уже случалось убивать, и не раз. Он был настоящий мастер своего дела, сеял смерть споро и безболезненно, без сожаления лишая жизни тех, кто этого заслуживал.

Если же угрызения совести и посещали его, то Джеймс относился к этому философски, воспринимая их как неизбежную расплату за зло и грехи.

Католическая вина. Как и любой католик, он терзался чувством вины. Порой он поддразнивал себя, размышляя над тем, что вера, которую он впитал с молоком матери, разъедала его сердце и душу, вгрызаясь в кости, словно раковая опухоль.

И это было частью наказания искупления.

Он бесшумно поднялся по ступенькам. В жилах ещё бушевал адреналин, неизбежное последствие кровавой бойни. Но пульс бился ровно, а руки не дрожали. Людей он умерщвлял легко. Артистично, как выражалась Мэри Маргарет. Он сомневался, правда, что Энни назвала бы её труп шедевром.

Когда Джеймс поднялся на верхнюю ступеньку, Энни, стоя к нему спиной, гневно бросала в чемодан вещи. Движения её были резкими, взвинченными. Взяв туфли на высоком каблуке, она немного их подержала, как бы решаясь, а потом в сердцах швырнула в корзинку для мусора, которая стояла в углу. Корзинка упала на бок, и Энни громко чертыхнулась.

Джеймс бесшумно приблизился к ней. Он стоял так близко, что без труда мог протянуть руку и прикоснуться к её тонкой шее, полускрытой ещё влажными волосами. Энни даже не поймет, что случилось. Короткое нажатие, и она осядет на пол. Уже бездыханная. Он подхватит её на руки и бережно уложит на кровать. Прикроет ей глаза, а потом подожжет дом. Пусть полыхает погребальным костром. Почему-то ему не хотелось, чтобы к Энни, даже мертвой, прикасались чьи-то руки.

Ему оставалось только поднять руку. Энни даже не подозревала, что смерть её затаилась совсем близко, за спиной. Правда, если он замешкается, то Энни обернется и узнает его. И — испугается, а Джеймс не хотел её пугать. Если он решится лишить её жизни, то должен сделать это быстро и безболезненно.

Мышцы его болезненно напряглись. Он поднял руку и легонько прикоснулся к влажным волосам Энни.

Она резко обернулась и одарила его далеко не ласковым взглядом.

— Черт, как вы меня напугали! — выпалила она. — Что за дурацкая манера — подкрадываться незаметно? Уин тоже этим страдал. У вас это профессионально, что ли? Шпионская выучка?

Джеймс расхохотался — громко и хрипло. И тут же подумал, что уже давно не позволял себе смеяться. Возможно, даже не один год. Рука его повисла вдоль туловища, расслабленная.

— Энни, — протянул он, старательно выпячивая техасский акцент, — У тебя инстинкты превалируют над разумом.

— Это едва ли, — возразила Энни. — В Джорджтаунском университете я входила в общество «Фи-бета-каппа»

.

Джеймс поймал себя на том, что усмехается. На мгновение ему показалось даже, что от усилия его давно окаменевшие мимические мышцы треснут и разломятся.

— Энни, — произнес он. — Ты даже не представляешь, в какую игру ввязываешься.

— Я уже ввязалась, — горделиво заявила она. — И что, по-вашему, мне делать теперь? Бежать без оглядки и затаиться в какой-нибудь норе?

Бежать ей было некуда — карающая лапа её могущественная противника дотянется до неё где угодно. В этом Джеймс не сомневался. Безопаснее всего ей было оставаться рядом с ним. С человеком, который только что едва не лишил её жизни.

Нет, он её не убьет. Сейчас, по крайней мере, пока у него ещё есть выбор. Джеймс слишком многое повидал в жизни, и отлично знал, что случиться может все что угодно. Даже самое невероятное и непредсказуемое. Обстоятельства складывались не в их пользу и, играй он в азартные игры, он поставил бы на то, что ещё до Хэллоуина

.

Однако обстоятельства не учитывали то, что человеческие поступки не всегда поддаются математической логике. Кто знает, а вдруг Энни удастся спастись? Пока оставалась хоть крохотная надежда, он не сложит оружие и не перестанет бороться.

Нельзя сказать, чтобы это решение привело Джеймса в восторг. Уж слишком оно было непрактичным и эмоциональным. Скорее — проявлением слабости, нежели здравого смысла. И все же одно Джеймс понял наверняка: убивать Энни Сазерленд без крайне необходимости он не хотел.

Он нагнулся за чемоданом, стараясь ненароком не прикоснуться к её телу. Волосы Энни быстро высыхали, а тело испускало жаркий и манящий аромат. Который смешивался с запахом крови и смерти, который доносил до ноздрей Джеймса свежий утренний бриз.

— Мы уходим, — сказал он. — Прежде чем за мной пришлют кого-то еще.

— А за вами кого-то присылали?

— Да, очень приставучую женщину по имени Энни Сазерленд, — медленно, с расстановкой, ответил он. — Не хочу, чтобы следом за ней нагрянул и её бывший муженек.

— Я думала, Мартин — ваш друг, — нахмурилась Энни.

— Так и есть, — кивнул Джеймс. — Насколько это возможно.

— И куда мы едем?

— Ты мне доверяешь?

Энни посмотрела на человека, который собирался её убить, склонила голову набок, как бы раздумывая. Глаза её отливали чистой, почти прозрачной голубизной. Как и Уина, хотя и были совершенно лишены отцовской хитрости и коварства. Энни сегодня не красилась, но, как ни удивительно, без макияжа смотрелась даже лучше. Ее отливавшая естественным румянцем кожа так и дышала свежестью. А вот густые ресницы были того же золотистого оттенка, как и волосы. Бледность широких пухлых губ подчеркивала яркость веснушек, рассыпанных на прямом носике и вокруг него.

Господи, неужели ему делать нечего, кроме как пялиться на её веснушки? — А могу я? — переспросила Энни.

Его так и подмывало сказать ей правду. Сказать, чтобы Энни спасалась, бежала от него во всю прыть. Впрочем, она только зря потратит время. Если она попытается бежать, он неминуемо её поймает. И уж тогда, возможно, случится непоправимое. Нет, говорить правду нельзя ни в коем случае.

— Ну, конечно, милая, — протянул он, зная, какое обезоруживающее воздействие оказывает его техасский акцент. — Ведь твой папа всецело доверял мне.

— До самой смерти, — горько промолвила Энни.

Джеймсу её слова не понравились. Однако он и бровью не повел.

— Тем более, значит и ты должна мне доверять. Здесь неподалеку я припрятал автомобиль. Путь к нему, правда, лежит через кустарник, но, по счастью, сегодня на тебе более подобающая обувь.

Он окинул взглядом её кроссовки. В случае необходимости, бежать ей будет несложно. В крайнем случае, он понесет её на себе.

— Что ж, я готова, — сказала она. — Пойдем.

Столь внезапная готовность вызвала у него естественные подозрения. Уж слишком покорной и доверчивой вдруг сделалась Энни Сазерленд. Так не бывает. Возможно, на полпути к машине она надеется вонзить ему нож в спину.

Что ж, пусть попробует. Если и Мэри Маргарет с ним не справилась, то у Энни и подавно ничего не выйдет. Возможно, подобное покушение будет даже к лучшему. По крайней мере, тогда последние сомнения в его мозгу развеются. И все проблемы решатся сами собой.

Однако, по большому счету, ждать от жизни такого подарка все же не стило. Энни последовала за Джеймсом вниз по ступенькам и, если половина его мозга подначивала прижать её к стене и проверить, не вооружена ли Энни, вторая половина строго-настрого запрещала к ней прикасаться.

Джеймс вышел на крыльцо. В кустах, совсем неподалеку от дома, лежали три трупа. Если ему удастся провести Энни по тропинке, которая тянется вдоль побережья, она никогда не узнает о том, что случилось здесь этим утром.

— А где ваши вещи? — осведомилась Энни. — Разве вы ничего с собой не берете?

— Та за меня не беспокойся, — терпеливо ответил он. — Я сам о себе позабочусь.

Пожав плечами, она спустилась с крыльца и тут же приостановилась. С явной неприязнью принюхалась, и веснушчатый носик наморщился.

— Что это за гадкий запах?

— О, здесь полным полно пахучих тропических растений. Некоторые из них и правда жутко воняют. Это, должно быть, хемантус — или кровавая лилия, как зовут её в народе.

— Первый раз слышу.

— Это исчезающий вид.

— И слава богу, — сказала Энни, снова поводя носом. — Запах от них — как в перевязочном отделении.

Да, в наблюдательности ей не откажешь, подумал Джеймс. А вслух произнес:

— Ты будешь стоять здесь, и нюхать всякую дрянь, или все-таки со мной пойдешь?

— Иду, — вздохнула Энни. — Нравится это мне или нет, но я на вас полагаюсь.

Почему-то Джеймса её слова не обрадовали.

Следуя за ним по узкой тропке, уводящей все дальше и дальше от хибары, Энни вспоминала сегодняшнее утро. До чего странное выражение было на лице Джеймса, когда он так неслышно подкрался к ней сзади. Мечтательное, сексуальное и даже немного угрожающее. Ей пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы Высказать ему какую-то резкость.

И тут же выражения этого как не бывало. Однако только сейчас, пробираясь следом за Джеймсом по едва заметной тропке в густых зарослях, Энни поняла, что тогда, в спальне, ей все-таки было страшно. Смотреть в его черные, жутковато пустые глаза. На поднятую руку.

Может, он хотел к ней пристать? Пофлиртовать? Что ж, это вполне логично. По крайней мере, жизненный опыт Энни вполне позволял ей предположить, что ощутимое напряжение, возникшее между ними, могло объясняться чисто сексуальным влечением. А ведь, насколько она могла вспомнить, прежде она никогда не представляла себе Джеймса в эротическом свете. Куда проще ей было думать о нем как о друге семьи, надежном и положительном. Хотя когда-то в её голову закрадывалась мысль, а уж не голубой ли он, случайно? Впрочем, уже тогда она отмела её прочь, подумав, что Маккинли вообще не из тех людей, кто думает о сексе.

Почему-то, представляя себе Джеймса таким, она чувствовала себя спокойнее и увереннее. Однако сейчас, глядя на его спину, на упругие мышцы, перекатывающиеся под рубашкой, она не могла понять, чем это было вызвано. В отдаленных уголках её мозга роились спутанные воспоминания, разрозненные и непонятные. Да, верно, её тянуло к Маккинли в подростковом возрасте, но для девочек это не редкость. Встретив настоящего мужчину, за которого и вышла замуж, она преодолела это увлечение. Да, пусть даже что-то у них с Мартином и не выгорело, брак их был вполне логичным и оправданным.

Она снова посмотрела на Джеймса, и внезапно по спине её побежали мурашки. Нет, не стоило ей пускаться в воспоминания. Джеймс — не человек, а робот. Без сердца и без души. Машина, сотворенная Уином.

Энни попыталась выкинуть эти опасные мысли прочь, но тщетно. Как она ни пыталась, они возвращались снова и снова, причем в самые неожиданные моменты. Когда, казалось, ничто этого не предвещало. И всякий раз возвращались они в новой форме, более пугающей и тревожной.

Нет, отец её не был святым, боже упаси! Умный, умело управляющий другими людьми, он прекрасно овладел искусством кукловода. Заставлял всех плясать под свою дудку. Энни, как и Джеймс, тоже была его марионеткой. Однако кукловод умер, веревочки, за которые он дергал, обрезали, а она все до сих пор дергалась, пытаясь встать на ноги.

— Джеймс, — сказала она. — Кто, по-вашему, убил моего отца?

Она ожидала, что в ответ опять услышит отрицания. Маккинли, не оборачиваясь, продолжал идти вперед, размеренно и по-кошачьи грациозно.

— Один из тех, кого он любил, — ответил он наконец. — Никого другого он бы так близко не подпустил.

Сердце Энни оборвалось.

— И… он знал, что задумал этот человек? — с трудом, мучительно выговаривая каждое слово, выдавила она.

Джеймс оглянулся через плечо.

— Несомненно, — сухо промолвил он. И пошел дальше, чуть наклонив голову и расправив плечи.

Глава 5

В самолете он не позволил себе ни капли спиртного. Энни сразу обратила на это внимание, хотя от комментариев тактично воздержалась. Их места были в первом классе, и спиртное лилось рекой, однако Маккинли пил только минеральную воду.

Энни поразила оперативность, с которой он доставил её в аэропорт. Самой трудной частью их путешествия был пеший поход до того места, где была спрятана его машина. Безжалостные укусы мошкары, отвратительный запах, с которым не справлялся даже свежий океанский бриз. Джеймс то и дело подгонял её, не позволяя мешкать ни секунды, и лишь в машине, когда Энни забралась на переднее сиденье простенького серого седана, она наконец задала первый из мучивших её вопросов.

— Что же будет с вашим домиком?

Джеймс уже запустил мотор, и автомобиль выкатил из-под навеса на узкую проселочную дорогу. Джеймс не ответил ей, но лишь кинул быстрый взгляд на циферблат часов, вделанных в панель управления. Затем погнал машину вперед. Быстро, чересчур быстро.

— Джеймс.

— Что?

— Что же будет с вашим домиком?

Ответом ей послужил оглушительный взрыв. Сила его была столь велика, что автомобиль заметно тряхнуло и отбросило к обочине, так что Джеймсу пришлось приложить немало усилий, чтобы выровнять руль. Он даже не обернулся в сторону взрыва, откуда взметнулся столб пламени и повалил густой дым. А ведь взрыв прогремел именно там, откуда они только что ушли.

У Энни перехватило дыхание. Это ледяное безразличие показалось ей куда страшнее самого разрушения; под ложечкой противно засосало, горло сдавили холодные и липкие пальцы страха. Не сразу она обрела дар речи.

— Не слишком ли это круто? — спросила наконец она с наигранной беззаботностью.

— Нет, — ответил Джеймс. Затем, помолчав, как показалось Энни, целую вечность, добавил:

— Есть все-таки надежда, хотя и слабая, что они сочтут нас погибшими при взрыве. По крайней мере, это хоть ненадолго собьет их с нашего следа.

— Кого? О ком вы говорите?

Джеймс повернул голову и посмотрел на нее, и Энни тут же пожалела, что задала этот вопрос.

— Люди, которые убили твоего отца. Разве не это тебя интересовало? Разве не из-за этого ты приехала ко мне? А теперь, Энни, ты заварила настоящую кашу. Ты ввязалась в самую гущу сечи. Начинается такая драка, что всем чертям тошно станет. Это игра без правил, Энни. И музыку здесь заказывает тот, кто платит.

— Меня вовсе не тянет танцевать, — попыталась отшутиться Энни, хотя у неё мороз бежал по коже.

— Это пляска смерти.

После этого она забилась в уголок и больше не произносила ни слова. От острова они отплыли на небольшой моторной лодке, которой Джеймс управлял с той же легкостью, с которой делал и все остальное, и Энни оставалось только слепо подчиняться его приказам.

Этот самолет был уже третий за один день. За билеты Джеймс расплатился с помощью золотой кредитной карточки «Американ Экспресс», выданной на фамилию и имя, которые Энни видела впервые. Но она и тогда смолчала.

И вот теперь, сидя на борту самолета, летевшего в сторону заходящего солнца, она залпом осушила бокал холодного шампанского и задумчиво уставилась на мужчину, который сидел рядом.

— Почему мы летим на запад, Джеймс? Мы ведь в Вашингтон собирались. Насколько я знаю, в последние годы он находится на восточном побережье. Или за это время ЦРУ успело поменять всю географию?

— На твоем месте, я бы не болтал лишнего, — ответил он внешне доброжелательно, но глаза гневно сверкнули. — Нас могут подслушать.

— Я не верю в ваши параноидальные бредни. Они отмерли с холодной войной.

— Никто и не заставляет тебя верить, — холодно сказал Джеймс. — Просто делай то, что тебе говорят.

— Так куда же мы все-таки направляемся?

— Искать правду. Начнем с Лос-Анджелеса, а там — видно будет.

— Крюк довольно немалый. Для этого есть причина, или вы просто получаете удовольствие, перепрыгивая с одного самолета на другой? — Энни протянула руку за вторым бокалом шампанского, хотя чутье подсказывало ей, что делать этого не следует. Уж слишком она изнервничалась и устала, чтобы пить шампанское. Не говоря уж о том, что с утра у неё маковой росинки во рту не было.

— Просто мне нравится южная Калифорния.

— А раньше вы уверяли, что терпеть её не можете. Помню, как вы с Уином горевали по поводу того, что вас командируют туда на целых три месяца.

— У тебя слишком хорошая память, Энни, — вздохнул Маккинли. — Да, я соврал.

— Когда? Сейчас или тогда?

— И тогда и сейчас, — усмехнулся он. — Я всегда вру.

Лишь после пятого бокала шампанского она забылась сном. Джеймс уже готов был помочь ей, применив один из арсенала «фирменных» приемов, когда Энни наконец смежила свои непокорные небесно-голубые глаза.

Да, черт возьми, совладать с ней было не так просто. Ни усталость, ни его запугивания её не сломили. Словно со смертью Уина приоткрылся потайной занавес, и она увидела то, что не должна была видеть.

Эх, с каким удовольствием он бы сейчас сам пропустил бокал-другой этого дармового шампанского. Да что там — бокал! Ему ничего не стоило бы опорожнить две бутылки кряду, а потом ещё залить шипучку стаканом текилы. Но, увы, он не мог позволить себе ничего крепче минералки.

Да, он вернулся в нормальный мир. Там, на острове, он держал все под контролем. Там никому не удалось бы подобраться к нему незаметно. Однако теперь его лачуга, как и примыкающая к ней территория, обратилась в прах. А с ними канули в Лету и все следы незваных гостей. Ему же ничего другого не оставалось, как увлечь Энни за собой, вывезти её в этот чуждый, полный смертельных опасностей мир.

Джеймс понимал, что для того, чтобы разгадать головоломку, ему не хватает одного фрагмента. По меньшей мере. Но в последние месяцы это его совершенно не заботило. Забившись в свою крысиную нору, он выкинул из головы все лишние мысли, и лишь терпеливо ждал, пока к нему кого-нибудь подошлют. Ему ничего не хотелось вспоминать — ни второе апреля, ни темные и мучительные обстоятельства, окружавшие эту мрачную дату.

И ещё ему не хотелось вспоминать то, как его завербовали. Их подразделение, по любым меркам крохотное и неприметное, успешно решало самые сложные задачи, перед которыми пасовали все остальные организации, даже самые могущественные. И он выполнял свою работу, никогда не задумываясь, что является лишь винтиком в сложном механизме разрушения и уничтожения.

Однако никакого количества мексиканской текилы не хватало, чтобы утопить эти воспоминания, чувство вины, раздиравшее и грызшее его изнутри. Чаще всего. В пьяном угаре, ему удавалось их заглушить, притупить боль, но приезд Энни разбередил старые раны.

Уин Сазерленд был не одинок. Не только его мозг стоял за преступными замыслами, сложными и коварными схемами. Планами по уничтожению противника и казням провинившихся. Вербовкой новых наемников.

Возможно, недоумок Кэрью и мог поверить, что со смертью Уина подразделение его и распалось, но Джеймс знал, что это не так. Просто до сих пор ему было наплевать на это. Пес с ними, пусть хоть все друг друга перестреляют. Глотки себе перегрызут. Он из игры вышел. Пусть подошлют кого-нибудь и попытаются его прикончить.

Однако сейчас все совершенно переменилось. Повернулось на сто восемьдесят градусов. Коль скоро Энни ввязалась в эту игру, он уже не имеет права позволить этой своре разорвать её. Как не может и положиться на Мартина. Парень он, конечно, неплохой, но защитить Энни ему не под силу. Не говоря уж о том, что «мокрухой» он никогда не занимался. Джеймс даже не был уверен, умеет ли Мартин пистолет держать. Нет, от него толку мало. Те, кого пришлют за Энни, прихлопнут его как муху.

Итак, он вернулся в этот мир, хотя и вопреки своей воле. И он не отступит, пока не добьется своего. Он узнает правду, чего бы это ему не стоило. Схватит Кэрью за тонкую жилистую шею и сдавит его горло, пока этот мозгляк не запоет. Кэрью ведь тоже хочет его смерти. Причем ничуть не меньше, чем приспешники Уина. Что ж, по меньшей мере, с Кэрью он сумеет договориться о временном перемирии. Ненадолго. На то лишь время, которое понадобится ему, чтобы узнать правду.

И что это ещё за идиотская вышивка, о которой болтает Энни? Возможно, ложный след. С другой стороны, кто знает, а вдруг это какой-то шифр? Лучше бы пока выкинуть её из головы и сосредоточиться на ближайшем окружении Уина. На людях, с которыми тот встречался в последние дни своей жизни.

Впрочем, Маккинли был слишком хорошим профессионалом, чтобы позволить себе проигнорировать любую мелочь, сколь пустячной она ни показалась бы на первый взгляд. Пусть даже речь идет о какой-то настенной пустяковине с вышитой надписью «Привет из Ирландии».

Да, ему нужна правда, и он не остановится, пока её не выведает. Владение информацией означало власть. Владение информацией означало хоть слабую, но гарантию безопасности. Если не для него, то, по крайней мере, для этой строптивой молодой женщины, которая мирно спала в соседнем кресле. Кто знает, возможно, этого окажется достаточно, чтобы спасти ей жизнь.

— У нас сложности, сэр.

— Какие ещё сложности, черт побери? — взорвался генерал. Несмотря на вечернее время, работа в офисе ещё кипела вовсю. Разумеется, у человека стоявшего сейчас перед генералом, имелась вполне уважительная причина для столь позднего визита, однако привести сюда его лично могли лишь крайне важные и серьезные обстоятельства.

— Вы хотите сказать, что упустили Маккинли, да? Что ему удалось улизнуть? Это я даже слушать не желаю.

— Я ещё не вполне уверен. Его убежище взрывом разметало в пыль, а ни один из наших агентов до сих пор на связь не вышел. Возможно, Хэноувер, все-таки удалось выполнить задание и избавиться от них обоих.

— «Возможно», — проворчал генерал. — Мы не имеем права предполагать. Маккинли всегда был нашим подрывником. Хэноувер ему и в подметки не годилась.

— Не годилась, сэр?

— Это, сынок, как пить дать. Твоих людей больше нет. А Маккинли, чтоб его разорвало, они упустили. Да еще, наверное, он и дочку Сазерленда с собой захватил. Словом, сынок, мы по самые уши в дерьме.

— Да, сэр.

Генерал тяжело вздохнул. Нет, стар он уже для таких баталий. Пора подумать и о более спокойной работе. А ведь будущее представлялось ему в таких радужных тонах. Поначалу — скромная должность. Вроде секретаря обороны. Он прекрасно владел искусством выкручивания рук, знал, кого, как и когда подмазать, был грамотным политиком, давно и умело работал на создание собственного имиджа. Настало время собирать плоды. А генерал был не из тех, кто довольствуется малым. И цель у него одна — абсолютная власть. Предпочтительно — пост исполнительного секретаря. На худой конец — президентский.

Однако до тех пор, пока Маккинли не обезврежен, ему к Белому Дому и на пушечный выстрел не подобраться. Он должен быть абсолютно уверен, что его семейные тайны не выплывут наружу. А Маккинли представлял для него смертельную угрозу.

— Ладно, сынок, — пробасил он. — Я сам им займусь.

У молодого выскочки с длинными волосами — типичного яппи,

— стоявшего перед ним в модном итальянском костюме, отвалилась челюсть.

— Сэр? — недоуменно переспросил он.

Разумеется, в рядах старой гвардии этот выдвиженец не продержался бы и недели. Но вот здесь, в этом вертепе, почти сплошь состоящем из женщин и педерастов, он прекрасно вписывается в общую компанию.

— У меня свои методы, сынок. Ты облажался. Настало время для старого боевого коня.

Да, с усмешкой подумал генерал, молокососу эти слова пришлись не по вкусу. И хрен с ним! Может же он хоть сейчас доставить себе маленькое удовольствие. Надавать по заднице этому самодовольному хлыщу из Лиги плюща

.

— Я сам позабочусь о Маккинли и о девчонке, сынок, — добавил он. — Так что не хнычь и не заламывай руки.

— Сэр?

— Да, сынок?

— На вашем месте, я не стал бы недооценивать Маккинли. Его ведь не зря прозвали доктором Смерть.

Генерал насупился. Нет, не удалось ему поставить на место этого сопляка.

— Не беспокойся, малыш, я с ним справлюсь. У меня есть в запасе кое-какие трюки. Маккинли этого не ожидает. Как только я узнаю, где он затаился, я до него доберусь. И тогда им обоим не поздоровится.

— Наверное, сэр.

— Вижу, сынок, ты сомневаешься. Может, хочешь заключить со мной пари?

Яппи поморщился.

— Нет, сэр, благодарю.

— В вашей среде это не принято, сынок?

— Нет, сэр. Просто я стараюсь не заключать пари, которые могу проиграть.

Генерал прищурился, затем довольно осклабился.

— А у тебя котелок неплохо варит, сынок. Молодец. Буду иметь это в виду.

— Благодарю вас, сэр.

Выскочка, подумал генерал, проводив его взглядом. Но умен, ничего не скажешь.

Он быстро провел её через таможенный контроль, и Энни, спотыкаясь, с трудом поспевала за ним. Она уже не задавала вопросов и не препиралась; она слепо следовала за ним. Джеймсу показалось даже, что, будь на то её воля, Энни продолжала бы беспробудно спать, и ему пришлось бы нести её на руках.

Впрочем, тогда ему пришлось бы, вопреки своей воле, прикоснуться к ней, а это стало бы огромной ошибкой. Для них обоих. Энни после бесконечного путешествия была совершенно измотана и ещё не полностью протрезвела, а что касается Джеймса, то устал он не меньше своей спутницы и, наверное, отдал бы все за несколько глотков текилы.

Клэнси поджидал их в условленном месте. Заметив Маккинли, он тут же направился к выходу, зная, что Джеймс последует за ним на безопасном удалении. Энни лишь вяло забормотала, когда Джеймс усадил её на заднее сиденье обшарпанной «тойоты», а сам устроился впереди, по соседству с Клэнси. Когда машина выезжала с территории аэропорта в предрассветную мглу, Джеймс затылком ощущал на себе взгляд Энни. Обернувшись, он сказал:

— Спи, Энни. Все в порядке, не беспокойся.

Она не ответила. Только запрокинула голову и закрыла глаза. Однако Маккинли не обманулся. Он прекрасно понимал: Энни будет жадно прислушиваться к каждому их слову.

Клэнси смотрел прямо перед собой на дорогу.

— Кто она?

Маккинли ответил не сразу. Из-за накопившейся усталости веки его слипались, а перед глазами то и дело всплывали фрагменты картины кровавой резни, учиненной им накануне утром. Такие видения преследовали его уже давно. Много лет.

— Так, бабенка, с которой я сплю, — небрежно бросил он.

— Сомневаюсь. Ты никогда не идешь на поводу у своего члена, да и не прихватил бы сюда эту девицу без особой на то причины.

— Слушай, Клэнси, ты уверен, что тебе нужно это знать?

Клэнси призадумался. Больше десяти лет он прослужил в этой организации, но три года назад отошел от дел и теперь, живя на пенсию, лишь изредка помогал бывшим сослуживцам, как правило, в качестве консультанта.

Несмотря на то, что Уин всегда тщательно следил, чтобы его агенты не сталкивались друг с другом, время от времени пути их пересекались. Так, Джеймс в свое время совершенно случайно налетел на Клэнси в Панаме, куда Уин отправил их обоих с совершенно разными заданиями. Хотя и с одинаковой целью — устранить определенных людей.

Клэнси всегда отличался чисто прагматическим подходом к делу. Служба есть служба, а люди, которых он ликвидировал, никакой пользы не обществу приносили. Зато зла, как ему объясняли, творили много, поэтому, выполняя свою миссию, Клэнси ощущал себя санитаром.

А вот Джеймс относился ко всему этому иначе. Его преследовали муки совести. Где-то, в самых отдаленных уголках мозга блуждали неясные воспоминания о какой-то площади, усеянной трупами, в ушах звенели рыдания женщин.

И все же прагматику Клэнси Маккинли доверял куда больше, чем кому бы о ни было еще. Впрочем, невесело подумал он, значило это немного.

— Нет, — ответил наконец Клэнси. — Пожалуй, подробности эти меня не интересуют.

— Куда ты нас везешь?

— В горах у меня есть безопасное местечко. Полностью пригодное для жилья бунгало. Можешь пользоваться им сколько хочешь. А она из наших? — Клэнси мотнул головой в сторону Энни. — Можем мы при ней говорить?

— В определенной степени, — небрежно ответил Джеймс.

— Тебе удалось узнать, что случилось с Уином?

Энни не шелохнулась, но Маккинли явственно ощутил её волнение. — Нет еще, — сказал он.

— Как по-твоему, Кэрью в курсе?

— Да.

Чуть помолчав, Клэнси кивнул и промолвил:

— Так я и думал. Вот сволочь.

— Да.

— А зачем им это понадобилось?

Джеймс даже не посчитал нужным ответить. Клэнси давно отошел от дел и жил себе тихо и спокойно. Ни к чему было впутывать его в эти дрязги и раскрывать глаза на всю мерзость, творившуюся в их бывшем подразделении. Пусть живет в ладу со своей совестью и пребывает в блаженной уверенности, что люди, которых он ликвидировал, и в самом деле были угрозой для человечества, а вовсе не служили помехой для планов Уина.

— Я не стану тебя спрашивать, собираешься ли ты предпринять что-нибудь по этому поводу, — сказал Клэнси. — Я достаточно тебя знаю, и знаю, что ты ответишь. Но я предлагаю тебе свою помощь, если ты готов ею воспользоваться.

— Клэнси, — устало промолвил Маккинли, — ты уже свое отработал. Ты заслужил право на покой.

— Ты тоже.

— Нет, Клэнси, я слишком много грешил.

Убежище Клэнси подыскал классное. Небольшое, затерянное в глуши, бунгало, расположенное в самом конце узкой проселочной дороги. С обоих флангов домик окружала непроходимая чаща леса, а сзади возвышался совершенно отвесный утес — неприступная круча, одолеть которую смог бы разве что отряд подготовленных альпинистов. Нет, без ведома Маккинли к этому пристанищу не подберется и койот. Тем более, что для отпугивания непрошеных гостей — в этом он нисколько не сомневался — Клэнси наверняка запасся винтовкой с оптическим прицелом.

Подкатив к крыльцу, густо увитому плющом, Клэнси даже не стал глушить мотор.

— Еды и выпивки здесь достаточно, — сказал он. — Все, о чем ты просил, я тоже подготовил. Вечером я позвоню, и тогда ты скажешь, чего вам ещё не хватает.

— Ты договорился о встрече?

— Да. Но только точное время он не назначил. Впрочем, ты знаешь Кэрью не хуже меня.

— Да, — кивнул Маккинли. — Телефон не прослушивается?

— Когда я проверял линию в последний раз, она была ещё чиста. Я установил три прерывателя, так что проследить, откуда ты звонишь, невозможно. Кэрью известно, что ты здесь, но кроме него об этом не знает никто.

— Возможно, — промолвил Маккинли. — Спасибо, Клэнси, ты славно поработал.

— Извини уж, если что не так.

Маккинли выскользнул из машины и, обогнув домик, осмотрел дверь черного хода. Тем временем Энни уже заметила, что задние дверцы «тойоты» открываются только снаружи, и выбраться из машины самостоятельно ей не удастся. Это не прибавило ей настроения.

Впрочем, Макинли было не до того. Он помог ей вылезти из «тойоты» и быстро, не позволив даже вскрикнуть — буквально силой — затолкнул в дом. Уже внутри, все так же, не отрывая ладони от рта Энни, он прислонил её к стене и прислушался, пытаясь уловить малейшие признаки присутствия в доме посторонних.

Нет, внутри не было ни души. Сомнений в этом у Джеймса не было. Почему — он и сам не знал, однако какое-то неведомое чутье, шестое чувство, уже не раз выручало его в самых безнадежных ситуациях.

И вдруг Энни пробила крупная дрожь.

Джеймс опустил голову. Огромные голубые глаза Энни смотрели на него; в них не осталось и тени гнева, горевшего ещё совсем недавно. Она казалась потрясенной, испуганной и беззащитной, и Джеймс знал, что это никак не связано со страхом или с её отцом; нет, причина таилась в том, что в маленькой и темной прихожей тела их тесно прижимались друг к другу.

Джеймс явственно ощущал жар её плоти, его раздирало почти неодолимое стремление прильнуть губами к нежной шее Энни, почувствовать дурманящий вкус её кожи. Он сгорал от желания сорвать с неё рубашку и погладить грудь, приласкать… Проклятье, он хотел обладать этой женщиной!

Собравшись с духом, Джеймс разжал руки и отступил, прежде чем Энни успела почувствовать, насколько он возбужден. Клэнси сказал, что он никогда не идет на поводу у своего члена. Что ж, не знал Клэнси, что времена изменились.

— Что мы здесь делаем? — дрожащим голосом спросила Энни.

— Кое-кого ждем. — Маккинли отошел от неё и приступил к осмотру бунгало. Домик был старый, спроектированный наподобие английского коттеджа — сложные, многостворчатые окна, розовые кусты. Воздух настолько благоухал розами, что в памяти Джеймса всплыли болезненные воспоминания. Особняк Сазерленда в Джорджтауне тоже был обсажен розами. Да и в кабинете Уина в день его похорон роз в вазах было хоть отбавляй.

— Кэрью, да? — спросила Энни, хотя ответ уже знала наперед. — Но почему? Думаете, ему известно, кто убил папу?

— Вполне вероятно. Хотя сомневаюсь, что он готов добровольно поделиться этими сведениями.

Крохотная гостиная, обои в цветочках, ситцевые чехлы на мягкой мебели. Камин — идеальное место для установки подслушивающих устройств. В смежной комнате — столовая, а за ней кухонька. Джеймс направился туда.

— Не так уж важно, кто именно убил твоего отца, — бросил он через плечо. — Это не главное.

По всему чувствовалось, что крохотную кухню не перестраивали с момента возведения домика. То есть, с двадцатых-тридцатых годов. Джеймсу вдруг сделалось интересно, а умеет ли Энни готовить.

— Кому — как, — сухо промолвила она. Джеймс почувствовал, что она стоит совсем близко, прямо у него за спиной. — Вы так и не сказали мне, что рассчитываете узнать от Кэрью.

Джеймс повернулся, и его локоть задел грудь Энни.

— Прежде всего я хочу договориться о временном перемирии. Заодно, если удастся — кое-что выведать. Но главное — я должен получить гарантии, что он отзывает своих псов. Мне нужна неделя, или даже две, чтобы узнать…

— Что?

— За что твоему отцу вынесли смертный приговор, — ответил он наконец.

— И вы считаете, что Кэрью это известно?

— Возможно. Поскольку приказ о ликвидации вынес именно он.

Энни, потрясенная, уставилась на него.

— И вы, зная это, ничего не предприняли? — выкрикнула она, гневно сжав кулачки. — Вы просто чудовище! Почему вы позволили ему остаться безнаказанным?

Тут Энни допустила ошибку, прикоснувшись к нему. Как и ожидал Джеймс. Схватила его за руки, попыталась встряхнуть. Но Джеймс только перехватил её за оба запястья и легонько стиснул. Даже не пытаясь приложить силу, ибо ему ничего не стоило раздавить эти хрупкие косточки. Как ни пыталась Энни высвободиться, ничего не выходило. Ей показалось, что Джеймс упивается её унижением. Мерзавец!

— Как ты считаешь, Энни, почему мне пришлось уехать в Мексику? — спросил он увещевающим тоном. — Кэрью ничего не сказал мне. Я даже пытался убить этого подонка. Дважды. Однако во второй раз никто уже не верил, что покушение на него было случайным, и я понял, что новой возможности расправиться с ним мне уже какое-то время не представится. Не говоря уж о том, что я сам стал мишенью.

— Вы же уверяли, что были самым обычным конторским служащим, — мстительно напомнила Энни. — Чем-то вроде счетовода. Разве счетоводам свойственно убивать других людей?

— Я сказал, что служил счетоводом в ЦРУ. В одном малюсеньком, строжайше засекреченном подразделении. Слава Богу, что настолько засекреченном. О нем лучше вообще не знать.

— И его возглавлял мой отец? Я должна это знать.

— Что ж, дерзай. Но только пока мы подождем Кэрью.

— Вы опять попытаетесь убить его?

Маккинли чуть призадумался, и нашел предложение Энни весьма соблазнительным.

— Не исключено, — глухо промолвил он. — Хотя вполне возможно, что я довольствуюсь беседой и договоренностью о краткосрочном прекращении огня.

— Вы просто ненормальный.

— Энни, ты не забыла, что приехала ко мне для того, чтобы выяснить правду? Или ты передумала?

Джеймс втайне надеялся, что в ответ услышит «да». Дорого бы он дал, чтобы отослать её вместе с Клэнси, а самому без помех разобраться с Кэрью. Тем более что оставался крохотный, почти несуществующий шанс, что враги ещё не знали о его встрече с Энни.

Хотя с таким же успехом он мог предположить, что Джимми Хоффа

ещё жив и до сих пор проживает во Фресно. Джеймс поймал себя на мысли, что пари на сей счет заключать не стал бы.

— Нет, — ответила Энни, внезапно притихшая. — Я не передумала.

— И ты по-прежнему хочешь добиться правды?

— Да, — промолвила она. — И ещё я хочу отомстить.

Что ж, трудно было ожидать иного ответа от дочери Уина. Заглянув в её небесно-голубые глаза, столь напоминавшие глаза Уина, он спросил:

— Кому — Кэрью?

— Человеку, который убил моего отца.

Вместо ответа Джеймс отвернулся и заглянул в небольшой холодильник. Он знал, что спиртное Клэнси оставил в буфете. Знал и про то, где найдет оружие. Клэнси никогда не полагался на случай.

— А что потом? — спросил наконец он. Допустим, нам удастся распутать этот клубок и выяснить все, что ты хочешь знать. Кто убил Уина, кто отдал приказ, а также — кто его заложил. Возможно, что я не прав, и что Кэрью невиновен. Что тогда? Вдруг убийцей окажется кто-то из близких тебе людей. Друг. Ты потребуешь, чтобы его привлекли к суду?

— Нет, — ответила Энни. — Я сама его убью.

Джеймс сделал вид, что изучает этикетки бутылок пива «Дос Эквис», расставленных в холодильнике. Когда он посмотрел на Энни, лицо его ничего не выражало.

— И ты надеешься, что тебе удастся? — спросил он не дрогнувшим голосом.

— Сделать то, что не удалось вам? Да. Между прочим, это был мой отец. И я безумно любила его.

— Ты кое-что забыла, Энни. Для меня он тоже значил не меньше отца.

От неожиданности Энни вздрогнула, но Джеймс не позволил ей и рта раскрыть.

— Послушай, — сказал он. — Поднимись в спальню и проверь, все ли там в порядке. Заодно — постарайся немного поспать. Я не знаю, когда появится Кэрью, но…

— А почему вы так уверены, что он появится?

В ответ Джеймс только недобро усмехнулся.

— У меня есть на то причины, — ответил он. — У него нет другого выхода.

Энни заколебалась. Чувствовалось, что она сомневается, не зная, может ли ему доверять.

— Хорошо, — кивнула она наконец. — Возможно, так я и сделаю.

Она отвернулась и направилась к лестнице. На мгновение в душу Джеймса закралось сомнение, а не оставил ли Клэнси наверху оружие? Нет, не может быть. Хотя и Клэнси и вышел на покой, годы профессиональной выучки не могли пройти бесследно.

Со спины Энни выглядела обманчиво сильной. Горделивая посадка головы, прямая спина, уверенная поступь. Однако правда была совсем иной. И это угнетало Джеймса.

— Энни! — окликнул он.

Приостановившись в проеме двери, она посмотрела на него.

— Что?

— Ты кое о чем забываешь. Я имею в виду человека, который убил твоего отца. Человека, которому ты собираешься отомстить.

— И что?

— Он попытается убить тебя первым. И он, в отличие от тебя — профессионал.

— Откуда вы это знаете?

— Знаю. Не сомневайся — это так.

Энни кивнула.

— Хорошо. Я буду держаться начеку. И вас, Джеймс, тоже об этом прошу. Вы согласны?

Маккинли кивнул в ответ, пытаясь приглушить омерзительное предчувствие, которое вгрызалось в его пустое нутро.

— Я буду готов, Энни, — пообещал он.

Лишь, услышав, как она поднимается по ступенькам, он подошел к буфету, зная, что на полке найдет бутылку «Хосе Куерво». Так и вышло. Клэнси не забыл про его привычки.

Сорвав печать, он раскупорил бутылку и, запрокинув голову, отхлебнул текилы, дожидаясь ощущения приятного жжения в желудке.

Оно возникло лишь после второго глотка. Джеймс помотал головой, поставил бутылку на стол и приступил к поискам оружия.

Глава 6

Кровать наверху оказалась одна-единственная. Из двух комнат одна была отведена под кладовую. Во второй, где располагалась спальня, не только царил идеальный порядок, но и обстановка отличалась изысканностью и вкусом. Витражные окна с бахромчатыми шторами, атласное покрывало на кровати, пушистые ковры на полу. Сама кровать была огромная — в ней без труда поместились бы двое или даже трое, — однако Энни совершенно не улыбалось делить её с Маккинли. Как, впрочем, и с кем-либо еще…

Подойдя к окну, она залюбовалась на раскинувшийся внизу каньон. Прежде Энни бывала в Калифорнии проездом или по делам — выросшая на восточном побережье, она не понимала и не принимала образа жизни калифорнийцев. Уин не раз говорил, что серьезным людям там не место, и Энни всей душой соглашалась с ним.

Правда, теперь она и сама не понимала — почему. Чем объяснялось её полное неприятие Калифорнии, почему она столь слепо соглашалась с отцом. Уин никогда не давил на нее, не навязывал свое мнение. Смеялся, шутил, подтрунивал — да, но никогда не давил.

Она открыла окно, и в спальню ворвался свежий бриз. Ветер принес слабый запах гари, и Энни невольно подумала, не полыхают ли справа пожары в Лос-Анджелесе. И тут же поймала себя на мысли, что ей это совершенно безразлично.

Она присела на кровать и избавилась от кроссовок. Она слишком измучилась, чтобы бодрствовать и слишком устала, чтобы уснуть. Вытянувшись во весь рост на постели, она попыталась выкинуть из головы все мучившие её мысли, чтобы не думать ни о чем, кроме кристально ясного неба за окном. Однако, как ни старалась, не могла отогнать от себя кровавые видения; образы смерти и запах опасности, казалось, преследовали её уже повсеместно.

Хорошо бы уснуть. Вдруг, проснувшись, она убедится, что весь этот кошмар ей только пригрезился? И Джеймс снова превратится в верного и покладистого опекуна, друга семьи, которым она всегда его представляла. И отец её наконец успокоится в своей могиле, перестанет терзать её, бередить её совесть, призывая к отмщению. А сама она вновь обретет душевный покой и вернется к прежнему спокойному существованию.

Нет, вряд ли. За последние шесть месяцев жизнь Энни кардинально переменилась, в ней не осталось и следа от прежней безмятежности. А все из-за Маккинли с его бредовыми параноидальными фантазиями.

Энни дорого отдала бы за то, чтобы повернуть время вспять. Хотя бы последние сорок восемь часов. Энни вдруг сообразила, что добиться ей этого совсем не сложно. Достаточно только нацепить кроссовки, спуститься и вызвать такси. А Джеймса уведомить, что она передумала — больше не ждет от него ответов на вопросы, да и от мщения отказывается.

Во-первых, потому что уже полученные ответы ей совсем не понравились. А во-вторых, мщение — оружие обоюдоострое.

Лежа на кровати и даже не помышляя о сне, Энни прислушивалась к неясным звукам, доносившимся из соседней комнаты. Той самой, что была отведена под кладовую, и выходила окнами на дорогу. Вот негромко звякнул металл — Джеймс, похоже, возился с каким-то механизмом, скрипнула половица, зашуршала бумага откуда-то снизу, издалека, донеслись отзвуки каких-то хлопков. Обычные звуки, обычные для мирной жизни. Здесь же они казались зловещими.

Энни соскочила с кровати и, даже не обуваясь, босиком вышла из комнаты. Дверь кладовой была приоткрыта. Энни толкнула её и вошла, рассчитывая увидеть Джеймса.

Но Джеймса в комнате не оказалось. Кладовая была заставлена какими-то коробками и мебелью, накрытой чехлами. По-прежнему, как и час назад, когда Энни впервые сюда заглянула. Однако появилось и кое-что новое. То, чего Энни прежде здесь не видела.

Энни уставилась на оружие в немом ужасе. С собой Джеймс привезти его не мог — таможенники досматривали их придирчиво, да и прихватил Джеймс из своей хибары лишь пару каких-то мелочей.

И тем не менее, всего час назад никакого ружья здесь не было. Чем занимался Маккинли? Зачем ему такое страшное оружие?

— На тот случай, если к нам нагрянут непрошенные гости, — раздался за её спиной голос, отвечая на её не высказанный вопрос.

Вздрогнув, как ужаленная, Энни обернулась. Джеймс стоял рядом, буквально в двух шагах. Она неловко поежилась.

— Неужели вы умеете пользоваться этой штуковиной? — осведомилась она.

— Это специальная винтовка, — ответил Джеймс. — Могу изложить вам принцип и особенности её устройства, но только сомневаюсь, чтобы это представляло для вас интерес. А пользоваться ею я умею, да.

Он переоделся. Теперь на нем были черная футболка и джинсы, и мокрые после душа волосы блестели. Выглядел Маккинли постройневшим и помолодевшим. И ещё — угрожающе опасным.

— Понятно, — кивнула Энни. Затем увидела, как блеснули его глаза, и прежние страхи вернулись. — Вы снова пили?

— Чуть-чуть. Не волнуйся, Энни, того пьянчугу ты больше не увидишь.

— А вы разве не в счет? — вырвалось вдруг у нее.

Энни и сама изумилась собственным словам, но ещё больше её поразила реакция Джеймса. Он напрягся и посерел, словно получил страшный удар под дых.

Однако оправился он так быстро, что Энни даже подумала, уж не пригрезилось ли ей все это.

— Ты права, — спокойно произнес он. — И ты никому не должна доверяться. Даже мне.

— Не говорите ерунду, — вспыхнула она. — Вы ничего дурного против меня не замышляете. В противном случае вы не стали бы возиться со мной и везти сюда из Мексики. Вы бы ещё там со мной разделались. — Она говорила, как бы пытаясь убедить сама себя в истинности этих слов. — Да и потом, зачем бы вам это понадобилось?

— Затем, что ты задаешь крайне опасные вопросы, — отчеканил Джеймс. — Суешь свой нос куда не надо, и рано или поздно откопаешь нечто такое, из-за чего может завариться настоящая каша. Так что, пока не поздно, было бы лучше тебя утихомирить.

— Утихомирить? Меня? — брови Энни взлетели вверх. — Каким образом? Я так просто не сдамся.

— О да, — усмехнулся Маккинли. Рука его скользнула по её спине, а пальцы проникли под волосы и мгновенно нащупали чувствительную точку за ухом. Энни почувствовала, как от его прикосновения та запульсировала, и ей сделалось страшно. — Достаточно приложить лишь небольшое усилие, — пояснил Джеймс. — Правильно выбранное место, точный расчет, и все — никаких проблем.

— По-вашему, меня так легко отключить? — спросила Энни с напускной храбростью, хотя душа её ушла в пятки.

— Нет, Энни — не отключить, — ответил Джеймс. — А — отправить на тот свет.

По спине Энни побежали мурашки. Ей оставалось только надеяться, что Маккинли не замечает, как она дрожит.

— Но… зачем вам это? — пролепетала она.

— А вдруг это я убил твоего отца?

У Энни оборвалось сердце. Она вдруг поняла, как ощущает себя кролик, оказавшись в клетке перед удавом. Маккинли словно завораживал её, его пронзительные черные глаза оказывали на неё гипнотическое воздействие. Он настолько подавлял её, что Энни пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы стряхнуть оцепенение и заставить себя рассмеяться, показать Маккинли, что сила его воздействия на неё вовсе не безгранична, и она его не боится.

— Не говорите глупости, Джеймс, — с деланной строгостью пожурила Энни, отодвигаясь в сторону. Подальше от его опасного соседства, от завораживающего блеска его глаз, от убийственного прикосновения. — Вы любили Уина столь же сильно и искренне, как и я, и мы с вами оба это знаем. И не вздумайте это отрицать.

— Я и не собираюсь. Это чистая правда.

Энни встряхнула головой.

— Вы знаете, Джеймс, порой мне кажется, что я не верю ни единому вашему слову. Думаю, что из вас такой же убийца, как и из меня. И вы почему-то пытаетесь убедить меня, что нам по плечу тягаться с людьми, которые… убили Уина.

— И как, удается мне это, Энни?

Она заглянула в его глаза, темные и бездонные. А ведь когда-то они казались ей добрыми и преданными.

— Да, — сказала она. — Вполне.

— Отлично, — Джеймс шагнул к окну, опустив одну руку на винтовку. Это получилось у него почти нежно, даже, как показалось Энни — любовно, и по спине её пробежал морозец. — Есть не хочешь? — спросил вдруг Джеймс.

— Я не голодна.

— На твоем месте, я бы подкрепился, — посоветовал он. — Всегда нужно пользоваться случаем.

Пальцы у него были длинные, ловкие и даже изящные. Аккуратно подстриженные ногти, крепкие и ладные запястья. И сами руку — красивые. Энни невольно залюбовалась, как он поглаживает винтовку. Рассеянно, но вместе с тем как-то по особенному нежно. Даже сексуально. Энни вдруг стало не по себе. Сердце тревожно защемило.

Вдруг ей захотелось стряхнуть руку с винтовки. А потом — бежать отсюда со всех ног. Вместо этого она стояла в оцепенении, не в силах даже шевельнуться.

— И сколько времени мы здесь пробудем? — спросила она, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

— Ровно столько, сколько необходимо. Дождемся Кэрью, а уж потом и решим, как быть дальше.

Джеймс снял руку со снайперской винтовки и сунул пятерню в карман.

— Что ж, Энни, — сказал он, ты есть не хочешь, зато я голоден как волк. Зря я, наверное, выпил на голодный желудок.

Эти его слова окончательно привели Энни в чувство.

— Хорошо, сейчас что-нибудь состряпаю, — проговорила она. — Хотя я отлично понимаю, что вы мною манипулируете. Не думайте только, что вам это сойдет с рук.

— Отчего же? Уину ведь сходило.

Энни с силой хлопнула дверью. Поделом ему! Жаль только, что босиком она не могла прогромыхать вниз по лестнице.

На кухне Энни сразу бросилась в глаза бутылка текилы. Уже почти на треть пустая.

Стиснув зубы, Энни подлетела к столу и, схватив бутылку, решительно перевернула её горлышком вниз над старой металлической раковиной, дождавшись, пока не вытечет вся жидкость, до последней капли.

Кухню заполнил крепкий запах алкоголя, и на мгновение Энни ощутила укол совести.

Впрочем, угрызения совести мучили её недолго. Энни решила, что ни за что не станет вверять свою жизнь в руки бывшего агента ЦРУ, разогревающего свои ковбойские фантазии с помощью неумеренных возлияний. К тому же до сих пор о грозящей ей опасности она знала лишь с его слов. А так ли это на самом деле? Или — продукт его воспаленного воображения? Что ж, она посмотрит. А пока — проследит, чтобы Джеймс, оставаясь с ней, был трезв как стеклышко. Желает он того или нет.

Пошарив в холодильнике, Энни нашла несколько яиц и приготовила омлет. Потом позвала Джеймса, однако тот не откликнулся, и Энни села за стол и расправилась со своей порцией омлета, глядя, как остывает на сковороде пища, приготовленная для Маккинли.

Затем, поднявшись наверх, она обнаружила, что Джеймс спит, вытянувшись на кровати во весь рост. Лежал он прямо на покрывале, не раздеваясь. Окна он закрыл, и в комнате было душновато.

Энни долго на него смотрела, впервые получив возможность разглядеть его без помех.

Роста в нем было даже больше, чем она предполагала. Лежа по диагонали на огромной кровати, он, казалось, заполняет её целиком. Фигура у него была, как у прыгуна в высоту — худощавая, жилистая, с длинными конечностями. Влажные после душа волосы уже подсохли, и теперь немного завивались сзади. Они были темно-русые и с проседью. С едва заметной проплешиной на затылке.

Энни невольно улыбнулась — несовершенство это делало облик Джеймса более человечным и приземленным.

Тем временем, шевельнувшись во сне, Джеймс перекатился на спину, и Энни представилась возможность рассмотреть его лицо. Морщинки, паутинкой разбегающиеся из уголков глаз, тянулись вниз, к краям губ. Но это были совсем не те морщинки, которые часто образуются у очень смешливых людей. Немудрено, что Джеймс всегда казался гораздо старше своих лет. Если лицо его и тело принадлежали мужчине лет тридцати восьми — тридцати девяти, то сердце и душа — столетнему старцу.

Внезапно Энни пронзила болезненная мысль: что же, черт побери, сделал с ним Уин?

Ни с того, ни с сего её обуяло желание прикоснуться к Джеймсу, погладить его. Какая-то крохотная сумасбродная часть её мозга настаивала: ложись радом с ним на кровать, разгладь эти морщинки, столь преждевременно избороздившие его лицо. Даже во сне. Даже сейчас Джеймс больше походил на воина из армии Смерти, нежели на невинно спящего.

Чтобы не поддаваться искушению, Энни попятилась, прихватила кроссовки и, стараясь не шуметь, спустилась по лестнице. Что за чертовщина с ней творится? Джеймс Маккинли совершенно не тот мужчина, которого можно гладить и ласкать, как бродячего котенка. Он был дьявольски, смертельно опасен, и, как ни старалась Энни гнать от себя эти мысли, она все больше и больше в этом убеждалась.

Такой орешек ей не по зубам. Какая же она дура, что увязалась за ним, что обратилась именно к нему за помощью. Как будто Уин даже из могилы продолжал манипулировать ею как марионеткой, дергая за нужные веревочки. А ведь пора бы ей, кажется, уже вырваться из-под его влияния, освободиться от чар.

Что ж, пока не поздно, надо бежать отсюда. Джеймс спит как убитый и, судя по всему, очнется не скоро. Она оставит ему записку с извинениями, и помчится отсюда, словно за ней черти гонятся. К тому времени как Джеймс пробудится, она, возможно, будет уже на полпути в Вашингтон. Возвратится в отчий дом, где будет напоминать ей об Уине все, кроме офорта в серебряном окладе с изображением ирландского святого. Там она вновь обретет мир и покой.

Найдя старый блокнот, Энни на скорую руку нацарапала записку, оставила её возле пустой бутылки из-под текилы, прихватила сумочку и вышла из дома на раскаленное калифорнийское солнце. Машины не было — Клэнси обещал заехать вечером, — но Энни прикинула, что минут за пятнадцать-двадцать доберется до шоссе и пешком. А там уже остановит кого-нибудь и попросит подбросить до Лос-Анджелеса. Этот вариант почему-то показался ей безопаснее, чем томительное ожидание в доме с Маккинли, спящим наверху.

Энни преодолела около половины извилистой дороги, когда в ноздри ей шибанул знакомый уже отвратительный запах. Как назвал Джеймс это вонючее растение — хемантус? Кровавая лилия. Так пахло в перевязочных отделениях. Так пахла смерть.

Эта ужасная мысль вгрызлась в её мозг, как личинка мухи — в открытую ? пасть. Смерть и бойня. Где-то в кроне высокого дерева захлопали крылья. Энни задрала голову и увидела крупную хищную птицу. Ястреб? Нет, в дом возвращаться страшно. Там — опасность. А впереди подстерегает смерть.

Энни заставила себя оглядеться по сторонам. Она никак не могла избавиться от тягостного ощущения, что за ней наблюдают. Понимала, что это нелепо. Но поделать с собой ничего не могла. Джеймс был в полной отключке, а кроме него следить за ней было некому. Никто больше не знал, что они находятся здесь. Да и дела до них никому не было. Она была одна под немилосердным калифорнийским солнцепеком. Одна, не считая стервятника.

Энни глубоко вздохнула. Нужно взять себя в руки, а не шарахаться от каждой тени. Идти себе потихоньку, не глядя по сторонам, до самого шоссе. Ни о какой опасности и уж тем более — смерти и речи быть не могло. И день был самый обыкновенный для солнечной Калифорнии.

Энни заставила себя продолжить путь по пыльной проселочной дороге. Вдруг внимание её привлекла странная вспышка. Солнечное отражение от какого-то блестящего объекта в глубине кустарника. Энни снова остановилась и вгляделась в заросли.

За кустами стоял автомобиль.

Ей бы идти дальше. Миновать эти заросли, не оборачиваясь. Но нелегкая подтолкнула, неудержимо понесла Энни туда. Шаг, другой и в следующее мгновение она узнала серебристо-голубую «тойоту». Обшарпанную и помятую. Ту самую, в которой Клэнси доставил их из аэропорта.

Наверное, в машине никого нет. Должно быть, с ней что-то случилось, и Клэнси, съехав с дороги, отправился за подмогой. Хотя никаких признаков аварии Энни не заметила. Как будто машину специально завели в кусты и припрятали.

Энни решительно полезла в заросли. В ноздри вновь шибанул отвратительный запах. Никаких кровавых лилий поблизости не было, а вот запах был тот же, что в Мексике.

И Клэнси все же оказался в машине. Энни увидела, как он сидит, сгорбившись и ткнувшись лицом в рулевое колесо. А на продырявленном лобовом стекле багровела запекшаяся кровь.

Приближаться Энни не стала. Никакого смысла в этом не было. Как не было и сомнений, что Клэнси мертв — затылок его был снесен начисто. С трудом подавив в себе крик, Энни попятилась. К горлу подкатил комок, дыхание перехватило.

В следующее мгновение чья-то невидимая рука обхватила её сзади, а железные пальцы стиснули горло. Охваченная животным ужасом, Энни, словно обезумев, пыталась бороться; она слепо лягалась и отбивалась руками от неведомого врага.

Боль захлестнула её столь внезапно и была столь невыносимой, что перед глазами все померкло. Тело Энни конвульсивно задергалось в немой агонии, и она почувствовала, что проваливается в бездонный и темный колодец пустоты и боли; в колодец, выход из которого был только один. Смерть.

Уже закончив полет во мраке, Энни напоследок выдавила из своего онемевшего горла одно имя. Имя человека, которого пыталась призвать на помощь.

Маккинли молча смотрел на бездыханную Энни. Она распростерлась на траве, безмолвная и беспомощная. Переступив через её обмякшее тело, Джеймс приблизился к «тойоте,» стараясь ни к чему не прикасаться. С первого же взгляда он определил, что Клэнси убили около двух часов назад, и что Энни тут ни причем.

Хотя он и до сих пор всерьез не подозревал её. И тем не менее, Маккинли никогда и ни в чем не полагался на случай. Тем более что однажды его едва не прикончила совершенно безобидная с виду пожилая монашенка. Божий одуванчик. А ведь Энни Сазерленд, что ни говори, была дочерью Уина. Трудно было заранее предугадать, на что она способна. И на кого могла работать!

Стиснув зубы, Джеймс отошел от простреленной «тойоты». Клэнси всегда был ему по душе. Вдвоем они прикончили не одну бутылку виски, и с честью выходили из многих переделок. А теперь… Мало кто из старых друзей ещё оставался в живых. Раз, два и обчелся. А если ещё точнее, то — один лишь Мартин. Причем и он, наверное, не надолго.

Джеймс присел на корточки возле Энни. Лицо её посинело, дышала она с трудом. Джеймс до сих пор не понимал, что его остановило. Нажми он только чуть посильнее, и все было бы кончено. Он оставил бы её тело в машине, радом с трупом Клэнси, и смотался отсюда, к чертовой матери.

Впрочем, нет, он уже знал, почему пощадил Энни. За мгновение до того, как потерять сознание, она позвала его на помощь. Его! Стоило ей только позвать его по имени, и он дрогнул. Дал слабинку.

Да, связавшись с Энни, он сам подписал себе смертный приговор. Теперь Джеймс знал это наверняка. С уверенностью, леденящей душу. Он откинул с лица Энни пряди спутавшихся волос. У основания шеи уже наливался зловещего вида синяк. Да, такая бледная и мягкая кожа, как у неё — настоящее раздолье для синяков. Энни достаточно будет взглянуть на себя в зеркало, чтобы понять: ещё миг, и Маккинли прикончил бы её.

Да, нужно было просто отпустить её. С глаз долой. Но Джеймс не доверял дочери Уина. Услышав, как она вышла из дома, он украдкой выбрался следом. А увидев, как она, свернув с дороги, углубилась в заросли, окончательно уверился, что Энни встречается с сообщником.

Но оказалось, что Энни просто обнаружила очередной труп. Второй — за полгода. Сперва был Уин, а теперь вот — Клэнси.

И за ними последуют другие.

Глава 7

Когда Энни очнулась, её окружал кромешный мрак. И ещё — боль. Безумная, агонизирующая. Энни поразило, что она не чувствует собственную шею — та была словно парализована. Она попыталась повернуть голову, и чуть не вскрикнула от невыносимой боли. Голова закружилась, словно от перепоя, и Энни поспешно закрыла глаза. Лучше — вечная тьма, чем эта чудовищная боль.

Откуда-то доносились неясные голоса. Приглушенные, но — неуловимо знакомые. Сделав над собой усилие, Энни вспомнила: она находится в небольшом домике, из окон которого открывается вид на один из каньонов, которыми так богаты окрестности Лос-Анджелеса. И еще: она нашла убитого. Как же его фамилия? Ах да — Клэнси. А потом кто-то подкрался сзади и попытался убить уже её.

Нет, это не так. Если бы её и в самом деле хотели убить, то в живых её уже не было бы. И потом, конечно же, это был не «кто-то». По зрелому размышлению, Энни знала, кто на неё покушался. Джеймс.

Она присела, и тут же закусила губу, чтобы не закричать от боли. Потом, дрожа всем телом, откинула назад волосы и прикоснулась к основанию шеи. В тот же миг её пронзила пульсирующая боль. Что же сделал с ней Джеймс?

Энни сделала шаг к двери, но приостановилась. Голоса уже слышались отчетливее — техасский выговор Джеймса, мягкий, обманчивый. А вот в голосе его собеседника слышались неодобрительные нотки. Впрочем, его Энни узнала сразу. Вспомнила. Кэрью.

— Мне наплевать на то, что ты думаешь, — сказал Джеймс. — Если Клэнси убил не ты, то я должен знать — кто.

— Будь я как-то причастен к смерти Клэнси, я бы не решился сюда приехать. Нет, Маккинли, за столько лет в нашем деле он нажил себе немало врагов. Ты это не хуже меня знаешь.

— Странно только, что эти враги дожидались именно сегодняшнего дня, чтобы с ним расправиться.

— Да, ты прав — я тоже не верю в случайные совпадения. И тем не менее я ведь приехал, не так ли? Сорвался с места, как только получил твое послание. Что тебе от меня нужно, Мак?

Энни приблизилась уже вплотную к двери. Голоса доносились снизу. Похоже, Джеймс с Кэрью расположились у самого основания лестницы и, cудя по всему, не особенно таились. Возможно, Кэрью не знал, что она нашла труп Клэнси. Либо ему не было до этого дела.

— Ладно, Кэрью, я приоткрою карты. Мы с тобой прекрасно знаем: дважды я пытался тебя убить. Но оба раза я был мертвецки пьян. Сейчас я не пью, а в трезвом виде — сам знаешь — со мной никто не сравнится. И, если решу с тобой расправиться, то считай, что ты уже труп.

— У тебя всегда была мания величия, — процедил Кэрью.

— Дай мне неделю. Я должен выяснить, кто помог Уину отправиться на тот свет. А в том, что помощник у него был, сомнений нет, как бы вам ни хотелось представить дело иначе. И я хочу знать, кто стоял у него за спиной, когда он отвернулся.

— А что, если это был я?

— Тогда тебе не сдобровать.

— Нет, нет, я тут ни причем, — поспешно отказался Кэрью. В голосе его прозвучал безотчетный страх.

— Верю, — чуть помолчав, произнес Джеймс. — У тебя духу не хватило бы. Так вот, Кэрью, я хочу заключить временное перемирие. Отзови свою свору. Тем более что ты и сам не знаешь, кому можно доверять. Кто из них, при первом же удобном случае, вонзит нож тебе в спину…

— Всем своим людям я доверяю как самому себе! — запальчиво прервал его Кэрью.

— Тогда ты просто глупец. Или не понимаешь, какая участь тебя ждет. Дай мне всего неделю, и я разберусь во всей этой заварухе. Ошибок я не делаю, и лишних свидетелей не оставляю.

— А кто же тогда эта женщина — наверху?

Молчание. Энни затаила дыхание.

— Просто — некоторое осложнение, — ответил наконец Маккинли. — Нам это ничем не грозит.

Энни, превозмогая боль, от которой голова её, казалось, вот-вот лопнет, спустилась на одну ступеньку.

— Я согласен договориться, — уныло промолвил Кэрью. — Сам знаешь — я всегда готов на разумные уступки.

— Еще бы. Особенно, если тебя припереть к стенке, не оставив выхода. А сейчас, приятель, выхода у тебя точно нет.

Энни спустилась уже до середины лестницы, свято уверенная, что движется совершенно бесшумно и мужчины даже не подозревают о её присутствии. Она уже видела их ноги — собеседники стояли посередине гостиной. Кэрью был в бежевых брюках, а Джеймс — в черных джинсах.

— Должен сказать, Мак, мне трудно поверить, что ты вдруг стал благородным рыцарем. Зачем ты это делаешь? Из-за денег? Если бы ты нуждался в деньгах, то не стал бы, наверное, рисковать жизнью за те гроши, которые платили в нашей конторе.

— Дело не в деньгах.

— Тогда в чем же? — голос Кэрью сорвался почти до визга.

— Энни хочет знать, кто убил её отца. И она не успокоится, пока не добьется своего. А тогда — захочет отомстить.

На мгновение воцарилась могильная тишина.

— О Господи, — сказал наконец Кэрью. — Ну, а тебе — на кой черт эти хлопоты? Избавься от нее.

— Нет.

— Что-то я не припомню случая, чтобы ты прежде хоть с кем-нибудь цацкался. Хотя, разумеется, любой из нас имеет право на заслуженный отдых. Если желаешь, я могу поручить это дело одному из своих парней. В том случае, конечно, если ты не перебьешь их всех, — понуро добавил Кэрью.

— Не смей её и пальцем тронуть! — голос Джеймса звучал угрожающе. — Я её потому сюда и привез. А ты уж проследи, чтобы твои вонючие головорезы держались от неё подальше.

— Господи, Джеймс, я тебя просто не узнаю! На кой дьявол тебе сдалась эта девчонка? Неужели тебе не все равно, устранят её или нет?

— Нет, — отрезал Джеймс. — Я не хочу, чтобы тебе и на этот раз все сошло с рук. Хочешь из воды сухим выйти? Нет уж, дудки — не позволю.

— Вот как? — дурашливо усмехнулся Кэрью. — Значит ли это, что ты позаботишься о ней сам?

— Это значит, Кэрью, что я выхожу на тропу войны. И помогу этой девушке добиться того, чего она желает.

— Зря ты так, Мак. Живым тебе из этой передряги не выбраться. Неужели ты и правда готов ради неё найти того, кто заказал её папашу? Зачем тебе это?

— Может, мне просто любопытно, — промолвил Маккинли. — Может, я просто хочу найти недостающие фрагменты головоломки.

— Какие еще, к черту, фрагменты? Дело проще пареной репы, и кому, как не тебе, это знать?

— Кэрью, я тебя, конечно, терпеть не могу, но я никогда не думал, что ты настолько глуп.

Воцарилось довольно продолжительное молчание.

— А почему ты не хочешь просто спросить меня, что мне известно? — спросил наконец Кэрью.

— Потому что ты тоже ничего не знаешь, как и я, — ответил Джеймс. — Твоя задача состоит в одном — получше замести все следы. А вот моя заключается как раз в обратном.

— Это я уже уяснил.

— Ну так вот, Кэрью — предлагаю тебе временное перемирие. Я сохраняю тебе жизнь, но и ты не станешь на меня покушаться.

— Согласен, — поспешно сказал Кэрью.

— Только не так быстро. Уж слишком ты торопишься, чтобы я тебе поверил. Тебе нужен весомый стимул, чтобы отказаться от своих намерений.

— Ты слишком опасный противник, Маккинли. А моя жизнь для меня — стимул куда как весомый.

— Ты, конечно, умен, Кэрью, но и ты слишком самоуверен. Учти — случись что-нибудь со мной или с Энни, и тебе конец. Поднимется такая шумиха, что всем вам не сносить головы.

— Похоже, меня это ждет в любом случае, — уныло прогнусавил Кэрью.

Энни спустилась ещё на ступеньку и согнувшись в три погибели, затаилась за перилами лестницы.

— Вовсе не обязательно. Я знаю, что сейчас они затеяли полную перестройку. Я хочу уничтожить это осиное гнездо.

— Откуда ты знаешь? Только не ссылайся на свое чутье — я в такие сказки не верю.

— Поэтому ты и был таким скверным агентом, — презрительно процедил Джеймс. — Но не дрейфь, Кэрью — я тебе помогу. Сначала я выясню, кто за всем этим стоит, а потом его прикончу. И ты ещё потопчешь нашу грешную землю.

— Ты совсем спятил, Маккинли. Отошли дочку Сазерленда в Вашингтон, и тогда мы что-нибудь придумаем для нее. Приставим к ней охрану…

— Она останется со мной. Только так я смогу обеспечить её безопасность. Тем более, что и сама она согласна лишь на такой вариант. Не так ли, Энни? — спросил он, повысив голос.

У Энни оборвалось сердце.

— Дьявольщина! — Кэрью так и подскочил. — Ты хочешь сказать, что эта дрянь нас подслушивала?

Энни медленно, с достоинством спустилась по оставшимся ступенькам и вышла на середину гостиной. Кэрью ничуть не изменился с тех пор, как она видела его в последний раз. Для своего крохотного роста и тщедушного телосложения выглядел он на удивление притягательным. Прежде Энни всегда казалось, что он лет на десять моложе Джеймса, но сейчас она уже не была в этом уверена. Под бронзовым от загара лицом и глазами с оптическими линзами скрывалась личина старца.

— Ты ведь помнишь Кэрью? — участливо спросил её Джеймс.

Актер из Кэрью вышел бы превосходный. Впрочем, все они постоянно играли. Лгали ей, изворачивались, запеленали в кокон мнимой безопасности.

— Да, мисс Сазерленд, — заговорил он с напускным сочувствием, пожимая её вялую ладонь, — не легко вам пришлось.

Рукопожатие у него было неожиданно крепкое и уверенное. — Не знаю, что вы думаете обо всей этой истории, но мы сделаем все, что от нас зависит, чтобы помочь вам.

Энни резко отдернула руку. Она с трудом удержалась от вежливой улыбки и дежурной учтивой фразы в ответ. Что ж, она прошла хорошую подготовку. И учитель у неё был отменный.

— А почему, собственно, я должна вам верить, мистер Кэрью? — холодно осведомилась она. — По-моему, врать вам куда привычнее.

Но Кэрью даже ухом не повел, а мина его сохраняла все то же участливое выражение. Словно не он всего несколько минут назад предлагал Джеймсу избавиться от Энни.

— Не знаю, мисс Сазерленд, что вам известно, — преспокойно заговорил он. — Или — что вам наговорил Джеймс. Но, в любом случае, это — лишь малая часть правды. Верхушка айсберга. Если вас кто и обманывал, то лишь для того, чтобы уберечь вас. Ваш отец участвовал в разработке важнейшего и строго засекреченного федерального проекта. Чем меньше людей посвящены в это дело, тем безопаснее это для всех.

— Но только не для моего отца. Кто его убил?

И вновь Кэрью даже глазом не моргнул.

— Вы уж извините, мисс Сазерленд,

— И — почему? За что? — продолжала настаивать Энни. — Кто отдал приказ? Может — вы?

Кэрью переглянулся с Маккинли. Джеймс опирался на камин и безучастно взирал на происходящее. Энни не представляла, что творится сейчас в его душе.

— Обо всем этом вам лучше расспросить Маккинли, — с едва заметной ухмылкой ответил Кэрью. — Он у нас мастер находить ответы на самые заковыристые вопросы.

Слова эти колокольчиком зазвенели в её голове. И отозвались эхом — тревожным и зловещим.

Но Кэрью, похоже, уже позабыл о её присутствии.

— Ладно, Мак, по рукам, — сказал он, — перемирие так перемирие. Не навсегда, конечно. Но одну неделю гарантирую. Дальше — зависит уже не от меня. Я ведь и перед другими людьми отвечаю.

— Да, — кивнул Джеймс. — И пудришь им мозги.

Но Кэрью вновь сделал вид, что не расслышал, и, как ни в чем не бывало, обратился к Энни:

— Жаль, что ты сразу со мной не связалась. Возможно, тогда ты и обошлась бы без каскадерских трюков Маккинли.

— Извините, — промолвила Энни, осторожно прикоснувшись к своей пострадавшей шее.

— Но я доверяю Джеймсу.

Змеиные глазки Кэрью скользнули по её шее, но выражение их почти не изменилось.

— Надеюсь, что ты не ошиблась в своем выборе, детка. Потому что ставка слишком высока. Мы бы сумели защитить тебя от людей, которые убили твоего отца. А вот сумеет ли Маккинли — большой вопрос. И — захочет ли?

Джеймс промолчал. Снаружи сгущались сумерки, и в гостиной стало заметно темнее, однако включать свет он, похоже, не собирался.

— Я готова рискнуть, — упрямо сказала Энни.

Кэрью улыбнулся, сочувственно, но вместе с тем презрительно.

— Что ж, спорить с тобой не собираюсь. Решать тебе — речь ведь идет о твоей жизни. Но, если вдруг передумаешь, то я всегда к твоим услугам. Если Мак позволит, конечно. Я готов предложить тебе лучшую охрану, которую может обеспечить наше правительство.

— Но моего отца это не спасло, — напомнила Энни.

Кэрью заморгал, потом перевел взгляд на Джеймса.

— Да, Маккинли, все-таки я недооценил тебя, — сказал он. — Ты ухитрился превратить вполне разумную женщину в полную …, всего разок-другой с ней переспав. Вот уж не ожидал, что ты такой блестящий любовник.

Энни и не подозревала, что Джеймс способен двигаться с такой быстротой. Кэрью был тоже застигнут врасплох. Молниеносное движение, и Джеймс уже, прижав его к стене, крепко держал Джимми пальцами за тонкую шею. Пальцы ещё не сжались, однако Энни знала, какая участь грозит Кэрью, если Джеймс хоть немножко усилит хватку. Похоже, и Кэрью понимал это, о чем свидетельствовал пот, мгновенно проступивший на его лбу.

Джеймс улыбнулся, но обстановку это не разрядило. Улыбка его была не просто холодной — она леденила душу, и Энни оставалось лишь радоваться, что Джеймс улыбался не ей.

— А ведь ты ещё не готов умереть, Кэрью, — промолвил он.

— Ты не посмеешь, — хрипло выдавил тот. — Не думаешь же ты, что я поперся сюда, не подстраховавшись? Твой дом обложен со всех сторон. Если со мной что-нибудь случится, тут все взлетит на воздух, к чертям собачьим.

— Как, вместе с тобой? Сомневаюсь — пальцы слегка сжались, и Кэрью испуганно заверещал:

— Отпусти меня, Маккинли, — затравленно простонал он, — отпусти, или я…

Джеймс разжал пальцы столь внезапно, что Кэрью, спиной прижавшись к стене, осел мешком на пол.

— Мерзавец, — просипел он, потирая шею. Затем перевел взгляд на шею Энни, украшенную багровым синяком, и неожиданно подмигнул.

— Берегите себя, мисс Сазерленд. — И внезапно посерьезнев, добавил:

— Если тебе понадобится помощь, Энни, сразу звони мне. Я тебя выручу. Если, конечно, Мак не помешает.

— Я тебя больше не задерживаю, — любезно промолвил Джеймс. — Будем перезваниваться.

К своему вящему ужасу Энни вдруг осознала, что её душит истерический смех. Джеймс уж очень походил на босса, который распекал недотепу-подчиненного. Как бы то ни было, Кэрью бочком, по-крабьи, подбирался к двери и, не прощаясь, удрал, спотыкаясь от усердия.

На мгновение Энни осталась наедине с Джеймсом в полутемной гостиной. Сидеть в темноте Энни совершенно не улыбалось. Она уже потянулась было к выключателю, когда Джеймс на лету перехватил её руку — резко сжал.

— Я вполне допускаю, что каждое из окон находится сейчас под прицелом у снайпера, — сказал он. — Пусть даже расставил их не Кэрью, а кто-нибудь еще. Вполне возможно, что их винтовки снабжены также инфракрасными прицелами, но лучше все-таки не позволять им целиться в освещенные мишени.

— Но зачем Кэрью нас убивать? — недоуменно осведомилась Энни. — Разве вы с ним не заключили перемирия?

— Кэрью — не единственная наша головная боль, — пояснил Джеймс. — Более того, он меня беспокоит меньше всего. Много ещё людей, которым совершенно не по нутру твои поиски убийцы Уина. И не верь посулам Кэрью защитить тебя. Без меня, Энни, тебе конец. Остаться в живых нет ни единого шанса.

— А с вами?

— Вдвоем мы поборемся.

Утешение было слабое. Энни подняла голову. Тьма уже настолько сгустилась, что она с трудом разглядела лицо Джеймса. Впрочем, так она почему-то чувствовала себе даже увереннее.

— Что же нас ждет, Джеймс? — прошептала она.

— Скорее всего, мы оба погибнем.

— Как это мило, — вспыхнула она, — неужели нельзя было хоть что-нибудь соврать? Чтобы я не так расстроилась.

Напряжение Джеймса начало передаваться и ей. Он по-прежнему не выпускал её руки из своей, и Энни всем нутром ощущала, что нервы его сейчас натянуты, как тетива. Дорого бы она отдала, чтобы узнать, какие мысли роятся сейчас в его мозгу.

— Могу и соврать, — ответил Джеймс. И разжал пальцы.

Но Энни не шелохнулась.

— Ваш друг… — начала она. — Клэнси.

— И что? — спросил Джеймс.

— Он ведь мертв.

— Да, я знаю. Я его видел.

— И нас ждет то же самое?

— Да, если фортуна повернется к нам спиной.

— Причем тут фортуна?

— Сейчас нам с тобой только и остается, что уповать на удачу.

— Это вы… принесли меня в дом? — Энни даже сама толком не понимала хочет ли слышать его ответ. Тем более что уже и так его знала.

В темноте Джеймс протянул руку и осторожно прикоснулся к её шее. Ладони у него были большие, а пальцы крепкие и длинные; они обхватывали её шею более чем наполовину. А сейчас эти длинные пальцы нежно поглаживали то самое место на шее, где боль была особенно сильной.

— Да, — бесстрастно произнес он. — Я отключил тебя и принес сюда, пока ты была ещё без сознания.

— Но почему?

Маккинли рассмеялся. Смех этот в уже почти кромешном мраке прозвучал жутковато, словно хохот гиены.

— Почему? — переспросил он. — Да потому, что мне не хотелось тебя убивать.

Энни отшатнулась, и Джеймс не стал её удерживать.

— Подлец, — отчеканила она, взволнованно дыша. — И вам ещё смешно?

Она повернулась и решительно зашагала к двери.

— Очень смешно, Энни, — ответил он, провожая её взглядом. — Смешнее некуда.

Противник отступил. Ночное зрение было у Джеймса превосходное, однако главным образом он все-таки полагался на свое чутье; то самое, в которое не верил Кэрью. Снайперы отступили, и на какое-то время им с Энни ничего не грозило.

Впрочем, никаких иллюзий на этот счет Джеймс не питал. Но одно знал наверняка: предоставленной передышкой нужно воспользоваться с наибольшей выгодой.

И не забывать, что на счету каждая минута.

И еде один урок он извлек: старых друзей втягивать в это дело нельзя. Не заслуживал Клэнси такого конца; смерть его целиком лежала на совести Джеймса. Точнее — лежала бы, ибо совести у Джеймса не было. Да и друзей-то, по большому счету, не оставалось, включая даже Мартина, бывшего мужа Энни.

Нет, отныне ему придется действовать исключительно в одиночку. Или, вернее — вдвоем. С Энни. С Энни Сазерленд, тяжелым грузом повисшей у него на шее, впившейся в него как пиявка, присосавшаяся как прилипала. Впрочем, бремя это он взвалил добровольно, и избавляться от него не собирался.

Несмотря ни на что, до конца он Энни понять не мог. Не было у неё оснований доверять ему больше, чем Кэрью. Она уже знала, что именно он едва не задушил её днем, а, увидев, как он проделал то же самое с Кэрью, Энни должна была перепугаться до смерти.

Тем не менее эпизод этот почему-то лишь прибавил ей решимости. И теперь Энни окончательно вверила свою судьбу в его руки.

Джеймсу было хорошо слышно, как Энни возится в кухне; просто удивительно, сколько шума она при этом производила. Джеймс посмотрел вниз, на свои руки. Над каньоном взошла луна, и в её мертвенно-серебристом свете он различал их вполне отчетливо. Руки художника. Творца. Творца смерти.

Да, убивать он умел мастерски, но для того, чтобы обезопасить Энни, этого умения было недостаточно. Решение он уже принял, а отступать от него был не намерен. Энни останется с ним.

Только нужно придумать способ, как подчинить её себе. Сделать её покорной. Теперь, после смерти Уина, от былой покорности от Энни не осталось и следа. На месте прежней овечки бушевала тигрица.

А ему нужна была прежняя Энни. Послушная и покорная. Слепо и беспрекословно подчиняющаяся любым его приказам. Хотя бы на неделю он должен был полностью подчинить её своей воле, напрочь лишив не только способности, но даже желанию сопротивляться любым его требованиям. Да, хотя бы на неделю. На тот срок, который нужен ему, чтобы найти человека, который предал её отца.

И тем самым предал и самого Джеймса.

В его распоряжении было несколько способов, как подчинить себе Энни. Он мог, например, пустить в ход угрозы, запугивание, грубую силу. Это проще всего, но зато и жертва, не выдерживая такого насилия, чаще восстает против него.

Он мог завоевать её дружбу, втереться в доверие, делясь воспоминаниями про её отца, уверяя Энни в бесконечной любви и преданности покойному. Способ — слабейший из всех возможных, и уж, безусловно, не тот, что можно применять в игре, ставкой в которой служат их жизни.

Он мог пустить в ход наркотики, галлюциногены и другие препараты, которые мог раздобыть. Такая форма воздействия на человеческую психику всегда претила Джеймсу, но пользоваться подобными средствами ему приходилось и не раз.

Оставалась и ещё одна возможность — секс. Джеймса этот способ притягивал менее всех остальных. Секс — оружие обоюдоострое. Разумеется, Джеймс, как никто другой умел держать себя в руках, однако в последнее время самоконтроль уже не раз подводил его. И сейчас, положа руку на сердце, Джеймс вовсе не был уверен, что сумеет остаться равнодушным, пустив в ход такое грозное оружие как секс.

В его памяти невольно всплыл образ Мэри Маргарет Хэноувер. Нагой и прекрасной. Вот она, запрокинув голову, с длинными, рассыпавшимися по спине волосами, звонко хохочет. Она оседлала его — воинственная валькирия. Или — амазонка. Тугие груди подпрыгивают как мячики, а зубы оскалены в экстазе…

И другой образ Мэри Маргарет, уже более свежий. Удивление в глазах и кровавое пятно, расплывающееся на лбу.

Да, постель для Джеймса значила мало. Он вполне мог овладеть женщиной, и тут же — убить её.

— Есть хотите?

Невероятно, но он не слышал, как она вошла. Энни стояла в проеме двери, отделяющей гостиную от кухни; её стройный силуэт четко вырисовывался на фоне освещенной кухни. Джеймс, зная, что лицо его остается в тени, медленно повернулся. Энни никогда не догадается о том, какие мысли бродили сейчас в его голове.

О том, что он мог сделать с ней.

— Да, — ответил он, — Хочу.

И шагнул к ней.

Глава 8

Как ни старалась Энни, заснуть ей никак не удавалось. Лежа под сводчатой крышей на широкой кровати старинного образца, она разглядывала причудливые тени, которые вырисовывались в лунном свете на полированном паркете, и думала, а удастся ли ей вообще сомкнуть глаза в эту ночь.

Стоило ей хоть на мгновение закрыть глаза, и всякий раз она словно наяву видела перед собой Клэнси; окровавленного, с простреленной головой.

Да и сама её жизнь напоминала ночной кошмар. Начался который в то самое утро, когда она обнаружила своего отца мертвым.

Все, во что она верила, все, что почитала священным и к чему относилась с благоговением, за последние полгода перевернулось с ног на голову, а то и вовсе пошло прахом. Некогда безмерно любимый и обожаемый отец превратился в незнакомца — добродушного, хотя и несколько язвительного джентльмена, который с каждым днем становился все более призрачным и надуманным, наподобие трусливых драконов и благородных рыцарей из детских сказок.

Да и Джеймс оказался оборотнем. Тихий и благородный друг и соратник отца канул в Лету. Она отправилась к нему в поисках совета и поддержки, рассчитывая найти в его лице опору. Вместо этого она нашла нечто совершенно иное…

Что — Энни и сама толком не ведала. Оказалось, что она совершенно не знает человека, которого, как ей прежде казалось, должна знать как облупленного. Впрочем, одно она уяснила твердо — Джеймс смертельно опасен.

Но самым странным, невероятным и обескураживающим было то, что, как оказалось, Энни перестала понимать самую себя. Простые решения вдруг перестали быть простыми. Все чаще и чаще она ловила себя на том, что разрывается между правильным и очевидным, с одной стороны, и между тем, что захотел бы от неё отец — с другой. И уж вконец её выбивало из колеи то, что отец её, скорее всего, был не прав в выборе своих желаний.

Будь в её голове хоть капля здравого смысла, она бы вернулась к прежней тихой и размеренной жизни. Прислушалась бы к совету Мартина, который настойчиво предлагал бывшей супруге оставить все как есть и не забивать мозги всякой ерундой. И уж тем более — не обращаться к Джеймсу.

Вместо всего этого она как ненормальная сорвалась с места, отправилась в Мексику, а теперь ещё и сбежала с человеком, который, как ей казалось, знал ответы на все так мучившие её вопросы. Более того, сама Энни уже больше не была уверена, что хочет их получить.

Вдруг она спохватилась, что даже не знает, где он сейчас. Кровать в маленьком горном коттедже была лишь одна, а софа в гостиной казалась слишком тесной и хрупкой для такого крупного мужчины. Может, он умеет подобно слонам спать стоя? А, может, и вовсе не спит?

Кэрью сказал, что в случае, если она передумает, то может всегда обратиться за помощью к нему. Джеймс же сказал, что помочь сохранить ей жизнь может только он. Энни не знала, кому из них верить. И уж тем более не представляла, может ли хоть кому доверять.

Она кинула взгляд на изящные часы «ролекс» на запястье — подарок отца. Без четверти три ночи. И совсем недалеко, за поворотом проселочной дороги, в салоне старенькой «тойоты» сидит покойник. Кто знает, а вдруг она тоже не доживет до утра?

Когда Энни проснулась, в комнате было темно, хоть глаз выколи. Луна спряталась, поднялся легкий ветерок, и до ушей её долетал лишь слабый шелест листвы. И тем не менее, открыв глаза, Энни вдруг поняла: в спальне кроме неё есть кто-то еще.

— Джеймс? — окликнула она неестественно спокойным голосом.

— Кто же еще? — его голос казался полумертвым от усталости. — Пора уходить отсюда.

Глаза Энни привыкла к темноте, и она различила его силуэт. Совсем рядом. Вдруг ей показалось, что он собирается к ней притронуться. Нет, только не это! Энни поспешно скатилась с кровати и отступила в угол. Джеймс за ней не последовал.

— Но как мы отсюда выберемся? — спросила Энни. В свежем предрассветном воздухе ей — в легкой маечке и джинсах — было довольно зябко. Говорить об этом Джеймсу она, разумеется, не собиралась.

— С помощью Клэнси.

По телу Энни пробежала дрожь.

— Я не поеду в этой ужасной машине…

— Ее уже и след простыл. Порой, когда им это нужно, Кэрью и его люди проявляют завидную оперативность.

— Но что случилось с Клэнси?

На глазах у Энни, Джеймс невозмутимо передернул плечами.

— Его тело никто не найдет. Это не важно — ни семьи, ни близких друзей в мирской жизни у него не было. Таков уж закон одиночного существования. Никто не замечает, что ты уходишь, и уж тем более — никто тебя не оплакивает.

Голос Джеймса едва заметно дрогнул. Впрочем, Энни подловила себя на мысли, что если бы не кромешный мрак, она бы не обратила на это внимания.

— И что, вас тоже ждет подобная участь? — спросила она.

— Если обстоятельства сложатся удачно, то — нет.

— А что будет, если они и в самом деле сложатся удачно? — уточнила Энни.

Джеймс приблизился к ней вплотную; отступать Энни было уже некуда — она и без того прижималась спиной к стене.

Маккинли остановился в считанных дюймах от нее, настолько близко, что она не только слышала его дыхание, но и чувствовала жар, исходящий от его тела.

— Тогда меня встретят с фанфарами, — просто ответил Джеймс.

Энни застыла в неподвижности. Нет, Джеймс не трогал её, но в этом не было необходимости. В самой его близости было нечто столь естественное и властное, что Энни показалось, что она давно уже всецело принадлежит этому человеку.

С превеликим трудом обретя дар речи, она неловко пробормотала:

— Вы уверены, что вам тридцать девять? Последние ваши слова скорее подошли бы юноше.

На мгновение в комнате воцарилась гробовая тишина, но затем Джеймс обеими руками обнял Энни за плечи. Энни вздрогнула, но заставила себя поднять голову и посмотреть в его едва различимые во мраке глаза.

Длинные пальцы Джеймса скользнули по её плечам, поглаживая ключицы.

— Осторожнее со мной, Энни! — прошептал он, склоняя голову ниже.

— Я вовсе не боюсь, что обижу вас, — вызывающе ответила Энни, но голос её едва заметно дрогнул.

— Ты меня вовсе не обижаешь. — Его пальцы скользнули ещё ниже, к её грудям. — Ты…

Он осекся, словно не зная, что сказать. Однако не тот был человек Джеймс Маккинли, чтобы мучиться от нерешительности, и Энни знала, что ответ у него готов.

— Я — что? — спросила она.

Он выпустил её столь резко и неожиданно, что Энни, отшатнувшись, ударилась спиной от стену.

— Поговорим об этом, когда вырвемся отсюда, — ответил Джеймс.

— А как мы это сделаем?

— Я же сказал — с помощью Клэнси. Он наверняка позаботился о том, чтобы у нас было здесь средство для передвижения. Задача лишь в том, чтобы найти его прежде, чем это сделает противник.

— Противник? Мне показалось, что Кэрью пообещал оставить нас в покое на одну неделю.

— Кэрью, как я уже говорил — не единственная наша головная боль, Энни. Возможно, что он и сдержит свое обещание. Возможно — нет. Я не намерен рисковать твоей жизнью, веря ему на слово.

— Почему — моей? А — вашей?

— О, она не в счет. — Джеймс провел рукой по шевелюре. — У нас перед ними есть одно преимущество. Силы их во многом превосходят наши, но зато противнику неизвестно, как мыслил Клэнси.

— А вам известно?

— Я много лет знал его. И доверял ему. Поэтому всегда мог предсказать его действия.

Говорил Джеймс без малейших признаков горечи или сожаления. Спокойно, словно пояснял решение логической задачи. Энни сняла с кровати небольшую дорожную сумку и, перекинув через плечо, спросила:

— Неужели вам это безразлично?

Джеймс, уже в дверях, приостановился.

— Что именно?

— Смерть Клэнси. Вы ведь были с ним друзьями. Близкими друзьями. Неужто вас не потрясла его смерть?

Джеймс устремился вниз по узким ступенькам, и Энни едва расслышала его ответ:

— К смерти мне не привыкать.

Он мог не говорить ей, что нужно ступать как можно тише и вообще вести себя поосторожнее — Энни уже это усвоила. Вслед за ним она растворилась во тьме, спускаясь почти так же беззвучно. Сумрачно-синее небо на востоке начало едва заметно бледнеть, и Энни невольно посмотрела на циферблат наручных часов с фосфоресцирующими стрелками. Без десяти пять.

— Снаружи кто-то есть? — прошептала она.

— Да — двое или трое агентов, — шепнул в ответ Джеймс. — Скорее всего, все они — люди Кэрью, что само по себе не слишком приятно. Если же среди них и тот, который расправился с Клэнси, то мы здорово влипли.

— Можно подумать, что мы и раньше развлекались, — криво усмехнулась Энни.

Джеймс нахмурился. Снова приостановившись, он повернулся к ней.

— Признаться, ты не совсем вовремя обрела свое чувство юмора, — промолвил он. И тут же, не дав ей ответить, добавил:

— Оставайся здесь.

В следующее мгновение он растворился во мраке, и Энни поняла, что в кухне осталась одна.

Вдохнув полную грудь воздуха, она вдруг заметила, что ладони её всполтели, а сердце гулко колотится. Да, Энни боялась. И не просто боялась — от страха душа её ушла в пятки.

Стоя неподвижно как соляной столб, она поняла, к чему прислушивается. Каких звуков дожидается. С замершим сердцем она ждала, что вот-вот грянут выстрелы. Выстрелы, знаменующие гибель Джеймса.

Но вокруг по-прежнему было тихо как в склепе.

Все происходящее казалось каким-то жутким, кошмарным сном. Энни мечтала, что проснется, включит свет, радио, запустит громкую музыку… Ей хотелось, чтобы было шумно, чтобы слышались людские голоса. Чтобы кошмарный сон прервался.

Вдруг в памяти вновь всплыл страшный образ мертвого Клэнси. И тогда Энни окончательно уверилась — нет, это не сон.

Она опустилась на выстланный линолеумом пол и, подтянув колени к груди, обняла ноги обеими руками. Холодея от утренней свежести и от страха, она в тысячный раз кляла себя за собственное безрассудство. И черт её дернул пустить в эту безумную авантюру! Так и погибнет она здесь, посреди чужой кухни, и никто так никогда и не придет поплакать на её могилку. Энни прижалась подбородком к коленям и закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Снаружи не доносилось ни единого звука — там по-прежнему царило полное безмолвие.

— Энни?

От неожиданности она чуть не вскрикнула, но Джеймс молниеносно зажал ей рот ладонью, так что Энни едва не ударилась головой о стену. В темноте она не могла различить черт его лица, но знала, что это он — по голосу, по ощущениям. Убедившись, что его узнали, Джеймс отнял руку.

— Как вы меня напугали, — прошептала Энни. — Я даже не слышала, как вы вернулись.

— Так и было задумано, — ответил Джеймс.

— Ну что, есть там кто-нибудь?

— Больше — нет, — спокойно сказал он. — И ещё я, кажется, выяснил, где Клэнси оставил для нас автомобиль. Неподалеку отсюда на самом косогоре стоит полуразвалившийся сарай. На мой взгляд, он вполне в стиле Клэнси. Пойдем.

Энни поднялась. Ей вдруг снова расхотелось, чтобы Джеймс к ней прикасался. Она и сама не понимала, почему ей казалось, что ему этого хочется. Ощущение это словно витало в воздухе. И Энни твердо знала: рано или поздно это непременно случится.

Снаружи ноздри Энни сразу уловили едва слышимый и какой-то неожиданный запах. Металлический и вместе с тем серный — его принес мимолетный бриз. Следуя за Джеймсом в предрассветной мгле по тропе, с обеих сторон заросшей кустарником, она отчаянно пыталась не принюхиваться, опасаясь, что различит другой, более страшный запах.

— Джеймс! — еле слышно окликнула она, в глубине души надеясь, что Маккинли её не услышит. Однако тот услышал, и тут же замер как вкопанный. Хотя оборачиваться и не стал.

— Что?

Рассвет с каждой минутой брезжил все отчетливее. Горный склон, покрытый зелеными деревьями и кустами, розовел на глазах.

— А существует ли на самом деле кровавая лилия, или это плод вашего воображения?

Джеймс не ответил, молча устремившись вниз по склону. И Энни не оставалось ничего иного, как, скрепя сердце, последовать за ним. Она лишь отчаянно пыталась отогнать прочь пугающие мысли, от которых на душе лежала невыносимая тяжесть.

Когда до развалюхи, о которой говорил Джеймс, была уже рукой подать, Энни перехватила его красноречивый взгляд, и послушно затаилась в кустах, приготовившись к очередному ожиданию.

Приблизившись к сараю, Маккинли — Энни видела все как на ладони — вынул откуда-то пистолет. Удивительно, но Энни до сих пор так и не сумела привыкнуть к виду огнестрельного оружия. Ее отец всегда отзывался о пистолетах с презрением, и Энни разделяла его убеждения. Однако сейчас она была очень рада, что они существуют.

Вот Джеймс скрылся внутри сарайчика, и Энни затаила дыхание, прислушиваясь. Она и сама не знала, что ожидает услышать — ожесточенную пальбу или шум схватки. Либо оклик Джеймса — свидетельство того, что им ничто не грозит.

Ни звука.

За спиной Энни медленно восходило солнце, и его первые отблески зловеще рябили ветви куста, за которым она укрывалась. Энни сказала себе, что досчитает до ста, а потом выйдет из своего убежища. Правда, тут же поправилась, что считать станет по-французски — так получится медленнее. Досчитав до quatre-vingt dis-huit

, она поняла, что больше не выдержит, и медленно выпрямилась, опасаясь, что получит пулю в затылок.

В первую секунду, войдя в сарайчик, она не заметила Джеймса. Уж слишком скуден был внутри солнечный свет, просачивавшийся сквозь щели в ветхой крыше.

Джеймс стоял в углу, серьезный и молчаливый. Энни проследила за его взглядом, почти убежденная, что увидит очередное бездыханное тело.

— О, дьявольщина! — выругалась она со смешанным чувством облегчения и разочарования. — Он оставил нам мотоцикл!

— И не просто мотоцикл, — глухо сказал Джеймс. — Это уникальная модель. «Винсент блэк шэдоу». Такие уже лет сорок с лишним не выпускают.

— Понятно, — кивнула Энни. — Он оставил нам допотопный мотоцикл. По-вашему, он ещё функционирует.

— Не сомневаюсь, — ответил Джеймс. Он бросил ей шлем, и Энни, поймав его на лету, краешком глаза заметила, что Джеймс натягивает на голову точно такой же. Высоченный, весь в черном, а теперь ещё и в шлеме, он выглядел очень угрожающе.

— Вот уж не думала, что вы из тех, кто беспокоится об этих приспособлениях, — промолвила она, в свою очередь, нахлобучивая на голову шлемах.

— Я вовсе не о них беспокоюсь, — услышала она в ответ. — Просто в шлемах нас будет труднее узнать.

И он вспрыгнул в седло с грацией человека, которому не привыкать гонять на мотоциклах.

— Похоже, вам не впервой управлять мотоциклом, — заметила Энни.

— Да.

— И Клэнси знал об этом?

— Да.

— Должно быть, с этим мотоциклом связаны какие-нибудь сентиментальные воспоминания…

— Хватит болтать, черт побери! — не выдержал Джеймс. — Полезай позади меня!

Энни робко приблизилась к нему и остановилась в нерешительности. Она понимала, что от неё требуется — седло было разделено надвое, и за спиной Джеймса для неё оставалось достаточно места. Все, что ей оставалось делать, так это перекинуть ногу через седло и взгромоздиться на него. Но она стояла, словно застыв в нерешительности.

— Чего ты ждешь, черт побери?

— Я никогда не каталась на мотоциклах, — призналась Энни, с опаской взирая на огромный черный «винсент».

— Мне следовало и самому догадаться, — кивнул Джеймс. — Уин берег тебя как зеницу ока. Растил как принцессу на горошине. Ну так вот, залезай на мотоцикл и держись крепче!

— Но…

Чтобы избежать дальнейших споров, Джеймс схватил её за руку и резко рванул к себе, так что Энни оставалось, либо сесть позади него, либо врезаться в мотоцикл. Она выбрала первое, и с опаской устроилась на непривычном сиденье.

— Обхвати меня обеими руками за талию и держись, — прорычал Джеймс.

Это ей тоже вовсе не улыбалось.

— А нет здесь какой-нибудь ручки? — робко осведомилась Энни, но в следующее мгновение голос её сорвался на визг — Джеймс схватил её за обе руки и скрестил их на своей пояснице, крепко прижав к себе. Энни почувствовала, как груди её распластались по его широкой спине, но у неё хватило здравого смысла не разжимать рук.

И тут мощный мотор взревел. Услышав этот рев, ровный и могучий, никто не сказал бы, что этому двигателю больше сорока лет — звучал он как новенький. А в следующий миг они вырвались из сарая на свободу. Когда в лицо Энни брызнули слепящие солнечные лучи, она только плотно зажмурилась, отчаянно стараясь не завизжать.

Очень скоро она совершенно утратила ощущение времени. Сидя позади Джеймса, ни жива, ни мертва, она безумно боялась раскрыть глаза.

Вскоре, впрочем, она почувствовала, как бьется его сердце. Их тела разделяли лишь две тонкие майки и, по мере того как мотоцикл уносил их все дальше и дальше от заброшенного в калифорнийских горах коттеджа, воздух которого пропитался едким запахом смерти, Энни все острее и острее ощущала не только биение сердца Джеймса, но и жар, исходивший от его тела, ритм его дыхания.

Прижаться лицом к его спине она не могла — мешал шлем, и Энни оставалось только крепче держаться обеими руками за его поясницу.

Ей было уже все равно, куда везет её Джеймс. Она доверила ему свою жизнь, доверила всецело, окончательно и бесповоротно.

Мощный мотоцикл, прекрасная машина из давно ушедших дней, уверенно мчал вперед по дороге. Время от времени Джеймс посматривал на черный как смоль корпус. Они с этим механизмом были примерно одного возраста. Нет, «винсент» был даже постарше. Достойный прощальный подарок от Клэнси. Старого и преданного друга.

Он пытался уверить себя, что ничего страшного не случилось. Клэнси, как и сам Джеймс, слишком долго существовал в таком мире, где смерть могла настигнуть любого и в любую минуту. И на помощь к ним Клэнси пришел, прекрасно понимая, чем рискует. И тем не менее пришел, без колебания. А рано или поздно счеты с ним все равно свели бы. Уж слишком много врагов он нажил, а Кэрью — или другой мерзавец на месте Кэрью — обладал слишком мощной и разветвленной сетью.

Джеймс давно приучился не горевать по ушедшим друзьям и не оплакивать их. И не вспоминать прошлое. Он обследовал труп Клэнси с методической отрешенностью, подмечая малейшие признаки, которые могли натолкнуть его на след убийцы, ознакомить с особенностями его стиля и так далее.

И в течение всей бесконечной и бессонной ночи, перебирая в уме всевозможные варианты побеги, Джеймс ни разу не испытал ни раскаяния, ни угрызения совести. Потом, когда все останется позади, он непременно вспомнит Клэнси. Дни их молодости. Боевые будни, полные опасностей. Помянет Клэнси добрым словом. И не только словом.

А ведь Клэнси наверняка предчувствовал свою смерть. Лучшие профессионалы отличаются наличием шестого чувства. А лучшие — это те, которым удалось протянуть в их организации столько лет. Джеймс был убежден: оставляя в сарае «винсент», Клэнси уже знал, что мотоцикл понадобится именно Маккинли.

Нет, он думает обо всем этом слишком много, а это уже опасно. Джеймс прекрасно понимал, что, оставь Кэрью в сарайчике засаду, и с ним было бы покончено. И даже представить страшно, какая участь ждала бы в таком случае Энни.

Нет, он должен избавиться от этих мыслей раз и навсегда. Отстричь их и зашить рану хирургическими нитками. А сейчас нужно только планомерно осуществлять задуманное. Неуклонно продвигаться вперед, но постепенно — шаг за шагом.

Энни держалась крепко. В последнее время, по мере того, как суровая реальность все больше и больше открывалась ей, в глазах Энни появилась загнанность. Как у испуганной лани, отметил про себя Джеймс. Нет, такой женщина не под силу примириться с реальностью, которая окружает его. Как и с той, которая окружала её отца. Она скорее погибнет, нежели её воспримет.

Правда, до сих пор Джеймс ещё надеялся, что ему удастся уберечь Энни от этой реальности. Просто ему нужно было сохранить Энни жизнь, пока сам он займется поисками всех ответов.

Он должен выяснить, кто за спиной Уина замыслил и организовал этот дьявольский план, и покарать злодеев. И тогда Энни будет в безопасности.

Хотя бы это он мог сделать для Уина. Для человека, которого любил как собственного отца.

Энни даже не подозревала, что обнимает палача. Не знала она и не могла знать, что он вернулся на кухню, пропитанный запахом смерти. В противном случае, она могла бы постепенно утратить рассудок. Как утрачивал свой рассудок он.

— Извините, сэр. Маккинли удалось ускользнуть вместе с этой женщиной.

— Как, черт побери? Я же отрядил туда лучших своих людей! Ты сам сказал, что ни одна машина не сможет проехать туда или оттуда, и что ни одна мышь не ускользнет из этой ловушки.

— Да, сэр. Видимо, я просчитался.

— Да, сынок, ты сел в лужу. — Генерал откинулся на спинку кресла, вертя в руке рюмку виски. Потребовалось бы слишком много виски, чтобы залить этот страшный провал, а генерал относился к тем людям, который рассчитывает каждый свой глоток. Неумеренное потребление спиртного — признак слабости, а генерал был человеком без слабостей.

Он смерил взглядом самоуверенного хлыща, стоявшего сейчас перед ним. Тот олицетворял новый тип бюрократа — политически грамотный выскочка, безукоризненный яппи, образованный и воспитанный член Лиги плюща. Много таких перевидал генерал за последние несколько лет и, будь на то его воля, сослал бы их всем скопом в Ирак — пусть Саддам Хусейн с ними разбирается.

Правда этот молокосос — и генерал давно это знал — отличался от остальных. По коварству он потягался бы с шакалом, а по части беспощадности дал сто очков вперед тигру-людоеду. И ещё был начисто лишен души и морали. Генералу достаточно было разок заглянуть в его пустые умные глаза, чтобы понять: вот человек, способный на все.

Что ж, такой человек — инструмент в его руках — был ему полезен. А в том, что он был его человеком, сомнений быть не могло. Правда, как любой тонкий инструмент, он требовал тщательного ухода. Тем более такой инструмент — уникальное средство уничтожение.

— И что ты собираешься делать теперь? — спокойно осведомился генерал.

— Я знаю, что делать. Одно меня интересует: насколько быстро необходимо с ними покончить?

— Как можно быстрее, сынок! — выпалил генерал. — Нельзя терять ни минуты. Джеймс Маккинли уже несколько месяцев засел во мне как заноза. С тех самых пор, как вышел в отставку. Он для нас — ходячая бомба, а наша организация слишком ценна и засекречена, чтобы так рисковать. Разумеется, мы тщательно замели все следы, но недооценивать Маккинли может только безумец. Иными словами, если мы рассчитываем и в дальнейшем проводить наши операции, Маккинли должен быть ликвидирован, и как можно скорее. Прежде чем он успеет разболтать, чем мы занимаемся. А уж он мог бы вывести нас на чистую воду, сынок. И — уничтожить. Если только мы не опередим его.

— Вы готовы поручить это мне, сэр?

— Да, черт побери! И я тебе это уже сто раз говорил.

— А если Кэрью заподозрит что-нибудь неладное?

— Тогда придется и его вывести за скобки. Словом, надо кончать их всех. Всегда можно обвинить в этом террористов. Или свалить вину на Маккинли. Как считаешь, Энни Сазерленд знает, кто он такой на самом деле?

— Сомневаюсь. В противном случае, она бы с ним не осталась, а, по словам Кэрью, выбор её был добровольный.

— Что ж, тогда даю тебе карт-бланш. Организуй утечку информации. Она должна знать, чем Маккинли зарабатывал на жизнь. Его подноготную. Это должно напугать её до полусмерти.

— А смогу ли я, по-вашему, сделать это, не объяснив ей всего? Про организацию, про нас всех?

Генерал пристально посмотрел на него. В бездушных умных глазах его молодого подчиненного не должно бы быть и тени сочувствия или сожаления. Не должно бы, но — было! И лучшие из них не лишены недостатков, рассеянно подумал генерал. А вслух сказал:

— Если ты в чем-то сомневаешься, сынок, то я могу поручить это задание другим. Нам совершенно не важно, что она знает, и чем догадывается. Возможности поделиться с кем-нибудь у неё все равно не будет. Главное — разъединить их с Маккинли. И тогда мы позаботимся о ней, а ты позаботишься о нем. Только не мешкай. Ясно?

— Яснее не бывает, генерал.

— Тогда — приступай. Найди их. Прежде чем Маккинли найдет нас.

Глава 9

Они катили по пустыне. Энни давно потеряла счет времени; она не знала, ни сколько времени они уже едут, ни — где находятся. Плотно зажмурив глаза и прижав колени к бедрам Джеймса, она крепко обнимала его за талию, в то время как мысли её витали где-то вдалеке, там, где не было места ни крови, ни смерти. И зловещая луна не всходила над сумрачным лесом.

Под палящим солнцем, немилосердно припекающим её спину, они неслись по неведомым дорогам навстречу участи, которую избрал для них обоих Джеймс.

Энни смутно сознавала, что, по меньшей мере, однажды они останавливались у придорожной забегаловки, чтобы перекусить и смыть с себя пот и грязь. Время остановило свой бег для нее, смешалось и растворилось. Ей уже казалось, что она несется на этом черном как смоль мотоцикле целую вечность, когда дорога под колесами стала настолько неровной и ухабистой, что Джеймсу пришлось заметно сбросить скорость. И все равно Энни, которая то и дело подскакивала на заднем сиденье, чтобы не свалиться, пришлось цепляться за его талию из последних сил. Почему-то больше всего её страшило не само падение, а то, что Джеймс потом не вернется, чтобы подобрать её.

Наконец мотоцикл все-таки остановил свой бесконечный бег, и Энни с трудом заставила себя разлепить глаза. И тут же недоуменно заморгала. Их окружало отталкивающее подобие автомобильной свалки из фантастического фильма ужасов. С полдюжины покореженных трейлеров, беспорядочное нагромождение проржавевших автомобильных остовов-скелетов, зияющих пустыми окнами-глазницами. Скособоченная будка, отдаленно напоминавшая туалет, одиноко торчала на отшибе свалки. В довершение жуткого впечатления, из-под изломанного кузова допотопного пикапа выползла немощная псина и угрюмо уставилась на Энни немигающим желтым глазом. Второй, похоже, давно вытек. Солнце уже садилось, и вечерняя прохлада насквозь пронизывала тоненькую маечку Энни.

— Ну вот, приехали, — пояснил Джеймс, слезая с мотоцикла.

Энни была все ещё не в силах пошевелиться.

— Куда? — только и выдавила она.

Место выглядело заброшенным, безлюдным и мрачным. Даже пугающим. Как ни мечтала Энни ещё минуту назад, чтобы их отчаянная гонка наконец прекратилась, оставаться здесь её тянуло ещё меньше.

Джеймс не ответил, оглядываясь по сторонам со столь безразличным видом, что у Энни по коже побежали мурашки. Автомобильное кладбище — и это бросалось в глаза — было ему знакомо. И привез сюда её он отнюдь не случайно.

Джеймс оглянулся.

— Ты идешь со мной?

— А разве у меня есть выбор? — переспросила Энни.

— Только в том случае, если ты умеешь управлять «винсентом», в чем я глубоко сомневаюсь. Тем более что в данный миг ты выглядишь так, как будто не способна прокатиться и на трехколесном велосипеде. Ноги, наверное, совсем затекли.

Он протянул ей руку, но за один день Энни уже натерпелась его прикосновений предостаточно. Сидя сзади на мотоцикле, она иного выбора не имела. Сейчас выбор был.

Перекинув ногу через седло, Энни соскочила вниз, но колени её тут же подогнулись, и она очутилась на твердой каменистой почве.

Джеймс, который словно ожидал этого, подал ей руку и помог подняться. Сделал он это как бы машинально, даже отрешенно, и тут же отнял свою руку, словно и сам не хотел к ней притрагиваться.

Это настолько поразило Энни, что она подняла голову и недоуменно воззрилась на него. Похоже, Джеймс вовсе не горел желанием быть к ней поближе. Но почему? И почему мысль эта её волнует?

— Чего ты так уставилась на меня? — раздраженно спросил Джеймс.

Застигнутая врасплох, Энни смущенно пожала плечами.

— Задумалась просто, — пояснила она. — А здесь есть ещё кто-нибудь?

Она осмотрелась по сторонам, разглядывая потрепанные трейлеры.

— Да, но они не суют нос в чужие дела, — сказал Джеймс. — Как и мы.

Он устремился к самому обшарпанному и помятому трейлеру. Стены проржавели, а крохотные оконца настолько заросли грязью и пылью, что Энни усомнилась, просочится ли сквозь них хоть капля света.

Между тем, смеркалось очень быстро. Энни падала с ног от усталости, желудок подводило от голода, и она мечтала о ванне. Еще раз осмотревшись по сторонам, она попыталась определить, проведена ли сюда канализация.

— Неужели мы остановимся здесь? — спросила она, не трогаясь с места.

— Здесь нам ничто не грозит, — ворчливо ответил Джеймс. — Конечно, это не «Ритц», но для наших целей вполне подходит. Если, конечно, ты не придумала ничего лучше.

— Нет, — ответила Энни, чуть помолчав. — Никому на свете не придет в голову искать меня в таком месте.

И она поднялась вслед за Джеймсом по поломанным ступенькам к помятой и исцарапанной металлической двери.

Только тогда одна она впервые заметила могучие замки и запоры. Пусть сам трейлер больше походил на заржавевшую груду металлолома, но замки на металлической двери уберегли бы и сам Форт Нокс. А Джеймс уже достал из кармана связку ключей.

На мгновение в мозгу Энни промелькнула надежда, что и внутри трейлера её поджидает не менее приятный сюрприз, однако в тот же миг, как дверь приоткрылась, и в нос шибануло запахом прокисшего пива, кетчупа и пота, надежда эта развеялась как дым. Энни молча проследовала за Джеймсом в темное чрево трейлера, но в самую последнюю секунду что-то заставило её обернуться.

За окнами трейлера, который стоял напротив, было темно, однако Энни успела заметить, как внутри что-то мелькнуло. Ее охватила дрожь.

— Кто-то следит за нами, — срывающимся голосом сообщила она Джеймсу.

— О нет, — покачал головой он. — Местные обитатели озабочены лишь тем, как уберечь собственную шкуру.

Он захлопнул за Энни дверь, и они очутились в душном и темном чреве металлического логова. Хотя различить в кромешном мраке Энни ничего не могла, она почти зримо ощущала, что Джеймс рядом. Настолько рядом, что, когда рука его скользнула мимо её лица, Энни охватил безотчетный ужас.

Но тут же сменился нескрываемым облегчением — щелкнул выключатель, и вспыхнул свет.

Энни глубоко вздохнула, переводя дух. Потом, оглядевшись, сказала:

— Да, в темноте здесь посимпатичнее.

Внутри трейлер и впрямь выглядел ничуть не привлекательнее, чем снаружи. Свет падал от лампочки без абажура, укрепленной под потолком. Справа от двери была разбита кухонька, посередине находилось подобие гостиной, а слева, в небольшом алькове, стояла кровать. Снова — единственная. Застлана она была одним лишь матрасом, в углу которого лежало сложенное в несколько раз тонюсенькое одеяльце.

— Да, уютно, ничего не скажешь, — сухо добавила Энни. — А ванная хоть есть?

— Слева от тебя. Канализация работает.

— Откуда вы знаете?

— Знаю.

«Ванная», размером с собачью конуру, была оборудована проржавевшим душем, раздолбанным унитазом и крохотной раковиной. Но Энни было не до капризов. Она так мечтала смыть с себя дорожную грязь, что готова была принять душ и не в таких условиях.

Отмывая руки под краном, она услышала какие-то голоса. Вода была тоже ржавая, рыжевато-бурого цвета. Но Энни это уже не волновало.

Она осторожно приоткрыла дверь ванной, сама не представляя, что её ждет. Оказалось, однако, что Джеймс, держа в руке жестянку пива, лежал на тахте с продавленными подушками и таращился на экран малюсенького черно-белого телевизора.

У Энни вдруг руки зачесались вкатить ему оплеуху. Ее так и подмывало схватить Джеймса за грудки, прижать к стене и молотить кулаками до тех пор, пока он не ответит на все вопросы, которые так мучили её. Впрочем, она тут же со вздохом отмела прочь эти мысли. А Джеймс снов, в очередной уже раз, казался совершенно другим человеком. Домашним и расслабленным, обычным мужем, который, вернувшись с работы, валяется на диване и смотрит футбольный матч. С той лишь разницей, что смотрел он не футбол, а новости Си-Эн-Эн. Хотя место это, для приема кабельного телевидения, казалось последним в мире.

— В кухне найдешь еду, — отрывисто сказал Джеймс. — Пиво в холодильнике.

— Я же вам говорила — я спиртного в рот не беру.

— Но я беру.

На это возразить ей было нечего. Джеймс лежал, вытянувшись во весь рост, и смотрел на малюсенький экран, где мелькали какие-то тени, но из-за пояса торчала рукоятка пистолета.

Провизии в кухоньке было хоть отбавляй. Минеральная вода в бутылках, кетчуп, говяжья тушенка, сухие супы, макаронные изделия, консервированный тунец. Энни остановила выбор на томатном супе с крекерами, но Джеймсу предлагать разделить с ней трапезу не стала.

А вот сидеть в трейлере, кроме как на тахте, было негде, и Энни пришлось примоститься в её изножии, на самом кончике, как можно дальше от Джеймса, и тоже уткнуться в экран телевизора.

— Есть что-нибудь интересное? — спросила она, чтобы не казаться совсем уж невежливой.

— В Калифорнии лесной пожар, — безмятежно ответил Джеймс. — Похоже, начался в каком-то глухом каньоне. Со старенького горного коттеджа, а оттуда уже распространился дальше.

Энни перестала жевать.

— Это ваших рук дело?

— Что именно?

— Пожар.

— Нет. Думаю, что поджигатели — люди из окружения Кэрью. Пытаются замести следы.

— Следы чего?

— Собственных ошибок.

— Каких ошибок?

— Они позволили нам уйти, — сказал Джеймс, допивая пиво. — Мне нужно прогуляться. Оставайся здесь. Дверь никому не открывай. Не отвечай на телефонные звонки.

— Телефон? — переспросила Энни, не веря собственным ушам. — Откуда здесь телефон?

— Сотовый, — пояснил Джеймс. — В спальне.

— Что же это за место, черт возьми? — спросила Энни в полном недоумении. — Где мы?

— Это временное убежище, где можно пересидеть, — ответил Джеймс. — Больше тебе знать нечего. Пару дней мы здесь будем в безопасности.

— Вы то же самое говорили, когда привезли меня в коттедж Клэнси, — напомнила Энни.

— Да, но про это место, помимо меня, знал лишь один человек — тоже Клэнси. А он мертв.

Ни голос, ни лицо Джеймса не выражали каких-либо чувств. Либо ему и в самом деле было наплевать на смерть друга, либо он умел так ловко прикидываться. Энни даже не знала, что её устроило бы больше.

— А куда вы уходите? — поинтересовалась она, надеясь, что голос не дрогнет и не выдаст её страха. Ох, как не хотелось ей оставаться одной в этом заброшенном месте. Присутствие Джеймса тоже было слабым утешением, но без него ей стало бы совсем жутко.

— За покупками.

— Какими покупками?

— За продуктами. За текилой. И — за информацией.

— Ну хорошо, — кивнула Энни, понимая, что её разрешения никто спрашивать не собирается. — А я, наверное, приму душ, и лягу спать. Где мне можно лечь?

— На кровати, — ответил Джеймс. — Мне для сна достаточно и пары часов.

— Лишней одежды тут, наверное, не найдется?

— Можешь примерить что-нибудь из моего тряпья. В ящиках под кроватью.

— Так это ваш собственный трейлер?

И снова её вопрос остался без ответа.

— Запри за мной дверь, — велел ей Джеймс. С этими словами он, поставив пустую жестянку на полку, соскочил с тахты, в два шага преодолел пространство, отделяющее его от двери, и был таков.

Энни заперла дверь и, снова присев на тахту, уставилась невидящим взором на черно-белый экран. Снаружи зафырчал мотор мотоцикла; мерный стрекот его стал быстро отдаляться и вскоре растворился. Вдруг Энни подумала и ужаснулась: а вдруг Джеймс не вернется?

Тем временем на экране горные склоны в окрестностях Лос-Анджелеса были по-прежнему объяты бушующим пламенем. Энни смотрела на пожар, словно завороженная. В черно-белом варианте зрелище должно было казаться не столь устрашающим, однако в действительности выглядело, напротив, более зловещим.

— Пока жертвами лесного пожара стали шесть человек, — взволнованно говорил диктор, — однако, скорее всего, цифра эта возрастет. Личности четверых людей, останки которых были найдены в сгоревшем коттедже, до сих пор не установлены. По мере поступления дальнейших сведений мы будем сразу знакомить вас с ними».

Четверых! Энни прекрасно понимала, о каком коттедже идет речь. И знала одного из погибших. Конечно же, это Клэнси — бывший соратник и друг Маккинли; человек, горевать по кончине которого Джеймс упорно отказывался.

Но кто — остальные трое? Как они оказались в коттедже? И — какой смертью погибли?

Впрочем, возможно, ей не следовало этого знать. Энни выключила телевизор и отправилась в ванную. Скинула одежду и встала под душ. Вода была горячая, а из ржавой вскоре сделалась почти совсем прозрачной. Покончив с душем, Энни завернулась в вытертое почти до дыр полотенце и босиком прошлепала в альков.

Кое-что из одежды, хранившейся в ящиках под кроватью, пришлось ей впору. Облачившись в просторную футболку и широченные шорты, Энни улеглась на кровать. Она старательно пыталась не думать о коробках с боеприпасами, которые обнаружила в ящиках под бельем.

На поверку кровать оказалась столь же жесткой и бугристой, как и на первый взгляд. Тонкое, изношенное одеяло тоже не внушало доверия. Но Энни было не до капризов. Ей было наплевать, что после езды по ухабистым дорогам все тело болезненно ныло, что мокрые и нерасчесанные после душа волосы спутались на жесткой подушке. Она даже не думала о четверых мертвецах, обнаруженных в том самом коттедже, который они с Джеймсом покинули лишь этим утром.

Энни волновало лишь то, что она осталась совсем одна. И у неё не было ни малейшей уверенности, что Джеймс вернется за ней.

Она выключила свет и лежала в полной темноте. Луна уже встала, и сквозь грязное запыленное оконце просачивалось мертвенно-серебристое сияние. А вот внутри трейлера было на удивление чисто, и Энни вдруг осенило: окно было испачкано неспроста.

Все, что бы ни делал Джеймс, он делал не без причины, и это тоже мало утешало. Ведь Энни по-прежнему не знала, что он был за человек, и чем занимался на самом деле.

Но в одном она все же была уверена, несмотря на все терзавшие её сомнения: он вернется, не бросит её на произвол судьбы. И ещё Энни знала, что рядом с Джеймсом она находится в безопасности. Он не даст её в обиду.

Энни и сама не заметила, как глаза сомкнулись, и она провалилась в беспробудный сон.

Генерала Дональда Кэрью ненавидел всеми фибрами души, и с нетерпением считал дни, оставшиеся до увольнения. За годы службы под началом Уина Сазерленда, который военных на дух не переносил, Кэрью тоже проникся к ним величайшим презрением. Ко всем. Но даже среди прочих генерал Дональд стоял особняком. Именно он во времена Уина постоянно вставлял ему палки в колеса, а после его смерти отчаянно стремился подмять под себя остатки могущественной некогда организации.

И черт с ним, рассуждал Кэрью, стиснув зубы. Зато, если им удастся замолчать последних оставшихся в живых свидетелей, правда никогда не выплывет наружу. От таких людей, как Маккинли, сейчас все равно проку нет. А потом, когда со всем этим будет покончено, он, Кэрью, перейдет в тихое финансовое управление. Нет, не для него все эти штучки рыцарей плаща и кинжала — он посвятит себя финансам.

А вот генерала Дональда денежные вопросы никогда не волновали. Разве что в тех случаях, когда ему приходилось требовать дополнительное финансирование. И Кэрью с нетерпением мечтал о том дне, когда займет такой пост, который позволит ему с наслаждением сказать ненавистному генералу «нет».

— Почему, черт побери, вы опять облажались с Маккинли и этой девчонкой? — заорал генерал, не дожидаясь даже, пока Кэрью сядет. — Тебе даже самую простую операцию поручить нельзя! Как они ускользнули от вас? И где они? Не могли же они сквозь землю провалиться!

— Не знаю, — уныло пробормотал Кэрью.

— А кто поджег коттедж, черт побери? Мы не должны допускать потерь среди гражданского населения. Тем более детей. Газетчики просто на уши встали. Журналюги чертовы. Можно подумать, что во время войны дети не гибнут. — Он махнул рукой. — Я всегда говорил, что подобные операции следует поручать военным. Но кто меня слушает?

— Не знаю, — угрюмо повторил Кэрью.

— Что-то, сынок, ты слишком много не знаешь, — процедил генерал. Он встал и, обогнув стол, горой возвышался над Кэрью.

Но тот и глазом не моргнул. Он привык к общению с людьми, подобными генералу. С людьми, которые пользуются своим положением, громким голосом и даже крупным телосложением, чтобы запугивать и унижать подчиненных. Но Кэрью был не из тех, кого легко унизить. В противном случае, он бы здесь столько не продержался. И он не собирался уступать генеральскому рыку.

— Вы правы, сэр, — спокойно ответил он, задирая голову и глядя в глаза своему боссу.

— Может, покурить хочешь? — неожиданно пролаял генерал. Но Кэрью, чуя какой-то подвох, отказался.

— Нет, спасибо, сэр — я не курю.

Буркнув себе под нос нечто невнятное, генерал спросил:

— А что говорят твои люди? Ты с кем-нибудь из них разговаривал? Ведь есть среди них те, кто работал под началом Сазерленда, и должны знать Маккинли. Они могут подсказать, где нам его искать. Как насчет Хэноувер? Клэнси? Паулсена?

— Хэноувер и Клэнси мертвы, — ответил Кэрью, тщательно подбирая слова. — Хэноувер пала от руки самого Маккинли в Мексике, когда пыталась его убить. А вот кто расправился с Клэнси, мне не известно. Не мы, во всяком случае, и не Джеймс. Он дружил с Клэнси.

— Сомневаюсь, чтобы Маккинли страдал от лишней сентиментальности, — сухо произнес генерал. — А как насчет Паулсена?

— Если он что и знает, то нам не говорит.

— Да ты что, совсем охренел? — взорвался генерал. — И это сходит ему с рук? Да у меня он бы через пять минут раскололся!

— Лично я сомневаюсь, что ему известно, где скрывается Маккинли.

— Сомневаться — мало, Кэрью. Нужно знать! Мне нужен Маккинли, ясно? И ещё мне нужна дочка Сазерленда. Нельзя допустить, чтобы они заговорили. Вы меня поняли?

Кэрью снова задрал голову. Он даже пожалел, что не курит — с каким наслаждением он выпустил бы струю дыма в эту багровую рожу!

— Почему это настолько важно? — спокойно спросил он.

— Потому что они представляют для нас угрозу. И ты знаешь это не хуже меня. Маккинли уже давно следовало ликвидировать. Тогда вы опростоволосились, а теперь уже и Сазерлендское отродье втянуто в эту историю. — Чуть помолчав, генерал продолжил:

— Хорошо, решим так: найдите только, где они прячутся, и тогда я уже сам о них позабочусь. Отныне, Кэрью, у нас права на ошибку нет. Если, конечно, ты хочешь сохранить свою должность. И если мы хотим сохранить свою организацию. Понял?

Кэрью встал. В свое время, ещё подростком, он ненавидел собственного отца лютой ненавистью, и успокоился лишь тогда, когда тот погиб в автомобильной аварии. Так вот, его ненависть к отцу была невинной обидой по сравнению с бешеной, иссушающей злобой, которую он питал к генералу Дональду.

— Я поговорю с Паулсеном, — пообещал он с обманчиво покорным видом. — Можете на меня положиться.

— Да уж, сынок, не сядь в лужу на сей раз. В противном случае, я сам возьмусь за это дело.

Уходя, Кэрью — в который уже раз — мысленно оплакивал Мэри Маргарет Хэноувер. Как жаль, что Маккинли её прикончил! Вот уж кто без труда разделался бы с ненавистным генералом. Мэри запросто перерезала бы ему глотку. Представив это, Кэрью с горечью улыбнулся. Впервые за последние дни.

В комнате она была не одна. И не только в комнате, но и на жесткой широкой кровати. Рядом с ней, вытянувшись во весь рост, лежал Маккинли. И, судя по всему, крепко спал.

Энни присела было, но рука Джеймса тут же взлетела, и его пальцы крепко стиснули её запястье.

— Спи, — приказал он, не раскрывая глаз.

— Вы же сказали, что ляжете спать на тахте, — возмутилась Энни.

— Я сказал, что мне для сна достаточно и пары часов, — возразил Джеймс. — Не уточняя — где именно.

Энни хотела выдернуть руку, но с таким же успехом могла попытаться вырваться из наручников. Хватка у Джеймса была стальная. Энни же устала, её мучили гнев и страх. Не думая, что делает, она изо всех сил ударила его свободной рукой по груди.

Ответ Джеймса последовал не только с обескураживающей, но с ужасающей быстротой. В мгновение ока Энни очутилась на спине, а пальцы Джеймса скользнули по её шее. Но прикосновение это не имело ничего общего с лаской. Большой палец Джеймса уперся в ямочку чуть пониже её подбородка, и боль была невыносимой. Оглушающей.

— Не смей, — только и сказал ей Джеймс.

Более действенного внушения нельзя было и измыслить. Энни не лежала, не смея вдохнуть. Она не могла кивнуть, не могла пошевелиться, не могла даже слова вымолвить. Она только смотрела на него расширенными от испуга глазами, моля об одном: чтобы Джеймс не нажал чуть сильнее и не лишил её жизни.

Она боялась даже представить, как поступит Джеймс — убьет её или отпустит. Наверное, он и сам этого не знал.

И вдруг он разжал пальцы и, перекатившись на спину, стал ловить ртом воздух, как будто запыхался после слишком быстрого бега.

Энни пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не дать деру. Она понимала, что Джеймс все равно не позволит ей уйти далеко. А, догнав, убьет. Это она знала уже наверняка. Лежа рядом с ним, она дышала так же тяжело и прерывисто, как и сам Джеймс, и выжидала, что он сделает дальше.

— Ты меня недооцениваешь, — сказал он наконец, когда дыхание восстановилось. — Мной движут инстинкты, а это может быть очень опасно.

— Что случилось с этими людьми?

— Какими людьми?

— В сгоревшем коттедже нашли останки четверых людей. Видимо, один из них — Клэнси. А остальные — кто?

— Не знаю, — без малейшего замешательства ответил Джеймс.

Ах, как хотелось Энни ему поверить! И все же она повторила свой вопрос:

— Что с ними случилось?

— Я убил их.

Три этих слова, одновременно простых и страшных, казалось, повисли в воздухе. Энни, затаив дыхание, ждала, что её охватят ужас, паника. Но прошло несколько секунд, и ничего не случилось. И она поняла — почему.

— Да, так примерно я и думала, — сказала она.

— Ты всегда отличалась умом и сообразительностью, — заметил Джеймс. — И ты не хочешь спросить, за что я расправился с этими людьми?

— Видимо, они хотели убить нас.

Энни метнула на него быстрый взгляд, и, несмотря на темноту, ей показалось, что в глазах Маккинли мелькнуло насмешливое одобрение.

— Да, и в логике тебе тоже не откажешь, — похвалил он. — Еще вопросы есть?

Желая его уязвить, Энни поспешно перебирала в уме вопросы позаковыристее. Однако в итоге изо рта у неё вырвалось такое, что она сама поразилась.

— Сколько тел было вашей жене, когда она погибла?

— Моей жене? — нахмурился Маккинли.

— Когда папа взял вас на работу, — напомнила Энни, — он говорил, что ваши жена и ребенок погибли в автокатастрофе, а вы приехали из восточного Техаса и… — Ее глаза полезли на лоб. — А куда запропастился ваш техасский акцент?

— Неужто, по-твоему, за столько лет я не научился говорить без акцента? — переспросил Джеймс.

— Но вы ещё вчера говорили с акцентом! — вскричала Энни.

— Неужели? Я ведь в Техасе отродясь не бывал.

Энни показалось, что пол под кроватью покачнулся. Она судорожно сглотнула.

— А ваша семья?

— Не более как романтическая сказка, придуманная твоим отцом. Как у тебя с математикой, Энни? На службу к твоему отцу я поступил двадцать лет назад. Сейчас мне тридцать девять. Как, по-твоему, мог ли я иметь семью в девятнадцать лет?

— Нет, — сокрушенно промолвила Энни.

— Вот именно.

— Но где тогда отыскал вас мой отец? Как уговорил вас вступить в свою загадочную организацию?

— Скажем так: он предложил мне работу, когда я в ней отчаянно нуждался, — ответил Джеймс, откидываясь на тощую подушку. — Больше тебе знать не следует.

— Иными словами, больше вы мне ничего не скажете, — поправила его Энни. — Вы — голубой?

— Наконец, похоже, ей все-таки удалось выбить его из колеи. После некоторого замешательства Джеймс улыбнулся. Но улыбка эта вовсе не успокоила Энни.

— Тебе было бы легче, окажись я педиком? — в свою очередь спросил он.

Энни ответила не сразу. Но наконец, пожав плечами, промолвила:

— Нет, по большому счету, мне это безразлично. Для меня вы вообще существо бесполое. Машина, компьютер, боевой робот. А ваши сексуальные предпочтения, если таковые у вас имеются, для меня значения не имеют.

— Сомневаюсь, — прозвучало в ответ.

Слова повисли в воздухе — тяжелые, двусмысленные, с откровенным сексуальным подтекстом. Энни распознала их смысл по дрожи, охватившей, казалось, чуть ли не все её нутро, отозвавшейся из самой глубины её естества. И она тут же поняла: не стоит больше бояться, что Джеймс причинит ей боль. Или даже — убьет её. Главное — вырваться из-под его влияния. Бежать от него как можно дальше. Желательно — на край света. Пока не поздно.

Скатившись с кровати, она бочком, словно краб, прижимаясь к стене, стала продвигаться к двери. Джеймс следил за ней без видимого интереса.

— Бежать отсюда некуда, Энни, — сказал он наконец. — Только со мной ты в безопасности, и ты сама это знаешь.

— Вы уверены? — голос её заметно дрожал, но обуздать страх, захлестнувший её, Энни была не в состоянии.

— Да. Насколько это только возможно.

— И… насколько же?

Джеймс посмотрел на неё в упор, и Энни поняла: сейчас он впервые скажет ей правду.

— Ни насколько.

Энни кивнула. Этим словам она поверила.

Глава 10

Энни ничего не помнила. Впрочем, чего удивляться — ведь это случилось сотню лет назад, и ей, наверное, было приятнее думать, что на самом деле ничего не произошло.

Джеймс прекрасно это понимал. За последние несколько лет он и сам не вспоминал об этом, однако, чтобы снова не впасть в искушение, держался от дочери Уина подальше. Сам-то Уин, разумеется, обо всем знал. И, должно быть, немало по этому поводу забавлялся. Хотя упомянул всего разок, чтобы разбередить рану Джеймса.

Джеймс слышал, как Энни ходит по трейлеру. При всей внешней неказистости, трейлер представлял собой миниатюрную неприступную крепость. Ржавые на первый взгляд стены были укреплены изнутри листами пуленепробиваемого сплава, обошедшегося в целое состояние. Трейлер был также защищен от подслушивания. Сотовый телефон был подключен к сложнейшему реле, благодаря которому засечь говорившего было невозможно. Да, здесь их найти никому не под силу, и он может, не торопясь, решать, как быть с Энни. А заодно — стоит ли вспоминать прошлое. Тот удивительный вечер, который он провел наедине с Энни Сазерленд. И тот единственный раз, когда он позволил себе хоть немного расслабиться.

Он так никогда и не узнал, намеренно ли Уин свел их тогда с Энни или нет. Ведь Уин всегда настолько трепетно относился к единственной дочери, что, казалось, ни за что не стал бы рисковать, оставляя её наедине с мужчиной, пусть даже и таким преданным как Джеймс.

С другой стороны, Уин настолько рассчитывал каждый свой шаг, и настолько умело контролировал своих людей, что в его действиях не оставалось места случайности. Как бы то ни было, правды уже не узнать. Джеймс и без того всегда избегал говорить про Энни с её отцом, а теперь было уже слишком поздно. Уина уже не воскресить.

Энни только исполнился двадцать один год. Даже удивительно, что в двадцать один год она оставалась совершенно невинной девочкой, тогда как вся жизнь Джеймса была уже давно пропитана терпким запахом смерти и смрадом разложения. Причем невинность Энни не имела ни малейшего отношения к тому, имела она уже любовников или нет. Нет, невинность была у Энни в крови, передалась с молоком матери, а уж Уин делал все от него зависящее, чтобы пестовать это качество. Возможно, действовал он так из самых лучших побуждений, движимый желанием защитить единственное чадо. Но в глубине души его, видимо, даже забавляло, что у столь коррумпированного отца может расти дочь-ангелочек.

В тот уик-энд Энни вернулась из колледжа на праздник дня Благодарения, и Уин пригласил к ужину всех своих протеже. Мэри Маргарет, например, которая была лишь ненамного старше Энни, но уже имела за плечами немалый опыт заказных убийств. А ещё — Мартина, Клэнси, Билли Арнетта с молодой женой, и ещё пару агентов, которых Джеймс даже не помнил по именам. Почти всех их уже не было в живых.

Энни настояла на том, что сама приготовит праздничное угощение. Джеймс воспринял эту новость со смешанными чувствами — Энни Сазерленд выросла в доме, где всегда было принято держать повариху с горничной, и он поэтому не был уверен, сумеет ли она сама приготовить хотя бы яичницу-глазунью.

В тот памятный день около полудня он привез для Уина кое-какие бумаги, но застал дома только Энни, которая прибежала из кухни, вся в слезах.

В первое мгновение его охватил безотчетный страх. Неужели кто-то, несмотря на все меры предосторожности, расправился с Уином?

Но в следующую секунду он заметил индейку. — Она же заморожена! — в отчаянии прохныкала Энни.

— Да, иначе и не бывает.

— Но, Джеймс, я её продержала в морозильнике целую неделю. Я сама уже, кажется, обморозилась, пытаясь извлечь из неё эту гадость. Чем только её ни поливала, даже кипятком, но все без толку. А в духовку она целиком не лезет. Я пыталась связаться с секретаршей Уина, но она не отвечает, и я… В общем, у меня просто руки опускаются.

Голос её предательски дрогнул, и Джеймс с изумлением уставился на её заплаканное лицо.

Он знал Энни Сазерленд с тех пор, когда она — семилетняя девчушка — ещё бегала по дому с радостным визгом. Самому Джеймсу было тогда девятнадцать. Он только приехал в Соединенные Штаты — взвинченный, комок нервов, — и присутствие ребенка в значительной степени способствовало тому, что он сохранил в себе хоть что-то человеческое.

И, надо сказать, что Джеймс, сознавая это, всегда испытывал к Энни благодарность. Но только сейчас, глядя на её зареванное лицо, он впервые осознал, что она уже не ребенок. И понимание это, лавиной обрушившееся на него, стало для него настолько неожиданным, что застало врасплох. Джеймсу безумно хотелось заключать Энни в объятия, поцелуями осушить её слезы, жадным поцелуем впиться в бледные пухлые губки. Его так и подмывало швырнуть проклятую индейку на пол, а Энни разложить на столе, задрать юбку и сорвать трусики. Прильнуть губами к её сладкому лону и посмотреть, как она на это отреагирует.

Но он так и не осмелился даже прикоснуться к ней. Вместо этого огляделся по сторонам и деловито спросил, ни на мгновение не забывая про свой знаменитый техасский акцент:

— Есть ещё один фартук?

Глаза Энни изумленно расширились, а слез мигом, как не бывало.

— Джеймс, неужели вы умеете готовить?

— Ни одна техасская мамаша не отпустит из родительского гнезда своего отпрыска, не убедившись, что он сумеет позаботиться о себе, — ответил Джеймс, стаскивая серо-черный пиджак — неизменный атрибут своего чиновничьего образа. Соврал он лишь наполовину — мать и вправду научила его готовить, но за всю свою короткую жизнь (пуля снайпера оборвала её жизнь вскоре после того, как исполнилось тридцать семь) она ни разу не покидала Северной Ирландии, где и появилась на свет.

— Господи, какое счастье! — воскликнула Энни. — Вы просто добрый ангел!

А вот тут она ошибалась. Он был скорее ангелом смерти. Безжалостным профессиональным убийцей, рыцарем без страха и упрека. И без угрызений совести. Так, по крайней мере, считал сам Джеймс — пока не заглянул в глаза Энни. Огромные, доверчивые и наивные, как у испуганной лани.

И вот, избавившись от галстука и закатав рукава сорочки, он решительно взялся за индейку. Тушка была здоровенная и ещё наполовину неразмороженная.

— Духовка включена? — осведомился Джеймс.

— Я её уже выключила.

— Вынь верхнюю решетку, а потом включи на четыреста градусов

. — С этими словами Джеймс вывалил замороженную индейку на противень.

— Но нельзя же печь её в таком виде! — возразила Энни. — Она ещё не нафарширована.

— Это подождет, — уверенно заявил Джеймс. — В духовке она быстро разморозится, а тем временем мы приготовим все остальное.

— А мы не умрем от сальмонеллеза? — с подозрением осведомилась Энни.

— Это не худший способ отправиться на то свет, — усмехнулся Джеймс, засовывая индейку в духовку. — Так, что у нас ещё в меню?

— Ну, уж пироги вы, наверное, печь не умеете? — грустно спросила Энни.

Джеймс смерил её взглядом. Кончик носа Энни был выпачкан в муке — сразу он этого почему-то не заметил. Длинные белокурые волосы были узлом закручены на затылке, а кружевной фартук был местами заляпан жиром — свидетельство неравной борьбы с непослушной индейкой. Словом, Энни выглядела настолько невинной и трогательной, что Джеймсу хотелось…

Он и сам не был уверен, чего именно хочет. Так или иначе, помыслы его были связаны с сексом и насилием, а он не мог — не смел — позволить себе ни того, ни другого.

— А какие у тебя сложности с пирогами? — осведомился он.

Странный то был день, нереальный какой-то. За окном задувал ветерок, сыпал легкий снег, но в просторной кухне огромного джорджтаунского особняка Уина Сазерленда было тепло и уютно. В воздухе соблазнительно пахло запекающейся индейкой, пирогами и прочими яствами — те материнские рецепты, которые Джеймс позабыл, они с Энни быстро восполнили, со смехом листая кулинарную книгу. В итоге стряпня удалась на славу, хотя кое-что и подгорело.

Да, как отличалась эта просторная кухня от тесной кухоньки их крохотной квартирки в Белфасте, где детишкам приходилось спать едва ли не друг на дружке, а денег у матери вечно было в обрез. Не было здесь ни снайперов, ни предательских бомб, всегда готовых взорваться в густонаселенном квартале. Не было ничего из набора бед, неурядиц и невзгод, способных раздавить человека. Оставить одну пустую оболочку.

Энни давно была влюблена в него. Впервые влечение к Джеймсу она испытала около года назад, и Джеймс с тех пор всячески пытался её избегать. О чувстве Энни ему со смехом поведал сам Уин, однако Джеймсу было не до смеха. Уж слишком Энни была юна и неиспорченна. И не ему предназначалась.

Но, несмотря на все это, тогда, в отсутствие Уина и рядом со столь желанной Энни, Джеймс почувствовал, что слабеет. Когда лицо её озарялось улыбкой, по-детски нежной и доверчивой, а в голубых глазах вспыхивали дразнящие огоньки, ему приходилось призывать на помощь всю свою волю, чтобы удержаться от безумства.

Ему было бы куда легче перенести это жестокое испытание, имей он право прижать Энни к стене, заглянуть в глаза и признаться:

— Послушай. Энни, я ведь совсем не тот, за кого ты меня принимаешь.

Но не мог. Не смел. И не имел права. Для неё последствия признания Джеймса стали бы куда пагубнее, нежели даже для него самого. Правда эта сразу поставила бы её жизнь под угрозу. А ещё — подорвала бы доверие к безмерно любимому и обожаемому отцу.

Нет, он не скажет ей ни единого слова. Станет лишь молча страдать, терпеливо сносить её наивное кокетство.

— Изумительно! — воскликнула Энни, обводя взглядом праздничный стол. Тут и правда было, на что залюбоваться. Старинное серебро, уотерфордский хрусталь, лиможский фарфор, скатерти из камчатного полотна — вся эта роскошь свидетельствовала о незаурядном богатстве хозяев. И мысли Джеймса невольно унеслись в прошлое, к своим далеким предкам, которые умирали от голода, в то время как несметно богатые бароны не только обжирались, но и попивали французское вино из хрустальных бокалов, изготовленных его голодающими соотечественниками. Тогда кровь бросилась в лицо Джеймсу, и он вдруг на мгновение вновь ощутил себя семнадцатилетним юнцом, пылким идеалистом, готовым отдать жизнь за правое дело. По крайней мере, за то, которое почитал правым.

Но он смолчал, и лишь заставил себя выглянуть в окно. Снег уже валил вовсю, облепляя стекла и подоконник, и Джеймс вдруг поразился, насколько опустела всегда оживленная улица. В огромном доме они были вдвоем: он и Энни Сазерленд. Оторванные от реальности, от повседневной суеты и смертельной опасности, грозящей ему всегда и повсюду. Он оказался наедине с Энни и знал, что хочет её.

Внезапно погас свет, и столовая очутилась в темноте.

— Должно быть, электричество отключили, — сказала Энни. Немного испуганно, как ему показалось. И осторожно приблизилась к нему.

Джеймс тут же поймал себя на том, что уже машинально приготовился отразить вражеское нападение. Он глубоко вздохнул, переводя дух, и только тогда впервые заметил, насколько привлекателен аромат духов, которыми пользовалась Энни.

— Наверху, в моей спальне, есть стереомагнитола на батарейках, — неожиданно промолвила Энни. — Может, пойдем послушаем? Или — приемник включим? Надо хоть узнать, что в мире делается.

— Надо ли?

Ему не нужно было видеть её лицо, чтобы знать, что на нем написано.

— Неведение — не всегда благо, — промолвила Энни с едва уловимой обидой в голосе.

— Я в этом не уверен. — Джеймс шагнул в сторону и, щелкнув зажигалкой, поджег одну из свечей в старинном серебряном канделябре. Комнату залил мягкий свет.

При мерцающем свете розовой свечи Энни показалась ему совсем трогательной и беззащитной. И — угрожающе прекрасной. А ведь она даже не подозревала, что творилось в душе Джеймса. Даже представить себе не могла. А, представив — не поверила бы. Ее чары пробивались сквозь его ковавшуюся годами броню подобно кислоте, проедающей сталь. И все-таки Энни, похоже, что-то почувствовала. Нет, она даже не сдвинулась с места, а лишь задрала голову, посмотрела на него, и Джеймс безошибочно распознал, что за её затуманенным взглядом скрывалось желание. Джеймсу же ничего другого не оставалось, как не замечать его. Повернувшись спиной к Энни, он подошел к окну и уставился на занесенную снегом улицу.

— Я схожу за магнитолой, — вызвалась Энни. Не знай Джеймс, что творится в её душе, он бы не обратил внимания на нотки смирения и покорности, прозвучавшие в её голосе.

Лишь, услышав донесшийся сверху звук падения чего-то тяжелого, Джеймс заметил, что Энни ушла, не взяв с собой свечу. Не мешкая ни секунды, он выхватил пистолет и с оружием наизготовку начал подниматься по ступенькам, прислушиваясь к малейшим доносящимся сверху звукам. Он преодолел уже половину лестницы, когда наткнулся на Энни, которая сидела на ступеньке.

В кромешной тьме он опустился рядом с ней на колени, засунув пистолет сзади за пояс.

— Что случилось? — спросил он, не прикасаясь к ней. Лучше повода для того, чтобы прикоснуться, было не придумать, но он удержался от соблазна. Потому что знал: начав, остановиться уже не сможет.

— Как нелепо, — жалобно заговорила Энни. — Я споткнулась и упала. А ещё думала, что знаю этот дом как свои пять пальцев. — Она встала, а Джеймс поспешно попятился, пытаясь в темноте оценить, не пострадала ли девушка.

Но Энни протянула руку и прикоснулась к нему. Она держала его за локоть, и от неё исходило удивительное благоухание. Смесь аромата полевых цветов и какого-то детского запаха невинности.

— Вы не можете подняться вместе со мной? — робко спросила Энни. — В темноте мне почему-то страшно.

Джеймс хотел было отказаться. Он прекрасно понимал, что за приглашением Энни ничего не стоит, но все же опасался, как бы чего ни вышло.

— Боишься, что в твою комнату забрался вор? — неуклюже пошутил он.

— Нет, что вы. Папа установил такую сигнализацию, какая и Форту-Нокс не снилась.

— Без электричества она не сработает.

— Вы что, Джеймс, пытаетесь таким образом меня приободрить? — спросила Энни. — Если да, то ничего у вас не выйдет. Пойдемте же!

Она выпустила его локоть и зашагала вверх, но Джеймс продолжал ощущать прикосновение её пальцев. Чувствовать каждый из них. А ведь она едва к нему прикоснулась.

И он последовал за Энни. Мимо площадки второго этажа, где располагалась царственная опочивальня Уина. Вверх по узкой лесенке, на третий этаж, к комнате, в которой он никогда ещё не бывал.

У него совершенно вылетело из головы, что Энни спала на третьем этаже. Отдельно от звуконепроницаемых стен и странных привычек Уина. Джеймс даже смутно припоминал, что Энни иногда пользовалась и второй лестницей, которая вела с третьего этажа прямо в кухню. Сам же он старательно избегал посещения третьего этажа с тех самых пор, как Энни из щуплого подростка превратилась в очаровательную девушку.

В холле третьего этажа царил полумрак — скудный свет с трудом просачивался через заснеженное окно. Энни была совсем близко, угрожающе близко, и Джеймс в очередной раз проклял себя за то, что не прихватил с собой ни свечи, ни фонарика, ничего, с помощью чего мог бы рассеять проклятую темноту, интимный и эротичный мрак, столь некстати окутавший их с Энни.

Джеймс остановился в проеме двери её спальни, прислушиваясь к движениям Энни, шарившей в темноте. Запахи, исходившие только от Энни, ощущались здесь сильнее, чем где бы то ни было. Ее духи, шампунь, вода из-под душа, которой она обмывала волосы, зубная паста. Чуткий нос Джеймса уловил даже запах крахмала, исходивший от постельного белья. Он вдруг спросил себя, где стоит кровать Энни.

Глаза его быстро привыкли к темноте. Джеймса всегда отличало острое ночное зрение — незаменимое качество для человека его профессии. Энни стояла у окна — её силуэт четко вырисовывался на сероватом фоне заснеженного окна. Кровать располагалась у неё за спиной.

Огромная и высокая. Смятая, неубранная постель, сбитые в кучу простыни вокруг пухового одеяла.

Джеймс со вздохом зажмурился. Скомканные простыни его добили. Будь постель аккуратно застлана и туго затянута покрывалом, он бы смог сопротивляться. Но эти белые простыни… Он представил, как проглядывает из-под сбитых простынь обнаженное тело Энни. Представил себя рядом с ней. Два обнаженных тела, сплетенных в клубок. И — больше не колебался. Бесшумно вытащил из-за пояса пистолет, положил его на стоявший возле двери комод и шагнул к Энни.

Энни, должно быть, услышала, как он приближался. Она обернулась и спокойно дожидалась его; в лице её не было и тени страха. И Джеймс прикоснулся к ней, впервые за долгое время. Погладил широкой ладонью нежную теплую щеку. Хрупкий и тонкий подбородок. Кому как не Джеймсу было знать, насколько хрупки и податливы человеческие кости.

Энни повернула голову, и губы её прижались к его ладони.

— Ваши пальцы пахнут корицей, — прошептала она. И тут же, задрав голову, легонько прикоснулась губами к его губам, словно сомневалась, хочет ли Джеймс поцеловать её. В ответ Джеймс одной рукой обнял её за талию и привлек к себе; крепко, всем телом, давая ей возможность почувствовать, насколько он возбужден. И поцеловал в губы, охотно раскрывшиеся навстречу его губам.

Не было в этом поцелуе ни спешки, ни яростного пыла. Джеймс медленно, наслаждаясь каждым мгновением, обследовал каждый уголок её рта, а Энни, стоя с закрытыми глазами, прижималась к нему, трепеща и задыхаясь, как пойманный зверек. Джеймс прекрасно понимал, что дрожит она от страха — он слишком часто видел страх, и всегда умел отличать его. Несмотря на это, он пытался себе внушить, что дрожь Энни вызвана вовсе не страхом.

— Не останавливайтесь, — еле слышно прошептала она. Это была скорее даже не просьба, а мольба.

Джеймс поднял руку и прикоснулся к её груди. Энни вздрогнула — испуг был очевиден, — но затем сама потерлась грудью об его ладонь, и Джеймс вконец смирился с неизбежностью происходящего. Даже Энни инстинктивно ощущала исходящие от него смертельную опасность и угрозу.

Что ж, тем более всесокрушающим и незабываемым станет половой акт. Он использует страх Энни для её же возбуждения. Правда, и сам он настолько возбудится, что уже не сможет остановиться. А ведь, останься у него хоть капля разума, он бы оставил её прямо сейчас и бежал без оглядки.

Но нет, Энни была слишком близко, и близость её горячего и податливого тела была просто невыносима. И губы её были слаще меда. Джеймс начал одну за другой расстегивать пуговички на её блузке, когда в комнате вспыхнул яркий свет — подачу электроэнергии восстановили.

Джеймс отшатнулся как ужаленный. Рассудок мигом прояснился. Он находился в девичьей спальне. В розовых тонах. И повсюду — просто невероятно, черт возьми! — были рассажены или в беспорядке валялись куклы. Куклы! Энни до сих пор играла в куклы!

— Господи, благослови энергетическую компанию, — нарочито шутливо произнес он.

Энни не шелохнулась. Она стояла с расширенными затуманенными глазами, влажные и полуоткрытые губы припухли от его поцелуя, а расстегнутая блузка позволяла ему видеть пышные чаши её молодых грудей, увенчанных набухшими сосками.

— Почему? — только и спросила она.

Но Джеймс уже был у двери. Он отступил чисто инстинктивно, пятясь, чтобы Энни не успела заметить его пистолет. Ведь, насколько знала Энни, по роду его деятельности, оружие ему не полагалось. Тем более — сейчас и здесь. А вдаваться в объяснения Джеймсу совершенно не улыбалось. Ни о чем.

— Что — почему? — переспросил он. — Почему я тебя поцеловал?

Энни замотала головой.

— Я знаю, почему вы меня поцеловали. Вам этого хотелось. Я же не полная идиотка, Джеймс. И не слепая. Вам уже давно хотелось меня поцеловать. Так же давно, как и мне — поцеловать вас.

И тут в нем словно что-то сломалось. Бешеный норов взыграл. Прислонившись спиной к комоду, он незаметно для Энни нащупал пистолет и снова заткнул его за ремень брюк.

— Ты ошибаешься, Энни. Мне вовсе не целовать тебя хочется.

Я хочу тебя трахнуть, поняла? Однако твоему папе это, скорее всего, придется не по вкусу, а наша с ним дружба мне гораздо дороже того сокровища, которое скрывается между твоих ножек. Весьма, кстати говоря, стройных и соблазнительных. — Он говорил сейчас с подчеркнутым техасским акцентом, и это хоть немного, но помогало Джеймсу преодолеть ту глубокую ненависть, которую он питал сейчас к самому себе. Это был не он, а совсем другой Джеймс Маккинли. Выходец из старого доброго Техаса. И вовсе не тот мужчина, который только что целовался с Энни Сазерленд.

— Понимаю, — понурив голову, промолвила Энни.

— Не говоря уж о том отвращении, которое охватило бы меня, если бы мне пришлось проснуться в розовой спальне.

— Я могла бы перекрасить её. — Эти жалобные искренние слова ранили его в самое сердце.

Джеймс заставил себя помотать головой.

— Нет, Энни, — жестко сказал он.

Энни посмотрела ему прямо в глаза, и столько было в её взгляде боли и мольбы, что Джеймс едва не сломался. Едва — потому что сломать его не могло ничто. И ничто не трогало его душу. И не пробивало броню. Ни невинная девушка, готовая броситься к его ногам, ни его желание обладать ею — безумное и неодолимое. Джеймс был неуязвим.

И тогда Энни вдруг улыбнулась. Только губы её, ещё влажные от его поцелуев, слегка дрогнули, но все-таки растянулись в подобие улыбки.

— Что ж, Джеймс, — промолвила она, — в таком случае нам лучше спуститься и проверить, все ли готово к ужину. — Чуть помолчав, она добавила:

— И хорошо даже. Я терпеть не могу перекрашивать стены.

Джеймс пропустил её вперед. Ему не хотелось, чтобы Энни заметила торчащий из-под ремня пистолет. К тому времени, когда они достигли последнего пролета лестницы, свет, мигнув, сделался совсем тусклым, и тут же стало отчетливо слышно, как барабанят по оконным стеклам заледеневшие снежинки.

— Надеюсь, с Уином ничего не случилось, — с печалью в голосе сказала Энни. — Он должен был прилететь из Лос-Анджелеса ещё утром, и уже часов на шесть опаздывает.

Уин летел вовсе не из Лос-Анджелеса, а из Бейрута, но Энни было ни к чему знать это.

— Думаю, что при первой же возможности он позвонит, — заверил Джеймс.

— А как насчет всех остальных?

Джеймс и сам уже об этом задумывался. Конечно, разгулявшаяся непогода вполне могла заставить их задержаться дома, но уж тогда любой из них наверняка позвонил бы. Нет, тут, определенно, творилось нечто неладное, а он, как последний дуралей, не заметил этого раньше. Близость Энни Сазерленд настолько вскружила ему голову, что он на время утратил бдительность.

Уин пригласил его приехать утром, между тем самого Уина до сих пор не было. Между тем, без ведома Уина Сазерленда никто из его сотрудников и чихнуть не мог, а раз так, то, значит, и события сегодняшнего дня, несомненно, развивались по его сценарию.

«Черт бы побрал Уина!» — с неожиданной злостью подумал Джеймс. А вслух произнес:

— Рано или поздно все соберутся. — Свет ещё раз мигнул и — погас окончательно. — У вас ведь электрическая плита?

— Да. Как и отопление. Когда, по-вашему, дадут свет? В прошлый раз его не было минут десять.

Голос Энни звучал совершенно беззаботно. Возможно, она полагала, что в обществе Джеймса ей ничто не грозит. Либо, напротив, считала, что сама представляет для него опасность.

— Возможно, сейчас им понадобится больше времени, — ответил Джеймс. — Снаружи — снег с градом. В такую погоду возможны обрывы проводов на линиях электропередачи. Вдобавок — сегодня праздник. Если принять все это во внимание, то, возможно, ждать придется довольно долго.

В столовой слабо мерцала зажженная свеча.

— Ой, мы же магнитолу забыли! — всплеснула руками Энни.

— Думаю, не стоит ради неё снова карабкаться наверх, — сдержанно заметил Джеймс.

— Да, пожалуй, вы правы, — неуверенно промолвила в ответ Энни.

— Может, возьмешь пару свечек и пойдешь в кабинет? — предложил Джеймс. — А я пока приготовлю нам чего-нибудь выпить и разведу огонь в камине. Здесь уже становится ощутимо прохладнее.

— Все вы, техасцы — неженки, — сказала Энни. — В ваших краях суровых зим не бывает.

Джеймс мысленно поежился, вспоминая пробирающий до костей холод и вечную сырость в их неотапливаемой белфастской квартирке.

— Да, — прогнусавил он. — В Вашингтоне далеко не всякий выживет.

Он нарочито мешкал, приводя мысли в порядок. В тысячный раз напоминал себе, что должен соблюдать дистанцию, не забываться и не терять голову. Уин верил ему как собственному сыну. Где бы не были сейчас Уин и приглашенные им молодые сотрудники, все они, конечно же, рассчитывали, что он сумеет обеспечить безопасность Энни. А вовсе не станет, затащив её в постель, раз за разом утолять свой сексуальный голод.

Отыскав бутылку шерри, Джеймс наполнил два стакана. Сам он шерри терпеть не мог — уж слишком густым и приторным казался ему этот напиток. Обычно Джеймс пил американское виски — считалось, что техасцы без бурбона жить не могут, — хотя втайне мечтал о старом добром ирландском виски. Но сейчас он не осмеливался пить что-нибудь крепче вина. Разум его висел сейчас, подвешенный на тонкой ниточке. Малейшее излишество, и — ниточка оборвется.

Ответ на один из первых своих вопросов он выяснил, когда попытался воспользоваться телефоном. Линия была мертва. Он не знал, что было причиной — снежная буря или диверсия, но в интересах безопасности — Энни и своей собственной — предполагал худшее. Он умышленно солгал Энни, сказав, что без электричества сигнализация не сработает. Уин установил в своем доме автономный генератор колоссальной мощности, а взять его крепость штурмом было бы под силу разве что батальону до зубов вооруженных коммандос.

После чего им пришлось бы иметь дело с Джеймсом.

Но Энни не сумела бы понять, зачем её отцу понадобилась столь мощная система защиты. И уж, конечно, не Джеймсу ей это объяснять.

Как, кстати, не стал бы он объяснять ей причину, по которой не расставался с пистолетом. Самым страшным оружием Джеймса были, правда, голые руки, однако в условиях, когда опасность грозила буквально отовсюду, ни в чем нельзя было полагаться на случай. В самом крайнем случае, решил Джеймс, он объяснит Энни, что страдает манией преследования.

Между тем, Энни уже успела сама разжечь огонь в камине. Подтащив ближе к камину софу, она устроилась на ней, свернувшись калачиком и накрыв ноги пледом. В доме и впрямь похолодало, даже несмотря на растопленный камин, а предложить Энни согреть её своим собственным теплом Джеймс не отважился.

Затейливые отблески язычков пламени весело плясали на её лице. Со словами благодарности Энни приняла из его рук стакан шерри и подогнула ноги, освобождая для Джеймса место на софе.

Джеймс пристроился рядом с ней; откажись он, это доказало бы, насколько Энни проняла его. Впрочем, места на широкой софе было предостаточно для них обоих. Чтобы лежать рядышком, вытянувшись во весь рост. И уж тем более — чтобы он лежал на ней. Или — под ней. Слившись с ней воедино.

— Не бойтесь, Джеймс, — прошептала Энни. — Обещаю — больше не буду к вам приставать.

Джеймс откинулся на спинку софы, глядя на Энни из-под полуприкрытых век.

— И — правильно, Энни. Я абсолютно не в твоем вкусе. Слишком стар и скучен.

— Неужели?

— Совершенно точно. — Джеймс вытянул ноги перед собой, но краешком глаза, что Энни каким-то образом ухитрилась придвинуться к нему поближе.

— А что, если я скажу вам, что я люблю именно старых и скучных мужчин?

— Я отвечу: чушь собачья! Нет, Энни, в такие игры я не играю. Ни с тобой, ни — тем более — с Уином.

— Почему-то мне не кажется, что Уин тоже мечтает с вами переспать, — с трудом удерживаясь от того, чтобы не засмеяться, заметила Энни.

Но Джеймс даже не улыбнулся, хотя — и он это знал — ему следовало хотя бы попытаться.

— Скоро он уже вернется, Энни, — терпеливо произнес он. — И, если свет к тому времени не дадут, Уин добьется, чтобы его дали. Уину ещё никто ни в чем не отказывал.

Возражений со стороны Энни он не ждал; их и не последовало.

— Да, это так, — проворковала она, придвигаясь к Джемсу вплотную и склоняя голову на его плечо. — Жаль, что я на мать похожа, а не на него.

Несмотря на их близость, Джеймс понимал, что Энни уже примирилась с поражением.

— Ты должна радоваться, Энни, что на него не похожа, — сказал он неожиданно охрипшим голосом.

Разумеется, говорить этого ему не следовало. Никогда. Но, похоже, Бог пожалел Джеймса, и Энни не стала его расспрашивать. Она только глубоко вздохнула и, подобрав под себя ноги, запахнула подол юбки. А Джеймс, откинувшись на спинку софы, обнял её за плечи и крепче прижал к себе.

В этой позе их и застал Уин.

Глава 11

Когда Энни готовила себе чашку растворимого кофе, руки её заметно дрожали. Этот напиток она на дух не переносила — считала, что его вообще в рот брать нельзя. Однако уже рассвело, а ничего более приличного в обветшавшем трейлере не нашлось.

Энни до сих пор ощущала руки Джеймса на своей шее. А бедра, — когда он оседлал её в постели, — на своих ногах. И не только бедра. В тот миг она сразу почувствовала, насколько он возбужден. Сексуально. Оба они прекрасно это понимали, и она намеренно обозвала его бесчувственным существом. Должно быть, пыталась подначить: пусть докажет, что она ошибается.

Удивительно, сколько лет она уже испытывала это странное желание поддеть его. Хоть таким образом привлечь к себе внимание, заставить его кинуть на неё взгляд, притронуться к ней. Да, желание это она пронесла через много лет, однако словам своим и сама не верила.

Нет, бесполым Джеймс Маккинли не был точно. Причем — никогда. Хотя за последние несколько лет усиленно стремился доказать ей, что это именно так.

Почувствовав на себе взгляд Джеймса, Энни подняла голову. Он высился на пороге алькова, служившего спальней. Перехватив взгляд Энни, он в несколько шагов преодолел отделяющее их пространство, и Энни не на шутку испугалась. Казалось бы, она именно этого и добивалась, и все же при приближении Джеймса была близка к панике. Она прекрасно понимала, если он прикоснется к ней сейчас, то отступать уже не станет.

Джеймс отобрал у неё чашку с кофе и водрузил на растрескавшуюся буфетную стойку. Энни попятилась к полкам, но Джеймс последовал за ней. Отступать Энни было уже некуда — спиной она уткнулась в стену. Джеймс же, приблизившись к ней вплотную, оперся о стену ладонями по обе стороны от Энни, пленив молодую женщину в кольце своих рук.

Энни затаила дыхание. Джеймс склонился над ней, и она уже зажмурилась в ожидании, когда утреннюю тишину разорвал гул мотора подъезжающего автомобиля.

Джеймс застыл, и Энни поняла, что он полностью забыл о ней, выбросил из головы, целиком сосредоточившись на автомобиле, который подкатил прямо к их убежищу.

Двигатель замолк. Хлопнула дверца, а пару секунд спустя по металлическим ступенькам загремели шаги. Затем в дверь забарабанили кулаком.

Энни открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Джеймс с быстротой молнии зажал ей рот ладонью. Ощутив прикосновение холодного металла к животу, она с ужасом поняла, что свободной рукой Джеймс достал откуда-то пистолет. Еще мгновение, скорее по инерции, она продолжала бороться, пытаясь сопротивляться, но Джеймс решительно пресек её жалкие попытки.

— Маккинли, ты здесь? — послышался из-за металлической двери голос Мартина Паулсена. — Кэрью отправил меня сюда с заданием вышибить тебе мозги, а заодно избавиться от Энни. Что предпочитаешь, оставить меня снаружи в засаде, или впустишь, чтобы мне удобнее перестрелять вас в упор?

Джеймс заметно расслабился и освободил Энни.

— Ты один? — спросил он; негромко, но с таким расчетом, чтобы Мартин его расслышал.

— Побойся Бога, Джеймс! Сами знаете — я бы за собой эту свору не привел.

— Тебе могли не оставить выбора. Кэрью славится умением убеждать.

И Джеймс и Энни явственно расслышали вздох отчаяния.

— Послушай, Джеймс, возможно, ты и впрямь лучший из лучших, но это вовсе не означает, что все мы остальные — полные болваны. Когда надо, я умею отделываться от «хвостов». Ну так что, впустишь меня, или оставишь замерзать в этой чертовой пустыне?

Джеймс уже отпирал дверь. Энни впервые заметила, что в дополнение к целому ассортименту замков и запоров, на двери нависал внушительный засов.

Для того, чтобы отомкнуть дверь, ей понадобилось бы, наверное, минут пять. Джеймс справился с этой задачей менее чем за тридцать секунд.

Прежде чем пуститься в сумасбродное путешествие в Мексику, Энни виделась со своим бывшим супругом. Именно он рассказал ей, где искать Маккинли, и теперь она даже не знала, радоваться ли ей этому или огорчаться.

Войдя, Мартин первым делом запер дверь, причем сделал это не менее профессионально, чем только что отпиравший её Джеймс, затем повернулся к своему старому другу лицом и поднял обе руки.

— Обыскивать будешь?

На мгновение к горлу Энни подступила тошнота, и она закрыла глаза. Она вдруг ощутила себя Алисой в Зазеркалье — все вдруг стало незнакомым, вывернутым наизнанку. Мартин, её экс-супруг, высокий, красивый и как всегда подтянутый, был одет в дорогой костюм от Эдди Бауэра. И вот он неподвижно стоял с поднятыми руками, пока его лучший обыскивал его в поисках спрятанного на теле оружия, словно для обоих это было самой обычной и повседневной процедурой. И вдруг Энни с ужасом осознало, что именно так все и обстояло на самом деле.

Если Уин и Джеймс были не теми, какими она всегда их обоих представляла, то почему Мартин должен быть исключением? Ее бывший муж, с которым она делила не только ложе, но и душу, тоже обманывал её.

Мартин посмотрел на неё и сокрушенно улыбнулся.

— Похоже, ты уже не в Канзасе, Энни, — добродушно произнес он.

Убедившись, что один из немногих людей, которым он хоть сколько-нибудь доверял, не собирается его убить, Джеймс отступил на шаг.

— Да, она уже это давно знает, — сказал он. — Почему ты послал её ко мне, Мартин?

— Мне казалось, что для неё настало время узнать правду.

— Но я так ничего и не узнала, — резко сказала Энни.

— Я вообще не уверен, что кому-нибудь известна вся правда, — промолвил Мартин. — У тебя есть ещё кофе, Энни?

— Это — растворимый.

— Сойдет любой.

А между тем, Мартин, которого она знала прежде, предпочитал один-единственный сорт кофе: суматранский. Причем — поджаренный почти до черноты и свежемолотый.

Энни, пожав плечами, отвернулась к буфетной стойке и с обманчивой покорностью занялась приготовлением растворимого напитка.

Джеймс непринужденно раскинулся на продавленной тахте.

— Каким образом ты узнал, где нас искать? — небрежно спросил он.

— Мак, ты совсем меня не уважаешь, — развел руками Мартин. — Я вполне способен выяснить то, что хочу. Между прочим, в отличие от тебя, Клэнси доверял мне. — В голосе Мартина не было и тени обиды. — Он считал, что кто-то должен прикрывать тебе спину. И ведь в итоге он оказался прав, не так ли?

Джеймс и ухом не повел.

— Что тебе здесь нужно, Мартин?

— Я хочу помочь вам.

— А если я скажу, что мы не нуждаемся в помощи?

— Не будь идиотом. Какой смысл тебе отказываться от помощи? Возможно, ты и считаешь себя неуязвимым, но рано или поздно кто-то до тебя доберется. Я не хочу, чтобы это случилось при Энни.

— И поэтому сам назначил себя моим телохранителем?

— Не потешайся надо мной, Джеймс. Я хороший профессионал, и ты сам это отлично знаешь.

— До меня тебе далеко.

— Может, мне взять рулетку, и обмерить вас? — предложила Энни из кухни.

Мартин весело рассмеялся.

— Джеймс выиграет, — сказал он и, повернув к себе колченогий стул, уселся на него верхом, расставив ноги в стороны. Затем добавил, понизив голосом:

— Жаль Клэнси.

— Да, — кивнул Джеймс. — В нашем деле это случается.

— Так что ты задумал?

— Трудно сказать. Ты ещё не объяснил мне, каким образом тебе удалось добраться сюда без ведома Кэрью. И куда, по его мнению, ты сейчас уехал? И как тебе удалось отвертеться от участия в расстрельной команде?

— Ты имеешь в виду Лос-Анджелес? Клэнси?

Джеймс промолчал.

— Я отказался наотрез, — ответил Мартин. — Сказал ему, чтобы на меня не рассчитывал. Нервы, мол, не те. Но Кэрью наверняка понял, в чем дело.

— И в чем же?

— Я перетрусил не на шутку. Куда мне с тобой тягаться, Джеймс?

Маккинли и глазом не моргнул.

— Скажи, это Кэрью отправил за мной Мэри Маргарет?

Мартин испуганно вздрогнул.

— Не знаю. Она уже давно на него не работает. После смерти Уина она вообще особняком держится.

Энни принесла Мартину кофе. Кроме тахты, на которой расположился Джеймс, сесть ей было некуда. Чувствовалось, что сидеть рядом с ним ей вовсе не улыбается, но и вида подавать она не хотела.

— Сто лет не видела Мэри Маргарет, — прощебетала она, устраиваясь по соседству с Джеймсом. Осторожно, стараясь не соприкасаться с ним. Мартин внимательно посмотрел на нее, и Энни, зная его, поняла, что определенные выводы он уже сделал. Вот только — какие? — Чем, интересно, она сейчас занимается?

— Она мертва, — сказал Джеймс.

Энни повернулась, словно ужаленная. Видимо, что-то в его тоне её задело.

— Не слишком ли много трупов вокруг вас, Джеймс? — с вызовом спросила она. — По-моему, смерть подстерегает всех, кто с вами близок.

Маккинли поморщился, и это было настолько на него не похоже, что Энни даже поразилась.

— Рано или поздно — да, — сказал он. — У тебя есть ещё кофе, Энни?

— Сами возьмите.

Джеймс кинул взгляд на Мартина, губы его скривились.

— Как видишь, у нас с ней не клеится. Даже хорошо, что ты здесь — при тебе я, может, и не убью её.

Мужчины обменялись взглядами, настолько мимолетными, что Энни не успела понять, что они означают. Потом Мартин улыбнулся ей — широко и открыто, как прежде. Но почему-то Энни это не тронуло.

— Джеймс намекает, что нам с ним нужно поговорить без свидетелей, Энни, — пояснил он. — Побудь пока в кухне и займись чем-нибудь шумным. Завтрак, что ли состряпай. А мы пока поболтаем.

Энни не шелохнулась.

— Я уже не та, Мартин. И ты не мой отец, чтобы отослать меня прочь, ласково погладив по головке. За последние шесть месяцев многое изменилось. А ещё больше — за эти несколько дней.

Мартин оторопел. Он уставился на Энни, словно видел её впервые.

— Да, Мартин, боюсь, что Энни уже не то покорное и кроткое создание, к которому ты привык, — сказал Джеймс. — Чтобы избавиться от нее, нам придется как следует запугать её, либо отключить, либо, на худой конец, связать.

— Пока вы меня что-то не связывали, — процедила Энни.

— Лиха беда начало, — быстро ответил Джеймс.

— Пожалуй, я лучше пойду прогуляться, — предложила Энни.

— Мне очень жаль, — промолвил Джеймс, в котором не было и тени жалости, — но я ещё не уверен, безопасно ли это. Отправляйся на кухню и включи радио.

Слова эти прозвучали как приказ, требовавший неукоснительного повиновения. В первое мгновение Энни заколебалась, но затем, внезапно осознала: это вовсе не игра. Речь и впрямь шла о жизни и смерти. А однажды Джеймс уже спас ей жизнь. И взамен — вполне естественно — ожидал повиновения.

Но Энни устала быть послушной девчонкой. Поступать так, как от неё ожидали другие. Нет, за последнее время она изменилась, стала другим человеком. И этой — новой — личности было не по душе, когда ею командовали.

— В противном случае мне придется привязать тебя к кровати, — пригрозил Джеймс.

— Только не перестарайтесь, Джеймс, — ответила Энни. — Скажите лучше спасибо, что я проголодалась.

На самом деле, есть ей вовсе не хотелось. Шипящий коротковолновый приемник ловил только танцевальную музыку, но Энни не стала его выключать. Слушать новости Си-Эн-Эн по телевизору ей совершенно не хотелось; она ещё не забыла про лесной пожар в калифорнийском каньоне и про неопознанные трупы, найденные в уединенном горном домике, обсаженном розами.

Стоя возле кухонной раковины, испещренной бурыми пятнами ржавчины, Энни уставилась невидящим взором в мутное оконце. Из «гостиной» доносились голоса мужчина, но разобрать слова было невозможно. Солнце уже взошло, и первые его лучи с трудом пробивались сквозь пыль и грязь на оконном стекле. Энни едва различала силуэты ещё двух трейлеров, находившихся в столь же плачевном состоянии, как и их собственный, а также — нескольких брошенных автомобилей. А за ними — унылый и безжизненный ландшафт пустыни, простиравшейся во все стороны на многие десятки миль.

И куда их занесло, черт возьми? Впрочем, так ли ей важно это знать? И куда они направятся теперь? Найдут ли они то, что её интересует?

Энни опустила голову и посмотрела в раковину. По стенке полз таракан, и она подумала, стоит ли его давить. Решила, что не стоит — за последние несколько дней смерть и без того собрала богатую жатву. Пусть уж Джеймс убивает, коль скоро он — охотник.

Она вновь задумалась об отмщении. По мере того, как росла её убежденность в том, что Уина убили, жажда мести становилась все сильнее. Кто-то намеренно убил его, её самого дорогого и любимого человека, идола и наставника, светоча её очей. Кто-то оборвал его жизнь в самом расцвете лет, и Энни готова была отдать все, чтобы узнать: кто и почему?

Нет, ей вовсе не обязательно брать орудие возмездия в свои руки. Отомстить за Уина сможет и Маккинли. Найдя человека, который убил Уина Сазерленда, он его уничтожит. И тогда Энни сможет спать спокойно.

Но она не успокоится, пока не услышит все ответы.

— Как много ей известно? — спросил Мартин шепотом, чтобы не услышала Энни.

— Предостаточно. Чересчур много.

— Она знает, что случилось с её отцом?

— Только то, что его убрали.

— А знает — за что?

Их взгляды встретились. Вслух это никогда не обсуждалось, но у Джеймса сомнений не было: Мартину известно не меньше, чем остальным. Если Джеймс был старейшим протеже Уина, то Мартин — самым любимым.

Порой Джеймс даже ревновал Уина к Мартину. Уин вылепил из Мартина именно то, что хотел. Когда стало ясно, что Джеймс никогда не посвятит себя делу Уина целиком, тот стал готовить себе преемника в лице Мартина. Был согласен не только передать ему свой пост, но и доверил главное свое сокровище — Энни.

В итоге Мартин выжил. А от Джеймса осталась только пустая бездушная оболочка.

— Нет, — ответил Джеймс. — Не знает.

— Но ты собираешься ей рассказать?

— По-твоему, я похож на сумасшедшего? С какой стати мне ей это рассказывать?

— Потому что ты обладаешь извращенным представлением о чести. Мне ли тебя не знать, Джеймс. Пусть тебя и зовут доктором Смерть, но в глубине души ты остался человеком. Признайся, тебя ведь порой тянет на исповедь?

— Я уже тридцать лет не был в церкви.

— Да, и Энни — не Пресвятая дева. Но это вовсе не означает, что ты не способен совершать безумные поступки. Пойти на самопожертвование, например.

— Это будет означать смерть для Энни.

— Ну и что? Ты найдешь для неё подходящее оправдание. Ты ведь отправил Мэри Маргарет на тот свет, не правда ли? А с Энни ты успел переспать?

Джеймс уже почти забыл, насколько циничным может быть его друг. Эта черта Мартина не нравилась ему больше всего. Но, с другой стороны, она же делала Мартина столь незаменимым для него и для его целей.

— Нет.

— А почему? Сам знаешь — нет лучше способа привязать к себе женщину, чем трахнуть её. Подчинить себе эмоционально и физически. Ты ведь не из тех, кто прислушивается к голосу совести — ты поступаешь так, как диктует необходимость. Так почему же тогда ты до сих пор не переспал с ней?

Джеймс повернул голову и посмотрел на Энни. Она стояла возле раковины и глядела в грязное окно; волосы, которые она так и не расчесывала после сна, падали на прямую спину. Джеймс не собирался объяснять Мартину, насколько велико его желание обладать Энни.

— Может, я для тебя её берег, — с усмешкой промолвил он. — Ждал, пока ты появишься. Ты ведь своего не упустишь.

— Это точно. И я не брезглив — я готов, если ты не против, воспользоваться любыми твоими объедками. Разумеется, до Мэри Маргарет ей далеко — та по части выкрутасов кому угодно сто очков вперед дала бы. Но и Энни, следует воздать ей должное, в постели — не просто бревно. Так что, прояви она встречное желание, я бы с удовольствием возобновил наши отношения.

«Не просто бревно». Чертовски мерзкая характеристика. Джеймс заставил себя ухмыльнуться.

— Что ж, Мартин, тогда тебе и карты в руки, — произнес он. — К тебе она привычна. Возможно, так будет легче для нас всех.

Но Мартин покачал головой.

— Дело вовсе не во мне. Это ведь Энни настояла на том, что мы должны расстаться. Вдобавок меня она не боится. И уж тем более — не так, как тебя. Ты всегда, если хотел, оставлял у людей неизгладимое впечатление. — Внезапно он покачал головой и рассмеялся. — Забавно было бы нас со стороны послушать. Можно подумать, будто мы обсуждаем, кому из нас идти на эшафот. Нет, Джеймс, если бы это зависело от меня, я бы с удовольствием принял твое предложение. Но главное сейчас — спасти ваши жизни, а тебе будет легче это сделать, если ты подчинишь себе Энни.

— Думаю, что мне это вполне по силам, — спокойно сказал Джеймс.

— Тебе только нужно найти к ней верный подход, — продолжил Мартин, не обращая внимания на очевидную неохоту Джеймса продолжать разговор на эту тему. — Она невероятно стеснительна. Сексом занимается исключительно в темноте, да ещё и в ночной рубашке. Обалдеть можно! В противном же случае она просто лежит как бревно, и расшевелить её невозможно. Виноват тут, конечно, Уин. Не знаю, сам ли он вбил ей в голову эти пуританские привычки или кого нанял, но постарался на славу.

— Ну как, закончили решать судьбы мира? — послышался голос Энни. Она смотрела в их сторону и говорила громко, стараясь перекричать радио.

— Уже скоро, — жизнерадостно провозгласил Мартин. — Будь любезна, сваргань нам завтрак.

Свирепый взгляд, которым Энни удостоила Мартина, был настолько красноречив, что Джеймс, сам того не ожидая, испытал злорадное удовольствие. И тут же встревожился. Уж слишком не по душе ему была даже мысль о том, что Мартин снова переспит с Энни. Пусть даже в темноте и под простынями. Все это настолько ему не нравилось, что поневоле заронило в душу недоверие по отношению к единственному человеку в организации, на которого он ещё мог положиться.

— Послушай, Мак, — предложил Мартин. — Давай я ненадолго исчезну, а ты пока займешься ею. Пары часов тебе хватит? Или дать тебе больше?

Джеймс посмотрел на собственную руку. Удивительно, но пальцы не сжались в кулак, а покоились на колене.

— Это зависит от разных причин, — уклончиво ответил он. — А куда ты так торопишься? Может, понаблюдать хочешь?

Мартин ухмыльнулся.

— Только не в твое окно, дружище. Энни — как часовая бомба, готовая вот-вот взорваться, и есть лишь один способ её обезвредить. Если ты не согласен, то предоставь это мне.

— Бога ради.

— Ну нет. Если ты ещё не понял, то Энни мечтает о тебе. Сейчас обстановка складывается так, что с ней ты уязвим. А раз ты уязвим, то все твои замыслы могут рассыпаться в прах, как карточный домик. Если же ты приберешь Энни к рукам, то сможешь лучше контролировать ситуацию.

— По-твоему, сейчас я её не контролирую? — лениво осведомился Джеймс.

— В определенной степени — несомненно. Но мы никогда ещё не попадали в подобную заваруху. Я предпочел бы подстраховаться.

— Что ж, возможно, ты прав. В крайнем случае, я всегда могу убить её.

— Верно, — спокойно согласился Мартин. — Возможно, до этого и дойдет. Но, по-моему, душа у тебя к этому не лежит.

— Лишний довод в пользу такого решения.

Мартин потряс головой.

— Она слишком много знает, Джеймс. Причем она даже такое, о чем сама не догадывается. Если ты заткнешь ей рот, мы никогда этого не выясним. И тогда — нам конец.

— Мы и так уже одной ногой в могиле стоим.

— Говори только за себя. У меня ещё полно планов на будущее.

Джеймс внимательно посмотрел на своего молодого друга. Разница в возрасте между ними составляла почти десять лет, а разница в происхождении была просто колоссальной. За спиной Мартина был Принстон, юридический колледж Йельского университета, хорошая семья с давними традициями. Впрочем, Джеймс вполне допускал, что биография Мартина настолько же фальшива и лжива, как и его собственная. Значения это не имело. Главным были их отношения — узы многолетней дружбы, которые их связывали.

— Из тебя вышел бы прекрасный сутенер, — сухо заметил Джеймс. — Ты упустил свое подлинное призвание.

— Вовсе не обязательно, — ответил Мартин.

Он встал, и Джеймс машинально напрягся, инстинктивно пытаясь предвосхитить его дальнейшие действия. Разумеется, от Мартина он не ждал подвоха, но старые привычки обуздать непросто. Наверное, Джеймс не повернулся бы спиной даже к собственной матери, будь она еще Жива.

— Кстати, ты хоть сам знаешь, что собираешься делать дальше? — поинтересовался Мартин.

— Есть у меня кое-какие мысли. Незадолго до смерти Уин побывал в Северной Ирландии. Почему бы не начать поиски оттуда? Не зря ведь он Туда летал.

Мартин едва заметно улыбнулся:

— А что, по-твоему, ему могло там понадобиться? И как давно ты сам там не был?

— О, я летал туда неоднократно, — отмахнулся Джеймс. — Тут проблем не будет.

— Тогда тебя посылали в официальные командировки. Сейчас все будет иначе. Не говоря уж о том, что с тобой Энни.

— Думаешь, мне это не по зубам, Мартин? — вкрадчиво осведомился Джеймс.

Мартин сконфуженно опустил глаза, что доставило Джеймсу маленькое удовольствие.

— Нет, конечно. Ты справишься с любым препятствием, — признал Мартин. — Ладно, если мы с тобой все решили, я отлучусь ненадолго.

Энни окинула обоих мужчин подозрительным взглядом.

— Эй, вы закончили наконец строить свои заговоры? — крикнула она.

Пока Уин был жив, она никогда ни о чем не спрашивала. Мартин настолько поразился ее столь непривычному тону, что бросил на Джеймса озадаченный взгляд, но быстро взял себя в руки.

— Мы закончили, Энни, — непринужденно откликнулся он. — А пока мне придется на несколько часов оставить вас. Сделаю кое-какие дела и вернусь.

— А можно мне поехать с тобой? У меня, похоже, уже вырабатывается боязнь замкнутого пространства.

— Нет. — Голос Джеймса звучал холодно и непререкаемо.

Он ожидал, что Энни начнет возражать, однако она промолчала и лишь недовольно взглянула на него.

Мартина она, однако, проводила до самой двери, и Джеймс уже насторожился, готовый перехватить ее, если ей вдруг вздумается выскочить из трейлера следом за Мартином. Но ничего этого не случилось. Прикрыв за Мартином дверь, Энни начала запирать замки. Действовала она неловко, нерешительно, и Джеймс с люболытст-вом следил за ней из-под полуприкрытых век.

На все замки и запоры у нее ушло пять минут. Затем она повернулась к Джеймсу, и от него не ускользнуло торжествующее выражение, промелькнувшее в ее глазах.

— Я решила, что нужно научиться делать это самой, — заявила Энни. — Не люблю вечно от кого-то зависеть.

Брови Джеймса взметнулись вверх.

— Неужели?

— Двадцать семь лет я не могла самостоятельно и шага ступить. Хватит с меня.

— Не уверен, что ты выбрала лучшее время для того, чтобы начать новую жизнь, — заметил Джеймс.

— Да, пожалуй, слишком поздно, — вздохнула Энни.

— Слишком поздно, — эхом откликнулся Джеймс.

— А о чем вы так долго беседовали с Мартином? И почему он так внезапно уехал?

Их разделяло несколько шагов, но Джеймс знал, что, если захочет схватить ее, она даже пикнуть не успеет. Поглядывая на Энни прищуренными глазами, он подумывал, как проще и вернее овладеть ею. Внезапно и быстро, чтобы она даже не успела понять, что происходит? Либо — соблазнить не торопясь, оставив безвольно постанывать на кровати?

Правда, в последнее время ему никак не удавалось представить Энни Сазерленд безвольной…

— И на чем же вы с Мартином порешили? — осведомилась Энни. — Как нам быть дальше?

— Вообще-то, мы говорили не об этом. Мы обсуждали, кто из нас двоих должен с тобой переспать, — напрямик заявил Джеймс.

— Не сомневаюсь, что вы на такое способны, — сухо заметила Энни. — Чего еще от вас ожидать! И кто же проиграл? Вы?

— Разве я уехал?

— Ах так! — Энни отвернулась и направилась в кухню. — Надеюсь, что Мартин укатил за продуктами. — Она старалась говорить как можно спокойнее. — В холодильнике хоть шаром покати, — кроме бобов, есть нам нечего. А я вовсе не намерена…

Энни даже не слышала, как Джеймс подкрался к ней сзади. При необходимости он двигался с молниеносной быстротой и по-кошачьи бесшумно. Обхватив обеими руками ее груди, Джеймс тесно прижал Энни к себе.

Она словно онемела, стоя неподвижно, как статуя, и Джеймс чувствовал, как дрожь волной прокатывается по ее телу. Нет, не такая уж она сильная, какой казалась. Вернее — пыталась казаться.

Джеймс погладил ее груди, нащупал соски. От его прикосновения они быстро набухли и затвердели — точь-в-точь как его собственная возбужденная плоть. Прав был Мартин — чем быстрее он с этим покончит, тем легче сумеет выкинуть из головы ненужные мысли. Не имел он права тратить драгоценное время, отвлекаясь на мечты о нежной коже Энни Сазерленд, свежести ее дыхания, сладком, возбуждающем, сводящем с ума аромате, который источало ее тело.

Его рука скользнула вниз по ее животу, забралась под край свободных шортов и сразу, не задерживаясь, проникла внутрь, во влажную и жаркую пещерку. Энни сдавленно вскрикнула, но больше не издала ни звука. Только бессильно обмякла в его объятиях.

«Да, прав был Мартин, тысячу раз прав», — рассеянно подумал Джеймс. Энни колотила дрожь, она была настолько близка к оргазму, что Джеймс едва и сам не испытал его, только подумав об этом. Его так и подмывало совсем сорвать с Энни шорты, наклонить ее лицом вперед над кухонным столом и овладеть ею сзади. Чтобы не смотреть ей в лицо, чтобы избавиться от необходимости целовать ее в губы. Чтобы представить все это самым обычным соитием, которого им обоим так не хватало.

Джеймс просунул в ее шорты всю пятерню. Трусиков на Энни не оказалось, а ее лоно так и сочилось влагой. Впрочем, ничего иного Джеймс и не ожидал.

Энни попыталась было сопротивляться, но Джеймс даже не заметил этого: он был неизмеримо сильнее, и его нисколько не смущали ни ее слабые протесты, ни тщетные попытки высвободиться. Глубоко проникнув в ее лоно пальцами, он очень скоро заставил Энни испытать оргазм. Она заскулила, как загнанный зверек, спина ее изогнулась дугой, а все тело судорожно вздрагивало. Джеймс крепко прижимал ее к себе, одновременно удерживая и лаская, чувствуя, как острое наслаждение волна за волной сотрясает все ее тело.

— Перестаньте! — взмолилась Энни, но Джеймс не остановился.

Энни била крупная дрожь, однако Джеймс не знал пощады. Он и сам толком не сознавал, чего от нее добивается. Ему мало было полностью подчинить ее своей воле, заставлять испытывать сладостно-мучительные оргазмы. Нет, он хотел подавить в ней даже малейшую способность сопротивляться, хотел, подобно вампиру, высосать из Энни все жизненные соки. А главное — он хотел завладеть ее душой!

И наконец он понял, что ему это удалось. Запустив пальцы на всю глубину ее лона, он услышал, как Энни сдавленно вскрикнула. Вот теперь она принадлежала ему!

Энни тихонько всхлипывала. Джеймс догадался, что она плачет, только когда почувствовал, что ноги ее подгибаются и ему приходится поддерживать ее, чтобы она не упала. Вот тогда наконец он решился ее отпустить. Извлек руку из шортов, прислонил Энни к кухонному столу и, убедившись, что она не упадет, отступил. Затем протянул было руку к молнии на брюках, но — передумал.

Энни опустилась на стул и уронила голову на руки. Всхлипывала она едва слышно, но от этого не менее душераздирающе. И Джеймс понял, что милосерднее всего было бы сейчас просто нагнуться, поцеловать ее за ушком — а потом убить. Милосерднее для них обоих…

Он повернулся и оставил Энни одну — сломленную и плачущую. Сам же устроился перед телевизором, включил очередной выпуск новостей Си-эн-эн и, лишь сделав звук погромче, вздохнул свободнее.

Джеймс не представлял, сколько времени Энни просидит там, плача; не представлял, сколько сам сумеет это выдержать. Женских слез на своем веку он навидался предостаточно. Видел убитых горем женщин, которые оплакивали малолетних детишек, подстреленных снайперами в Ирландии. Женщин, которые рыдали из-за того, что он не любил их. Женщин, испускающих последний вздох, и женщин, умирающих от страха.

Он давно приучился не обращать внимания на женские слезы.

Но плач Энни проникал в самую глубину его души. Он, кажется, все сейчас отдал бы, лишь бы она перестала плакать!

Когда диктор на экране на мгновение замолчал, Джеймс услышал, что и в кухне стало тихо. Обернувшись, он увидел стоящую перед ним Энни — бледную и зареванную. «А ведь я так и не поцеловал ее», — подумал Джеймс со смешанным чувством облегчения и досады. Да, этой ошибки, которая могла стать роковой для них обоих, он не совершил.

И только тогда он заметил в руке Энни пистолет.

Глава 12

— Энни, ты хочешь застрелить меня? Не слишком ли это суровое наказание за мое прегрешение? Джеймс знал, что стрелять она умеет. Ее отец терпеть не мог огнестрельное оружие, однако настоял на том, чтобы Энни научилась с ним обращаться. «Беретта» Джеймса не многим отличалась от того пистолета калибра девять миллиметров, с которым она в свое время упражнялась. И, как бы ловок и быстр ни был сам Джеймс, пуля летела быстрее.

— Нет, стрелять я, пожалуй, не буду, — сказала она, осторожно кладя пистолет рядом на стол так, чтобы он, однако, оставался в пределах досягаемости. — При том условии, что больше вы ко мне не притронетесь.

Лицо Джеймса оставалось совершенно непроницаемым, но он даже не попытался отобрать у нее пистолет.

— Тогда, Энни, лучше убей меня сразу, — невозмутимо произнес он и снова уткнулся в телевизор.

У Энни руки чесались нажать на спусковой крючок. Стереть с его лица это извечное бесстрастное выражение. Посмотреть, что скрывается под маской ледяного равнодушия. Единственный раз в жизни проверить, способен ли он испытывать хоть какие-то чувства.

В течение многих дней после смерти ее отца Джеймс был рядом с ней, служил ей надежной опорой, помогал в любых мелочах, а в трудную минуту подставлял плечо. Но ни разу за все время-и даже тогда, когда ореховый с бронзой гроб с телом Уина опустили в могилу на Арлингтонском кладбище, — ни один мускул не дрогнул на его лице. А Энни следила, как гроб опускают в могилу, с немым ужасом, который с тех пор преследовал ее по ночам в кошмарных сновидениях.

— Я хочу, чтобы меня кремировали, — заявила она.

Это прошибло его броню. Джеймс внимательно посмотрел на Энни, затем нагнулся и выключил звук телевизора.

— Ты ещё не умираешь.

— Все мы умрем рано или поздно. Судя по развитию событий, лично меня это ждет скорее рано, нежели поздно.

— Я не позволю им убить тебя.

— Мартин говорил, что вам никто в подметки не годится, но ведь и вы не вечны. — Колени её до сих пор дрожали, а внизу до сих пор разливалось приятное тепло. Господи, и как она позволила ему сотворить с ней такое?

Энни медленно отошла в сторону от стойки, на которой оставила пистолет. Ее терзали сомнения — возможно, она ещё пожалеет об этом.

— Почему ты вдруг об этом подумала? — спросил Джеймс.

— Похороны Уина оставили у меня безумно тяжелое впечатление.

— Да, пикником я бы их не назвал, это точно, — подтвердил Джеймс.

— Уин сам настаивал на полномасштабной похоронной церемонии. По-моему, это ужасно. Я хочу, чтобы после смерти меня сожгли, а прах поместили в маленькую шкатулку. Можете поставить её на свой камин.

Что ж, и вновь она его проняла. Всегда бесстрастное лицо Джеймса на мгновение исказилось; то ли от гнева, то ли от отвращения.

— С удовольствием, — отрывисто произнес он. — Хотя лично я предпочел бы хранить твой прах в каком-нибудь «тапперуэре»

.

— Только не в пластике, — возразила Энни, довольная, что ей все-таки удалось задеть его за живое. — Подойдет и пустая бутылка из-под текилы. Только без червей. Надеюсь, вам не сложно будет отыскать такую?

— Знаешь, Энни, а ведь ты, когда захочешь, можешь быть настоящей стервой, — спокойно промолвил он.

Слова эти неприятно поразили Энни.

— Нет, — сказала она, обращаясь скорее к себе, чем к нему. — Этого я не знаю. — Ей вдруг отчаянно захотелось сбежать от него. Куда угодно, лишь бы вырваться из этого кошмарного трейлера, где укрыться было негде. Она обессиленно опустилась на колченогий пластиковый стул. — Боюсь, Уин бы сейчас не узнал меня.

— Да, сейчас бы ты поразила старика в самое сердце, — согласился Джеймс.

— Почему?

— Потому что он из кожи вон лез, чтобы вылепить из тебя идеальную женщину. Умную, воспитанную, с безукоризненными манерами. Идеальную дочь и идеальную жену для мужа, которого он для тебя подобрал бы.

— Жену вовсе не идеальную, — возразила Энни. — Вдобавок, Мартина я сама выбрала, а не он. Но чем я не соответствую этому описанию?

— Это вовсе не ты. Это он тебя создал. С твоего молчаливого согласия. Ты сама позволила ему начисто лишить тебя индивидуальности.

— Однако чувств он меня не лишил! — с горячностью возразила Энни.

— Они тоже не твои.

— Мои! — ледяным тоном заявила Энни. — И в том числе ненависть, которую я питаю к вам, Джеймс.

Маккинли улыбнулся. Неспешно, недоверчиво и столь вызывающе, что Энни мгновенно взбеленилась и горько пожалела, что отложила пистолет в сторону.

— Твое право в это верить, Энни, — негромко произнес Джеймс.

Она обожгла его свирепым взглядом.

— Неужто вы настолько самонадеянны, что готовы поверить, будто я увлечена вами? — спросила она. — Нет, Джеймс, вами я давно переболела. И от вас мне нужно лишь одно — имя убийцы моего отца. Ну и, конечно, я хотела бы знать причину, по которой его убили.

— Только и всего? А отомстить ты разве не хочешь?

— До сих пор я считала, что вы взяли отмщение в свои руки, — с вызовом сказала Энни.

— В самом деле? Мы вместе узнаем, кто убил твоего отца, после чего ты препоручаешь грязную работу мне. Так? А сама возвращаешься к своей скучной мирной жизни? С чистыми руками и не менее чистой совестью. Я правильно тебя понял?

— Я бы с удовольствием вас пристрелила, — процедила Энни.

— Похоже, я пробуждаю в тебе агрессивность, — пробормотал Джеймс. — Может, есть смысл разорвать наш неустойчивый союз, пока ты ещё не превратилась во второго меня?

— И на что, интересно, я была бы тогда похожа? — процедила Энни. — Или вы и сами этого не знаете?

— Знаю, — спокойно ответил он. — Когда Мартин вернется, я отошлю тебя с ним. Пусть он и уступает мне, но зато у него есть нужные связи. Никто лучше него не сумеет защитить тебя от Кэрью. Мартин в своем деле дока, можешь на него положиться.

— Вы правда считаете, что я могу положиться на Мартина?

В ответ она ожидала, что услышит ложь. Или, по крайней мере, уклончивый ответ.

— Не знаю, — чистосердечно ответил Джеймс.

— Тогда я с ним не уеду.

Вот теперь Джеймс уже точно вышел из себя. Гнев его бросался в глаза. Он вскочил и двинулся с ней с таким угрожающим видом, что Энни понадобилось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не убрать ноги с его пути.

— Ты сделаешь так, как я тебе скажу! — прорычал он.

— Заставьте меня!

Джеймс остановился как вкопанный. Взгляд, который он устремил на Энни, заставил её тут же пожалеть о своих словах.

— Разве я только что не преподал тебе наглядный урок? — прорычал он. — Я сильнее тебя во всех смыслах этого слова, и способен подчинить тебя себе не только физически, но и духовно. И ты сделаешь то, что я тебе скажу.

— Я буду сопротивляться.

Джеймс, тяжело вздохнув, низко склонился над ней, упершись обеими руками в подлокотники стула.

— Тебе не удастся меня победить, Энни, — тихо промолвил он, глядя ей в глаза. — Ни тебе, ни кому-либо еще.

В свою очередь, Энни задрала голову и посмотрела в его глаза. Темные, в которых тревожно поблескивали серебристые искорки. Думать о том, что он только что с ней сделал, ей отчаянно не хотелось.

— Я не хочу с вами ссориться, Джеймс, — сказала она. — Я хочу лишь одного: чтобы вы помогли мне узнать, что случилось с моим отцом.

— Это не так просто.

— Я помогу вам! — вскричала она. — Выясните только, что случилось с тем офортом, на котором изображен ирландский святой. Зачем он понадобился отцу. Этого будет достаточно, обещаю.

— Достаточно, — эхом откликнулся Джеймс и приумолк.

В трейлере было тихо, как в склепе, и лишь слабое потрескивание экрана телевизора нарушало гробовое молчание.

— Хорошо, — сказал наконец Джеймс. — Мы найдем, что он сделал с этой картинкой. А потом ты вернешься к Мартину.

Энни вдруг с ужасом осознала, что её совершенно не тянет к Мартину. Нет, не вернется она к нему.

Однако она поспешила выбросить из головы мысли о том, чего хотела на самом деле.

— Найдите эту картину, — сказала она, — и я сделаю все, что вы захотите.

Джеймс изучающе посмотрел на нее, затем кивнул и, отправившись в кухню, занялся приготовлением чая.

Энни посмотрела на телевизор. Звук был по-прежнему выключен, но изображение было четким и ясным. Кадры хроники показывали нечто вроде ночного клуба в Европе, в котором, похоже, произошел мощнейший взрыв. Вдоль стены лежали рядком накрытые с головой трупы, рядом с которыми, сбившись в кучку, рыдали женщины в темных одеяниях.

Энни содрогнулась и отвернулась. Смерть, казалось, окружала её со всех сторон. За последние шесть месяцев, с тех самых пор, когда она обнаружила своего отца мертвым у основания лестницы, она не забывала о смерти ни на час. Энни и прежде боялась всего, связанного со смертью — она как огня сторонилась похоронных церемоний, не смотрела фильмы с трагическим концом, и даже не выражала письменных соболезнований по случаю смерти кого-либо из знакомых. И вот теперь, когда она оказалась в самом эпицентре смертей, места для страха в её сердце уже не оставалось.

— Не отсылайте меня прочь, Джеймс, — неожиданно для себя самой попросила она.

Джеймс не шелохнулся, и Энни даже заподозрила, что он её не слышал. Но это было не так.

— Будет лучше, если ты предоставишь решать мне, — сказал наконец он. — Я сам обо всем позабочусь. Мне не привыкать убирать мусор за другими людьми.

— Но я не хочу вас в это втягивать, — запротестовала Энни. — И я не хочу, чтобы на вашей совести лежала чья то смерть. Не хочу, чтобы вы брали грех на душу. Меня интересует одно: узнать всю правду про Уина. И все.

Джеймс обернулся, и Энни уставилась на него, не в силах оторвать глаз, словно завороженная. Несмотря на то, что время близилось к полудню, в трейлере по-прежнему царил полумрак.

— Энни, я уже давно продал свою душу дьяволу.

Он и сам в это верил. И вот тогда Энни окончательно поняла, что до сих пор так и не сумела разлюбить этого загадочного и сильного человека. Мужчину, в которого была влюблена ещё девчонкой.

Джеймс же не только сам верил, что продал свою бессмертную душу дьяволу, но и пытался уверить в этом Энни. Впрочем, в данном случае Энни не поддавалась силе его внушения. Бездушный человек не смог бы заставить её так страдать. Джеймсу же это удалось. Да и сам жестоко страдал.

Ей вдруг захотелось, чтобы он опустил голову ей на грудь. Захотелось утешить его, пожалеть, приголубить. Шептать на ухо нежные слова. Уложить в постель, самой лечь рядом, обнимать, ласкать…

— Перестань же на меня так смотреть!

Эротические грезы мгновенно улетучились, как будто в лицо ей плеснули стакан ледяной воды.

— Как — так?

— Как будто ты Святой Франциск, а я — раненый воробышек.

От неожиданности Энни нервно рассмеялась.

— Откровенно говоря, мои мысли были куда более приземленные.

По счастью, он не стал уточнять, о чем именно она думала.

— Ты не в силах меня спасти, Энни. Тебе самой спасаться надо.

— А кто говорил, что я хочу вас спасти?

— Я прочел это в твоих глазах. Твой взгляд красноречиво говорил: «Ему недостает только одного — чтобы рядом была настоящая женщина». Тебе уже достаточно лет, чтобы перестать верить в такую ерунду.

— А я и не заметила, что предлагала свои услуги, — насупилась Энни.

Джеймс встряхнул головой.

— У тебя слишком доброе сердце, Энни. Уин не сумел сделать тебя черствой и бессердечной. Ты до сих пор веришь в идеалы. Увы, сейчас мы живем в совсем другом мире. Многое мы просто не в силах изменить. Порой остается только зализывать раны и радоваться, что ты ещё жив.

— Но ведь не все в жизни так плохо, — возразила Энни. — Уж слишком мрачную картину вы рисуете.

— Черта с два! — воскликнул Джеймс. Наконец-то Энни дождалась от него проявления эмоций. — Для большинства людей жизнь — грязный, кровавый и совершенно безнадежный бизнес, и никто не в силах изменить хоть что-либо. Можно лишь закрыть глаза и притвориться, что ничего не происходит. Скорби об отце, но не пытайся бороться. Выйди снова замуж — за Мартина или кого-нибудь еще, и нарожай детишек, если есть желание. Предавайся любви в темноте, и никто не станет тебя пугать. Но только держись подальше от всего, что связано с этой кутерьмой.

— Какой кутерьмой?

— Которая называется — моя жизнь.

На секунду Энни призадумалась, затем мозг её пронзила неприятная мысль.

— Что вы имели в виду, говоря, чтобы я предавалась любви в темноте? — спросила она.

— Я ведь все про тебя знаю. Неужто ты не понимаешь, что у тебя нет ничего личного? Даже собственных тайн. От Уина ничего не укрывалось, а он делился многими сведениями ещё с кем-то. Я знаю, например, что месячные к тебе пришли в возрасте четырнадцати лет, а ты страшно волновалась, что это слишком поздно. Знаю я также, что за всю жизнь ты спала с пятью мужчинами, включая Мартина. Знаю, что ты не любишь оральный секс, а также избегаешь секса при свете. Предпочитаешь «миссионерскую» позицию, да ещё с закрытыми глазами. Долгое время ты опасалась, что ты фригидна, твой размер обуви — восемь с половиной, а с девятнадцатилетнего возраста до двадцати двух лет ты была по уши влюблена в меня. Продолжать?

— Это из записей моего психотерапевта, — убитым голосом пробормотала Энни.

— От Уина ничего не укрывалось.

— Но почему он рассказывал об этом вам?

Энни была настолько сломлена, что даже не пыталась этого скрывать. Ей казалось, что родной отец предал её. И не только отец, но и этот разгневанный мужчина, который высился над ней.

— Он хотел меня помучить.

Голова Энни судорожно дернулась. Потрясенная, она посмотрела на Джеймса расширенными от недоверия и страха глазами, но не успела и рта раскрыть, как в дверь забарабанили.

Энни так и подскочила от испуга, а вот Джеймс даже ухом не повел. Энни вдруг осенило: он уже знал, что в дверь сейчас постучат. И намеренно испугал её своим заявлением, зная, что потребовать объяснений она уже не успеет.

— Это я! — послышался снаружи голос Мартина.

Джеймс уже расправлялся с замками.

— Сам знаю, — сказал он, не глядя на Энни.

Мартин ужом проскользнул внутрь, увешанный пакетами со снедью и с готовой улыбкой на губах.

— Еду принес, — жизнерадостно провозгласил он, водружая пакеты на кухонный стол. Из первого пакета он достал чипсы, пиво, несколько банок кока-колы без сахара и упаковки замороженных блюд. Заметив выражение лица Энни, он слегка нахмурился и спросил:

— Чем вы тут без меня занимались?

— Иди к дьяволу! — отмахнулся Джеймс. — Она твоя. Забирай её с собой.

Не дожидаясь ответа, он вышел из трейлера, с силой захлопнув за собой тяжелую металлическую дверь.

Наступила гробовая тишина. Первым очнулся Мартин. Пожав плечами, он открыл жестянку кока-колы и протянул Энни.

— По-моему, вы не слишком поладили, — заметил он.

— Мягко сказано, — удрученно промолвила Энни.

Мартин снова пожал плечами.

— Наверное, следовало бы сказать, что мне очень, но почему-то язык не поворачивается. Я поступил как последний болван, отправив тебя к нему. Я, конечно, жестоко просчитался, Энни, но я сам не ожидал…

— Чего не ожидал? — спросила она, видя, что заканчивать фразу он собирается.

Мартин потряс головой, а потом, прищурившись, посмотрел на Энни и спросил:

— Что тебе известно о том, чем занимались Уин с Джеймсом?

Что рассказал тебе Джеймс?

Энни развела руками.

— Я поняла, что они играли в каких-то агентов. Наподобие Джеймса Бонда. Шпионские страсти, отголосок холодной войны. Джеймс сказал, что ты тоже из их числа.

Мартин облокотился о стол. Глаза его тревожно блестели.

— Что ж, в какой-то степени это правда. Уин и впрямь возглавлял тайную организацию, которая занималась вопросами, имеющими прямое отношение к национальной безопасности.

— Я и говорю — шпионством, — уточнила Энни. — Что ж, если хочешь, можешь называть это так, — согласился Мартин. — Хотя основное предназначение организации заключалось в тайном сборе информации. Никакого вреда она никому не приносила, если не считать наших врагов, разумеется, а вот пользы было много. Да, я и сам в ней состоял. Сам, правда, информацию, не собирал, а скорее сортировал её и классифицировал. По полочкам раскладывал, что ли.

— Все это похоже на какие-то детские игры, — прокомментировала Энни.

— Но только с точностью до наоборот, — сказал Мартин. — Но при этой организации было ещё одно структурное подразделение, совсем крохотное. Не хотелось бы это говорить, но твой отец знал о нем. Впрочем, мне кажется, тебе уже пора понять, что Уин совершенно не был тем рассеянным и благодушным джентльменом, которым ты всегда его представляла.

— Я это уже поняла, Мартин, — спокойно промолвила Энни.

— Он был совершенно блестящим, но и столь же безжалостным манипулятором. И он не брезговал пользоваться любыми способами ради достижения собственной цели.

Энни было крайне неприятно выслушивать все это. Она хотела лишь одного: зажав обеими ладонями уши, бежать вслед за Джеймсом в пустыню, прямо под обжигающим солнцем.

Но не в её силах было остановить Мартина. Слишком уж долго она пряталась от реальности. Мартин прав: настала пора трезво взглянуть правде в лицо.

— Рассказывай, Мартин, — сказала она внезапно охрипшим голосом. — Я готова.

— Уин сам основал это подразделение. Оно было строжайше засекречено. Никто из нас даже не подозревал о его существовании — ни Кэрью, ни я, ни кто-либо из остальных. Нам не полагалось. Помимо Уина в курсе был только его возлюбленный сын и ещё один-два человека. Джеймс был истинным порождением гения Уина — он делал все, что ему приказывали.

— И что приказывал ему Уин? — спросила Энни дрогнувшим голосом.

— Убивать.

Энни показалось, что сейчас её вывернет наизнанку. Ей и без того чудилось, что смерть уже давно следует за ней по пятам. Тошнотворный запах кровавой лилии преследовал её даже по ночам. Но столь жесткая и суровая правда, из уст человека, которому она доверяла, потрясла её.

— Кого?

— Поначалу все это выглядело вполне благородно. Люди, на которых указывал Уин, и впрямь представляли угрозу мировому благополучию. Диктаторы. Предводители террористов. Не в меру жесткие лидеры, проводящие политику, которая шла вразрез с интересами Соединенных Штатов. Уин принимал решение, отдавал приказ, а Джеймс или один из других его соратников этот приказ выполняли.

— Каких соратников?

— Мэри Маргарет Хэноувер. Клэнси. И ещё кто-то. Сам не знаю, сколько их было.

— И ты ничего об этом не знал? — с неприкрытым недоверием спросила Энни. — За десять лет совместной работы?

— Я не дурак, Энни. Я подозревал, что тут дело не чисто. Слишком уж много совпадений. Слишком много загадочных исчезновений. Но одно я хочу уточнять — я был согласен с Уином, что большинство из этих людей и впрямь представляли угрозу для мира на нашей планете. Более того, я и сам грешен, поскольку помогал отбирать таких людей. Но я категорически против методов твоего отца. Против того, как они с Джеймсом решали эти проблемы.

— Но зачем он это делал? — вскричала Энни. — Почему соглашался?

— Из чувства патриотизма. Видишь ли, Энни, Джеймс человек старой закваски. Возможно, сам он этого и не признает, но интересы страны для него превыше всего. И он всегда готов был слепо выполнять любой приказ Уина. Как, впрочем, и любой из нас. И ты в том числе.

Энни содрогнулась.

— Ну и что, на твой взгляд, случилось?

— Постепенно ситуация вышла из-под контроля. Политическая ориентация некоторых жертв была более чем сомнительна. Нечто странное творилось с деньгами. Словом, начала развиваться коррупция.

— Коррупция?

— Господи, Энни, ну неужели непонятно? — всплеснул руками Мартин. Энни в упор смотрела на него немигающим взглядом. — Да, твой отец начал брать взятки. Передавал своих наемных убийц в аренду за огромные деньги. Либо Кэрью, либо кто-то из боссов Кэрью, поймал его с поличным. Было принято решение потихоньку вывести Уина за скобки. А потом началась охота на Джеймса. Он ведь не для того смылся в Мексику, чтобы утопить свое горе. Нет, он свою жизнь спасал.

— И ты отправил меня к нему! — укоризненно воскликнула Энни.

— Я же сказал тебе — я не знал всей правды. И до сих пор даже половины её не знаю. Если она тебя по-прежнему интересует, то только Джеймс способен тебе помочь. Если он чего не знает сам, то знает, из кого её вытрясти. А то, что в методах он не слишком разборчив, ты, наверное, и сама уже заметила. И тем не менее он прав: нам нужно как можно быстрее увезти тебя отсюда. Положись на его здравый смысл, Энни.

— Нет.

Мартин не поверил своим ушам.

— Что значит — нет? Ты что, не слушала, что я тебе рассказывал? Джеймс — профессиональный убийца. Он зарабатывает на жизнь тем, что лишает жизни других. Ты хоть представляешь, скольких людей он убил за то время, что ты была с ним?

— Нет, и я не хочу этого знать.

— В Мексике — троих. Включая Мэри Маргарет Хэноувер. Ты ведь её помнишь, не так ли? Она была одной из протеже твоего отца.

— Помню, — невнятно промолвила Энни.

— И ещё четверых — в Калифорнии. В том числе — своего старого друга Клэнси.

— Клэнси он не убивал! — вскричала Энни.

— А кто, по-твоему? Ты должна смотреть правде в глаза. Джеймс хуже зверя. Он — робот. Машина убийства. Он убивает, даже глазом не моргнув. Если ты думаешь, что можешь его приручить, то ты жестоко ошибаешься.

— Мартин, он доверяет тебе.

Мартин энергично покачал головой из стороны в сторону.

— Нет, Энни, Джеймс никому не доверяет, и я не исключение. Он — блестящий профессионал и истинный патриот. Он раскроет тайну гибели твоего отца и обо всем позаботится. Если прежде до него самого не доберутся. Но тебе, ради собственной безопасности, нужно держаться от него подальше.

— Нет, — твердо сказала Энни.

— Думаешь, с ним тебе ничто не угрожает? Да ведь, если ему понадобится, он тебя как муху прихлопнет. Не зря его прозвали — доктор Смерть. Он — кудесник по части убийств, Энни. И он убьет тебя без малейших угрызений совести.

— Не убьет, — уверенно заявила она.

— Только потому, что ты с ним спишь? Не будь такой наивной. Он спал с Мэри Маргарет, но это не помешало ему вышибить из неё мозги.

— Я с ним не сплю.

— Тем более, — развел руками Мартин. — Ты должна поехать со мной, Энни. Джеймс ведь сам сказал, чтобы я забирал тебя с собой, а кому, как не ему знать, что рядом с ним ты в опасности.

— Можно подумать, что вдали от него я буду в безопасности! — саркастически хмыкнула Энни. — Неужели ты так в самом деле считаешь?

Мартин нахмурился.

— Нет, не считаю.

— А ты можешь меня защитить?

— Я обещаю сделать все, что в моих силах. Я ведь всегда считал, Энни, что мы должны попробовать ещё разок. Сама знаешь. И вот теперь как раз пробил наш час.

— Мне кажется, что Джеймс способен лучше защитить меня. Ты не согласен?

— Да, убивает он лучше, — с горечью произнес Мартин.

— С тобой я никуда не поеду.

— Энни…

Энни предостерегающе подняла руку, и вдруг заметила, что пальцы её больше не дрожат. Более того, она с трудом узнала собственную руку. Короткие, не отполированные ногти; кольца, подаренные отцом, она сама сняла. Руки были совсем незнакомые, крепкие и огрубевшие.

— Я должна выдержать это испытание, Мартин, — медленно, с расстановкой промолвила Энни. — И я верю тому, что ты рассказал мне про Джеймса — все это вполне укладывается в одну картину. Ужасную, но правдивую. И все же я по-прежнему ему верю, как бы нелепо это тебе ни казалось. И я уверена, что он не даст меня в обиду. В его отношении ко мне есть что-то отеческое. А отца я любила всем сердцем. И я обязана раскрыть тайну его смерти. Я хочу знать все, а не смехотворные обрывки правды, которые мне подсовывают…

— Тебе грозит смертельная опасность…

— Она мне грозит везде, — перебила его Энни. — Но рядом с Джеймсом я, по крайней мере, побороться могу.

— Уничтожить человека можно по-разному, Энни. Он способен разбить тебе сердце.

— Я же сказала тебе — я с ним не сплю. И, нравится ему или нет, но я останусь с ним. Потом, если, выдержав все это, я ещё буду жива, мы с тобой обсудим дальнейшие планы.

Энни была уверена, что Мартин просто так не сдастся. Однако он лишь грустно улыбнулся и сокрушенно покачал головой.

— За годы, прожитые вместе, я хорошо тебя изучил, Энни, — сказал он. — И я сразу знал, что ты откажешься ехать со мной. И ты вправе доверять Джеймсу. В определенной степени. Он постарается обеспечить тебе безопасность. В противном случае, если выбора не останется, он покончит с тобой быстро и безболезненно.

Энни с трудом удержалась, чтобы не потрогать свою шею. Что на неё нашло, черт возьми? Ведь она вполне могла уехать с Мартином. Была бы у него, как у Христа за пазухой. Вместо этого же она добровольно решила отдаться в руки самой смерти. В руки Джеймса.

— Ничего со мной не случится, — твердо заявила она.

Мартин нагнулся и поцеловал её прямо в губы. Это был поцелуй, порожденный любовью и отчаянием. А также — прощальный поцелуй. Энни вдруг тоже захотелось поцеловать его в ответ. Но заставить себя она так и не смогла.

— Если я тебе понадоблюсь, то тут же примчусь, — хрипло сказал он. А в следующую минуту вышел из трейлера, захлопнув за собой тяжелую дверь.

Раскаленное светило вовсю полыхало над головой, немилосердно напекая его непокрытую макушку. Внутри укрепленного как крепость трейлера было сумрачно и прохладно, но снаружи был пылающий ад.

Джеймс шел пешком, не оглядываясь. Шел он быстро, опасаясь, что может передумать и повернуть вспять. Он должен был во что бы то ни стало избавиться от Энни. Прав Мартин — с ней он стал уязвимым, а обстоятельства складывались так, что позволить себе такую роскошь он не мог. Никогда в жизни ещё ему не грозила такая страшная опасность.

По большому счету, Джеймсу было глубоко наплевать на собственную жизнь. Он и без того уже прожил куда дольше, нежели было отмерено человеку его профессии. Рано или поздно он допустит ошибку, которая и станет для него роковой. Что ж, в определенном смысле, так будет даже лучше. Проще, по крайней мере.

Но он отчаянно не хотел, чтобы из-за него пострадала Энни. И ещё он не хотел, чтобы подонки остались безнаказанными. Чтобы жирным вашингтонским бюрократам, отряжающим профессиональных убийц, а потом умывающих руки, наконец воздалось должное.

Ну и еще, конечно же, он жаждал разгадать тайну Уина. Джеймс до сих пор не мог понять, что заставило человека, которого он безоглядно любил и которому целиком доверял, стать настоящим чудовищем, кукловодом, играющим не только людскими судьбами, но и жизнями.

И кто, в конечном итоге, распорядился судьбой и жизнью самого Уина.

Джеймс прекрасно понимал, что Уин был не одинок. Не мог человек, даже такой, как Уинстон Сазерленд, сотворить столько зла в одиночку. За его спиной, несомненно, стояли и другие. И теперь, после смерти Уина, они продолжали его традиции.

А он — он не смеет умереть, не выяснив их тайну, и не покончив с ними.

Логика подсказывала Джеймсу, что начинать нужно с Кэрью. У Кэрью наверняка рыльце в пушку. Разумеется, Кэрью был отчаянный трус, не гнушался наносить удары сзади, исподтишка, пресмыкался перед начальством. Но Джеймсу хотелось, чтобы главным злодеем оказался именно Кэрью не только из-за всего этого. Он знал, что Кэрью отдал приказ о ликвидации Уина.

Однако все это не должно было отвлекать Джеймса от более насущных проблем. Он предоставил Мартину достаточно времени, чтобы тот увез Энни с собой. Теперь, когда руки у него развязаны, он может приступить к выполнению главной задачи. Он приоткроет завесу над этой мрачной тайной. И тогда Энни узнает то, чего так добивается.

Не следовало ему к ней прикасаться. И не следовало прислушиваться к дурацким советам Мартина, поскольку и без Мартина ему отчаянно хотелось того же самого. На его руках до сих пор оставались ощущение тела Энни, жар и влага её лона. Он не забыл, как сотрясалось её тело, по которому одна за другой прокатывались волны сокрушительного оргазма. И он словно наяву слышал её с трудом сдерживаемые рыдания. И все недолгое время, которое ему осталось, он будет их слышать. И наяву и во сне.

Черт бы побрал Мартина. И черт бы побрал его самого.

Чтоб им всем гореть в геенне огненной!

Глава 13

К тому времени как Джеймс возвратился к своему обшарпанному трейлеру, автомобиля Мартина уже и след простыл. Джеймс намеренно отсутствовал так долго; он хотел, чтобы даже Энни Сазерленд, по возможности, выветрился. Тогда ему будет легче сосредоточиться на своей задаче.

Вечерело, солнце клонилось к закату, и кусачая осенняя прохлада, спускающаяся ночью на пустыню, уже вступала в свои права, когда Джеймс быстро и четко отомкнул все замки на тяжелой бронированной двери трейлера. Затем, толкнув дверь, вошел.

Внутри было темно и безмолвно. Кто-то оставил включенной одну лампу, но она едва-едва рассеивала мрак. Прикрыв за собой дверь, Джеймс бесшумно извлек пистолет.

Он сразу понял, что не один. Звериное чутье, благодаря которому он до сих пор оставался в живых, не подвело его и на этот раз. Кто-то подстерегал его в темноте, и ни одно из возможных объяснений его не устраивало.

Быть может, Энни укатила в машине Мартина, оставив самого его здесь. Либо они уехали вдвоем, но кто-то выследил Мартина, и теперь подкарауливал здесь, в засаде. Кто-то, хотевший заставить Джеймса навеки замолчать.

Этот вариант устроил бы Джеймс более всех остальных. Не то, чтобы он хотел умереть — смерть была ему безразлична. Но зато у него просто руки чесались выпустить кому-нибудь кишки. Сейчас он испытал бы от этого удовольствие.

Но оставалась и третья возможность, самая неприемлемая. Мартин мог не взять с собой Энни. Либо Энни сама отказалась поехать с ним.

Мало чего в жизни боялся Джеймс Маккинли и мало кто мог его испугать. Однако Энни Сазерленд обладала этой способностью. Прав был Мартин — она делала его уязвимым. Джеймс предпочел бы встретиться лицом к лицу с дюжиной отборных людей Кэрью, или даже поехать в Ирландию, нежели, войдя в спальню, увидеть Энни Сазерленд.

И он вошел туда, держа пистолет наизготовку. Энни лежала в постели совершенно неподвижно; над простыней виднелась лишь копна волос.

Джеймс уже проверил все уголки, где мог затаиться враг. Кроме Энни, в трейлере не было ни души. Хотя пока Джеймс ещё не знал, жива ли сама Энни.

Он бесшумно продвинулся к кровати, шаря глазами по волосам Энни — не окровавлены ли они? И принюхивался, пытаясь уловить запах смерти. Энни по-прежнему лежала, не шелохнувшись, и Джеймс, приблизившись к ней вплотную, рывком стянул простыню с её лица.

Энни раскрыла глаза и, заморгав, уставилась на него; холодный ствол пистолета едва не прикасался к её щеке.

— Вы меня застрелите, Джеймс? — спросила она чуть охрипшим голосом.

Маккинли и сам задавал себе этот вопрос.

— Возможно, так было бы лучше, — ответил он, убирая пистолет. — Где Мартин?

— Думаю, что возвращается в Вашингтон.

— Без тебя?

— Как видите. Я не захотела с ним ехать.

— Не верю. Мартин не из тех людей, которым можно так легко отказать. Когда надо, он умеет быть жестким и способен настоять на своем.

— Вы тоже.

Что-то в голосе Энни насторожило его. Присев на краешек кровати, Джеймс с мрачным удовлетворением заметил, что Энни отползла от него подальше. И попытался понять, чего она страшится? Секса? Или смерти?

— И что наговорил тебе Мартин? Какой лапши на уши навесил? Ты слишком доверчива. Всегда такой была. Уин мог заставить тебя поверить чему угодно. Что, интересно, сказал тебе Мартин, чтобы убедить тебя остаться?

— Он ни в чем меня не убеждал. Просто смирился с тем, что я с ним не поеду. В отличие от некоторых, которые меня недооценивают, он знает цену моему упрямству.

— Это я тебя недооцениваю?

— Да, потому что плохо меня знаете. Можете запугивать меня сколько угодно, Джеймс, но только заранее предупреждаю: ничего у вас не выйдет. Я обратилась к вам, чтобы получить ответы на интересующие меня вопросы, и вы дали мне свое слово.

— Ты обратилась ко мне за отмщением.

— Возможно. Но только поначалу. Теперь я уже этого не хочу. Пожалуйста, Джеймс, умоляю вас.

Голос её смягчился; она и в самом деле молила его. Что ж, тем лучше.

— И ты хочешь узнать правду, даже если придется заплатить за неё жизнью?

Энни даже глазом не моргнула.

— Да.

Он решил попытать счастья ещё разок.

— Энни, ты даже не представляешь, в какую опасную игру ввязываешься. Все твои иллюзии рассыплются в пух и прах.

— Я уже давно не питаю на ваш счет никаких иллюзий.

— Речь идет не обо мне, а о твоем отце, — с плохо скрытым нетерпением поправил он. — О вашей спокойной и безмятежной жизни. Ты даже представить себе не можешь, что за всем этим кроется. И ты совершенно не знаешь меня. Что я за человек, и чем занимаюсь.

— А вы мне это скажете?

— Нет, черт побери!

— Ну и ладно. Мартин мне уже все рассказал.

Джеймс вытаращился на нее.

— Что именно?

— Чем вы зарабатываете на жизнь. Чем занимались по приказанию моего отца. По его словам, вас прозвали доктор Смерть. Почему?

— Потому что я быстро откликаюсь на вызов, скрупулезен и не причиняю боли. Вдобавок посещаю больных на дому. — Голос его был холоден как лед. — Что ещё рассказал тебе Мартин?

— Что вы с моим отцом проводили тайные операции. Он указывал на определенного человека, а вы… устраняли его. Остальные члены вашей организации были не в курсе происходящего, но потом, когда проведали об этом, вынесли решение о ликвидации моего папы.

— Что ж, звучит вполне логично, — признал Джеймс. — Правда, в таком случае я не понимаю, почему ты здесь. Ты уже все знаешь. Тебе известно, за что твоему отцу вынесли смертный приговор. Почему же ты не уехала с Мартином?

— Но ведь и вам, в таком случае, все известно. Мартин сказал, что на вас тоже идет охота. Почему же вы согласились отправиться сюда со мной? Почему не отослали меня прочь и не остались на своем острове? Так, по крайней мере, вы были в безопасности.

— Не совсем. За моим скальпом то и дело кого-то присылали. Причем всякий раз больше и больше.

— Это вы убили Мэри Маргарет Хэноувер?

— Это тебе тоже Мартин сказал? — Откинувшись на спинку софы, Джеймс пристально смотрел на Энни из-под полуприкрытых век. — Интересно, как он сам узнал об этом?

— А вас это не тронуло?

— Это моя профессия, — признал Джеймс. — Меня этому обучили. Я уже давно об этом не думаю. Я говорил тебе, что продал душу дьяволу, но ты не поверила. А ведь это правда.

— А… мой папа?

Энни была готова вот-вот расплакаться; глаза её подозрительно блестели, хотя голос звучал твердо. Джеймс даже на мгновение усомнился, стоит ли подвергать её такому испытанию. Затем решил, что все-таки не станет её щадить, ибо время лжи и притворства минуло безвозвратно.

— У него души не было изначально, — отчеканил он.

Вопреки его ожиданиям, Энни даже не вздрогнула.

— Кто убил его? — спросила она.

— Почему бы тебе не задать этот вопрос Мартину? На сей раз все карты, похоже, в его руках.

— А он сказал, что вы знаете. И ответите мне.

— На твоем месте, я бы лучше выкинул это из головы.

— Я не могу.

Джеймс встал и направился к кухне.

— Надеюсь, тебе удастся выйти живой из этой передряги, — бросил он через плечо.

— Я тоже надеюсь, — эхом откликнулась Энни.

Больше он к ней не подходил. Лежа на кровати, Энни внушала себе, что правильно поступила, высказав ему то, что думала. Несмотря на поздний час, сна у неё не было ни в одном глазу.

Джеймс же смотрел по телевизору очередной выпуск новостей и пил текилу. Похоже, он вовсе не нуждался во сне, и это почему-то служило Энни слабым утешением. В Джеймсе оставалось все меньше и меньше человеческого — он напоминал ей некое мрачное порождение Тьмы, таинственное создание, лишенное души.

В конце концов она все-таки забылась тревожным сном. То и дело просыпалась в холодном поту, охваченная ужасом; она боялась, что Джеймс смотрит на нее, спящую. Но всякий раз, когда она открывала глаза, Джеймса поблизости не оказывалось. Наконец она сказала себе, что просто грезит, и крепко уснула.

Когда Энни проснулась снова, было уже светло, и Джеймс трогал её за плечо.

«Все, — вихрем промелькнуло в её мозгу, — на сей раз он меня убьет».

Но Джеймс только откинул в сторону простыни.

— Пора убираться отсюда, — процедил он. — У тебя пять минут на сборы.

— Куда мы едем?

— Искать ответ. А главное — подальше отсюда. Чтобы не попасться в лапы врага, девочка, нельзя подолгу засиживаться на одном и том же месте. Особенно, если кому-то — пусть даже одному-единственному человеку — оно уже известно.

— Но ведь Мартин ваш друг, — возразила она, ещё не полностью отойдя от сна. — Разве вы ему не доверяете?

— У меня нет друзей. И я никому не доверяю. Вставай и пошевеливайся, иначе мне придется бросить тебя здесь.

— Да, вы только повода и ждете, — проворчала себе под нос Энни, выбираясь из постели.

Она сказала это так тихо, что Джеймс не мог её слышать, и тем не менее он остановился, затем медленно повернулся и сказал:

— Вот именно. Так что лучше — не давай его. Не соблазняй меня.

Энни с грустью подумала, что, при всем желании, соблазнить Джеймса Маккинли не способна. Ей понадобилось меньше пяти минут на то, чтобы принять прохладный душ и облачиться в просторные джинсы и футболку. Когда она вышла из душа, ещё влажная, с мокрыми, падающими на спину волосами, Джеймс уже стоял у двери. Волосы его были перехвачены лентой на затылке, а под джинсовой курткой угадывались очертания пистолета.

Ни слова не сказав, он деловито расправился с замками.

— Вы чем-то напоминаете Мефистофеля, — неожиданно для себя самой сказала Энни.

— Только я куда опаснее, — последовал ответ.

Энни спорить не стала.

Несмотря на довольно ранний час, солнце уже припекало. Мимо трейлера прошмыгнула облезлая собачонка, а в оконце одного из соседних трейлеров дрогнула и дернулась занавеска.

— Ты как предпочитаешь — сзади или спереди? — спросил Джеймс.

Сердце Энни екнуло.

— В каком смысле? — дрожащим голосом осведомилась она.

— Ты достаточно миниатюрна, чтобы не мешать мне управлять мотоциклом, даже если сядешь впереди меня, — пояснил Джеймс. — Если хочешь, можем попробовать так.

— А в чем тут преимущество? — недоуменно спросила Энни. — Ведь я буду мешать вам.

— Верно, — согласился он, — но твоя спина — идеальная мишень.

Если он пытался её запугать, то на этот раз ему это почти удалось.

— Но если первым убьют вас, то мотоцикл разобьется, и погибнем мы оба, — рассудила Энни. — Я поеду сзади.

— Как угодно. Кстати, сегодня ты в лифчике?

— Да, — свирепо ответила Энни.

— Отлично.

Она вскарабкалась на сиденье мотоцикла позади Джеймса и, обхватив его обеими руками за талию, дала себе слово без необходимости не прижиматься.

Но необходимость возникла практически мгновенно. «Винсент» рванул с места, как резвый скакун, и Энни, испустив вздох отчаяния, прижалась лицом к крепкой спине Джеймса, вцепившись в его талию обеими руками.

Лишь когда Джеймс остановил мотоцикл напротив небольшого провинциального аэропорта, Энни поняла, что они снова очутились в Мексике. Она понятия не имела, когда и где они покинули Соединенные Штаты, но прекрасно понимала, что границу они пересекли нелегально. Соблюдение законов вообще не особо волновало Джеймса, а в последние дни Энни заметила, что и её это уже не слишком заботит. Первостепенная задача заключалась теперь в том, чтобы выжить.

В испанском Энни ни уха, ни рыла не смыслила — в дорогих частных школах, куда отдавал её Уин, преподавали латынь и французский. Поэтому из беглого обмена репликами между Джеймсом и служащими аэропорта она не поняла ни единого слова, а лишь молча позволила усадить себя на борт маленького самолетика, отчаянно пытаясь выкинуть из головы мысли об авиакатастрофах.

Разбежавшись по короткой полосе, самолетик взмыл в темнеющее небо. Джеймс сидел напротив, не раскрывая рта. Он лишь проводил взглядом быстро исчезающий внизу и вдали черный «винсент».

Энни закрыла глаза. Освещение в самолете было более чем скудное, да и смотреть-то было некуда. Тело её ныло от усталости, желудок подводило от голода. Она мечтала погрузиться в небытие, блаженное и безопасное, где никто её не найдет. И — сама не заметила, как уснула. Только спокойствия и безопасности не обрела. Ее мучили воспоминания о тех днях, вспоминать которые ей совершенно не хотелось.

Вернувшись домой поздним вечером в день Благодарения, Уин и словом не обмолвился с ней о Джеймсе. Устроившись напротив, Уин потягивал бренди и поносил на чем свет стоит непогоду, из-за которой так задержалось его возвращение из «Лос-Анджелеса». Джеймс и Энни чинно сидели на противоположных концах софы с бокалами в руках, время от время поддакивая ему или вставляя сочувственные реплики. Делая вид, что ничего не случилось, и Уин не застал их в более чем вызывающей позе.

Нет, Джеймс вовсе не терзался и не чувствовал себя провинившимся. Он держался настолько естественно и непринужденно, что Энни уже спрашивала себя, не померещилось ли ей столь неожиданное и мимолетное проявление слабости с его стороны.

Она слишком хорошо знала своего отца. Любила его без оглядки, но замечала его изучающий взгляд, который время от времени скользил по ней с Джеймсом. Но Уин так ничего и не сказал ей; ни после ухода Джеймса, отказавшегося переночевать в их огромном особняке, ни позже, хотя Энни долго и терпеливо ждала, что отец поднимет эту скользкую тему.

И за завтраком Уин не вспоминал об этом, и потом, до самого окончания праздничного уик-энда. Он держался, будто ровным счетом ничего не случилось.

Зато на следующий день, когда Джеймс заехал за ней, чтобы везти её в аэропорт, Энни поняла, что Уин не терял времени зря.

Шоссе, ведущее к Национальному аэропорту, было настолько запружено автомобилями, что некоторое время Джеймс сосредоточенно рулил, ни на мгновение не отрывая взгляда от дороги. Энни уже начала было думать, что, возможно, Джеймс сам вызвался отвезти её. Что он сам захотел побыть с ней, а вовсе не выполнял поручение Уина.

Погода улучшилась, лед растаял и, когда Джеймс, заехав на стоянку перед аэропортом, остановил машину и выключил зажигание, вовсю сияло солнце.

Энни уже потянулась было за своими сумками, лежавшими на заднем сиденье, когда Джеймс, перехватив её руку, развернул Энни лицом к себе.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— О чем? — с замиранием сердца спросила Энни. Она уже знала ответ.

— Это желание Уина.

— Мне сейчас некогда, Джеймс, — сказала она, тщетно пытаясь высвободиться. — Я на самолет опоздаю.

— Самолет улетает только через полтора часа — у тебя ещё уйма времени.

— Я хочу пройти регистрацию пораньше.

Он пропустил её слова мимо ушей.

— Не трать время попусту, Энни. Выслушай то, что я хочу тебе сказать, и я тебя отпущу. Даже помогу тебе нести сумки.

Энни так и подмывало наговорить ему резкостей или даже наброситься на него с кулаками. Но она не могла — воспитание не позволяло. Вместо этого она со вздохом откинулась на спинку обтянутого мягкого кожей сиденья и промолвила:

— Хорошо. Что хотел Уин передать мне через вас?

Если Джеймсу и не понравилась форма, в которую Энни облекла эти слова, то вида он не показал. Как всегда, он прекрасно владел собой, держался спокойно и уверенно.

— Это была ошибка, Энни.

— Что именно? — нахмурилась она. — Мы ничего особенного не делали. Да, вы меня поцеловали. Ну и что из этого? Почти сразу вы обуздали свою животную страсть и взяли себя в руки, так моя репутация нисколько не пострадала. О чем беспокоиться-то?

— Именно это я и хотел тебе сказать. А также убедиться, что мы с тобой оба это понимаем.

— Что за этим поцелуем не было ничего особенного? Лично я ничего больше не помню. Возможно, конечно, что вы меня опоили, а потом надругались надо мной, воспользовавшись моей беспомощностью…

— Энни, замолчи, — терпеливо произнес Джеймс.

Энни и сама ужаснулась собственным словам. Никогда она ещё не говорила ни с кем так; и уж тем более — с мужчиной. С другой стороны, она крайне редко выходила из себя, а сейчас была вне себя от бешенства. Ей хотелось рвать и метать.

— Что вас беспокоит, Джеймс?

— Ты, Энни. Я знаю, что ты в меня влюблена…

— Ничего подобного! — с жаром запротестовала она.

— С той самой поры, когда тебе исполнилось девятнадцать, а я приехал в Мэн навестить вас с Уином.

— Чушь собачья, — отрывисто заявила Энни, которая никогда прежде так резко не выражалась. На самом деле она влюбилась в Джеймса на целый год раньше, но в то время ей лучше удавалось скрывать свои чувства.

— Хорошо, Энни, не будем спорить. Но заруби себе на носу — этому не бывать. Ни сейчас, ни когда-либо.

— Чему?

— В постель мы не ляжем.

— Почему? — растерянно спросила она.

Чувствовалось, что такого вопроса Джеймс не ожидал.

— Почему? — переспросил он, немного растерянно. — Да потому, что так нельзя. Потому что мы с тобой принадлежим к разным поколениям. Потому что я служу у твоего отца. Но главное — потому что я тебя не хочу. — Джеймс говорил с такой подкупающей, хотя и жестокой искренностью, что только слепая дура могла подумать, что он кривит душой.

Энни слепой дурой не была.

— Вы хотите сказать, что мой папа велел вам держаться от меня подальше?

— Если ты так считаешь, то, значит, плохо знаешь Уина. А меня не знаешь и вовсе.

— Вы хотите сказать, что можете ослушаться моего отца?

Джеймс вздохнул, устало и недовольно.

— Энни, я не собираюсь с тобой препираться. И у нас вообще нет предмета для обсуждения. Я, конечно, весьма польщен, но и только. В данное время у меня на уме совсем другая женщина, но даже, если бы её и не было, то я ещё не настолько оголодал, чтобы волочиться за студентками.

Уин привил ей хорошие манеры, научил быть всегда приветливой и спокойной, никогда не проявлять гнева или страсти. Он также воспитал в ней умение держать себя в руках. Однако Энни потребовалось сжать в кулак всю свою волю, чтобы заставить себя холодно улыбнуться. «Думай о Грейс Келли», — посоветовала она себе.

— Что ж, вы мне все растолковали, — сказала она. — Теперь, пожалуйста, отпустите меня, чтобы студентка могла вернуться в свой колледж.

Не мог он забыть, что до сих пор держал её за запястье. Однако вполне мог и не заметить, что машинально поглаживает её по руке большим пальцем. И это не ускользнуло от внимания Энни.

Джеймс выпустил её, помог выбраться из машины и, не обращая внимания на протесты Энни, сам понес её дорожную сумку к стойке регистрации. Энни, идя с ним рядом, постепенно закипала.

Даже после проверки багажа Джеймс с ней расстался.

— Вы что, боитесь, что я не улечу своим рейсом? — резко спросила Энни. — Обещаю, что не прибреду к вашим дверям, как заблудшая овечка.

— Я и сам это знаю, — пожал плечами Джеймс. — Но моя дражайшая мамочка наказала мне всегда провожать женщину до самых дверей, — сказал он с подчеркнутым техасским акцентом.

Энни с трудом удержалась, чтобы не наговорить ему колкостей. И они ждали вместе, сидя на жестких пластиковых сиденьях, окруженные горластыми детишками, озабоченными родителями и нетерпеливыми бизнесменами. Они сидели молча, ибо Энни решила презреть воспитание и не отказалась коротать время вежливой беседой ни о чем.

Наконец объявили посадку на её рейс. Она встала, и тут же поднялся и Джеймс, высокий, молчаливый и отчужденный. Он, казалось, постарел за каких-то несколько дней, и мысли его витали где-то вдалеке. Энни попыталась угадать, рад ли он, что наконец от неё избавился. И ещё спросила себя, стоит ли верить в то, что он ей наговорил.

А потом в нее вдруг вселился какой-то бес. Энни подняла на него глаза и улыбнулась почти весело.

— До свидания, дорогой, — пропела она ангельским голоском и, обняв Джеймса обеими руками за шею, пылко поцеловала его в губы.

Энни думала, что он проявит недовольство либо, сжав зубы, проигнорирует ее выходку. На худой конец — посмеется. О том, что произошло на самом деле, она и мечтать не смела.

Руки Джеймса обхватили Энни и стиснули, как клещи, в следующую секунду ее тело оказалось крепко прижатым к торсу Джеймса. Она даже не успела толком поцеловать его — прикосновение ее губ вызвало настоящую бурю. Каждой клеточкой своего тела она ощущала бушевавший в нем огонь, взрывную энергию мышц, кипящую страсть, захлестнувшее Джеймса звериное возбуждение. Энни казалось, что ее увлек и поглотил гигантский водоворот, завертел волчком вихрь всесокрушающего смерча. Она не могла даже шевельнуться, целиком отдаваясь этому безумному поцелую. Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Руки Джеймса скользнули вниз по ее бедрам, он приподнял Энни, прижал к своим чреслам, и она сразу ощутила, насколько он возбужден, почувствовала, как волны неодолимого желания сотрясают его мощное тело.

Энни не замечала гула голосов вокруг, не слышала подбадривающих возгласов и даже аплодисментов. Лишь отдаленное эхо доносилось откуда-то со стороны. В эти минуты для нее на всем белом свете не осталось никого, кроме Джеймса — его губ, его рук, его тела…

Но внезапно он разжал объятия и отступил на несколько шагов, мгновенно разорвав их единство — и физическое, и духовное. Энни не знала, что ей делать — кричать ли на него, царапаться и молотить кулачками или умолять забрать ее с собой, увезти в машине, завести в какую-нибудь темную аллею, куда угодно…

Однако Джеймс наверняка и слушать ее не стал бы. Энни поняла это в тот миг, когда увидела его лицо — снова абсолютно непроницаемое. Лицо старого друга семьи, который не только в жизни к ней не прикасался, но и помыслов таких не имел.

И Энни не стала унижать себя бессмысленной мольбой. Собрав воедино остатки достоинства и чувства юмора, она заставила себя усмехнуться:

— Нам бы следовало чаще прощаться с вами, Джеймс.

Ответный взгляд его был суров и холоден, как северный ветер.

— В этой жизни я и без того уже прощался куда больше, чем следовало, — холодно заметил он и, повернувшись, зашагал прочь.

Ах, какие только мечты не вынашивала с тех пор Энни! В течение всего полета до Бостона ее согревали воспоминания об их прощальном поцелуе. И не только во время полета, но и потом, еще несколько недель, она не могла вспоминать о нем без мучительно сладостного трепета. И приближающееся Рождество ожидала поэтому со смешанным чувством тревоги и радости. На Рождество она приедет домой на целый месяц и сможет постоянно видеться с Джеймсом, поскольку он, потеряв собственную семью, всегда проводил рождественские праздники с ними. Энни твердо решила, что единственный раз в жизни ослушается отца, разрушит нелепые бастионы, которые возвел вокруг себя Джеймс, и насладится каждым мгновением их близости!

Однако Джеймс так и не приехал к ним на Рождество — впервые за последние четырнадцать лет. Уин уклончиво объяснил, что Джеймс улетел по делам в Европу. Однако Энни не успела даже обвинить его во вмешательстве в ее личную жизнь, поскольку отец в тот же вечер представил ей Мартина Полсена.

Мартин оказался живым воплощением ее девичьих грез и мечтаний. Идеальный мужчина, он полностью удовлетворял ее в постели, никогда не пугал, ничего не требовал и в конце концов настолько очаровал, что Энни позабыла обо всем на свете.

Уже в июне они сочетались браком. На свадьбе присутствовал и Джеймс, который выглядел старше обычного и держался отчужденно. Как ни странно, Энни и не вспомнила, что еще недавно пылала к нему почти безумной страстью. Она даже разок станцевала с ним и сама подставила щеку для поздравительного поцелуя.

А три года спустя, когда гипнотический туман рассеялся, Энни поняла, что все это время прожила впустую. Уин сам помог ей оформить развод, избежав лишней шумихи. И Энни зажила одна, не оглядываясь на прошлое…

Однако сейчас, на борту маленького самолета, она не только оглядывалась, но старалась проникнуть в самые отдаленные уголки собственного сознания, чтобы хоть задним числом попытаться понять себя прежнюю. В очередной раз посмотрев на своего одетого во все черное спутника, который молча сидел рядом, она вспомнила одно его высказывание и, не удержавшись, выпалила:

— Вы говорили, что Уин слепил меня…

Джеймс повернулся к ней:

— Да, и ты сама это прекрасно знаешь.

— И еще вы сказали, что он лично подбирал для меня мужчин, — напомнила Энни. — Что вы под этим подразумевали, хотела бы я знать.

Джеймс пожал плечами и отвернулся.

— Я не могу судить о мотивах его поступков, — сдержанно произнес он.

— Можете! Вы, очевидно, хотели сказать, что он свел меня с Мартином, поскольку так ему было удобно?

— Это было и слепому видно.

— И папа хотел, чтобы я вышла за него замуж, да? Он все заранее рассчитал?

Джеймс снова посмотрел на нее, и Энни затаила дыхание. Она заранее догадывалась, какой последует ответ, и понимала, что жалеть ее Джеймс не собирается.

— Энни, твой отец всегда держал в своих руках все нити и никогда и ни в чем не полагался на случай. Он лично выбрал Мартина из числа своих многочисленных рекрутов, сам вымуштровал его, сделав таким, о каком ты всю жизнь мечтала, и приподнес тебе на серебряном блюдце. И ты проглотила наживку вместе с крючком и леской.

От Энни не ускользнула скрытая горечь в его голосе.

— Но зачем ему это понадобилось?

— Уин хотел, чтобы ты была от меня подальше, — спокойно пояснил Джеймс. — Он ведь лучше других знал твой характер. При всей внешней покладистости ты, когда тебе что-нибудь втемяшится в голову, становишься норовистой и неуправляемой.

— Но почему он выбрал именно Мартина? — недоумевала Энни. — Почему не вас?

— Потому что Мартином он мог управлять. Мартина он создал сам, по собственному подобию, и сделал идеальным карманным мужем для тебя. Мартин во многом на него походил. Я устраивал его куда меньше.

— Итак, папа устроил этот нелепый брак лишь из-за того, что опасался моего увлечения вами, — заключила Энни, стараясь подавить дрожь в голосе. Повсюду, куда ни копни, она сталкивалась с предательством. — Боже, какая глупость! Учитывая, что вы никогда не испытывали ко мне никаких чувств…

Джеймс снова повернул к ней голову. В глазах его заплясали огоньки. Он улыбнулся и в эту минуту почему-то напомнил Энни дикую кошку — ягуара или пантеру.

— Неужели? — насмешливо спросил он.

Глава 14

Путь до Ирландии занял у них три дня. Три кошмарных, безумно тяжелых дня, в течение которых Джеймс, используя все свои знания и опыт, держал Энни в полузабытьи. Таким образом ему, по крайней мере, удавалось избегать ее вопросов, избегать необходимости смотреть в ее прекрасные, сводящие с ума глаза. В этом одурманенном состоянии с лица Энни стерлись все тревоги и заботы и оно казалось еще моложе, чем всегда. Джеймсу приходилось постоянно напоминать себе, что Энни всегда останется слишком юной для него. И не только для него, но и для жестокой реальности жизни. Это было ее благословением — и одновременно проклятием.

При малейшей возможности Джеймс напивался. Во время бесконечных ночных перелетов, когда им ничего не угрожало, он опустошал кварту текилы и без конца пожирал глазами спящую Энни. Чаще всего Джеймс подмешивал снотворное в ее еду, хотя пару раз, когда она слишком нервничала, ему пришлось прибегнуть к шприцу и иголке. Впрочем, он старался обходиться без этого, опасаясь, что, придя в себя, Энни заметит на руке следы уколов.

Все необходимое он захватил с собой из трейлера: оружие, взрывчатку, психотропные средства, фальшивые паспорта и всевозможные удостоверения. Обо всем остальном Джеймс без труда договорился по сотовому телефону.

Теперь даже текила не должна была помешать ему выполнить задуманный план, а «отключив» Энни, он мог без помех предаваться размышлениям. Энни слишком многое подмечала. Нравилось ему это или нет, но она была настоящей дочерью своего отца.

Самому себе Джеймс не лгал никогда. Не пытался обелить себя даже в собственных глазах, не искажал своих истинных целей, стремлений и желаний.

А желал он только одного — Энни. Все его помыслы были устремлены к ней. Но позволить себе сблизиться с нею Джеймс не мог. Это было бы равносильно подписанию собственного смертного приговора…

Джеймс даже не сразу решил, куда они направятся. Ирландия — страна небольшая по любым меркам, а Северная Ирландия — еще меньше. И все же в ней таился целый мир. И именно сюда прилетал Уин Сазерленд перед тем, как принять смерть от руки своего палача…

В конечном итоге Джеймс просто положился на свое чутье, которое еще никогда его не подводило. Впервые более чем через двадцать лет он вернулся на родину.

Депример ничуть не изменился. Разве что чую меньше стало разбомбленных зданий, да и танков на немноголюдных улицах поубавилось. Сами же люди — от млада до велика — не изменились ни на йоту. Их бледные, изможденные лица выглядели почти одинаково — эти лица делала столь похожими печать ненависти и страха, лежавшая на каждом из них.

И сам Джеймс был когда-то таким же. Почти двадцать лет своей жизни, глядя на себя в зеркало, он видел ту же бессильную злобу, ту же ярость. Но потом он научился скрывать свои чувства — и использовать это умение в собственных целях. Научился убивать, защищая уже чужую родину, а не свою собственную.

И за все это он должен был благодарить Уина. А также — проклинать. Да, верно, когда-то Уин спас его, но одновременно — обрек на геенну огненную. Ибо и дня не проходило, чтобы Джеймс не жалел, что не умер от голода в тюрьме Хайроуд… Энни в полусне едва перебирала ногами; мозг ее был по-прежнему одурманен психотропным средством, которое подмешал ей Джеймс. Они давно уже плутали по узким улочкам, и теперь он вел ее к пустующему дому, который присмотрел среди других, давно брошенных, разваливающихся домов.

Домик этот, скорее — хибара, тоже доживал свой век. Хотя Джеймс никогда прежде не переступал его порога, знал он этот дом как свой собственный. До боли знакомый запах — запах нищеты и отчаяния. Дешевая, грубо сколоченная мебель, засаленные обои. Дешевые репродукции картин, на которых длинноволосый Христос поучал сирых и нищих.

В домике были две спальни. Джеймс отвел Энни в меньшую из них и уложил на узкую кровать, прикрытую выцветшим матрасом. Энни, приоткрыв глаза, молча смотрела, как Джеймс снимает с нее кроссовки, укутывает ноги тонюсеньким одеялом. Когда он, проверив, заперто ли крохотное окно, снова повернулся к ней, глаза Энни уже снова были закрыты и она мерно посапывала.

Джеймс не решился дать ей еще одну дозу снотворного. Это новейшее психотропное средство до сих пор находилось в стадии разработки, и он не был уверен, что длительный его прием обойдется без последствий.

Остановившись над спящей Энни, Джеймс внимательно посмотрел на нее. В спаленке было темно, и лицо Энни во мраке показалось ему неестественно бледным. Мертвенно-бледным. А он видел смерть слишком часто…

Джеймс прикоснулся к ее шее. Кожа была теплая, под его пальцами пульсировала жилка. Джеймс расстегнул пуговицы на блузке Энни. Груди у нее были небольшие, и он разглядел, как в прохладном воздухе ее соски, слегка прикрытые тонкими кружевами лифчика, набухли и затвердели.

Как и его мужское естество…

Джеймс выпрямился и набросил на спящую одеяло. Затем резко отвернулся и, не позволяя себе передумать, поспешно вышел из спальни.

Во сне Энни преследовали кошмары. Кровь лилась рекой, повсюду царили смерть и насилие. Охваченная облаком густого, плотного тумана, она пыталась бежать, но ноги не слушались, и вскоре Энни окончательно утратила ощущение времени и пространства. Но внезапно откуда-то появился Джеймс, крепко обнял ее, прижал к себе, и она позабыла обо всем на свете, кроме его рук. Тело ее стало вдруг невесомым, вокруг, словно букашки, роились аэропланы, но Энни не могла собраться с силами, чтобы хотя бы спросить, зачем они тут разлетались. В глубине души она сознавала, что самолет, на котором летели они с Джеймсом, уже приземлился, но все окружающее было абсолютно незнакомым.

Иногда Энни казалось, что она грезит наяву. Она то проваливалась в сон, то выплывала из него. В какой-то миг Энни ощутила прикосновение Джеймса к своей груди, попыталась вскрикнуть, но не смогла даже рта раскрыть.

Энни хотелось разреветься от собственной беспомощности. Даже во сне ее душили слезы бессилия. А потом ей внезапно захотелось взять руку Джеймса и снова приложить к своей груди. Заманить его в постель, признаться в своих тайных вожделениях, добиться своего…

Но за спиной Джеймса маячил Уин. Он был живой, но при этом точно такой, каким она нашла его в то ужасное утро под лестницей — заляпанный кровью, беззвучно кричащий окровавленным ртом. Это было так страшно, что Энни тоже захотелось кричать. Просить отца, чтобы он наконец оставил их в покое: они с Джеймсом и без того уже немало вынесли…

И вдруг на смену этим кошмарам возник яркий свет. Зловещий плотный туман рассеялся, и Энни увидела себя на лужайке, густо усеянной цветущими маргаритками. Над головой сияло солнце, а вокруг зеленела трава. Картина была абсолютно мирная и идиллическая — пока Энни не оглянулась и не увидела лежащего на спине мужчину. Она сразу узнала Джеймса. Шея его была сломана — точь-в-точь как у ее отца…

Испустив дикий вопль, Энни вскочила. Вокруг царил мрак, хоть глаз выколи. Она была одна-одинешенька посреди кромешной тьмы, и страх, охвативший ее, был настолько силен, что тело Энни начало сотрясаться от дрожи.

Сон как рукой сняло. Оглядевшись по сторонам, Энни с трудом различила, что находится в незнакомой комнатенке с узким оконцем. Она лежала на кровати, босая, но полностью одетая, если не считать того, что блузка ее была расстегнута.

Дрожащими руками Энни привела блузку в порядок. Ей было холодно, она сто лет не умывалась, а желудок сводило от голода. Энни решила, что должна срочно что-то предпринять, иначе страх и одиночество сведут ее с ума.

Прежде всего следовало определить, где она находится? И, что гораздо важнее, — куда девался Джеймс. Куда он привез ее на этот раз и почему бросил?

Под ногами Энни заскрипели грубые доски пола, а выключатель на голой стене она, как ни старалась, нащупать так и не смогла. В конце концов она, правда, наткнулась на какой-то шнурок, дернула за него, и — зажглась тусклая лампочка. Энни сразу решила, что комната, которую эта лампочка осветила, куда лучше смотрелась в темноте.

Расползающийся матрас, вытертое до дыр одеяло ему под стать. Серые грязные стены, ржавая батарея, пол под которой заляпан грязно-рыжими пятнами. В самой спальне стоял устойчивый затхлый запах прокисшей капусты и плесени. Запах убогости и нищеты.

«Удивительно, — подумала Энни, — как я, всю жизнь прожившая в роскоши, сумела распознать этот запах. Запах безнадежности и отчаяния».

А ведь до сих пор ей казалось, что более убогого места, нежели стоянка брошенных трейлеров, не сыскать на всей Земле. Однако здесь было куда страшнее. Господи, неужели Джеймс вырос в одном из таких мест? Неужели только здесь он ощущал себя в безопасности?

Отправившись на разведку, Энни отыскала душ с едва теплой водой, а потом наткнулась на сундук с одеждой, на вид вполне чистой. Наскоро вымывшись, Энни отправилась на кухню, в которой нашла завернутую в бумагу холодную рыбу, пакетик чипсов, три пустые бутылки из-под пива и одну полную. Так, значит, Джеймс все-таки побывал здесь.

Рыба и чипсы были поджарены на прогорклом масле, однако Энни была настолько голодна, что не стала обращать внимания на подобные пустяки. Теплое пиво оказалось на вкус вполне приличным, и она быстро покончила с бутылкой. Становилось прохладнее, и Энни, зябко поеживаясь, вспомнила все свои страхи.

Куда, черт побери, запропастился Джеймс?!

«Ничего, — сказала она себе, — рано или поздно он все равно вернется». В этом Энни не сомневалась: не стал бы он возиться с ней столько времени, чтобы бросить в каком-то богом забытом уголке.

Но вдруг с ним что-нибудь случилось? Вдруг силы зла, которые преследовали его все это время, наконец одержали верх? Вдруг он лежит сейчас мертвый в каком-нибудь темном закоулке, а она осталась совсем одна, абсолютно беспомощная?..

Энни заставила себя встряхнуться. Нет, уж беспомощной она никогда в жизни не была и не будет. Напротив, она сильная и изобретательная. Если Джеймс не вернется, она сама отправится на его поиски!

В этот момент внезапно загромыхала дверная ручка, и Энни с облегчением вскочила. Наконец-то! Она уже устремилась в темную прихожую, тщетно пытаясь сдержать радостную улыбку, как вдруг остановилась, словно вкопанная. Дверь вовсе не отпирали — ее пытались выломать!

Охваченная паническим ужасом, Энни попятилась. Тот, кто ломился в дверь, наверняка делал это неспроста. Он знал, что найдет здесь Джеймса. Или Энни.

Она лихорадочно огляделась, пытаясь сообразить, где можно спрятаться. Обставлен дом был крайне скудно, а стенных шкафов, похоже, в нем не было вовсе. В ванной отсутствовала не только дверь, но даже занавеска; кровать едва возвышалась над полом.

Времени на раздумья у нее в любом случае не было: дверь распахнулась под могучим напором, и Энни ничего другого не оставалось, как нырнуть в тесную гостиную и затаиться там.

Неведомый пришелец, кто бы он ни был, пришел один. Энни отчаянно молилась, чтобы им оказался Джеймс, который просто забыл ключи, но в глубине души понимала, что это невозможно. Джеймс никогда ничего не забывал. Кроме того, незваный гость, как ни старался, производил слишком много шума, а Джеймс даже в темноте двигался бесшумно, как кошка. Нет, это не Джеймс. А следовательно — враг.

Поскольку он все-таки старался не шуметь, значит, знал, что дома кто-то есть. Кто же ему нужен? Джеймс? Или с Джеймсом уже расправились?

Босая, дрожащая от холода и сырости, с влажными после душа волосами, Энни испуганно жалась за дверью. Сейчас ее неведомый противник увидит, что душем недавно пользовались, найдет остатки ее трапезы в кухне… А потом — неизбежно найдет и саму Энни. Выхода нет — придется ей, дождавшись, когда он зайдет в одну из спален, босиком бежать из дома. Одна надежда — что она бегает быстрее, чем он, и что ей удастся хоть где-нибудь спрятаться, затеряться среди незнакомых улиц…

«Досчитай до пяти, — приказала себе Энни. — А потом еще до десяти. А теперь — вдохни поглубже и беги, как будто за тобой черти гонятся!..»

Он поймал ее уже в прихожей. Коренастый, почти квадратный человек схватил ее за руку и отшвырнул к стене с такой силой, что Энни показалось, будто из нее дух вышибло. В темноте она успела разглядеть занесенную руку, в которой блеснул нож, и поняла, что жить ей осталось считанные мгновения. Собрав последние силы, Энни судорожно рванулась в сторону, и нож звякнул о стену. Невидимый враг грязно выругался.

Умирать в тесной и вонючей прихожей незнакомого дома Энни вовсе не улыбалось. Вдохнув полную грудь воздуха, она закричала что есть силы, и имя человека, которого она с таким отчаянием призывала на помощь, гулким эхом прокатилось по пустому дому.

— Джеймс! — кричала Энни, вцепившись в руку с ножом, занесенную для повторного удара. — На помощь!

Она даже не почувствовала боли, а лишь ощутила, как по руке потекло что-то горячее, и поняла, что ранена. Теперь она даже не сможет отбиваться. Джеймс, вернувшись, застанет ее труп в луже крови… Будет ли он горевать по ней? Или, может, он сам уже мертв?

— Стерва! — прорычал густой бас с ирландским акцентом. — Янки чертова!

Лезвие ножа блеснуло в темноте, устремляясь к ее лицу.

Энни в ужасе зажмурилась…

Она не слышала, как появился Джеймс. Не слышал его и враг. Внезапно Энни почувствовала, что ее больше никто не держит, и открыла глаза. Посреди тьмы и кошмара, словно из небытия, возникла высокая и стройная тень, а в следующее мгновение коренастый ирландец взмыл в воздух и со страшной силой врезался в стену. Послышался жутковатый хруст, и он мешком осел на пол, а нож выпал из бесчувственных пальцев.

Энни с немым ужасом следила, как Джеймс, подобрав нож, надвинулся на поверженного врага.

— Нет! — выдохнула она.

Однако если Джеймс и расслышал ее, то виду не подал. Он склонился над ее недавним врагом, на мгновение заслонив его от глаз Энни. Когда же Джеймс встал, тот лежал лицом вниз, а под ним расплывалась лужа крови.

— Вы убили его… — еле слышно прошептала Энни.

— И в придачу еще его дружка за дверью, — процедил Джеймс. — А чего ты ожидала? Что я приглашу их на чай?

Энни хотелось кричать от ужаса. Какой там техасский акцент? В голосе Джеймса не было вообще ничего от американца. Только сейчас она внезапно осознала, что Джеймс — ирландец. Ирландец до мозга костей. Точно такой же, как и человек, которого он только что убил у нее на глазах…

Джеймс протянул к ней руку, но Энни отпрянула: ей показалось, что его рука обагрена кровью.

— Как знаешь, — холодно произнес Джеймс. — Тогда иди на кухню сама, а я наведу тут порядок.

Он отвернулся, а Энни с трудом, опираясь на стену, встала и, обхватив обеими руками живот, согнувшись в три погибели, направилась в кухню. Она едва успела склониться над раковиной, как ее жестоко вырвало — пивом, рыбой, чипсами и желчью.

Энни услышала, как Джеймс пустил воду в ванной. Она понимала, что должна помочь ему — ведь он только что спас ей жизнь, убил человека, который собирался убить ее. Ей следует не воротить от него нос, а быть благодарной по гроб жизни. И все-таки Энни ничего не могла с собой поделать.

«Доктор Смерть», — так назвал его Мартин. «Я быстро откликаюсь на вызов, скрупулезен и не причиняю боли. Вдобавок посещаю больных на дому», — сказал Джеймс. Энни поежилась и только тогда заметила кровь, которая обагрила ее одежду.

Порез на предплечье выглядел довольно зловеще, но рана была неглубокая, и кровь уже едва сочилась. Воспользоваться грязным полотенцем для посуды Энни не рискнула, а ничего похожего на стерильные салфетки здесь не было и в помине. Поэтому она быстро стащила с себя футболку и, надеясь, что вода относительно чистая, обмыла рану под краном.

Порез был довольно длинный. Энни понимала: если не зашить рану сейчас, то шрам останется навсегда, но было ясно, что Джеймс едва ли повезет ее в ближайшую больницу. «А вот Уин был бы потрясен», — подумала она. Ее отец даже мысли не допускал, чтобы гармонию его самого совершенного творения нарушил какой-нибудь изъян…

Внезапно у нее закружилась голова, и Энни, присев на стул, обвязала рану все той же футболкой. Руку начало неприятно жечь, и Энни вдруг стало очень жаль себя.

Она старалась не прислушиваться к звукам, доносящимся из прихожей. Пыталась не думать о том, чем занят сейчас Джеймс. Ей отчаянно хотелось отключиться, выкинуть из головы мрачные мысли, забыться сном. Но она все равно все слышала и все понимала…

Джеймс быстро покончил с уборкой, ни на мгновение не переставая бранить себя последними словами за то, что перерезал мерзавцу глотку и перепачкал весь пол. Нужно было просто свернуть ему шею. Однако враг уже потянулся за пистолетом, и времени на раздумья у него не оставалось.

Джеймс прекрасно знал, какие мысли витают сейчас в голове Энни: он видел, каким диким, почти животным ужасом были полны ее глаза, когда он отослал ее в кухню. Скорее всего она так и не поняла, что горло нападавшему он перерезал по необходимости, а не поддавшись собственной прихоти.

Но объяснять ей Джеймс ничего не собирался. Ему не раз приходилось убивать по причинам куда менее серьезным, чем эта. Если на сей раз поступок его был вполне оправдан, то многие другие убийства объяснять было нечем. И ему оставалось только положиться на благоразумие Энни.

Да, конечно, о смерти она знала не понаслышке: видела труп Клэнси, не говоря уж о том, что сама первой обнаружила бездыханное тело своего отца. Но свидетелем убийства — с его неизбежной мерзостью и кровью — Энни стала впервые.

И лишь теперь по-настоящему поняла, кто такой Джеймс. Безжалостный убийца.

«Что ж, пожалуй, это даже к лучшему, — сказал он себе, выволакивая труп в крохотный садик и затаскивая в сарайчик, где уже покоилось тело напарника убитого, — Энни теперь перестанет витать в облаках, у нее наконец откроются глаза. Она окончательно поймет, с кем связалась. Узнает суровую правду. Давно пора».

Энни сидела в самом темном уголке кухни, и Джеймс, не позволяя себе даже взглянуть в ее сторону, прямиком направился к плите.

— Как насчет чая? — сухо поинтересовался он, наполняя облезлый чайник водой из-под крана. — Англичане считают его панацеей от всех бед.

— А ирландцы?

Голос ее был едва слышен, но обвинительные нотки прозвучали вполне отчетливо. Однако Джеймс не без удовлетворения отметил, что Энни, по крайней мере, не бьется в истерике.

— Ирландцы, разумеется, предпочитают виски, — ответил он, пожимая плечами. — Но, к сожалению, сейчас его у нас нет, а потому придется довольствоваться чаем.

Нацепив привычную непроницаемую маску, Джеймс наконец позволил себе посмотреть на Энни и замолчал, потрясенный увиденным. На Энни были лишь джинсы и кружевной лифчик, и на мгновение в мозгу Джеймса промелькнула нелепая мысль, что она пытается его соблазнить. Но почти тут же он разглядел ее руку, завернутую в какую-то окровавленную тряпку, — и остолбенел. Он, повидавший столько крови на своем веку, вдруг превратился в каменное изваяние при виде окровавленной руки девушки!

Именно — девушки. Потому что, хотя ей и было двадцать семь лет и она давно перестала быть девственницей, для него Энни по-прежнему оставалась девушкой. Храброй, отчаянной и разгневанной.

— Этот гад все-таки ранил тебя, — спокойно произнес он, запрещая себе сходить с места.

Джеймс опасался, что кинется к ней слишком быстро и резко, напугает до полусмерти или скажет что-то такое, о чем будет сожалеть до конца своих дней. До конца своей проклятой жизни.

— Ничего страшного, — отважно заявила Энни. — Рана неглубокая, и кровь уже не идет.

Джеймс опустился перед ней на колени и аккуратно, почти нежно снял самодельную окровавленную повязку. В глубине души он опасался, что Энни снова отшатнется от него, но она сидела совершенно неподвижно, опустив глаза, и лишь неровно вздымающаяся грудь выдавала ее волнение.

— Да, рана и правда выглядит страшнее, чем есть на самом деле, — произнес Джеймс обманчиво спокойным тоном. — Хотя шрам наверняка останется.

— Будет что вспомнить о путешествии в Ирландию, — неуклюже пошутила Энни. — Мы ведь в Ирландии, да?

— Да.

— И вы родом из этих мест?

Джеймс решил, что нет никакого смысла врать. Пожалуй, даже если бы она сейчас спросила, кто убил ее отца, он и тогда не стал бы юлить, а сказал бы правду.

— Да, я родился в этом городе.

Кровотечение и в самом деле почти остановилось. Джеймс заново перевязал руку Энни, закрепив повязку с помощью кухонного полотенца, а потом занялся чаем. Уговаривать Энни пить его он не стал, но Энни поняла, что отказываться бессмысленно — Джеймс все равно напоит ее силой. Так что она послушно взяла чашку и чуть не обожглась — такой он был горячий.

В кухне было довольно прохладно, и Джеймс, стащив с себя рубашку, набросил ее на плечи Энни. Благодарить его она не стала. Погрузившись в свои мысли, она молча потягивала чай.

— Кто были эти люди? — Вопрос прозвучал внезапно, как гром среди ясного неба, и застал Джеймса врасплох.

— Не знаю.

— Не надо меня обманывать, Джеймс! — В голосе Энни впервые прозвучала досада.

— Я вовсе не обманываю тебя. Они могут оказаться кем угодно. Не исключено, что их подослал Кэрью, хотя лично я в этом сомневаюсь: совсем не его стиль. Возможно, это кто-то из моих старых приятелей, которые решили поквитаться за какие-нибудь давние грехи. Ума только не приложу, как они могли узнать о моем приезде. Не говоря уж о том, что большая часть людей, с которыми я имел тут дело, уже давным-давно в могиле. С другой стороны, их мог кто-нибудь предупредить. Например, Мартин.

— Мартин?!

Почему-то ее интонация глубоко уязвила Джеймса. «Ревность, должно быть, — рассеянно подумал он. — Вот уж не предполагал, что унижусь до банальной ревности!»

— Запомни, Энни, — я никому не доверяю, — сказал он. — Мы вынуждены сотрудничать с Мартином, но лишь в силу сложившихся обстоятельств. Лично мне это не по душе. Урок номер один в нашем деле — любой человек, даже самый, казалось бы, близкий, может оказаться врагом. Конечно, до сих пор на Мартина можно было положиться — он считался одним из самых верных солдат Уина. Но скорее всего мы имели дело как раз с кем-то из бывших соратников Уина. Их уже неоднократно ко мне подсылали.

— Мне уже начало казаться, что в этой игре все ополчились против нас, — вздохнула Энни.

— Очень похоже, — согласился Джеймс, лениво отпивая чай. За глоток виски он сейчас, наверное, продал бы собственную мать; впрочем, ее уже давно не было в живых. — Люди, которые прежде работали с Уином, предали его, а теперь хотят устранить нас: мы причиняем им слишком много неприятностей. Они уже давно пытались до меня добраться, а с тех пор, как ты меня нашла, ты тоже стала мишенью. Теперь они попытаются убить нас обоих. И я сомневаюсь, что Кэ-рью прольет хоть одну слезинку, узнав о нашей смерти.

— Но каким образом они могли узнать, что мы здесь?

— Энни, неужели ты до сих пор не поняла, что им все известно. Именно поэтому организация так долго существует и, в общем-то, процветает.

— Тогда зачем же мы приехали сюда? Сентиментальное путешествие к родимым местам?

В голосе ее звучал сарказм, и Джеймс неожиданно для себя улыбнулся.

— Нет, Энни, не совсем. Подобные путешествия я давно уже не могу себе позволить. К сожалению, твой отец питал к ирландцам особенно нежные чувства. А Северную Ирландию использовал как главный центр вербовки волонтеров.

— Центр вербовки? — недоуменно переспросила Энни.

— Не притворяйся, что забыла, Энни. Я же говорил тебе, что твой отец прибегал к помощи наемных убийц. Он дрессировал их и всячески пестовал, а потом рассылал по всему миру, чтобы устранять неугодных людей. По его мнению, ирландцы оказались наиболее способными к такого рода работе. Уина забавляло, что эта милая нация настолько кровожадна…

— Забавляло?! — эхом откликнулась Энни.

— Да, у твоего отца было своеобразное чувство юмора.

— И вас он тоже здесь отыскал?

Джеймс предвидел, что Энни задаст этот вопрос. Он намеренно поднял эту тему, чтобы она наконец спросила о самом главном. Джеймс решил, что на сей раз скажет ей правду — и расстанется с Энни навсегда

Не совсем, — ответил он. — я сидел тогда в тюрьме Хайроуя. Я объявил голодовку, и на тридцать четвертый ее день уже стоял одной ногой в могиле.

— А из-за чего?

— Тогда это казалось единственно логичным выходом, — загадочно произнес Джеймс.

— Я имею в виду — почему вы оказались в тюрьме?

— О, мне едва исполнилось семнадцать, когда я подложил в один из пабов бомбу, от которой, боюсь, погибла чертова уйма народу. — Чуть помолчав, он заключил:

— Как видишь, я довольно рано почувствовал свое призвание.

Энни оторопело уставилась на него.

— И что случилось потом? — спросила она наконец.

— По мнению твоего отца, я был весьма многообещающим молодым человеком. И ему удалось вызволить меня из тюрьмы, которую за всю ее многовековую историю удалось покинуть лишь горсточке узников. Меня объявили умершим, и тело мое официально предали земле. А твой отец перевез меня в Соединенные Штаты и превратил в уроженца Техаса. — Последние слова Джеймс произнес с тягучим техасским акцентом.

— Безумие какое-то! — покачала головой Энни. — Просто не могу в это поверить… Неужели ирландские мальчики способны на такие поступки?

— Оглядись по сторонам, Энни, — горько усмехнулся Джеймс. — И поверишь.

Она встала и нетвердой походкой отошла от стола; черная рубашка Джеймса, свисавшая с ее плеч, доставала ей почти до колен. Джеймсу внезапно захотелось обнять Энни, привлечь ее к себе. Но он не шелохнулся.

— Что вы сделали с трупом? — спросила она чуть дрогнувшим голосом.

— Ты хочешь сказать — с трупами? — поправил ее Джеймс. — Я затащил их обоих в сарайчик с садовым инвентарем. Эти сарайчики — очень полезная вещь. И есть почти при каждом доме, что в Англии, что в Ирландии.

— Перестаньте! — содрогнувшись, попросила Энни. — Я не хочу этого слышать.

— И тебе больше не о чем спросить меня, Энни? — произнес Джеймс, провоцируя ее, провоцируя себя самого, готовый казнить себя за эти слова.

— Нет.

— Даже если на сей раз я обещаю сказать тебе правду?

— Нет! — выкрикнула она со страстью, не оставлявшей ни малейшего сомнения: Энни понимала, на что намекает Джеймс. Она решительно устремилась прочь из кухни, но Джеймс преградил ей дорогу.

— Не бойся, малышка, спрашивай, — вкрадчиво прошептал он. — Спрашивай, и я скажу тебе все, что ты захочешь. И выполню все, что ты пожелаешь.

— Идите к черту! — гневно воскликнула Энни.

— У него я уже погостил, — усмехнулся Джеймс. — Считай, что это пожелание уже выполнено.

— Вы готовы сказать мне, кто убил моего отца?

— Да, — решительно заявил он.

Джеймс терпеливо дожидался ее следующих слов, после которых могла разразиться катастрофа. Но Энни спросила совсем о другом:

— И вы согласны лечь со мной в постель?

Джеймс пристально посмотрел на нее — на бледные, пухлые губы, на потемневшие глаза, полные страха, — и подумал, какая она все-таки слабая, беззащитная и легкоранимая. Сама не знает, чего хочет. Он знал, что тронуть ее сейчас равносильно тому, чтобы добровольно согласиться гореть в геенне огненной.

С другой стороны, избежать этой участи было для него все равно задачей невыполнимой…

— Да, — сказал он и, взявшись за полы рубашки, привлек Энни к себе.

Глава 15

Энни и сама не понимала, как могла сказать такое, но поправить что-либо было уже нельзя: слово — не воробей… Казалось, она начисто утратила способность осмысливать свои поступки. Стоило ей только заглянуть в его глаза, и она позабыла обо всем на свете. Но внезапно Энни увидела на его темно-синей футболке влажное пятно и догадалась, что это кровь. И снова дрожь пробежала по ее телу.

— Что вам от меня нужно, Джеймс? — спросила она срывающимся голосом. — Если вас, конечно, и в самом деле так зовут. Вы действительно Джеймс Маккинли? Или нет? Я ведь о вас, в сущности, ничего не знаю.

— Какая разница? — процедил он сквозь зубы. — Я уже давно Маккинли. — Он продолжал обеими руками держать ее за полы рубашки, но привлечь к себе не пытался.

— Что вам от меня нужно? — снова спросила она.

Губы его слегка скривились — насмешливо, как показалось Энни.

— Мне от тебя нужно только одно: чтобы ты вышла из этой передряги живой и невредимой, — ответил он. — Я хочу, чтобы ты безмятежно жила в богатом поместье с толстокожим мужем-яппи, в окружении розовощеких детишек и чтобы ты ни о чем в жизни не беспокоилась, кроме разве что уровня холестерина в крови. Хочу, чтобы ты поправилась фунтов на двадцать, а потом изводила себя всевозможными диетами. Словом, я хочу, чтобы ты вела самую нормальную жизнь.

Энни ответила не сразу:

— Что ж, в таком случае я могу вернуться домой. И снова выйти замуж за Мартина.

— Нет! — с неожиданной злостью выкрикнул Джеймс. — Теперь уже поздно. Ты слишком много знаешь. К тому же Мартин…

— Что — Мартин? — спросила Энни, видя, что он собирается продолжать.

— Мартин — один из нас, — неохотно ответил Джеймс.

— В каком смысле? — нахмурилась Энни.

— Он тоже умеет убивать, Энни. А ты не должна жить с убийцей.

Энни стоически восприняла отсутствие всякого намека на ревность в его голосе и недоверчиво пожала плечами. Она хорошо знала Мартина и была убеждена, что он не из тех, кто способен на убийство. С Мартином она жила как за каменной стеной и чувствовала себя в безопасности. Но, несмотря на это, у нее не было ни малейшего желания возвращаться к нему…

— И что же я, по-вашему, теперь должна делать? — спросила она.

— Пока мы останемся здесь. Затаимся, стараясь ни на минуту не терять бдительности. За этими людьми могут последовать другие, но бежать и скрываться бесполезно: нас быстро найдут. Сейчас наша задача — отыскать пропавшую репродукцию. Я убежден, что твой отец привез ее сюда, хотя, должен признаться, до сих пор не могу взять в толк, зачем он это сделал. Но мы найдем ее. А заодно, возможно, выясним еще кое-что из того, что нас интересует.

— Я не это имела в виду, — произнесла Энни обманчиво спокойным голосом. — Я хотела спросить, чем мы займемся сейчас.

Она сразу почувствовала, как забилось сердце Джеймса, как он внутренне напрягся, хотя лицо оставалось непроницаемым. Да, несмотря ни на что, она неплохо его изучила. Энни была уверена, что в нем сейчас бушевала такая же страсть, которая сжигала и ее…

Прошло несколько мучительных мгновений, а потом Джеймс разжал пальцы и отступил на шаг.

— Тебе лучше немного поспать, — холодно посоветовал он. — А я пока посторожу…

— Я уже выспалась! — резко прервала его Энни. — Я спала много дней и ночей напролет. Вы ведь меня чем-то одурманили, да? Накачивали меня какой-то дрянью, чтобы я вам не мешала. Как вы могли это сделать?!

— Мой трейлер оборудован на все случаи жизни, — пояснил Джеймс, делая вид, что не понял ее. — Уин всегда твердил, чтобы у каждого из нас под рукой было все, что может понадобиться. Новейшие достижения науки и техники. Неужели, по-твоему, я мог отказать себе в удовольствии испытать на тебе последнюю новинку?

— Как вы могли поступить так со мной?! — воскликнула Энни. — Вы, оказывается, даже делали мне уколы. По-моему, это просто непорядочно! Я так доверяла вам, а вы воспользовались моей беспомощностью…

— Я способен на все, Энни, — ответил он, подступая к ней опасно близко. — Заруби это на своем хорошеньком носике!

Вспомнив про коренастого мужчину, лежавшего на полу в луже крови, Энни невольно содрогнулась.

— Отправляйся спать, — приказал Джеймс. — А если сразу не заснешь, дай мне знать, и я введу тебе еще дозу.

И тогда Энни ударила его по щеке. Хлестко, наотмашь, так что голова Джеймса запрокинулась назад, а ее рука на мгновение онемела. Рубашка, наброшенная на плечи, упала на пол, и Энни снова осталась в одном лифчике. Осознав, что натворила, она в испуге зажмурилась, однако Джеймс лишь криво улыбнулся и сказал:

— Ложись в постель, Энни.

Энни прекрасно понимала, отчего вспылила. Она не выдержала бесконечной череды вранья, насилия и страха. И теперь ей уже было все равно.

— Именно это я и собираюсь сделать, — сказала она с отчаянной решимостью. — Я хочу лечь в постель. Но — с вами.

Протянув руку, она осторожно прикоснулась к пламенеющему отпечатку на его щеке. Джеймс сегодня не брился, и жесткая щетина кольнула нежную кожу на ее ладони.

«Не смей! — предупреждал ее внутренний голос, почему-то неуловимо похожий на голос Мартина. — Ты сожжешь за собой все мосты. Путь к отступлению будет потом отрезан навсегда». Но Энни не желала ничего слышать.

— Не стоит, Энни, — глухо произнес Джеймс. — Я ведь не из тех, кто, переспав с тобой разок, шлепнет тебя потом по попке и отпустит. И я не стану спать с тобой в темноте, под простынями, позволив тебе оставаться в ночной рубашке. И не стану вести себя как истый джентльмен.

— А что же вы сделаете? — еле слышно спросила Энни.

— Я отниму у тебя все, Энни, — и сердце, и душу.. Может быть, даже — жизнь. Беги от меня, Энни! Спасайся, пока не поздно. Я — твоя погибель.

Нет, бежать Энни не могла и не собиралась. Подняв голову, она заглянула в глаза Джеймса — смиренно, умоляюще, сгорая от страсти, — снова погладив его шершавую щеку, бесстрашно сказала:

— Что ж, тогда я вам отдам все это.

Джеймс даже не поцеловал ее. Впрочем, Энни этого и не ждала, а потому и не пыталась подставить ему губы для поцелуя. Он просто обхватил ее обеими руками за бедра и приподнял, легко, как пушинку. Энни знала, что он сильный, но и представить себе не могла — насколько. Что и говорить, очень многого она о нем не знала и тем не менее отдавалась на его милость…

Энни подумала уже, что Джеймс отнесет ее в спальню, но не тут-то было. Он по-прежнему поддерживал ее снизу за бедра, прижимая к себе, и Энни ничего не оставалось, как обхватить его ногами за талию. Член Джеймса упирался в ее чресла, твердый, как жезл, и Энни не переставала этому удивляться: до сих пор она была убеждена, что как женщина совершенно Джеймса не привлекает, и не верила, что мечта ее может осуществиться. Неужели Джеймс все-таки захочет наконец познать ее?

Правда, на сей раз она твердо решила, что выбора ему не оставит. Закрыв глаза, превозмогая боль в руке, Энни обеими руками обвила его шею и тесно прижалась грудями к его могучей груди.

В темной кухне было довольно холодно, но Энни этого не чувствовала. Джеймс расстегнул ее лифчик, который тут же упал на пол; губы Джеймса прижались к уху Энни, его жаркое влажное дыхание согревало и возбуждало ее.

— Признайся, что тебя больше возбуждает, Энни, — убийство или убийца? — зашептал Джеймс. — А может быть — сам вид смерти, когда кто-то испускает дух у тебя на глазах?

Возмущенная и уязвленная до глубины души, Энни попыталась высвободиться, но тщетно. Джеймс продолжал нашептывать ей на ухо, насмешливо и устрашающе:

— Между прочим, Мэри Маргарет, убивая, испытывала оргазм. Можешь представить, Энни, чтобы женщина была способна на такое? Пожалуй, ты похожа на своего отца даже больше, чем я думал.

Энни уже всерьез отбивалась, отчаянно стараясь вырваться из его железной хватки. Она не могла слышать эти ужасные слова, этот насмешливый голос, в котором так явственно ощущался сейчас ирландский акцент. Не могла видеть глаза смерти на любимом лице.

— Отпустите же меня! — потребовала она дрожащим от гнева и бессилия голосом, тщетно пытаясь оттолкнуть его.

— Я никогда прежде этого не замечал, но, похоже, ты по-своему очень талантлива, Энни. — Он говорил, не обращая ни малейшего внимания на ее попытки высвободиться. — Уин ведь сам никогда никого не убивал, хотя знал об этом искусстве больше, чем кто бы то ни было. Кто знает, быть может, тебе удалось унаследовать его дар?

— Прекратите! — закричала Энни, отталкивая его изо всех сил.

Внезапно Джеймс отпустил ее и, поставив Энни на застланный линолеумом пол, быстро отошел в сторону.

— Поверь, Энни, не такая уж большая честь переспать с киллером. Кстати, с Мартином у тебя ведь тоже не склеилось, не так ли? — Он повернулся к ней спиной. — Ступай прочь, Энни. Возвращайся в свою спальню и благодари господа, если, конечно, веришь в него, что я позволил тебе спастись бегством.

Однако Энни не двинулась с места.

— А почему вы так уверены, что здесь нам ничего не грозит? Вдруг на нас снова нападут?

— Я их всех перебью, — спокойно ответил Джеймс.

Он выжидал, стоя спиной к ней, но Энни не уходила. Она боролась с собой, боролась с желанием и страхом.

— Убирайся же, черт возьми! — гаркнул взбешенный Джеймс, по-прежнему не поворачиваясь.

И тогда Энни поняла, что проиграла. Молча, не глядя на него, она покинула кухню. В прихожей было совсем темно, пол еще не просох, и Энни с трудом заставила себя пройти по тому месту, где еще недавно лежал труп убитого Джеймсом налетчика.

Тусклый свет единственной лампочки в ее крохотной спальне высвечивал узкую кровать. Энни дернула шнурок, и комнатка снова погрузилась во мрак. Она понимала, что у нее остается последний шанс. Чуть поколебавшись, Энни решительно прошла в смежную спальню.

Эта комната оказалась не намного просторнее, а обстановка была еще беднее. Широкий матрас, покрытый простыней, прямо на грязном полу, да потрепанный плед сверху. И все.

Энни скинула с себя всю одежду и, аккуратно сложив, пристроила в углу. Затем, обнаженная, скользнула под плед и лежала, дрожа от ночной свежести. Сердце ее колотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди. Господи, что она вытворяет?! Лежит в чем мать родила в чужой постели! В его постели… И самое поразительное, что это кажется ей почему-то совершенно естественным.

Энни даже не заметила, как уснула. Когда она открыла глаза, в спаленку просачивались первые серые щупальца, предвещавшие рассвет. В комнате она была не одна, — сидя у нее в ногах, Джеймс молча наблюдал за ней.

— Ты, похоже, всегда поступаешь по-своему, — хрипло сказал он.

Энни хотела было возразить, но не нашлась что сказать. Джеймс взялся за кончик пледа и медленно стянул его, обнажая ее тело, подставляя его прохладному утреннему воздуху. В холодных голубых глазах Джеймса светился гнев. И было в них что-то еще — непонятное, тревожащее и пугающее.

— К дьяволу все! — процедил он, обращаясь скорее к самому себе, чем к ней. — Я стольких людей отправил на тот свет ради тебя. Я тебя заслужил! — Джеймс склонился над ней, заслоняя и без того тусклый свет. Энни даже толком не понимала, чего ожидает. Последние дни ее были наполнены эротическими фантазиями и мечтами, самыми безумными и бесстыдными желаниями, которые она тщетно отгоняла прочь. Но стоило Джеймсу только прикоснуться к ней, как она позабыла обо всем на свете.

Он овладел ею быстро, без лишних слов, без поцелуев и ласк. Он просто разделся, лег рядом и молча проник в нее. Познал ее с холодной и безжалостной расчетливостью, прижав руки Энни к тонкому матрасу, чтобы она даже не пыталась обнять его, теснее привлечь к себе.

Энни еще толком не проснулась, поэтому его проникновение и последовавшие ритмичные движения причинили ей боль. Она еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть, но усилием воли заставила себя стиснуть зубы и терпеть. Лицо Джеймса было искажено от гнева и решимости, смешанных с отчаянием и ненавистью к самому себе. Он молча продолжал познавать ее, а Энни, закрыв глаза, так же молча сносила это тяжкое испытание, целиком подчинившись его воле, заставив себя уступить его звериному желанию.

Внезапно она поймала себя на новом ощущении. Движения Джеймса больше не причиняли ей боль. Хотя Энни и попыталась отключить свое сознание, тело ее реагировало на действия Джеймса само, помимо ее воли. Сам же Джеймс, мокрый от пота, безжалостно, словно машина, без устали продолжал орудовать в ней, подчиняя своему жестокому ритму и себя, и Энни.

Энни закусила губу — она предпочитала терпеть, но не просить пощады. С ней творилось что-то странное, неслыханное. Она уже сама прогибалась навстречу Джеймсу, стремилась вобрать его глубже, почувствовать еще острее. Энни вдруг показалось, что перед ней разверзлась бездонная пропасть, и она с ужасом осознала, что проваливается в нее.

Ничего подобного Энни прежде не испытывала. Душа ее как будто покинула тело и, паря в поднебесье, словно со стороны наблюдала за тем, как Джеймс Маккинли раз за разом всаживает свой могучий инструмент в ее лоно.

А ведь она вовсе не желала столь безропотно отдаться ему, всецело подчиниться его воле. Энни не хотела терять над собой контроль, но Джеймс лишил ее малейшей способности сопротивляться, увлек в какие-то неведомые дали. И вскоре волна первого, всесокрушающего оргазма обрушилась на Энни, подобно цунами, погребла под собой и поволокла куда-то, уже бесчувственную и раздавленную.

Энни вскрикнула, но ладонь Джеймса мгновенно зажала ей рот, и Энни ощутила солоноватый привкус крови. Собственной крови.

В следующий миг на нее лавиной обрушилась вторая волна — еще более мощная, нежели предыдущая, — и она поняла, что неумолимо скользит к разверстой бездне, из которой никогда уже не выберется. В отчаянии она сделала последнюю попытку вырваться, хотя подсознательно понимала: спасения нет.

Джеймс вдруг замер, выгнув напряженную спину, зубы его болезненно оскалились, а тело содрогнулось в мощной конвульсии. Энни стало ясно, что последний путь к спасению отрезан. И, пролетев, казалось, через тысячу Вселенных, она провалилась в черную пустоту…

Энни было холодно и одиноко. Дрожа всем телом, она в ужасе открыла глаза, однако Джеймс был рядом. Он лежал поверх пледа, все еще тяжело дыша, не оправившись после случившегося.

Он набросил на нее байковое одеяло, но проку от него было мало. Энни промерзла до костей, и ей казалось — нет, она знала, — что уже никогда больше не согреется.

Джеймс повернул голову и мрачно посмотрел на нее. В голой спальне стало уже светлее, и в игре теней лицо его, обращенное к ней, казалось ликом смерти.

— Я тебя предупреждал, — невозмутимо произнес он.

— Да.

Внезапно Джеймс прищурился, прикоснулся к ее губам, а затем, отняв руку, с изумлением уставился на окровавленные пальцы.

— Это — моя работа? — осведомился он бесстрастно, почти деловито, но Энни знала, что вся их дальнейшая судьба зависит сейчас от ее ответа.

— Нет, — солгала она, ни секунды не колеблясь. — Я просто прикусила губу.

Джеймс еще некоторое время молча смотрел на свои пальцы, обагренные кровью Энни. Затем наклонил голову и облизал их.

А после этого, как и ожидала Энни, он поцеловал ее в губы.

Легонько, едва к ним прикоснувшись. Когда же он отстранился, его губы заалели от крови.

Энни отчаянно хотелось закрыть глаза, ничего не видеть, исчезнуть. Ее истерзанное тело болело и саднило, а душа рвалась на свободу — подальше от Джеймса, как можно дальше от всех.

Но она так и не решилась даже зажмуриться. Джеймс снова поцеловал ее, на этот раз жгуче и пылко. Он уже не держал ее за руки, и Энни, воспользовавшись этим, сама обхватила его за шею — почти боязливо, опасаясь, что он вырвется и оставит ее здесь одну. А Энни не могла позволить себе снова потерять его: только сейчас она наконец осознала, насколько зависит от этого мужчины.

Если Джеймс намеревался преподать ей урок, доказать, насколько она беззащитна и уязвима, то он, несомненно, в этом преуспел. В жизни Энни еще не чувствовала себя настолько беспомощной, и единственной ее надеждой на будущее был сейчас этот поцелуй Джеймса, его влажные жаркие губы, сомкнувшиеся на ее губах.

А ведь прежде она никогда не подумала бы, что Джеймс умеет и любит целоваться. Тем не менее он целовал ее столь искусно и страстно, что очень скоро Энни ощутила знакомое до боли томление в чреслах. Она уже снова мечтала о его ласках, о прикосновениях его рук. Она жаждала снова ощутить в себе его горячее естество!

Взгляд Энни скользнул по его обнаженному торсу, и ей вдруг стало страшно. Тело Джеймса было почти сплошь испещрено рубцами и шрамами. Господи, сколько же боли и страданий пришлось ему вынести! Сколько раз на него покушались, пытались убить! А ведь могли и преуспеть…

Энни отчаянно хотелось, чтобы Джеймс сказал ей что-нибудь. Она жаждала услышать его голос, слова любви или хотя бы утешения, но Джеймс молчал. Он был занят тем, что покрывал поцелуями ее шею, постепенно подбираясь к груди.

Энни, как никогда, ясно осознала, что жаждет его любви, и это было, пожалуй, самое страшное. Не тот человек Джеймс, который способен дарить любовь! Он сеял вокруг себя лишь смерть и страдания. Мысль эта привела Энни в такой ужас, что она, словно освободившись от эротического заклятья, невольно попыталась вырваться из объятий Джеймса.

Он был во много раз сильнее и при желании мог легко с ней справиться. Однако Джеймс мгновенно разжал объятия и так спокойно, почти небрежно отстранился, что ее охватило разочарование. Энни отважилась заглянуть в его глаза, и ей показалось, что в них сияет торжество.

Захлестнувшая ее ярость была столь безумна, что на мгновение Энни даже позабыла о своем огорчении. А торжество в глазах Джеймса уступило место холодному, циничному равнодушию.

— Хочешь, я дам тебе пистолет? — внезапно, как бы вскользь, обронил он.

Энни не сомневалась, что если скажет «да», то получит пистолет. Джеймс отогнет угол матраса, достанет оттуда заряженную «беретту» калибра девять миллиметров и даже продемонстрирует, как пользоваться ею. И, если Энни действительно хоть отдаленно напоминает своего отца, она непременно пустит оружие в ход…

— Вы хотите, чтобы я вас застрелила? — еле слышно прошептала Энни, но все-таки нашла в себе мужество посмотреть ему в глаза.

Джеймс пожал плечами.

— Рано или поздно мне все равно не избежать этой участи, — сказал он, снова переходя на тягучий выговор уроженца Техаса. — Пусть уж лучше я паду от руки человека, которому и в самом деле очень хочется меня ухлопать.

— Прекратите! — хрипло выкрикнула она.

— Прекратить — что?

— Изображать этот акцент, — гневно сказала Энни. — Лгать, водить меня за нос, дурачить так, что я перестаю понимать даже, день сейчас или ночь!

— Только что, когда ты кончала, тебе было на это наплевать, — хладнокровно заметил Джеймс.

Он доигрался. Энни набросилась на него, как разъяренная фурия, слепо молотя кулачками, царапаясь и обзывая словами, которые никогда прежде не произносила.

Джеймс ей не мешал. Разумеется, он мог подавить эту вспышку в мгновение ока, одним мановением руки, но предпочел вместо этого понаблюдать, насколько опасна может быть Энни в своей неконтролируемой ярости.

Если и были у Джеймса сомнения относительно ее профессиональной подготовки, то беспомощные и беспорядочные барахтанья Энни быстро их развеяли. Она кусалась, дралась и царапалась, не переставая поносить его последними словами, и наконец Джеймсу это наскучило. Ловко перехватив ее запястья одной рукой, он медвежьей хваткой стиснул их с такой силой, что Энни мгновенно перестала сопротивляться. Однако Джеймс не повторил ошибку и не выпустил ее.

— Ты дерешься, как девчонка, — насмешливо произнес он.

В разгневанных небесно-голубых глазах Энни Сазерленд блеснули слезы. В следующий миг предательская слезинка скатилась по щеке, за ней — другая, и вскоре тело Энни уже сотрясалось от сдерживаемых рыданий. Она отчаянно боролась с собой, чтобы не расплакаться у него на глазах, но по всему чувствовалось, что ничего у нее не выйдет. А у Джеймса, как назло, до сих пор так и не выработалось противоядия от женских слез. И выносить их он не мог.

— Господи, только не это, Энни! — взмолился он. — Лучше ударь меня еще разок.

Энни возвела на него свои прелестные заплаканные глаза и жалобно пробормотала:

— Не могу. Рада бы, но не могу…

И тут Джеймсу показалось, будто в его душе прорвалась некая плотина. Он нежно обнял Энни и, прижав к груди, стал гладить по влажным волосам, нашептывая какие-то смешные слова утешения, которые впервые со времен детства вдруг пришли ему на ум.

Джеймс слизывал солоноватые слезы с ее щек, а потом поцеловал Энни в губы — поначалу медленно, осторожно, словно пробуя на вкус ее боль и отчаяние, и наконец более настойчиво.

Он даже сам не заметил, как случилось, что Энни вдруг очутилась сидящей на нем; ее длинные ноги прижимались к его бедрам, а его собственные поцелуи уже совсем не походили больше на утешительные. Руки Энни запутались в его длинных волосах; она нашептывала ему на ухо слова, полные самой безумной нежности и страсти. Слова любви.

Джеймс вдруг понял, что она и в самом деле любит его. Любит всем сердцем его — бездушного монстра. И будет любить — но до тех лишь пор, пока не узнает страшную и горькую правду.

Однако сейчас правда — его невидимый враг — была пока скрыта за надежной завесой, и он знал, что на какое-то время ей суждено оставаться там.

Энни протянула руку вниз, неловко и неумело нащупывая его член. Джеймс помог ей, и они вновь слились воедино.

По телу Энни пробежала сладостная судорога; закрыв глаза, она выгнула спину и обеими руками, как кошка, вцепилась в плечи Джеймса, сама не замечая, как ее ногти впиваются в его плоть.

Несколько мгновений она не шевелилась, затем открыла глаза, посмотрела на Джеймса, и он легко прочел в ее взгляде смущение и страх вперемешку с вожделением.

— Возьми меня, Энни, — прошептал он.

При этих его словах Энни вздрогнула, и ее огнедышащее лоно так тесно сомкнулось вокруг его напряженного естества, что Джеймс с трудом сумел удержать себя в руках.

Его вовсе не удивила нерешительность Энни: он слишком много знал про нее, а потому прекрасно понимал, что с ней творится. Чувствовалось, что ее смущает непривычная обстановка, что она страшится не только своих действий, но и чувств, собственного отношения к происходящему. И еще он знал, что легко сумеет заставить ее преодолеть страх и выполнить все, что он хочет…

Вскоре Энни удалось попасть в нужный ритм, и сладострастная скачка возобновилась. Кожа Энни блестела от пота, возбужденные соски набухли и выступали маленькими башенками, а Джеймс, подобно изголодавшемуся узнику, упивался ее дрожью, вздохами, каждым мгновением их близости.

Ледяная принцесса, созданная Уином Сазерлендом, на глазах таяла от сжигавшего ее жара. Как и предупреждал Джеймс, она отдавалась ему целиком, без остатка.

Приподняв голову, он зажал зубами один сосок и легонько прикусил его. Почти в то же мгновение тело Энни начало сотрясаться от нахлынувшего оргазма. И тут же Джеймс с недоумением обнаружил, что и сам уже пересек заветную черту. Он был настолько увлечен наблюдением за страстью Энни Сазерленд, что даже не заметил, как перехлестнула через край страсть, сжигавшая его самого! Одновременно с Энни он провалился в сладостное небытие, раз за разом извергая эту страсть в ее трепещущее лоно.

Глава 16

— Если хочешь, можешь принять душ.

Слова эти, бесстрастные и отрывистые, вырвали Энни из тревожного сна. В оконце спальни просачивался серый утренний свет, тело ее мучительно ныло, а на Джеймса ей даже смотреть не хотелось.

— Хорошо, — пробормотала Энни и села на постели, повыше натянув тонкое байковое одеяло.

Джеймс стоял в проеме двери, так что посмотреть на него ей все-таки пришлось.

Он уже принял душ, волосы его влажно блестели, а в руке он держал большую чашку. Энни хотела было уже с достоинством отказаться, однако мучившая ее жажда все-таки пересилила.

— Это кофе? — спросила она.

— Чай.

От неожиданности Энни резко подняла голову.

— Но вы ведь не пьете чай!

— Целых двадцать лет не пил. Если ты решила принять душ, то поторапливайся. Через час мы отсюда уходим.

— Почему?

— Ты могла бы уже перестать задавать глупые вопросы, — усмехнулся Джеймс. — Мы уходим, потому что трупы в сарайчике скоро начнут разлагаться и вонять, а по улицам бродят стаи одичавших животных, готовых сожрать все, что попадется. Не говоря уж о том, что если по нашу душу приходили эти двое, то вскоре можно ждать и других незваных гостей. — Он пожал плечами, словно недоумевая, что приходится объяснять столь очевидные вещи. — Не копайся, иначе мне придется уходить без тебя.

Энни ошеломленно уставилась ему вслед. Она, едва проснувшись, решила делать вид, что прошлой ночи не было; не было этой дикой, поистине животной страсти, которая ее обуяла. Она намеревалась держаться с Джеймсом холодно и отчужденно.

Однако холодно и отчужденно держался с ней он сам! Понятно — для него это, конечно же, ровным счетом ничего не значило. Не то что для нее… Энни неожиданно поймала себя на мысли, что уже снова хочет оказаться в его объятиях. Хочет, чтобы он ласкал ее, гладил, шептал слова утешения… И тут же ей вновь захотелось его ударить.

Ванная при дневном свете выглядела еще безобразнее, чем накануне, но Джеймс догадался оставить для нее чистую одежду на крышке унитаза. Только полностью одевшись, Энни заметила под раковиной несколько бурых пятен. Запекшаяся кровь.

«Трупы в сарайчике начнут разлагаться и вонять», — так он сказал. Энни вдруг вспомнила отвратительный запах кровавой лилии. Хемантуса. На глазах у нее Джеймс вчера убил человека. Скольких же людей он убил из-за нее, но без ее ведома?

Джеймс дожидался ее в кухне, и на сей раз Энни взглянула на него без всякого смущения. Что ж, пусть все будет так, словно между ними ничего не было. Если он так считает, то и ее это вполне устраивает.

Джеймс был одет во все черное, а его длинные темные волосы прятались под вязаной матросской шапочкой. Он казался постаревшим и усталым, лишь глаза оставались прежними. И еще — он удивительно походил на ирландца; Энни даже изумилась, что некогда принимала его за уроженца Техаса.

— Я приготовил тебе чай, — произнес он.

Энни терпеть не могла чай, что всегда вызывало неудовольствие Уина. Почему-то при мысли об отце ей вдруг захотелось расхохотаться, и она испугалась, не становится ли истеричкой.

Взяв из рук Джеймса толстенную, местами выщербленную кружку, она с жадностью сделала большой глоток, а потом, собравшись с духом, заявила:

— Есть хочу.

— Боюсь, здесь ничего съедобного нет.

— Даже не помню, когда в последний раз ела что-нибудь приличное, — вздохнула Энни. — Вы, может быть, и робот, но я — человек, и я голодна как волк. Если хотите, чтобы я вас сопровождала, извольте меня накормить.

— Если ты будешь капризничать и ставить свои условия, я готов с тобой расстаться, — спокойно сказал Джеймс.

«Что ж, вполне справедливо», — подумала Энни и решила оставить эту скользкую тему.

Выйдя из дома вслед за Джеймсом, она впервые увидела мрачный серый город. Пустынные улицы, пугающе темные глазницы окон заброшенных домов, мрачные закоулки… Энни поневоле поежилась.

— Где мы? — спросила она. — Похоже, что мы оказались за вратами ада.

— Ты почти угадала. Это Дерримор, Северная Ирландия. Когда-то, лет двадцать назад, жизнь здесь кипела ключом. Но затем единственное на весь город промышленное предприятие закрылось, и почти все население лишилось работы. Город, как видишь, совсем заброшен. Вполне возможно, что по дороге мы ни единой живой души не встретим.

— Я предпочла бы избегать и мертвых, — сухо заметила Энни.

— Это невозможно, — покачал головой Джеймс. — Мы в Ирландии, Энни. Нас здесь повсюду окружают души моих давно ушедших предков.

— Очень весело! — нахмурилась Энни, стараясь не отставать от него. В воздухе висел легкий промозглый туман, и было довольно прохладно. — Послушайте, Джеймс, вы можете ответить мне на один вопрос?

— Да.

— Как, прямо сразу? — не поверила Энни. — А вдруг этот вопрос вам совсем не понравится?

— Я скажу тебе все, что тебя интересует.

И Энни поверила ему. Впервые поверила, что времена лжи и отговорок остались в прошлом, и испугалась. Но отступать было поздно.

— Скажите, скольких людей вы убили? Нет, не этого вопроса ждал от нее Джеймс.

— Ты действительно хочешь, чтобы я тебе ответил?

Энни вовсе не была в этом уверена.

— Да, — тем не менее твердо сказала она.

— Не знаю.

— Не может быть! Не верю, чтобы вы не вели подсчета или не помнили точную цифру.

— Поверь мне, Энни, я и правда не знаю. В противном случае я бы давно уже рехнулся. — Он шагал рядом с ней под мелким, едва моросящим дождем, подняв воротник куртки. — Сейчас мы найдем какой-нибудь паб, где ты заморишь червячка, а заодно разведаем, что вокруг творится.

— Паб? — недоверчиво переспросила Энни и хмуро воззрилась на него. — Прямо с утра?

— Боже мой, Энни, неужели ты думаешь, что я собираюсь напиться? Не такой уж я забулдыга, как тебе, может быть, показалось. Да и вряд ли я смогу защищать тебя в пьяном виде.

— До сих пор вам это удавалось, — съязвила Энни.

Она была почти уверена, что Джеймс в ответ вспылит, но он только пожал плечами.

— Тоже справедливо, — заметил он. — Но только сейчас все значительно усложнилось, и нам нельзя ни на минуту терять бдительность.

— Сейчас усложнилось? — в ужасе переспросила Энни, чувствуя, как внутри у нее все холодеет.

— Да, Энни. Трудности только начинаются.

Назвать городишко Дерримор бедным значило бы сделать ему пышный комплимент. Серые пустынные улицы с полуразвалившимися домами, в которых окна с целыми стеклами были наперечет, производили удручающее и гнетущее впечатление. Паб, который отыскал Джеймс, снаружи выглядел немногим лучше, однако внутри оказалось неожиданно чисто, тепло и уютно. И еще — слава господу! — в меню оказался кофе.

Джеймс терпеливо дожидался, пока Энни покончит с огромной порцией омлета. Она набросилась на еду жадно, позабыв об угрозе холестерина, а Джеймс только выпил одну за другой несколько чашек чая.

— Неужели вы не проголодались? — спросила Энни, проглотив последний кусочек хлеба, которым собирала с тарелки остатки омлета.

— Нет.

Резкость его тона встревожила Энни. Она внимательно посмотрела на лицо Джеймса и впервые заметила, как заострились его черты, щеки ввалились, а под глазами залегли глубокие тени.

— Джеймс, любому человеку необходима пища.

— Я непременно поем, как только все это останется позади, — пообещал он.

— Джеймс… Он вздохнул.

— Энни, поверь, без еды я чувствую себя гораздо лучше. Во всяком случае, увереннее. Голод обостряет мои чувства, улучшает реакцию и наблюдательность. Поверь, пока я голодаю, наши шансы выжить только возрастают. Кстати, мне бы в свою очередь хотелось задать тебе несколько вопросов.

— О чем?

— О твоем отце. А также о пропавшей репродукции с изображением католического святого.

— Я уже рассказала вам все, что знала об этом. Картина еще была дома, когда я навещала отца в последний раз — за две недели до его гибели. Больше из дома ничего не пропало, поэтому я и не стала обращаться в полицию. Подумаешь — какая-то старая репродукция! Но вот теперь я искренне жалею, что сразу не обратилась.

— Ты бы только потратила время впустую, — убежденно сказал Джеймс. — Сомневаюсь, что картинку похитили; скорее всего Уин сам ее припрятал. Причем — именно здесь, в Дерриморе. Я говорил тебе, что у него было своеобразное чувство юмора. Но он должен был оставить мне какой-то ключик, подсказку! Однако, как я ни старался, ничего не нашел. Единственное, что он сделал, — прислал ко мне тебя. Значит, ключик — это ты, Энни. Уин наверняка рассказал тебе нечто об этой картине, чтобы я мог ее найти. Тебе только нужно постараться вспомнить.

— Но почему вы считаете, что это настолько важно? — недоуменно спросила Энни. — Может, отец просто уронил ее на мраморный пол, и стекло разбилось. А потом он отнес картину в мастерскую, но так и не успел забрать.

— Что было изображено на этой репродукции, Энни? Расскажи мне еще раз.

— Господи, я точно и не помню. Какая-то очень старая картина на религиозную тему. Один из ранних христианских великомучеников, которого пожирал змей. Аспид. Я не раз говорила Уину, что меня от этой репродукции коробит, а он отвечал, что его она забавляет.

— Что же, вполне в его духе, — кивнул Джеймс. — Вопрос лишь в том, для чего она ему понадобилась. В бога Уин не верил, да и коллекционированием старого хлама тоже не занимался. У него были совсем другие увлечения.

— Например?

— Например, он охотился за людскими душами, Энни. Этому виду коллекционирования Уин отдавался без остатка.

Энни решительно отодвинула стул и вскочила.

— Я не желаю это выслушивать! — заявила она, но Джеймс схватил ее за руку и удержал. Энни ничего не оставалось, как снова сесть.

— Мне наплевать, желаешь ты слушать или нет, Энни, — негромко произнес он — мягко, но с ярко выраженным ирландским акцентом. — Сейчас не то время, чтобы я мог позволить себе нянчиться с тобой.

— Можно подумать, что вы нянчились прежде! — не удержалась от колкости Энни. Губы Джеймса насмешливо скривились:

— Будем считать, что ты права. Но что все-таки рассказывал тебе Уин про эту репродукцию? Вспомни все, что можешь.

— Мы никогда о ней не беседовали.

— Неужели? И тебе не казалось странным, что Уин держит у себя такую вещь? Энни пожала плечами:

— Мой отец всегда был непредсказуем. И он обожал ирландские вещицы, что всегда удивляло меня, поскольку ни в одном из нас не было ни капли ирландской крови. Я думала: может быть, с этой картиной у него связаны какие-то воспоминания…

Джеймс чертыхнулся грубо и выразительно.

— А про Ирландию вы с ним когда-нибудь говорили?

— Нет. С какой стати?

— Энни, не выводи меня из себя! Он должен был, просто обязан был сказать тебе нечто такое, что послужило бы для меня подсказкой.

И тут Энни вспомнила. Видение, которое промелькнуло в ее мозгу, было настолько ярким, что она буквально подскочила на стуле.

— Ой, а ведь правда!

Джеймс по-прежнему не выпускал ее запястья. Ночью он вот так же прижимал оба ее запястья к постели, чтобы она не могла его обнять… Энни невольно опустила глаза, уверенная, что увидит синяки. Нет, синяков он не оставил. От той ночи вообще не осталось никаких следов — если не считать ее раненую душу.

«Странно, — подумала Энни. — Коллекционировал души мой отец, а моя собственная душа досталась Джеймсу…»

— Что он тебе сказал, Энни? — спросил Джеймс терпеливо, почти ласково и погладил большим пальцем чувствительное место на ее запястье, словно гипнотизируя.

— Это случилось во время нашей последней встречи, — негромко начала она, — и тогда произвело на меня довольно странное впечатление. Но потом, когда он погиб, эта сцена полностью вылетела у меня из головы.

— Что именно он сказал, Энни?

— Мы сидели в его кабинете и попивали коньяк. Вы ведь знаете, как любил папа все то, что называл «привычками цивилизованных людей».

— Знаю, — произнес Джеймс странно исказившимся голосом.

Энни зажмурилась, и та сцена в кабинете Уина мгновенно предстала перед ее глазами. Уин восседал в своем любимом кресле в стиле королевы Анны, держа в руке хрустальную рюмку с коньяком. Хрусталь был, разумеется, уотерфордский. Уин доброжелательно улыбался, а Энни радовалась, что у него хорошее настроение: она всегда была счастлива угодить отцу.

— Скажи, Энни, ты по-прежнему увлекаешься вышивкой? — спросил вдруг он ни с того ни с сего.

— Нет, я ее почти забросила, — простодушно ответила Энни и тут же дала себе зарок, что по возвращении в Бостон непременно извлечет из сундука какие-нибудь незаконченные вещицы. — Но скоро опять займусь.

— Сделай мне одолжение, дорогая. Есть одна старинная ирландская молитва, точнее — напутствие, которое мне особенно нравится. Если ты сумеешь его вышить, о лучшем подарке к своему дню рождения я и мечтать не смел бы. Работа, конечно, кропотливая и утомительная, но силу воли воспитывает замечательно.

— До этого еще будет Рождество, папа, — напомнила Энни. — Я и к нему успею. Если, конечно, мне не придется вышивать полный текст джойсовского «Улисса».

— Джойса я не люблю, — усмехнулся Уин. — Он не в моем вкусе. Слишком беспорядочен в выражении чувств.

— Что ж, тогда напиши для меня текст молитвы, а я займусь вышивкой сразу же, как только вернусь в Бостон.

Уин покачал головой:

— Нет, милая моя. Мне бы хотелось, чтобы ты заучила ее наизусть. Тогда твое собственное сердце будет нашептывать тебе эту молитву.

Энни вспомнила, насколько странными показались ей слова отца. Но она, как всегда, безропотно согласилась:

— Хорошо, я готова. И Уин заговорил:

— «Да раскинется перед твоими стопами дорога, да наполнит твои паруса попутный ветер, да оросит дождь твои поля… и да примешь ты смерть свою в Ирландии».

Энни заморгала.

— И это твоя любимая молитва?

— Повтори ее, Энни, — настойчиво попросил Уин.

Энни послушно повторила, потом еще раз, пока не заучила молитву слово в слово, благо, она оказалась очень короткой. И вот сейчас она прочитала ее Джеймсу Маккинли, который внимательно смотрел на нее немигающими глазами.

— Тут какая-то ошибка, — произнес он, когда Энни закончила, и закурил толстую сигарету без фильтра. — Ты смешала тексты из двух молитв.

— Это не я, — пожала плечами Энни. — Уин так продиктовал мне. И именно этот текст я намеревалась вышить. Я даже успела начать его, когда… это случилось.

— Да, Энни, ты всегда из кожи вон лезла, чтобы угодить старику, — насмешливо произнес Джеймс. — Чего бы ты только ради него не сделала! Наверное, ему стоило бы попытаться завербовать тебя.

— Не вижу ничего зазорного в том, чтобы слушаться собственных родителей, — обиженно ответила Энни.

— Пожалуй, — согласился Джеймс. — Но только до определенного возраста. Не будем об этом спорить, Энни. Уин поработил тебя. Ты принадлежала ему со всеми потрохами. Он вылепил тебя собственными руками, и ты ему слепо подчинялась. Носила одежду по его выбору, всегда поступала и даже думала так, как он от тебя требовал. Должно быть, тебе кажется странным лишь в двадцать семь лет обрести себя заново.

— Черт бы вас всех побрал… — прошептала Энни, и Джеймс, разжав пальцы, выпустил ее запястье. Глаза его были задумчивы.

— «Да раскинется перед твоими стопами дорога», — повторил он. — Сентиментальная чушь.

Зачем, по-твоему, Уину могла понадобиться подобная дребедень?

— Уин не стал бы врать мне! — запальчиво воскликнула Энни.

— Господи, да он только и делал, что врал тебе, — сказал Джеймс. — Кстати, в подлиннике текст звучит по-другому: «Да наполнит твои паруса попутный ветер. Да воссияет над тобою солнце». Эти слова можно встретить на глиняных дощечках с глазурью в любом туристическом центре. Но откуда взялось остальное? Про Ирландию, например.

— Может, он нарочно отправил вас сюда? — предположила Энни. — Умирать…

Выпустив изо рта облачко сизоватого дыма, Джеймс напомнил:

— Уин отправил сюда не только меня, Энни, но и тебя. — Загасив окурок, он встал и бросил на стол горстку ирландских монет.

— Все, уходим отсюда!

— Я бы выпила еще чашку кофе… — пробормотала Энни.

На самом деле кофе ей вовсе не хотелось. Впрочем, она и сама не знала, чего хотела. Впервые за все это время ей стало по-настоящему страшно.

— К чертям собачьим кофе! — взорвался Джеймс и буквально силой выволок Энни на улицу. Там заметно похолодало, а капли дождя превратились в крохотные льдинки, которые то и дело жалили лоб и щеки Энни, словно разгневанные пчелы. Энни зябко поежилась — даже толстый шерстяной свитер, который дал ей Джеймс, не защищал от непривычной стужи.

— Куда мы идем? — спросила она.

— «И да примешь ты смерть свою в Ирландии», — повторил Джеймс с горечью в голосе. — Уин знал, что рано или поздно ты обратишься за помощью ко мне. И он знал, что я буду задавать тебе вопросы. Я слишком долго колебался, поскольку не мог поверить, что Уин рискнет использовать тебя в своих целях. Хотя мог бы и сразу догадаться, что Уин ни перед чем не остановится…

— Господи, да что вы такое несете?! — возмутилась Энни.

Внезапно Джеймс затолкнул Энни в подъезд какого-то пустующего дома и прижал к стене. Заслоняя ее от стужи и непогоды, он высился над ней, огромный и угрожающий, и Энни почувствовала, что предпочла бы сейчас снова оказаться на улице.

— Уин прекрасно понимал, что рано или поздно ты мне все это расскажешь. Он слишком хорошо изучил нас обоих. И он рассчитал, что настанет время, когда мы неизбежно приедем в Ирландию.

— Но почему, черт возьми, так важна эта нелепая картинка? — резко спросила Энни.

— Я пока не могу тебе ответить, Энни. Разгадка тайны — в самой этой репродукции. В ней ключ ко всему. К убийству твоего отца, к тем людям, которые его предали и заняли его место, которые продолжают вести грязную игру его же картами. Найдя картину, мы узнаем и многое другое. Например, кто пытается убить меня и кто наверняка захочет избавиться от тебя, если мы не опередим их.

— Вы просто бредите, Джеймс… — неуверенно пробормотала Энни, но в душе ее шевельнулось недоброе предчувствие.

Нет, уж лучше пропасть в ирландском захолустье в компании со свихнувшимся убийцей, чем узнать невыносимо горькую правду про собственного отца!

— «И да примешь ты смерть свою в Ирландии», — снова продекламировал Джеймс. Затем, немного помолчав, мрачно усмехнулся:

— А ведь со мной это уже однажды случилось, Энни. Я принял свою смерть именно в Ирландии. Я, черт побери, сдох в ирландской тюрьме двадцать два года назад! А теперь Уин снова посылает меня туда, в это проклятое место, чтобы напоследок еще разок сыграть со мной в свою дьявольскую игру. Более того, он и тобой готов пожертвовать!

Энни не на шутку перепугалась и не столько слов его, сколько самого Джеймса. Энни боялась его безумных глаз, его животной страсти, его слепой ярости. Ей отчаянно хотелось вжаться в обшарпанную стену за спиной и бросить ему в лицо какие-то гневные слова, отрицая все ужасные обвинения, произнесенные со столь непривычным ирландским акцентом.

Но Энни сумела перебороть себя. Подняв руки, она мягко взяла лицо Джеймса в ладони и спросила:

— И куда же он нас посылает? Лицо Джеймса внезапно смягчилось, гневный блеск в его глазах потух.

— Назад, в Хайроудскую тюрьму, Энни. В наши дни от нее, правда, немного уцелело — в восьмидесятые годы по соображениям безопасности тюрьму закрыли, но боевики из Ирландской освободительной армии все равно ее взорвали. Посчитались за старое… — Немного помолчав, он продолжил:

— Что ж, Энни, теперь понятно, зачем он летал в Ирландию. Чтобы спрятать эту репродукцию в старой тюрьме.

— Но зачем? — недоумевала Энни. — К чему такие сложности? Почему нельзя было оставить ее на прежнем месте? Не послать мне или хотя бы Мартину не отдать?

— Потому что твой отец слишком хорошо меня знал. Как облупленного. И он прекрасно понимал, что никакая сила на свете не заставила бы меня вернуться в это проклятое место. Туда, где я едва не сгнил заживо и где меня похоронили. И сейчас, глядя на нас из ада, он смеется надо мной.

— Может быть, — вздохнула Энни. — Но ведь вы сейчас не одни: с вами я. Значит, отец хотел, чтобы я тоже обо всем узнала… Кстати, а далеко отсюда эта тюрьма?

Джеймс кивнул в сторону возвышающейся над городом горы.

— Да вон она, — сказал он.

Каменные руины четко вырисовывались на фоне небосклона. Когда Энни впервые заметила их, она решила, что это развалины старинного замка. Но сейчас зубчатые стены приобрели для нее новый, зловещий смысл.

— Так пойдемте! — решительно произнесла она. — Чего мы ждем?

— Ночи, — ответил Джеймс. Затем он прислонился лбом к двери и тяжело вздохнул. — Я отправлюсь туда после захода солнца. Не хочу, чтобы за мной увязались преследователи, а в темноте мне будет легче от них избавиться.

— Но и сбиться с пути легче, — возразила Энни.

— Я помог бежать отсюда троим заключенным, прежде чем меня бросили в карцер умирать, — сказал Джеймс. — Я найду дорогу даже с завязанными глазами. — Он выпрямился и озабоченно посмотрел на Энни. — Но тебе вовсе не нужно меня сопровождать.

— Что вы имеете в виду? — насупилась Энни.

— Я могу отправить тебя в такое место, где ты будешь в безопасности. У меня до сих пор остались здесь друзья — люди, на которых я могу положиться. Я предпочел бы выйти в путь, зная, что тебе ничто не угрожает.

— Это исключено, — отрезала Энни.

— Ты сделаешь так, как я тебе скажу!

— Черта с два!

— Энни, — устало вздохнул Джеймс, — давай не будем пререкаться. Ты согласилась играть по моим правилам…

— Джеймс, я иду с вами!

Она терпеливо дожидалась его возражений. Насмешек, вспышки гнева, угроз, даже ласки — любых ухищрений, при помощи которых Джеймс мог попытаться повлиять на нее. Но он снова, в который уже раз, обманул ее ожидания.

— Хорошо, будь по-твоему, — сказал Джеймс. — Ты уже прошла со мной бесконечный путь, пройдешь и остаток его. Только предупреждаю, Энни, — тебе это не понравится.

— Что именно? Развалины тюрьмы?

— Тебе не понравится то, что мы в ней найдем. Потерянные души сотен безвинно загубленных людей. А главное — мы найдем там правду о твоем отце.

— Я выдержу.

Джеймс улыбнулся холодно и горько:

— Ты уверена? Что ж, Энни, посмотрим. Недолго осталось.

Глава 17

За всю свою жизнь Энни никогда еще не видела настолько унылого и заброшенного места. Дождь прекратился лишь незадолго до заката, и холодный ветер, казалось, пробирал ее до костей.

С трудом, пытаясь не отставать, Энни шла за Джеймсом по дороге, с обеих сторон густо заросшей кустарником. За весь день они перекинулись всего несколькими словами. Джеймс безостановочно кочевал с места на место, переводил Энни из одного паба в другой и всякий раз заказывал ей что-нибудь. Сам же только пил крепкий чай и курил сигареты одну за другой. Так они и бродили, пока наконец не настали сумерки и не сгустилась тьма.

Споткнувшись об очередной ухаб, Энни упала и ушибла ногу, но Джеймс даже не оглянулся. Он, словно одержимый, продолжал уверенно подниматься в гору по разбитой дороге, и Энни ничего не оставалось, как, спотыкаясь, ковылять за ним следом.

Достигнув плато, Энни остановилась, чтобы перевести дух и осмотреться. Джеймс, казалось, даже не заметил этого — он уверенно шел мимо полуобрушенных стен, огибая развалины и кучи всякого мусора. Энни с горечью поняла, что про нее он и думать забыл, и настороженно обернулась. Ей стало ясно, что, если кто-либо из врагов следует за ними по пятам, Джеймс, одержимый своей задачей, даже не успеет помочь ей, выручить в очередной раз. Она уже открыла было рот, чтобы позвать его, но в последний миг подавила страх. Вокруг никого не было — Энни уже стала понемногу привыкать полагаться на собственное чутье.

Она вновь устремилась за Джеймсом, осторожно прокладывая себе путь среди кирпичей, щебенки и обломков стен. Над унылым пейзажем завывал ветер, и Энни вспомнила слова Джеймса о душах загубленных здесь людей, о призраках, которые по-прежнему бродят посреди этих мрачных развалин…

Как-то раз, еще девочкой, она смотрела какой-то старый диснеевский мультик про Ирландию, в котором впервые увидела бэнши — мифическое существо из ирландского фольклора. Энни объяснили, что бэнши опекают старинные роды, оплакивают смерть членов семьи. Когда несколько бэнши собираются вместе, это предвещает смерть. Та бэнши из мультфильма, настоящее исчадие ада, пугающе выла и летала по поднебесью, призывая мертвецов. Энни еще долго потом видела эту бэнши в кошмарных снах, и вот сейчас зловещие сновидения словно возвратились к ней. Бэнши — уже не одна, а великое множество — завывали, свистели и ухали со всех сторон, предвестницы неминуемой смерти. «Господи, — вихрем пронеслось в голове Энни, — а вдруг это и в самом деле голоса, а не ветер?»

Тем временем Джеймс уже скрылся из виду, и панический страх, преследовавший Энни почти целый день, обрушился на нее снова. Она уже хотела закричать, когда увидела Джеймса — присев на корточки, он руками раскапывал какую-то кучу грязи.

Энни, медленно ковыляя, уже приблизилась к нему почти вплотную, а Джеймс все сидел в прежней позе. Только теперь он больше не копал, а держал в руке какой-то сверток в темном пластиковом пакете.

Луна уже взошла, и в ее призрачном серебристом свете крепостные развалины производили особенно пугающее и зловещее впечатление. На глазах у Энни Джеймс начал осторожно разворачивать сверток.

— Как вы узнали, где искать? — недоуменно спросила Энни.

Джеймс не шелохнулся, и на мгновение Энни даже усомнилась, замечает ли он вообще ее присутствие. Но в следующее мгновение Джеймс проговорил, приглушенно и хрипло:

— «И да примешь ты смерть свою в Ирландии».

Энни ахнула — в руке Джеймса блеснула знакомая ей до боли серебряная рамка, потемневшая от времени. И тут же из пакета выпал на землю небольшой черный предмет прямоугольной формы. Джеймс небрежно подобрал его, и Энни, присмотревшись, поняла, что это диктофон.

— На этом месте была моя камера, Энни, — глухо пояснил Джеймс. — Здесь я и умер. «Принял свою смерть…» А потом открыл глаза и, увидев твоего отца, склонившегося надо мной, подумал, что это, должно быть, сам архангел Гавриил, который перенесет меня туда, где я обрету вечный покой. — В его голосе послышалась едва различимая насмешка. — Откуда мне было знать тогда, что передо мной вовсе не Гавриил, а Люцифер — падший ангел.

— Джеймс…

Он пожал плечами.

— Ладно, не буду. В конце концов не он виноват в том, как сложилась моя судьба. Это было давно предначертано и высечено в скрижалях. — Джеймс повертел в руках диктофон. — Ну что, Энни, хочешь послушать? Это голос Уина, который обращается ко мне из могилы. Последние наставления своему любимому апостолу…

Энни совершенно не горела желанием слушать голос своего отца. Да, конечно, Джеймс предупреждал ее о том, что правда окажется горькой и страшной, и тогда она в запальчивости заявила, что готова на все. Теперь же, когда пути к отступлению были отрезаны, Энни уже раскаивалась в опрометчивости своего поступка. И все же…

— Да, — сказала она.

Джеймс нажал кнопку воспроизведения. Как ни странно, после стольких месяцев погребения батарейки не отказали, и над залитыми лунным светом развалинами зазвучал хорошо поставленный и немного вкрадчивый голос Уина:

«Джеймс, мальчик мой, — произнес он, и Энни почувствовала, как в груди ее закипают слезы, — меня уже нет в живых, потому что жизнь повернулась не совсем так, как я рассчитывал. Я знаю, что эту старинную репродукцию в серебряной рамке нашел именно ты. Точно так же у меня нет ни малейших сомнений в том, кого именно я увижу за мгновение до того, как отправлюсь в свой последний путь. Я всегда любил тебя как собственного сына. О лучшей участи я и мечтать не мог.

Уверен, что Энни обратилась к тебе за помощью. Конечно, у меня остается надежда, что это не понадобится, однако ты сам прекрасно знаешь: полагаться на случай я не привык. Всегда продумывал все до мелочей.

Итак, ей грозит смертельная опасность, и она пришла к тебе. Пожалуйста, обращайся с ней так, как со мной: с мягкостью, пониманием и уважением, будь снисходителен к ее просьбам. Больше ни о чем тебя не прошу. Не разочаруй меня.

В серебряной рамке ты найдешь ответы на все вопросы. Я знаю, что ты и сам это подозревал, однако, Джеймс, в некоторых отношениях ты был слишком простодушным и доверчивым. Ты отказывался верить в то, что я творил. Поэтому в последнее время рядом со мной появились другие люди — менее разборчивые в средствах и начисто лишенные совести. Ты же, мальчик мой, всегда был излишне совестлив. Обладал редким и даже тревожащим чувством порядочности…

Ты должен переправить эту информацию в Вашингтон. Узнав, что меня предали, я хотел спокойно отправиться на тот свет и почивать с миром. Однако, раз уж ты здесь и слушаешь мое послание, значит, дело приняло скверный оборот, и мирно спать я уже не могу.

Так или иначе, я хочу забрать кое-кого с собой. Ты уж проследи, Джеймс, чтобы эти люди не отвертелись. Как проследил в моем случае. Отправь их всех к праотцам. Только без той жалости, которую ты проявил, убивая меня».

Диктофон еще немного пожужжал и замолк. Только тогда Джеймс решился посмотреть на лицо Энни, залитое лунным светом.

Услышанное настолько ее потрясло, что она словно окаменела. Боже, какая горькая ирония! Именно к нему, к Джеймсу, она обратилась с отчаянной мольбой найти и разоблачить убийцу ее отца. К нему — к безжалостному и кровавому палачу — она прибежала с просьбой о помощи! Больше того — она отдалась ему душой и телом, а он, как и предупреждал, спокойно принял все предложенные дары. Все, что у нее было. И теперь Энни казалось, что от нее не осталось ничего, кроме пустой оболочки, ожидавшей, когда Джеймс покончит и с ней…

— Что ж, Энни, — с неожиданной мягкостью произнес Джеймс. — Я ведь честно предупреждал, что правда тебе не понравится. Не так ли?

— Так.

В глубине души Энни даже поразилась, что нашла в себе силы ответить. А Джеймс внезапно поднялся и, размахнувшись, с силой запустил диктофончик в каменную стену. Черная пластмассовая коробочка разлетелась вдребезги, а змейкой выскользнувшая из нее узкая пленка заблестела в серебристой лунной дорожке, словно струйка крови.

Меж тем ветер неумолчно завывал на все лады, словно в едином зловещем хоре слились голоса сотен бэнши. Под сильным порывом длинные темные волосы Джеймса разметались по лицу, скрывая от Энни глубокую печаль и скорбь в его глазах. Когда Джеймс молча протянул ей руку, Энни не посмела ему отказать и оперлась на нее. Бежать было все равно некуда.

Внизу, в городе, в одном из узких проулков, они увидели оставленную кем-то машину. Джеймс проник в нее с такой легкостью, словно имел ключи, быстро закоротил проводки зажигания и кивком пригласил Энни садиться. Судя по всему, он ни секунды не сомневался, что Энни послушается. Так и вышло.

— Пристегнись, Энни, — сказал он.

Энни с трудом подавила в себе приступ истерического смеха. Она не сомневалась, что через несколько минут, отъехав куда-нибудь подальше, Джеймс убьет ее, как убил и Уина. Сделает он это так, как просил ее отец: быстро, безболезненно и без тени сомнения.

Энни пристегнула ремень. Чувства ее словно омертвели, канули в темный бездонный туннель, откуда не было возврата. Она безучастно взирала, как Джеймс сосредоточенно управляет автомобилем, и вдруг, неожиданно для себя, почувствовала необъяснимый прилив любопытства.

— Почему вы так долго ждали? — спросила она. — Почему все это время терпели мое присутствие?

— Потому что ты была ключом к разгадке многих тайн, — ответил Джеймс, даже не взглянув на нее. — Хотя и сама об этом не догадывалась.

Энни кивнула, молча принимая эту правду. Она понимала, что проку от нее больше нет. Даже если бы она и не прослушала это убийственное послание с того света, Доктор Смерть непременно ликвидировал бы ее. И ему даже не придется посещать больного на дому. Больной обратился к нему сам…

Они выехали за город, и вскоре вокруг сомкнулась тьма. Энни вдруг почувствовала, что не может больше молчать.

— Как вы это сделаете, Джеймс? — спросила она.

Он надолго задумался. Потом произнес:

— Я еще не решил.

— А есть у вас излюбленный метод? — не унималась Энни. — Скажем, выстрелить человеку в затылок и сбросить тело в овраг? По-моему, сейчас это должно вполне вас устроить. Пока мой труп найдут и опознают, вы уже будете в Штатах.

— Если его найдут, — уточнил Джеймс.

— Ах да, конечно. Об этом я не подумала. Кстати, скорбящих по мне будет раз, два — и обчелся. Отец содержал меня почти в полной изоляции, близкими друзьями или подругами я так и не обзавелась. Так что вряд ли мое исчезновение скоро заметят. Мартин разве что… Между прочим, вам ведь придется каким-то образом объяснить ему, куда я подевалась.

— Это верно, — бесстрастно промолвил Джеймс. — Мартин, конечно, заметит.

— По-моему, прошлой ночью вы неплохо поорудовали ножом, — сказала Энни, уже с трудом заставляя себя продолжать эту игру. — Конечно, при прочих равных условиях я предпочла бы, чтобы меня вы прикончили как-то иначе. Нож, наверное, убивает не сразу. Это болезненно, да и кровищи слишком много.

— Договорились, — произнес Джеймс. — Нож исключаем.

— Но удушение меня тоже не слишком привлекает, — добавила Энни после некоторого раздумья.

— Я и сам недолюбливаю этот способ, — согласился Джеймс. — Возни слишком много.

Можно было подумать, что они обсуждают рецепт приготовления какого-нибудь блюда!

— Очень хорошо. — Энни вздохнула. — И еще одна просьба, Джеймс. Не расчленяйте мое тело, пожалуйста. Меня всегда приводили в ужас отрубленные головы и конечности. Порой я даже думала, что, возможно, в прошлой жизни меня обезглавили.

Джеймс бросил на нее быстрый взгляд. Рулевое колесо в его огромных крепких руках казалось игрушечным.

— И кем же ты была, Энни? Марией Стюарт? Или, может быть, Анной Болейн?

— Нет, — прошептала она. — Я была бедной девушкой, случайно оказавшейся в водовороте чужих страстей…

Губы Джеймса скривились в усмешке:

— Хорошо, расчленять твое тело я, так и быть, не стану. Есть еще просьбы?

— Я хочу знать, как погиб мой отец. Вы столкнули его с лестницы?

Джеймс отвернулся. Лицо его потемнело. Вцепившись в рулевое колесо, он молча уставился на дорогу.

Воспоминания, которые нахлынули на него, были такими четкими и ясными, словно все это случилось не далее как вчера. Долго, очень долго он загонял их внутрь, но теперь смысла сопротивляться и бороться с ними больше не было. Требовалось лишь набраться мужества и посмотреть своему прошлому прямо в глаза. Он поступил так, как должен был поступить. И если бы возникла необходимость, совершил бы этот шаг снова.

Уин Сазерленд всегда жил на широкую ногу. Особняк в Джорджтауне отличался не только изысканной роскошью, но и отменным вкусом. Мебель под старину, дорогие картины, редкая антикварная утварь — все это было подобрано с любовью и великим терпением. Кроме того, во всем чувствовались продуманность и расчет, столь отличавшие всегда Уина Сазерленда. И в самом деле, все в его жизни — от уотерфордского хрусталя до друзей и единственной дочери — было результатом тщательно спланированных действий. Случайностям в этой жизни места не было, и до самой смерти Уин жестко контролировал всех и вся — что, как правило, оставалось незаметным для окружающих.

Получив очередное задание, Джеймс всякий раз беспрекословно повиновался. Он почти никогда не говорил Уину «нет», а уж в тот вечер это было попросту невозможно.

В огромном особняке Сазерлендов стояла могильная тишина, большинство огней были притушены. Уин встретил его в своем изысканном кабинете, отделанном вишней. В руке он держал рюмку дорогого коньяка, а посередине комнаты стоял накрытый на двоих столик с резными ножками и мраморной столешницей. Горели свечи, и ослепительно сверкал уотерфордский хрусталь.

Сам Уин, облаченный в роскошный кашемировый свитер, сидел спиной к камину, его волосы, тронутые благородной сединой, были зачесаны назад, красиво обрамляя породистое лицо. Он отечески улыбнулся Джеймсу, его иссиня-голубые глаза светились любовью.

— Я знал, мой мальчик, что могу на тебя положиться, — тепло приветствовал он Джеймса. — Садись и наливай себе коньяк.

Джеймс молча повиновался; впервые за двадцать лет, что он знал и безмерно обожал Уина Сазерленда, он не знал, что ему сказать. Уин расположился в кожаном кресле напротив, наполнил рюмку ароматным коньяком и, вытянув ноги, попытался расслабиться.

— Скоро будем ужинать. Я попросил Рене приготовить нам ньокки по-римски. Помнишь, где мы с тобой впервые отведали это блюдо? В Венеции. Когда пытались выйти на след Арнольдо. И ведь вышли.

— Да, — кивнул Джеймс.

Арнольдо Катабланко был первым человеком, не носящим погон и мундира, которого он убил. Беспощадный террорист, член Красных бригад, Арнольдо годами успешно скрывался от Интерпола. Уин сам привел к нему Джеймса. И на глазах Уина Джеймс сломал шею Катабланко. После чего они отправились отпраздновать это событие за бутылкой вальполичеллы с ньокки.

— Жаль, что ты не мой сын, Джеймс, — вздохнул Уин, задумчиво глядя на золотистый напиток в сверкающей рюмке. — А ведь одно время я метил тебя в мужья Энни. Когда-то я был уверен, что вы составите идеальную пару. Да, ты бы женился на Энни, и тогда вы оба принадлежали бы мне…

— И что же заставило вас передумать?

— О, много всего, — махнул рукой Уин. — Во-первых, Энни не справилась бы с тобой. С Мартином ей было куда проще. Он всегда был помягче, легче поддавался лепке.

— А я, по-вашему, не поддаюсь? — с едва уловимым оттенком горечи спросил Джеймс. — Мне казалось, вы всегда считали меня безропотным и послушным…

— Только не тебя, мой мальчик. Я никогда не совершал ошибки, в которую иногда впадали другие — те, что тебя недооценивали. Ты был моим самым ярким и любимым учеником, но при этом всегда бросал мне вызов. Если я мог провести тебя, это означало, что я мог провести любого. И мне это удавалось.

— Да, удавалось, — эхом откликнулся Джеймс. Уин допил коньяк.

— Пойдем ужинать, пока не остыло, — с улыбкой предложил он, поднимаясь. — Лично я с превеликим нетерпением предвкушаю этот ужин.

Стол был накрыт с любовью, сладкий аромат пышных роз перемешивался с дразнящим запахом изысканной пищи и тонкого вина. Уин Сазерленд всегда славился умением манипулировать людьми. Он настолько непринужденно вел беседу, что Джеймс позабыл обо всем на свете и даже смеялся его шуткам. На какое-то время ему вдруг показалось, что молодость вернулась и Уин Сазерленд впервые объясняет, каким образом он, Джеймс, способен спасти мир и одновременно искупить собственную вину перед ним. Причем смехотворной ценой. Требовалось всего лишь отдать свою душу, которую он и без того уже безвозвратно утратил…

За ужином последовала чашечка крепчайшего кофе-эспрессо и крохотный стаканчик амаретто.

— Зря я, наверное, позволяю себе кофе в столь поздний час, — произнес Уин, смущенно улыбаясь. — Потом долго уснуть не смогу. Впрочем, сегодня, пожалуй, не стоит беспокоиться из-за этого…

Джеймс смотрел на Уина во все глаза: ему вдруг захотелось завопить во все горло, молить о пощаде.

— Да, — выдавил он. — Сегодня это не должно вас беспокоить.

Уин понимающе кивнул:

— Что ж, пойдем тогда прогуляемся, мой мальчик. Вечер славный выдался. Ты не против, Джейми?

Никому не дозволялось звать его Джейми, только Уину это сходило с рук.

— Нет, — угрюмо ответил Джеймс.

В полном молчании они прогулялись вокруг дома — оба слишком хорошо знали друг друга, чтобы говорить об очевидном, — потом поднялись по наружной лестнице на площадку второго этажа. Там Уин повернулся к Джеймсу лицом и посмотрел в глаза. Полный диск луны матово сиял за его головой, подобный серебристому нимбу.

— И ты не хочешь даже спросить меня — почему? — тихо промолвил Уин.

— Нет. Я не уверен, что хочу это знать. Уин улыбнулся:

— Ты никогда не переставал поражать меня, Джейми. Жаль, что нельзя повернуть время вспять.

— Мне тоже жаль.

— Но все же я рад, что это ты, — продолжил Уин, понизив голос почти до шепота. Он словно успокаивал и даже утешал Джеймса. — Я любил тебя, как никого на свете. Я отдаю себя в твои руки, мой мальчик.

В течение нескольких мгновений, которые показались ему вечностью, Джеймс молча смотрел в глаза своего спасителя, наставника и отца. Уин выдержал его взгляд, не опустив глаз.

— Давай, мой мальчик. Прямо сейчас, не медли.

И Джеймс одним движением сломал ему шею. Уин Сазерленд умер мгновенно.

Голос Джеймса доносился как будто издалека — холодный и нагоняющий ужас. Энни казалось, что сердце ее остановилось и никогда больше не будет биться.

— Я сделал все так, как он просил. Это произошло быстро и безболезненно.

Энни с трудом разлепила пересохшие губы.

— Тогда, если вы не против, я хотела бы умереть так же, — вежливо попросила она.

— Я посмотрю, что можно для тебя сделать, — кивнул Джеймс. Резко вывернув руль, он затормозил перед небольшим, ярко освещенным домом на обочине дороги. Судя по всему, это была деревенская гостиница.

— Здесь, похоже, довольно уединенно. Пойду узнаю, можно ли снять номер. — Открыв дверцу, он оглянулся. — Если хочешь, можешь попытаться спастись бегством. Луна скоро зайдет; кто знает, может, я тебя и не поймаю…

— Я подожду, — твердо сказала Энни.

Удостоив ее холодной мимолетной улыбки, Джеймс, не выключив мотора, вышел из машины и направился к гостинице.

Энни ничего не стоило пересесть на его место и исчезнуть в ночи, оставив Джеймса ни с чем. Она, правда, никогда не сидела за рулем английского автомобиля и не была уверена, что легко справится с непривычным управлением. Однако дороги в этот поздний час были довольно пустые, поэтому скорее всего ей удалось бы уцелеть.

До тех пор, разумеется, пока ее не настигнет враг, — например, человек, который так жестоко расправился с Клэнси. Похожий на того, который покушался на нее накануне. Да и куда ей было бежать? Мартину все равно не по силам ее защитить. Ни Мартину, ни кому-либо еще…

Энни сидела неподвижно, глядя прямо перед собой. Заступиться за нее и защитить от грозивших опасностей мог только один человек. Джеймс Маккинли. И если он собирался лишить ее жизни, то, значит, так тому и быть.

У Джеймса просто руки чесались. Ему отчаянно хотелось сделать именно то, чего он пообещал ей не делать: наложить ладони на ее тонкую шею и сдавливать, пока Энни не завопит. Никогда в жизни он не был настолько взбешен! Его просто трясло от ярости, и он был несказанно рад, что выбрался из машины, прежде чем успел окончательно выйти из себя и натворить глупостей.

Однако несколько минут пребывания на прохладном ночном воздухе привели его в чувство.

И Джеймс с изумлением понял: в бешенство его привела одна лишь мысль, что он способен убить Энни.

Между тем мысль эта бродила в его мозгу с тех самых пор, когда Энни Сазерленд впервые ступила на порог его лачуги, затерянной в мексиканской глуши. Уже тогда он начал подозревать, что закончиться эта история может именно так.

И тем не менее его сводила с ума покорность, с которой Энни воспринимала неизбежное. Джеймс не мог видеть этот кроткий, все понимающий взгляд, который говорил, что она сознает: да, он способен переспать с ней, а в следующую ночь задушить своими руками.

«А ведь я и правда на это способен, — напомнил себе Джеймс. — Я хладнокровный убийца, закоренелый негодяй, и Энни знает меня как облупленного. Знает, что я убью ее хотя бы потому, что у меня не останется иного выбора. Господи, какое наказание — ловить на себе ее взгляд и понимать: а ведь эта девушка знает, какая участь ее ожидает…»

Джеймс был убежден, что Энни дождется его возвращения.

— Постояльцев у них раз, два — и обчелся, — сказал он, залезая в машину. — Я попросил, чтобы нам предоставили комнату в отдельном флигеле. Там нам никто не помешает.

Он намеренно пытался вывести ее из себя. Хотел, чтобы Энни утратила над собой контроль, кричала, бранилась, сыпала проклятиями. Ему казалось, что так будет легче.

— Они уверены, что мы собираемся предаться самому разнузданному сексу, — добавил он, усмехнувшись.

— Что ж, значит, нам не удастся их удивить, — спокойно ответила Энни и, немного помолчав, спросила:

— Скажите, Джеймс, а случались у вас осечки? Когда, например, отданный вам приказ был настолько тошнотворен и омерзителен, что вы не находили в себе сил его выполнить?

— Нет, — отрезал он.

— И даже после нашей вчерашней близости вы не ощущаете никакой разницы? — настаивала Энни.

— Ни малейшей.

— Что ж, тогда я лишь об одном сожалею… — вздохнула она и замолчала.

Джеймс не спешил. Он терпеливо дожидался, когда же наконец слепая ненависть и испепеляющая злость, кипевшие в Энни, выплеснутся наружу. Однако, вопреки его ожиданиям, Энни хранила стоическое молчание.

И он спросил сам:

— О чем же ты сожалеешь, Энни?

— О том, что мне предстоит очень скоро вновь встретиться со своим отцом. Почему-то перспектива эта меня не прельщает.

Если она надеялась застать его врасплох, то ей это удалось.

— Поверь, Энни, тебя ждут в совершенно другом месте, — негромко ответил Джеймс.

Комнатенка была тесная, но уютная. В ней стояла двуспальная кровать под балдахином, а газовый обогреватель излучал тепло, с которым не справлялась промозглая ночь, хотя неуемный ветер, словно волк-одиночка, завывал снаружи Энни молча следила за тем, как Джеймс, задернув занавески, включает свет. Почему-то в душе ее воцарилось небывалое спокойствие. Она не сопротивлялась, когда Джеймс, взяв ее за руку, подвел к софе, усадил и укутал пледом. Сам он развел огонь в камине, все это время не переставая что-то говорить негромким, почти ласковым голосом. Джеймс рассказывал ей об Ирландии, о своем детстве, о матери — работящей и набожной, доброй и вспыльчивой. Энни быстро отогрелась и, словно завороженная, внимала его словам, глядя, как Джеймс наводит порядок в комнате.

— Я заказал нам ужин, — сказал он. — И бутылку хорошего сухого вина. Это приведет тебя в чувство.

— Мне уже и так хорошо, — ответила она, ничуть не покривив душой. Энни и правда успокоилась и перестала бояться. Как и Уин, она отдала себя в руки Джеймса и просто дожидалась своей участи.

Меж тем Джеймс включил радио, и комнату залила мягкая и загадочная ирландская музыка Какая-то потусторонняя. «В Ирландии нас повсюду окружают души давно ушедших предков — так, кажется, сказал Джеймс. Энни тут же почудилось, что за окном затаилась бэнши и зовет ее последовать за ней…

В дверь постучали. Горничная принесла поднос с ужином, но Джеймс не впустил ее в комнату. Энни поняла: ему не нужны лишние свидетели Он хочет, чтобы позже, когда найдут ее труп, никто ничего не вспомнил. Странно, но почему-то даже это ее не тронуло. Ей было тепло и уютно. Джеймс откупорил бутылку и наполнил вином ее бокал. Себе наливать он не стал, что также не ускользнуло от внимания Энни. Вино оказалось восхитительным.

— А почему вы не пьете? — спросила Энни.

— Я никогда не пью, если меня ждет работа, — невозмутимо ответил он. Если бы Энни не знала, какая участь ее ожидает, она подумала бы, что Джеймс нарочно над ней подшучивает. Но сейчас им обоим было не до шуток.

— Правильно, — прошептала она. — И я хочу, чтобы вы справились с ней как можно лучше.

— Так и будет. Ешь, Энни. С телятиной по-ирландски ничто не сравнится.

Энни повиновалась. Удивительно, но во время этого прощального ужина у нее вдруг разыгрался волчий аппетит, и вино лилось рекой. Вкус у Джеймса оказался отменным, и нежный коньяк, последовавший за десертом, ни в чем не уступал тому потрясающему ароматному напитку, которым когда-то угощал ее отец.

Возможно, неразумно было с ее стороны так напиваться, но Энни это не волновало. Посмотрев на Джеймса, на его нетронутую тарелку, она неожиданно усмехнулась:

— Вы сейчас напоминаете мне вампира.

— Неужели? Почему же?

— Вы никогда не едите. Наверное, питаетесь кровью невинных жертв.

— Ты себя считаешь невинной, Энни?

— Между прочим, я еще жива! — напомнила она. — Пока…

— Тоже верно, — согласился Джеймс.

— И все-таки, Джеймс, скажите честно, скольких людей вы отправили на тот свет?

— Я же сказал тебе: не помню.

— А сколько еще убьете?

— Помимо тебя? Не знаю. Сколько понадобится.

Она посмотрела на него. На смуглое, мужественное лицо, темные глаза. В волосах просвечивала седина, и Энни вдруг подумала, что уже не раз на ее глазах Джеймс превращался из старца в юношу и наоборот. Сейчас он снова казался ей не по годам старым. Древнее вечности…

Она вдруг резко поднялась, оттолкнула от себя столик, и тарелки звякнули друг о друга. Энни поняла, что захмелела, но это ее нисколько не смутило. Учитывая обстоятельства, она имела право напиться.

— Тогда — приступайте, — заявила она. — В прелюдии и подготовке я не нуждаюсь. Поскорее покончим с этим — и все!

С этими словами Энни опустилась на колени и низко склонила голову.

Она зажмурилась, и тут же на глаза навернулись слезы. Предательские слезы, черт бы их побрал! И черт бы побрал Джеймса Маккинли!

Энни скорее почувствовала, нежели услышала, что Джеймс пошевелился. Он тоже опустился на колени, одной рукой обнял Энни за шею и запрокинул ей голову назад, так что Энни ничего не оставалось, как взглянуть на него заплаканными глазами. От унижения слезы брызнули из ее глаз и ручьем покатились по щекам. Удивительно, но даже сейчас она не ощущала ни малейшего страха.

— Не желает ли приговоренная к смерти сказать последнее слово? — насмешливо спросил Джеймс и смахнул большим пальцем слезинку с ее щеки.

Энни знала — одного движения его руки хватит, чтобы сломать ей шею. В голове ее громко зазвучал нестройный хор гневных и отчаянных воплей, криков протеста. Но на ум пришло лишь одно:

— Джеймс, я люблю вас.

Его пальцы инстинктивно сомкнулись на ее шее, и Энни показалось, что она проваливается во тьму. Она судорожно вздохнула в последний раз, готовясь принять смерть, но вместо этого больно ударилась спиной о дощатый пол — Джеймс одним движением отшвырнул ее, словно котенка.

— Тебя и в самом деле убить мало, дрянь ты этакая! — закричал он. — Безмозглая девчонка! Будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы давно перерезал тебе горло.

Энни уставилась на него в немом ужасе. Она словно окаменела, не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Тем временем Джеймс подскочил к ней и, схватив за руку, рывком поднял Энни на ноги и прижал к своей груди.

— Будь ты проклята, трижды проклята! — бормотал он — уже не ирландец и не техасец, а просто человек, близкий к отчаянию. — Как ты смеешь так поступать со мной?!

— Как, Джеймс? — ошеломленно прошептала Энни.

В голове ее царило полное смятение. Она была готова принять смерть от его рук, но вовсе не была уверена, что готова жить.

Джеймс не ответил. Лишь провел рукой по ее волосам и еще сильнее прижал ее к себе. Все его тело сотрясалось от крупной дрожи.

Энни не знала, что делать. Руки ее помимо воли сомкнулись на его спине, все смирение, готовность принять неизбежную судьбу куда-то улетучились. Она вдруг поняла, что хочет жить. Отчаянно и яростно.

Джеймс попытался высвободиться из ее объятий, но Энни не отпускала. Она держалась за него цепко, с решимостью отчаяния. Ее душили слезы бешенства, а силы словно удесятерились. Но Джеймс резко оттолкнул ее, и Энни отлетела к стене, опрокинув торшер. Штепсель выскочил из розетки, и комната погрузилась во мрак, который рассеивало лишь мертвенное серебристое сияние ирландской луны.

— В чем дело, Джеймс? — охрипшим и задыхающимся голосом осведомилась Энни. — Неужели кишка тонка? Или, может, угрызения совести мучают? С чего бы вдруг? Из-за того, что вы со мной разок переспали? Или потому, что я давно раскусила ваш план, и вы не можете мне в глаза посмотреть?

— Я не желаю выслушивать всякую чушь, которую ты несешь! — прорычал Джеймс, но даже не попытался к ней приблизиться.

— Тогда кончайте этот балаган! — с яростью процедила Энни. — В конце концов, ведь это ваша профессия. Ничто не помешало вам убить человека, который приходился отцом и вам, и мне. Давайте — заканчивайте работу!

— Если ты не заткнешься, я так и сделаю!

— Я жду! — вызывающе выкрикнула Энни. Не думая, что делает, она оттолкнулась от стены и подошла к нему. Джеймс смотрел на нее бешеными глазами, и Энни поняла: если сейчас она выкажет хоть каплю страха, то до конца жизни не будет ощущать себя в безопасности рядом с ним.

— Я не боюсь вас, Джеймс! — выпалила она недрогнувшим голосом.

— Докажи это.

Энни похолодела. Ставки в этой игре были слишком высоки. Они вышли за пределы жизни и смерти, любви и ненависти. Ставкой были их души — ее и Джеймса.

— Как?

— Ты сказала, что любишь меня, — произнес он, прищурившись. — Так докажи это. Сначала — руками. — Он продемонстрировал характерный жест. — А потом — ртом.

Глава 18

Энни всегда ненавидела оральный секс. Любви она предавалась только в темноте, а каждого любовника ей подбирал и тщательно подготавливал отец — они должны были полностью соответствовать ее ожиданиям. В постели Энни никогда не проявляла активности, предоставляя мужчине ублажать ее. И вот теперь, глядя на человека, которому ничего не стоило с ней расправиться и который уничтожил бы ее еще вернее, если бы погиб сам, Энни сначала робко прикоснулась к кожаному ремню на его джинсах, а потом начала возиться с медной пряжкой.

Джеймс не шелохнулся. Он лишь безмолвно наблюдал, как Энни дрожащими пальцами расстегивает пряжку и вытягивает концы ремня из его полинялых черных джинсов.

Энни чувствовала, насколько напряжено его тело, кожей ощущала исходящий от него жар. Снаружи по-прежнему ухали и завывали бэнши; а в комнатке Энни Сазерленд опустилась на колени перед Джеймсом и осторожно вытянула из джинсов его черную майку.

Кожа его показалась ей теплой и гладкой, почти шелковистой. Энни прикоснулась губами к его животу, почувствовав, как под ними тут же запульсировала какая-то жилка. Тогда она высунула язык и боязливо прикоснулась им к его теплой коже. Вкус был солоноватый и… очень мужской.

Энни робко подняла на Джеймса глаза, надеясь услышать слова одобрения, однако он стоял как каменный, опустив руки, и смотрел куда-то перед собой, поверх ее головы.

— Давай же, Энни, — усмехнулся он, по-прежнему не глядя на нее. — Покажи, насколько ты меня любишь.

Энни так и подмывало вскочить и залепить ему увесистую оплеуху.

— Снимите майку, — сказала она внезапно охрипшим голосом.

К ее изумлению, Джеймс послушался. Стащив с себя майку, он небрежно отшвырнул ее в угол, затем скрестил на груди руки и, прислонившись спиной к стене, принялся с насмешливым видом ждать следующего шага Энни.

«Нет, я не могу! — вихрем пронеслось в голове Энни. Зажмурившись, она потянулась к застежке его джинсов и в следующий миг, охваченная паническим страхом, беспомощно уронила руки. — Не может же он и в самом деле ожидать, что я это сделаю! Я не хочу…»

— Что, передумала? — ядовито поинтересовался Джеймс.

Энни вскочила на ноги: чаша ее терпения переполнилась.

— А что, это экзамен? — гневно воскликнула она, чувствуя, что закипает.

— Вся наша жизнь — череда экзаменов, моя дорогая. И этот ты сейчас, похоже, провалишь.

— А если и провалю?

— Тогда ты свободна, как ветер. Возвращайся в Штаты, поделись своими злоключениями с репортерами. Только сделай это сразу, прежде чем Кэрью успеет тебя «заказать». Ты и без того как бельмо на глазу для всех этих людей. Уверяю тебя, Кэрью с Мартином не будут сидеть сложа руки, пока сохраняется угроза, что ты раззвонишь об их темных делишках представителям прессы.

— Почему же тогда вы подстрекаете меня это сделать?

— Потому что в противном случае они все равно попытаются заставить тебя замолчать. Если же ты успеешь вывести их на чистую воду, будет уже поздно.

— По вашему мнению, Мартин попытается меня убить? — Голос Энни был преисполнен глубочайшего недоверия, смешанного с презрением. — Мне казалось, что уж на Мартина я всегда могу положиться.

Джеймс пожал плечами.

— Разумеется, радости он от этого не испытает. Ему будет даже искренне жаль тебя. Как и мне, кстати говоря. Но свой долг он выполнит.

— А что, если я расскажу ему, что это вы убили моего отца? — воинственно спросила Энни.

— Он и так это знает.

После всего случившегося за последние дни Энни была уверена, что способна выдержать любой удар. Однако от слов Джеймса она похолодела. Прошла, наверное, целая минута, прежде чем она наконец спросила:

— А Кэрью?

— Все они это знают, Энни, — ответил Джеймс, горько усмехнувшись. — Кэрью ведь сам отдал приказ.

— А вы… привели его в исполнение?

— Ты хочешь, чтобы я извинился? Попытался оправдаться? Привел свои доводы?

— Нет, — глухо сказала Энни.

Она по-прежнему стояла перед ним, с трудом различая его лицо в сгустившейся тьме. Ничто не мешало ей подойти к двери, открыть ее и покинуть эту комнату. Время казни миновало, пляска смерти кончилась. Она знала, что Джеймс ее не тронет, позволит ей уйти.

Именно поэтому Энни и не могла уйти. Снова опустившись перед ним на коллени, она решительно расстегнула застежку на его джинсах.

Джеймс не шелохнулся. Он даже не пытался прикоснуться к ней. В темноте Энни не видела его лица, зато ощущала, насколько напряжено тело Джеймса. И уж точно видела внушительный бугор, образовавшийся под молнией его джинсов.

Набравшись смелости, она потрогала этот бугор. Провела пальцами по всей его длине. Джеймс не двигался, но его возбужденная плоть задергалась от ее прикосновения.

Энни нагнулась и прижалась к его ширинке щекой. Джеймс не издал ни звука, но Энни услышала, как он, судорожно сглотнув, задержал дыхание.

И тут Энни впервые ощутила свою силу, свою власть над ним. Да, пусть Джеймс испытывал ее, пусть заставлял играть в свою игру, но в игре этой он терпел поражение! Уже осмелев, Энни прижалась губами к твердому бугру под джинсовой тканью и услышала едва различимый звук — сдавленный стон, который тут же оборвался, но для Энни этого было достаточно. Ее захлестнуло торжество. Нет, даже не торжество — это был настоящий триумф! Охваченная восторгом и… желанием, Энни откинула голову и посмотрела на влажное пятно, оставшееся на джинсах в том месте, которого только что касались ее губы.

— Ну хорошо, Энни, — нарочито медленно проговорил Джеймс. — Ты выдержала экзамен. Ты и в самом деле любишь меня. И готова, чтобы это доказать, совершить даже то, что считаешь недостойным и унизительным. Либо же ты слишком боишься смерти… Как бы то ни было, Энни, ты свободна от всяких обязательств. Я передумал.

Но Энни пропустила его слова мимо ушей. Наклонив голову, она вновь решительно прижалась губами уже не к ткани джинсов, а к его горячему животу, который обнажила, расстегнув молнию.

— Прекрати, Энни! — прорычал Джеймс. — Я же сказал тебе — я передумал и больше не хочу этого!

— Но я хочу! — вызывающе ответила Энни.

Однако Джеймс явно не желал с ней спорить. Он схватил ее за плечи и силой приподнял, а потом вдруг привлек Энни к себе и поцеловал.

Энни показалось, что это произошло неожиданно для него самого. Она даже не успела понять, что случилось, а Джеймса уже не было в комнате. Хлопнула дверь — и Энни осталась в одиночестве. Почти тут же завелся мотор автомобиля, и в голове Энни промелькнула страшная мысль: а вдруг Джеймс не вернется? Вдруг вместо него в комнату ворвется кто-то другой, чтобы убить ее?

Усталая, растерянная, разгоряченная, Энни подняла упавший торшер и включила в розетку. Затем налила себе полную рюмку коньяка, залпом осушила ее и содрогнулась. Делать ей было совершено нечего — только терпеливо ждать, — и она улеглась на кровать, уверенная, что все равно не сможет заснуть.

Джеймс не осмелился уехать далеко. На заднем сиденье чужого автомобиля он нашел рубашку, которая была ему мала, но тем не менее он ее натянул. От рубашки попахивало свежим сеном, и Джеймс невольно задумался, чью машину угнал. Очевидно, какого-нибудь простого парня, ни в чем не повинного трудяги-фермера… Впрочем, Джеймс уже давно не верил в простоту и невинность. Не считая разве что испуганных глаз Энни Сазерленд…

Да, еще чуть-чуть — и он зашел бы слишком далеко. Непозволительно далеко. Даже его способность творить зло была не беспредельна, а он едва не превзошел себя самого! Список его прегрешений был весьма внушителен, однако, несмотря на то, что убивал он много, Джеймс никогда не делал это исподтишка или ради удовлетворения собственных прихотей. И никогда не совершал подлостей — вплоть до сегодняшнего дня, когда слепой гнев и безумная похоть едва не погубили его. Возможно, Энни Сазерленд и впрямь считает, что влюблена в него! Но даже если она просто хочет обменять то единственное, чем владеет, на его защиту, как у него хватило глупости и безрассудства, чтобы предложить ей пройти такую проверку?!

Что ж, у него остается один выход. Он увезет Энни назад, в Штаты, в Вашингтон. И снова поторгуется с Кэрью. Уже не ради себя, а за жизнь Энни…

Сидя в машине и слегка поеживаясь от ночной прохлады, Джеймс разглядывал освещенные окна комнаты, в которой оставил Энни. Потом он опустил глаза на серебряную рамку, которую держал в руке. Присмотревшись к лицу христианина-великомученика, которого пожирал змей, Джеймс вдруг нахмурился. Он впервые заметил, что лицо святого поразительно напоминает Уинстона Сазерленда.

Джеймс горько усмехнулся и покачал головой. Символ этот был очень показателен для многострадальной Ирландии. Змеи вернулись в нее вместе с Уинстоном Сазерлендом. Вернулись, чтобы пожрать их всех…

Джеймс с силой ударил обрамленную картинку о рулевое колесо и невольно поморщился, когда осколок разлетевшегося вдребезги стекла вонзился в его руку. Не обращая внимания на кровь, он отогнул картинку — и, как ожидал, обнаружил за ней листок бумаги, исписанный аккуратным, изящным почерком Уина.

В темноте Джеймс не мог разобрать всего написанного мелкими буквами, но он прекрасно знал, что это. Крохотный мирок Уина, выстроенный согласно иерархии. Имена тех, кто им правил. Какие-то из них были Джеймсу незнакомы, но одно он узнал сразу. И ему пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не скомкать или в сердцах не, разорвать бумажку.

После того как Энни выключила свет, Джеймс выждал еще полчаса и только тогда, уверенный, что она спит, тихонько прокрался во флигель.

Судя по всему, он вполне мог прийти и раньше. Энни, в одной футболке и трусиках, раскинулась на двуспальной кровати и спала так крепко, что было ясно: заснула она уже давно. Рядом с ней стояла пустая бутылка коньяка. Во сне Энни шумно дышала, грудь ее мерно вздымалась и опускалась.

Осторожно, стараясь не потревожить Энни, Джеймс вытянулся рядом. Он ощущал тепло ее тела, чувствовал тонкий аромат, источаемый ее кожей. Да, этой ночью он едва не сорвался, едва не совершил непоправимую ошибку. Какое счастье, что случилось чудо — в данном случае роль чуда сыграли удивительные глаза Энни Сазерленд, — которое уберегло его от рокового шага. Остановило его в считанных дюймах от бездонной пропасти, которая поглотила уже столько душ, включая и его собственную…

Джеймс закрыл глаза. Нет, заснуть он все равно не сумеет. Он просто спокойно полежит рядом с Энни, упиваясь ее близостью, нежным благоуханием ее кожи. Решено: поутру он улетит с ней в Вашингтон и сдаст на руки Мартину — пусть тот ее любит и защищает. И пусть она навсегда забудет Джеймса Маккинли.

Однако Джеймс переоценил свои силы. Вот уже несколько суток подряд он ничего не ел и практически не смыкал глаз, ни на миг не позволяя себе расслабиться, но теперь в его крови больше не бушевали слепая ярость и жажда мести, способные окрылять, придавать дополнительные силы. Он лишь страшился за Энни, за ее жизнь, безумно боялся совершить роковую ошибку, но тело его, похоже, в какой-то момент перестало подчиняться призывам мозга. Как бы то ни было, Джеймс заснул, а когда открыл глаза, цепенея от ужаса, увидел, что за узким окном уже брезжит рассвет. В следующее мгновение его вдруг пронзило невыносимо приятное ощущение. Джинсы его были расстегнуты, а пальцы Энни, сомкнувшиеся вокруг его рвущейся на свободу плоти, неловко ласкали ее, двигаясь вверх и вниз.

Белокурые волосы Энни разметались по его груди, вся она так и пылала, тело ее дрожало. Джеймс уже собрался сказать, что ей вовсе ни к чему это делать, когда голова Энни вдруг медленно скользнула вниз к его животу, и в следующую секунду он с оборвавшимся сердцем ощутил, как ее горячие губы втянули в рот его напряженное естество.

Сразу стало ясно: Энни совершенно не представляет, что делать с этим огромным и непривычным органом, который не помещался во рту даже наполовину. Она, поперхнувшись, закашлялась, и неловкость ее была столь эротичная и возбуждающая, что Джеймс, еще толком не проснувшись, едва не кончил. Обеими руками вцепившись в матрас, он стиснул зубы, борясь с собственными ощущениями, пока наконец не понял, что овладел собой. Тогда, вздохнув свободнее, он позволил Энни экспериментировать: возможно, постепенно она поймет, что и как делать.

Энни оказалась способной ученицей. Когда Джеймс, продев пальцы в ее спутавшиеся волосы на затылке, стал потихоньку подталкивать ее голову, Энни быстро уловила нужный ритм. При этом из ее горла вырывались сдавленные звуки, напоминавшие то ли мурлыканье, то ли рычание, и Джеймс понял: Энни вовсе не торгуется с ним за свою жизнь. Ей этот процесс доставлял нисколько не меньшее удовольствие, нежели ему самому.

Не желая доводить дело до оргазма, Джеймс осторожно отстранил от себя Энни, которая протестующе заворчала.

— Подожди, — прошептал он, опрокидывая ее на спину.

Энни лежала на подушках, глядя на него затуманенным взором, пока он стаскивал с нее то немногое, что прикрывало ее тело. Раздев Энни донага, Джеймс впился в ее губы жадным поцелуем, потом принялся неистово покрывать поцелуями ее груди, легонько покусывая набухшие соски, и наконец подобрался к лону. Раздвинув ноги Энни, он целовал и ласкал горячие нежные складочки, вылизывал пламенеющий бутон, впитывал исходящий от нее пьяняще-душистый аромат.

Ногти Энни вонзились в его плечи, тело ее сотрясалось в сладострастных судорогах. Когда же пальцы Джеймса проникли в самую глубь ее существа, спина Энни выгнулась дугой над кроватью, а тело забилось в мощнейших пароксизмах наслаждения.

Но Джеймс не отпускал ее. Он продлевал сладостно-мучительную пытку, пока Энни не застонала от изнеможения. Она беспомощно и жалобно всхлипывала, судорожно ловя ртом воздух, и наконец Джеймс отстранился и сел на кровати, не спуская с нее внимательного взгляда.

Глаза Энни были плотно зажмурены, по щекам струились слезы. Тело по-прежнему содрогалось.

Джеймс совершенно не ожидал, что она вдруг сорвется с места, снова попытается убежать. Он уже подумывал, что Энни постарается уснуть, лишь бы только не смотреть ему в лицо, но она внезапно вскочила с кровати и опрометью кинулась к двери.

Джеймс чисто инстинктивно метнулся за ней и, сбив Энни с ног, сам упал ей на спину.

Энни, лежа ничком, судорожно всхлипывала, а Джеймса настолько распирало от желания, что он даже не стал тратить время на то, чтобы перевернуть ее на спину. Приподняв Энни за талию, он проник в нее сзади, глубоко, как только мог, и наградой ему стал гортанный крик нестерпимого наслаждения, вырвавшийся из ее горла.

Остановиться Джеймс был уже бессилен. Да и Энни не позволила бы. Задыхающаяся, беспомощная, она уронила голову на руки и приговаривала, всхлипывая и дрожа:

— Я не могу, Джеймс! Перестаньте, я больше не могу… Пожалуйста…

Он протянул руку вниз, нащупал ее клитор, и буквально в следующее мгновение они оба достигли вершины наслаждения. Тесно приникнув к Энни и крепко обняв ее обеими руками, Джеймс содрогался, раз за разом выплескивая в горячее лоно Энни волны своей страсти. Он чувствовал, как оглушительно колотится сердце, и наконец последние силы оставили его. Опрокинувшись на пол, он увлек за собой и Энни, которая, так и не переставая дрожать, распростерлась прямо на нем.

Джеймс попытался сообразить, сколько времени ему понадобится на то, чтобы вновь обрести хотя бы толику прежних сил. Впрочем, не исключено, что он вовсе не успеет их обрести. Как знать, может, Энни, придя в себя, схватит пистолет и разрядит в него всю обойму…

Однако Энни, похоже, тоже не торопилась вставать. Дыхание ее замедлилось и сделалось более ровным, но она по-прежнему продолжала прижиматься к Джеймсу всем телом. Голова Энни лежала на его плече, и внезапно он почувствовал, как кожу его обжигают горячие слезинки.

«Наверное, ее плач разбил бы мое сердце — если бы у меня было оно», — подумал Джеймс и неожиданно услышал голос Энни, сдавленный и тихий. Этого вопроса он боялся больше всего на свете.

— Как вы могли это сделать, Джеймс? — прошептала она. — Ведь вы любили его! Как вы могли поднять на него руку?

Он ответил без колебания — ответ этот созрел в его груди еще полгода назад:

— Я сделал это именно потому, что любил его, Энни. Несмотря на все зло, которое он причинил мне и другим. Несмотря на все его преступления.

— Какие?

Щадить ее дальше было уже бессмысленно.

— Он был убийцей, Энни. И еще — сводником. Умелым манипулятором, который играл чужими жизнями и забавлялся, отправляя людей на смерть. По большому счету, ему было плевать на родину, политику и даже на деньги. Патриотизм был ему чужд, но и корыстолюбцем Уин тоже не был. Он просто любил расставлять и передвигать людей, подобно фигуркам на шахматной доске. Всех, кто его окружал. В том числе и тебя.

Он ждал возражений, но Энни молчала. Потом все-таки спросила:

— Но неужели вы не могли отказаться? Попросить их отправить вместо вас кого-то другого…

— Я сам вызвался.

Энни приподнялась, глядя на него расширенными глазами.

— Но — почему?

— Потому что он сам этого хотел, Энни. Ты же слышала запись. Он знал, что за ним придут, и не сомневался, что это буду я. Он обладал обостренным чувством трагедийной развязки…

— И поэтому хотел пасть от вашей руки?

— В том числе и поэтому.

— А почему еще?

Энни вцепилась в него со своими вопросами, как фокстерьер в издыхающую крысу. Но врать и выкручиваться Джеймс больше не хотел. И не мог.

— Уин хотел, чтобы я стал его палачом, потому что тоже любил меня. А кроме того, он знал: мне единственному его смерть причинит столько боли и страданий. Что же касается меня… Это было последнее, чем я мог ему помочь.

И опять он не дождался от Энни слов возражения или упрека. Вместо этого она вновь склонила голову на его плечо и прижалась к нему всем телом. От неожиданности и остроты ощущений он почувствовал, что снова начал возбуждаться.

— Что же нам теперь делать, Джеймс? — спросила она упавшим голосом.

Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем он ответил:

— Я собираюсь увезти тебя назад, в Штаты.

Как ни старался Джеймс придать голосу беззаботность, его выдала хрипота.

Энни не шелохнулась, хотя Джеймс знал, что она его расслышала, и почувствовал, насколько она напряглась.

— Вы не шутите? — спросила она наконец.

— Нет. Я препоручу тебя Мартину. Он вполне способен о тебе позаботиться: во многих навыках он мне почти не уступает, зато свободен от моих обязательств.

— Каких еще обязательств?

Энни задала вопрос как бы из любопытства, но Джеймса она провести не смогла. Он уже слишком хорошо ее изучил и знал едва ли не лучше, чем она сама.

— За ним не охотятся по всему свету. Мартин практичнее меня: он выполнил всю положенную работу и расплатился по долгам. Если бы Уин был сейчас жив, он похвалил бы его.

— И вы считаете, что этого достаточно, чтобы убедить меня? — недоуменно спросила Энни. Джеймс глубоко вздохнул.

— Я не хочу сейчас спорить с тобой. Найденные нами сведения ты передашь Мартину, а уж он проследит, чтобы они попали в нужные руки. И тогда главного кукловода и заговорщика, который стоял за спиной Уина, наконец выведут на чистую воду и воздадут ему по заслугам.

— И тогда вы будете спасены? — негромко спросила Энни. — Никто больше не захочет убить вас?

— Учитывая мое прошлое, можно не сомневаться, что всегда найдутся желающие отправить меня на тот свет, — усмехнулся Джеймс.

Однако Энни даже не улыбнулась.

— А чем вы займетесь сами? — поинтересовалась она. — После того, как избавитесь от меня…

Джеймс на подначку не клюнул, но на всякий случай отодвинулся от нее на безопасное расстояние.

— Уединюсь на каком-нибудь богом забытом острове. Может, даже сюда вернусь. До сих пор я сторонился Ирландии, как чумы, и, очевидно, напрасно. Все-таки здесь я дома.

— Вы думаете, тут никто не попытается вас убить?

— О, в противном случае я бы не ощущал себя дома, — усмехнулся Джеймс.

— По-вашему, это забавно?

— Не особенно, — пробормотал он. — Хотя порой мне и в самом деле кажется, что все это — шутка, которую сыграл над нами некий злой гений.

— И все-таки вы считаете, что здесь безопаснее, чем в другом месте? — настаивала Энни.

— А почему бы и нет. Энни глубоко вздохнула.

— События последней недели не внушили мне надежды на то, что вас ждет безмятежное будущее…

Джеймс приподнялся на локте и посмотрел на нее. Уже рассвело, комнату заливал мягкий утренний свет, и лицо Энни поразило его. Широко открытые глаза, полные страдания и боли, совсем ввалились, на щеках остались потеки слез. Она походила на женщину, которая дошла до последней грани отчаяния, была на пределе возможностей. И Джеймс прекрасно понимал, что винить за это может только себя.

— Ничего, с Мартином ты будешь счастлива, — мягко произнес он. — Заживешь спокойно и припеваючи.

— А если я не хочу жить спокойно и припеваючи?! — взорвалась Энни.

— Я не могу взять тебя с собой, Энни.

— А разве я вас об этом просила? — нахмурилась она, напуская на себя оскорбленный вид.

— А разве нет?

Энни вздернула подбородок, всем своим видом демонстрируя уязвленную гордость.

— Впрочем, вы правы, — заявила она. — В пригороде Вашингтона мне будет гораздо спокойнее. Я ненавижу путешествовать, терпеть не могу банановые республики и уж тем более на дух не переношу бывших убийц и террористов, которые строят из себя героев и считают, что им все дозволено…

Джеймс прервал ее поцелуем. Пусть это было неразумно, но он уже утратил способность логически мыслить. Когда он заглядывал в длинный извилистый коридор своей жизни, то в конце видел только беспросветный мрак. Здесь же был свет, рядом с ним лежала Энни, прекрасная и обнаженная, и — разумно или нет — противостоять влечению он не мог.

— Энни, — глухо произнес он, с трудом оторвавшись от нее, — я человек конченый. Моя песенка спета. У меня давно не осталось будущего, давно нет души. Беги от меня прочь так быстро, как только сможешь!

Энни покачала головой.

— Вам это кажется, Джеймс, — мягко сказала она. — Если бы у вас не было души, вы не стали бы проявлять такую заботу обо мне. Или о ком-либо еще. Вы бы убили меня в ту минуту, когда я постучала в дверь вашего домика на острове. И я не могу понять, почему вам так хочется думать, будто вы утратили свою душу.

— Я вырос в католической семье, — сказал Джеймс, поглаживая ее по волосам. — А все католики немного сентиментальны. — Чуть помолчав, он добавил:

— Обещай мне, что передашь всю информацию Мартину. Что покинешь меня навсегда и не будешь вспоминать.

— Нет, я не могу… — По лицу Энни опять катились слезы.

— Пообещай!

Джеймс не стал причинять ей боль: в этом не было необходимости. Он настолько подавил ее волю, что сил сопротивляться у Энни не осталось. Джеймс мог заставить ее пойти на все, что угодно, и Энни сама это сознавала.

Она закрыла глаза, чтобы не показывать ему своего горя.

И разочарования.

— Я сделаю все, что должна сделать, — сказала она.

Ее ответ был весьма расплывчатым. Но Джеймс довольствовался и этим.

Генерал был вне себя от бешенства. Те немногие, что осмеливались к нему приближаться, рисковали не просто нарваться на грубость. Они рисковали своим положением, а может быть — даже жизнью. Поэтому в последние три дня подчиненные старательно, под любыми, порой самыми невероятными предлогами, уклонялись от встречи с ним.

За исключением одного-единственного человека, который нисколько не страшился грозного босса, готового рвать и метать.

— Тебе что, не приходилось слышать поговорку «Убей гонца!»? — рявкнул генерал, метнув убийственный взгляд на стройного молодого человека, непринужденно раскинувшегося в его кресле, словно у себя дома.

— Вы меня не убьете, генерал, — насмешливо произнес тот. — Да, верно, мы немного оплошали, но ведь никакой трагедии не произошло. Просто Маккинли опять сумел нейтрализовать людей, которых вы за ним отрядили. Зря вы меня не послушали. Простым смертным с Маккинли не справиться. Для этого нужна целая армия.

— Черт побери, но ведь он сам смертный! — взорвался генерал. — Обычный человек из плоти и крови, хотя и корчит из себя супермена! Метко пущенная пуля вышибет из него дух, как и из любого другого.

— До сих пор ни один из ваших метких стрелков не вернулся. Напрасно вы отвергли мой вариант с бомбой.

— Каким образом ты сможешь подложить эту проклятую бомбу?!

— Он вернется. Думаю, сейчас он уже нашел то, что искал, и собирается вернуться в Штаты. Не сомневаюсь, что он захватит с собой дочку Сазерленда.

— А почему ты считаешь, что он не прикончил ее заодно с моими парнями?

— Прежний Джеймс, возможно, и прикончил бы. Но он разительно изменился. Стал чересчур сентиментальным. Кроме того, он потратил уже столько сил, чтобы ее защитить, что не пожалеет их и дальше. Не сомневаюсь: он привезет ее в Штаты и наверняка прихватит с собой то, что раздобыл в Ирландии. Вот тут-то мы его и накроем. Если получится — вместе с Энни Сазерленд. Впрочем, главное для нас — уничтожить Маккинли, а здесь мало что сравнится по надежности со старой доброй бомбой.

— А какие у тебя гарантии, что он вернется? И с чего ты взял, что на этот раз он кого-то к себе подпустит?

— В своих выводах я не сомневаюсь, генерал Дональд. Вот увидите: он привезет Энни прямо ко мне. А уж я подготовлю им теплую встречу. — Чуть помолчав, Мартин Полсен ухмыльнулся и добавил:

— Даже горячую.

Генерал уставился на него немигающим взглядом. Этот молодой человек был опаснее гремучей змеи — бездушный и безжалостный, всегда улыбающийся, не знающий сомнений. Впрочем, генерал ценил эти качества в мужчинах.

— Что ж, сынок, — проскрипел он. — Это твой последний шанс. Если опять подведешь меня, я возьмусь за дело сам.

Мартин Полсен не осмелился откровенно ухмыльнуться. И все же его изящно очерченные губы чуть скривились в ироничной усмешке.

— Не подведу, сэр, — твердо пообещал он. — Считайте, что Маккинли уже мертв.

— Мне бы твою уверенность, — вздохнул генерал. — До сих пор он всякий раз ухитрялся выжить.

— Прежде он был неуязвим, сэр, но теперь с этим покончено. Его ахиллесова пята — Энни Сазерленд. Не знаю, понимает она это или нет, но в ней — его погибель.

Генерал одобрительно кивнул:

— Что ж, сынок, если справишься, гарантирую тебе головокружительную карьеру.

— Справлюсь, сэр.

Глава 19

— Вот здесь мы должны расстаться. Энни уставилась на Джеймса непонимающим взглядом.

— Что вы хотите этим сказать?

— Родной таможенный контроль мы прошли, Энни. Ты уже дома, в Америке. За барьером тебя ждет Мартин. Передай ему записку — он знает, что с ней делать. А сама оставайся с ним. Он сможет тебя защитить.

— А откуда он узнал о нашем прилете?

— Я ему позвонил.

— А почему вы так уверены, что он один?

— Он хороший специалист, Энни. Почти ни в чем не уступает мне. Он за собой «хвоста» не приведет.

Джеймс вновь заговорил как истый уроженец Техаса — тягуче и немного гортанно. Присмотревшись к нему, Энни поразилась перемене, происшедшей в его облике. Изменилось не только лицо Джеймса, но даже осанка и походка. Одетый, как и прежде, в черные джинсы и темную футболку, он уже не только не походил на ирландца, но даже не казался опасным. Двигался он легко и изящно — совсем не так, как тот дикий зверь, с которым еще недавно она то враждовала, то самозабвенно предавалась любви…

— Значит, так? — с деланным равнодушием спросила Энни. Она решила, что ни за что не покажет ему охватившего ее отчаяния. Джеймс бросал ее, и она прекрасно понимала, что больше никогда его не увидит.

— Да, вот так, Энни. Постарайся вновь сойтись с Мартином. Он способен обеспечить тебе спокойную жизнь и сделать тебя счастливой. Как ты того заслуживаешь.

— Вы ему настолько доверяете?

— Я доверяю ему в той же степени, как и всем остальным, — ответил Джеймс.

— А разве другим вы верите, Джеймс? — прошептала Энни.

На мгновение его темные глаза смягчились.

— Я верю тебе, Энни, — сказал он, а затем легонько прикоснулся губами к ее губам. — Прощай, любовь моя.

Энни не успела ни задержать его, ни даже рта раскрыть. Джеймс исчез, растворившись в толпе, и она словно окаменела. Вокруг сновали люди, некоторые натыкались на нее, извинялись или чертыхались, но Энни ничего не замечала. Джеймса поглотила людская масса — ведь теперь, нацепив привычную маску, он ничем из нее не выделялся, — и Энни оставалось лишь молиться, чтобы с ним ничего не случилось. После всего, что ему пришлось вынести, это было бы верхом несправедливости.

— Не допусти, чтобы его убили! — скорее пригрозила, чем попросила Энни, обращаясь к своему квакерскому богу, которого почитала с самого детства. — Да, он много грешил, но раскаявшийся грешник — это уже праведник. Пусть даже ему и нет прощения. Но ты только не допусти, чтобы с ним что-нибудь случилось!

Ей никто не ответил — ни ее квакерский бог, ни суровый католический бог Джеймса. Оба хранили гордое молчание.

— Энни! Тебе нехорошо? — послышался знакомый заботливый голос.

Стряхнув с себя оцепенение, Энни с недоумением уставилась в красивые синие глаза Мартина, который смотрел на нее со встревоженным видом.

— Как тебе удалось пройти через таможню? — рассеянно спросила она. — Джеймс сказал, что ты встретишь меня по ту сторону барьера.

— Ты что, забыла, что я — правительственный агент? Меня везде пропускают. — Мартин озабоченно осмотрелся по сторонам. — А где Джеймс?

— Ушел.

— Куда?

— Не знаю, — устало ответила она. — Он мне ничего не сказал. Кроме того, что ты обо всем позаботишься.

— О чем именно, Энни? — с непонятной настойчивостью спросил Мартин.

— О том, чтобы сведения, которые он раздобыл, попали в нужные руки. Джеймс передал мне список людей, которые работали с моим отцом.

И которые предали его. Ты ведь проследишь, чтобы их остановили, правда? Чтобы они больше не преследовали Джеймса…

— Ну конечно! — без малейшего замешательства пообещал Мартин, взял ее под руку, увлекая за собой к выходу. — Но для этого я должен знать, где он. Ему грозит опасность, Энни. Я хочу помочь ему.

«Мартин способен обеспечить тебе спокойную жизнь и сделать тебя счастливой», — сказал ей Джеймс.

Энни внимательно всмотрелась в Мартина, словно пытаясь понять, всерьез ли говорил Джеймс. И внезапно осознала, что доверять Мартину она не может. Не может — и все.

— Мы расстались в Ирландии, — заявила она. — В аэропорту Шэннон. Джеймс проводил меня до регистрационной стойки — и исчез. Возможно, он до сих пор в Ирландии, хотя лично я в этом сомневаюсь. Боюсь, что никто больше его не найдет.

— Энни, — мягко, даже вкрадчиво произнес Мартин, — почему ты не хочешь сказать мне правду? Джеймс позвонил мне из Вашингтона, как только самолет приземлился. Где он?

Энни даже бровью не повела.

— Это что, проверка? — ледяным тоном спросила она. — Тест на благонадежность? Между прочим, я здесь, в Вашингтоне. И я привезла то, за чем вы все охотились. Прошу тебя — оставь Джеймса в покое. Я не знаю, где он находится, и меня это совершенно не интересует. Он поручил тебе заботиться обо мне. Сказал, что я могу тебе доверять. Или он ошибся?

— Он не ошибся, Энни, ты можешь на меня положиться. Я тебя не подведу. Я ведь всегда любил тебя и люблю до сих пор. Готов поклясться в этом самой страшной клятвой.

Выбора у нее не было. Мартин вывел ее из здания международного аэропорта на не по-осеннему жаркий воздух. Энни послушно плелась за ним; голова ее отупела, на сердце лежала тяжесть.

Прямо у выхода Мартина поджидал автомобиль с водителем — еще одно свидетельство власти, которой располагал Мартин и о которой Энни никогда даже не подозревала. Он придержал перед ней дверцу, и Энни уже усаживалась на заднее сиденье, когда неподалеку громыхнул оглушительный взрыв и ее отбросило на асфальт.

Вокруг поднялся страшный шум, слышались крики, истерические вопли. Мартин грубо выругался, помог Энни подняться и буквально силой затолкнул в машину. Затем он вытащил мобильный телефон и, отойдя в сторону, чтобы его не было слышно, с кем-то оживленно заговорил.

Энни скорчилась на заднем сиденье, не отрывая взгляда от лица Мартина. Она не обращала внимания на клубы дыма и столб пламени, взметнувшийся над автомобильной стоянкой. Она не слышала истошных воплей, рева сирен и прочего гама. Ей не нужно было даже видеть, как застыло лицо Мартина, чтобы понять, что случилось.

Сердце ее перестало биться в то самое мгновение, когда остановилось сердце Джеймса…

Наконец Мартин забрался в автомобиль и, захлопнув дверцу, устроился по соседству с Энни.

— Я отвезу тебя домой, — сдавленно произнес он, взяв ее за руку.

— Это куда же? — безжизненным голосом спросила Энни. И тут же подумала: как странно, что сердце больше не бьется, а она еще может говорить. Странно и необъяснимо.

— В твой дом. Дом твоего отца. Тебе лучше побыть в знакомой обстановке. Там тебе будет удобнее.

Энни спорить не стала: ей было безразлично, куда ее везут. Какая разница, если она уже умерла.

— Энни, — произнес Мартин, когда автомобиль выкатил на автостраду, и с такой силой стиснул ее руку, что Энни поморщилась, — Я только что говорил с нашей службой безопасности. Взрыв произошел на долговременной автомобильной стоянке.

— Да, — еле слышно прошептала Энни.

— В одной из оставленных там машин взорвалась бомба.

— Да, я поняла.

— Машина принадлежала Джеймсу, Энни. Он поставил ее там несколько месяцев назад, но с тех пор за ней вели наблюдение. Ожидали его возвращения. К сожалению, очевидно, не мы одни…

Взрыв был чрезвычайно мощный. Взрывное устройство сработало, как только Джеймс включил зажигание. Полдюжины машин разнесло буквально в клочья. И Джеймса — тоже.

Энни посмотрела ему в глаза, на губах ее играла странная улыбка. В груди что-то глухо колотилось, и Энни подумала, что это было когда-то ее сердцем.

— Я знаю, — сказала она.

— Как ты можешь это знать? — недоуменно осведомился Мартин.

— Просто знаю — и все. — Она высвободила руку и откинулась на спинку сиденья роскошного лимузина, оплаченного деньгами налогоплательщиков. — Отвези меня домой, Мартин, и я передам тебе записку отца.

— Плевать мне на записку, — процедил Мартин сквозь зубы. — Я за тебя беспокоюсь.

Энни не удостоила его даже мимолетным взглядом. Слова ее бывшего супруга звучали страстно, искренне, а Джеймс избавился от нее, как от ненужного хлама. И все-таки, сама не понимая почему, она доверяла Джеймсу и совсем не доверяла Мартину… Впрочем, сейчас это было уже все равно.

— За меня не беспокойся, Мартин, — сказала она. — У меня все в порядке.

Закрыв глаза, Энни глубоко вдохнула в себя пропитанный гарью и дымом воздух.

«Самое скверное в этих бомбах — шрапнель», — подумал Джеймс. Смертоносные кусочки металла, которые когда-то были его автомобилем, разлетелись по сторонам, сея смерть и нестерпимую боль. Джеймс спасся чудом: шестое чувство, выручавшее его сотни раз, не подвело и сейчас. Он успел нырнуть за ряд автомобилей через долю секунды после того, как включил зажигание с помощью пульта дистанционного управления.

Да, он вновь выжил, хотя и не был уверен, благодарить за это судьбу или проклинать. И он не знал, не пострадал ли от чудовищного взрыва какой-нибудь случайный водитель или прохожий. Лежа на асфальте, оглушенный, Джеймс даже не мог шевельнуться: из голени правой ноги торчал длинный металлический осколок, и на штанине быстро расплывалось багровое пятно.

Собравшись с силами, Джеймс сел, провел рукой по волосам и, посмотрев на ладонь обнаружил, что она тоже в крови. В отдалении послышались сирены, которые стремительно приближались: аэропорт Даллес славился своей службой безопасности. С другой стороны, ее вполне могли заранее уведомить о готовящемся на отдаленной стоянке взрыве…

Джеймс рывком извлек из ноги осколок, отшвырнул его в сторону и с трудом встал. Затем он поспешно похромал прочь, пробираясь между автомобилями и не обращая внимания ни на боль, ни на кровь, заливающую правую туфлю.

Только четверть часа спустя он наконец позволил себе остановиться. Джинсы настолько пропитались кровью, что идти дальше было уже рискованно: неизбежно остались бы кровавые следы, а этого он допустить не мог.

Устроившись в тени небольшого фургончика, Джеймс стянул с себя кожаную куртку и футболку. Перевязывая рану на голени, он невольно вспомнил Дерримор, бледную как полотно Энни, сидящую в кухне с перевязанной футболкой рукой…

Снова облачившись в кожаную куртку, Джеймс доверху застегнул молнию. Что ж, он вооружен и сумеет за себя постоять. Хорошо, что перед отлетом из Вашингтона он припрятал в тайнике пистолет, ключи от автомобиля и пульт дистанционного управления, который только что спас ему жизнь. И еще у него оставались руки — самое надежное его оружие. Они, слава богу, не пострадали.

Разумеется, бомбу могли подложить когда угодно, даже несколько месяцев назад. Но Джеймс знал, что это не так. Кто-то из тех, кто был осведомлен о его прилете, уготовил ему торжественную встречу. И, окажись на месте Джеймса любой другой человек, от него не осталось бы и следа…

Заприметив старый заброшенный туалет, Джеймс прошмыгнул в него и смыл кровь с лица и рук. Потом посмотрелся в зеркало. Упав ничком за мгновение до взрыва, он расцарапал щеку о гравий, а его загорелое лицо из-за потери крови приобрело несвойственную ему бледность. Обратиться за помощью было не к кому, и даже выйти на улицу в таком состоянии Джеймс не рисковал.

Приближался вечер, и небо над Вашингтоном уже начало темнеть. Джеймс решил дождаться наступления сумерек, которые скроют зловещее пятно на его джинсах и неестественную бледность лица. И еще — жажду смерти в его глазах.

Дождавшись темноты, Джеймс выбрался из туалета и, отчаянно стараясь не шататься от слабости и потери крови, чтобы не привлечь к себе ненужного внимания, остановил проезжавшее мимо такси.

Конечно, при этом он рисковал, однако выхода не было. Впрочем, Джеймс был готов при малейшем подозрительном движении водителя прострелить ему голову, но, к счастью, это не потребовалось. Таксист был слишком поглощен новостями о взрыве в аэропорту, которые передавали по радио, чтобы разглядывать пассажира, забившегося в угол на заднем сиденье.

Джеймс с мрачным удовлетворением выслушал известие о собственной гибели. По имени его, правда, не назвали — Кэрью ни за что не допустил бы утечки информации. Как бы то ни было, неопознанного владельца «Форд-Таурус», взлетевшего на воздух, сочли мертвым.

В глубине души Джеймс был даже рад, что избавился от этого автомобиля. Он его на дух не переносил. А тут, как нельзя более кстати, «Форд» погиб вместо него самого. Это был тяжеловесный, неказистый и анонимный автомобиль, который устраивал его исключительно по этим качествам. Джеймс решил, что, если ему суждено будет вернуться в Ирландию, он приобретет себе там спортивную машину. Быструю, мощную и капризную. Такую, которая ни за что не заведется во время дождя…

По требованию Джеймса таксист высадил его в Арлингтоне. Теперь, согласно правилам, которые ввел еще Уин, таксиста, во избежание ненужного риска, следовало убрать.

Но Джеймс уже играл в другую игру, правила которой устанавливал не Уин, а он сам.

От долгой ходьбы нога снова начала кровоточить. Остановиться, чтобы перевязать ее получше, Джеймс не осмелился — предместье, где жил генерал Дональд, охранялось не хуже Форт-Нокса, и привлечь к себе внимание охраны было равносильно самоубийству.

Впрочем, этим вечером не нашлось бы в мире силы, способной остановить Джеймса. Ему не помешала хитроумнейшая ультрасовременная сигнализация, установленная на всех подходах к дому генерала. Проморгали его и многочисленные охранники, лично отобранные генералом из элитных подразделений, готовящих лучших профессионалов.

Свет в генеральском кабинете горел только над письменным столом. Джеймс затаился в тени и ждал своего часа. А терпения ему было не занимать.

Между тем генерал, наполнив стакан дорогим виски, наполовину осушил его. Потом, развязав галстук, он развалился в кресле и выдвинул ящик стола. Джеймс уже решил, что пора, когда генерал заговорил:

— Я долго ломал голову, Маккинли, пытаясь определить, когда вы появитесь здесь, — сказал он, доставая пистолет.

Джеймс вынырнул из тени: больше скрываться не имело смысла.

— Мешкать не в моем стиле, — сказал он, усаживаясь в кресло напротив генерала.

— Кто-то вас ранил, сынок? — поинтересовался старик, кивая в сторону окровавленной ноги Джеймса.

— Шрапнель.

— Терпеть не могу бомбы, — сочувственно покачал головой генерал.

— Я тоже, — согласился Джеймс.

Генерал достал еще один хрустальный стакан и, почти до краев наполнив его неразбавленным виски, протянул Джеймсу. «Хрусталь уотерфордский», — машинально отметил про себя Джеймс.

— Что привело вас ко мне, мой мальчик? — осведомился генерал отеческим тоном. — Хотите прикончить старика?

— Я нашел пропавшую репродукцию и записку, спрятанную в рамке.

— Я не сомневался, что вы ее найдете, — кивнул генерал. — И что, прочитали?

— Не все. Но вполне достаточно, чтобы узнать, кто возглавляет организацию. Именно так я на вас и вышел. Должно быть, вы с Уином получали немало удовольствия от того, что так долго и ловко водили всех за нос. Вы вечно хныкали и жаловались, что ЦРУ забирает львиную долю причитающегося вам финансирования, но в то же время продолжали лично руководить всем этим спектаклем.

— Да, должен признаться, есть в этом процессе свои приятные стороны. Как и своеобразная ирония. У меня, правда, чувство юмора оставляет желать лучшего, а вот Уин хорошую шутку ценил. Жаль, что он наделал столько ошибок…

— Так, значит, вы хотите, чтобы отдел продолжал свою деятельность? — уточнил Джеймс. — С чьей помощью, интересно? Кэрью?

— Вы, должно быть, прочли его фамилию в списке? — полюбопытствовал генерал.

— Да. Кстати, он, кажется, единственный из всего списка, кто еще жив, — заметил Джеймс. Генерал улыбнулся и отпил виски.

— Не совсем так, сынок, но в общем вы недалеки от истины. А ведь я всегда считал, что у Кэрью кишка тонка. Он типичный «белый воротничок», готовый целыми днями бумажки с места на место перекладывать. И абсолютно безынициативный. Постоянно ждет указаний.

— И кто же в таком случае отдает ему указания?

— Я, — признался генерал. — И, надо сказать, я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы восстановить организацию в ее прежнем блеске. Помогать мне будет очень дельный и расторопный молодой человек. Кстати — бывшая правая рука Уина. Его фамилию вы, очевидно, не заметили в списке. Вдвоем мы быстро все наладим. Как только покончим со всем, что нам мешает.

— Что же вам мешает? — спросил Джеймс, поднося стакан к носу. Пробовать виски он не стал — лишь позволил терпкому запаху пощекотать ноздри.

— Бывшие подручные Уина. От них следует избавиться как можно быстрее: начинать новую партитуру нужно с чистого листа. И вы, должен воздать вам должное, весьма нам помогли. Стоило поручить кому-то убить вас — и вы быстренько отправляли несчастных на тот свет. Одного за другим.

— Рад, что сумел вам пригодиться, — проронил Джеймс.

— Но не во всем, мой мальчик, — констатировал генерал. — Кое в чем вы нас подвели. Я надеялся, что вы устраните Энни Сазерленд. Признаться, я недооценил вас, и вы изрядно потрепали мне нервы. Впрочем, все хорошо, что хорошо кончается.

— Надо же — вояка, цитирующий Шекспира! — восхитился Джеймс. — Кто бы мог подумать! А чем вам, кстати, насолила Энни?

— Я, видите ли, аккуратист. Люблю, чтобы все было разложено по полочкам. Мы знали, что та репродукция пропала неспроста, и понимали, что Энни — ключ к разгадке ее исчезновения. Я опасался, что рано или поздно она примется складывать кусочки шарады воедино, и тогда мы окажемся в полной заднице. — Генерал шумно вздохнул. — Мы пытались обойтись без лишнего кровопролития, однако девчонка оказалась хитрее, чем мы думали. И — упрямее.

— А кто же был правой рукой Уина, генерал? — осведомился Джеймс. — Кто поможет вам возродить организацию в ее былом блеске?

— Вас интересует, кто лез из кожи последние полгода, чтобы вас ухлопать? И вы всерьез рассчитываете, сынок, что я отвечу вам на такой вопрос?

— Да.

Генерал откинулся на спинку кресла.

— А я, пожалуй, действительно отвечу. И знаете почему? Да потому, что у меня в руке пистолет. Кроме того, дом мой кишит специально подготовленными охранниками, так что, сынок, считайте себя трупом. Тем более что вас уже таковым объявили. Я сам слышал это в выпуске новостей. После взрыва уцелело, понятно, немногое, так что никто не удивится, если вас не удастся опознать. В любом случае вашей семье предоставят правительственную пенсию, а вы сгинете бесследно. Как, кстати говоря, это и должно было случиться — только намного раньше.

— У меня нет семьи.

— Жаль, — сказал генерал. — Как и у Энни Сазерленд. Она ведь тоже круглая сирота — без семьи, без близких. Некому будет унаследовать богатый дом и кучу денег…

На мгновение гнев ослепил Джеймса, но усилием воли он заставил себя успокоиться. Нельзя было поддаваться эмоциям в столь напряженной ситуации.

— Что вы несете, черт побери?!

— Возможно, сынок, она уже на том свете, — почти ласково ответил ему генерал.

— Она сейчас с Мартином, — нахмурился Джеймс. — Я сам проследил, чтобы он ее встретил. Он не позволит, чтобы с ее головы хотя бы волос упал.

— Сомневаюсь, — мрачно усмехнулся генерал. — Позволит, и еще как!

Слова эти, зловещие и недвусмысленные, повисли в воздухе, словно голова королевской кобры, готовой к смертоносному броску.

— Я вас понял, — медленно произнес Джеймс.

— Вы оказались в плену у собственных чувств, мой мальчик. Позволили им ослепить себя. В противном случае вы бы наверняка призадумались, отчего это Мартин так старается вам помочь. И зачем он отправил Энни Сазерленд именно к вам. Как бы то ни было, в конечном итоге вы проиграли. — И генерал выжидательно уставился на Джеймса.

— Возможно, — задумчиво ответил тот. — Но не исключено, что вы ошибаетесь.

Генерал даже не стал притворяться, что пытается понять смысл этих слов.

— Боюсь, что мне придется пристрелить вас, сынок, — сказал он. — Надо решить только, как объяснить вашу смерть полиции. Пожалуй, я попытаюсь выдать вас за одного из этих чокнутых красных пацифистов, которого подослали убить меня. Или скажу, что вы обычный воришка-домушник… В любом случае у меня есть священное право на неприкосновенность своего жилища. Кроме того, я, может быть, успею посоветоваться с Мартином. Покончив с девчонкой, он сразу явится сюда. А голова у него светлая.

— Что он с ней сделает? — нахмурился Джеймс. Генерал удивленно поднял брови:

— Как — что? Убьет, конечно. Собственно говоря, выбора у него нет. А потом инсценирует самоубийство. В самом деле, с работы она исчезла практически без предупреждения. Неделю где-то болталась. Вдобавок всякий подтвердит, что в последнее время она была очень подавлена. Смерть отца, размолвка с Мартином…

— Она сама с ним порвала!

— В сущности, это не имеет значения. К тому же Мартин, если вас это беспокоит, почти наверняка обойдется с ней как джентльмен. Дочь Сазерленда даже не поймет, что с ней случилось. Она и глазом моргнуть не успеет, как окажется на том свете, в вашей компании.

— Да, Энни думает, что я уже мертв… — глухо произнес Джеймс.

— И она недалека от истины.

С этими словами генерал поднял пистолет и прицелился. Со старыми привычками расставаться тяжело, и столь же тяжело расстаются с жизнью старые вояки. Однако выстрелить генерал не успел. Джеймс молниеносно выбросил вперед руку, и от удара ребром ладони по шее генерал опрокинулся навзничь вместе с креслом.

Джеймс в мгновение ока очутился рядом. Ствол его собственного пистолета с навинченным глушителем нацелился в самый центр генеральского лба. Джеймса так и подмывало всадить в него пулю. Одежда его и без того была запятнана запекшейся кровью, а ему страстно хотелось вышибить из старика мозги. Пусть напоследок посмотрит в глаза своей смерти.

Он снял пистолет с предохранителя и наклонился над генералом. Старый солдат лежал совершенно неподвижно, как бревно, и Джеймс, присмотревшись, выругался. Неужели он уже убил его? Он попытался нащупать артерию на старческой шее. Пульс бился, но едва ощутимый. Нитевидный.

И еще Джеймс заметил, что шейные позвонки перебиты. Старик уже стоял одной ногой в могиле — он был полностью парализован и лишь беспомощно взирал на своего палача, от которого зависело только, прервать его мучения или нет.

Джеймс вновь приставил дуло пистолета ко лбу генерала, дожидаясь, пока глаза старика не затуманятся от животного ужаса. Дождавшись, он улыбнулся, потом встал и медленно попятился, слегка морщась, когда наступал на раненую ногу.

— Вы уже труп, генерал, — негромко сказал он. — И вам остается лишь мечтать о том, чтобы я вас добил. Шея ваша сломана. Вы останетесь парализованным до конца своих дней, пока не сдохнете в муках, и никто на всем белом свете не сумеет вам помочь. Кормить и поить вас будут внутривенно и каждые несколько часов переворачивать, чтобы уберечь от пролежней. Но согласитесь, что вы первый подняли на меня руку, — добавил он холодно и безжалостно. — Вам не в чем меня упрекнуть.

Только глаза генерала не потеряли прежней живости. Они яростно горели на пожелтевшем лице, испепеляя Джеймса ненавидящим взглядом.

— Наверное, молите бога, чтобы я вас прикончил? — усмехнулся Джеймс. — Хотите уйти с почестями, овеянным славой? — Он засунул пистолет в карман кожаной куртки. — Боюсь, что не могу оказать вам эту услугу, генерал. Я ведь сам уже покойник.

С этими словами Джеймс покинул кабинет и тихонько прикрыл за собой дверь.

Глава 20

В доме стоял затхлый запах пустоты и заброшенности. Энни отсутствовала чуть больше недели, но ей показалось, что прошла целая вечность. Цветы, правда, еще не завяли, и даже молоко в холодильнике не прокисло…

Энни бесцельно бродила по дому словно сомнамбула, а Мартин не отходил от нее ни на шаг.

— Хочешь, приготовлю тебе чай? — предложил он. — Спиртного ты ведь, помнится, в рот не берешь.

— Я хочу бренди. — Энни словно со стороны услышала собственный охрипший голос.

— Хорошо, — ласково сказал Мартин и взял ее за руку.

Энни не противилась. Она была настолько сломлена обрушившимся на нее горем, что ей стало все безразлично. Она безропотно позволила Мартину отвести ее в отцовский кабинет — ту самую комнату, в которую старалась не заходить после смерти Уина. И она не возражала, когда Мартин усадил ее на обтянутый мягкой кожей диван, вручил ей стакан бренди, а сам устроился рядом и снова взял ее холодную, вялую руку в свою.

— Поверь, Энни, мне очень жаль, что я втянул тебя в эту историю, — пробормотал он.

— Ты так настаивал, чтобы я его разыскала… — Энни отпила глоток бренди, но даже крепкий напиток не согревал ее.

— Зря, наверное, я не соврал, — вздохнул Мартин. — Надо было сказать тебе, что не знаю, где его искать.

Энни повернула голову и пристально посмотрела на него.

— Ты, наверное, не привык врать, да? Мартин пожал плечами и сокрушенно улыбнулся:

— Увы, Энни, всем нам порой приходится лгать и изворачиваться. Такова уж человеческая натура. Даже твоему отцу, да будет земля ему пухом, случалось прибегать ко лжи.

— Я знаю, — кивнула Энни. Мартин покосился на нее: что-то в голосе Энни заставило его насторожиться.

— Так ты узнала то, что хотела, Энни? — вкрадчиво спросил он. — Тебе удалось выяснить, кто его убил?

— А сам ты ведь это знаешь, не правда ли? Мартин кивнул:

— Может быть, тебе станет легче, если я скажу, что узнал об этом лишь после твоего отъезда в Мексику? Чертовски глупо с моей стороны было не понять этого сразу! Ведь все указывало на Джеймса, но я просто не мог поверить. В противном случае…

— Что бы ты тогда сделал, Мартин? Отсоветовал мне ехать к нему?

Энни отпила еще бренди, но согреться по-прежнему не могла — ее колотила мелкая дрожь.

— Я бы убил его собственными руками! — с ожесточением воскликнул Мартин. Энни горько улыбнулась:

— Ты же сам говорил, что Джеймсу даже в подметки не годишься. Не думаю, чтобы тебе удалось усыпить его бдительность.

На мгновение в глазах Мартина промелькнуло и тут же исчезло какое-то странное выражение.

— Трудно сказать. — Он пожал плечами. — В любом случае Джеймса уже не воскресить. Пять фунтов пластиковой взрывчатки потребовалось на то, чтобы отправить его на тот свет.

— Откуда ты знаешь? — резко спросила Энни. Мартин вздрогнул от неожиданности.

— Наша служба безопасности…

— Как они могли так быстро узнать, из чего была сделана бомба? А ведь больше ты ни с кем не разговаривал. Так откуда же тебе известны такие подробности?

Мартин вздохнул и неловко поерзал на диване.

— Видишь ли, Энни, дело в том…

— Признайся, ты сам заминировал его автомобиль? — спросила Энни с обманчивым спокойствием в голосе и крепко стиснула изящный золотой медальон в виде сердечка, висевший у нее на шее.

Она сделала это машинально и тут же убрала руку, но от Мартина ее движение не укрылось. Испуганно подняв голову, она встретила его пристальный взгляд.

— Нет, Энни, в бомбах я не специалист. Хотя соответствующие распоряжения отдал я, это верно. И позволь тебя заверить: умер он мгновенно. Взрыв такой мощности хорош тем, что жертва даже не успевает понять, что с ней произошло. Джеймс ничего не почувствовал.

— Правда?

— Да, — кивнул Мартин и добавил, зловеще улыбнувшись:

— Где записка, Энни?

— А ведь он тебе доверял…

— Он не доверял ни одной живой душе. И надеялся, что я о тебе позабочусь, лишь потому, что у него не было иного выбора. Джеймс понимал, что ему крышка. Не знал только, как и когда его прикончат. Поэтому смерть свою он воспринял с благодарностью. Как избавление.

— У тебя слишком богатое воображение.

— Просто я надеялся избавить тебя от этих неприятных подробностей. И до сих пор считаю, что тебе совершенно ни к чему все знать. Да, я был правой рукой твоего отца. Делал все, от меня зависящее, чтобы претворять в жизнь его планы. Кстати, ты могла бы стать моей союзницей. Нам ведь было хорошо вместе. Я знал, как доставлять тебе удовольствие в постели, умел предвосхищать любые твои желания и капризы…

— Еще бы ты не умел, ознакомившись с записями моего психотерапевта! — хмыкнула Энни.

— Понятно, Джеймс даже это тебе рассказал, — вздохнул Мартин. — Что ж, должен признаться, я его недооценил. Скажи, Энни, ты спала с ним? Лежала под ним в темноте, кротко и терпеливо дожидаясь оргазма? Кончала с тихими, смущенными вздохами?

— Нет, — спокойно сказала Энни. Физиономия Мартина расплылась в улыбке.

— Что ж, это меня радует.

— Я делала ему минет в машине на окраине Дублина!

В следующую секунду Мартин хлестко ударил ее по щеке — и настолько поразился собственной выходке, что в полном недоумении уставился на свою правую руку, которая мелко-мелко дрожала. Энни даже не шелохнулась.

— Ты меня удивляешь, — пробормотал Мартин, немного помолчав. — Впрочем, я и сам себя удивляю. Кто бы мог подумать, что это до сих пор так много для меня значит! Причем, я даже не пойму, что меня бесит больше: то, что ты спала с ним, или то, что он заставлял тебя делать такое. Хотя… Все это уже неважно. — Мартин откинулся на спинку дивана и пристально посмотрел на Энни. — Где записка?

— А зачем она тебе?

— Я ее уничтожу. Нам предстоит начать все заново. Все бывшие сотрудники твоего отца сейчас на том свете. Включая Джеймса. Остались только мы с генералом. Мы с ним создадим новую организацию, лучше засекреченную и всемогущую. И — более привлекательную с финансовой точки зрения. В этом была ошибка твоего отца. Он не любил деньги, предпочитая играть с жизнью и смертью.

— А хоть что-нибудь он любил? Или, может быть, кого-нибудь…

Мартин пожал плечами:

— Ну, любил — это сильно сказано. Думаю, он неплохо относился ко мне. И к тебе, конечно. Он ведь хотел, чтобы мы с тобой были вместе, хотя, наверное, предпочел бы, чтобы ты всегда оставалась рядом с ним. Но уж раз ты вбила себе в голову, что должна выйти замуж, то он подобрал тебе идеальную пару. Впрочем, я никогда не был его любимчиком. По-настоящему он любил только Джеймса. Который в итоге и убил старика…

Мартин вдруг протянул к ней руку, и Энни пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не отпрянуть от его ласкового прикосновения, как от гремучей змеи. Однако Мартин гладить ее и не собирался. Он схватил медальон Энни и одним резким движением сорвал его с шеи.

Энни сразу вспомнила пристальный взгляд Мартина в тот момент, когда она машинально коснулась медальона. Однако вступать в неравную схватку было бесполезно.

— Золотишком заинтересовался, Мартин? — презрительно спросила она.

Мартин не ответил; ловко вскрыв медальон холеными пальцами, он удовлетворенно кивнул, увидев внутри аккуратно сложенную бумажку. Затем снова захлопнул маленькое золотое сердечко и с довольным видом спрятал в карман.

— Что ж, это, пожалуй, все, — спокойно произнес он. — Теперь осталось только с тобой разобраться.

Энни с немым ужасом посмотрела на человека, за которого когда-то вышла замуж и которого, как думала, всем сердцем любила. На оборотня, оказавшегося воплощением всего зла, воссозданного чудовищным гением Уина.

— А что, для тебя это так просто?

— Джеймс был не единственным человеком, способным убивать, Энни. Конечно, с ним никто не мог сравниться, но, в отличие от меня, он не получал от этого удовольствия. — Мартин погладил ее по щеке. — А вот я получаю.

Руки у него были ласковые и горячие. Энни прекрасно понимала, что не сумеет отобрать у Мартина медальон — как не сумеет и помешать ему убить ее. Она даже не была уверена, что хочет остаться в живых…

— И ты совсем не боишься, что тебя обвинят в убийстве? — обреченно спросила она. — Ведь с этим домом и так связана крайне загадочная история.

— Ты покончишь жизнь самоубийством, ангел мой. Бросишься головой вниз с той самой лестницы, под которой погиб твой отец. Думаю, проблем у нас с этим не будет: Все знают, что в последнее время ты была сама не своя. Ты даже оставила собственноручно написанную предсмертную записку.

— А это тебе как удалось?

— Я знаю кое-какие хитрости, — усмехнулся Мартин и взял ее за руку. — Пойдем, Энни. Тебе ведь не терпится побыстрее встретиться с Джеймсом, не так ли?

Энни грустно улыбнулась и начала приподниматься… Но в последнее мгновение со всего размаха ударила Мартина по переносице хрустальным стаканом.

Наверху, в ее комнате, с незапамятных времен хранился пистолет. Энни знала, как из него стрелять, и сейчас у нее руки чесались пустить его в ход. Никогда в жизни она не испытывала столь страстного и безумного желания убить человека! Она метнулась через гостиную, не обращая внимания на душераздирающий вопль Мартина, и помчалась вверх по ступенькам лестницы, с которой когда-то спускалась к Мартину в подвенечном наряде.

А бывший идеальный супруг уже со всех ног бежал за ней, перепрыгивая через несколько ступенек сразу. Было темно, хоть глаз выколи, но включать свет Энни не стала. По этой лестнице она взбежала бы и с закрытыми глазами. Почему-то ей вдруг вспомнилось, как давным-давно она в такой же кромешной темноте поднималась в свою комнату, а по пятам за ней шел Джеймс…

Мартин ухитрился схватить ее за лодыжку, но Энни так лягнула его другой ногой, что он не удержал равновесия и с диким воплем покатился вниз по ступенькам. Энни нисколько не сомневалась, что падение его не остановит, поэтому продолжала бежать, не сбавляя скорости. Вихрем ворвавшись в спальню, она подлетела к комоду, выдвинула верхний ящик…

Пистолет исчез. Пытаясь включить свет, Энни опрокинула торшер; в полной тьме она дернула ящик сильнее, и он упал на пол, перевернувшись вверх тормашками.

— Ты не эту игрушку ищешь, Энни? — осведомился Мартин.

Он стоял в проеме двери, сжимая в правой руке пистолет. Ее пистолет. Затем он включил свет, и Энни с трудом удержалась от крика, разглядев его окровавленное лицо. Которое когда-то так любила.

— Я недоволен тобой, Энни, — произнес он каким-то гипнотизирующим голосом. — Совсем недоволен.

— Не сомневаюсь, — холодно сказала Энни. — Надеюсь, тебе, по крайней мере, нелегко будет объяснить, что случилось с твоей физиономией.

— Ерунда, — ухмыльнулся Мартин. — Я ведь довольно изобретателен, Энни. Я уже придумал этому объяснение. Я просто сяду в машину и наеду на дерево. Пристегиваться ремнем, разумеется, не стану и боюсь, что на лице моем после этого останутся и другие шрамы. Но, как бы то ни было, своей цели я достигну — никому и в голову не придет изучать, чем была вызвана каждая моя царапина. Надеюсь, ты окажешь мне сопротивление, Энни? В противном случае я не получу ожидаемого удовольствия.

— Ты просто болен, Мартин. — Энни почувствовала, что силы оставляют ее, и опустилась на стул.

— О, до каких банальностей ты уже докатилась! — презрительно процедил Мартин. — На мой взгляд, я достоин уважения, Энни. Не всякий бывший муж с таким спокойствием воспримет попытку бывшей благоверной изувечить его. Но я великодушен, Энни. Я понимаю, что скорбь по Джеймсу помутила твой разум. Он был отпетым мерзавцем, однако ты ухитрилась пробудить в нем что-то человеческое. Да и он, надо сказать, вдохновил тебя на невероятные подвиги. Словом, ваши отношения заслуживают отдельной главы в учебнике психологии.

— Ты, наверное, считаешь себя хорошим психологом? — спросила Энни.

— Нет, моя милая. Я считаю себя художником-мартирологом. Маэстро смерти! Не такого уровня, как Джеймс, конечно, но теперь, когда он мертв, со мной мало кто сравнится. Король умер, да здравствует король!

Внезапно Мартин поднял руку, и Энни вздрогнула, ожидая почувствовать боль, но он лишь помог ей подняться.

— Давай покончим с этим поскорее, — промолвил Мартин. — Если только ты не передумала и не хочешь возобновить наши супружеские отношения.

Энни неожиданно расхохоталась и сама испугалась своего сатанинского смеха.

— Я скорее умру, чем соглашусь переспать с тобой!

Мартин пожал плечами:

— Что ж, Энни, пусть будет по-твоему.

Энни почувствовала себя побежденной. Защищаться ей было нечем. Она была сломлена и морально, и физически. Она позволила Мартину взять ее за руку и покорно поплелась за ним к темной лестнице.

«Теперь это уже все равно, — твердила она себе. — Я уже мертва. Я умерла в ту минуту, когда перестало биться сердце Джеймса. А то, что замыслил Мартин, — не более чем пустая формальность».

Спустившись, Мартин провел ее через кухню — ту самую кухню, в которой она когда-то тщетно пыталась запечь индейку ко Дню благодарения. Энни показалось даже, что и сейчас Джеймс смотрит на нее из темноты… Она с трудом подавила новый приступ истерического смеха.

— Что тебя так забавляет, Энни? — полюбопытствовал Мартин, когда они уже вышли во двор и направлялись к узкой лестнице, ведущей на веранду второго этажа. Свежий осенний ветер, растрепавший кроны деревьев вокруг дома, взъерошил волосы Энни, отбросил их с лица. Осень всегда была ее любимой порой.

— Я подумала, что Джеймс сейчас, может быть, наблюдает за мной. Как мой ангел-хранитель… А потом сообразила, что ангельского в нем не так уж много.

— Между прочим, — признался Мартин, — в глубине души я тебя к нему даже слегка ревную, и это меня тревожит.

Энни остановилась у подножия лестницы. В том самом месте, где нашла своего отца мертвым и окоченевшим. И ведь именно Джеймс оставил его в этой позе! Оставил, зная, что труп найдет Энни…

— Ты просто ребенок, Мартин, — сказала она. — Но ты не умеешь играть с другими детьми, потому что не привык делиться игрушками.

— Ты права, — кивнул он. — Пойдем наверх.

Они начали подниматься по узким крутым ступенькам. Верхняя площадка, обнесенная ажурной решеткой, была погружена в кромешный мрак, и на мгновение Энни представила себе Джеймса, затаившегося в углу. Так он, наверное, поджидал ее отца. И так мог бы поджидать сейчас ее.

— Интересно, каким образом Джеймс заманил папу сюда? — спросила она вдруг, сама не зная почему. Даже всерьез не рассчитывая услышать ответ.

— Уин сам так решил.

Энни остановилась и резко повернулась к нему.

— Откуда ты знаешь?

— Я ведь присутствовал при этом, моя милая. Наблюдал за ними, дабы удостовериться, что в последний момент Джеймс не спасует. Уж очень он любил старика. А я поставил на карту так много, что не мог рисковать. Слишком больших усилий стоило мне сфабриковать улики против твоего папаши.

— Так это ты его предал? Ты обрек его на смерть?

— Не совсем. Я просто упростил задачу для тех, в чьей власти было приговорить его.

— Это и есть предательство!

— Что такое предательство, Энни? — презрительно скривил губы Мартин. — Не более чем самое обычное слово. Одно из многих тысяч. Кроме того, даже ты должна согласиться, что он заслуживал смерти.

— Почему ты не сам убил его?

— Уин хотел, чтобы это сделал Джеймс. Вообще это удивительно трогательная история. И забавная — ведь ни один из них даже не подозревал, что я слежу за ними из темноты. Они насладились изысканным ужином с коньяком, а потом отправились на прогулку. И уже здесь, на верхней площадке, Уин сам попросил Джеймса сломать ему шею.

— Не надейся услышать аналогичную просьбу из уст дочери Уина! — процедила Энни.

— Я на это и не рассчитываю, Энни. Напротив, я надеюсь, что ты окажешь мне яростное сопротивление.

Еще какая-то дюжина ступенек — и они достигнут площадки верхнего этажа. Энни вперила взгляд в темноту, и ей даже показалось, что она видит высокую тень, затаившуюся в углу. Готовую нанести смертельный удар…

Энни посмотрела на Мартина. Странно, но ни ненависти, ни страха она не ощущала — даже сейчас, когда ей в ребра ткнулось дуло пистолета. Энни прекрасно понимала, что всякое сопротивление бесполезно. Что она могла сделать? Разве что попытаться увлечь его за собой. В ад…

— Я хочу кое о чем попросить тебя на прощание, — сказал Мартин. — Может, сделаешь мне тоже минет напоследок? В память о наших былых отношениях…

— Я охотнее возьму в рот скорпиона! Дуло вонзилось ей в бок сильнее.

— А ведь я могу тебя заставить, — прошипел Мартин.

— А ты не боишься?

Мартин вздохнул:

— Да, к сожалению, ты права. Мне бы не хотелось лишиться столь ценного органа. Между прочим, я тебе никогда не говорил, почему ты меня всегда так раздражала? Ты слишком часто оказывалась права!

Они уже достигли верхней площадки. Мартин даже не удосужился осмотреться по сторонам. А вот Энни пристально вгляделась в темноту — и с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть.

— Твой выход, дорогая, — усмехнулся Мартин. — Ну как, ты готова нырнуть вниз головой?

— Отойди от нее, Мартин! — внезапно раздался негромкий голос.

Джеймс выдвинулся из темноты — высоченный, окровавленный; жажда мщения горела в его глазах. Сейчас он был похож на хромоногого дьявола. У Мартина от ужаса отвалилась челюсть. На мгновение он оцепенел, и Энни хватило этого мгновения, чтобы изо всей силы толкнуть его в грудь.

Старые перила с громким треском надломились; Мартин, испустив дикий вопль, камнем полетел вниз и раскроил череп о бетонный выступ. Тело его судорожно дернулось раз-другой и затихло.

Густая и темная лужица крови в лунном свете казалась совсем черной.

Однако Энни смотрела вниз совсем недолго.

— Ты не умер, — прошептала она, подняв глаза на Джеймса.

— Как видишь, нет. Но я был близок к этому.

Джеймс приблизился к ней, и Энни с ужасом разглядела глубокие раны на его щеках, обагренные кровью джинсы. Лицо его казалось белым как полотно. Но он был жив, и он был с ней! Посреди всеобщего хаоса и торжества смерти только это имело для нее значение…

Их глаза встретились всего лишь на мгновение — неуловимо короткое и вечное мгновение. Никаких слов им не требовалось. Джеймс, даже не прикоснувшись к ней, отвернулся и медленно захромал вниз по ступенькам. На полпути он приостановился и оглянулся.

— Ты идешь? — спросил он.

— Куда?

— Не знаю. Подальше отсюда.

«И да примешь ты смерть свою в Ирландии», — вдруг промелькнуло в голове Энни. И она поняла, что готова следовать за этим человеком куда угодно. Энни не знала, что их ожидает, но ей хотелось одного: чтобы он был в мире со своей совестью.

— Да, — сказала она. — Иду.

Content

Энн Стюарт
Чужие грехи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20