Сухов Евгений

Слово авторитета

Евгений СУХОВ.

СЛОВО АВТОРИТЕТА

Уважаемые читатели!

Я получаю от вас много писем и стараюсь отвечать на них. Жаль, что откликнуться на все не получается. Меня радует, что герои моих книг вам полюбились. Для писателя высшая награда, когда читатели сопереживают его героям и следят за их судьбами. Спасибо вам.

Многие из вас интересуются, почему я перешел в другое издательство.

Действительно, я сделал это, и постараюсь объяснить почему. Дело в том, что жизнь в книгах, пусть даже самая суровая, овеяна романтикой, а реальность порой оказывается гораздо циничнее. Никто из нас, к сожалению, не застрахован от неприятных ситуаций и непорядочного отношения. Решение перейти в другое издательство для меня было тяжелым и непростым делом. Для подобного шага у меня имелись серьезные и глубокие причины.

Короче. Издательство «ACT-ПРЕСС» выпустило книгу «СХОДНЯК», где было написано: «Под псевдонимом Евгений Сухов над серией „Я — ВОР В ЗАКОНЕ“ работает коллектив авторов». Подобное заявление — не что иное, как месть моего издателя за серьезные разногласия в наших взаимоотношениях. Признаться, ничего подобного я не ожидал, тем неприятнее мне было увидеть это.

Хочу внести ясность. Я долго надеялся, что мой прежний издатель публично извинится за незаслуженное, если не сказать жестче, покушение на мое писательское имя. Но извинений я так и не дождался.

Без лишних разговоров я утверждаю: никакого коллектива авторов, никакого псевдонима, никакого другого ЕВГЕНИЯ СУХОВА в природе не существует.

Надеюсь, это стало ясно после выхода в свет книги «КАЗНАЧЕЙ ОБЩАКА».

Еще вас интересует, будет ли продолжена серия «Я — ВОР В ЗАКОНЕ». Право на эту серию принадлежит автору, значит, она будет продолжена, пока вы, дорогие читатели, интересуетесь ею.

Пользуясь случаем, хочу признаться моим читателям в любви, и пусть Бог нас не оставит.

Ваш Евгений Сухов

Часть 1.

СХОДНЯК В БИТЦЕВСКОМ ЛЕСУ

Глава 1.

ВСТРЕЧА С ВАРЯГОМ

Мягко заработала автоматика, и ворота закрылись, оставив Варяга на улице. В шортах, в рубашке с короткими рукавами, он напоминал преуспевающего бизнесмена, чьи виллы разбросаны по самым престижным побережьям земного шара. А на юго-запад Франции он приехал для того, чтобы немного отдохнуть от дел.

Действительность же была иной — особняк, в котором он расположился, и огромные прилегающие к нему территории являлись составной частью «общака». Он был всего лишь хранитель — нищенствующий бродяга при богатейшем ордене.

Узкая асфальтовая дорога круто уводила вниз, с правой стороны зияла пропасть. Однако подобное неудобство не мешало аборигенам носиться на своих железных «мустангах» на максимальной скорости, и немногочисленным прохожим оставалось только вжиматься в скальную поверхность, чтобы не быть протараненными хромированными «кенгурятниками».

Метрах в ста пятидесяти от виллы раскинулось небольшое плато, поросшее темно-фиолетовой ежевикой. На нем — крохотная, потемневшая от времени деревянная скамейка с жестяным навесом. Человек, установивший эту скамью, прекрасно понимал, что лучшего места для обозрения морского простора не найти во всех Пиренеях, а потому уступ частенько оказывался занятым и непритязательные эстеты подолгу всматривались в серо-голубую полосу горизонта.

На пожухлой траве сидел плотный мужчина лет сорока пяти в легком светлом костюме. Сомкнув пальцы на согнутых. коленях в замок, он с интересом наблюдал за длинным сухогрузом, мягко скользившим вдоль берега. Судно двигалось в сторону Испании. Занятие настолько захватило мужчину, что он даже не услышал подошедшего Варяга, который удобно устроился на скамейке рядом.

— Вы бы, Юрий Николаевич, побереглись. С земли-то холодком потягивает, так ведь и простудиться можно.

Мужчина резко обернулся и, узнав неожиданного соседа, побледнел:

— Вы?

— Неужели я так сильно изменился? — В голосе Владислава мелькнула нескрываемая обида. — Я, конечно, понимаю, что люди меняются, но, помилуйте, ведь не так быстро. Сколько мы с вами не виделись?

— Полгода, — сдавленно сказал мужчина.

— Ну вот, видите! — почти обрадованно воскликнул Варяг. — Надеюсь, что я такой же. Разве что загорел немного. Вы присаживайтесь, мне даже как-то и неловко с вами так разговаривать. Вы на земле, я на скамейке, такое впечатление, будто бы я давлю на вас.

Юрий Николаевич нехотя поднялся и присел рядом с Варягом. Локти их соприкоснулись.

— Как вы меня нашли?

Слегка откинув голову, Владислав расхохотался. Смех его был искренним и заразительным.

— Вас действительно это интересует? — посмотрел Варяг на собеседника. — Поверьте мне, это чисто технические детали. И корить вам себя не стоит. Вы не такой уж маленький человек, чтобы вот так бесследно раствориться. Мы сделали запросы в швейцарские банки, установили номера ваших счетов. Вот и все… А потом, вы очень наивный человек — хапнули у нас три миллиона долларов и решили, что мы не будем вас искать? Ну, право, это некрасиво, Юрий Николаевич, такой поступок характеризует вас далеко не с лучшей стороны. Вы же интеллигентный человек. А потом, у нас с вами были совместные проекты, и мы могли бы вспомнить немало хорошего из нашего сотрудничества. А вы одним махом решили перечeркнyть все то доброе, что мы вместе наработали.

Юрий Николаевич сдавленно сглотнул:

— Деньги я вам отдам.

— Ну, разумеется, — миролюбиво согласился Варяг. — Куда ж вы денетесь-то? Они ведь вам не принадлежат. Только хочу сказать, что за полгода ситуация немного изменилась. Своим нежданным исчезновением вы обидели многих уважаемых людей, и у нас накопились к вам некоторые претензии. А следовательно, сумма будет немного больше.

— Сколько?!

Евгений СУХОВ — Да что же это такое с вами? — участливо поинтересовался Варяг. — На вас просто лица нет! Не пугайтесь вы так, бога ради! Я же не бандит какой-нибудь с большой дороги. Гляньте сюда, — приподнял Варяг футболку, у меня за поясом даже топора никакого нет. Надо следить за здоровьем, вы так раньше времени себя загубите. Советую вам заняться обливанием, знаете, очень бодрит…

— Сколько вы с меня хотите взять? — пошевелил помертвелыми губами Юрий Николаевич.

Сухогруз медленно удалялся. Еще минуты три — и он скроется за выступающим утесом. Словно прощаясь, прозвучал продолжительный гудок, который тотчас затерялся в морских просторах.

— Завтра я должен получить чек на сумму в три миллиона долларов.

Скажем, в это же время…. А потом, у вас, кажется, здесь есть вилла?

— Да, — произнес Юрий Николаевич в пустоту.

— Сегодня к вам подойдет человек, вы должны оформить виллу на его имя.

Думаю, этого будет вполне достаточно.

— У меня больше ничего не останется.

— Разве? — удивленно поднял брови Варяг. — Вы, очевидно, позабыли еще про те полтора миллиона, что находятся на счету в венском банке. Конечно, это не такие большие деньги, чтобы бездумно швыряться ими направо и налево, но на них можно жить вполне достойно.

Три года назад Юрий Николаевич работал в аппарате президента. Имел безукоризненный послужной список и репутацию делового и очень ответственного человека. Был вполне благополучен, и единственное, чего ему не хватало для ощущения полного счастья, так это материального достатка. Нельзя было сказать, что Юрий Николаевич бедствовал. Денег вполне хватало на то, чтобы раз в год, а то и два, отдохнуть на каком-нибудь европейском курорте, сходить в выходной день в ресторан и сделать небольшой презент супруге. Но хотелось большего: хотелось иметь достойную недвижимость где-нибудь на берегу теплого моря и, без боязни за завтрашний день, тратить капиталы в собственное удовольствие.

При распределении тендеров его голос звучал как определяющий. Он терпеливо дожидался дня, когда можно будет извлечь выгоду из своего положения.

Случай представился два года назад, когда намечалась реконструкция одного из исторических мест Москвы. Тендер выиграл дальний родственник жены, за что Юрий Николаевич получил очень хорошие комиссионные. Но кто бы мог подумать что за спиной юноши с румяными щеками стоит вор в законе с погонялом Варяг…

— Припоминаете? — жизнерадостно спросил Владислав. — Ну, слава тебе, господи! А то с вашими капиталами разбросанными по всей Европе, это немудрено.

— На детей собирал, — угрюмо выдавил из себя Юрий Николаевич, — им выучиться надо. Варяг поднялся:

— Разумеется, я, конечно, все это понимаю. У меня к вам есть еще одна маленькая просьба, надеюсь, вы не откажете мне, во имя нашей дружбы… Напишите мне. пожалуйста, список тех, кто заинтересован в пересмотре результатов приватизации подконтрольных нам объектов. Это первое… И второе — список тех, кого должны рекомендовать вместо наших назначенцев. Сделаете?

— Да, — негромко сказал Юрий Николаевич.

— Вот и отлично. Я знал, что мы поладим. Да не расстраивайтесь вы так.

А то на вас прямо лица нет. Отдыхайте, развлекайтесь. Знаете, жизнь прекрасная вещь. — Варяг глубоко вздохнул. — А какой здесь необыкновенный воздух! Ну, да ладно, не буду вам мешать. А то заболтал вас своими разговорами, а вам помечтать хочется, посидеть в одиночестве, — он сделал пару шагов в сторону дороги. — Ах, да, совсем забыл. Я определил вам свою охрану, а то в горах, знаете ли, всякое может произойти, народ здесь гуляет разный. Да и вам будет спокойнее.

Спустившись с плато. Варяг вытащил из кармана мобильный телефон. Быстро набрал номер.

— Антиквариат?.. Да, это я. Как в Москве погода? Дождь… Сочувствую, а у нас солнечно. Загораю. Завтра я перешлю тебе один список… Да. Тот самый.

Займись этими людьми поплотнее, мне кажется, у них не все в порядке со здоровьем… Да, вот именно, надо полечить. До встречи.

Отключив телефон. Варяг сунул его в карман и бодро зашагал к вилле, возвышавшейся над окрестностями.

***

Пансионат для престарелых находился в Битцевском лесопарке. Причем в таком глухом месте, что всякому, кто попадал в эти места, казалось, будто он угодил на самый Краешек земли. Трудно было поверить, что всего лишь в нескольких километрах отсюда проходит оживленный Балаклавский проспект, а по другую сторону громоздятся жилые массивы Чертанова. Старый парк, где спрятался пансионат, уверенно охранял покой его обитателей и безжалостно рассеивал звуки клаксонов, раздававшихся с многошумной автострады.

Добраться в это заведение было довольно сложно — Битцевский лесопарк, густо изрезанный оврагами и балками, к себе так просто не подпускал, и приходилось ехать по узенькой накатанной дорожке, едва не обдирая кузов машины корявыми ветками.

А тут еще овраги, которых было не счесть! В непогоду они наполнялись водой и разливались так широко, как будто бы претендовали на судоходность.

Бурные потоки воды сметали мостки, вплотную подбирались к тропинкам и создавали массу неприятностей для тех, кто оказывался в лесу. Разыгравшаяся непогода старалась делать все возможное, чтобы постояльцы пансионата почувствовали себя напрочь оторванными от мегаполиса.

Битцевский лес — место для схода почти идеальное. Даже самый изобретательный милицейский мозг не сумел бы предположить, что здесь, в заповедной тиши, соберется полдюжины воров, чтобы в лесной прохладе, за кружкой крепкого пива, обсудить поднакопившиеся дела.

Битцевский лес обладал еще одним преимуществом. В случае необходимости в его чаще мог укрыться целый полк, и поэтому несколько человек законных будут себя чувствовать тут в полнейшей безопасности. На непредвиденный случай, если руоповцам все-таки захочется испортить настроение честным людям, было вырыто несколько землянок, где, без боязни быть захваченным, можно будет переждать милицейский гнев. Причем землянки, выложенные толстым дерном, совершенно не были заметны снаружи, и отыскать их мог только человек, лично участвовавший в их оборудовании. Но это была крайняя мера. От пансионата в Битцевский лес убегало несколько дорог. И в случае опасности законные могли воспользоваться любой из них. Кроме того, под видом грибников и сборщиков ягод по лесу рассредоточились надежные люди, организовав два кольца оцепления, проскочить которые, не обнаружив себя, было практически невозможно. Быки тщательно следили за малейшими передвижениями внутри леса и по мобильной связи мгновенно сообщали в пансионат о возникающих странностях.

Пансионат обязаны были освободить к двум часам дня. Время близилось, а в помещениях оставался еще кое-кто из персонала, а в махоньких комнатах продолжали ютиться с десяток стариков.

Это раздражало. Причем сильно. Ровно в семнадцать ноль-ноль должны были подъехать гости. Они вряд ли отнесутся с пониманием к посторонним; в том мире, где вращался Лось, за каждое слово спрашивали очень строго. Тем более, если дело касалось безопасности.

Вместе со всеми на территории пансионата толкался И главный врач — худенький сморщенный дядька, очень напоминающий полевого грызуна. Когда он смотрел на собеседника, то его глаза плутовато щурились, верхняя губа слегка приподнималась, а из-под нее некрасиво торчали два длинных потемневших зуба. У каждого, кто сталкивался с доктором впервые, возникало ощущение, что он намеревается цапнуть собеседника острыми резцами за ладонь. Но после двух минут разговора собеседник вынужден был признать, что перед ним вполне мирный дядька и самое худшее, на что он способен, так это прикрикнуть на замешкавшуюся санитарку.

— Послушай, что ты здесь суетишься, я же тебе сказал, чтобы через час никого не было! — не выдержав, рявкнул Лось.

— Но позвольте… — захлопал глазами грызун.

— Ты еще пасть разеваешь! — Возмущение Лося выглядело искренним. — На те деньги, что ты от меня получил, можно на целый месяц целиком снять «Славянский базар». Если через час я тебя здесь увижу, мне это может очень сильно не понравиться. Ты это хорошо усвоил?

Грызун понимающе закачал головой:

— Разумеется. Я все осознаю.

— Чтобы здесь не было даже сторожа. Тебе понятно?

— Да… Я уже сказал своим сотрудникам, они уходят. Появятся в пансионате только через пять дней. Объяснил, что здесь планируется выездная сессия нашего ведомства.

— Отлично, — похлопал Лось по плечу главного врача, — вижу, что ты прочувствовал. А то я уже начал сомневаться в своем выборе.

Грызун неловко топтался на месте. Он явно чего-то недоговаривал.

— Тут есть еще одно обстоятельство.

— Какое еще обстоятельство? — раздраженно поинтересовался Лось.

— Позавчера к нам в пансионат привезли старика. Он не может ходить. Я помнил о ваших предупреждениях больше никого не брать, но это произошло в мое отсутствие. А теперь я не могу связаться с родственниками, чтобы его забрали.

— Ты, видно, решил испытать мое терпение на прочность?

Внутри Лося все клокотало. Он уже не однажды пожалел о том, что взялся за организацию сходняка. Дело это, как выяснилось, непростое и весьма хлопотное. Нужно было организовать безопасность участникам сходняка. Поместить их в апартаменты, соответствующие их статусу. А отсюда дополнительные траты — следовало немедленно привести пансионат в божеский вид и сделать хотя бы косметический ремонт. И все это из-за нескольких дней приятного общения. Можно было бы, конечно, подобрать другое здание — в приличном состоянии и поближе к центру, — но, кроме безопасности, хотелось подивить воров и заповедной экзотикой.

Обязательно нужно было проверить помещения на наличие разного рода подслушивающих устройств, что также подразумевает увеличение расходов.

Разумеется, трудно дать гарантию, что кто-нибудь из приглашенных для этого специалистов все-таки не проболтается (но не убивать же их всех, в конце-то концов!).

Но самое хлопотное, как оказалось, это выселить из пансионата стариков.

Пенсионеры упорно не хотели покидать привычное заведение даже на пару дней, и поэтому пришлось немало потрудиться, чтобы отыскать веские причины для того, чтобы все-таки отправить постояльцев на недельку по родственникам.

Возможно, Лось и не стал бы связываться с организацией схода, если бы не одно обстоятельство — он хотел стать вором. И не липовым, каковых в последнее время насчитывается немереное количество, купивших титул за большие денежки, а самым что ни на есть настоящим, с рекомендациями от уважаемых законных. Что в дальнейшем позволит ему выбиться в тесный круг избранных. А предстоящее мероприятие (разумеется, если оно будет проведено успешно) дает ему изрядный шанс подняться еще выше.

Важно только крепко ухватить фортуну и распорядиться счастливым обстоятельством должным образом.

Для кого-то статус положенца — высшая цель, так сказать, потолок, но в свои двадцать восемь лет Лось чувствовал, что достоин значительно большего.

Положенец — все равно что князь без удела, нет у него собственного двора, и важно заполучить корону, чтобы разговаривать с законными на равных.

Собственное будущее зависит от каждой мелочи, нужно, чтобы воры остались довольны организацией, и тогда его не забудут. На организацию схода была выделена сумма в сто пятьдесят тысяч долларов. Причем было оговорено, что оставшимися деньгами Лось может распоряжаться по собственному усмотрению. Если вдуматься, то деньги немалые. Поначалу Лось даже рассчитывал что кое-какие копейки прилипнут и к его ладоням. Но уже через неделю понял, что на подобное рассчитывать не приходится, если деньги и останутся, то их едва хватит на то, чтобы пообедать с барышней в ресторане.

— Что вы?! О чем вы говорите?! — всерьез перепугался грызун, отступая.

— Я действительно никак не мог связаться с ними!

— Тогда заберешь его к себе!

Грызун показал свои желтоватые зубы И произнес:

— Но дело в том, что я сегодня уезжаю. — Он часто заморгал глазами. — Меня просто не будет дома.

— Тогда этот старый хрыч останется с твоей бабой. Ты меня понял?

— Но у меня нет жены. — В глазах врача заплескался самый настоящий испуг. Наверняка в эту минуту он пожалел, что до сих пор не обзавелся благоверной. — Я холостой… И уезжаю на юг со своей девушкой. У меня уже и билеты в кармане.

— Сколько же тебе лет? — Лицо Лося неожиданно приняло благодушное выражение.

— Сорок пять, — чуть смутившись, произнес грызун.

— Тебе уже внуков надо нянчить, а ты все по бабам шаришь. И не стыдно тебе? — Лося распирал смех при одном взгляде на виноватую физиономию главного врача. Все-таки в нем было что-то от юродивого. А божьего человека, как известно, обижать грех. — Кто хоть она?

— Медсестра, — скромно произнес грызун, оскалив свои хищные зубки.

Поведение главного врача развеселило Лося. Наверняка у него ничего не было с сотрудницей, и самое большее, на что тот отваживался, так это коснуться ее ладошки где-нибудь в полутемном коридоре.

— Значит, служебный роман, — одобрительно закивал Лось. — Где ты ее дрючишь-то, поделись секретом: у себя, в тиши кабинета, или, может быть, где-нибудь в лесопосадке?.. Ладно, ладно, не обижайся. Пошутил я, вижу, что святое. — Лось готов был поклясться, что медсестра очень похожа на своего возлюбленного. Блаженные отличаются одной особенностью — тянутся друг к другу, как разноименные полюса. — Ты меня извини, не мое, конечно, Дело, но я хотел спросить. Что ты будешь делать с деньгами, которые я тебе дал? Бабки-то немалые. Ты на них года два можешь жить безбедно да баб трахать.

Неожиданно грызун широко улыбнулся, показав розовые десны.

— Я жениться собрался.

— Ну, ты молоток! Я тебя поздравляю! Ладно, показывай своего деда, посмотрю я на него.

— Уверяю вас, он не доставит вам никакого беспокойства, — скороговоркой заговорил грызун. Щеки его при этом мелко задрожали, как будто были набиты зерном. — Он в комнате, на первом этаже. Пойдемте за мной.

Действительно, в одной из комнат на первом этаже обнаружился старик, сидящий в инвалидном кресле. На вид ему было лет восемьдесят. Ничем не примечательный старец, каких в Москве можно встретить в каждой булочной.

Высохший, угловатый, кожа на лице от времени потемнела и покрылась пигментными пятнами. Череп абсолютно лишен волос и напоминал бильярдный шар. Только на подбородке серебрилась негустая седая щетина.

— Вот он! — радостно объявил грызун, показывая на старика.

— Вижу, не слепой, — грубовато оборвал Лось. Старик не замечал вошедших и сосредоточенно смотрел прямо перед собой.

— Он что, не в себе? — сдержанно спросил Лось, заглянув в бледно-голубые глаза старика. Грызун лишь дернул плечом и объявил:

— Старческое. Так сказать, разжижение мозгов. Впадает в маразм.

Более безобидного создания, чем этот старик, Лось не встречал за всю свою жизнь.

— Ладно, — махнул он рукой, — хрен с ним, пускай покайфует. Только перетащишь этого хрыча на второй этаж, чтобы своим унылым видом настроения людям не портил, — и направился к выходу. — Да, кстати, он ведь не ходит?

— Парализован, — пояснил главный врач.

— Запрешь его где-нибудь в комнате, а то он за эти два дня весь дом дерьмом пропитает, — глянул Лось на старика.

Лицо деда не изменилось, вот только в глазах его вспыхнул какой-то недобрый, бунтовской огонек. Странно… Может быть, показалось? Блатной задержал настороженный взгляд на неподвижной фигуре, но дед оставался недвижим, словно памятник. Какой тут, к дьяволу, бунт, ну и привидится же такое!

— Как скажете! — обрадованно крикнул вслед грызун.

Лось вышел на крыльцо, поманил к себе пальцем бригадира — длиннющего парня с вытянутым лицом и жестко поинтересовался:

— Все в порядке?

— Все в ажуре, Лось. Бля буду!..

— Чтобы проколов не было. Голову оторву.

— Ну че, я не понимаю, что ли, в натуре, — искренне обиделся верзила, по-ребячьи поджав губы.

— Значит, грибы собирают?

— А то! — Губы длинного разошлись в понимающей улыбке. Шутку он оценил по достоинству.

Еще неделю назад трудно было представить толстолобых парней в качестве собирателей грибов и ягод. Их накачанные фигуры свидетельствовали о большем потенциале: отвернуть кому-нибудь шею? Пожалуйста. Наехать на коммерсанта? Нет проблем! Но сейчас, вооружившись суковатыми палками, с плетеными корзинками в руках, они показывали пример истинного энтузиазма. Парни шныряли по кустам в поисках грибов с задором изголодавшихся старух, не забывая при этом посматривать по сторонам и громко хвастаться очередной находкой по рации.

— Ладно, чего-то особенного гостям не обещаю, но грибами накормлю до отвала.

Глава 2.

ПРИБЫТИЕ ГОСТЕЙ

Первый гость прибыл в половине пятого. Охрана, заранее осведомленная о номерах машин, беспрепятственно пропустила бронированный джип «Мерседес». И внедорожник, не сбавляя скорости, промчался через оба кордона, словно кабан сквозь дремучую чащу, и остановился прямехонько у крыльца пансионата.

Лось, предупрежденный о визите, не оплошал, вышел из Здания в тот самый момент, когда автомобиль с шумом выскочил из леса, длинно просигналив в знак приветствия.

Распахнулась передняя дверца со стороны пассажира, и из салона в мягкую траву выпрыгнул коротко стриженный парень лет двадцати пяти. Бегло зыркнув по сторонам, он открыл заднюю дверь, и из машины по-барски вышел видный крепкий мужчина лет сорока. Он мгновенно притянул взгляды всех присутствующих, с нескрываемым интересом на гостя взирали даже быки, занявшие дальние подступы к зданию.

Слышать о Корне приходилось всем, зато видеть его довелось очень немногим. Жил он в Подмосковье, в собственном особняке, отгородившись от мира четырехметровым забором, и, по мнению многих, был счастлив в своем отшельничестве. Выбирался Корень в город нечасто и больше специализировался на том, что выполнял роль третейского судьи: «разводил», когда братва нуждалась в его авторитете. И очень редко принимал участие во всякого рода разборках. Но уж если подобное случалось, то прецедент всегда соответствовал его воровскому статусу.

Из-за своих размеров передвигался он с трудом, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Глядя на его габариты и далеко выпирающий живот, каждый невольно сравнивал его с воздушным шаром. Создавалась иллюзия, что притронешься к нему пальцем — и он разлетится на множество лоскутов, заляпав брызгами окружающее пространство.

Постояв с минуту, он несколько раз тяжело присел, разминая затекшие ноги, и косолапо затопал в сторону пансионата.

Лось встретил Корня достойно. Не метнулся суетливо в его сторону, выказывая величайшее почтение, а лишь сошел с крыльца, чтобы оказать гостю вполне понятное уважение.

Руку пожал сдержанно, но тепло, чтобы не заподозрили в холуйской усердности, и, чуть раздвинув губы, произнес:

— Добро пожаловать, Жора.

— Ну и дыра, я тебе скажу, — уныло посмотрел Корень на облупленное здание, — и какой-то плесенью потягивает.

Обижаться не стоило. Это была обыкновенная манера Жоры Крюкова общаться. Правда, лишнего он никогда себе не позволял и не перешагивал ту черту, за которой начинается обида.

Лось отреагировал мгновенно:

— Зато внутри все по высшему разряду, как в пятизвездочном отеле.

— Ладно, не это главное… По делу собрались, — махнул гость рукой. — Куда ты меня определишь? — и, не дожидаясь ответа, стал взбираться по лестнице.

Получалось это у него очень забавно, в этот момент он напоминал мячик, задорно прыгающий по ступеням.

— Тебе покажут, — крикнул вслед Лось.

— А банька-то будет? Чтобы с крепким паром да с хорошими телками. Люблю оттянуться после трудового дня.

Да чтобы еще спинку потерли да березовым веничком постучали.

Рядом, не отставая от шефа, следовал бычара, не забывая постоянно озираться, как будто бы Жоре и в самом деле грозила нешуточная опасность.

Последние несколько лет Корень разыгрывал из себя патриция, пресыщенного удовольствиями, и, надо признать, играть подобную роль ему удавалось весьма неплохо: он понимал толк не только в еде, но и в женщинах, которые необъяснимо почему висели на его толстенной шее целыми гроздьями. И что самое удивительное, среди них почти не встречалось дурнушек. Такое впечатление, что Корень предварительно устраивал среди своих поклонниц нечто вроде конкурса красоты.

— Можешь не сомневаться, — улыбнулся вдогонку Лось, — все будет.

Вторым, на изумрудном «Гранд Чероки», приехал Еж — шестидесятилетний вор небольшого росточка с седой, коротко стриженной шевелюрой. Абсолютно ничем не примечательная, неприметная внешность. В одежде ничего такого, что могло бы выделить его в толпе, — обыкновенные потертые джинсы и рубашонка с короткими рукавами, из которой тонкими палками торчали высохшие руки.

Еж очень напоминал своих ровесников, с утра толкающихся у пивных точек, — такой же сухопарый и сгорбленный. Единственное, что отличало его от остальных, так это взгляд — пронзительный и очень недоверчивый. И каждый, кто сталкивался с его взглядом, испытывал на себе его неприятное воздействие. Нечто похожее ощутил и Лось: ему стоило немалого труда выдержать буравящий взгляд темно-коричневых глаз и не вильнуть глазами в сторону.

Еж приехал один, без пышного сопровождения в виде бритоголовой толпы телохранителей, вооруженных «кипарисами» и обвешанных гранатами, словно дешевыми медальонами. Хотя, надо отдать должное, он имел право на подобную роскошь — все-таки смотрящий Измайлова. А это кое-что да значит.

Рукопожатие получилось сухое. На большее Еж был не способен. Он вообще относился к тем людям, которые могут неожиданно уколоть. Лось знал это и к сближению не спешил.

— Кто еще подъехал? — негромко спросил Еж, глядя в борону, при этом зная, что его непременно услышат.

— Пока только Жора Корень. Сейчас он раскидывает по углам свои баулы, — улыбнулся Лось.

— Он что, сюда жить приехал? — без удивления, все тем же ровным голосом спросил Еж.

— В этих баулах у него пиво.

— Хм… Ладно, что не презервативы. Так в какую хату ты меня поселишь, Глеб? Надеюсь, без соседей, а то эта скученность мне еще на чалке надоела.

— У каждого свой номер-«люкс». Телевизор. Телефон. Холодильник …

Затарен под завязку. Ешь не хочу!

— Добро, — так же равнодушно произнес Еж. И, посмотрев по сторонам, спросил:

— Охрана как… надежная?

Менты не нагрянут? А то ведь я не успел сухарей насушить.

— Пехота проверенная, — успокоил Лось, — с некоторыми чалился, других по жизни знаю, не подведут. А потом, если легавые надумают нагрянуть, так я тут приготовил кое-какой сюрприз. — Лось сдержанно улыбнулся.

Кроме двух цепей охраны, в самых глухих местах Лось приказал устроить растяжки — в создавшихся условиях совсем не лишняя подстраховка. Если собровцы надумают проскочить к зданию незамеченными, то наверняка наткнутся на неприятности в виде осколочных ранений. А грохот от разорвавшейся гранаты будет слышен даже в кварталах Чертанова.

— Ладно, — сухо вымолвил Еж. — Если говоришь, значит, так оно и есть.

Один из быков Лося вызвался проводить Ежа до хаты, не холуйски, предупредительно заглядывая в хмурые очи, а по-свойски, как может быть только между своими. Причем укороченный «АКМ» он держал под мышкой так запросто, как будто это было не грозное оружие, а французская булка.

Еще двое гостей, последние, прибыли почти одновременно, с разницей в две минуты. Даже машины у них были одинаковые. Джип «Ландкрузер». Цвета, правда, разные. Сева Вологодский приехал на темно-зеленом, а Миша Хвост предпочел синий.

Сева Вологодский фигура в Москве известная и погоняло свое приобрел не потому, что родом был из далекой северной глубинки и своими немалыми талантами хотел обогатить Первопрестольную, а оттого, что половину своей жизни просидел в вологодских лагерях, где и был смотрящим.

Сходняк проходил на территории Севы Вологодского, а следовательно, каждый из присутствующих находился как бы у него в гостях, под его покровительством. Несмотря на разменянный полтинник, вор выглядел на удивление молодо и запросто сошел бы за тридцатипятилетнего. Единственное, что его старило, так это руки. Казалось, они принадлежат ветхому старцу, а не мужчине, едва ступившему в свой золотой век.

Сева был москвич. Причем не из тех, что оккупировали город по лимиту, прочно обосновавшись в районах новостроек, а из настоящих, из коренных. Его предки прожили в столице не одно поколение и всегда считали, что за пределами Садового кольца уже лежит глубокая провинция.

О себе он рассказывал немного: мать — кухарка, отец — инвалид. Это было правдой только отчасти: маманя была кухаркой не в городском общепите, тяжким трудом зарабатывающей на кусок хлеба, а в собственном доме, где под тяжестью разносолов ломился стол. Отец и вправду был инвалид, но в звании генерал-полковника, и только одной его пенсии хватило бы на то, чтобы прокормить целую дюжину голодных хлопцев. Но Сева был один, а потому излишек в этой семье водился всегда.

Совсем другим человеком был Миша Хвост. Фамилия так подходила к его облику, что ее запросто принимали за погоняло. Длинные, слегка вьющиеся волосы он собирал в пучок на затылке, задорно колыхавшийся при каждом его движении.

Подобный авангард в уголовной среде был крайне непопулярен из-за консервативности блатной моды. Куда более доступными для понимания выглядели стриженые макушки и золотые перстни на пальцах. Возможно, по поводу внешности Хвоста и отпускались шуточки, но никто не посмел бы насмехаться над ним в глаза. Подобное безрассудство могло закончиться для смельчака очень печально — где-нибудь на илистом дне Чертановки.

И еще одна особенность отличала его от присутствующих воров — Миша Хвост ни дня не провел в чалкиной Деревне. А громкий титул выкупил по случаю, заплатив за него миллион «зелеными». Возможно, он обошелся бы без подобных трат, но корона светила немалыми перспективами, и главная из них — сиживать с ворами за одним столом и знать, что его негромкий голос будет услышан во всех закоулках Первопрестольной.

Поговаривали, что даже должность смотрящего Восточного округа он приобрел не без помощи презренного металла. Но скорее всего то были наговоры недругов. Репутацию путевого он заслужил задолго до своей коронации. Начинал он еще на заре дикого капитализма, когда Коммерческие киоски были в диковинку. Их воспринимали едва ли не как главный показатель экономических свобод, и на этакое чудо приходили смотреть со всей округи, уважительно цокали языками, разглядывая товары с пестрыми этикетками. Хвост был одним из первых, кто понял истину: курочка по зернышку клюет — и обложил капиталистические нововведения посильной данью. Позже его заинтересовали частные предприятия с многомиллионными оборотами, которые он обкладывал так же легко, как табачные киоски. Но его стартовый капитал был заложен именно при диком капитализме.

Он считал себя вором. Возможно, и был таковым. Во всяком случае, каждый, кто посмел бы высказать ему упрек, будто бы он ни дня не провел за решеткой, рисковал подавиться сырой землей.

Во всем остальном Миша Хвост был обыкновенным человеком: в меру шутил, в меру спорил и не считал для себя зазорным выслушать чужое мнение.

Два вора поздоровались радушно, старательно демонстрируя улыбки. Если не знать, что они встречались вчера вечером в казино «Космос», то запросто можно было подумать, что их разделяет полувековая разлука. И лишь после того, как вдоволь потрепали друг друга по плечам, они неторопливым шагом двинулись к Лосю.

Положенец сделал несколько шагов в сторону гостей, сдерживая в себе желание поддать прыти.

Неожиданно Сева Вологодский махнул рукой в знак приветствия. Подобного дружелюбия за ним прежде не наблюдалось. Да и с Глебом он был не в таких отношениях, чтобы приветствовать его таким образом. Положенцу не следует забывать, что он находится с вором на разных ступенях криминальной лестницы, и без чинопочитания никак не обойтись! А потом, кто он здесь, на сходняке?

Всего-то сторожевой пес. А Сева Вологодский — фигура. Хозяин.

Обескураженный Лось хотел было тоже взметнуть руку во встречном приветствии, но тут заметил, что Вологодский смотрит куда-то поверх его головы.

Глеб повернулся на окна второго этажа и увидел старика-паралитика, приникшего к стеклу. Очевидно, тот добрался на своей каталке до окна и теперь осматривает окрестности.

Что ж, обознался Сева Вологодский, с кем не бывает.

— Вижу, Еж с Корнем уже подъехали, — пожимая руку Лосю, небрежно обронил Сева Вологодский.

— Все путем, ждем вас.

Улыбка на лице получилась казенной, но Сева Вологодский не слыл отменным физиономистом; потеряв к Лосю интерес, он направился в пансионат, сопровождаемый пехотинцем.

Рукопожатие с Мишей Хвостом получилось более сердечным. Он задержал ладонь Лося в своей руке, как бы показывая свое расположение, и широко улыбнулся, обнажив безупречные зубы. Миша Хвост чем-то напоминал американского гангстера — нахальный, благополучный, всегда в дорогих костюмах, он любил женщин, а над его зубами колдовала целая бригада швейцарских дантистов.

Секрет дружеского расположения Миши Хвоста был прост. Он не мог не видеть в Лосе крепкого положенца, который если не сегодня, так завтра непременно усилит свои позиции, чей голос будет звучать на сходах так же громко, как и его собственный. Была еще одна причина, по которой Миша Хвост уважал Лося: Глеб до мозга костей был блатной со всеми вытекающими отсюда последствиями и тюремные понятия возводил едва ли не в десять божеских заповедей. Так рассуждать, цепляясь за каждое слово, сказанное собеседником, мог только человек, отсидевший половину жизни в тюрьме. И, конечно, он никогда бы не простил ни одного заносчивого взгляда, брошенного в свою сторону.

— Как ты? — спросил Миша Хвост, отпуская руку Лося.

— Стою тут, как кукушка, жду гостей, — сверкнул положенец золотой фиксой. — Ты последний, так что закрываю ворота.

— Мы гости тихие, хлопот не принесем.

Из изумрудного «Ландкрузера» выпрыгнули двое — пристяжь. Раскованно подошли к стоящим быкам, поздоровались. В синем джипе сидело три пассажира, как будто чего-то дожидались.

Лось демонстративно отвернулся — ладно, это их дело, без обеда не останутся, — и заторопился следом за Мишей в пансионат.

Глава 3.

БЕЗ КИЛЛЕРА ЗДЕСЬ НЕ ОБОЙТИСЬ

Кабинет главного врача был подходящим местом для предстоящего разговора. Сравнительно небольшой, с современным интерьером. Вдоль стен низкие мягкие кресла, у двери миниатюрный диван, слегка примятый. Очевидно, именно здесь главный врач пансионата читал лекции младшему медицинскому персоналу. За вытянутым овальным столом восседал Сева Вологодский.

Место председателя он занял по праву хозяина. У противоположной стены, откинувшись на мягкую спинку, сидел Корень. Даже широкое кресло для его габаритов выглядело тесноватым, и он без конца двигался, пытаясь отыскать наиболее удобное положение. Мешал живот, который выпирал из кресла огромной глыбой.

Еж с Мишей Хвостом расположились у окон, удобно утонув в креслах. Еж держал в правой руке бутылку пива и потягивал из горлышка маленькими глотками.

В левой руке — сигарета. Вид у него был как никогда благодушный и очень располагающий.

Миша Хвост был без пиджака — аккуратно сложенный, он лежал на соседнем кресле. Галстук слегка сбит на сторону. Но в подобные мелочи он не вникал, в конце концов, находился среди своих и мог хотя бы ненадолго расслабиться.

Где-то за окошком залаял пес, рассерженно, басовито.

И мгновенно умолк, услышав чей-то строгий предупреждающий окрик.

— Я бы не хотел вас пугать, — негромко, но очень четко, выделяя каждое слово, заговорил Сева Вологодский, — но дела наши, прямо-таки скажу, хреновые.

Такое впечатление, что нас хотят вытеснить сразу по всем фронтам. Если мы ничего не предпримем, то всю оставшуюся жизнь нам придется сидеть на подсосе.

— Сева, ты бы не наводил тень на плетень, — благодушно отозвался со своего места Жора Крюков, — говорил бы как есть.

При каждом произнесенном слове его живот мелко подрагивал, и порой казалось, что бездонное брюхо существует само по себе.

— Хм… Хорошо. Какой процент акций принадлежит тебе на алюминиевом заводе?

— О чем базар, кореш, ты же знаешь, что у каждого из нас по десять процентов.

— Верно. Столько же имеешь на никелевом, чуть больше на екатеринбургском металлургическом. Мы с вами все в паях. Так вот… Мы здесь с вами сидим, бузу трем, а тоненький ручеек в виде стойкой валюты ежеминутно пополняет наши счета. Нехило, да? Короче, я получил информацию от нашего человека в Совмине, что грядут большие перемены. И первая из них, пожалуй, самая неприятная, что его будто бы собираются с почетом спровадить на пенсию. И произойдет это в ближайшие несколько недель. Следовательно, все аппетитные договора пройдут мимо нашего рта. Второе, найти нужного человека в правительстве за такое короткое время довольно сложно. Можно даже сказать, почти невозможно, а значит, на какое-то время мы останемся без прикрытия и будем очень уязвимы. Затем, как мне стало известно, будет рассматриваться вопрос о пересмотре результатов приватизации. В этом случае мы можем потерять все! — полоснул Сева Вологодский жестким взглядом по лицам собравшихся.

— Информация точная? — подал голос Еж, скривившись.

— Абсолютно. Этот человек меня никогда не подводил. Оно и понятно, за такие бабки он раком перед нами должен стоять, — сдержанно и жестко заметил Сева Вологодский. — Но дело не в этом, мне бы не хотелось выступать в роли терпилы Надо что-то придумать. Уж очень не люблю, когда меня кидают. Может быть, у вас есть какие-то предложения?

— У солнцевских есть свой человек в верхах. Можно связаться с ними. За посредничество они возьмут немного, только комиссионные, — предложил Миша Хвост.

Председательствующий отрицательно покачал головой:

— Не годится. Я знаю, кого ты имеешь в виду. Во-первых, он не занимается этими вопросами, и было бы очень странно, если бы он принялся хлопотать. Это может вызвать, по крайней мере, недоумение. Каждый должен заниматься своим делом. Во-вторых, я знаю, что на него имеется немалый компромат. Не исключаю того, что через день-другой его голая задница засветится на экранах телевизоров, так что он будет сидеть не высовываясь, как серая мышь.

— А может быть, все не так уж и плохо складывается, как ты трешь, — улыбнулся Жора Крюков. — На всех этих комбинатах имеются наши клоуны, и через них мы можем толкать любую ситуацию. А уж протащить того человека, кого хотим… раз плюнуть!

Сева вновь не согласился.

— Исключено. — Он открыл папку и вытащил какие-то листки, скрепленные степлером. — Здесь, — поднял он «Умаги, — фамилии возможных претендентов. Через какой-то месяц они займут ключевые позиции и вытеснят с комбината всех наших людей. — Сева Вологодский Предал листки Крюкову.

Корень отставил бутылку пива и двумя пальцами ухватился за краешек бумаг. Прочитав несколько фамилий, он брезгливо скривился:

— И эти хмыри хотят нас кинуть? — и напоролся на жесткий взгляд Севы Вологодского. Смотрящему Юго-Западного округа было явно не до смеха.

Прочитав до конца, Корень передал листки Ежу. Тот вчитывался в список неторопливо, вдумчиво, лишь иной раз понимающе поджимая губы и покачивая седой головой.

— Без киллера здесь не обойтись, — вынес он невеселый приговор. — Я знаю этих ребят, они свой пирог не упустят. С дерьмом любого проглотят.

Дольше всех список изучал Миша Хвост. Никто его не торопил, и каждый с интересом наблюдал за его реакцией. А он повел себя странно: то неожиданно начинал хмуриться, как будто услышал о чей-то скоропостижной кончине, а то вдруг начинал громко хохотать, словно кто-то из присутствующих рассказал похабный анекдот.

Наконец он отложил листки в сторону, тряхнул головой, отчего его хвостик, описав дугу, неровной волной успокоился на плече, и произнес:

— Однако странные дела творятся в нашем королевстве, я вам скажу. Вот этот, — ткнул он пальцем в листок, — мне известен как знатный паковщик. А теперь метит в заместители генерального. Его шулера гоняли по всей Москве…

Вот этот гастролером был… А этот и вовсе оперативный кобель, а теперь в чины вышел. Нет, братва, с этой публикой суп из топора не сваришь.

— Что ты предлагаешь? — без всяких эмоций поинтересовался Сева Вологодский.

— Я-то… валить их всех надо, — весело отозвался Миша Хвост.

— Мне тоже многое непонятно в этой истории. Откуда они все вылупились?

Чиграш тоже в этом списке, — негромко и несколько удивленно сказал Еж. — А ведь он у меня в бараке шнырем был прописан, плевки за мной в бендюге подтирал. А сейчас, смотрю, вон до каких высот поднялся. В учредители прет. Вот что я хочу сказать, лично для меня здесь вырисовывается очень неприятная картина: нас держат за лохов. И совсем напрасно. Эти ребятишки, — потряс он бумагами, — мало что из себя представляют, но за ними стоят другие, и я даже подозреваю, кто именно. А это уже опасно.

— Кто же, ты можешь нам сказать? — доброжелательно спросил Сева Вологодский.

— Тюменские. Легкие деньги от нефти их очень разбаловали, и парни возомнили себя арабскими шейхами. А к ним наверняка примыкают еще бригады из Новосибирска.

— Послушай, Сева, а ты точно знаешь, что твой человек в правительстве фуфло не засаживает? Может, он на башли намекает? Я как-то его видел, он мне мутным показался.

Руки Севы Вологодского сцепились в замок.

— Все гораздо сложнее. Эту информацию я перепроверил у трех разных источников, и все они дудят в одну дуду, что нашему человеку не усидеть. Новых же людей подпирают очень большие деньги. Мне также известно, что в доле участвуют бригады из Зеленограда и Балашихи. Вы не хуже меня знаете, что достаточно проявить слабину, и найдется немало желающих, чтобы стащить с тебя последние калоши. Мы должны действовать жестко, иначе потеряем все. У нас просто нет выбора. — Сева Вологодский вытащил из папки листок и протянул его Жоре. — Я тут составил еще один список. Это люди, которые стоят за новой командой. Фамилии дались мне нелегко, за них я заплатил пятьдесят тысяч баксов, но информация стоит того.

Корень, несмотря на свою грузную фигуру, легко оторвался от кресла и толстыми пальцами смахнул со стола листок.

— Среди балашихинских и зеленоградских у меня есть свои уши. Они и раньше мне подавали маяки, что намечается нечто серьезное, и вот только два дня назад выяснилось, что к чему.

— Здесь я вижу Серегу Клетчатого, — недоуменно поднял глаза Жора Крюков. Он уже успел плеснуть под жабры третью бутылку пива, поэтому взгляд его выглядел азартным. — Он что, тоже в упряжке?

Клетчатый был лидером зеленоградцев и даже имел статус положенца. Он дважды подавал заяву на корону, но оба раза воры, морща нос, единодушно его прокатывали. Беда заключалась в том, что Серега Клетчатый служил в армии — не самая удачная черта биографии человека, претендующего на статус законного.

— Верно, — расцепил замок Сева Вологодский, — кроме него, еще Валька Плотник и Коля Жук.

А это уже серьезно. Оба принадлежали к долгопрудненским, чистых кровей. Люди очень солидные и основательные во всем. Несмотря на немалый авторитет, ворами не были. Похоже, подобная честь им была ни к чему, они и без того имели такую необъятную власть, о которой не мечтал даже мэр города. Но понятия соблюдали свято.

Валька Плотник некогда был смотрящим следственного изолятора в Нижнем Новгороде и, согнув в рог хозяина, свободно разгуливал по корпусам, устанавливая собственную диктатуру.

Эти ребята не умели размениваться на сигаретные ларьки — им подавай заводы да фабрики.

Тонкие губы Миши брезгливо растянулись. Нечто вроде неудовольствия изобразил и Еж.

— Однако нешуточное дело затевается, — негромко и как-то протяжно заметил Корень, пошевелив могучими бедрами. Кресло от его телодвижений неодобрительно скрипнуло.

Список вернулся к Мише Хвосту, который уже не смеялся и вновь сосредоточенно изучал каждую фамилию. Ознакомившись, он свернул бумагу вчетверо и положил ее во внутренний карман пиджака.

— А вот этого делать не следует, — мягко остановил его Сева Вологодский. — Все бумаги должны остаться у меня, — и его широкая ладонь легла поверх папки. Миша Хвост, скрывая неудовольствие, достал бумагу и аккуратно положил ее на край стола. — Я предлагаю вам следующее, — произнес Сева, пряча листок с фамилиями в папку. С минуту он молча щупал присутствующих неприятным взглядом, как будто бы спрашивал: а не тяжеловатым ли будет для вас решение, и наконец изрек:

— Их надо замочить.

— Всех? — несколько веселее, чем следовало бы, спросил Жора.

— Всех до одного.

— Но их же там не менее двух десятков рыл, — изображал непонимание Корень.

Случайно он задел пустую бутылку, и она, глухо постукивая, откатилась под диван.

Сева Вологодский улыбнулся:

— Их двадцать три человека.

— Я понимаю, что можно сделать одного, двух, ну убрать троих… Но как ты собираешься справиться с целой оравой?

— Я могу уточнить собственное предложение, — невозмутимо продолжал Сева Вологодский, — их всех нужно убрать в одно и то же время. С разницей, скажем, в один-два дня. Иначе нас могут вычислить.

— Понимаю, можно нанять парочку киллеров… У меня есть на примете перспективные ребята, которые не прочь заработать неплохую «капусту», но где мы отыщем целый взвод мокрушников? — подал голос Миша Хвост.

Сева Вологодский внимательно следил за рукой Миши: между средним и указательным пальцами тот держал сигарету. Длинный пепел должен был вот-вот сорваться с кончика сигареты и испачкать ковровое покрытие. И вор почти с интересом ждал, когда это произойдет. Не дождался: Миша Хвост жестко воткнул сигарету в фарфоровую пепельницу и тут же принялся прикуривать новую.

— Я обдумал и этот вопрос, — стараясь погасить волну напряжения, очень спокойно продолжал Сева Вологодский. — Мы будем иметь дело только с одним профессионалом. Уверяю вас, он тот самый человек, который нам нужен, а потом, у него очень серьезные рекомендации.

Жора Крюков явно перебрал пива — лицо его покрылось алыми пятнами и, казалось, увеличилось раза в полтора. Он икнул и поинтересовался:

— Сева, что-то я тебя не совсем понимаю, ты хочешь сказать, что он один может в течение суток ухлопать двадцать с лишним человек?

— Это не совсем так… Пускай он лучше сам все расскажет. Лось, иди сюда! — негромко позвал Вологодский. Дверь бесшумно распахнулась, и тотчас на пороге предстал Глеб, как будто он стоял за дверью, приложившись к замочной скважине ухом. Может быть, так оно и было в действительности. — Приведи нашего гостя.

На лице Лося отобразилась странная улыбка. Похоже, что положенец был посвящен во многие секреты своего наставника.

Лось тут же вышел в коридор. Отсутствовал он недолго — минуты через три дверь распахнулась вновь, и порог кабинета перешагнул мужчина среднего роста.

Лось вошел за ним, заметно помедлив, как бы давая возможность присутствующим хорошенько рассмотреть вошедшего. В его внешности не было ничего запоминающегося: узкое худощавое лицо с грубыми глубокими морщинами у самого рта, тонкие губы, острый, заметно выступающий подбородок, глубоко посаженные глаза смотрели пытливо и очень зорко, напоминая глаза ночной хищной птицы, Разглядывающей в чистом поле мелкого грызуна.

— Знакомьтесь, этого человека зовут Филин, — произнес Сева Вологодский, грузно поднимаясь из-за стола.

Их разделяло всего несколько шагов. Сева Вологодский двинулся неторопливо, не переставая с интересом изучать гостя. Его взгляд был полон интереса, как у посетителя зоопарка, наблюдающего за сильным и опасным ерем. И одновременно облегчение оттого, что хищник уже не гуляет сам по себе и что его свобода ограничена крепкими решетками вольера.

Присутствующие невольно переглянулись. Погоняло на редкость точно подходило к внешности гостя. Даже руки, слегка расставленные в стороны, напоминали крылья. Филин не попытался сделать даже шага навстречу — терпеливо дожидался, пока Сева приблизится, и, когда их разделял всего лишь шаг, достойно протянул мускулистую руку, крепко тиснув ладонь Вологодского.

— Мне представить присутствующих?

— Это лишнее.

Законные невольно переглянулись, едко усмехнувшись. Наверняка где-то на каждого из них у Филина лежало досье. Кто знает, может быть, там же на всякий случай покоилась горстка патронов от снайперской винтовки.

— Может, ты нам расскажешь о своих возможностях, Филин? — скупо улыбнулся Сева Вологодский, возвращаясь на свое место. — А то здесь собрались люди недоверчивые.

Филин понимающе улыбнулся:

— Сначала о себе… Мое имя знать не обязательно. Для всех я давно Филин. Честно говоря, я уже сам начал забывать свое собственное имя. Возможно, так и к лучшему… Вас, наверное, интересует моя репутация? Не хочу хвастаться, но она действительно высока.

Каждый из присутствующих рассчитывал услышать какое-нибудь гортанное клекотание, схожее с криком ночной птицы, но голос Филина звучал на редкость молодо и сочно.

— Ты можешь привести примеры? Сам понимаешь, дело заварено большое, и не исключено, что на кон поставлены наши собственные головы, — с едва заметным вызовом заговорил Миша Хвост. — Ничего, что я с тобой на «ты»? — в его голосе чувствовалась некоторая подначка.

Филин удобно устроился в кресле и уверенно скрестил руки на груди.

— Мы с тобой не в парламенте. Принимается, — слегка кивнул Филин. — Это не наша практика — афишировать выполненные заказы, но я знаю, что здесь собрались люди серьезные и мои слова не выйдут за пределы этих стен, поэтому сделаю исключение. Может быть, вы помните устранение генерального директора завода оптических систем? — Присутствующие сдержанно согласились легкими кивками. — Так вот, выстрел был произведен с расстояния восьмисот метров, под очень трудным углом. Директор всего лишь на две секунды показался из-за спин своих телохранителей, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы поставить в конце его жизненного пути большую кляксу. Далее… Мы имеем дело не только с оружием. Два месяца назад взлетел на воздух джип с Мурзой Гараевым. Обычно охрана не оставляет его машину ни на минуту, но кто обратит внимание на старушку, едва плетущуюся вдоль тротуара. Нагнувшись за пустой бутылкой, она прикрепила к днищу машины полкило пластида. Могу назвать еще один случай — устранение некоего Феликса Абрамова. — Взгляд Филина остановился на Севе Вологодском, и вор, не выдержав хищно нацеленного взгляда, слегка кивнул. — Оно было наиболее трудным, не буду скрывать. На него трижды совершалось покушение, и всякий раз неудачно. Тогда обратились за помощью лично ко мне, и нам пришлось провести немало организационной работы, чтобы заказ был выполнен.

— Кажется, он был застрелен в собственной квартире, — лениво протянул Еж.

— Верно. Сделать это было непросто, с учетом того, что он был очень осторожен и его подъезд охранялся круглосуточно. А если к тому же добавить, что в квартире у него были установлены две стальные двери с несколькими замками на каждой… — Филин улыбнулся:

— Мы работаем, как смежники, кроме основной специальности — стрелять и взрывать, нам порой приходится работать, как обыкновенным домушникам. Хочу только сказать, что моему человеку потребовалось всего лишь десять минут, чтобы открыть шесть замков.

— Кажется, вместе с ним были убиты еще два человека — мужчина и женщина, — уточнил Корень, уставившись на Филина.

— Вижу, что вы в курсе. — В этот раз голос Филина потускнел. — Это называется работать с браком. Но, поверьте, у меня просто не было другого выхода. Телохранитель оказался очень исполнительным, и никакие уловки не могли заставить его выйти из дома. А женщина оказалась невольной свидетельницей. Мне очень жаль, — развел Филин руками. Раскаяния в его глазах не обнаружилось.

Подобным образом ведет себя сыч, разрывая когтистыми лапами крохотную полевку.

— Значит, ты работаешь не один? — уточнил Миша Хвост.

— Да. Я не имею права называть имена своих компаньонов. Думаю, вы меня понимаете. Но я могу поручиться за каждого из них, как за себя самого. В этой сфере услуг мы работаем давно, и, поверьте, здесь нам нет равных.

— На основании чего вы делаете такие заключения? — по-деловому осведомился Еж.

— Все очень просто. — Филин закинул левую ногу на колено правой, показав протекторы ботинок. Обувь была дорогой, из темно-коричневой кожи, надраенной до зеркального блеска. Лишь на носке ботинка виднелась свежая неглубокая царапина. Очевидно, Филин заработал ее совсем недавно. — Наш круг, впрочем, как и ваш, очень узок. И мы не без интереса наблюдаем за своими коллегами, так сказать, интересуемся профессиональной стороной дела. По возможности мы отслеживаем лучших и привлекаем в свою компанию. Это только неискушенному человеку может показаться, что киллер, как правило, одиночка.

Вовсе нет, за ним обязательно — команда. И чем сильнее команда, тем значительнее результат. Конечно, хватает и одиночек, но они, как правило, долго не живут. — Филин хищно улыбнулся. — Почему? Они просто беззащитны. А мы, если можно так выразиться, некий незарегистрированный профсоюз. Или, если вам будет угодно, синдикат, который не только выполняет заказ, но еще следит и за его качеством. А также заботится о здоровье своих партнеров.

— Филин, все это, конечно, очень любопытно, но нас больше всего интересует практическая сторона дела, — сдержанно напомнил Сева Вологодский.

— Понимаю… Разумеется, свою работу мы выполняем не из любви, так сказать, к искусству. — На губах Филина появилась лукавая улыбка. — И не из-за собственных каких-то садистских пристрастий, а для того, чтобы иметь форс, — с чувством потер Филин большим и указательным пальцами. — Чтобы чувствовать себя человеком и чтобы еще люди уважали. Сразу хочу оговориться, что работа наша не дешевая.

— А вот это уже конкретно. Сколько?

— Насколько я понимаю, акция планируется, так сказать, массовая?..

Следовательно, придется задействовать множество народу. А это дополнительные траты. Для каждого исполнителя мы должны подготовить пути отхода, заблаговременно выбрать наилучшую позицию… Сюда же входит сеть осведомителей и наводчиков и еще масса всяких неучтенных деталей, которые требуют множества денег.

— Короче, без базара, твоя цена, Филин! — жестко потребовал Еж. — Здесь собрались не мальчики, и словесные пасьянсы разводить ни к чему!

Филин хмыкнул:

— Разумеется, мы здесь не на базаре. Четыре миллиона «зелеными»…

Устраивать здесь торги я тоже не собираюсь. Мы назначили вам цену, а ваше дело соглашаться или отказываться.

На лице Миши Хвоста промелькнула усмешка, мол, за такие деньги я и сам половину Москвы ухайдакаю. Корень заметно посуровел и потянулся к новой бутылке пива. Еж нервно качнул ногой. Невозмутимым оставался лишь один Сева Вологодский. На его лице даже скользнуло нечто вроде одобрения, дескать, при таком солидном заказе сумма могла выглядеть куда более впечатляющей.

Пауза была недолгой, ровно такой, чтобы переварить услышанное.

— Для нас деньги не главное, для нас важен результат, — наконец произнес Сева Вологодский. Все дружно согласились, закачав головами: создавалось полнейшее ощущение того, что каждый из присутствующих едва ли не каждое воскресенье выбрасывает на «общак» до нескольких миллионов долларов.

— Я так понимаю, что согласие получено?

— Да.

— Но у меня есть условие, — неожиданно жестко произнес Филин.

— И какое же? — мгновенно отозвался Сева Вологодский. Условий он не любил и относился к ним всегда крайне осторожно. Они так же обременительны, как печати в паспорте.

— У нас сейчас мало чистых «стволов», а потом, для такого серьезного дела они не годятся. Наши объекты весьма солидные люди, и просто так к ним не подойти. Следовательно, нужны снайперские винтовки, и не одна, а как минимум два с половиной десятка. Мы бы сами позаботились о «стволах», но дело довольно необычное, и я опасаюсь случайностей. С сегодняшнего дня мы переходим на строжайшую конспирацию. Слишком велики ставки.

— Для нас это немного неожиданно. Выходит, мы Должны заниматься и обеспечением? — Сева Вологодский Удивленно поднял брови. — А не слишком ли высока цена в этом случае?

— Такой заказ стоит раза в два дороже, но из уважения к вашему сообществу и за хлопоты, которые будут связаны с доставкой оружия, мы решили цену сократить до четырех миллионов баксов.

— Будет вам оружие, — проскрипел Миша Хвост. — Честно говоря, эту точку я для себя берег. Хотел немного поиметь с нее. Но если так завертелось, чего уж тогда поганку крутить?! Будут «стволы».

— Когда? — осторожно поинтересовался Филин.

— Думаю, недели через две, не раньше, — заверил вор.

— Хорошо, — смежил Филин на секунду веки. — Значит, все это время мы полностью работаем на вас. Наш синдикат отказывается от других заказов и всецело берется за изучение объектов. Где и когда можно получить исходные данные?

Ладони Севы Вологодского мягко опустились на папку, лежащую перед ним:

— Здесь содержится самое необходимое для дела: фотографии объектов, их адреса, номера личных и служебных машин, привязанности, любовницы, дети, жены, престарелые родители. Насколько я понимаю, в вашем деле важна любая мелочь?

Филин невольно улыбнулся:

— Хм… Если бы я не знал, что разговариваю с законным, то решил бы, что беседую с коллегой.

Сидящие тут же спрятали усмешки — для законного вора это весьма сомнительный комплимент. Филин не мог этого не знать. Сева Вологодский сделал вид, что ничего не случилось. Вяло, подыгрывая всем остальным, изобразил улыбку. Крепко затянув тесемки, он взял папку в руки, словно пробуя ее на вес, а потом небрежно бросил на край стола.

Лицо Филина не дрогнуло, теперь он был обыкновенным исполнителем, с которого за несоблюдение договора можно строго спросить. Но вопреки ожиданию он не проявлял покорности, а продолжал сидеть со скрещенными на груди руками, что свидетельствовало о его уверенности в собственных силах. Брошенная папка являлась неким тестом на крепость, и от того, как поведет себя Филин, будут складываться его отношения с заказчиком.

Папку он не взял, как будто не видел ее вовсе. Все с интересом ждали.

— Но это еще не все. — Руки Филина разомкнулись и успокоились на коленях. Теперь он напоминал примерного ученика, который готов терпеливо внимать наставлениям строгого учителя. — Работа, что мы должны проделать, сразу попадает в разряд непростых. Даже хотя бы потому, что очень большой объем. Сами понимаете, — слегка развел руками Филин. — И поэтому я настаиваю на авансе.

— Сколько вы хотите? Десять процентов? Пятнадцать? Киллер сдержанно улыбнулся. Профиль у него был хищный, а длинный, слегка загнутый книзу нос напоминал клюв.

— Ну полноте! Ты хочешь меня обидеть? Неужели ты думаешь, что я стал бы заводить разговор из-за каких-то десяти или, скажем, двадцати процентов? Нас интересует половина от установленной суммы. Если мы не договоримся в этом вопросе, тогда нам нечего обсуждать прочие детали нашего соглашения. Я повторяю, мы влезаем в очень большой риск, и, естественно, каждый опасный шаг должен соответствующим образом вознаграждаться.

Папка по-прежнему лежала на краю стола. Взгляд Филина был устремлен в глаза Севы Вологодского.

— Я не решаю подобных вопросов в одиночестве, — наконец разлепил он губы. И по праву председателя спросил у присутствующих:

— Может, кто-то желает высказаться?

Тяжко скрипнуло под грузным телом Корня кресло, он заговорил, уставив мутный взгляд на Филина:

— Я вижу, что человек, с которым мы сегодня перетираем, очень серьезный. Такие слов на ветер не бросают, и нужно быть на сто процентов малохольным, чтобы отказаться от его услуг. Я согласен выдать причитающийся аванс.

— Я присоединяюсь, — прохрипел Еж, — ребят надо заинтересовать, а задарма только грибы растут.

— Главное — результат, а деньги еще будут, — согласился с остальными Миша Хвост.

— Вижу, что в этом вопросе у нас полное единодушие. Не буду отставать от остальных и тоже внесу свою долю. — Сева Вологодский побарабанил пальцами по столу. — Возможно, так даже и лучше, аванс укрепит наши отношения. Тебе легче будет работаться, а нам спрашивать по всей форме.

Ответом Севе Вологодскому была едва заметная усмешка.

— Я рад, что мы понимаем друг друга.

— Деньги получишь завтра. Я передам их тебе с Лосем. Филин как будто дожидался именно этих ключевых слов: понимающе качнул головой и поднял со стола папку обеими руками, словно проверяя, насколько тяжела она.

— Хорошо, договорились. Значит, через две недели я буду ждать от вас «стволы». Если у вас нет ко мне вопросов, то я удаляюсь. Знаете ли, дела, — произнес Филин, поднимаясь, и сдержанно добавил:

— Рад был познакомиться.

Дверь открылась. В проеме появился Лось. Огромный, Молчаливый. Во взгляде сдержанная учтивость, не более.

— Я провожу, — произнес он, обращаясь к Филину.

— Буду признателен.

Через несколько минут во дворе глухо заурчал мотор. Сева Вологодский не удержался и посмотрел в окно. Ничего примечательного: обыкновенная белая «четверка», возле которой, опершись рукой о капот, стоял мужчина средних лет.

На шофера он тянул с натяжкой. Такого человека легко представить в горах Северного Кавказа взирающим через оптический прицел винтовки куда-нибудь в даль, но уж никак не в качестве водилы, лениво попинывающего колеса автомобиля. Куртка на нем была просторная, и в ее недрах наверняка можно было упрятать даже станковый пулемет. Водитель слегка пошевелился, когда увидел выходящего Филина; словно бы нечаянно зыркнул по сторонам и предупредительно распахнул перед боссом дверцу.

От наблюдений Севу Вологодского оторвал скрипучий голос Ежа:

— Странный, однако, парниша. Да у него на роже написано, что он мокрушник. Когда он на меня смотрел, у меня было такое ощущение, словно он меня душил. — Он увидел на лицах присутствующих сдержанные понимающие улыбки.

Похоже, что каждый из них испытал аналогичные чувства. — Что ты о нем знаешь?

— Немногое. То же самое, что и другие. Все знают его под погонялом Филин. В Москве он объявился лет пять назад и пользуется весьма большим спросом. Странно, что он до сих пор жив. При такой профессии долго не живут.

Очевидно, имеет какое-то могучее прикрытие. Я пытался выяснить — не получилось.

— Это только добавляет ему очков. Будем надеяться, что мы не прогадали с выбором, — негромко заметил Миша Хвост.

— Говорят, что он когда-то был очень перспективным биатлонистом. Но, видно, там заработок не слишком высок, если он решил переквалифицироваться в профессиональные убийцы.

В словах Севы Вологодского сквозила едва скрываемая брезгливость — обычная реакция законного вора на мясника.

— Кстати, а как там насчет культурной программы? Где обещанные девочки? — забасил Корень. — А то мой дурачок уже себе места не находит. Пока не натешится, в дрейф не ляжет. Я-то его очень хорошо знаю. — Жора Крюков хохотнул.

— Знаешь, Сева, я хоть и староват для любовных утех, но на природе как-то располагает, — хрипло поддержал Крюкова Еж. — Дело сварганили, почему бы нам не поразвлечься, мы же не хуже обычных мужиков.

Он улыбнулся, показав золотую фиксу. Он рассказывал, что первую фиксу поставил в семнадцать лет, подражая своему приятелю, вернувшемуся из зоны.

Тогда пришлось подпиливать совершенно здоровый зуб надфилем, чтобы надеть на него латунный стерженек. И лишь значительно позже, отбарабанив от звонка до звонка первую «ходку», он заработал право на кусочек золота во рту.

Вошел Лось без стука, как и полагалось. Остановился в дверях и заговорил чуть взволнованно:

— В общем, так… Тут мне передали: подъехали три автобуса с какими-то людьми, на грибников не похожи… на ментов, впрочем, тоже. Что делать?

— Ладно, культурную программу придется срочно сворачивать, — по праву председателя решил Сева Вологодский. — Как-нибудь в другой раз. Рисковать нам ни к чему, да и пальбу понапрасну устраивать не стоит. Тем более мы уже обо всем перетерли.

— Ладно, срастется, — вставил словечко Еж, поднимаясь. — Ломанусь отсюда на Тверскую, сейчас самое время, когда упакованное мясцо на охоту выходит.

— И мне тоже пора, — поднялся Жора Крюков. — Одно плохо, что с оттопыренными штанами идти придется.

Телефонный звонок прозвучал в тот самый момент, когда за Мишей Хвостом захлопнулась дверь. Сева Вологодский не торопился — поднял трубку после третьего гудка.

— Да… Хорошо… Сейчас буду.

Вологодский поднялся с кресла и почувствовал легкое волнение. Оно посещало законного всякий раз, когда ему следовало встретиться с этим человеком.

— Пойдешь со мной, — сказал он стоящему в дверях Лосю, — разговор у меня будет.

— Надо — так надо, — неопределенно повел плечом Глеб.

Сева Вологодский выглядел слегка напряженным, не частое состояние для его раскрепощенной души.

— Как там, уезжают? — Голос звучал слегка рассеянно, похоже, он спросил только для того, чтобы нарушить тишину.

Внизу послышался звук отъезжающей машины.

— Еж поехал… Сейчас и Миша тронется.

Но, судя по лицу, ответ Севу интересовал мало.

— Ладно, пойдем.

Поднялись на второй этаж. Сева Вологодский остановился как раз напротив той комнаты, где был заперт парализованный старик.

Лось удивленно посмотрел на вора:

— Сева, послушай, здесь нечего ловить. Тут находится один полоумный де…

Договорить он не успел. Дверь неожиданно открылась, и на пороге предстал тот самый парализованный старик. Теперь Лось понял, что его насторожило во внешности старика в первую встречу, — глаза! Нет, они выглядели необыкновенно старыми, глубоко запавшими. Но вот то, что пряталось в глубине зрачков, заставляло невольно насторожиться.

Воля.

Она как будто бы плескалась через край, как это происходит с кипящим чайником, до самых краев наполненным водой. Так ведь и обжечься можно.

— Не ожидал? — добродушно посмотрел старик на Лося. — Ладно, проходи, рано меня хоронить, я еще и сгодиться могу.

Голос у старика был спокойный, ни одной высокой ноты. Так разговаривать могут только люди, привыкшие к тому, что их обязательно услышат и поймут.

Уродливое инвалидное кресло с обтертыми подлокотниками, словно наказанное, убого покоилось в самом углу.

— Это Лось, — проговорил Сева Вологодский. Глеб удивился его тону, никогда он не слышал в голосе Севы сразу столько непоказного уважения.

— А ты думаешь, я не знаю? — хмыкнул старик. — Или ты думаешь, я на старости лет вальтов ловить начал?

— Нет, но…

— Ничего подобного! Память у меня еще получше, чем у некоторых молодых.

Это тот самый Лось, что кассу у «Московского» универмага взял. Так?

Уважительный тон Севы Вологодского совсем сбил с толку Лося. Об этом ограблении ювелирной лавки знали очень немногие, и нужно обладать немалыми чинами, чтобы заполучить доступ к подобной информации.

Ему бы ответить грубо, переть буром. Да и голосу солидности добавить, но вместо этого Глеб смущенно пролопотал:

— Давно это было. Я уже забывать стал.

— Вот видишь, ты забывать стал, а я еще помню. И знаешь почему?

— Почему же?

— А потому что слежу за тобой. Большой толк из тебя будет. И нашему воровскому братству поможешь. Надумаешь в люди подаваться, так я тебе первый рекомендацию черкну.

Горло у Лося перехватило:

— А кто ты?

— Ты ему не сказал? — повернулся старик к Севе.

— Договоренности не было.

— Ну и правильно, — охотно согласился старик. — Гоша Антиквариат, слыхал о таком? Чего же ты глаза-то вытаращил? Или, может быть, я страшный такой?

Гоша Антиквариат был одним из апостолов воровского мира. Возможно, даже самым главным из них. Он как никто другой знал воровские заповеди и трактовал их безо всяких еретических правилок. Лосю он всегда представлялся очень ветхим, точно таким же, как библейский Соломон. Но сейчас, глядя на него, охотно верилось, что Антиквариат запросто вмещает в себя еще лет пятнадцать активной жизни. Руки сильные, совсем не старческие, привыкшие к тяжести металла, вот только кожа на ладонях слегка сморщенная, — какая бывает только у стариков, — словно подернутая паутиной ветхости.

Лось перевел взгляд на Севу. Вологодский неловко улыбался. В присутствии старика он явно терялся, словно нашкодивший мальчишка. А следовательно, так оно и было. И еще — всему воровскому сообществу было известно, что Гоша Антиквариат был давно и надолго заперт во Владимирском централе.

— Но дело в том… — мялся Лось, пытаясь подобрать нужное слово.

Антиквариат выручил, спросив безо всяких эмоций:

— В крытке, что ли, чалюсь?

— Да, — поднял Лось голову.

— Иногда я выхожу на волю, когда очень скучно становится. А потом, как же я мог пропустить ваше сборище! Хотя, скажу тебе честно, стоило это удовольствие немало «зеленых». Но, думается, все траты окупятся. Ну, так что, рекомендация моя нужна? — улыбнулся старик, показав полный рот золотых зубов.

— Не откажусь. Такая рекомендация нескольких стоит. Гоша Антиквариат и в самом деле напоминал редкий реликт давно минувшей эпохи, стоимость которого по истечении времени не падает, а даже, наоборот, поднимается многократно. И совсем не оттого, что он умел подать себя, имея гренадерский рост и отточенные жесты народного артиста, а потому, что являлся бесценным кладезем воровских понятий. И молодежь, жадная до романтики, окуналась в его рассказы, словно в очистительный колодец.

Он был тем самым тоненьким мостиком, который, выходя из далекого прошлого, протянулся в настоящее.

Гоша Антиквариат всегда был при делах, даже находясь в крытке, он имел возможность списываться с другими ворами и собственным авторитетом влиять на решение сходняка.

А где-то рядом с ним так же могуче возвышалась фигура Варяга. Кто знает, может быть, именно он был инициатором проведения схода.

— Может, лучше в другой раз побазарим, — негромко предложил Сева Вологодский. — Тут в трех километрах какой-то непонятный десант высадился. Не обложили бы!

— Не мельтеши, — махнул широкой ладонью Гоша Антиквариат. — Это я устроил. Надоела мне ваша болтовня, надо же было что-то делать.

— Как же это ты организовал-то? — удивился Лось. Антиквариат сощурился:

— А ты думаешь, если я на паралитика похож, так и мобильным телефоном воспользоваться не сумею?

— А разговор наш слышал? — осторожно поинтересовался Сева.

— От начала и до конца, — усмехнулся Антиквариат, — рано ты меня в рухлядь записываешь.

— И что ты обо всем этом думаешь? — сдержанно спросил Сева Вологодский.

Антиквариат подошел к окну. Лось имел возможность рассмотреть старика со спины. Долговязый, чуточку нескладный, он больше напоминал потомственного интеллигента, вышибленного зигзагами судьбы на обочину жизни, чем на матерого уркагана.

Со двора пансионата уезжал Мишка Хвост, с громким гиканьем, с длинными победными гудками — по-другому он просто не умел. В нем всегда присутствовал нереализованный баловник.

Наконец Гоша Антиквариат повернулся, присел на подоконник. Теперь он стал похож на сельского учителя, который, поломав научную карьеру, отправился в далекую глубинку сеять доброе и вечное.

— Ничего хорошего. Об этих серьезных ребятах я кое-что уже слышал. С ними нужно быть поосторожнее, каждое сказанное слово они воспринимают за чистую монету. — В глазах сельского учителя светилась проникновенность. Так можно смотреть только на нерадивого ученика, не усвоившего важный урок. — Но дело свое они знают. Если говорят — уберут, значит, так оно и будет. Язык за зубами тоже умеют держать. Правда, в последнее время стала прослеживаться неприятная тенденция. — Антиквариат брезгливо поморщился.

— Какая? — насторожился Сева Вологодский.

— Странность заключается в том, что они всегда появляются там, где наблюдаются большие деньги.

— Это все?

— Не спеши, — терпеливо укорил Гоша Антиквариат ученика. — Кроме того, мне известны случаи, что после дела они напрашиваются в долю. — Сева Вологодский нахмурился. — С их возможностями подобные комбинации вполне логичны. Перед тем как пойти на дело, они собирают обширнейшее досье на людей, которых следует уничтожить. Правда, каким образом они получают секретнейшую информацию, для меня остается до сих пор загадкой. — Неожиданно старик улыбнулся. — Допускаю, что подобные досье у них заготовлены и на каждого из вас. Собранные бумаги им очень здорово могут пригодиться для предстоящего базара.

— Что же ты предлагаешь, Антиквариат?

— Как только они сделают свое дело, их надо убрать, — проговорил старик почти ласково. Причем в его глазах было столько доброты, сколько не встретишь даже у телка, подбирающегося к материнскому вымени. — Ты меня понял?

Сева Вологодский невольно поежился. Он неплохо знал своего наставника: с подобным добродушием тот стискивал между пальцев несмышленых котят и отдавал приказы на ликвидацию.

— Да, — проглотил колючий ком Сева Вологодский. — Но как на них выйти?

В нашем распоряжении будет только один Филин.

Гоша Антиквариат вновь посмотрел в окно, где, поигрывая оружием, расхаживала охрана. Парни держали автоматы небрежно, как будто у каждого из них за плечами по целой дюжине военных конфликтов, но вряд ли кто-нибудь из них действительно побывал в по-настоящему боевой передряге. Единственное, на что они были способны, так это пальнуть из-за угла по загулявшей братве.

— Мне тебя учить, как это делается? — ласково продолжил Гоша Антиквариат. — Я всегда считал тебя очень способным учеником. — В голосе старика послышалось даже что-то вроде разочарования. — Отвезешь Филина в лес, привяжешь его, голубчика, к какому-нибудь крепкому дубку вниз головой, разведешь хороший костер. Говорю тебе серьезно, этот способ очень располагает к откровенному разговору.

— Мне кажется, он не из тех людей, которые могут сломаться. С ним придется помучиться.

— Любого человека можно сломать, запомни это на всю жизнь, — безо всяких интонаций продолжал старик. Теперь он выглядел пастором, читающим воскресную проповедь. Голос спокойный, всепроницающий. — Сначала человека нужно убедить в своей правоте, доказать, что он не прав. А если он все-таки не понимает вежливых слов, тогда следует указать ему его место, например, где-нибудь в стойле. Уговорам поддаются все, просто на одного достаточно прикрикнуть, а другого нужно приласкать. Вот так-то!

— Я тебя понял, Гоша, — произнес Сева Вологодский.

— Держи этого парня на коротком поводке, — выставил вперед ладонь Гоша Антиквариат, — если он будет слишком длинный, тогда он закинет тебе петлю на шею и затянет ее туго-туго. — Он посмотрел на Лося и добавил:

— А знаешь, юноша, мне это заведение где-то даже очень понравилось. Если я совсем останусь не у дел и меня уже больше не захотят держать в тюряге, я непременно вернусь сюда и буду тихо доживать в лесочке свой век.

В проеме двери возникла крепкая фигура одного из охранников. Погоняло у него было Квадрат — на удивление емкое и точное. Кто видел его впервые, невольно удивлялся его кубатуре, казалось, что он сплошь состоит из геометрических фигур с правильно очерченными линиями: квадратным выглядело его лицо, руки — прямоугольники, а ноги, короткие и сильные, больше напоминали перевернутую трапецию. Квадрат пришел в бригаду Лося из тяжелой атлетики.

Парень понимал, что его звездный час в спорте остался за плечами. У него уже не было сил, чтобы удивить человечество мировым рекордом, но их вполне хватало, чтобы откручивать головы собственным недоброжелателям. Он решил податься в одну из московских группировок. Так он оказался в бригаде Лося. Еще через год старание его было оценено, и Квадрат поднялся еще на одну ступеньку в криминальном мире, став звеньевым. К своему немалому удивлению, он обнаружил, что карьеру можно делать не только на спортивном помосте.

— Лось, там подошли три хмыря, говорят, что хотят видеть какого-то Гошу Антиквариата. Может, завалить их? Уж больно базар неучтиво трут.

Ответить Лось не успел. Вкрадчивый и очень мягкий голос старика звучал укоризненно:

— Сразу видно, что из молодых. Таких отстреливают в первую очередь. Так вот, я тебе замечу, молодой человек, если эти три хмыря… как ты их называешь, узнают, что ты о них так нелестно выразился, самое малое, что они тебе сделают, так это оторвут яйца. И помешать этому не смогу даже я, Гоша Антиквариат. А таких людей, мой мальчик, нужно знать, — почти укорил старый вор. — Ладно, провожать меня не нужно, доберусь как-нибудь сам, — и, потеснив тощим плечом обескураженного Квадрата, вышел в коридор.

Никто из троицы не осмелился увязаться следом за стариком. С минуту они вслушивались в шаркающий шаг, словно завороженные. А затем, не сговариваясь, подошли к окну. Внизу стояли шесть человек бойцов и терпеливо дожидались команды. Трое гостей стояли отдельно, подчеркнуто безразличные. Напряжение ощущалось даже на высоте второго этажа. Достаточно всего лишь одного неосмотрительного слова, чтобы у стен пансионата началась нешуточная схватка.

Незнакомцы не дрогнут, это ясно. Не та порода. На лицах безмятежность камикадзе. Один из бойцов, почувствовав настороженный взгляд, повернулся, посмотрев на окна верхнего этажа. Лось как будто только и дожидался этого внимания. Махнув рукой, он дал знать, что все в порядке. Бойцы мгновенно потеряли интерес к нежданным гостям.

Старик вышел бодро. В нем совершенно ничего не оставалось от той развалины, каким он представлялся Лосю всего лишь несколько часов назад. Даже осанка чем-то напоминала выправку строевого офицера в отставке. Трудно было поверить, что на эти несгибаемые плечи уже которое Десятилетие подряд давят своды унылых казематов.

Машина у Гоши Антиквариата была неброская, но надежная — «Фольксваген-Пассат». Вор сел в салон, любезно кивнув стоящему рядом телохранителю, и, не оборачиваясь на окна, откуда его сверлили заинтересованными взглядами, захлопнул дверцу.

Глава 4.

ОТГРУЗИМ ОРУЖИЕ И ПО ПИВУ!

Старший лейтенант Блюме был педант. Об этом были наслышаны все его сослуживцы. Но мало кто знал, что подобную черту он не выработал многочасовыми упражнениями на плацу, а получил в качестве ценнейшего подарка от далеких предков, некогда поселившихся в предместье Кенигсберга. Он тщательно скрывал свою немецкую кровь, но она сказывалась в нем, доставляя неприятности не только ее обладателю, но и окружающим.

Блюме любил, когда день был разбит по минутам, и не терпел всякого рода случайностей. Однако вся его служба была сопряжена с неожиданностями, к которым никогда Нельзя было приноровиться, и если не наткнешься на пьяного майора, тогда непременно получишь какой-нибудь сюрприз от «любимого» личного состава.

В этот раз вместо положенного по графику отпуска командир полка откомандировал его сопровождать в Москву оружие. Мечту о солнечных деньках и о теплом Черном море пришлось отложить дней на десять. Впрочем, свалившаяся на плечи обязанность не из самых сложных: трясешься себе в купе, попиваешь чаек и следишь за тем, чтобы солдаты от безделья не ковыряли пломбы на ящиках с оружием.

До Москвы из Челябинска путь неблизкий, но и далеким его тоже не назовешь. Вполне достаточный для того, чтобы перечитать скопившуюся в почтовом ящике периодику да полистать несколько глянцевых журнальчиков, приобретенных по случаю на перроне.

Уже перед самой Москвой состав неожиданно тормознули. Простояв целый день, он отправился на какую-то запасную линию, где протомился еще трое бездарных суток. Старший лейтенант Блюме глухо матерился, понимая, что все его надежды на полноценный отдых летят к чертовой матери и очень велика перспектива проторчать в глухом тупике еще недельку-другую. Самое удивительное было в том, что комендант не был оповещен о прибытии груза. И теперь он с недоумением взирал на злополучные ящики, проклиная в душе настырного старлея и проблему, которая так нежданно свалилась на его бесталанную голову.

Связаться с командиром полка тоже не удалось: пару дней назад тот отбыл в Сочи и, видно, сейчас, натянув на толстую задницу узенькие плавки, усиленно охмурял восемнадцатилетних девиц. Его заместитель майор Быстров, такой же крутобокий, о предстоящей командировке не подозревал и спешно открестился от всех проблем.

Через неделю ожидания старший лейтенант понял, что приехал в ни-ку-да.

А еще через день его вагоны отцепили от состава и приказали ждать дальнейших указаний. Единственное, что было отрадно в этом случае, так это командировочные, которые неумолимо работали на его карман, как включенный счетчик. А тут еще комендант, прослышав про их беду, выделил подъемные, которых Блюме хватило не только на личные нужды, но и на угощение подуставшим солдатам.

Освобождение явилось в облике сорокапятилетнего майора. Помятый, с застывшими желтоватыми глазами — полное ощущение того, что его выволокли из-под тяжелого грузовика, — он, небрежно козырнув, протянул старлею хилую руку. Блюме невольно обратил внимание на два жирных пятна на рукаве кителя: ага, видно, майор заворачивал в форму жирную сельдь, после чего занюхивал рукавом проглоченные стопарики.

— Вы — старший лейтенант Блюме? — чуточку небрежно, как и следовало обращаться старшему по званию, спросил майор.

— Так точно, — строго отвечал старший лейтенант, стараясь не показать своих истинных чувств.

— Я майор Латышев, из Таманской дивизии. Ваше оружие переходит в полное мое распоряжение. — Он чуть замедленно достал документы и вручил их лейтенанту.

Бумаги, затертые слегка на краях, свидетельствовали, что путь они проделали немаленький, прежде чем оказаться в руках Блюме. Старший лейтенант не исключал и такой возможности, что если уж документы не пошли в качестве кулька для рыбной требухи, то наверняка стали очевидцами недавнего офицерского разгула.

— Почему же вы не пришли сразу? — стараясь не показать своего раздражения, спросил Блюме.

— Послушай, старлей, ты меня что, инспектировать собрался? Чином не вышел! А потом, кроме тебя, у меня еще масса дел имеется. Скажи спасибо, что вообще подошел, а то так бы ты и куковал здесь до первого снега.

Документы, хоть и замасленные, внушали уважение. На одной из бумаг обнаружилась даже размашистая подпись начальника штаба Московского военного округа. Несмотря на масштаб подписей, майор относился к документам без должного пиетета.

— Постойте, здесь написано, что я должен отправить винтовки не в воинскую часть, а в какое-то управление ВОХРа.

— Ну? Что тебя смущает? — удивился майор. Старший лейтенант его немножко забавлял. В беспросветной зеленой молодости он распознал себя прежнего — безнадежного оптимиста, как ему когда-то казалось. И нужно выпить море водки и отмаршировать по экватору Земли несколько витков, чтобы превратиться в прожженного скептика.

— Но это снайперские винтовки, — удивленно и негромко поведал военную тайну старший лейтенант и еще тише добавил:

— Боевые! А тут какой-то ВОХР их будет охранять.

— Вот что значит зелень, — всерьез позавидовал молодости старлея сорокапятилетний мужик. — Послужишь с мое, так ты еще и не такое увидишь. Мы тут как-то в часть одну приехали инспектировать. Смотрим, в поле танк стоит, причем один из последних. Да еще при боекомплекте. Спрашиваем: в чем дело, почему танк не на месте и чей он? А там солдатик один на броне сидит при оружии. И начал он нас убеждать, что это его танк и что он купил эту технику.

Мы это вначале за шутку приняли, так он начал кипятиться и говорить, что вся родня деньги на танк собирала. А как отслужит свой срок, так непременно заберет танк к себе куда-то в горы. А ты говоришь, снайперские винтовки. Тут такого дурдома насмотришься, что не приведи господи! — поднял руку майор для крестного знамения. Креститься не стал, раздумал.

— Ну и что же этот солдат? — не выдал своего удивления старший лейтенант.

— Генерал дал команду скрутить молодца. Наши схватились было за табельное оружие, а солдатик челюсти сжал и предупредил, что, если хоть шаг сделаем в сторону его собственности, — начнет стрелять. Вот так бы они государственное добро охраняли! — вновь сбился на веселый лад майор.

— И что, отошли?

— А как тут не отойти, когда тебе в лоб «АКМ» суют, — очень искренне удивился майор Латышев. Он начал всерьез принимать старлея за чудака. — Сели в свой «уазик» и укатили подальше.

— Ну, а об инциденте-то сообщили?

— Сообщили. А что толку, старлей. — Майор выглядел раздосадованным. — Везде разброд. Я уверен, что к нему даже мер принято не было. За что его судить? За то, что он танк купил? Но ведь он действительно выложил за него немалые деньги. Да и в дисбат его не отправишь. Выкупят родственники. Не его судить надо, а того, кто развалил всю эту систему. Кто порядок в бардак превратил.

Старший лейтенант не унимался:

— А с танком-то чего?

— А что с ним сделается-то? — удивился вопросу Латышев. — Сейчас, наверное, врыт где-нибудь в горах и палит потихонечку по местам расположений. А ты мне все про какие-то винтовки толкуешь!

— Да как-то не положено… — пожал плечами старший лейтенант, растерянно держа документы.

— А потом, хочу тебя утешить, старший лейтенант: винтовки твои будут находиться в оружейной ВОХРа не вечность, а всего лишь неделю… Ну, максимум две. И уйдут по назначению. И не забывай о том, что охрана там все-таки военизированная. Служба сейчас эта в почете. Сутки работаешь, трое отдыхаешь, и получают они примерно столько же, сколько мы с тобой. И дедулек в тулупе ты там уже не встретишь, как раньше бывало. Служба в ВОХРе почетной становится.

Отслужу свое, так туда пойду, — сказал он задумчиво. — Ну так что, подпишешь документики или отворот мне дашь?.. Нет, ты смотри, я не настаиваю, дело-то хозяйское! Просто хочу предупредить по-дружески, что своим отказом можешь принести хлопот не только себе, но еще и вышестоящему начальству. А подобный почин не очень-то приветствуется в нашей системе. Сказать, может быть, ничего и не скажут, но могут затаить недоброе.

На лице Латышева было отчетливо написано, что он давно устал от всех этих начальственных заморочек, а в оплывших глазах явственно обозначился размер майорской пенсии.

— Ладно… Подпишу. Где тут черкнуть?

— А вот здесь, старлей, там, где написано «принял»… и еще твоя фамилия. Рассмотрел?

— Да.

— Ну вот и отлично!

Размашисто, накрутив с пяток замысловатых закорючек, Блюме расписался.

— Пойдет?

— Быть тебе командующим округа, — оценил майор его каракули.

— Ну что, теперь я свободен? — Блюме ощутил нечто похожее на облегчение. Такое впечатление, что пятнадцать суток отсидел.

— Ты шутишь, старлей? — изумленно воскликнул майор Латышев. — А как я, по-твоему, оружие буду загружать? На собственном горбу, что ли? Или, может быть, вохровцев привлечь? Нет уж, старший лейтенант, давай так с тобой договоримся — отвези оружие под охраной, как и положено. Передадим вохровцам с рук на руки, а там можешь гулять по своим делам.

— Хорошо, — невольно согласился старший лейтенант, понимая, что другого решения просто не существует. Но самое скверное заключалось в том, что его одолело нехорошее, липкое предчувствие с омерзительным душком. Где-то в глубине души уже закралось подозрение, что дело этим не закончится. — Так и сделаем.

— А потом давай по пиву, — радостно подхватил майор, — знакомство-то надо спрыснуть. А то что же такое получается, встретил хорошего человека и не выпил с ним. Да это сущий непорядок!

— Выпьем, — согласился Блюме, ощущая, что его заточение подходит к концу. Сегодняшним же вечером можно будет надеть гражданку, завалиться в какой-нибудь кабачок и отыскать девчонку без комплексов, чтобы могла скрасить нелегкие военные будни.

Глава 5.

ГРАМОТНО СРАБОТАЛИ — ПАРА ТРУПОВ И НОЛЬ УЛИК

Здание, где хранилось оружие, расположенное в районе Текстильщиков, больше напоминало средневековую крепость, чем гражданское строение. Невысокое, всего лишь в три этажа, выкрашенное в белый цвет, оно запросто могло бы сойти за рабочее общежитие, если бы не высокие каменные стены, поверх которых была закреплена колючая проволока «егоза» и пропущен ток высокого напряжения. Но даже если допустить, что смельчак способен взобраться на каменную твердыню, то он непременно должен будет свернуть себе шею, прыгая почти с семиметровой высоты. Для усиления по углам территории были установлены четыре вышки, на которых в три смены несли вахту служивые ВОХРа.

За стенами привычная обстановка: гараж на пару десятков машин, немного в стороне котельная, да вот еще банька. На территории порядок, какой может быть только в военных гарнизонах, где руководство привыкло считать, что начало боевых задач берет точку отсчета с безукоризненно подметенного плаца. Все свидетельствовало о том, что порядок здесь не только любят, но и ценят. А подобная привычка чаще всего вырабатывается у тех, кто половину своей жизни провел в воинских частях.

Чуть разочаровала лишь аккуратно вскрытая консервная банка. Она лежала на самой середине асфальтовой дорожки, бросая вызов принятому здесь порядку, и каждый, кто проходил мимо, осторожно обходил ее стороной, как будто бы опасался, что под тонкой жестью может прятаться полкило тротила.

Начальник следственного отдела МУРа полковник Крылов не дошел до мозолившей глаза банки всего лишь шаг. Неожиданно он остановился и, повернувшись к мужчине лет пятидесяти, спросил:

— Значит, никаких следов?

— Так точно, — ответил тот. Выглядел он виновато, как будто был уличен в двух десятках вооруженных ограблений. — Я говорил с ним… Он утверждает, что они были в масках.

Начальника управления ВОХРа звали Валерий Петрович Абрамов. Только в прошлом году он вышел в отставку и справедливо полагал, что эта работа будет неплохим подспорьем к подполковничьей пенсии. Но кто бы мог подумать, что совсем бесхлопотная должность может принести столько неприятностей: полгода назад разодрались два вохровца и едва не перестреляли друг друга из табельного оружия. А в этот раз помещение украшает парочка остывших трупов, да еще вот похищено несколько ящиков со снайперскими винтовками да три ящика с пистолетами.

Валерий Петрович обратил внимание на то, что седых волос у него заметно прибавилось. И это всего лишь восемь месяцев работы! Кто бы мог подумать, что его прежняя должность заместителя начальника по тылу по прошествии года покажется тепличным местечком.

— Может, он кого-то узнал?.. Всякое бывает, — спросил полковник, сурово посмотрев на Абрамова, изрядно вспотевшего. Утро начиналось скверно, теперь понятно, почему всю ночь его мучили кошмары.

Валерий Петрович достал платок и бережно промокнул мокрые виски.

Посмотрел на ткань. На тонком хлопке обозначились два неровных влажных пятна.

Начальник ВОХРа волновался так, словно на него собрались повесить парочку нераскрытых убийств.

— Никого не узнал, говорит, что все они были в масках. Накостыляли ему, связали, но убивать не стали. Видно, пожалели, старик все-таки, — сделал несмелое предположение Абрамов.

— Понятно, — качнул головой полковник, давая понять, что ответом удовлетворен.

Перешагивать консервную банку Геннадий Васильевич не стал. Примерившись носком ботинка, легонько поддел ее, и жесть, словно обрадовавшись, весело забренчала, пока не закатилась в придорожный куст боярышника.

Там ей и место.

У самого входа молоденький следователь снимал показания у пожилой уборщицы, которая первая натолкнулась на трупы. Женщина энергично размахивала руками, без конца охала, и у каждого, кто становился свидетелем этой сцены, невольно закрадывалось подозрение, что старушка была главным действующим лицом смертоубийства.

У входа в служебное помещение дежурили два безусых сержанта. Наверняка они пришли в органы вчера, ну самое большее неделю назад. Но на их серьезных лицах было написано, что едва ли не каждое дежурство им приходится иметь дело с трупами. В их обязанность входило не пускать никого из посторонних, и на каждого, кто приближался ближе десяти метров, они смотрели отчужденно, как на возможного преступника.

Полковник подавил в себе улыбку и в сопровождении Абрамова направился к зданию.

— Значит, один труп на первом этаже?

— Да, вон в той комнате, — виновато произнес Абрамов.

— Ладно, давайте посмотрим.

Убитый сидел за столом, положив стриженую голову на руки, как раз напротив двери. Его вполне можно было принять за спящего, если бы не крохотное отверстие в середине затылка. Кровь вокруг раны уже запеклась, и короткие русые волосы, слипшись, торчали во все стороны.

Здесь же, у самых ног, с метром в руках суетился эксперт. Он напоминал портного, который снимает мерку на костюм. Но самое большее, на что мог рассчитывать убиенный, так это на крепкий сосновый гроб.

— Что можешь сказать? — спросил полковник, когда эксперт наконец распрямился.

— Смерть наступила примерно три-четыре часа назад… Стреляли с близкого расстояния. Я так думаю, что с сантиметров пятнадцати стреляли, не дальше. Наблюдается огромное количество гари, порох…

— Гильзу нашли?

— Да, — сказал эксперт.

— Что-то еще ценное обнаружили, скажем, следы, отпечатки?

— Все было сделано очень чисто. Такое впечатление, что стрелял профессионал или, во всяком случае, человек, который неплохо знает свое дело.

— Понятно, — безрадостно протянул полковник. На столе перед убитым — прошлогодний «Огонек». В плане просвещения информация безнадежно устарелая, но вполне приемлемая для того, чтобы хоть как-то скрасить унылые часы дежурства. У посиневших пальцев спичечный коробок, наполовину открытый. Под ладонью надломленная спичка, один конец которой остро заточен и слегка смят. Ага, похоже, что она выполняла роль зубочистки. Значит, накануне убийства произошел самый последний ужин в его жизни. Немного подальше чашка кофе, на донышке застыла кофейная гуща. На фарфоровых стенках крупицы сахара. Похоже, что покойник очень мирно перелистывал журнальчик и ковырялся в зубах спичкой в то время, когда убийца подкрадывался к нему со спины. А ведь путь тот прошел немаленький, метров десять, и за этот отрезок он ничем не выдал своего присутствия. Убийца не стукнул дверью, не чихнул, передвигался бесшумно, под ним не скрипнули даже половицы. Но не мог же он добраться до охранника по воздуху. Во всяком случае, подобное в мировой практике пока не случалось.

— Как же все-таки так получилось, что посторонних не заметили с вышки?

— спросил полковник, оторвав взгляд от застывших пальцев покойного.

— Понимаете, я на этой должности не так давно, — мялся начальник ВОХРа, усиленно разглядывая носки своих ботинок, — признаюсь, опыта у меня маловато.

Действительно, на этих вышках должны были дежурить, но буквально часа за два позвонил один из дежурных и сообщил, что у него умер тесть, а другой слег с температурой. Замены за короткое время я им подобрать не успел. А с остальных вышек заметить посторонних было невозможно. Здание мешает… И надо же такому случиться, что в этот день произошло ограбление! — уныло воскликнул Абрамов. — Конечно, если бы они были на вышках, то наверняка бы заметили преступников! Как они только пронюхали… Да мы и сами удивились, когда нам снайперские винтовки сдали на хранение, — добавил он.

— Ладно, пойдемте дальше, — проговорил полковник. Геннадий Васильевич вышел в коридор. На лестнице в грязном темном халате шуровала тряпкой бабка лет семидесяти. Ее тощее лицо напоминало печеное яблоко, такое же темно-желтое, а сморщенная кожа напрочь была лишена всех живительных соков. Ее мало интересовали драмы, происходящие в здании, и она терпеливо отрабатывала аванс, выданный накануне.

На влажной черной тряпке, возможно, оставались последние улики.

— Вы бы ноги вытирали, а то натопчут тут, а я за всеми Подбирай, — ворчливо произнесла старуха.

— Кто ее впустил? Сказано же было — никаких посторонних, — в сердцах выдавил полковник.

— А кто здесь посторонний-то? — воскликнула бабка. — Это я, что ли, посторонняя, которая двадцать лет без малого здесь проработала?

— Ты бы, Никитична, рот-то не раскрывала напрасно, все-таки с полковником милиции разговариваешь, — строго укорил ее начальник охраны.

— А мне все едино, что полковник, что генерал, грязь-то, она не разбирает! Притащут тут по полпуда, а я потом выгребай. Хоть бы добавили десяточку, так нет же, жмутся!

— Это моя вина, товарищ полковник, не усмотрел. Никитична — бабка у нас очень старательная, другой такой во всей Москве не сыщешь, вот и приходится ей прощать острый язык. А потом, кто сейчас пойдет на такую мизерную зарплату?

Сами понимаете. Но ваши люди здесь уже смотрели и ничего такого не обнаружили.

Если бы что-то было, так я бы человека приставил, охраняли бы уж как положено, — очень серьезно заверил Валерий Петрович.

— Да уж, я вижу. — Полковник предусмотрительно вытер подошвы о влажную тряпку.

Внизу под лестницей курили трое совсем молодых ребят. И не понять, кто они — то ли начинающие следователи, то ли стажеры. Крылова всегда удивляла способность посторонних проникать в охраняемое здание. Выставишь пост, проинструктируешь людей, но через все кордоны обязательно просочится человека два-три, не имеющих никакого отношения к предстоящему делу. Следовало бы спросить у них, кто они такие, но полковник благоразумно решил поберечь силы, понимая, что день только начинается.

На втором этаже они встретили двух человек в белых халатах. Те тоже о чем-то негромко разговаривали. Похоже, что эскулапы уже успели констатировать смерть и теперь с чувством выполненного долга травили скучноватые анекдоты.

— Где второй?

— В этой комнате, — живо подсказал начальник охраны. И, опередив полковника на полшага, распахнул массивную дверь.

Получилось торжественно, как будто Абрамов по меньшей мере приглашал его на презентацию, а не на свидание с покойником.

В комнате находилось четыре человека. Двое — старший оперуполномоченный майор Малышев и девушка лет двадцати пяти — сидели на продавленном диване; третий — еще один опер из МУРа, капитан Свиридов, — неторопливо копался в книжном шкафу, просматривая убогую библиотеку; четвертый — эксперт Федорчук — стоял около покойника, растянувшегося на полу, и громко, напоминая артиста, декламирующего стихи, вещал:

— Возраст покойного двадцать восемь лет… правая рука согнута в локтевом суставе… голова слегка запрокинута назад… глаза полуоткрыты. — Федорчук настолько вошел в сценический образ, что не сразу заметил вошедшего полковника. — Справа у виска округлое отверстие…

Девушка напоминала примерную студентку старших курсов и быстро, опасаясь пропустить хотя бы слово, записывала сказанное. Когда она поднимала голову, то в ее глазах было столько обожания, сколько можно встретить только у пятикурсницы, безнадежно влюбленной в сердцееда-профессора.

Не исключено, что между ней и наставником что-то уже завязалось. Во всяком случае, капитан явно не из тех людей, способных упустить такой лакомый кусочек.

Заметив наконец полковника, Федорчук смущенно умолк и незаметно стрельнул глазами в сторону застывшей в ожидании девушки. Похоже, он был не очень доволен, что охмурение молодой особы будет происходить в приема.

— Так что тут у вас?

— Труп, товарищ полковник, — мелко отомстил Федорчук.

— А ты, я вижу, остряк, — хмыкнул Геннадий Васильевич.

Труп был распластан на полу: одна нога согнута, другая прямая, руки разбросаны. Такое впечатление, что покойник куда-то торопился, да вот на мгновение прервал свой бег. Еще секунда-другая, и он, собравшись с силами, вновь устремится в никуда.

Полковник обошел убитого. У головы натекла небольшая кровавая лужица.

На самый краешек уже кто-то слегка наступил, оставив узенький след.

Выстрел в голову. В висок. Такое чувство, что оба вохровца специально подставляли головы под пули убийцы. А ведь это два молодых мужчины, физически хорошо развитые, с неплохой реакцией. И никаких следов сопротивления.

— Какие ваши соображения? — посмотрел полковник на Малышева.

Майор поднялся.

— Я думаю, что выстрел был произведен очень неожиданно для охранника.

Убийца или был в комнате, или незаметно подкрался. Очевидно, покойный в это время смотрел какой-то фильм и был очень увлечен, — показал Малышев взглядом на старенький телевизор, стоящий в самом углу комнаты, — и просто не слышал шагов.

— Странно получается, два выстрела — и оба смертельны, и что любопытно, никаких следов борьбы. А ведь ребятки-то были не слабые, — покачал головой Геннадий Васильевич. — Я ведь о них уже справлялся. До этого оба они служили в милиции и были не на самом плохом счету… Что-то здесь не вяжется.

Вот как бывает, пошел человек на службу, чтобы отбарабанить самые заурядные двадцать четыре часа. Наверняка был полон планов, думал о том, как великолепно проведет следующие трое суток. И даже предположить не мог, что костлявая уже занесла над ним косу и приладилась поудобнее, чтобы опустить заточенную сталь со всего размаха, на самое темечко.

— Что-нибудь обнаружили? — повернулся полковник к эксперту.

На лице Федорчука отразилось замешательство, он явно тяготился присутствием старшего по званию.

— Нашли гильзу. Стреляли из обреза. Причем с очень близкого расстояния.

С какого именно, сказать пока трудно, думаю, с метра… может быть, с полутора.

Смерть наступила мгновенно. В коридоре следы от обуви, немного песка, но отпечатков пальцев нигде не обнаружено. Уверен, здесь побывал человек, который умеет держать оружие и заметать следы.

Полковник посмотрел на диван. Совсем старенький, сейчас таких и не делают. Наверняка крепко послужил не одной паре влюбленных. И вот, выработав положенный ресурс, отправился на покой к вохровцам. Не исключено, что охрана до сих пор использует его по назначению.

Геннадий Васильевич невольно задержал взгляд на туфлях девушки. Они были ярко-красного цвета. Он невольно поймал себя на мысли, что этот цвет очень подходил к ее вороным волосам. И вообще, девушка смотрелась на диване очень кстати.

— А где пострадавший-то?

— Он в соседней комнате, товарищ полковник, — выступил вперед Абрамов.

И, уже сочувствуя пострадавшему, добавил:

— Его всего колотит, такое пережить не дай бог кому! На валерьянку он крепко подсел, флакон за флаконом глушит.

— Ладно, пойдем к нему, — развернулся полковник и краем глаза заметил на лицах присутствующих явное облегчение. Что поделаешь, он и сам был таким и не очень-то жаловал собственное начальство.

Помещение, где обнаружился пострадавший, было совсем крохотным, но вполне достаточным для того, чтобы поставить шкаф для одежды, небольшой квадратный столик и табурет. У окна на затертой лавке, сколоченной на скорую руку, сидел мужчина лет шестидесяти. Полный, с отвислыми щеками, под глазами огромные синяки, на лбу и бровях запекшаяся кровь.

За столом, опершись локтями, сидел опер и привычно, безо всяких интонаций, учинял допрос:

— Значит, вы говорите, что не видели, как они вошли?

— Не видел, — мужчина болезненно поморщился, было видно, что каждое слово ему дается не без труда, — я в это время зашел в каптерку.

— А что вы там хотели? — беспристрастно спросил опер. — разве положено во время охраны расхаживать по кoмнатам?

Крылов знал опера. Он был из районного отдела. Уд немолодой, лет сорока пяти, тот был отменным профессионалом и так въедался в дело, что своей цепкостью напоминал клеща. Странно было другое — почему он до сих пор ходил в майорах.

Мужичонка был слегка смущен.

— Ну, как вам сказать… Ведомство-то у нас не совсем военное… А тут шутка сказать — снайперские винтовки. Здесь все гражданские и дисциплины-то особой нет. Вот я и пошел из каптерки кофейку взять. А то ночь-то длинная, ко сну клонит. А тут с этой отравой как-то повеселее будет.

— И что же это получается, вы кофе гоняете, а в это время у вас оружие тащат.

— Ну это не совсем так. — Мужчина выглядел обиженным. — При оружии у нас всегда кто-то остается. И в этой комнате мы находимся по очереди. Попасть в нее тоже не просто, сначала нужно войти в здание, а оно всегда закрыто. В него мы никого не пускаем, разве только своих. Потом нужно пройти через весь первый этаж, подняться по лестнице на второй. Здесь и находится помещение для хранения оружия.

— Эта комната у вас всегда закрыта?

Дядька вытер со щеки запекшуюся кровь, после чего растер ее в ладонях.

— Конечно же, по инструкции положено держать ее закрытой, — сказал он виновато. — Но в помещении все свои, закрываться как будто бы и не от кого. Поэтому, если говорить откровенно, мы не всегда так поступаем. Мы же друг друга часто подменяем, это все время открывать-закрывать. Ну и просто заглянуть, как говорится, словом перемолвиться.

— Ну конечно, как же без этого, — сочувственно проговорил майор. В его голосе прозвучал едва различимый холодный сарказм. Если бы допрашиваемый знал его поближе, то наверняка от услышанной фразы его обуял бы самый настоящий ужас. — Все мы люди и должны как-то расслабляться.

Крылов был уверен, что опер заметил его сразу, едва полковник перешагнул порог кабинета, но старательно делал вид, что не замечает стоящих в дверях людей.

Дальнейшее ожидание выглядело бы просто глупо.

— Полковник Крылов, — сдержанно представился Геннадий Васильевич, — дело забирает МУР, позвольте, я поговорю с потерпевшим.

Крылов с интересом наблюдал за тем, как поведет себя клещ. И не без уважения отметил, что майор действовал очень достойно, безо всякой суеты в движениях. всем своим видом давал понять, что подчиняется установленному порядку: аккуратно сложил разложенные на столе бумаги в белую папочку, помеченную какими-то замысловатыми знаками, и, не сказав ни слова, поднялся из-за стола.

Прогибаться майор не умел, и характер торчал в нем несгибаемым стержнем. Кто знает, может, в этом заключался главный секрет того, что он никогда не нацепит себе на погоны очередную звезду.

Уже у самой двери майор развернулся, вспомнив, что забыл на столе шариковую ручку. Полковник даже уловил на его неулыбчивом лице некоторое замешательство — а стоит ли возвращаться? Но вера в предрассудки оказалась в нем не столь крепкой — смахнув двумя пальцами ручку с шероховатой поверхности, он, не глядя на Крылова, сунул ее во внутренний карман пиджака и вышел, неслышно прикрыв за собой дверь.

Крылов устроился на тот же самый стул. За спиной, в шаге от него, стоял начальник охраны. Неловкости Крылов не ощущал, пускай себе стоит, если нравится.

Геннадий Васильевич никогда не задавал вопросов сразу, и совершенно не важно, что за личность перед ним — подозреваемый или обычный свидетель.

Собеседник должен созреть для предстоящего разговора. А потому для начала можно затеять обыкновенную игру в гляделки и минут пять не говорить вовсе. Подобный прием действует даже на человека с очень устойчивой психикой, а что говорить о тех, у кого вся душа состоит из темных пятен.

Не каждый способен выдержать подобное испытание.

А разглядывать собеседника Геннадий Васильевич за двадцать пять лет службы научился, как никто другой. Причем он умело делал вид, что его совсем не интересует человек, сидящий напротив, а его ответы он вынужден выслушивать лишь в силу служебной необходимости. Но на самом деле все было не так; он подмечал многое, если не сказать — все. Жесты, мимику, прислушивался даже к дыханию, следил за руками, которые были лучше всякого барометра, и, конечно же, следил за цветом кожи — у наиболее чувствительных натур на протяжении короткого разговора она может принимать едва ли не все цвета радуги.

Полковник достал портсигар, старенький, мельхиорoвыи, еще дедовский, с едва различимой гравированной надписью на потемневшей поверхности. Бабка подарила, в канун помолвки. Открыл. Сигареты лежали рядком, аккуратненько, как карандаши в ученическом пенале. Закрывать не стал — закрыл со щелчком. После чего небрежно скинул в наружный карман пиджака.

Мужчина сидел спокойно, даже равнодушно. Такие отрешенные лица можно встретить только у людей, стоящих в очереди или где-нибудь в общественном транспорте, терпеливо дожидающихся своей остановки.

Да и собственную жизнь такие воспринимают философски, как некую переходную субстанцию из одного состояния в другое.

Уже через минуту Крылов понял, что заработать психологического капитала не удалось.

— Значит, вы и есть тот самый пострадавший? — бодро и одновременно с сочувствием спросил полковник.

— Он самый и есть, — безрадостно протянул мужчина.

— Как вас… по имени-отчеству?

— Иван Степанович… Федосеев, — сдержанно, но с каким-то скрытым достоинством отозвался охранник.

— Давно вы здесь работаете?

— Давно… Уже лет восемь будет.

— Значит, вы здесь старожил?

— Пожалуй, что так… Да и по возрасту я здесь самый старший, они мне все в сыновья годятся. Я их так и называю, не обижаются. Все-таки от души говорю, а не для того, чтобы обидеть.

— Иван Степанович, расскажите, пожалуйста, поподробнее, что произошло сегодняшней ночью?

На грубоватом лице Федосеева проступили новые морщины, похоже, что подобное воспоминание было не из самых приятных в его жизни.

— Ну… В этот день все было как обычно, ничто такого не предвещало, — начал уныло охранник. — Я тут у нас за смену отвечаю и слежу, чтобы у меня во всем порядок был. — Кончики пальцев правой руки нервно забарабанили по поверхности стола. — Проверили все замки, печати. Позвонили в центр, сообщили, что все нормально. Потом я пошел к себе.

— Так, продолжайте, что было дальше.

— Вот в этой комнате все и произошло. Слышу — дверь открылась. Я думал, что это Семен. Он со мной о чем-то поговорить хотел. Я поворачиваюсь и вижу, что в каптерку два человека входят, а в руках у них обрезы…

— Лица их рассмотрели?

— Да какой там рассмотреть, — махнул рукой Федосеeв. У них на головах шапки были, ну такие, что лица зарывают… Маски, в общем, только дырки для глаз.

— И что же было потом?

— Чего греха таить, струхнул я, — честно и виновато признался Иван Степанович. — Спрашиваю: что вам надо? А один из них, тот, что был повыше, неожиданно рассмеялся и говорит: «То, что нужно, уже забрали». И оружием в меня целит. — Дядька всплеснул руками и произнес:

— Ну, поймите меня правильно, ну не железный же я, в конце-то концов! Думал, под себя сейчас схожу. Ничего, обошлось. Не опозорился… Тут второй из-за спины выходит и так по-простому спрашивает: ну что, мочить, что ли, его будем, как тех двоих? Я хочу спросить, что там с ребятами случилось, а не могу, чувствую, язык к небу пристал и отковырнуть его никак не получается. Тот, что повыше, отвечает: погоди, дескать, успеется… Полковник насторожился:

— Он обращался к нему как-нибудь? Ну, скажем, называл его по имени, может, прозвище какое употребил?

Федосеев всерьез задумался: губы его напряженно сжались, отчего по щекам в разные стороны пошел веер морщин.

— Что-то не припоминаю… Кажется, они как-то друг к другу без личностей обращались. А может быть, я просто подзабыл, да и не думалось в то время ни о чем больше, как о собственной шкуре, — честно признался Иван Степанович.

— Ладно, продолжайте. Что было потом? По разбитому лицу Федосеева было видно, что воспоминания ему даются не без труда. Он растер пальцами виски и продолжал так же безрадостно:

— Спрашивает меня: драгоценности, деньги есть? Я взмолился, говорю да откуда же, сынки, у меня деньги? А потом, даже если бы и были, разве стал бы я их на работу таскать? А он мне хрясь прикладом в голову. Я и повалился на пол, думаю, пробил черепушку-то. В мозгах все тудит. По щекам кровь, — совсем уныло сообщил Иван Степанович. — Спрашиваю: за что же ты меня так уделал? А он мне с ехидцей так сообщает, дескать, ты меня не рожал, чтобы сынком называть. А если еще раз услышит, то я пулю схлопочу. Ну, я и заткнулся. А тут он у меня дальше спрашивает: «Если у тебя денег нет, то, может быть, у твоих напарников имеется?» Я отвечаю: так у них и спрашивайте, я-то здесь при чем? А второй как расхохоется, у меня даже кровь в жилах застыла. Говорит, что и спрашивать уже более не у кого. Дескать, они с простреленными черепами валяются… Я тут поднялся, думаю сейчас меня совсем затопчут. А высокий тычет мне «стволом» в лицо и говорит: что-то ты задерживаешься с ответом. Может быть, тебе по другому уху ударить? Я и говору откуда у них деньги-то, молодые еще, чтобы их нажить. А он мне как ткнет «стволом» в щеку. Я уже и не интересуюсь, за что. А он уточняет, с каким-то мелким смешком, это тебе, говорит, за твою остроту. Тут третий заходит…

— Какой он был из себя?

— Лица-то не видно, — пожал плечами охранник, — так же, как и все, в маске был. А так ничего особенного. Среднего росточка, не выше. Но когда заговорил, сразу стало ясно, что он у них за главного.

— И о чем же они разговаривали?

— Третий-то вошел и говорит: « Ну, чего базар затеяли, сейчас менты появиться могут, а нам еще оружие нужно перетащить». А потом спрашивает: ну что, мочить его будешь? А тот, что повыше, говорит: «Ладно, хватит на сегодня парочки трупов, пускай живет», потом как даст мне только рукоятью, я и отлетел во-он в тот угол, — показал Федосеев глазами на шкаф. — Потом уже ничего не помню. Сознание, наверное, потерял. Очнулся, чувствую, что не могу пошевелиться. А они, оказывается, суки, мне руки и ноги связали. А в рот кляп воткнули, даже и не пойму, как я не задохнулся. Голова болит, кожу на лице неприятно стянуло. Ну, подполз я к зеркалу, — показал он взглядом на старое трюмо, стоящее рядом. — Приподнялся кое-как. Мать моя! Меня и не узнать. Все лицо в крови. Опух весь, словно после запоя. А потом слышу, по коридору шаги, ну, думаю, добивать идут. Дверь открывается, а тут милиция.

— И сколько же вы пролежали без сознания, можете сказать?

Иван Степанович задумался. К допросу он вообще подошел очень основательно и, прежде чем что-то произнести, выбирал каждое слово — подобное у свидетелей редкость. Чаще всего они засыпают ненужной информацией, откуда по крупинке следует выискивать то, что действительно может пригодиться для дальнейшего расследования.

— Я так думаю, что, наверное, часов пять-шесть. Тогда мне не до того было как-то размышлять. Но когда милиция пришла, уже ведь утро было. А заявились они где-то глубокой ночью.

— А подозрительного в самом начале дежурства вы ничего не заметили?

Федосеев пожал плечами:

— Все было как обычно… Спокойно так, кто бы мог подумать, что подобное может произойти.

— А выстрелы вы не слышали?

— Ни выстрелов, ни шагов, ничего не слышал! — убежденно проговорил Иван Степанович. — У нас дом знаете какой постройки? Девятнадцатый век! Здесь усадьба была какого-то графа. Стены во-от такие толстые — развел он руками. — Говорят, здесь при Берии в подвалах расстреливали. Так что слышимость нулевая.

Место и впрямь было мрачноватое, сразу за забором росли крепкие липы, и корявые длиннющие ветки воровато свешивались во двор. По всей окрестности росла крапива — признак цивилизации и запустения одновременно. Очень легко было представить, что лет двести назад где-то здесь молодой барин куролесил вместе с дворовыми барышнями.

Сейчас от былого дремучего леса остался всего лишь небольшой островок.

Реликт. Но даже этот осколок природы давал представление о буйстве прежнего многоцветия. И, как напоминание о сегодняшнем дне, лишь иной раз через густую крону деревьев прорывались гудки проезжавших по магистрали автомобилей.

Полковник Крылов невольно посмотрел на стены. Да, подобный особняк создан для настоящего душегубства. Интересно, а дежуривших здесь вохровцев не мучили кошмары или, скажем, по ночам не блуждали тени сгинувших?

Геннадий Васильевич с трудом удержался, чтобы не задать такой вопрос.

— Да, стены здесь крепкие, — задумчиво поддакнул он. — А кто у вас выдает оружие?

— Я разводящий, ключи всегда при мне. А когда очнулся, их уже не было.

— Понятно. А может быть, вы накануне что-нибудь подозрительное заметили?

— Что именно? — непонимающе заморгал Федосеев и посмотрел на начальника охраны, теперь уже сидящего немного позади полковника.

Похоже, что за сегодняшний день Абрамов изрядно подустал от общения с органами правосудия и теперь, oседлав стул, наслаждался отдыхом. Правую ногу он закинул на левую, короткие пальцы сцепил на выпуклом животе и с заметным любопытством рассматривал на высоком потолке проступившие на штукатурке мелкие трещинки.

— Ну, скажем, не заприметили случайно каких-то подозрительных людей, которые отирались около вашей территории. Может быть, видели машину, которая не стояла здесь прежде.

Подумав, Федосеев убежденно отвечал:

— Обычно у меня память на такие вещи цепкая, но в эти дни все было как всегда.

— А вы случаем, Валерий Петрович, ничего такого настораживающего не обнаружили? — неожиданно повернулся полковник к начальнику охраны.

Абрамов, услышав собственное имя, как-то рассеянно встрепенулся, а его лицо вновь приняло виноватое выражение.

— Ничего не заметил… Признаюсь, я даже как-то и не особенно смотрю по сторонам. У меня сейчас одна жизнь — с работы домой, из дома на работу. И все время на служебной машине.

— Очень жаль, — мгновенно отреагировал полковник. — У вас оружие пропало, и вы даже толком рассказать ничего не можете. Сколько, кстати, пропало винтовок?

— Десять пирамид, — обреченным тоном протянул начальник охраны, — и еще полсотни пистолетов «ТТ». Геннадий Васильевич невольно присвистнул:

— Таким арсеналом можно целый полк вооружить. А, кстати, где находится оружейная комната?

— Вы уже были там, она смежная, — смущенно произнес Абрамов, — это здесь, на втором этаже… Там Василий лежит.

— Понятно, — качнул головой полковник, догадавшись, что речь идет о покойнике. — Больше у меня к вам нет вопросов. Поправляйтесь. Я думаю, вы не будете возражать, если мы с вами еще как-нибудь побеседуем? — поднялся Геннадий Васильевич.

— Рад буду помочь, — откликнулся охранник. — Я все, что угодно, готов сделать, чтобы этих подонков отыскать.

— Вот и договорились, — произнес полковник, ухватившись за ручку двери.

Заелозил по дощатому полу стул — это запоздало поднялся со своего места начальник охраны.

Вернувшись, полковник обнаружил, что труп уже убрали, а то место, где он лежал, аккуратно обвели мелком. Не было даже крови, ее тщательно вытерли.

Вот, собственно, и все, что напоминало о недавней трагедии.

Лицо капитана Федорчука выглядело оживленным, заметно повеселела и вороная практикантка. Вот что значит вынести из помещения труп! Оно и понятно, лежит здесь, понимаешь, в самом центре комнаты, а к нему притянуты все взгляды присутствующих, словно он тут главное действующее лицо.

Наверняка Федорчук уже рассказал парочку нескромных анекдотов. Он на такое способен, еще тот тип. Женщинам такие нравятся — немного раскрепощенные, немного нахальные, немного с куражом. А в совокупности получается этакая гремучая смесь, против которой ни одна баба не устоит.

Веселье с появлением полковника обломилось мгновенно. Девушка старательно уткнулась глазами в блокнот, как будто бы решила выучить наизусть все то, что успела записать. Таким же озабоченным выглядел и Малышев — похоже, что он тоже был не прочь продолжить непринужденную беседу. Крылова всегда удивляла способность молодых офицеров заводить романы, причем место и время суток здесь совершенно не имели значения — это могло произойти в управлении, во время следственного эксперимента и даже при опознании в морге. Молодость! Черт бы ее побрал…

Шугануть бы их, да вот как-то при даме неудобно.

— Оружейную комнату осмотрели? — обратился полковник к криминалисту.

— Так точно, товарищ полковник. Пусто, как в норе у церковной мыши. — И, уже добавив в голос должную серьезность, произнес:

— Пирамиды вынесли чисто, очень аккуратно. Даже косяков не ободрали, видно, не торопились. Я тут очень тщательно посмотрел на наличие волосков и всего такого, может быть, клочки тканей, отпечатки пальцев. Ни-че-го! Грамотно сработали.

Оружейная комната была спрятана за небольшой металлической дверью, располагавшейся в самом углу помещения, не без умысла, чтобы оружие не попадалось на глаза случайному человеку. Такую крепость гранатой не разворотить. Здесь же ящик для ключей, из такого же толстого металла. Все толково, с большим знанием дела.

Сейчас стальная дверь была раскрыта, всего лишь чуть-чуть. Желтоватым пятном на косяке выделялась пломба, сорвана грубо, без затей, и тонкий шпагат некрасивым хвостом прилип на крашеную поверхность.

Геннадий Васильевич широко отворил дверь, включил свет. В комнате не просторно, но вполне удобно, чтобы, не обтирая стену спиной, выдавать оружие. Даже здесь чувствовался глаз профессионала.

— Что вы обо всем этом думаете? — посмотрел полковник на Малышева.

— Сразу сказать что-то сложно, — честно признался оперуполномоченный. — Но чувствуется, что эту точку пасли уже давно. Это видно даже по тому, как быстро они сработали. Мне так представляется, что они получили заказ именно на это оружие. Снайперские винтовки стоят на черном рынке недешево. Скажем, одна винтовка с хорошим оптическим прицелом, пристрелянная, до пяти тысяч долларов.

В каждой пирамиде десять винтовок. А таких пирамид здесь тоже было десять.

Умножаем общую цифру на пять тысяч долларов, получается уже полмиллиона. А винтовок в десяти пирамидах набирается немало. А если к этому добавить еще пять десятков пистолетов «ТТ», то грабителей теперь можно смело отнести к состоятельным людям.

— Не буду спорить, — мрачно согласился полковник. — Представляю, что будет, если это оружие неожиданно заговорит… причем все сразу!

— Печальная получается картина.

— Такую большую партию продать не так-то просто. Хорошо, если заказчик — оптовик! А если нет? Тогда продажа может затянуться на многие месяцы. А ведь его же нужно где-то хранить, прятать ото всех. Не такая это простая задача, хочу я вам сказать. Со своей стороны они должны продавать очень оперативно, потому что мы тоже не будем сидеть сложа руки. Мы станем наступать им на «хвост», они будут нервничать… Ладно, — неожиданно оборвал разговор полковник, — продолжим нашу беседу завтра. В девять ноль-ноль в моем кабинете, — и, не прощаясь, вышел.

***

Майор Латышев пребывал в прекрасном настроении. Сегодня утром он подал рапорт на увольнение и чувствовал себя почти гражданским человеком. Начальник отдела кадров — хмурый, малоразговорчивый полковник — с удивлением посмотрел на сияющего майора и сдержанно заметил, что через полгода должен появиться приказ о присвоении ему очередного звания. А это некоторые радости жизни, связанные с новым назначением, а также существенная надбавка к пенсии.

Майор Латышев сделал над собой изрядное усилие, чтобы не расхохотаться над значительным тоном полковника. Он уже чувствовал себя состоятельным человеком, а потому мог отказаться не только от возможного повышения, но даже от пенсии. Три дня назад ему вручили обещанный аванс в сумме десяти тысяч долларов, и теперь он рассчитывал получить еще сорок. Возможно, кому-то эти деньги покажутся и небольшими, но ему, прожившему всю жизнь на сравнительно небольшом жалованье, полсотни тысяч «зеленых» казались едва ли не пиратским кладом.

Еще месяц назад жизнь на гражданке представлялась ему весьма унылой.

Самое большее, на что он мог рассчитывать, так это устроиться куда-нибудь в охрану или вахтером в загнивающее НИИ и, вкушая мелкие радости, протянуть до гробовой доски. Но разве он мог предположить, что под конец службы судьба подбросит ему щедрый подарок?

С Мишей он познакомился лет пятнадцать тому назад, когда служил в Уральском округе. Денег катастрофически не хватало и значительной прибавкой к довольствию служили патроны, которые он регулярно приносил со стрельбищ и сбывал местной братве. Миша Хвост был одним из его клиентов.

Миша Хвост тогда не был тем, кем сделался впоследствии, — всего лишь обыкновенный «баклан», каких в городе толкалась не одна сотня. Может быть, единственное качество, что отличало его от многих, — это неуемная жажда власти, которая выпирала из него даже при самом коротком знакомстве.

Их приятельские отношения не оборвались и после того, как Латышева перевели в Московский округ. Временами они перезванивались, а немного позже Хвост и сам перебрался в Первопрестольную.

Неожиданно он заявился к Латышеву недели две назад и, не вдаваясь в подробности, заявил, что ему нужна большая партия «стволов». В последний год Латышев входил в группу, отвечающую за поставки стрелкового оружия в московские гарнизоны. И Хвост знал об этом.

Заметив на лице майора колебания, Хвост мягко, как порой умел это делать, и в то же время очень настойчиво стал его дожимать:

— Ты же там работаешь не один месяц. Знаешь всю эту кухню. Знаком со многими людьми, кто занимается «стволами». В твоем распоряжении все бланки, печати. К начальству ты тоже вхож. Любую бумагу подпишут!.. А потом, нас ведь связывают общие дела, разве ты забыл об этом?

Майор почувствовал, как на его плечи навалился пресс, который вжимал его в землю с каждым произнесенным словом. Еще пара коротеньких фраз, и Миша Хвост расплющит его, как подошва тяжелого ботинка неосторожную гусеницу.

— Нет, не забыл… Только чего уж так напоминать-то, — всерьез обиделся Латышев.

Майор вспомнил, что через три дня из Челябинска должны были прибыть снайперские винтовки и пистолеты «ТТ», и если к этому делу подойти творчески, то пункт назначения можно изменить. Скажем, загнать оружие куда-нибудь на плохо охраняемый объект, откуда оно вскорости должно исчезнуть.

— Ну, так что? — напирал Миша Хвост.

— У меня есть такая возможность, — наконец произнес майор. — С Урала как раз скоро отправится большая партия снайперских «стволов». До места назначения они не дойдут, я сделаю так, что их сгрузят в каком-нибудь ВОХРе.

Мне достаточно сделать всего лишь парочку звонков. Но я бы хотел заработать…

Мне скоро уходить в отставку, и я бы хотел начать новую жизнь.

— Сколько ты хочешь? — по-деловому осведомился Миша Хвост.

Майор Латышев сделал вид, что задумался очень глубоко.

— Мне нужно пятьдесят тысяч баксов!

Пришла очередь задуматься Хвосту. Он долго разглядывал перед собой пространство, давая понять, как нелегко дается ему решение, а потом выдохнул разом.

— Хорошо. Будут тебе пятьдесят «тонн» «зеленых».

— Десять штук мне нужно сейчас, — мягко проговорил майор, стараясь смотреть прямо в глаза Мише.

Хвост всегда был при деньгах и предпочитал затариваться валютой по самое горло. Иначе нельзя — следовало демонстрировать свою платежеспособность на катранах. Кроме того, он имел еще одну привычку — ненавязчиво так светить пачками долларов где-нибудь в павильонах казино. Так что десять тысяч баксов в его понимании воспринимались почти как карманные деньги.

Он уверенно сунул руку в карман и вытащил пачку долларов. От глаз Латышева не укрылась небольшая заминка, когда он принялся отсчитывать деньги. С нажитым добром Хвост всегда расставался очень нелегко.

— Держи, здесь десять тысяч долларов, — улыбнулся Миша. — Может, пересчитаешь?

Майор уверенно взял деньги и сунул их в карман. Его настроение значительно улучшилось.

— А нужно ли? Мы ведь с тобой партнеры.

Все прошло даже лучше, чем предполагал Латышев. Оружие было разгружено без проблем. Довольными остались все, но больше всех радовался молоденький старший лейтенант, который, сбросив с плеч груз ответственности, укатил восвояси. Правда, Миша Хвост позже обмолвился, что парень так и не доехал до пункта назначения, напившись, он, бедный, выпал из тамбура во время движения поезда. И Миша холодным взглядом смерил майора.

Даже это сообщение не испортило Латышеву настроения. Он уже наполовину был в новой жизни и до болей в голове напрягал извилины, как бы удачнее потратить заработанные капиталы.

Договорились встретиться в девять часов вечера в Измайловском лесопарке. Более раннее время Миша Хвост отклонил сразу как неудачное. Латышеву оставалось только бодро согласиться и надеяться, что спать сегодня он ляжет обеспеченным человеком.

Латышев нервно посмотрел на часы — было пять минут одиннадцатого.

Вечерело. Кроны деревьев потяжелели и густыми тенями легли на траву.

Помаявшись, Латышев сел на скамью. Парк был безлюден, только из зарослей, вдали от тропинок, изредка раздавался девичий смех — это уединялась молодежь.

Вдруг на аллею на тихой скорости вырулила карета «Скорой помощи».

Остановилась она как раз напротив скамейки Латышева. Дверь распахнулась, и к нему вышел молодой парень в длинном белом халате и огромных очках.

— Вы не подскажете, вот там не тот мужчина с сердечным приступом? — взволнованным голосом спросил он.

Врач на «Скорой помощи» был молод. Скорее всего старшекурсник мединститута, решивший подзаработать. Крупная мускулистая фигура выдавала в нем бывшего спортсмена. Латышев повернулся в ту сторону, куда показал врач, и тут же почувствовал, как что-то холодное проникло под самые ребра, причинив ему невероятную боль.

Он хотел вскрикнуть, но с ужасом обнаружил, что у него пропал голос и сил хватает лишь на то, чтобы открыть рот.

— Гражданин, что же с вами? — участливо спросил «доктор» и, подхватив его под руку, повел к машине.

Из салона выскочил санитар — такой же молодой и плотный. Он бережно ухватил Латышева за талию. Майор сделал всего лишь три коротеньких шага и отчетливо осознал, что большего ему не суждено. Глаза его закатились, а освободившаяся душа легко выпорхнула из маленькой ранки на груди.

Уложив мертвого Латышева на носилки, Квадрат вытащил мобильный телефон.

Набрав номер, коротко произнес:

— Больного будем перевозить в стационар.

— Хорошо, — ответила трубка голосом Миши Хвоста, — и сделайте так, чтобы его не тревожили. Пусть себе отдыхает спокойно.

— Мы так и сделаем. Уже палату подготовили. Может быть, не очень просторная, но зато очень удобная.

— Я рад за него, — прозвучал насмешливый голос. — Лосю от меня привет, — и тотчас раздались короткие гудки.

Часть 2.

«КРОТ»

Глава 6

ДОМАШНЕЕ ПОРНО — ЭТО НЕЧТО!

С недавних пор Миша Хвост пристрастился к домашнему порно. Одно дело просматривать клубничку западной секс-индустрии, где в камеру таращатся телки с силиконовыми грудями, и совсем другое — барышни свои, родные, с которыми накануне вечером сидел в ресторане. Надо отдать должное — смотрятся они на экранах телевизоров куда более предпочтительно, чем все эти жеманные красотки с ягодицами, красными от усиленных щипков. Даже рычат куда натуральнее, чем все эти порнодивы, с их неизменным:

«Дас ист фантастишь!»

Большинство женщин Миши Хвоста не догадывались о его тайном увлечении и вели себя очень естественно, стараясь не только получить удовольствие, но и доставить радость мужчине. А потому он не без интереса наблюдал за их лицами, которые неоднократно менялись всего лишь в течение нескольких минут.

Кроме искусной подсветки, здесь нужен был звук, способный донести до слушателя малейший стон и уловить даже едва заметное шевеление губ. Подобная аппаратура стоила недешево, но когда Миша Хвост вмонтировал динамики по всем углам комнаты, то не пожалел о своем приобретении. Слушать такую акустику было приятно, она обладала массой спецэффектов и умело оттеняла даже малейшие интонации голоса.

В минуты благодушного настроения он любил показывать приятелям наиболее полюбившиеся кассеты, и те, вкушая под водочку любительскую клубничку, грозились завести нечто похожее.

Сейчас Миша Хвост просматривал пленку, которую записал два дня назад. С этой девушкой он познакомился в «Поплавке». Внешне она выглядела лет на восемнадцать — эдакое домашнее растеньице, выпестованное любящими мамой и папой. Но на самом деле ей было двадцать два года, и она понимала толк не только в выпивке но и в контрацептивах. Поначалу Миша решил, что это всего лишь одна из дорогих проституток, спешащих снять в ресторане фирмача, но потом выяснилось, что его предположение оказалось ошибочным. Девушка оказалась весьма самостоятельной особой и уже пять лет проживала в Штатах, работая в одном из крупных коммерческих банков. Уже полгода была замужем и в Москву приехала, чтобы навестить родителей.

Их сближение произошло быстро и совсем неожиданно для самого Миши. Ему достаточно было угостить ее двумя бутылками французского шампанского, чтобы уговорить посетить его холостяцкую квартиру, здесь же, на набережной. И когда они остались вдвоем, Миша Хвост отомстил Америке (в лице ее мужа, наставив ему рога) за все те большие и малые обиды, что та принесла России в последнее время.

Похоже, что девушка осталась удовлетворенной и стонала так, как будто намеревалась разродиться. Кто бы мог подумать, что в столь изящном и ухоженном тельце может скрываться такая нешуточная страсть.

Свою очередную победу Хвост отнес на счет собственного сексуального Магнетизма, не поддаться которому могли разве что выжившие из ума старухи.

Кажется, эта поза называется «наездница». Девушка то замирала на нем, изогнув спину, а то вдруг принималась скакать, как будто бы и в самом деле объезжала необузданного племенного жеребчика.

Задребезжал телефон, заставив Мишу отвлечься от приятных воспоминаний.

— Слушаю, — поднял он трубку, продолжая наблюдать за экраном.

Странное дело, со стороны ситуация видится совершенно по-другому, да и чувства наблюдателя значительно отличаются от тех, что он испытал в действительности. Это совсем иная плоскость переживаний, и в личные ощущения смелые картинки добавляли немало свежих красок и полутонов.

— Все прошло отлично, — раздался звонкий голос, — как ты и предполагал.

С экрана Миша Хвост смотрелся неплохо. Культуристом, конечно, не назовешь, но тело подтянутое, в тонусе. Eгo можно было запросто принять за тридцатилетнего ухаря, если бы не кустик седых волос на груди. — Ты где?

— Я здесь, у твоего подъезда.

— По мобильному звонишь?

— Да. Мне зайти?

— Заходи. Расскажешь.

Подсветка, установленная у самого потолка, ровно падала на плечи и спину девушки, отчего ее фигура, и без того идеальная, приобретала еще большую утонченность и какой-то аристократизм. Такую натуру художники минувшего столетия любили изображать на фоне цветущего луга или в качестве амазонки, оседлавшей крутобокого буйвола, — сила и хрупкость всегда соседствуют.

Раздалась заливистая трель звонка, гость был у порога. Миша Хвост нажал на кнопку пульта — изображение мгновенно пропало. Он никогда не открывал дверь сразу, а предпочитал рассматривать гостя изнутри — простое, но очень эффективное средство, чтобы не получить пулю в голову.

В окуляре видеоглазка предстала фигура Олега Гришина. Парень как будто стеснялся своего немалого роста и неимоверно сутулился, отчего и получил погоняло Оглобля.

Хвост неспешно отомкнул замок и, отступив на шаг в сторону, пропустил ночного гостя.

— Проходи.

Он цепко проследил за тем, как Оглобля скидывает туфли, как неловко идет по мягкому ковролину. Длинные и широкие стопы, очень напоминающие лапти, утопали в густом ворсе. В окружении роскоши Оглобля смотрелся так же неуместно, как пожарная каланча среди элитного жилья..

— Ну, что скажешь? — спросил Миша Хвост, плюхаясь в мягкое кресло.

Он обратил внимание на то, что Оглобля сел только после того, как сам Хвост удобно устроил свою задницу в европейской роскоши, непринужденно откинувшись на Широкую спинку. Уважает.

— Все в ажуре! Оружие прибыло и уже на месте. Можно будет и забирать.

Чуток оглядимся.

— Некогда нам оглядываться. Дело не ждет.

— Ну, как скажешь…

— Ладно, завтра покажешь мне, где оно лежит, и еще Раз предупредишь этого фирмача, к которому мы его определим на склад. Да смотри за ним в оба.

Ничего-ничего, — погасил Хвост поднятием руки писк Оглобли. — Лучше перебдить, чем недобдить. В общем, скажешь ему, если не хочет остаться без башки, пусть не вякает. Сколько там?

— Как ты и говорил, вроде сотня. Еще пять десятков «ТТ».

— Я же говорил, волыны брать не будем! — стукнул ладонью о подлокотник Миша Хвост.

— Это ты напрасно, Миша, — обиделся Оглобля. — Тоже ведь деньги, их с ходу можно по пятьсот баксов за штуку сплавить. А если с умом подойти, так и за полторы тысячи вальнуть можно будет.

— Я тебе говорю, что все эти «стволы» меченые, а через них и на нас могут выйти. Тут такие деньги на кон поставлены, а ты мне о каких-то копейках говоришь, — всерьез разнервничался Хвост.

Миша редко волновался. Он был из той породы людей, которых вообще трудно вывести из равновесия. Эдакая скала, стоящая на берегу моря. Оно себе бушует, волнуется, разбивается о каменную твердь, брызжет во все стороны соленой водой, а скала хоть бы что, по-прежнему, как и многие тысячи лет назад, подпирает базальтовой макушкой тяжелые небесные своды.

Смотрящий раскипятился не случайно, значит, за этой операцией стоят куда большие дела, чем он предполагал.

Миша Хвост — птица большого полета и просто так взвинчиваться не станет.

— Поостынь, ничего страшного еще не произошло… Миша Хвост неожиданно вновь стал прежним. Минуту назад Оглобле показалось, что скала дала трещину, но вот она возвышается, как и раньше.

— Если по твоей вине дело запалится, — очень спокойно произнес Хвост, — я тебя самолично задавлю. Ты меня понял?

Гришин невольно проглотил спазм, сдавивший горло. В его кругу избегают угроз, но уж если угроза все же озвучена, то приобретает почти материальное воплощение. Оглобля не сомневался, что так оно и будет.

— Понял, — не без труда выдавил он. И уже с некоторой улыбкой, стараясь смягчить ситуацию, добавил:

— Я тебе сам веревку принесу.

Хвост взял трубку телефона, набрал номер и, когда раздалось короткое «да», негромко произнес:

— Все идет по плану, — и, дождавшись ответа, положил трубку.

Глава 7.

ВЕРСИЯ ПРОСТАЯ — ОГРАБЛЕНИЕ С ЦЕЛЬЮ НАЖИВЫ

Ровно в девять полковник Крылов начал совещание. Кроме него, в кабинете сидели еще трое: майор Усольцев, который считался специалистом по раскрытию убийств, старший опер Малышев и капитан Шибанов, недавно переведенный из районного отделения. Группа собралась сильная, и Геннадий Васильевич вправе был рассчитывать на успех.

Полковник Крылов сидел в жестком кожаном кресле, опершись локтями о стол. К сегодняшнему утру каждый из присутствующих должен был подготовить свою версию случившегося.

— Давайте начнем с вас, майор, — посмотрел полковник в сторону Виктора Малышева.

Старший оперуполномоченный охотно кивнул. Он открыл папку, лежавшую перед ним, и, перевернув бумагу, заговорил:

— Версия у меня простая, ограбление произошло с целью наживы. Все-таки сотня снайперских винтовок. По нынешним ценам, это очень немаленькие деньги.

Меня даже немного удивляет, почему это место не ограбили раньше. Во-первых, оно находится в отдалении от основных магистралей, во-вторых, не так уж надежно защищено. Здесь требовалось всего лишь несколько дерзких хлопчиков. А они, как это часто случается, отыскались. У меня даже есть предположение, кто это мог сделать, — смело посмотрел он на полковника.

— Так, любопытно, — ненавязчиво подбодрил полковник, — продолжайте.

— В этом районе работает группировка некоего Карася. — Геннадий Васильевич понимающе качнул головой. — Полгода назад он вышел из мест заключения, и сейчас его группировка стремительно набирает вес.

— За что он сидел?

— За незаконное ношение оружия, — мгновенно доложил Малышев. — Появился на стрелке с «Вальтером», вот мы его и сцапали. Просидел три года. Но за то время, пока он находился на зоне, его бригада почти распалась: часть людей перешла под солнцевских, другая — ушла под казанских, а те немногие, что остались, уже не могли удержать прежние точки. Например, у них отняли три крупных автостоянки, десятка два коммерческих киосков. Под его «крышей» было два ресторана и один автосервис. И вот сейчас они пытаются вернуть себе старое.

Надо отдать ему должное, его группа значительно увеличилась, часть рекрутов он набрал из Ярославля, откуда сам родом, а другие доморощенные. Рестораны и автосервис ему удалось отвоевать. Остались киоски… С финансовой точки зрения, это не так уж и много, но здесь дело принципа: если они этого не сделают, то их просто перестанут уважать.

— А под чьей «крышей» находятся эти киоски? — заинтересовался полковник. Версия была неплохая и вполне имела право на жизнь.

— Киоски отжала орехово-зуевская бригада. Совсем не исключено, что Карась надумал с ними разобраться. Полковник грузно откинулся на спинку кресла.

— Сто винтовок, не считая пистолетов… А не слишком ли это много, даже для самых активных действий? Ладно, майор, у вас есть еще что-нибудь добавить?

Малышев слегка пожал плечами:

— В общих чертах как будто бы все, — и аккуратно закрыл папочку.

С минуту полковник Крылов молчал, думая о чем-то своем. Его паузу с трудом переносили не только подследственные, но и те, кто постоянно находился рядом. Однако ничего не сделаешь, приходилось терпеть.

— Теперь давайте вы, Усольцев. Какие-нибудь свежие соображения имеются?

— У меня версия другого плана… Я не думаю, что на подобное мог рискнуть кто-то из своих. Есть такая пословица, что волк не режет овец вблизи своей норы… Скорее всего здесь тот же самый случай. Я тут поговорил со своим источником, так он высказался, что ограбление произошло, чтобы навести нас на банду Карася, чтобы мы, так сказать, завершили его разгром.

— Идея понятна, и кто, по-вашему, способен на такую дерзость?

— Под это дело больше подходят таганские ребята, — оживился Усольцев. — По моим оперативным данным, у Карася с ними наблюдаются кое-какие трения. Я знаю, что обе эти группировки контролируют рестораны «Волга» и «Юность».

— Под их «крышей» находится еще и ювелирный магазин «Сапфир», — между прочим заметил полковник.

Присутствующие уже давно не удивлялись осведомленности Крылова. Его память напоминала копилку, куда складывались все уголовные дела, что прошли через его руки. Причем эта копилка в любую минуту могла выдать сочный пример из, казалось бы, уже запылившегося прошлого.

— Верно, — невольно согласился Усольцев. — Так вот, когда мы заинтересуемся Карасем, таганские сумеют подмять под себя его группировку и станут единолично контролировать прибыльные места. — На столе перед майором лежало несколько листочков, он вытащил один из них и, подняв голову, продолжал так же сдержанно:

— Я тут примерно прикинул, сколько они будут иметь только с трех точек… Цифра оказалась внушительной, около одного миллиона.

— Да, не мало, — согласился полковник, нервно забарабанив карандашом по столу. — Ну, а вы что можете предложить? — остановил Крылов взгляд на капитане Шибанове.

В отличие от присутствующих капитан ощущал неловкость. Сидел на самом краешке стула, как девушка на смотринах, и очень завидовал старшему оперу Малышеву, который, как видно, успел пообтереться в начальственных стенах и даже покачивал ногой в такт какой-то мелодии.

— Мне думается, что это ограбление не обошлось без участия вохровцев. Я тут поговорил с этим стариком, мне показалось, что он чего-то недоговаривает.

Не исключено, что в ограблении были замешаны убитые охранники… Возможно, с ними не захотели делиться и поэтому решили убрать, — доложил капитан.

— Так, ясно. Все высказанные версии вполне могут быть реальными. Что я думаю по этому поводу… Ситуация очень непростая и довольно запутанная, — произнес полковник Крылов. — Сразу в ней не разобраться. Но чем больше я думаю об этом деле, тем более странным нахожу его. Во-первых, как им удалось проникнуть в охраняемое помещение? Лично я напрочь отвергаю возможность, что преступники стояли под дверьми и терпеливо подбирали отмычки. Хотя бы потому, что каждая дверь имеет по три крепких замка. Какой бы квалификации ни был домушник, ему потребуется на это немало времени. Не говоря уже о том, что их просто могли засечь видеокамеры… Во-вторых, кроме обыкновенных замков, имелись запоры, которыми дверь была заперта изнутри… Следовательно, логичнее предположить, что двери были открыты очень быстро. Настолько быстро, что охрана не успела переполошиться и хоть как-то отреагировать на вторжение… Не Правда ли, странно? — добавил Геннадий Васильевич после некоторой паузы. Нужно было отдать ему должное, все эти его интервалы в диалоге только усиливали сказанное.

Собравшимся ничего не оставалось, как сдержанно согласиться. — Если вникнуть во все это поглубже, то покажется странной такая вещь: ограбление произошло между двумя и тремя часами ночи. Как раз после того, как охрана связалась с милицией и сообщила, что у них все в порядке. В запасе у них оставался ровно час, чтобы погрузить пирамиды, и они использовали его сполна. Милиция, как мы знаем, забеспокоилась только после того, как вохровцы не вышли на связь в установленное время. Впрочем, их тоже можно понять, они думали, что была нарушена связь, в наше время это дело обыкновенное. Поломку на линии можно было бы списать на случайность, но, как мы знаем из собственного опыта, такое происходит крайне редко. Все это наводит на мысль, что среди охраны у преступников был сообщник. Не исключаю, что их было даже двое. — Геннадий Васильевич посмотрел на капитана, который продолжал сидеть на самом краешке стула. — Мне легко предположить, что сообщниками были даже оба убитых охранника… подобные случаи встречались в нашей практике… Грабители просто не пожелали делиться возможным наваром. А третьего им было убивать просто ни к чему. Он не видел их лиц, не мог опознать их, не влезал к ним в долю и вел себя, по их мнению, очень благоразумно — не сопротивлялся, отдал ключи. Так что все это очень походит на правду. Я тут начертил кое-какие схемы. — Полковник вытащил несколько листочков. — Судя по следам в коридоре, которые удалось обнаружить криминалистам, — указал он заточенным карандашом на стрелочки, — преступники шли точно к комнате с оружием, не тратя время на поиски.

Следовательно, их кто-то вел… Снаружи, очевидно, их ожидала машина, они погрузили в нее оружие и скрылись. Опять-таки никем не замеченные.

— Но здесь может быть и другой вариант, товарищ полковник, не исключено, что информацию об оружии преступники получили от какого-нибудь родственника из охраны. Соответственно, тот мог передать им и план здания. Его также могли впустить в помещение как своего, а он в свою очередь мог принимать участие в ограблении, — сдержанно высказался Шибанов.

— Как бы там ни было, но круг подозреваемых очень широк. И ясно одно, что ограбление не было случайным и произошло оно не без ведома людей, которые работали в охране. Какой там штат? — посмотрел Геннадий Васильевич на капитана.

— Восемнадцать человек.

— Немало! — согласился полковник, и карандаш вновь забарабанил по столу. — К этой цифре нужно прибавить еще и тех, кто работал там не так давно, и еще присовокупить их родственников. Кстати, вы считали, сколько человек уволилось за последние полгода?

— Шестеро, — уверенно отвечал Малышев. — Двое из них остались в Москве, а остальные перебрались в пригороды. Можно будет допросить.

— Сделайте это, — настоял полковник, — но так, чтобы все было проделано очень мягко. Безо всяких там кавалерийских наскоков, — строго посмотрел Крылов на Усольцева. — А то надоело мне жалобы читать.

— Все будет в порядке, Геннадий Васильевич, — пряча улыбку, пообещал майор. Он прекрасно знал, о чем идет речь. Неделю назад под видом братка он с двумя оперативниками выезжал на стрелку. А когда им воткнули в бок «стволы», пришлось тряхнуть служебным удостоверением и последующие полчаса в глухом дворике учить наглецов светским манерам.

После профилактических бесед братва обычно не строчит заявление в суд, предпочитая не связываться с милицией, что означает «жить по понятиям». Но в этот раз действие пошло вопреки привычному сценарию. Усольцев со своей стороны тоже предпринял контраргумент, сбросив информацию о том, что быки решили уладить дело законопослушным путем, что вряд ли послужит укреплению их авторитета.

— Сделаю, — энергично кивнул Усольцев.

— Следует отработать еще один вопрос. Каким это образом настоящее боевое оружие оказалось не в воинской части, а в самом обыкновенном отделении ВОХРа? Причем в таком, где его не сложно грабануть. Вы установили, кто доставил оружие?

— Так точно, товарищ полковник, — отозвался Шибанов. И мысленно поблагодарил себя за интуицию. Вчера вечером он связался со штабом Уральского военного округа и узнал, что предписание отвезти оружие в Балашиху было у старшего лейтенанта Блюме. По телефону Блюме доложил в округ, что целую неделю ждал на запасных путях, потом появился какой-то майор, показал соответствующие документы и сказал, что теперь он отвечает за оружие и что его нужно переправить в какое-то отделение ВОХРа. С тех пор известий о старшем лейтенанте Блюме в штабе округа не было.

— Ну и что, ни лейтенанта, ни майора не нашли?

— Ищем, товарищ полковник, моя группа как раз занимается этим. Но думается, что отыскать их будет не так-то просто… Я тут посмотрел документы и обнаружил, что все они являются искусной фальшивкой. А подписи подделаны тоже очень грамотно. Очевидно, человек, составлявший бумаги, был хорошо знаком с такого рода документами и имел доступ к бланкам.

— Что-то уж очень закручено, — сдержанно высказался полковник.

— Так ты говоришь, что этот неизвестный майор из Московского военного округа? — обратился Малышев к капитану Шибанову.

— Именно так.

— Тут такое дело получилось, — продолжил майор дальше, обращаясь к Крылову. — Позавчера поступило заявление от некой гражданки Латышевой. Она утверждает, что ее муж три дня назад ушел на службу и до сих пор домой не явился. Мы не стали поднимать тревогу, пытались ее убедить, что, может быть, загулял где-нибудь, намекали, что, может, у подруги. Но она стоит на своем и уверена, что если бы он где-то задержался или неожиданно уехал бы в командировку, то обязательно поставил бы ее в известность, потому что так поступал всегда. А тут ушел и как в воду канул!

— Может быть, так оно в действительности и есть, — задумчиво протянул полковник. — А как фамилия того майора, что оприходовал оружие?

Григорий открыл папку.

— Я тут на всякий случай снял копии, там должна быть его фамилия, — пролистал две бумаги и произнес:

— Ага, нашел… Майор Латышев. Все сходится, товарищ полковник!

— Думаю, что больше этого майора, да и лейтенанта тоже, мы никогда не увидим. Во всяком случае, живыми, — поправился полковник. — Нужно обладать немалым влиянием, чтобы отправить оружие туда, где оно не должно быть.

Следовательно, нам противостоят очень серьезные люди, прошу не забывать этого, — мягко предупредил Крылов. — Итак, к чему мы пришли? Версий много, а результатов пока никаких. И думается мне, что майор не последний покойник в этом деле.

— Товарищ полковник, а что, если нам в ВОХР устроить своего человека, — осмелел капитан. — Мы разрабатывали бы свои версии, как бы извне, а он бы присматривался ко всем, кто там работает.

Полковник Крылов задумался. Со временем из Шибанова вырастет очень серьезный профессионал. Любую идею парень буквально схватывает на лету. Крылову нравилось и то, как держался капитан в его присутствии — слегка раскрепощенно и одновременно с подчеркнутым уважением. С каждой минутой, проведенной в кабинете начальника, он все больше осваивался и теперь сидел в кресле так, как будто провел в нем половину жизни. Так, глядишь, лет через десять и на его место переберется.

У них никогда не заходил разговор по поводу прежнего места службы Шибанова, но он видел, что парень не жалел о переводе, потому что буквально жил работой. А потом, на Петровке все-таки перспективы, льстящие мужскому честолюбию. К примеру, кем бы Шибанов стал в своем районе? Самое большее, на что он мог рассчитывать, так это перед самой пенсией получить должность начальника отдела.

— Идея красивая. Не скрою. Она мне по душе. Не мешало бы прощупать это гнездышко. Не такая уж там тишь да благодать, как кажется на первый взгляд. Но кого можно туда внедрить? Человек для такого дела должен иметь авантюрный характер. А у нас… К сожалению, люди в основном серьезные, даже очень. А у вас, капитан, случайно не отыщется такой человек… с куражом?

Григорий невольно улыбнулся;

— Отыщется, товарищ полковник. Лучшей кандидатуры, чем он, и не сыскать.

— Где он работает в нашей системе? — взял полковник карандаш. — Давайте его координаты.

— Он работает в МУРе, был переведен из Воркуты около года назад.

— Вот как. — Крылов отодвинул лист чистой бумаги. — Как его фамилия?

— Старший лейтенант Маркелов.

— Хм… Наслышан о нем. Ведь у него грешок есть. И не один, кажется. — Геннадий Васильевич выглядел озабоченным.

Задумчивость Крылова капитан расценил по-своему.

— Я знаю его очень давно… Можно сказать, с детства. Ведь я сам из Воркуты. Защищал его от всякой шпаны, он меня немного младше… В общем, я могу за него поручиться. — Капитан смело посмотрел в глаза полковнику.

— Да не в этом дело, Гриша, — отмахнулся Крылов. — Просто сейчас его нет в Москве. Неделю назад я ему подписал заявление на отпуск. Может быть, есть какие-то другие кандидаты?

— Товарищ полковник, он лучший! — неожиданно запротестовал капитан. — Он как никто подходит для этого дела. Я бы даже сказал, что он артист!

— А артист-то откуда? — хмыкнул полковник. Продолжение разговора он воспринял как веселую передышку, когда можно расслабиться.

— Дело в том, что он поступал в Щукинское училище и с блеском прошел оба тура. Остался последний, но он с друзьями на радостях отметил свою победу и заключительный экзамен просто проспал.

Полковник расхохотался:

— Чего только не узнаешь о своих подчиненных. Ладно, придется вызывать его из отпуска. Но вы-то хоть примерно знаете, где он может быть?

Капитан на минуту задумался.

— Примерно знаю. Я его попытаюсь разыскать через…

— У нас совершенно нет времени. Завтра, в крайнем случае послезавтра он должен быть в моем кабинете и сидеть вот на этом стуле. — Геннадий Васильевич старался говорить спокойно, но голос неожиданно погрубел, и к нему добавились властные нотки. — Хочу сказать, что это дело находится под контролем самого министра. Знаете, какой вопрос он мне задал, когда я доложил ему о похищении оружия? — Присутствующие молчали. Никто не смотрел полковнику в глаза. — Так вот. На кого могут быть направлены эти снайперские винтовки? На тех людей, которых вблизи не достанешь. Вы понимаете мой намек? И чем раньше мы отыщем эти винтовки, тем меньше будет неприятностей у нас с вами. Все свободны, господа офицеры.

Сыщики поднялись и один за другим вышли из кабинета.

Оставшись в одиночестве, полковник еще раз просмотрел чертежи здания ВОХРа. На плане стрелками было отмечено движение группы. Он мысленно проследил их путь, воскрешая в памяти коридоры. У лестницы преступники ненадолго остановились, здесь эксперты обнаружили значительное количество песка, во всяком случае, его было больше, чем в других помещениях. Возможно, они даже о чем-то спорили и на ходу вырабатывали дальнейший план действий. Крылов даже вспомнил шероховатость стен, окрашенных в светло-зеленый цвет. Взошли на второй этаж и вошли в комнату.

Крылов воспроизвел в памяти простреленный висок второго охранника.

Странно все это — преступники находятся в здании уже не менее пяти минут, а охрана продолжает пребывать в полном неведении и смотрит по телевизору какую-то мелодраму.

Полковник уложил в папку чертежи и нажал на кнопку селектора.

— Майор Гаврилов?

— Да, товарищ полковник, — раздался в ответ глуховатый голос.

— Принесите мне дело старшего лейтенанта Маркелова.

— Слушаюсь, товарищ полковник.

Глава 8.

ЖЕНЩИНЫ ЛЮБЯТ ГУСАРОВ

— Знаешь, Захар, у меня есть мечта. Проехаться по всем ресторанам Москвы и отведать всюду фирменное блюдо. Представляешь, какое это будет ощущение! — восторженно щебетала Инна.

Захар проехал «Балчуг» и свернул на Раушскую набережную, откуда, не доезжая до Устьинского моста, юркнул в крохотный переулок, заставленный дорогими иномарками. Приходилось быть настоящим виртуозом, чтобы отыскать место среди этого парада роскоши.

В этот ресторан он наведывался нечасто. И совсем не потому, что терпеть не мог кожаных кресел, живой музыки и ненавязчивого стриптиза, а оттого, что даже самый легкий обед обходился в половину его месячного жалованья. Но сегодня случай особый: во-первых, он уже несколько дней в отпуске, а во-вторых, он был не один, и последний довод был весьма решающим. Следовало показать себя с наилучшей стороны — эдаким романтическим кутилой, способным выстлать ковер из стодолларовых купюр под ноги любимой женщины.

Женщины любят гусаров, особенно таких, что способны ради бахвальства вымыть шампанским собственных лошадей, и Захар старался соответствовать.

Деньгами он распоряжался так, как будто бы не знал им счета, и за скромный ужин в ресторане мог запросто отблагодарить угодливого официанта пятидесятидолларовой бумажкой.

Подобная роль транжиры и любимца фортуны ему нравилась все больше.

Захар чувствовал, что еще несколько дней куража, и роль засосет его так же крепко, как трясина кабана, неожиданно выскочившего на самую топь.

Боулинг, стриптизы, ночные клубы — это не его игровое поле. Его — это дешевая пельменная с бокалом пенящегося пива. Но он старался держаться так, как будто бы родился богачом и кутилой.

И, что самое удивительное, Захару верили все: швейцары, что стояли в дверях и думали, будто бы он имеет глубокие карманы, до самого дна набитые всякой «безделицей», начиная от изумрудов и заканчивая шлиховым золотом; официанты, знавшие, что он не даст на чай меньше десяти долларов; и, конечно же, проститутки, предполагающие, что, кроме сказочной ночи, он способен подарить им и норковое манто.

Можно представить, как все они будут разочарованы, если узнают, что, кроме гонора и манеры пренахально вести себя, в кармане у него побрякивают последние пятаки, оставшиеся от недавно полученных отпускных. Швейцары не стали бы распахивать перед ним двери столь широко, а «ночные бабочки» не навязывали бы целый комплекс услуг, от которых у простого смертного голова идет кругом.

— Ощущение будет незабываемое, — охотно согласился Захар, отворяя дверцу «Мицубиси Галант». Машина не самая рядовая, на кожаных сиденьях такого автомобиля не стыдно разложить понравившуюся телку. Несложно представить, как она запищит от удовольствия и восторга, когда ее придавит породистый самец. — Обещаю тебе.

— Очень надеюсь, — выпорхнула из машины Инна. Секретов у Захара было неимоверное количество, и один из них — происхождение тачки. Своих приятелей он уверял в том, что новенький автомобиль ему достался по случаю и практически бесплатно. Он и сам уже почти уверовал в собственную легенду. Но действительность выглядела намного прозаичнее — его двоюродный брат на год уехал на стажировку в Штаты и попросил Захара присматривать за машиной. Вряд ли он отважился бы на подобный поступок, если бы знал, что родственник примется эксплуатировать машину нещадно, а по субботам и воскресеньям станет выезжать на ней в заповедные кущи, чтобы дивить дам своей неистощимой потенцией.

Главное для Захара было не попасть в аварию и не ободрать дверцы на ночных стоянках, что в свою очередь может увеличить непредвиденные расходы. И, несмотря на свою раскрепощенную манеру езды, с машиной он все-таки обращался бережно.

В таком автомобиле не стыдно подъехать к любому ресторану. Возможно, среднее сословие, где-нибудь в Западной Европе, воспринимает машину такого класса как ширпотреб, но для неизбалованного россиянина она выглядит очень цивильно.

Звонко сработала сигнализация, застопорив четыре замка. Инна, взяв Захара под руку, уверенно направилась на свет ресторанных огней.

Высокий парень в черном костюме с алой бабочкой на шее радушно распахнул перед гостями дверь, заученно добавив:

— Добро пожаловать в наш ресторан! Мышцы его лица привычно напряглись в дежурной улыбке. Охотно верилось, что гостям он несказанно рад.

— Выбирай все, что хочешь. — Захар протянул Инне меню.

Маркелов старался не вертеть головой, разглядывая разодетую публику, не пялиться на дорогой интерьер и вообще делал все, чтобы доказать девушке, что последние полгода провел за ресторанными столиками. Хотя, если подумать, удивляться было чему. Он не был здесь всего лишь неделю, а обстановка в ресторане изменилась до неузнаваемости. Похоже, что в этом заведении своеобразный стиль — менять интерьер хотя бы раз в десять дней. Что ж, очень неплохо задумано. Разумеется, занятие недешевое, но, видно, окупается с лихвой.

— Я буду есть все, что ты закажешь, — радостно воскликнула Инна.

— Сегодня здесь французская кухня. Мне бы не хотелось навязывать свои пристрастия.

Инна взяла меню и принялась пристально вчитываться.

— Ой, какие незнакомые названия. А если мне это не понравится и я не смогу съесть? — капризно поморщила она носик. — Я бы хотела что-нибудь знакомое.

Захар невольно улыбнулся:

— Французская кухня считается одной из лучших в мире… Пожалуй, еще китайская. Ладно, давай я попробую. Значит, говоришь, из того, что уже пробовала? Инна неопределенно повела плечом:

— Ну, разве что для начала.

Подошел официант, слегка наклонившись над столом, он сдержанно поинтересовался:

— Что будете заказывать?

— Мяса какого-нибудь повкуснее… салатиков экзотических… — Официант лихо записывал.

— А что будете пить?

— Мне минералки. А даме какого-нибудь красного вина.

— На десерт?

— Мороженое… Какое у вас там фирменное…

— Я вас понял, — вновь черкнул официант в небольшом блокноте.

Выучка у него была великолепная, достаточно было пообщаться с ним минуту, чтобы убедиться в этом. Официант слушал посетителя с таким вниманием, как будто это был лучший собеседник в его жизни, и на любой, даже самый нелепый, заказ он поощрительно улыбался. По его глазам невозможно было прочитать, что он думает о клиентах. Но скорее всего, он принял Захара за одного из завсегдатаев злачных мест, которому уже не нужно доказывать знание национальных кухонь, и он полностью полагался на опыт профессионала.

Захар не без удовольствия отметил, что на Инну смотрят. Это были совсем не жадные взгляды со слюной на губах, которые можно увидеть у юнцов, готовых к немедленному совокуплению. А взгляды настоящих мужчин, прекрасно знавших свое место в этом мире и не желавших уступать его кому бы то ни было другому. Они смотрели на Инну не с восхищением, а несколько иначе. Примерно так, как это делают богачи в ювелирной лавке, разглядывая красивую вещь. У них хватит денег не только на золотую брошь, но и на весь ювелирный магазин, включая продавца с директором. Только следует задаться вопросом: а нужно ли все это?

Каждый из них мысленно оценивал, сколько же может стоить эта красивая куколка. Весь вопрос в цене. Ее внешность отдает атласными страницами «Космо» и «Плейбоя», а следовательно, подкатывать к ней нужно на белом «Мерседесе».

Довольно-таки откровенно Инну рассматривал лишь один из парней, сидящих за соседним столиком. Откинувшись на спинку кресла, он курил, выпуская ровную струйку дыма под самый потолок, настроение у него было благодушное. Судя по его взгляду, он хотел бы посмотреть, что у нее находится выше колен, но мешало платье, аккуратно облегающее бедра. Вдоволь налюбовавшись узорами на подоле, он поднял взор на ее спутника. Взгляд был тяжеловат и слегка затуманен немереным количеством поглощенного коктейля. В глазах отразилось нечто вроде пренебрежения и брезгливости: а достоин ли ты, парень, того, чтобы пялить такую соску? Взгляды их встретились всего лишь на секунду, но даже этого мгновения оказалось достаточно, чтобы понять — в черных зрачках мелькнул вызов.

Стараясь ничем не выдать пробудившегося беспокойства, Захар о чем-то непринужденно спросил Инну и услышал ее восторженный ответ. Было видно, что заведение ей понравилось. Девушка упорно не хотела замечать взглядов матерых самцов, а возможно, ей даже где-то льстило столь повышенное внимание.

Этого и следовало ожидать!

Краешком глаза Захар увидел, как парень, сидящий неподалеку, что-то сказал своим собеседникам, а те в ответ захохотали, он же, лишь слегка улыбнувшись, направился прямиком к их столику.

С крохотной сцены, на которую все-таки сумели втиснуться двое гитаристов и ударник, зазвучала музыка. Она плавно растекалась по огромному залу, невольно завораживая всех присутствующих. Один из гитаристов, с длинной неприбранной прической и кудлатой рыжеватой бородкой, хрипловато затянул грустную песню.

— Можно пригласить вашу даму на танец? — безо всякого выражения посмотрел парень на Захара.

По неброской внешности Захара он успел определить, что тот явно недотягивает до своей избранницы, и решил показать, чего стоят настоящие мужчины.

Захар с показной ленцой перевел взгляд на Инну. Выражение ее лица как будто бы не изменилось совсем, но, приглядевшись повнимательнее, он обнаружил в глазах неистребимое женское любопытство.

— Девушка не танцует… Мы пришли немного отдохнуть.

Словно бы невзначай, Захар посмотрел на соседний столик. Приятели этого белобрысого парня с интересом наблюдали за разворачивающейся сценой. Похоже, что они неплохо знали характер своего сотоварища и ждали нешуточного веселья.

— А может, спросим об этом девушку? — мягко настаивал парень. Улыбка у него была не злой, скорее задорной. Похоже, он ни на секунду не сомневался в собственной неотразимости и искренне верил, что при желании можно совратить даже английскую королеву.

— Послушай, тебе же сказали, что девушка не желает танцевать.

Захар откинулся на спинку кресла и, соорудив самую доброжелательную улыбку, на которую был способен, немигающим взором принялся рассматривать лицо соперника. У стоящего всегда психологический перевес, что ж, интереснее ситуация.

В зрачках нахала что-то мелькнуло. Похоже, он уже осознал, что ошибся в расчетах, но кураж, который бередит душу каждого половозрелого самца, не позволил ему пойти на попятную.

— Я спрашиваю девушку, пускай она решит, — мягко, но одновременно с некоторым вызовом проговорил он.

За соседним столом откровенно захихикали.

Из служебного помещения выпорхнул лощеный официант с подносом в руках и, заметив подошедшего, так же стремительно заскочил обратно. По напряженным лицам гитаристов читалось, что парень здесь был за своего и пользовался не самой лучшей репутацией.

Захар закинул локти за спинку стула.

— Ты меня начинаешь утомлять, — несколько разочарованно произнес он, не спеша избавляться от доброжелательной улыбки.

Певец, хрипло срываясь на высокой ноте, продолжал тянуть мелодию.

Получалось у него неплохо, но за соседними столиками его слушали вяло, а взгляды большинства были обращены в их сторону.

— Послушайте, давайте не будем ругаться, — поднялась со своего места Инна. — Я непременно потанцую с вами. Мы ведь пришли сюда отдыхать, так ведь, Захар?

— Вот и давай отдохнем, детка. — Захар с силой дернул девушку за руку, и она поломанной куклой плюхнулась обратно в кресло. — Кажется, нам есть о чем поговорить. — С его лица не исчезла улыбка, но сейчас, еще более натянувшись, она напоминала звериный оскал.

— Вот как, это будет весьма занятно, — на лице белобрысого изобразился интерес. — Пойдем поговорим.

Вокалист умолк, дважды ударив по струнам. На низеньком столике, чуть позади него, стояла откупоренная бутылка пива. Не оборачиваясь, он ловко ухватился за длинное горлышко и, блаженно прикрыв глаза, опустошил содержимое в четыре глотка.

— Эту песню я посвящаю милым дамам, — с приятной хрипотцой проговорил он. Глаза его при этом призывно искрились, как будто с каждой из присутствующих женщин он состоял в интимных отношениях.

Длинные пальцы, поросшие тонкими рыжеватыми волосами, несильно ударили по струнам, вырвав из глубины гитары нежный вибрирующий звук.

Захар шел первым, зная, что блондин следует за ним. Через минуту-полторы с деланной ленцой выйдут в холл его дружки, и в этом случае расклад сил будет не в его пользу, а потому в запасе у него всего лишь тридцать секунд.

Звякнула разбитая тарелка, и тотчас послышалась торопливая дробь женских каблучков. «Инна!» — догадался Захар. Взбудораженная женщина не доставит ничего, кроме дополнительных проблем, а следовательно, запас отведенного времени уменьшается еще на треть.

Стоявший в дверях вышибала, вскинув брови, удивленно посмотрел на выходящего Захара:

— Вы что, не будете ждать ужина?

— Он у вас очень пресный, пойду поищу чего-нибудь остренького, — сквозь зубы сообщил Захар.

Просторный холл был почти безлюден, только в самом углу, вдали от посторонних глаз, самозабвенно обнималась парочка влюбленных.

Под мышкой у Захара, с левой стороны, в открытой плетеной кобуре торчал «Макаров». С оружием Маркелов почти не расставался, и если все-таки оставлял его дома по рассеянности, то чувствовал себя так же скверно, как гусеница в присутствии расторопного воробья.

Неожиданно он резко развернулся, выудил пистолет и с силой ткнул стволом в живот наскочившему на него белобрысому. Парень невольно согнулся.

— Глубже дыши. Вот так… Ровнее. Еще ровнее. Давай отойдем в сторонку, и не рыпайся, если не хочешь, чтобы в твоем теле на одну дырку стало больше.

— Ты кто? — выдохнул белобрысый.

— Конь в пальто… Ты песни уважаешь? По глазам вижу, что поешь. Тогда исполни мне «Красные кавалеристы!». Ну!.. Мне терять нечего… На мне парочка «мокрух» висит. Одним «жмуриком» больше, одним меньше, только-то и всего.

Считаю до трех… Раз… Два…

— Мы кра-асны-ы-е ка-ва-ле-ри-сты…

— Громче! — сурово потребовал Захар. — У меня контузия с войны.

— … и-и про-о-о на-а-ас былин-ни-ки ре-чи-и-и-тыe ведут ра-а-ас-сказ!..

Голос блондина оказался необыкновенно сильным. Не то от страха, не то от желания показать свои вокальные возможности он почти перекричал хрипатого барда. Эхо, усиленное множеством выступов и замысловатыми углами, выскочило из холла, ставшего вдруг необыкновенно тесным, и проникло в зал. Недоуменно застыли официанты с подносами в руках, заулыбались посетители, сидящие невдалеке от дверей. Влюбленная парочка расцепилась и с интересом взирала на певца, воспринимая его сольный номер как продолжение развлекательной программы.

В дверях с непонимающими физиономиями застыли два приятеля блондина.

— …А-а-а том, ка-а-к в но-о-о-чи я-я-сные, о том, как в дни нена-а-астные…

Инна отступила к двери.

Теперь его не достать. Наклонившись к самому уху, Захар жестко проговорил:

— Рыпнешься, пристрелю, сучара!

И незаметным профессиональным движением сунул «Макаров» в кобуру.

Повернувшись спиной, Захар слегка разболтанной походкой направился к выходу.

Раздался негромкий и сдержанный смешок. Песня увяла на полуслове, и в спину, словно ругательство, прозвучало:

— Я тебя запомню!

Дверь с шумом закрылась, обрубив последние слова белобрысого.

— Скорее! — ухватил Захар Инну за руку и потащил к машине. — Отведали, значит, французской кухни! Уж больно остренькая она оказалась!

Дважды пискнула машина, снятая с сигнализации, и Захар юркнул в салон.

Рядом, на пассажирское кресло, устроилась Инна, громко хлопнув дверцей. В иные минуты Захар непременно сделал бы ей замечание, заметив, что она имеет дело не с самосвалом, но сейчас промолчал.

Двигатель завелся мгновенно. Через стекло заднего вида он увидел трех парней, направляющихся в его сторону. Среди них выделялся белобрысый, в вечерних сумерках он выглядел седым и смотрелся значительно старше своих лет.

Рядом, в широком пиджаке, шел крепыш, и Захару показалось, что за поясом у него торчит рукоять пистолета.

Потребовалось всего лишь несколько секунд, чтобы разогнать автомобиль до ста километров в час. Вот когда возрадуешься, что сжимаешь руль настоящей японской машины.

Захар невольно улыбнулся. Неприятности оставались где-то позади.

— Что ты намерен делать?.. Ой, господи! — зажмурилась Инна. — Ты же чуть-чуть не врезался в самосвал!

— А ты как думаешь, чем я намерен заниматься? — крутанул рулем Захар, избегая лобового столкновения с несущейся навстречу «Нексией». — У меня стресс, и я намерен снять его во что бы то ни стало. Сейчас я поеду на Тверскую, сниму там знатную кобылку вот с такими титьками и буду иметь ее целую ночь во всех положениях.

— Ты это серьезно? — похоже, что Инна была слегка обижена.

— А ты как думала! — гнал машину по набережной Захар. — Конечно, серьезно. Я кручусь вокруг тебя, плетусь как вьюн, а ты мне даже не даешь себя за ляжку подержать!

— Захар, ну ты напрасно, ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

— Только не надо мне про твое отношение. Бога ради, не надо! Ты мне должна доказать это. А доказательств я никаких пока не вижу. Стоит мне только ладонь к тебе в трусы запустить, как ты тут же ноги сжимаешь! Ты что, со всеми так или это только мне такая радость?

— Я не могу.

— Почему же ты не можешь?

— Не могу… У меня ведь опыта никакого нет. Захар выглядел обескураженным. Моргнув правым поворотником, он прижался к тротуару.

— Не ожидал… Ты что, девочка, что ли? У тебя и мужиков, что ли, никогда не было? Инна выглядела расстроенной:

— Теперь ты меня бросишь? Ты во мне разочаровался?

— Ты меня удивила. — Он повернул ключ зажигания, и двигатель затих. — И ты девочка?! Иметь такую физиономию и такую задницу и при этом остаться целкой! У меня просто нет слов… Неужели тебе никто не понравился за это время?

— Ну как тебе сказать… конечно же, нравились, как-то до этого не доходило. Я считаю, что нужно очень сильное чувство, чтобы отважиться на такое.

Захар всплеснул ладонями:

— Ну ты, право, святая. Не сочти меня за циника, но в наше время девушки расстаются с невинностью за полкило колбасы. И не где-нибудь на королевских кроватях и атласных простынях, а в самых что ни на есть заплеванных подъездах. Вот так-то!

— Откуда тебе все это известно? Неожиданно Захар расхохотался и, отсмеявшись , произнес:

— На собственном опыте.

— Фи, какой ты противный, — отвернулась девушка.

— Ладно, ладно, не обижайся, — примирительно проговорил Захар, — пошутил я. Вот повезло, так повезло! — хмыкнул он. — Ну кто бы мог подумать, что девочка достанется!

— Еще не досталась, — фыркнула Инна.

— Ладно, куда мы теперь едем?

Девушка неожиданно сжалась. Куда девалась прежняя раскрепощенная девчонка, какой он видел ее всего лишь полчаса назад.

— Куда скажешь, — негромко произнесла она. В ее голосе чувствовалась какая-то обреченность. Захар мягко отпустил сцепление и сдержанно ответил:

— Что-то у меня отпало всякое желание топтаться по злачным местам.

Давай поедем в какое-нибудь тихое и уютное местечко, где можно будет обо всем поговорить.

Захар выехал на Варшавское шоссе: между кронами разросшихся кленов показались золотые маковки Свято-Данилова монастыря и тут же пропали, спрятавшись за крыши высотных зданий. В салоне установилось молчание, и, чтобы хоть как-то загасить возникшую неловкость, Захар негромко включил радио. Из динамиков полился сочный женский голос.

— А зачем у тебя пистолет? — неожиданно спросила Инна.

— А чтобы пугать бедных и невинных девочек! — состроил он страшную физиономию. Инна поморщилась:

— Не паясничай!

— И не думаю.

— А может быть, ты бандит? И везешь меня в какой-нибудь укромный притон, чтобы поглумиться над моей чистотой? — очень серьезно спросила Инна.

— У тебя есть шикарная возможность убедиться в моих серьезных намерениях, — с улыбкой отвечал Захар.

В принципе у Инны было немало оснований беспокоиться. Они познакомились всего лишь две недели назад в каком-то захудалом баре на окраине Москвы. В него забегали не для того, чтобы прекрасно провести время с понравившейся дамой, а лишь затем, чтобы хлопнуть впопыхах стакан красного вина и бежать дальше. Даже интерьер не способствовал серьезным знакомствам: грубо струганные столы, с такими же занозистыми табуретами, на стенах красочно нарисованы сцены из русской бани — целомудрием здесь и не пахло. Но посетители поглядывали на рисунки спокойно, так же беспристрастно, как лицезреют народные художества в общественном туалете.

Единственное, что притягивало клиентов в эту дыру, так это красота звучавшей музыки. Некогда здесь была церквушка — здание старинное, многовековое, с толстенными стенами, псковские мастера возвели его в полном соответствии со всеми законами акустики. И колонки, размещенные по углам, давали такой неожиданный эффект, какого не встретишь даже в самых современных концертных залах.

В винном баре Захар оказался со своим другом совершенно случайно, чтобы купить по пачке сигарет. Но хиты двадцатипятилетней давности сначала заставили их помедлить, а потом и вовсе усадили за стол.

Рядом, у стойки, стояли две девушки и через соломинки потягивали апельсиновый сок. Высокие, длинноногие, с утонченными узкими лицами, они как будто бы шагнули в бар прямо с парижского подиума. Даже бармен, стареющий ловелас с рыжими усами, взирал на красоток обалдело и как-то пришибленно. Нечто подобное испытывает рыбак, решивший скоротать времечко с удочкой в руках у тихой речной заводи. Одно дело, когда рассчитываешь на парочку ленивых пескарей, сдуру клюнувших на отдавшего концы червя, и совсем другое, когда неожиданно вытягиваешь на сушу сома в полтора пуда весом. Девушки старались не замечать выразительных взглядов, и, судя по оживленной беседе, которую они вели, это им удавалось.

Приятель Захара, маленький и толстый чудак, больше Из любви к куражу, чем из желания прикоснуться к чему-то возвышенному, предложил пригласить девушек на медленный танец. Взгляд, брошенный дамами в их сторону больше напоминал пощечину. Так могли смотреть только породистые суки, выросшие в барских хоромах и привыкшие писать на персидские ковры. Но, к удивлению обоих парней, девушки дали согласие на танец. Скорее всего здесь сыграла свою роль хмельная мелодия прошлых лет.

И лишь потом Захар сумел убедиться, что Инна далека от той заносчивой девушки, какой она представлялась в баре. Захар же в свою очередь не мог позабыть надменного взгляда и неделю тиранил Инну показным невниманием.

Несмотря на внешнее великолепие, Инна выглядела вполне земной: любила подолгу стоять в темных подъездах и задыхалась от жарких поцелуев и, что самое интересное, считала свое лицо далеким от идеала. Она искренне расстраивалась, рассматривая свои руки, и всерьез полагала, что они непомерно длинные. Про ноги она говорила то же самое, но здесь, вероятно, таилось обыкновенное девичье кокетство.

Захар сделал слабую попытку затащить Инну в посте в первый же день знакомства и, получив вежливый ответ отступил, но лишь для того, чтобы дать плоду дозреть вот тогда он сам свалится в подставленные ладони.

Все это время он считал, что его спутница не знает недостатка в ухажерах, а он всего лишь один из тех, кто замыкает их длинную череду. Но сейчас, услышав ее сокровенное признание, он совершенно не представлял, как ему следует реагировать на подобное откровение.

Музыка воскресила утраченное настроение, и Захар не без восторга подумал о том, что кроме престижной иномарки кузен оставил ему в пользование еще и двухкомнатную квартиру в Черемушках, где всегда можно очень мило провести остаток ночи с понравившейся красоткой.

Захар свернул с шоссе и устремился по узкой улице. По обочинам стояли машины, тесно, как лошади в загоне. К одной из них Захар подъехал совсем близко, и та протестующе запаниковала, отбрасывая красное мерцание в окружающее пространство.

— Далеко еще? — глухо поинтересовалась Инна и зябко поежилась.

— Уже приехали, — вырулил он в полутемный двор.

Распахнул дверцу и выпрыгнул из салона. Следом робко вышла Инна.

Полумрак сделал девушку еще более загадочной. Захар невольно задержал на ней взгляд. Хороша! Набрось ей на плечи мешок, она выглядела бы также изящно.

Лампы у подъезда светили тускло, но в ночи они казались пожарищами.

Неровный свет падал на лицо девушки.

Захар поставил машину на сигнализацию, и она, моргнув фарами, затаилась в тени.

— Сюда, — потянул он девушку в подъезд.

— Какой этаж? — Инну выдало дыхание, оно было чуть сбившимся. Такое впечатление, что она вошла в холодный омут.

— Третий… Уже пришли. Ну где он у меня? — рылся в карманах Захар.

Полы куртки колыхнулись, и из-под мышки невинно высунулась кобура пистолета. От Захара не укрылся сдержанный восторг в женских глазах, где без труда читалось: а вы очаровательны, господин бандит!

Ключи наконец отыскались, как это часто бывает, они лежали в самом последнем кармане.

— Проходи, — легонько подтолкнул он ладонью девушку, приглашая войти.

Как бы невзначай задержался у входа, разглядывая девушку со спины. В груди приятно ворохнулось: и все это мое!

Негромко захлопнулась дверь, и помещение погрузилось в абсолютную темень.

— Ой!.. Мне страшно, — тонко проговорила Инна где-то рядом.

— Где тут у него свет? — раздосадованно шарил Захар по шероховатой стене обеими руками. — Черт бы его побрал! — Неожиданно он почувствовал прикосновение, очень быстрое и одновременно легкое, как дуновение ветра.

Похоже, что испуг девушки не был наигранным. — Ага, нашел, — обрадованно произнес он и потянул за тонкий шнур. Негромким щелчком сработал выключатель, и комната обрела реальность. — У всех людей, как и положено, выключатель находится у самой двери, а он его залепил куда-то на середину коридора.

— Это бра, для подсветки, — неожиданно улыбнулась Инна. — А выключатель — вот он, около двери.

— Да где тут разглядишь в потемках, — махнул рукой Захар.

Коридор был обставлен со вкусом, хоть и не богато:

Ковер с высоким ворсом, весьма недурная прихожая под орех, в тон обои.

Единственное, что казалось не к месту, так это огромная белая маска с оскаленной пастью. Такое впечатление, что ее скопировали с бога войны.

Следом за Захаром в комнату прошла Инна, почему-то на цыпочках, как будто опасалась разбудить спящего.

— Здесь никого нет, — громко напомнил Захар. — Где у него тут холодильник?

— Наверное, на кухне, — подсказала Инна, чуть пожав плечами.

Захар прошел на кухню, маленькую, но очень уютную с крохотным столиком у самого окна. В углу белым исполином возвышался холодильник.

— Да у него здесь шампанское! — восторженно произнес он, распахивая дверцу. — Французское! Буженина тоже имеется. Очень кстати.

— А ваш брат не будет обижаться, если мы его выпьем? — робко поинтересовалась девушка.

— Обижаться? — воскликнул Захар. — Ты совсем не знаешь моего кузена, — победно, словно самым дорогим трофеем, размахивал он бутылкой. — Он будет просто счастлив оттого, что его братан выпил шампанского с любимой девушкой.

Так… где тут у него фужеры, — открыл шкаф Захар. — Возьмем высокие… вот эти. Самое то! Нравятся?

— Красивые, — покорно согласилась Инна, вновь поежившись, словно в комнате стояла промозглая сырость.

— Нарежь пока буженинку. К шампанскому мясцо как раз будет! Инна достала из шкафа плоское блюдо и тонкими ломтиками порезала мясо.

— А ты мастерица, — похвалил Захар, открывая шампанское. Раздался негромкий хлопок, и пенящаяся жидкость залила белую скатерть. — Не рассчитал.

Но ничего, нам хватит, — уверил он, разливая шампанское в бокалы.

— За что пьем? — подняла Инна фужер за тонкую хрустальную ножку, в глазах ее мелькнуло кокетство. Она сидела прямо, лишь слегка наклонив голову.

— За тебя. Но только чтобы до дна, — предупредил Захар. — Да посмелее же ты, не яд ведь! — настаивал он.

Девушка пила шампанское мелкими глотками, чуть приоткрыв тоненькие губки, и, отпив половину, изящным движением поставила бокал.

— У меня закружилась голова, — не то пожаловалась, не то обрадовалась Инна.

— То ли еще будет, — многозначительно пообещал Захар, — ты бы мяса отведала, оно очень кстати здесь. Вот так, смелее, не стесняйся, здесь все твое.

Захар невольно любовался ее грацией. С такими манерами не стыдно ужинать и в Букингемском дворце.

— Как вкусно! — искренне восхитилась она.

— А ты как думала! Человек, который живет здесь, ерунды не покупает.

Допила?.. Теперь давай еще по одной.

— Ты меня хочешь напоить? — В ее глазах веселые огоньки, очень напоминающие вызов.

Видно, правду говорят, что шампанское действует на женщину куда эффективнее любого возбуждающего средства. Не воспользоваться таким случаем было бы просто глупо.

— Давай выпьем, — и тихонечко тоненькой струйкой наполнил фужер до самых краев. — За твою красоту мы ведь уже пили?.. — И, поймав легкий кивок, продолжил:

— Теперь давай другой тост. Потому что, сама знаешь, выпивка без тостов — сплошное пьянство. А мы ведь не просто какие-нибудь забулдыги. Так ведь? Уже несколько дней я в отпуске, так что давай выпьем за мое безделье.

Инна тонко хихикнула, веселящий напиток давал о себе знать:

— А разве у бандитов бывают отпуска? Захар почти обиделся:

— Ты в этом сомневаешься? Ведь у нас на работе такой напряг. За целый год знаешь как стресс накапливается! На всех этих стрелках, разборках… Вот и охота его снять. А после трудовых будней мы выезжаем на море, к солнцу, теплому песку, к красивым девушкам.

— К красивым девушкам тоже? — капризно надула губы Инна.

— Это я оговорился… Ну так что, пьем за отпускников?

— За тебя, — улыбнулась Инна и протянула бокал. Тонко и торжественно звякнул хрусталь.

— За нас, — добавил Захар и несколькими большими глотками выпил.

Он почувствовал, как холодный напиток стал распространяться по всему телу, наполняя конечности приятной слабостью.

— Ой, я, кажется, стала совсем пьяненькая, — пожаловалась Инна.

— Давай немного потанцуем, надеюсь, ты мне не откажешь? — Захар подошел к магнитофону. — Что там у него?.. Ага, вот это подходит, — и нажал кнопку.

Зазвучала плавная мелодия. Захар взял девушку за обе руки и потянул ее к себе.

— Меня не держат ноги, — пожаловалась она, обхватив руками его шею.

— Давай, я тебе помогу, у меня есть очень хорошее средство, которое способно поднять на ноги любого.

Захар взял девушку на руки и положил на диван. Она не отпускала сцепленных рук, и он стоял над ней, наклонившись.

— Я тебе помогу, — проговорил он, чувствуя, как от волнения пересыхает горло. — Подними руки.

Инна подчинилась, и Захар, справляясь с возбуждением, стал осторожно приподнимать ее платье. Он задержал взгляд на бедрах, разглядывая треугольник черных трусиков. Ничто так возбуждающе не действует на мужчину, как ажурное женское белье. И уже с силой рванул платье, освобождая роскошную фигуру от тесного плена.

— Все будет хорошо, не волнуйся, — поспешил успокоить девушку Захар, коснувшись губами ее шеи. Он давно обратил внимание на то, что Инна предпочитает ходить без лифчика, а следовательно, они стали ближе друг к другу еще на одну деталь туалета.

Медленно, не лишая себя удовольствия, Захар принялся стаскивать трусики. Колени девушки слегка сомкнулись.

— Ты только скажи, что нужно сделать. Я не умею.

— Это нехитрая наука, — успокоил ее Захар.

— Может, выключим свет? — несмело предложила Инна.

Захар чуть покачал головой:

— Нет… Я хочу видеть тебя всю, какая ты есть. На свете нет более прекрасного зрелища, чем возбужденная женщина.

— Господи, никогда не думала, что потеряю свою невинность в незнакомой квартире и на чужих простынях. Мне представлялось, что это будет куда более романтично.

— Тебе не нужно ни в чем раскаиваться. Доверься мне. Расслабься… Вот так… Ноги расслабь, — поглаживал Захар живот девушки. Движения неторопливые, круговые, а потом, как бы невзначай, он продвинул ладонь к ее паху и нежно погладил бедра с внутренней стороны.

Инна застонала, негромко и одновременно сладко, и ноги ее слегка раздвинулись.

— Не останавливайся, — неожиданно попросила девушка, — мне так хорошо.

Захар понимающе улыбнулся:

— Не переживай. Это только самое начало. А теперь подними ноги, — и, заметив нерешительность подруги, добавил:

— Пожалуйста.

Инна согнула ноги в коленях. В глазах больше любопытства, чем страха.

Захар навис над ее хрупким телом, как скала, которая готова раздавить ее в любое мгновение. Но опустился он очень мягко и, коснувшись животом ее тела, спросил:

— Ты готова?

— Да, — глухо произнесла Инна.

Он вошел в нее не сразу, сначала поласкал губами ее набухшие соски и, убедившись, что она действительно ждет, скользнул в нее осторожно и неторопливо, ощущая нешуточное сопротивление девичьей плоти.

— Захар, мне больно, — негромко застонала Инна, прикусив губу.

— Потерпи.

Неожиданно Инна вскрикнула и вцепилась пальцами в его плечи, больно расцарапав кожу, а Захар, не желая останавливаться, прижимал ее все крепче.

Инна вскрикивала, стонала, царапала ногтями его спину и шею, а он, ничего не замечая, содрогался на ее нежном теле, как молодой взбесившийся дьявол. И вот, наконец, устав, он скатился в сторону, глубоко и удовлетворенно вздохнув.

Некоторое время они молчали, слушая музыку, доносившуюся из динамиков.

А потом Захар спросил, повернув голову:

— О чем ты думаешь?

— Так… О разном.

— И все же?

Инна невесело улыбнулась:

— Тебе интересно знать, что думают в эту знаменательную минуту бедные девушки? — в ее словах сквозил неприкрытый сарказм:

— Поверь, ни о чем особенном. А вот ты, наверное, чувствуешь себя героем?

— Вовсе нет, — ответил Захар, — сейчас я чувствую себя как минимум волшебником. И знаешь почему?

— Интересно узнать.

— А потому что из девушки я сделал женщину, — почти торжественно заявил Захар.

— Ты тщеславен, — отметила Инна. В ее голосе не было никаких оттенков, простая констатация факта.

— Не без того. Ведь наш мир движут честолюбивые люди, остальные идут в прицепе, — сдержанно заметил Захар. — Просто люблю быть всюду первым. Ладно, что мы говорим о каких-то глупостях. Может, ты хочешь шампанское?

— Не откажусь, — согласилась девушка.

Она села на диван и укрылась легким покрывалом. Получилось что-то похожее на греческую тунику. Захар поднялся и, не стесняясь собственной наготы, подошел к столу и разлил шампанское в бокалы. От его внимания не укрылось, какими глазами оценила его фигуру Инна — быстро и одновременно очень цепко. Так смотреть может только опытная женщина, искушенная прелестями разврата, и только небольшое красное пятно на покрывале свидетельствовало, что это не так.

Захар сел рядом, слегка приобняв Инну. Все слова казались излишними, а потому следовало помолчать. Даже выпили без тоста, лишь слегка соприкоснувшись бокалами.

Пустые бокалы поставили рядом, на пол.

Захар предпринял попытку прижать к себе Инну покрепче и продолжить начатое, но неожиданно натолкнулся на уверенное и крепкое сопротивление девушки.

— Не надо, — виновато произнесла она, — у меня там все болит.

— Понимаю. — Голос Захара звучал почти виновато.

— Я сейчас приду, мне надо в душ, — тихо произнесла Инна и, прижав к груди покрывало, заторопилась в ванную.

Раздался плеск воды. Совсем неожиданно он подействовал на Захара убаюкивающе. Сон навалился на него тяжелой плитой. Теперь у него не оставалось сил, чтобы даже пошевелиться. Не сопротивляясь более желанию, он сомкнул веки, успев подумать о том, что так бездарно прошел сегодняшний день и вместо долгожданной ночи любви пришлось уснуть на краешке дивана.

…Захар проснулся оттого, что в его глаза ударил свет. Некоторое время он пытался противостоять его бесцеремонному вторжению, но солнечный поток навязчиво проникал даже через крепко сомкнутые веки.

Открыв глаза, он увидел сидящего в кресле Шибанова. Гриша неторопливо и с большим изяществом пережевывал куски буженины.

Неприкрытый, Захар чувствовал себя в присутствии Шибанова необычайно глупо. Поднявшись, опрокинул бокалы на пол (ладно, не разбил!), Гриша как будто не замечал его пробуждения, даже не глядел на него, а с аппетитом продолжал свою трапезу. Создавалось впечатление, что он явился в эту квартиру лишь для того, чтобы покушать.

— Очухался? — наконец спросил Григорий, проглотив последний кусок.

— Как ты сюда попал? — хмуро поинтересовался Захар, застегивая брюки.

Шибанов повертел в руках ключ:

— Как и положено, через дверь. Или ты думаешь, я, как домушник, должен через форточки врываться?

— Я думал, что ключ только у меня, — не то пожаловался, не то обиделся Захар.

— Хочу тебе сказать, лейтенант Маркелов, что трахаться не только ты один любишь. В этом отношении у меня тоже все в порядке. А когда Степан укатил за океан, то ключи оставил нам обоим. Он любит проделывать такие фокусы. Я сначала удивлялся. Думаю, откуда в мусорном ведре презервативы валяются? И решил посмотреть, кто сюда приходит. Сначала думал, что кто-нибудь из местных ребятишек балует, узнали, что квартира пустая, вот и развлекаются втихомолку.

Грабить не грабят, чтобы осложнений с законом не возникло, а вот девочек приводят регулярно, оттянуться на полную катушку. И, признаюсь, очень удивился, когда здесь нарисовался ты. Кстати, буженина и шампанское были мои, — посмотрел капитан на Захара, уже одевшегося и присевшего напротив. — Мясо, так и быть, я тебе прощаю, тем более я сам доел остатки, а вот шампанское, будь добр, верни!

Тем более оно не простое, а фирменное. Я как раз завтра с девочкой хотел сюда завалиться.

— Ладно, принесу, — невесело буркнул Захар.

— Ба! А это что такое? — показал Шибанов на бурое пятно в самом центре покрывала. — Да никак кровь! Я вижу, ты не брезгливый, молодец, — уважительно протянул капитан.

— Здесь не совсем то, — хмуро пробасил Захар. — Девочка попалась.

Измучился, думал, не одолею, но вот, видишь, — махнул он рукой в сторону постели, — справился.

— Что я могу сказать, герой! Пробил, так сказать, дорогу для остальных.

А вот только диван ты испачкал, — покачал головой Шибанов. — Степан не простит тебе такого кощунства над своей мебелью, ткань менять заставит.

— Что ж делать, поменяю, — примирительно согласился Захар. — Только когда это еще будет, он ведь не раньше чем через полгода объявится.

— А где твоя подружка-то? Что-то я ее не видел.

— Сам не знаю, — пожал плечами Захар. — Я очень устал… Навалилось всякого разного. Как дело сделал, прилег на диван, проснулся — ты здесь, а ее уже нет.

— Ладно, не переживай, отыщется, — успокоил его Григорий. — Если была девочка, то никуда от тебя теперь не денется, они очень прилипчивые. Поверь мне! Была у меня одна такая, как-нибудь расскажу. Но я к тебе не просто так пожаловал.

— Дело, что ли, какое? — безрадостно поинтересовался Маркелов.

— Угадал. И знаешь, кто тобой заинтересовался?

— Кто же?

— Полковник Крылов!

— А ему-то я зачем? — едва не поперхнулся Захар. — Ведь я же в отпуске!

— Тут такое дело, Захар… Ты уж меня извини, но я обещал ему срочно тебя разыскать.

— Но хоть пару дней ты мне дашь покуражиться? Только-только мои сердечные дела настраиваться начали, — искренне посетовал Захар. Он взял бутылку шампанского, с интересом заглянул внутрь и вылил на язык несколько капель. — Кисло, зараза! Удивляюсь, как это я вчера полбутылки выдул. Сейчас бы пивка! — мечтательно протянул Захар.

— Не советую, — отрицательно покачал головой Григорий. — Господин полковник не любит, когда ему дышат в лицо перегаром. Ты не смотри, что он снаружи рыхлый и производит впечатление добрячка. На самом деле у него внутри сталь, я на собственной холке уже успел в этом убедиться.

— Не знаю, что на меня вчера нашло, но я от полбутылки шампанского вырубился. Лежал пластом, будто бы водяры нахлебался, — удивился Захар.

— Может, твоя девочка чего-нибудь недозволенного в бокальчик подсыпала?

— прищурился капитан. — Давай пробьем, что за особа. В два счета на чистую воду выведем.

— Девочка здесь ни при чем, — махнул рукой лейтенант. — Она чиста, как ангел, это я вчера немного подустал. Ну что, едем к полковнику? — посмотрел Захар на Шибанова. — Твоим ключом дверь закроем или мне свой достать?

Капитан невольно хмыкнул:

— Вижу, что ты созрел. Ладно, я сам достану. Давай на выход.

Глава 9.

ЧТЕНИЕ ЛИЧНЫХ ДЕЛ — ЗАНЯТИЕ УВЛЕКАТЕЛЬНОЕ

Полковник не проронил ни слова, лишь только хмурился, что-то хмыкал себе под нос, иногда невесело улыбался, будто читал не личное дело лейтенанта Маркелова, а занимательное криминальное чтиво. Обнаружив очередное взыскание, Геннадий Васильевич вздохнул и поднял грустные глаза на своего собеседника, вконец искрутившегося на жестком стуле. Похоже, что стул был для него мал, еще совсем немного — и тощий зад лейтенанта скатится на дубовый паркет.

Но неожиданно полковник бодро поинтересовался:

— Это все про вас?

— Что именно, товарищ полковник?

— Ну, все то, что написано в вашем личном деле. Лейтенант неопределенно пожал плечами (этот толстяк умел дать под самый дых, как заправский боксер) и ответил, покрываясь краской смущения:

— Мне не доводилось читать своего личного дела, но, наверное, там много неприятного.

— Признаюсь, очень увлекательное чтение. Я бы с удовольствием дал вам почитать, но… инструкции не позволяют. Так что попробуем обойтись без этого.

Для нашего дела вы подходите идеально. То, что мы хотим поручить вам, еще полнее раскроет ваши артистические способности… Что же вы молчите-то, не желаете спросить, чем именно вам предстоит заниматься? — хитро посмотрел полковник Крылов на Маркелова, который будто бы вмерз в стул.

— Как-то не положено спрашивать у начальства, — Дипломатично изрек Захар.

— Это ты верно заметил. Не положено. Но в твоем деле написано… — Полковник полистал страницы, выразительно хмыкнул и, плутовато посмотрев на Маркелова, продолжал:

— Что ты более наглый. Так верить этому или нет?

Захар только повел плечами, как бы утверждая: бумага все стерпит, на ней еще и не такое можно нацарапать.

— Ничего не могу добавить, товарищ полковник.

— И правильно, — назидательно произнес Крылов. — Вижу, что ты еще и умом не обделен. А в наше время это очень большая редкость. Да не ерзай ты, наконец! Штаны до дыр протрешь! А они казенные, потом за свой счет покупать будешь. Опять же, финансовые траты, в долги залезешь, а тебе это ни к чему, с твоим-то окладом. А этот прокольчик на нервной системе может отразиться.

Например, пригласишь какую-нибудь девушку в ресторан, а потом посуду начнешь сгоряча бить, официанту шею намылишь, за то что он к твоей девице пристает.

— Про это в деле тоже написано? — приуныл Захар.

— А ты что думал. Мы, брат, милиция, а она не только за порядком на улице смотрит, но еще за чистотой собственных рядов. Есть такое понятие «оперативные источники», не мне тебе объяснять, что это такое. Они и сообщили, что ты любишь устраивать дебоши в общественных местах. Странно, что тебя до сих пор еще из уголовки не поперли.

— Значит, настучали все-таки. Полковник, подняв палец вверх, поправил:

— Не настучали, а поставили в известность. Всякую вещь нужно называть своими именами. Я тоже, бывает, хожу в рестораны. Но хочу сказать тебе откровенно, — полковник Крылов прижал пухлую ладонь к груди, — я не бью по роже всех тех мужчин, что смотрят на мою жену. А она, поверь мне, старому дураку, очень даже хороша! Я ведь второй раз женат и женушку выбрал на двадцать пять лет моложе себя. Так что она при роскошной заднице и с красивой физией. Мужики заглядываются! А я ведь не в пример круче тебя, мог бы звездануть чересчур нахальных по роже. Но ничего, терплю. И знаешь почему? — простецки поинтересовался полковник.

— И отчего же, товарищ полковник? — Разговор принимал интересный оборот.

— А потому что законность должен соблюдать, вот так-то!

— Но я ведь в тот день одного уркача задержал со «стволом». А он в федеральном розыске целый год числился.

— Знаю, — отмахнулся полковник. — Здесь этот подвиг тоже отображен.

Поэтому ты до сих пор и разговариваешь со мной. Правда, что ты специалист по рукопашному бою?

— Правда, — слегка смущенно отозвался Захар, — так вы же мне сами подписывали разрешение на командировку для участия в соревнованиях.

— Давно это было?

— Полгода назад.

Полковник выглядел обескураженным:

— Хм… Ничего не помню. Да здесь и немудрено, столько приходится разных дел за день решать, что просто голова идет кругом. Ну и как ты выступил?

— с любопытством посмотрел полковник на лейтенанта.

— Вторым стал.

— Что ж не первым-то? — разочарованно хмыкнул Геннадий Васильевич.

— Можно было бы и первым, просто не повезло. Состав был очень сильный.

А проиграл я призеру чемпионата мира по самбо. Да и то по очкам.

— Не думал, что ты такой… способный. Захар пожал плечами:

— Старался.

— Так ты еще и скромный! — удивился полковник. — Хвалю. Из твоего дела видно, что ты еще и неплохо стреляешь.

Маркелов улыбнулся. Оказывается, полковник был способен на шутку.

— Здесь произошла другая история. Когда я в армии в «учебку» попал, то в первую же неделю у нас стрельбы были. Так получилось, что я отстрелялся в пятерке лучших. А потом несколько месяцев мы автоматы пристреливали. Вот и научился малость.

— А в твоем деле отмечено, что по стрельбе из «АКМ» ты лучший в округе, — будто бы засомневался полковник, испытующе сверля его глазами.

— Отстрелялся я действительно лучше всех, — как бы нехотя признался Маркелов, — но ребята не хуже. Просто в этот день в отличие от многих я не нервничал, да и поспал неплохо.

— Ладно, — пятерня полковника решительно легла на картонную обложку, — теперь давай поговорим о деле. Не возражаешь?

— Разве я бы посмел?

— А ты, я замечу, большой дипломат. А дело вот в чем… Про налет на отделение ВОХРа слышал?

— Конечно, — кивнул лейтенант. — Двое убитых. А еще бандиты унесли несколько ящиков с оружием.

— Верно, вот в нем-то все и дело, — согласился Геннадий Васильевич. — А если говорить конкретно, то было вынесено несколько ящиков со снайперскими винтовками и пятьдесят пистолетов «ТТ».

— Нехило, — призадумался Захар.

— Вот именно. Оружие было взято под какую-то конкретную акцию. Какую именно, мы пока не знаем. По этому вопросу есть только предположения, но никаких фактов или оперативных данных. А нужно немедленно установить, кто это сделал, чтобы изъять украденное. Теперь ты понимаешь важность работы?

— Кажется, да. — В голосе Маркелова не было уверенности, он так и не смог понять, в какую сторону клонит полковник.

— Мы подозреваем, что в этом деле замешан кто-то из вохровцев.

Возможно, кто-то из их родственников. Они могли пользоваться доверием остальных и иметь доступ в здание. — Задумавшись, полковник добавил:

— Но скорее всего здесь вероятнее первое. Так вот, мы хотим внедрить в охрану своего человека — способного, умного, причем важно, чтобы он обладал какой-то жилкой авантюризма и изнутри посмотрел за тем, что там происходит. И конечно же, чтобы он вывел нас на людей, которые совершили ограбление. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Очень верное решение, товарищ полковник, — быстро согласился Маркелов.

— Так вот, этим человеком должен быть ты.

— Я?! — невольно вырвалось у Захара. Крылов, немного помолчав, продолжал размеренным тоном, как бы не замечая недоуменного восклицания:

— Твоя кандидатура уже утверждена. Мы тебе сделаем документы — паспорт, водительское удостоверение, всевозможные выписки, характеристику с твоей прежней работы. Словом, все то, что тебе может пригодиться для твоей второй жизни. Придумаем легенду. Здесь нам придется поработать на совесть, — пальцы полковника нервно застучали по столу, — проколов быть не должно, и нужно продумать каждую мелочь. Помнится, ты откуда-то с севера.

— Из Воркуты.

— Хм… Знаменательный город — лагеря, колючая проволока. Ну-ну… Так что тебе не придется чего-нибудь особенного выдумывать. А кто твои родители?

— Из детдома я. Есть только брат, двоюродный.

— Ах, да! Извини… Дело еще более упрощается, по многим вещам тебя и вовсе не нужно будет инструктировать. Ты будешь играть этакого разбитного, бесшабашного парня. Скажем, рубаху-парня. Если будут спрашивать, зачем устроился на такую малоденежную работу, отвечай, что хочешь иметь свободное время. Сутки работаешь, трое отдыхаешь, это мечта каждого работяги. Не скупись! Деньги мы тебе выделим. Если будут спрашивать, откуда копейка, глубокомысленно помалкивай. Веди себя, как шалопай.

Задирать никого не надо, и в стороне стоять тоже ни к чему. Как выдадут оружие, обмолвись, что вот с таким бы оружием — да на большую дорогу. И последи за реакцией остальных. Это важно!.. Может быть, что-нибудь и проявится. Тебе все ясно?

— Как будто бы все, — попытался придать уверенности своему голосу старший лейтенант Маркелов.

— Хм, рановато ты успокоился, — укорил его полковник Крылов. — Что же ты не спрашиваешь, как будешь связываться с нами?

— Думал, сами скажете.

— Так вот, никаких хождений в уголовку. Звонков тоже не должно быть. У меня такое ощущение, что здесь не все так просто, как кажется на первый взгляд.

Не исключено, что тебя могут элементарно подслушать, а значит, категорически никаких звонков!

— Понял, товарищ полковник.

— Связываться будешь через нашего человека. — Крылов порылся в карманах, выудил оттуда горсть мелочи, клочки бумаг и, не сдерживая досады, произнес:

— Все хочу произвести ревизию в своем кармане, больно уж мусора много накопилось, да вот как-то руки не доходят. Ага, подходит!.. Запомни вот этот значок. — Захар всмотрелся. Обыкновенный металлический кругляш с изображением какого-то здания. — Человеку, который покажет тебе этот значок, ты должен будешь подчиняться во всем. Он и будет твоим связным. Понятно?

— Так точно, товарищ полковник!

— Чего улыбаешься-то?

— Да все как в детективе. — Губы старшего лейтенанта расползлись еще шире.

— Ах вот оно что… Хм, если ты не знаешь, так хочу тебе заметить, что наша жизнь и есть сплошной детектив. Ну да хватит лирики. Ладно, иди, дел у тебя будет много, так что готовься. И еще вот что, с бабами поосторожнее, — строго наказал полковник, — никаких откровений. Ты меня хорошо понял?

— Так точно, товарищ полковник! Разрешите идти?

— Ступай, — и, отпустив старшего лейтенанта, не без Интереса возобновил дальнейшее изучение личного дела Маркелова.

Глава 10.

ТРУДОВОЙ ДЕНЬ НАЧАЛСЯ — ПОЛАГАЕТСЯ ЗАЛИТЬ ПОД ЖАБРЫ

Начальник ВОХРа Абрамов Валерий Петрович аккуратно перелистывал трудовую книжку Захара.

— Однако, я посмотрю, по России вы поколесили немало. И что, больше года нигде проработать не сумели?

— Не получалось, — озорно улыбался Захар, демонстрируя безупречные зубы.

— Почему же не получалось: работа не нравилась или, может быть, люди не подходили?

Он намеренно не предлагал новичку присесть — некий тест на нахальство — и не без удовольствия следил за его дальнейшей реакцией. Однако ждать пришлось недолго. Выждав положенную пару минут, тот сел в свободное кресло и уставился на него непроницаемым взглядом. Валерий Петрович старательно делал вид, что не замечает самодеятельности новичка, и углубился в записи трудовой книжки.

Подождав еще минуту, новичок скрестил ладони на затылке, всем своим видом демонстрируя безразличие и скуку. А уж это было через край! Привыкший к армейской собранности, Абрамов не допускал разболтанности в подчиненных и сейчас быстро соображал, как правильнее следует реагировать на подобное действие.

Будь на месте этого парня кто-то другой, так он мгновенно выставил бы его за дверь, но перед ним был родственник его армейского приятеля. А Абрамов в свою очередь был обязан тому не только новым назначением, но и разного рода приработками, а поэтому старался услужить. Так, например, три дня назад приятель почему-то попросил его джип «Ниссан». Уважил. А сегодня в мягкой форме попросил о приеме в штат его родственника.

И попробуй откажи!

Похоже, молодой нахал осознавал собственную силу и вел себя в его кабинете, как в борделе низкого пошиба. Единственное, что остается делать, так это не заметить его наглости.

— А кем вы приходитесь Валентину Викторовичу?

— Это мой дядя.

— Ладно, вижу, что вы переменили множество мест, очень надеюсь, что у нас вы останетесь надолго. Коллектив у нас неплохой, ребята все молодые, озорные, думаю, что вы с ними подружитесь. — Абрамов делал вид, что ничего не произошло. — К работе можете приступать завтра же. Инструктаж получите на месте. Начальником твоей смены будет Иван Степанович Федосеев. Работник он опытный. Можно сказать, уже старик, но дело свое знает куда лучше молодых и разгильдяйства на работе не потерпит.

— Понятно, — привстал Захар. — К порядку я тоже привык. В тягость не будет. А что там у вас случилось, будто кто-то на охрану «наехал»?

— А разве дядя не рассказывал? — удивился начальник охраны.

— Так, упомянул что-то, — признался новый сотрудник.

— Ну, ничего, выйдете на работу, вам все расскажут в деталях.

***

Рабочий день Маркелова на новом месте сюрпризов не принес. Все выглядело до обыкновенного просто. Начальник смены — Иван Степанович Федосеев — дружески хлопнул его по плечу и весело поинтересовался:

— В армии служил?

— Было дело, — сдержанно заметил Захар, не решаясь вдаваться в подробности.

— Вот и отлично, — неожиданно возрадовался старик. — Будешь стоять на воротах, в «глазок» смотреть, кто подъехал. Спросишь пропуск, все как положено, а если возникнут хотя бы сомнения, связывайся со мной. Я распоряжусь!

— Понял, — задорно отозвался Захар, — а стульчик к воротам можно припереть, чтобы ноги не уставали? Федосеев с интересом уставился на новенького:

— А ты, я вижу, комфорт любишь.

— А кто ж его не любит, — дерзко, не соблюдая дистанции, отозвался Захар.

— За комфорт платить нужно, — очень серьезно заметил Иван Степанович. — А потом, ведь начало твоей трудовой деятельности отметить нужно. Без этого здесь никак. Традиция такова! Не я начинал ее, и не мне забывать, — как-то торжественно подчеркнул старик. Судя по его отвислым щекам, на которых отчетливо обозначились крохотные ручейки лопнувших сосудов, он понимал толк в крепких напитках. — Иначе работа не заладится.

— За этим делом не станет! — объявил бодро Захар. — Как смена закончится, так и вспрыснем под жабры.

Кроме старика, в его смене было еще два человека. Первого все звали Гарик. Это был крупный мужчина лет тридцати, с сонливым выражением лица, как будто он только что отошел от многомесячной спячки. Его движения были заметно заторможены и ленивы, словно он делал снисхождение всем присутствующим. Второй — немного постарше Захара, сухощавый и выцветший, как мартовский кот. Он ходил пружинистой, легкой походкой и напоминал бывшего гимнаста. Звали его Егор.

Оба оказались москвичами и жили в пределах Садового кольца. К Захару они отнеслись покровительственно, как это случается со столичными жителями при встрече с дремучей провинцией. И лишь однажды Маркелов уловил неприязненный взгляд Гарика, который смотрел на нового сотрудника, как на дешевую лимиту, решившую в скором порядке изгадить все московские подъезды.

Маркелов решил присмотреться к Гарику.

День протекал обыкновенно. Даже где-то скучновато. Похоже, что такой же тоской маются и все остальные. Но скоро он убедился, что это не совсем так:

Федосеев баловался кроссвордами, а Гарик листал красивые и толстые журналы с грудастыми тетками на цветных вкладышах. А кроме того, все нещадно эксплуатировали телефон, и казалось, что в интимных отношениях с охраной состояла половина гражданок столицы.

Однако увлечения сотрудников не отражались на работе — дело свое они знали неплохо. Были недоверчивы и придирчивы одновременно. Впрочем, когда отвечаешь за выдачу оружия, другого отношения быть не должно. В этот день Захар стал невольным свидетелем того, как они отказали в выдаче пистолета вохровцу, проработавшему в охране пятнадцать лет, лишь только потому, что тот позабыл служебное удостоверение.

Ночь прошла спокойно. Дважды подъезжал наряд патрульно-постовой службы и, выпив на дармовщинку кофейку с бутербродами, уезжал в ночь.

Невольно Захар стал присматриваться к подъехавшему наряду, ожидая, что кто-нибудь из них покажет ему условленный знак. Но через минуту общения с ними понимал, что сержантов милиции ничего не интересует, кроме получения мзды с частного предпринимателя. Впрочем, судя по их намекам, у них имелась еще одна страстишка — девочки с Тверского бульвара. Похоже, что за свой покой барышни расплачивались с неунывающими сержантами собственными телами.

Часа за два до конца смены к Захару подошел Егор.

— Ты грозился отметить с нами начало трудовой деятельности, — и, задержав холодные, чуть пытливые глаза на лице Захара, уточнил:

— Или все-таки пошутил?

— Базара нет! — охотно откликнулся Маркелов. — Что я не понимаю, что ли, — И, как бы спохватившись, добавил, посмотрев на часы:

— Но ведь смена!

— Через пятнадцать минут подойдут двое наших. Они вместо нас подежурят.

А мы с тобой за водярой смотаемся. Идет?

— Заметано! — с воодушевлением ответил Маркелов, словно бы предвкушая нешуточное веселье.

Так и случилось. Не прошло и получаса, как раздался хозяйский звонок, и следом, опережая возможный вопрос, раздался развязный окрик:

— Степаныч! Ты что, уснул, что ли, там? Свои это! На мониторе Захар рассмотрел двух людей в камуфляжной форме. Похоже, те самые, о которых говорил Егор.

Открывать он не спешил, приучая гостей к дисциплине, и, потомив несколько минут, спросил:

— К кому?

— Ты чего, охренел, что ли? — завозмущался один из пришедших, с рыжеватой коротенькой шевелюрой. — Своих не узнаешь?

Лицо второго показалось Захару знакомым. Он невольно вздрогнул, подумав о том, что встреча могла состояться в одном из кабинетов на Петровке.

— Похоже, что парень из новеньких. Он нас еще не знает. Эй, как там тебя, позови Степаныча, скажи, что свои пришли.

Знакомым был даже голос, чуть шепелявый, с претензией на значимость.

Маркелов включил селекторную связь и проговорил:

— Здесь пришли двое. Говорят, к Степанычу.

— Пусти, — раздался добродушный голос Федоссeича. — Это свои ребята, тебе с ними работать.

— Понял, — отозвался Маркелов и, предчувствуя самое недоброе, открыл дверь.

Захар вспомнил его мгновенно, едва тот перешагнул порог. Это был тот самый тип, с которым он сцепился в последний раз в ресторане. С минуту гость рассматривал Маркелова, вспоминая его, а потом, обнажив в усмешке фиксу, произнес просто, как будто пришел лишь затем чтобы навестить его.

— Я же сказал, что найду тебя, падла! Вот и нашел. Сколько же мы с тобой не виделись? Дней десять? Хороший срок. Счетчик-то — он тикает, денежки идут, — неторопливо наступал он на Маркелова. Парень с рыжеватым бобриком с интересом смотрел на Захара, ожидая его реакции. — Теперь ты от меня никуда не денешься, козел. Знаешь, сколько моя обида стоит?

Захар не отступал, понимая, что от того, как он сейчас себя поведет, зависит судьба всей операции. Неплохо было бы обратить все в шутку, постучать белобрысому по плечу и пообещать немереное количество баксов. Но всякий его шажок в сторону будет воспринят окружающими как обыкновенная трусость.

— Послушай, о чем ты? — попытался изобразить он удивление.

Захар сразу почувствовал, что получилось на редкость скверно, — выдали губы, неожиданно потерявшие гибкость.

— Ты что ваньку валяешь? Ты меня что, за фраера малохольного, что ли, держишь? Ты с телкой был, а потом «стволом» у меня под носом размахивал! Я твою рожу и в аду помнить буду. Если не хочешь, чтобы тебя здесь уделали, завтра мне десять тысяч баксов пригонишь. Ты меня понял? Кузя, — повернулся он к рыжему, который стоял здесь же и со зловещей улыбкой посматривал на Захара, — это тот самый пидор, про которого я тебе рассказывал.

Адреналин, прорвав все запруды, забурлил и ударил кровью в лицо:

— Ты мне за базар ответишь, тварь! Не посмотрю, что при свидетелях, уделаю, как падаль!

— Ну, чего ты раздухарился, Ворона, — услышал Захар за спиной голос Федосеева. Похоже, что старикан был здесь в авторитете. Ворона как-то заметно скис и неловко отступил назад. — Если работать не желаешь, так я тебя быстро рассчитаю, желающих на твое место предостаточно найдется. Хватит с меня приключений! — рубанул он ребром ладони себе по горлу. — Мне такие духаристые работнички без надобности! Это наш новый сотрудник, звать Дмитрий Петров. Прошу любить и жаловать. Он подо мной! Хороших людей я сразу вижу. А если он перед тобой чем-то виноват… так две бутылки водяры сверху поставит. Вот на этом инцидент считаю исчерпанным. Понятно? — строго посмотрел он на Ворону. — Чего молчишь, я с тобой разговариваю, — грубовато поторопил Федосеев.

— Да.

— А теперь пожмите друг другу руки. Повторять не буду.

Ворона неохотно протянул руку, продолжая сверлить взглядом Захара.

Рукопожатие у него оказалось вялым.

— Вот так-то. И чтобы не заводились. Теперь вы вместе работаете. Ясно?

А ты марш за водярой, да чтобы не скупился! — шутя подтолкнул в спину Маркелова Иван Степанович. — А чтобы тебе скучно не было, провожатого возьми. Егор, сходи с новичком в магазин.

— Вопросов нет, — засветился надраенным самоваром напарник. — Ну что, пойдем, — весело посмотрел он на Захара и шагнул за территорию.

У самых ворот Захара несильно попридержал за рукав Ворона:

— Ты думаешь, что «фуксом» прошелся? — процедил он сквозь стиснутые зубы. — У нас с тобой еще будет времечко перетереть тему.

Захар зло выдернул рукав и, не ответив, заторопился следом за Егором, пружинисто удаляющимся по аллее.

— А что за человек этот Иван Степанович? — спросил Захар, догнав Егора.

— Батя-то? Мировой мужик, — протянул Егор, даже не взглянув на Маркелова. — Он у нас в авторитете, — уважительно добавил он. — Во-первых, дольше всех работает, и начальство его ценит, а во-вторых, деньжат у него всегда можно занять, и никогда не откажет, а в-третьих, не любит, когда молодые залупаются. Здесь же у нас коллектив маленький, все на виду, причем при оружии.

Если что не так, тут такая стрельба может начаться, что не приведи господи!

— Что-то он староватый для охраны, — сдержанно заметил Захар.

Егор упорно избегал его взгляда и смотрел прямо перед собой.

— Это как раз тот случай, когда мастерство не пропьешь.

— А что там у вас за заварушка случилась? Я слышал, что двоих убили и оружие унесли.

Егор замедлил шаг и внимательно посмотрел на Маркелова:

— Ты случайно не в милиции работаешь? — А что, похоже, что ли? — хмыкнул Захар. -По роже-то не скажешь, — честно заметил Егор. — Может быть, и на «путевого» бы потянул, если бы вопроса глупых не задавал.

— А я вот что подумал, сколько бабок срубили те, что оружие взяли. На черном рынке одна винтовка под пять тысяч «зеленых» будет стоить!

— Ты особенно язык-то не распускай, — строго наказал Егор. — Ладно, ты мне сказал, никто не услышал. А если Степаныч узнает о таком базаре, так он голову оторвет.

— Спасибо за совет.

— Пользуйся. Денег за совет не беру, — отозвался Егор, скривив губы.

Получилось очень невесело. — Вот и магазин, — показал он рукой на четырехэтажное здание. — С торца нужно заходить. Возьми «Столичную». Наш батя исключительно ее предпочитает.

— Хорошо. — Захар быстрым шагом заторопился к зданию.

Вход в магазин загораживал грузовик, крытый брезентовым тентом. Задний борт был открыт, а в глубине стояло десятка два ящиков с водкой.

Здесь же суровым стражем стояла баба лет пятидесяти в белом халате. Она строго ловила завистливые взгляды мужиков и чувствовала себя в их присутствии по меньшей мере Царевной-лягушкой на смотринах у царя-батюшки.

У машины трудился грузчик лет сорока пяти. Лицо у него было покрыто густой темной щетиной, от оплывших глаз оставались одни щелочки, из которых недобрым огнем светились черные зрачки.

Подхватив ящик, он брел в магазин, тяжеловато ступая по высокому крыльцу. Вид у него был безмятежный и усталый, и, судя по физиономии, его уже давно не волновало неровное позвякивание бутылок. Перед глазами стояла постель, на которую можно было бы плюхнуться, даже не снимая стоптанных ботинок, и проспать беспробудно до рассвета следующего дня.

— Ну что ты опять застрял? — громко покрикивала женщина на мужика, которому, судя по обильному поту, выступившему на лбу, и без того было несладко, каждая ступенька лестницы давалась ему с трудом. — Набрала алкашей на свою голову! Плетешься, как беременная вошь по потной заднице.

— Это ты напрасно, хозяюшка. — Грузчик был настроен миролюбиво. — Спалось мне плохо, вот сегодня как-то и тяжело на душе.

— Еще бы не было тяжело, — задиристо кричала вдогонку баба, — жрать зараз по две бутылки водки, да еще на ночь!

Мужик исчез в, магазине, но через несколько секунд появился вновь и с безучастным видом, шаркающей походкой, направился за очередным ящиком.

Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: он был из того немногочисленного племени мужиков, что посматривают на окружающий мир с невозмутимостью сытого зверя. И философски относятся не только к замечаниям тещи, но и к наставлениям собственной жены. Захар обратил внимание на то, что женщина мудро не переступала рубежа, за которым в сонливом мужике мог проклюнуться настоящий хищник.

— Да ладно тебе, — лениво огрызался грузчик, — ну чего разлаялась.

Выпить, что ли, нельзя?.. Сама же знаешь, работу я свою делаю…

— А кто пять минут назад чуть ящик не расколотил? — сетовала баба, размахивая руками. — Если бы хоть одна бутылка треснула, так я бы с тебя в тройном размере высчитала, — угрожающе заколотила она кулаком по кузову.

Мужик взял следующий ящик грубовато, бесцеремонно, и тут же протестующим хором забренчали бутылки, а он, не обращая внимания на мелодичный звон, продолжал нести его к двери.

— Уволюсь, так сама, что ли, таскать будешь, — вяло отреагировал мужик.

— Хотя если посмотреть на тебя, то сумеешь. Сколько же в тебе пудов будет, матушка?

— А твое какое дело?

Захар пропустил вперед мужика и пошел следом.

— Ильинична, а ты баба-то мягкая, допустила бы до себя, я бы показал, что значит настоящий мужик.

Женщина неожиданно тонко прыснула. Похоже, что похвала пришлась ей по душе. Махнув ладошкой, она произнесла:

— Ладно тебе! Ты с перепоя еще и не такое наговоришь.

— А у настоящего мужика сила с перепоя только удваивается. Может, убедиться хочешь? — Он поставил ящик и игриво подступил к женщине. И та, предвидя нешуточную атаку на свою честь, поспешно отстранилась.

— На жену бы осталось, а ты на других баб заглядываешься.

Отношения между ними были нескучные, и Захар не удивился бы, если бы узнал, что увалень-грузчик прижимает сочную бабенку где-нибудь в глубине склада, заставленного коробками с вином.

За прилавком стояла накрашенная желтоволосая девица лет тридцати.

Густые пряди падали на плечи. Захар невольно задержал взгляд на златовласке.

Наверняка прибыла откуда-нибудь из дремучей провинции завоевывать хлебосольную Москву. Мечтала сверкать на подиуме длинными ногами и подставлять под сверкающие юпитеры смазливое личико. Но жизнь оказалась куда более циничной, чем это представлялось в бабушкиных рассказах. Отвергнутая и, возможно, неоднократно растоптанная, она поняла, что заоблачная жизнь не для нее и самое большее, на что она может рассчитывать, так это на водочный прилавок и на приставания подвыпивших кавалеров.

На лице девушки запечатлелась житейская мудрость, как если бы она прожила втрое больше своих лет. Похоже, она сознавала, что ей досталась не самая печальная участь. Ее менее удачливые подружки давно стали собственностью сутенеров и терпеливо отрабатывали не только ритуальные субботники на пикничках разудалой братвы, но и едва ли не каждый день платили дань милиции где-нибудь в тесном «луноходе», явно не приспособленном для любви.

Златовласка понимающе улыбнулась Захару, застыв тему у прилавка, и негромко поинтересовалась:

— Вам что, водочку?

Чаще всего голоса у продавщиц винных магазинов звонкие, нахрапистые, закаленные в многочисленных перепалках с клиентами. Такими голосами не стыдно вести мужиков в штыковую атаку, а утихомирить разбушевавшихся завсегдатаев и вовсе пустяшное дело. Здесь же голос прозвучал тихо, с бархатными интонациями, как будто женщина пыталась убаюкать раскапризничавшегося ребенка.

Захар ответить не успел — грубоватый голос поторопил его:

— Ну, чего встал, не видишь, что ли, люди делом занимаются. Дорогу давай!

Захар обернулся — перед ним стоял грузчик с пустым ящиком в руках.

— А ты что, не пройдешь, что ли? Во-он сколько места.

— Мне что, тебя ящиком зацепить? — В голосе грузчика послышались угрожающие нотки. — Это я мигом могу тебе устроить.

— Ты бы свою удалую силушку на баб оставил, — миролюбиво заметил Захар, — тогда хоть польза какая-то будет: тебе в радость, да и женщине удовольствие доставишь.

— А ну пойдем, поговорим, — загорелся не на шутку грузчик, — а то при барышне неудобно…

— Кузьмич, ну чего ты к парню пристал? — все тем же бархатным голоском начала увещевать его блондинка. Как будто речь шла не о назревавшем мордобое, а о шоколадной конфете, стянутой без спроса со стола.

— Я к нему пристану тогда, когда рожу разобью, — не на шутку злился грузчик, — а сейчас только вежливости учу.

— Послушай… старый хрыч, — без затей обратился к нему Захар, — ты действительно ищешь на свою задницу неприятностей, мне так тебя понимать? — Захар невесело улыбнулся. Рабочий день на новом месте заканчивался бурно. Две ссоры за день не такой уж плохой показатель даже для подростка переходного возраста. — У меня не входило сегодня в планы бить тебе морду, но уж если ты так решительно настроен, то я не могу отказать тебе в этой любезности, — не повышая голоса продолжал Захар, чувствуя, что адреналин в его крови начинает понемногу закипать. Точно так же бурлит кислород в жилах у подводника, быстро поднимающегося с большой глубины. — Только дай мне купить то, для чего я сюда пришел. Договорились?

— Я тебя на улице обожду, — угрожающе пообещал грузчик.

— Смотри, не убеги раньше времени, — хмыкнул Захар, — чтобы мне тебя искать не пришлось, — и, любезно улыбнувшись продавщице, сказал:

— Мне, девушка, пивка для рывка… пару коробок. Водочки «Столичной», шесть бутылок. — Продавщица быстро набирала на калькуляторе цифры, лукаво посматривая на Захара.

Ему подумалось, что если немного постараться, то это знакомство может вылиться в очень милый и многообещающий роман. Девушка наверняка одинока, успела устать от случайных связей, и ей хочется стабильности и покоя. — Так… Ага! Копченой колбаски с килограммчик, крабовых палочек… на любителя. Да, вот этих…

Хлебушка. И сала копченого.

— Пировать собрались? — улыбнулась блондинка.

— Что-то вроде этого. Будет мальчишник. Не желаете разбавить своим присутствием наше убогое общество? — закинул удочку Захар, пристально всматриваясь в ее лицо. А брови-то дрогнули, вот даже искорки какие-то в глазах блеснули.

— Как-нибудь в следующий раз, — многозначительно пообещала девушка.

Ее голос прозвучал мягко и одновременно очень сочно, так может говорить только любящая женщина, которая уже успела расправить постель и теперь терпеливо, и в то же время настойчиво, поторапливает возлюбленного к более активным действиям.

— Это не последняя наша встреча, — взял Захар потяжелевшую сумку.

— Надеюсь, — тонкие холеные пальчики изобразили знак прощания, — если вас грузчик не пристукнет.

Егор стоял немного поодаль и неторопливо курил, не без сладкого кома в горле провожая взглядом всякую интересную девушку. Он был из тех мужчин, которые считают, что некрасивых женщин не бывает.

Грузчик стоял около машины и о чем-то разговаривал с шофером.

— Ты бы не убегал, у нас будет о чем с тобой поговорить, — угрожающе напомнил он, сделав шаг навстречу.

— Егор! — крикнул Захар. — Сумку со жраниной поохраняй, а то сопрут ненароком.

— А ты куда? — На лице Егора отобразилось удивление.

— Не напрягайся. Земляка встретил, перетереть кое что надо, — беспечно соврал Захар, — ты подожди здесь,» сейчас приду.

— Ну, смотри, только недолго, а то у народа трубы горят.

— Отойдем в сторонку, — глухо произнес грузчик, красноречиво сунув руку в карман. — Ты думаешь, я тебя на людях, что ли, убивать стану.

Захар внимательно следил за его руками. Карман выпирает, не похоже, чтобы там прятался «ствол», скорее всего нож. Нужно действовать на опережение.

Как только он вытащит из кармана руку, следует ударить ногой по запястью, выбить у него «перышко» и двумя пальчиками правой руки ткнуть в гортань. А когда он отключится, укрыть его голову пустым ящиком, чтобы дневной свет не мешал смотреть цветные сны, и неторопливо вернуться в охрану.

Захар спокойно произнес:

— Ну, давай отойдем… если тебе не терпится получить свое.

Развернувшись, грузчик пошел в самый угол двора, где возвышалась тара из-под водки. Захар видел его крепкую, слегка оплывшую спину. Неожиданно он развернулся, выставив ладонь вперед. Среагировать Захар не успел, и если бы у грузчика в руке оказался нож, то он наверняка напоролся бы на него всем телом.

Неплохая реакция для сорокапятилетнего мужика.

Грузчик разжал пальцы, и Захар увидел в его ладони значок, тот самый, что недавно показывал ему полковник.

— Узнаешь? — доброжелательно произнес грузчик.

— Узнаю, — сквозь зубы выдавил Захар, — а без этих театральных трюков никак нельзя было обойтись?

— Нельзя, — очень серьезно отвечал грузчик, выпятив подбородок, — мне сначала нужно было тебя проверить, что ты за птица такая. Нутро твое посмотреть, не стушуешься ли.

— И что? — хмуро спросил Маркелов, еще продолжая сердиться. — Каков вывод?

— Молодец, не сдрейфил, — уважительно проговорил грузчик, улыбнувшись.

Перевоплощение выглядело очень разительным — из грубого мужика в потертом грязном халате тот превратился в обаятельного человека, но что самое удивительное, он был свой!

— Спасибо, утешил.

— Насчет меня ты инструкции получил?

— Исчерпывающие, — ответил Маркелов, окончательно остывая.

— Меня зовут Ефим Кузьмич, фамилия моя Трошин. Если тебя интересует звание, то я майор. — Неожиданно он сделался серьезным, приняв едва ли не официальный облик. — Хочу сказать, что я не люблю никаких фамильярностей и похлопываний по плечу, а также «тыкания». Обращаться ко мне по уставу не обязательно, но по имени-отчеству, с соответствующим обращением на «вы», нужно.

Все-таки я тебя старше не только по возрасту, но и по званию. Тебе все ясно?

Трудно было понять — шутил он или говорил всерьез.

— Да, — процедил сквозь зубы Захар.

Ефим Кузьмич наверняка был из седьмого управления, или, по-другому, из милицейской разведки. В этом ведомстве служили настоящие профессионалы, люди с железной психикой. Для них самое обыкновенное дело, если капитан милиции работает приемщиком стеклотары, а майор рядовым грузчиком. Как правило, такие люди имеют множество масок и тройное дно, и никогда не знаешь, какие они на самом деле.

Ефим Кузьмич вдруг расхохотался.

— Ты что, поверил, что ли? Да брось ты пыжиться, — Дружески хлопнул он по плечу. — Это я так нехорошо щучу. Можешь звать меня просто Кузьмич, не обижусь, а потом, по-другому меня здесь никто не называет. Что обо мне люди подумают, если ты начнешь «выкаты». — И уже с грустью, уткнув взгляд в разбитые ящики, добавил:

— Здесь, знаешь ли, братец, никакой культуры, одна похабщина: брань, мат-перемат, пьяные морды повсюду, а хочется чего-нибудь такого возвышенного. — И уже серьезно, бросив взгляд на Егора, стоявшего поодаль, продолжал:

— В общем, так, встречаться будем здесь. Место это неприметное, и у тебя всегда есть возможность сюда прийти. Мужички водочку-то любят, никто ничего не заподозрит. Если что-нибудь узнаешь, так тут же сообщаешь мне. Ладно, а сейчас иди, а то моя начальница посматривает косо.

Из машины выглянуло сердитое лицо Ильиничны:

— Кузьмич, где тебя там носит нелегкая, я, что ли, за тебя мусор со двора выносить буду?

— Сейчас! — пророкотал майор, добавив в голос развязности. И, повернувшись к Захару, продолжил:

— Хуже моей Маньки, ей-богу! Даже не знаю, что ей и ответить.

Захар улыбнулся над беспомощностью Трошина, который мгновенно превратился в обыкновенного грузчика, находящегося под пятой строгой хозяйки.

— Ступай, Кузьмич, не заставляй даму ждать. Обреченно махнув рукой, Трошин затопал к магазину, без спешки, тяжеловато, как это делает человек, сжатый тисками крохотного оклада.

— О чем базар-то был? — настороженно спросил Егор подошедшего Захара. — Сначала вроде бы рожи хотели бить друг другу, а позже начали улыбки строить.

— Да так, — неопределенно пожал плечами Маркелов, поймав изучающий взгляд. — Не поняли друг друга. Недоразумение выяснилось.

— А-а, я уже было хотел тебя в деле посмотреть.

— Ничего, — усмехнулся Захар, — как-нибудь увидишь. А что за телка с тобой стояла, пока я разговаривал? — спросил он, стараясь переменить тему.

— Понравилась? Могу познакомить. Я к ней вечерами иногда захаживаю, чтобы напряжение снять.

— И как часто?

— Не то слово! Девочка понимает толк в любви. А то давай присоединяйся к нам. Мне кажется, ты ей понравился. Организуем какое-нибудь трио, я знаю, у нее имеется некоторый опыт в подобных делах.

— Хорошо, буду иметь в виду. Ладно, пойдем! А то там уже мужики все слюной истекли.

Часть 3.

НЕ ГРУЗИ, НАЧАЛЬНИК, НЕВИНОВНОГО

Глава 11

— НУ, ВЫ ЧЕ, В НАТУРЕ, ДЕЛАЕТЕ?!

— Я ожидал, что здесь будет пошикарнее, — чуть поморщившись, похлопал по черному кожаному креслу Жора Крюков.

— Это же не бордель, где можно оттянуться по полной программе, а всего лишь зал, — хмыкнул Еж, плюхнувшись на диван.

— Но все-таки зал не простой, а депутатский! — возразил Крюков, присаживаясь рядом.

— А чего ты ожидал, что писсуары здесь будут из чистого золота, а дверные ручки из серебра? Ты ошибся, дорогой мой, все-таки это дворец не камерунского султана. А всего лишь место отдыха народных избранников. А они, как ты знаешь, все до одного расположены к аскетизму, — провел он ладонью по мозаичному панно из дорогого цветного стекла.

Подобный шедевр мог бы запросто украсить один из залов средневекового замка. А поди ж ты, красуется здесь на радость всем входящим. Вот что значит «все для народа» не на словах, а на деле. Еж примерно прикинул, сколько могла бы стоить подобная мозаика. Получалась очень большая цифра. Во всяком случае, на такие деньги безбедно могли существовать с пяток детских садов в течение года.

Раздался гул самолета, громкий до невозможности, и Еж в который раз чертыхнулся, подумав о том, что кому-то пришла очень глупая идея собрать сходняк именно в аэропорту. Не проще было бы встретиться где-нибудь в ресторане, послушать музыку, вкусно поесть, приобщиться, так сказать, к прекрасному, глазея на раздевающихся танцовщиц. А здесь вместо ласкающих слух мелодий приходится слушать рев моторов, которые буквально разрывают перепонки в клочья.

Еж подошел к огромному, едва ли не во всю стену, окну, откуда хорошо просматривалась взлетная полоса и самолеты, принимающие пассажиров. Все здесь было отлажено, как в хорошо настроенном механизме, и жиденькая цепочка пассажиров, направляющихся к зданию, выглядела среди этого порядка едва ли не вселенским хаосом.

Вошел Миша Хвост и брезгливо поморщился:

— Ну вы че, в натуре, однако, делаете? На хрена мы здесь скучились? Что мы, хату поприличнее, что ли, не могли надыбать? У меня барабаны в ушах стучат от этого вселенского шума. А потом, что это за дешевый понт, что там за мент у входа? Я ему ксиву свою протягиваю, думаю, он мне «браслеты» на запястья нацепит, а он в струнку вытягивается, словно перед генералом.

Словно ожидая поддержки, он поочередно смотрел то на Ежа, то на Жору, расположившихся на кожаном диване. Он сел рядом с Жорой, занявшим едва ли не половину дивана.

— Ты что, спать, что ли, сюда пришел? Подвинься немного, — шутя потеснил он Корня. Жора Крюков слегка отодвинулся.

— Удобная лежанка. Надо будет купить себе такую же на дачу, а то у меня все кости болят от мягкой мебели.

— У тебя кости, что ли, есть?

— Так же, как и у всех, — добродушно заметил Жора. — Что-то Сева задерживается, а обещал быть раньше других, — посетовал он.

Еж посмотрел на часы. Супермодные, в виде эллипса, без цифр и точек, лишь две крохотные стрелки на блестящем циферблате, они стоили не менее пяти тысяч долларов.

— У него есть еще две минуты. Интересно, как это он сумел определить.

Сева Вологодский не опоздал, зашел ровно с боем часов, выпиравших из угла комнаты огромным полированным шкафом. Взоры присутствующих невольно обратились в сторону прозвучавшего звона. Обе стрелки слились, указав на полдень.

Не самое удачное время для переговоров.

Настоящая жизнь начиналась где-то под вечер, с открытием казино и ночных баров. В эти часы Москва надевает вечерний наряд, превращаясь из деловой и слегка суетливой в эдакую порочную бесстыдницу, что готова к самым смелым экспериментам. Лучше бы собраться вечером, когда у каждого из присутствующих открывается второе дыхание. Днем они ощущали себя неуютно, словно пасынки в присутствии равнодушной мачехи.

Поздоровавшись, Сева Вологодский сел в кресло.

— Бродяги, приношу вам извинения, что оторвал вас отдел, но нам следовало встретиться срочно. Этого просил филин. Связь у него с вами только через меня.

— Нельзя было выбрать покомфортнее место? Кабак какой-нибудь, например, — спросил Миша Хвост. — А то у меня от этого рева все уши заложило. Ну да ладно, что там за вопрос?

— Со мной он почему-то говорить не захотел, желает передать все лично собранию.

— Я уже начинаю жалеть, что мы с ним связались, — проворчал Жора. — Может, нам отказаться от его услуг? Найдем кого-нибудь посговорчивее.

— У него хорошие рекомендации, — напомнил Сева Вологодский. — А потом, уже поздно, так дела не делаются. Нас просто никто не поймет.

— Да, кстати, Сева, а тут случайно никаких «жучков» нет? — проговорил Еж, крутанув указательным пальцем вокруг.

— Можешь не беспокоиться. Лось уже заходил с ребятками в эту комнату, повертелись с приборчиками. Все чисто! И вообще, хочу вам сказать, это самое надежное место на тридцать километров в округе.

Присутствующие невольно улыбнулись, вспомнив про сержанта, стоящего у входа. Наверное, каждого из них он принимал за дипломатическую особу высшего звена и невольно вытягивался, когда они проходили мимо.

Вошел Лось, сдержанно кивнул всем сразу и, обратившись к Севе Вологодскому, произнес:

— Он здесь.

— Что ж, очень хорошо. Пускай заходит. Даже в этом зале Лось выглядел громадным, чуть втянув голову в плечи, как будто опасался, что высокие своды способны вжать его в пол, он вышел, слегка притворив за собой дверь.

Через минуту появился Филин, как всегда невозмутимый. Запавшие глаза смотрели холодно и умно. Казал что он способен увидеть всякого насквозь.

Он лишь слегка кивнул, не желая приблизиться к кому-либо из сидящих, и, облюбовав жесткий стул, стоящий у самой стены, медленно присел, положив на колени руки.

С минуту Филин не замечал никого вокруг, с интересом разглядывая дорогой интерьер. Холодный взгляд скользнул по фарфоровой статуэтке обнаженной танцовщицы, стоявшей на журнальном столике. Некоторое время он оценивал ее пропорции, а потом заговорил негромко, но очень уверенно, как человек, прекрасно осознающий собственные возможности.

— Господа… Мне не хотелось бы выглядеть навязчивым и понапрасну отвлекать ваше время, все-таки мы все люди очень занятые, но, к сожалению, у меня к вам имеются некоторые вопросы. — Помолчав секунду, добавил:

— Я бы даже сформулировал так… претензии.

— Не гони пургу, Филин, — грозно качнул тучным телом Жора, — о чем базар? Ты нам не раскидывай понты, говори как есть.

Филин посмотрел на Жору. Взгляд пристальный, прямой. Казалось, в нем ничего не изменилось, лишь лоб прорезала глубокая морщина, которая криво уперлась в поднятую бровь. Похоже, он решал непростую задачу, а именно, сколько нужно выпустить пуль в заплывшее тело, чтобы отпустить душу на поклон к господу богу. Неожиданно он улыбнулся, широко, почти по-мальчишески, показав ровные белые зубы.

— Хорошо, разъясняю для особо непонятливых, — мягкая улыбка никак не вязалась со строгим голосом. — Мы получили от вас заказ… Думаю, вы не будете отрицать этого, — не нужно было иметь абсолютный музыкальный слух, чтобы уловить в его голосе неприкрытый сарказм. — Мы взялись за это дело. Клиенты изучены и высчитаны. Осталось немного — надавить на курок, чтобы поставить точку в нашем договоре. Но вот этого как раз и не происходит. И знаете почему, господа? — За окном заревели могучие моторы «Боинга», заходящего на посадку.

Филин невольно прервал речь. Пережидая, он прикрыл веки, и некоторым удалось заметить на них тонкую изящную наколку: «Не буди». Странно, что они раньше не обратили на нее внимания. Такие вещи наносят себе на «малолетках» пацаны, не лишенные тюремной романтики. А поговаривали, что он из бывших ментов. Турбины затихли, и филин продолжал все тем же твердым голосом:

— Я отвечу вам. Прошло три недели после нашего разговора, а оружия у нас по-прежнему нет. Вы же должны были предоставить нам его еще семь дней назад. Такова договоренность, господа, — развел он руки в стороны. — Или я чего-то недопонимаю?

— Все так, Филин, — обратился Сева Вологодский, — только ты как-то уж мутно изъясняешься. Говори конкретно, что хочешь. Все-таки люди пришли сюда не цирк смотреть.

— Так вот, все наши силы были брошены на выполнение вашего заказа, и нам пришлось отказаться от довольно выгодных предложений. Поверьте, там светили очень неплохие деньги.

— Филин, ты что рогами тут шевелишь? Ты что, пришел сюда, чтобы «капусту» с нас срубить? — строго заговорил Еж.

Филин развернулся и смотрел теперь, не моргая, прямо на Ежа.

— Я не один, господа, нас целая корпорация. И я всего лишь представляю ее интересы. Так вот, меня просили передать, что вы должны компенсировать наши потери. В противном случае нам придется расторгнуть контракт. Это обойдется вам гораздо дороже.

— Что ты имеешь в виду? Филин сдержанно улыбнулся:

— Ничего особенного, просто за одну и ту же работу вам придется заплатить дважды.

Сева Вологодский повернулся в сторону Хвоста:

— Миша, ты нам ничего не хочешь сказать?

— С оружием вышла некоторая неувязочка, — честно признался Миша Хвост.

— Это зависит не от нас. Менты плотно пасут. Но оно будет вам доставлено, как мы и договаривались, правда, немного позднее. Мы — люди слова.

— Нам нужна компенсация, — спокойно проговорил Филин. — Поймите нас правильно, но мы не занимаемся благотворительностью. У нас серьезная организация.

— Послушай… как там тебя, а не много ли ты на себя берешь? — грубовато спросил Жора. — Тебе дали деньги в зубы, и ты, будь добр, отработай их.

Сева Вологодский примирительно поднял ладонь:

— Сколько же вы хотите?

Лицо Филина стало озабоченным.

— Нам не нужно чужого, но и своего мы тоже никогда не отдаем… Мы тут посчитали. Пока мы сидели без дела по вашей милости, то потеряли триста тысяч долларов… Но так как у нас с вами имеются некоторые соглашения и мы с вами партнеры, то мы согласны на сто пятьдесят. Нам бы хотелось получить их в ближайшее время.

— Хорошо, вы получите эти деньги, — неожиданно согласился Сева Вологодский и, посмотрев на Мишу, хмуро поинтересовался:

— Когда?

— У меня сейчас некоторые напряги с финансами возникли, — будто бы смущаясь, произнес Миша Хвост. — Деньги будут завтра. В крайнем случае через пару дней. Я передам их Севе Вологодскому. Лады?

— Это нас устраивает, — сдержанно отреагировал Филин.

— Если эта проблема решена, тогда я хочу сказать, продолжайте по-прежнему следить за клиентами. У меня имеется информация, что каким-то образом они осведомлены о готовящейся акции, и теперь вам придется поработать вдвойне. У тебя есть еще что-нибудь к нам. Филин?

— Нет, нас интересовала только неустойка, — натянуто улыбнулся Филин. — Впрочем, могу добавить: если нам предстоит и дальше дожидаться «стволов», то мы вынуждены будем отказаться и от других контрактов. А значит, возрастут и ваши траты.

— Оружие у вас будет через три, максимум через пять дней, — уверенно произнес Сева Вологодский.

— Больше у меня нет вопросов, господа, — поднялся Филин.

— Одну минуту, — неожиданно повысил голос Сева, заставив Филина обернуться у самого порога. — Насколько я понимаю, в вашем лице мы имеем дело с очень серьезной корпорацией, а следовательно, вы должны знать, что санкций не бывает только с одной стороны. Так вот, я хочу сказать, если, ну, скажем, акции не будут выполняться в срок, то мы вправе настаивать на штрафе.

Лицо Филина на мгновение застыло, но уже в следующую секунду расползлось в благодушной улыбке.

— Договорились. Думаю, что это будет справедливо, — и, скупо кивнув на прощание, он вышел из зала.

Гоша Антиквариат сидел в соседней комнате, уставившись в экран монитора. Правая рука, скрюченная старческим ревматизмом, выглядела уродливо. В длинных пальцах, поросших короткими черными волосками, он сжимал высокий бокал.

Трудно было поверить, что три десятилетия назад эти пальцы обладали необыкновенной гибкостью и ради хохмы могли вытащить мелкую монетку даже из самого глубокого кармана.

Он слегка пригубил красное вино — единственное, что позволял себе в последние годы, — и с интересом продолжал следить за экраном. Филин вышел из депутатского зала. Приостановился, словно соображая, куда следует направиться дальше, и, сориентировавшись, затопал к выходу. Гоша Антиквариат внимательно наблюдал за его действиями, стараясь не упустить даже малейшего движения. филин не мог явиться в одиночестве, что с его стороны выглядело бы несусветной глупостью, наверняка его кто-то прикрывал, и эти люди должны находиться где-то поблизости. Скорее всего, растворившись среди толпы, они пасут Филина. Как же их вычислить? Гоша Антиквариат щелкнул пультом, увеличив изображение. Сейчас отчетливо видны были глаза Филина — темные, глубоко посаженные, на человека, который видел его впервые, они производили неприятное впечатление.

Гоша опять пригубил вино. Оно было подогретым, но лишь слегка и только для того, чтобы подарить радость дряблому телу. Когда вино растекалось по желудку, казалось, что внутри забил благодатный источник.

Беспристрастная камера зафиксировала движение глаз Филина. Гоша повел камеру в эту сторону и увидел мужчину, стоящего в толпе. Он разглядывал светящееся табло, расписание полетов. На пассажира он был похож мало: в неброской внешности отсутствовала обреченность многочасового ожидания, не было и нервозности, что преследует едва ли не каждого отправляющегося в полет. И еще он был в очках. Темных, закрывающих едва ли не половину лица. Во-первых, на улице было не так уж и солнечно, можно было бы запросто обойтись без очков; а во-вторых, очень затруднительно рассматривать табло. Сними их да читай себе все, что захочешь! Конечно, мужчина не бросался в глаза среди массы народа, выглядел вполне обыкновенно, даже милицейский патруль вряд ли удостоил бы его своим вниманием, но Гоша раскусил его сразу, едва глянув.

Мужчина отошел от табло, едва Филин направился к выходу. И сделал это непринужденно, как человек, получивший нужную информацию.

Ага! Рядом еще один: такой же незаметный — в сером неброском костюме, какой предпочитают рядовые командированные. Как и первый, он был в очках, пригодных разве что для сварочных работ, вот только проку от такого маскарада было маловато — в зале было сумрачно, как перед грозой.

Рядом с Гошей стоял Лось. С некоторых пор он выполнял при Антиквариате роль связного, за что старый вор понемногу вводил его в круг своих старинных приятелей, таких же одиноких, как и он сам, но обладавших влиянием, которым не могли бы похвастаться многие губернаторы.

— Ты видел этих двоих? — поставил Антиквариат на низенький столик бокал с остатками вина.

— Да, Георгий Иванович, — произнес Лось, не отрывая взгляда от цветного изображения.

— У меня скверное предчувствие, а оно меня практически не обманывает. Я старый, а значит, мудрый. И мне мой жизненный опыт подсказывает, что мы напрасно связались с этим человеком. Нам было бы лучше расторгнуть контракт. Но такие люди, как он, подобные шаги воспринимают как слабость. Сколько человек находится сегодня под твоим началом? — Старик говорил как-то книжно. Такое впечатление, что последние пятьдесят лет своей жизни он провел не за колючей проволокой, а в академических стенах.

— Десять человек. Четверо — здесь, в зале, остальные — на выходе.

— Сделаем вот что: попытайся проследить, куда они поедут. Меня очень интересует их нора.

— Хорошо, сделаю, — кивнул Лось и вышел. Гоша Антиквариат продолжал наблюдать за Филином. Безусловно, это была ночная птица, даже сейчас он старался избегать яркого освещения, предпочитая идти вдоль стен, где световой поток был не столь ярок.

И следом за ним двинулись двое парней в очках. Шли они ровной «вилкой», чтобы соединиться у самых дверей, непрерывно держа в поле зрения свой сектор. В случае необходимости они могли не только прикрыть спину Филина, но и устроить серьезную стрельбу.

Гоша Антиквариат щелкнул пультом: изображение на экране слегка сместилось, высветив крупную фигуру Лося, разговаривающего по мобильному телефону, и тотчас от толпы отделились три человека и, поглядывая на часы, двинулись в сторону дверей.

У входа в аэропорт стоят еще несколько человек, и если действовать очень умело, то можно будет прилипнуть к «очкарикам» покрепче банного листа.

Через минуту вошел Лось. Чуть сутулый и оттого слегка повинный.

— Ну как? спросил Антиквариат, выключив монитор.

— Филин сел в «девятку» и поехал в сторону города. Я отправил за ним своих людей.

— Ты не упустил тех двоих?

— Все в порядке, — погасил вспыхнувшую улыбку Лось. — Они тоже не остались без внимания. Каждый из них сел в машину, и я прицепил к ним «хвосты».

— Очень разумно, — покачал головой Антиквариат, явно довольный оперативностью Лося. Он посмотрел на часы и добавил:

— Вот что, через пятнадцать минут начинается регистрация на мой рейс Москва — Париж. Ты не откажешь в любезности проводить старика? Да и багаж заодно поможешь донести.

— Нет проблем, Георгий Иванович. Только какие такие ветры несут вас в Париж?

— Душевные ветры. С этим городом у меня связано немало нежных воспоминаний, — оттаивая душой, не без грусти протянул старый вор. — Вы сейчас, молодежь, по-другому живете, все нахрапом норовите брать, силушка в чести, а в мое время главным считался котелок, — постучал он указательным пальцем по лбу, — и руки, — сделал он характерное движение, как будто бы пересчитывал деньги. — Когда-то карманники не были разобщены границами, и мы представляли из себя единое целое.

— У вас что, профсоюз, что ли, был? — хмыкнул Лось.

— Что-то вроде того, — серьезно отозвался Антиквариат. — Эх, красивые времена были, скажу я тебе, — зажмурился старый вор, словно кот, вспоминающий сладость мартовских ночей. — Мы были молоды и полны оптимизма. Признаюсь, у меня была мысль разбогатеть на карманных кражах, и мне понадобилось прожить немало лет, чтобы понять всю абсурдность своего желания. Деньги уходили так же быстро, как и приходили. О них я не жалею. Сейчас я понимаю, что так и должно быть. Важно общение. Мы встречаемся каждый год где-нибудь за границей и обсуждаем наши текущие дела.

— Какие же могут быть общие дела? — попытался скрыть усмешку Лось.

От Гоши Антиквариата не укрылся его тон, и, зацепив внимательным взглядом Лося, он произнес с наставительной паузой:

— Это ты напрасно… мой дорогой друг. Среди карманников, во всяком случае, в те времена, когда промышлял я, было очень немало сиятельных особ. И даже из королевских дворов. Благодаря их помощи мы имели допуск на светские вечеринки, куда приходила очень упакованная публика. Работы хватало всем: кто имел манеры, работал внутри, ну а те, кто попроще, такие, как я, — на губах Антиквариата застыла лукавая улыбка, — царапал снаружи. Ты знаешь, к кому я сейчас направляюсь? — неожиданно спросил Георгий Иванович.

Лось ответил ему улыбкой. Чудаковатый старик нравился ему все больше.

Он мог порассказать немало забавных историй.

— Нет.

— К маркизу! Причем к самому настоящему. Ты даже не представляешь, сколько мы золота выгребли с ним на пару из карман господ, — и уже с некоторой грустью добавил:

— Где оно сейчас?.. Вот так-с!

Сильный женский голос, слегка искаженный могучими динамиками, отчего он казался каким-то неестественно-синтетическим, пробился через толщу стекла.

— О! — прислушался старик. — Кажется, зовут на регистрацию. Жан будет мне очень рад, — и лицо старика довольно расплылось. — Всегда приятно встречаться с друзьями, с которыми довелось провести лучшие годы молодости.

Глава 12.

НАСМОРК — ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ БОЛЕЗНЬ НАТУРЩИЦ

Мастерская Григорьева находилась недалеко от Таганской площади, под самой крышей семнадцатиэтажного здания. Через огромные стекла была видна Москва-река, одетая в каменные берега. Месторасположение мастерской было красивым и во всех отношениях недешевым. Возможно, он никогда и не сумел бы приобрести такую, если бы не вышел на крупных заказчиков в Америке. Их интересовала Москва конца девятнадцатого столетия, и за картины из той эпохи они обещали платить по самым высоким меркам. Ему оставалось только выбрать из альбомов наиболее выигрышные фотографии и перенести их на полотна.

Григорьев догадывался, что заказчик будет щедрым, но чтобы настолько! И уже после пяти картин у него возник вопрос: построить небольшой особнячок где-нибудь на окраине Москвы или все-таки купить мастерскую в центре города?

После некоторых раздумий Григорьев решил остановиться на втором.

Изрядно подустав от городских видов, он решил заняться женской натурой.

И не такой, какая обычно манит студентов художественных академий, — с пышными телесами и выразительной мордашкой. А иной, где, кроме плоти, непременно должна присутствовать чувственность. Подобное осознание приходит только с возрастом.

Нужно перевести немало краски, чтобы дорасти до очевидного.

В этот раз его натурщицей была восемнадцатилетняя девушка. Хороша собой, впрочем, как и большинство девушек в ее возрасте. Это позже их кожа теряет эластичность, поры на лице укрупняются, а на бедрах прочно оседает целлюлит, но сейчас она выглядела как греческая богиня. Но более всего Григорьева тронули глаза девушки — нельзя сказать, что они были величиной с блюдце, но вот грусть, что пряталась в черных зрачках, делала их по-настоящему красивыми. Именно на лицо и плавный изгиб носа стоит обратить особое внимание.

Молодые художники, едва выскочившие из академий искусств, грешат тем, что разворачивают своих натурщиц таким образом, будто собираются снимать их для порнографических журналов, а совсем не для того, чтобы запечатлеть настоящую красоту.

Они способны видеть только яркое, броское, предпочитая всему остальному грацию линий. Чудаки! А как же душа?

Григорьев вспомнил о том, как полгода назад рисовал одну натурщицу. На первый взгляд в ней не было ничего особенного. Обыкновенная. Каких только на одном Арбате, даже не особо присматриваясь, можно встретить пару сотен. В глубине души он даже недоумевал по поводу того, каким образом она получила рекомендации от трех уважаемых художников. Но стоило девушке скинуть с себя свитерок и стянуть узенькие джинсы, как перед ним возникла настоящая красавица.

И вместе с тем, в ее лице присутствовала какая-то необыкновенная одухотворенность, не заметить которую мог только человек с повязкой на глазах.

Такие лица иконописцы запечатлевают на стенах храмов.

И, одновременно, вся ее фигура источала флюиды сексуальности, которыми, казалось, был пропитан весь окружающий ее воздух. За те два часа, что он рисовал ее, Григорьев в полной мере ощутил на себе их силу. И едва сдержался, чтобы не завести с ней роман прямо в мастерской, среди перепачканных масляной краской холстов. Но, хорошо подумав, решил этого не делать. Важно никогда не смешивать работу и удовольствия. Получается слишком крепкий напиток, который может пребольно ударить в голову. Он даже обрадовался, когда сеанс наконец был закончен и она, облачившись в одежду, потеряла былое очарование, превратившись в прежнюю незаметную самочку. От следующих встреч с натурщицей он решил отказаться, понимая, что может не удержаться.

Сейчас Григорьев работал с юной моделью. Приятный возраст. Чем-то неуловимым она напоминала ему его прежнюю натурщицу. Впрочем, эта будет поярче.

Ее не портит даже одежда.

Едва ли не всей Москве было известно, что, кроме традиционного чая после окончания сеанса, он способен был заплатить премиальные, которые значительно превосходили установленную сумму, а потому девушки буквально рвались к нему.

— Как вас зовут? — спросил Григорьев, не отрывая взгляда от листа бумаги.

Лицо никак не вырисовывалось, в нем присутствовала какая-то жесткость, и его требовалось оживить несколькими черточками. А их можно было уловить только в том случае, если попытаться вывести девушку из закрепощенного состояния. Например, разговорить ее. Прием простой, но очень эффективный.

Красавица слегка улыбнулась.

— Инна.

Ага, кажется, нашел то, что нужно. Лицо ее приобрело мягкость, в глазах появилась живость. Григорьев уверенно заострил уголки губ.

— Красивое имя, — мельком посмотрел он на нее и уверенно стал набрасывать ее фигуру. — А не можете вы мне сказать, почему вы решили пойти в натурщицы? Извините, но девушка с такими данными, какими обладаете вы, может рассчитывать на большее.

Инна стояла, чуть повернувшись к нему правым боком, слегка отставив ногу. Идеальные пропорции, перед которыми склонила бы голову даже Венера Милосская. Таких девочек рисовать всегда приятно.

Пауза несколько затянулась. Мастер поднял голову и по ее напряженному лицу понял, что вопрос ей не понравился. И тут же укорил себя за бестактность, да и потом дело испортил — девушка потеряла прежнюю жизненность, превратившись в изваяние.

— Вам нужно честно ответить или все-таки соврать?

— Извините меня, я не должен был задавать вам этого вопроса.

— Нет, я отвечу… Мне просто нужны деньги. Я познакомилась с одним парнем… Мне кажется, он из этих самых… из крутых. Я просто не хочу идти к нему на содержание. Мне нужны собственные деньги. Хочется чувствовать себя независимой.

— А разве модельный бизнес не приносит прибыли? Обозначив линию бедер, Григорьев принялся за живот.

— Деньги есть, но их немного… А для того, чтобы получать прилично, нужно заключать контракты с зарубежными фирмами. Очень неплохие деньги платят на презентациях. Бывает, по триста-четыреста долларов. Но у нас на фирме девочек много, а хочется заработать всем. Меня довольно часто приглашают, но я не наглая. Не хочу обижать остальных.

— Это благородно с вашей стороны, — согласился Григорьев.

Осталось нарисовать лобок — слегка выпуклый, поросший золотистой растительностью. Трудная часть работы, но, пожалуй, самая приятная.

Инна пожала плечами.

— Возможно. А что жадничать? Когда-нибудь и они меня выручат. Ведь так?

— Разумеется, — охотно согласился Григорьев. — В нашем деле важно помогать друг другу.

Девушка выглядела абсолютно естественной. Она держалась так свободно, как будто бы ее фигуру по-прежнему скрывал джинсовый костюм. Рисовать ее было легко, женщины вообще очень благодарный материал, это надо признать.

Инна слегка улыбнулась, как будто бы прочитала его мысли.

— Во-от и все… Хотите взглянуть?

— Очень хотелось бы. — Она сошла с тумбы и, позабыв прикрыться, подошла к художнику.

Григорьеву ударил в нос терпкий запах женских духов. Он шел к ней необыкновенно и добавлял сексуальности. Хотя, если вдуматься, куда уж больше!

— Я такая красивая? — широко распахнула она ресницы. Григорьев только улыбнулся, сдержанно заметив:

— Рисунок лишь отчасти воспроизводит оригинал. Живой человек на самом деле краше.

— Вот как? — Девушка выглядела удивленной.

— Понимаете, в чем дело, — несколько поспешнее, чем следовало бы, попытался объяснить Григорьев, — не всегда удается отобразить тот духовный мир, который соответствует реальному человеку. Картина — всего лишь зеркало. В жизни вы значительно интереснее.

— Буду надеяться, — безо всяких эмоций произнесла Инна. — Вы не могли бы помочь застегнуть мне бюстгальтер?

Григорьев попытался сдержать улыбку. С подобной просьбой к нему обращались только любовницы, с натурщицей это случилось впервые.

— Ну, разумеется! — с готовностью отозвался он.

У любовников подобная просьба не вызывает никаких чувств. И она звучит не иначе, как «ты меня раздел, ты же мне помоги и одеться». В его же случае предполагается некоторая интимность отношений, которой не было.

Нижнее белье у Инны было отменным. Похоже, что она предпочитает все самое лучшее. Наверняка ее возлюбленный не менее эффектный — широкий, высокий, с ослепительной улыбкой. Григорьев застегнул на ее спине замок, слегка коснувшись подушечками пальцев атласной кожи. Разумеется, делать этого было нельзя, потому что по коже зябко и колюче пробежал ток.

Инна оделась, собрала волосы в пучок и воткнула заколку — последний штрих удался на славу, подчеркнув и без того идеальную форму ее головы.

— Я с вами договаривался на один сеанс?

— Да, — безразлично пожала плечом Инна и подтянула к себе махонькую изящную сумочку из черной кожи, как бы подчеркнув, что если нет больше работы, то она может отправиться по своим делам.

— Вы не будете возражать, если мы продолжим наше сотрудничество, скажем… на неделю! Инна выглядела слегка растерянной:

— Даже не знаю, что вам ответить, — наконец заговорила девушка. — Дело в том, что следующие два дня я должна быть на презентации и там мне должны неплохо заплатить.

— Хорошо, сколько вам обещали?

— Ну-у, за два выступления где-то восемьсот долларов. — В ее голосе прозвучала трудно скрываемая гордость.

— Да, хорошие деньги, — согласился Григорьев. — И сколько вы там пробудете?

— Скорее всего полных два дня. Таковы условия договора.

— Так вот, я вам обещаю, за каждое позирование вы получите от меня по тысяче долларов, и это займет у вас куда меньше времени, чем презентация. — В глазах Инны проглядывало сомнение. — Так вы согласны?

— Пожалуй, да.

— Вот и отлично. А теперь давайте попьем с вами чайку.

В дверь постучали.

— Секундочку, — произнес Григорьев, виновато улыбнувшись.

Дверь неожиданно распахнулась, грохнув о стойку-вешалку, стоявшую в проходе. Обвешанная со всех сторон одеждой и халатами, стойка покачнулась и, застыв в неустойчивом положении секунды на две, рухнула, разбив глиняные кувшины, стоящие на полу.

— Какого черта ты здесь делаешь?! — заорал вошедший человек, хватая Инну за руку. — Ты спала с ним?

— Оставь меня! — попыталась освободиться Инна. Григорьев отложил в сторону карандаши, повернул картину изображением к стене и голосом, от которого веяло льдами Антарктиды, произнес:

— Молодой человек, воспитанные люди, прежде чем заходить в чужое помещение, во-первых, спрашивают разрешения, а во-вторых, здороваются. Вы не сделали ни того, ни другого. И поэтому прошу вас убраться вон, потому что это моя территория. Вы меня ясно поняли?

Захар отпустил Инну и недоуменно посмотрел на Григорьева. Так поглядывает верблюд на кучу навоза, неожиданно возникшую у него на пути: сверху и неприязненно. Решалась нехитрая задача: пнуть его с досады копытом или, не заметив, перешагнуть и величественно проследовать дальше.

— Ты чего, дядька, не в настроении, что Ли? Это моя Девушка, и я хочу спросить у тебя, что она здесь делает!

Григорьев перевел взгляд на Инну, как бы спрашивая у Нее — нужно ли из этого посещения делать тайну, и, не обнаружив в ее лице одобрения, заговорил, стараясь остудить незнакомца мягким тоном:

— Она ничего такого здесь не делает, молодой человек. Давайте присядем и поговорим с вами спокойно, без этого размахивания пальцами у меня перед лицом. Я этого просто не переношу. Садитесь сюда. А вы, девушка, идите.

Инна что-то хотела сказать, но, посмотрев на Захара, напряженного и взъерошенного, дернула плечом и, защепив носком туфли глиняный черепок, вышла.

— Ну, что ты хотел сказать? — сквозь зубы процедил Захар, поворачивая рисунок, стоящий у стены.

Григорьев заметил, как в глазах парня неприятной волной вспыхнула злоба. Художник, усмехнувшись, поставил эскиз на место и спросил:

— Теперь тебе надо что-то объяснять?

— Кто ты?

— Я художник. У вашей девушки потрясающая фигура. Хочу сказать откровенно, я вам завидую. Она натурщица от бога, каждый художник мечтает именно о такой модели, чтобы она была незакомплексованной и одновременно чистой. Вы думаете, каких женщин мастера Ренессанса писали на фресках в храмах?

Обыкновенных девушек. Так вот, ваша девушка из таковых. Для меня это большая находка. Сейчас я рисую картину… одиннадцатый век. По замыслу моя героиня — киевская княжна. Полонянка… Имеет точно такую же стать. Как вас зовут?

— Захар.

— Меня же Кирсан Андреевич. Художник с тридцатилетним стажем. Так что поверьте мне, я понимаю толк в женской красоте.

Захар неожиданно обмяк.

— Ты мне скажи только честно, Кирсан, ты ее имел? Григорьев неожиданно расхохотался, победно закинув подбородок, поросший реденькой черной щетиной.

— Ты это серьезно? — перешел Кирсан Андреевич на «ты».

— Какие тут могут быть шутки.

— Почему-то всем обывателям кажется, что художник непременно должен переспать со своей натурщицей. Как же это так, пишет голую бабу, и у него совершенно ничего не ворохнется? Представь себе, что это действительно так. Я ничего не чувствую. У нас определенный настрой: я восхищаюсь красотой только глазами и никак не реагирую телом. Сам посуди, как я смогу рисовать, если я буду возбужден? В этом случае меня станет волновать только собственная эрекция.

Как ты думаешь, гинеколог возбуждается при виде раздетой женщины?.. То-то и оно. Это просто его работа. Другое дело жена или любовница. Здесь на первый план выступает духовность, понимание, без которых просто не обойтись! — Григорьев посмотрел на часы и неожиданно потерял к собеседнику интерес. — Извините, молодой человек, но мне нужно работать. Желаю вам успеха!

Инна не ушла. Забравшись с ногами на подоконник, она уткнулась лицом в колени и тихонько всхлипывала.

— Ну чего ты сидишь, — недовольно буркнул Захар, — пойдем, а то задницу простудишь. Подоконник-то каменный.

— Ты на меня сердишься?

— За что?

— Ну… за это.

— Ах, за это, — неопределенно махнул рукой Захар. — Ты ведь не на «точку» пошла. А это совсем другое. Может быть, я и самоуверен, но женщине нужно очень сильно поднапрячься, чтобы изменить своему первому мужчине.

Слезы на щеках Инны высохли, на губах появилась легкая улыбка.

— Ты хороший психолог.

— Разумеется. И еще я хороший сыщик, если сумел разыскать тебя.

— Как ты это сделал?

— Все очень просто, когда ты пошла в ванную, я заглянул в твою сумочку и отыскал в ней твой паспорт. Мне же все-таки интересно, с кем я имею дело.

— Как же ты посмел?! — Инна негодующе отвернулась.

— Послушай, не надо строить из себя цацу, девочка моя, — грубо ухватил Захар Инну за локоть, — я всегда хочу знать все о тех людях, с которыми встречаюсь. Ты зачем врала, что у тебя отец — директор крупного завода, а мать — главный бухгалтер универмага? Разве они стали бы отправлять свою дочь в такой клоповник?

Инна сделала попытку освободиться, но Захар держал ее крепко, стараясь говорить в самое лицо.

— Пусти меня!..

— Зачем ты мне врала?! Ну? Твоя мать обыкновенная ткачиха, а отец ушел от вас, когда тебе было десять лет. И если бы не твои милые подружки, которые подсказали мне твой адрес, так я бы никогда и не узнал, где ты обитаешь.

— Откуда ты все это знаешь, ты что, из милиции? — Глаза Инны округлились, похоже, она испугалась по-настоящему.

— У меня есть друзья, — попытался пригасить Захар вспыхнувшее у нее подозрение, — я их попросил, и она навели о тебе подробные справки. Только не надо было тебе врать про влиятельных родителей… Знаешь, я сам вырос в детдоме и совершенно не стыжусь этого. Инна успокоилась:

— Ты правду говоришь? — Она размазала по щеке тушь.

— Правду. Ладно, пойдем отсюда. Не век же тебе сидеть на этом подоконнике. — Захар бережно взял девушку под руку.

— А ты на меня совершенно не обижаешься?

— За что? За то, что ты зарабатываешь деньги? Нет. Не буду тебе говорить, что в нашей стране в почете любой труд, но все-таки это значительно лучше, чем заниматься древнейшим ремеслом. А потом, ты ведь все равно принадлежишь мне. Разве не так?

— Так.

— А это самое главное. И ты меня прости, я ведь тоже был несправедлив к тебе. Наорал зачем-то. Прощаешь?

— Да, — отвечала девушка, окончательно успокоившись.

— Ладно, пойдем быстрее, я хочу тебя согреть, замерзла, наверное. Я слышал, что у всех натурщиц профессиональная болезнь — это насморк.

Глава 13.

НАДО ДЕЙСТВОВАТЬ НА ОПЕРЕЖЕНИЕ

— Итак, какие у вас наработки? — негромко спросил полковник Крылов, окинув присутствующих коротким, но весьма содержательным взглядом. — Давайте начнем с вас, капитан, — посмотрел он на Шибанова, сидящего на противоположном конце стола.

Григорий сдержанно кашлянул в кулак и отвечал, стараясь придать своему голосу как можно большую убежденность:

— То, что оружие пока нигде не всплыло, это совершенно точно. Если разобраться, рынок у нас сравнительно небольшой, среди них есть и наши информаторы. И если бы переговоры шли о такой крупной партии оружия, то мы бы знали. Во всяком случае, на уровне слухов. Скорее всего пока оно в Москве; чтобы вывезти такую большую партию, нужна хорошо отлаженная связь, очень проверенные люди и немалые деньги.

— Это все теория, капитан, что вы сделали конкретно, чтобы найти похищенное?

— Я думаю, что эта партия хранится где-то поблизости от автострады, чтобы можно было в определенный момент быстро осуществить перевозку.

— Допустим. Дальше. Что сделали именно вы? Полковник Крылов выглядел нетерпеливым. Такое с ним случалось нечасто. Набравшись терпения, он мог выслушивать доклад подчиненных, пытаясь в длинной речи выцарапать рациональное зерно. Сейчас на него давили и требовали готовых результатов. А их не было. Вот отсюда и нервозность.

Капитан не смутился. Обыкновенное дело — начальство, упиваясь собственной силой, повышает голос, и следует старательно делать вид, что оно кормит тебя печатными пряниками.

— В радиусе пяти километров мы осмотрели все складские помещения, все подвалы, где можно было спрятать оружие, но ничего не обнаружили, — безнадежно объявил капитан Шибанов.

Полковник нервно откинулся на спинку стула, помассировал пальцами глаза и спросил вновь:

— Что вы намерены делать дальше?

— Расширять круг поисков, товарищ полковник. Я сейчас подключил своих информаторов, они собирают данные о судьбе оружия.

Геннадий Васильевич близоруко прищурился и с сарказмом процедил:

— Ну и как долго вы собираетесь искать? Шибанов смешался:

— Ну-у…

— Вот что, капитан, оторвите от кресла свою толстую задницу и аллюром… Я подчеркиваю, лично! — поднял он указательный палец. — Обшарьте каждый двор, каждую контору на предмет оружия. Оно не могло раствориться в воздухе. Я не думаю, что они с таким грузом разъезжают свободно по всей Москве, да еще после того, что натворили. Они затаились, но вот где? Пообщайтесь с бабками, что любят сидеть на скамейках, с ночными сторожами, с собачниками, что выгуливают своих питомцев далеко за Полночь или рано утром. Работать надо, капитан, работать! А не делать глубокомысленное лицо. Я бы не хотел вас пугать, но, если результатов не будет через неделю, можете положить рапорт на увольнение. Вам все понятно?

— Так точно, товарищ полковник, — вскочил Шибанов с места.

По большому счету Крылов был непредсказуем. Можно неделю ходить в его любимчиках, и он будет обращаться к тебе едва ли не как к преемнику, а потом его настроение может мгновенно измениться на сто восемьдесят градусов.

— Садитесь.

Полковник потерял интерес к Шибанову и, отыскав глазами майора Усольцева, поинтересовался:

— Ну а ты откопал что-нибудь?

— Кое-какая информация поступает, товарищ полковник, сейчас она обрабатывается. Сложно сказать, где правда, а где сплошная деза…

— Короче, — перебил Крылов, раздражаясь. — Что ты хочешь сказать?

— В результате некоторой аналитической работы, — словно не расслышав грубости полковника, продолжал говорить Усольцев, — вероятнее всего, снайперские винтовки будут использованы где-то в пределах Московской области.

Иначе не имело бы смысла доставать оружие именно здесь. Нам думается, что выстрелы должны прозвучать в ближайшие несколько недель. По нашим данным, в числе возможных потенциальных жертв будет генеральный директор «Мосмашстроя».

Он очень активно сотрудничал с таганской группировкой, которая предоставила ему «крышу». Но сейчас ребятки выросли, и им уже мало десяти процентов отчислений, и поэтому они решили захватить все. Тем более что в совет директоров были введены несколько их людей. Ребята хотели присвоить производство бескровно, но директор оказался крепким орешком и не соглашается ни на какие уговоры.

— В его адрес были угрозы?

— Неоднократно, — поддакнул майор, — но он относится к ним наплевательски. Сейчас ситуация изменилась, один из доверенных лиц «крыши» обладает правом подписи. Так что генеральный директор им теперь только помеха.

Дальше в моем списке управляющий банком «Русич». Мы знаем, что из его банка был получен очень крупный кредит. Кажется, двадцать миллионов долларов, но возвращать эти деньги никто не собирается. Проще убрать директора, чтобы эта неприятная история понемногу замялась.

— Вы его предупреждали?

— Разумеется, — охотно отозвался майор, — но он всерьез наши предостережения не воспринимает. — И, чуть улыбнувшись, добавил:

— Наверное, считает себя бессмертным. Хотя охрану вокруг банка усилил значительно.

— Он что, даже не сделал никаких попыток вернуть этот крупный долг?

— Насколько мне известно из оперативных источников, попытки такие были.

Крылатская группа дважды заявлялась к должнику, но разговоры идут только на уровне «крыш», и ни к чему конкретному они пока не пришли.

— Да, ситуация складывается глухая, без пары трупов здесь, видно, никак не обойтись, — хмыкнул полковник. — Майор, держи этот банк на контроле.

— Стараюсь, товарищ полковник, — с готовностью отозвался Усольцев.

— Ладно, что там намечаешь дальше?

— Еще четыре крупные фирмы отказались делать отчисления в «общак».

По-своему это можно воспринимать как бунт. Среди них директор коммерческого российско-германского банка «Союз». То есть они присмотрелись к своей «крыше», поняли, что не так страшен черт, как его малюют, и решили поступать по-своему.

— Неблагоразумно, — сдержанно заметил Крылов. — Залез под «крышу», то будь добр, расхлебывай до конца. В противном случае это уже не укладывается в систему, а строптивые люди подлежат отстрелу.

Присутствующие невольно заулыбались — полковник милиции говорил так, словно присутствовал на воровском сходе.

— Все верно, товарищ полковник, сами себе создают проблемы.

— Я немного знаю директора этого банка, — Геннадий Васильевич на секунду задумался, — все своп действия он подсчитывает с точностью компьютера.

Может, он пошел под милицейскую «крышу», вот и осмелел как заяц в присутствии подыхающего льва. Что еще?

— Есть угроза в адрес вице-мэра… Не знаю, насколько она серьезна, но сейчас мы прорабатываем его окружение. — Перед майором лежала тонкая папка с оранжевыми тесемками. На фоне темно-коричневого стола лямочки выглядели очень ярко, и взгляды всех присутствующих были обращены именно к ним. Ладони майора во время доклада лежали поверх папки. Внешне это выглядело как клятва на Библии в зале суда.

Кто знает, может быть, так оно и складывается в действительности.

Усольцев говорил об очень серьезных вещах, и подобную информацию мимо ушей пропускать не полагалось.

— Ладно, разберись с этим фактом поконкретнее, что ли… Надо действовать на опережение.

— Может быть, хотите взглянуть, — подвинул майор папку. — Здесь еще десятка полтора фамилий, и каждая из них представляет оперативный интерес.

— Ознакомлюсь, — взял папку из рук Усольцева полковник. — Тяжела, — попробовал он ее на вес. — Здесь еще что-нибудь имеется?

— В эту папку я вложил данные на лидеров группировок, которые находятся в состоянии войны между собой или допускают возможность устранения неугодного человека.

— Толстая получилась, — в голосе прозвучала скрытая похвала. — Когда ты ее собрал?

— Признаюсь, я ее собираю уже давно. Просто время от времени обновляю кое-какие материалы. Вот и пригодилось.

— В общем, так. Вижу, что работа идет недостаточно оживленно, оружие следует искать. Не отбрасывайте ни одну из версий, пока не убедитесь в ее несостоятельности! Все! А теперь за работу.

Глава 14.

НА ВСЯКОГО ШАКАЛА ЕСТЬ СВОЙ КАПКАН

— Смотрю я на тебя, Петров, и знаешь, кого ты мне напоминаешь?

— Кого же, Степаныч? — По лицу Маркелова пробежала плутоватая улыбка.

— Сына! — выдохнул Федосеев. — Он у меня такой же дерзкий, как ты.

Слова поперек не скажи, вспыхивает как порох. Если бы ты называл меня батей, так я бы и не обиделся. — Голос стареющего охранника заметно потеплел, и ладонь, широкая, словно лопата, дружески опустилась на плечо парня.

— Батя, что ты вокруг меня ходишь, как кот вокруг сметаны. Может, что спросить хочешь, так прямо и скажи.

— Бля буду, узнаю своего сынка, — радостно всплеснул руками Иван Степанович, будто услышал приятную новость. — Его характер, такой же ершистый!

Ну как же мне тебя, Дима, сынком-то не назвать, — проснулась в голосе Федосеева еще большая теплота. — Если Ворона на тебя наскакивать будет, так ты мне тут же дай знать, я уж найду способ, как остудить этого засранца!

— Ты за меня, батя, не хлопочи, я привык сам разгребать собственные проблемы, — спокойно, но твердо произнес Захар. — Ты думаешь, я в Москве один, что ли? У меня найдутся люди, которые сумеют за меня постоять. А Ворона — он кто такой? Обыкновенный бычара, с которым мне и разговаривать-то не по чину.

Ты, батя, между нами не встревай, я его сам урезоню, если потребуется.

— Ну, ты и крут! — протянул Иван Степанович. — Так и надо держаться, сынок, — дружески похлопал он Захара по плечу. — Так и надо держаться. Нынче этих шавок развелось без меры, и они, как шакалы, сбиваются в кучу и живут без правил.

Трудно было поверить, что всего лишь каких-то две недели назад в этой комнате произошло убийство. Уже ничто не напоминало об этом, вот разве что большое пятно в самом центре комнаты. Его замазывали дважды, но оно каким-то невообразимым способом проступало через толстый слой мастики и болезненно воскрешало трагедию. Все это было далеко от реальности и очень попахивало мистикой. Но более рассудительные головы, даже в этом непонятном случае, постарались отыскать правдоподобное объяснение — застывшая и впитавшаяся в дерево кровь после каждой обработки смешивалась с мастикой. Правильнее было бы обработать это место скребком.

— На всякого шакала есть свой капкан, — и, подумав, Захар добавил:

— А может быть, и карабин.

Иван Степанович одобрительно качнул головой:

— Ишь ты!.. Это ты верно сказал. Образно. Я бы так не сумел, сразу видно, что у тебя голова на плечах есть. А такое дело не вырабатывается, оно папой и мамой дается. С рождения. А кто у тебя родители?

— Вот здесь ты промашку дал, батя. Из детдома я. Кто Моя мать, припоминаю с трудом, а отца и вовсе никогда не знал. Мне рассказывали, что родился я на зоне… А там такое дело, через два года ребенка отдают в детдом, а мамка досиживает дальше. Видно, срок у нее большой был, вот и решила лечь под какого-нибудь молоденького вертухая. Все-таки бабам с икрой на зоне послабления дают. Так или иначе, я ее не видел: или сгинула где-нибудь, или просто не захотела себе на шею хомут вешать. Сука, одним словом, — произнес, как выдохнул, Захар.

— Это ты напрасно, — протянул Иван Степанович с заметной укоризной. — Мать есть мать. Она ведь тебе жизнь дала. Уже за это ты ей должен быть благодарен. Может, ее и в живых-то нет, вот она сейчас слышит, а душа ее при этом мается.

— Батя, ты мне на мозоль не дави, я ведь не маленький и сам знаю, что делать, — грубовато заметил Захар. — Папаши-то у меня тоже не было, так что к нравоучениям я не привык. Могу и обидеться крепко, ляпнуть что-нибудь не то, а тебе это может не понравиться. Верно?

Иван Степанович недовольно хмыкнул:

— Да уж. Я не чучело для битья. Захар продолжал смотреть в самый центр комнаты, на то самое злополучное пятно.

— А вот скажи, батя, ты не боишься, что тебя замочат ночью так же, как твоего напарника?

Захар оторвал взгляд от пола и с открытой усмешкой посмотрел на Степаныча. Ничто не выдавало его волнения, он уверенно выдержал взгляд Степаныча, сделавшийся неожиданно колючим.

— Мне это не грозит, сынок, — неожиданно расплылся в улыбке Федосеев.

— Отчего же это, батя, у тебя что, черепушка железная? Федосеев выдержал паузу.

— Тут меня все менты пытали, что да как… Да разве им можно лишнего сказать? Я им ляпну что-нибудь не по делу, а потом меня с пулей в голове под забором отыщут. С длинным языком долго не протянешь. — Глаза Степаныча хитровато сузились, он стал напоминать старого доброго кота, разомлевшего на солнцепеке.

— Может быть, не болтал бы чего лишнего, а то я ляпну по пьяни где ни попадя, — произнес Захар, и правый уголок его рта непроизвольно полез вверх.

— На тебя это не похоже. Людей я сразу вижу, посмотрю один раз и насквозь определяю, как рентген. Такие люди, как ты, не сдают — ни по пьяному делу, ни по трезвянке. Так вот, что я хочу тебе сказать. — Голос старика заметно спал, он слегка подался вперед, как будто бы рассчитывал поделиться нешуточной тайной. — Они были в масках, это верно, но вот только один из них мне показался знакомым.

— Что-то я тебя не пойму, батя, — скупо улыбнулся Захар, — сам говоришь — в масках, а тут вдруг узнал?

— По голосу я его признал, чудила, — в сердцах произнес Иван Степанович. — Это Колька Гнездо был, он с Карасем якшается.

— А кто же такой этот Карась-то? — постарался Захар скрыть волнение.

— Ну, ты даешь, сынок, — весело и одновременно восхищенно хохотнул Федосеев. — Это же надо, Карася не знать! Да здесь любой малый с пяти лет Карася знает. Он в нашем районе царь и бог. Подозреваю я, что он хотел крепко навариться на этих винтовках. Ты посмотри, что в Москве делается-то. Дня не проходит, чтобы кого-нибудь не грохнули, а что говорить о всей России-матушке!

Оружие, сынок, это такая вещь, которая всегда будет пользоваться спросом, помяни мое слово. Ладно, давай забудем этот наш разговор, что-то растрепался я… Тебя Карась-то не помилует, если узнает, с кем я поделился. А второй раз он сюда не пойдет. Бомба-то не падает в одну и ту же воронку.

Захар с трудом дождался окончания смены. Кто бы мог подумать, что все решится в течение каких-то нескольких дней. А это означает, что можно продолжить прерванный отпуск и запереться с Инной в какой-нибудь деревенской хате недели на две. Продолжение отпуска обещало быть потрясающим.

Захар ощутил необычайный подъем, даже к Вороне в этот день он почувствовал нечто вроде приятельской симпатии. Следовало не выдать своих чувств, и, когда недруг прошел мимо, Захар уверенно соорудил на лице маску снисходительности.

***

Ефим Кузьмич неторопливо и как-то по-особенному основательно составлял ящики в самый угол двора. Глядя на него со стороны, легко верилось, что три четверти своей жизни он имел дело исключительно со стеклотарой.

Грузчик заметил Захара издалека и в знак приветствия скучновато вскинул руку. Торопиться навстречу не спешил, как будто не хотел расставаться с любимым делом, и, лишь когда выстроил ящики в высоту с Александрийский маяк, степенно спустился на землю и, натянуто улыбнувшись, протянул руку.

— Здорово, Кузьмич, — пожал Захар крепкую и сухую ладонь. — Ну как, ты эту продавщицу-то пока еще не вздрючил, что тебя, как школьника, отчитывала?

— Хм, я вижу, ты в хорошем настроении. Рассказать что-то хочешь? — Кузьмич перевернул ящик вверх дном, стряхнул налипшую грязь и, более не заботясь о чистоте халата, уверенно уселся.

— Ты хороший психолог, мгновенно меня вычислил, — даже не пытался скрывать своего ликования Захар. — Узнал я, кто охранников завалил.

Кузьмич ответил не сразу, было заметно, что все в своей жизни он делал основательно и не спеша — и выверял не только каждый шаг, но и слова, предпочитая не сорить ими понапрасну.

— Дырку на пиджаке сделал? — неожиданно спросил Кузьмич.

— А это-то зачем? — искренне удивился Захар, не подозревая о подвохе.

— Как зачем? А для ордена! Такое дело раскрутить, это не каждому под силу.

Кузьмич зажевал белый фильтр и ловко сдвинул папиросу в самый угол рта.

— Издеваешься? А я ведь тебе на полном серьезе говорю. Из магазина вышла директриса и, уперев руки в бока, зорко осмотрела двор. Она напоминала античного завоевателя, созерцающего свои бескрайние владения, единственное, что выдавало в ней женскую особь, так это легкомысленный коротенький халатик, из-под которого вызывающе выглядывали крупные бедра.

Захар невольно улыбнулся, подумав о том, с какой нежностью Кузьмич поглаживал эти несколько пудов мяса. Подобные изыски на любителя, и вряд ли что может ворохнуться в его собственной душе, если он начнет ласкать ноги слонихи.

Разглядев грузчика, покуривающего в углу, она в сердцах махнула рукой и вернулась в магазин. Впрочем, сзади она смотрится очень даже неплохо, задержал Захар взгляд на ее талии.

— И я серьезно… Не дергайся! -Выслушай сначала меня. Тебе было сказано: не привлекать к себе особого внимания. А ты что сделал?

— Что? — не понял Захар.

— Что, что… Конь в пальто! — пыхнул струйкой вверх Кузьмич. — Ты себя суперменом, что ли, возомнил?

— О чем ты? — непонимающе заморгал Захар.

— Зачем ты выдрючивался на стрельбище?

— Ах, вот ты о чем, — не удержался от улыбки Захар. На прошлой неделе после дежурства охранники большой компанией заявились в тир поупражняться в стрельбе. И, к удивлению всех присутствующих, Захар не промазал ни разу, легко подтвердив свой мастерский норматив.

— Как-то само так получилось… Я обо всем забываю, когда у меня в руках оружие. А потом, хотелось как-то авторитет заработать, что ли, все-таки новый коллектив, — протянул он неопределенно.

— Вот и заработал, — зло швырнул папиросу в кучу ящиков Трошин. — А может, ты хочешь, чтобы на тебя как на киллера смотрели? — как-то странно посмотрел майор на Захара.

— Нет, но…

— Я предупреждаю тебя еще раз, если уже не поздно, не высовывайся, делай свое дело тихо и незаметно. Ты думаешь, мне нравится ящики таскать и старух похотливых трахать? — кивнул Кузьмич в сторону магазина. — Однако я иду на это. И засунул свое самомнение глубоко в задницу, вот так-то! Ладно, хватит наставлений, что ты там хотел еще сказать?

— Кстати, а ты откуда знаешь про стрельбище?

— Ты забываешь, что я не только грузчик, но еще и мент. У меня имеются свои оперативные источники.

— Понятно, — не пожелал вдаваться в подробности Захар. А смысл? Все равно ничего не скажет. — Я тут разговаривал со Степанычем.

— С Федосеевым, что ли?

— С ним, — уже не удивлялся Захар, — так вот, он мне сказал, что в этом деле замешан Карась.

— И это все?

— А разве мало?

— Ты не сказал ничего нового. Это всего лишь одна из версий, она разрабатывается. Но она не главная. Лично я не верю, что Карась способен на такое, все-таки он сам из этого района, а, как правило, волк не режет овец у собственной норы. Я его немного знаю… это не его почерк. Хотя… почему бы и нет. Ладно, сообщу о твоих подозрениях полковнику, — поднялся с ящика Кузьмич.

— Хочу тебе сказать, опостылело мне тут, если бы не директриса, давно бы придумал предлог, чтобы слинять.

— Ты куда пошел, ящики таскать?

— Захар, за кого ты меня принимаешь? Пошел хозяйку дрючить. Не видел, что ли, она в коротеньком халатике была. Я прихожу к ней в кабинет, а она уже ждет меня наготове, растопырив ноги. Ты же за меня этого не сделаешь, — превратился Кузьмич в обыкновенного работягу, и еще с минуту из недр магазина раздавался его громкий хохот.

Глава 15.

ОН ОБЛЕПЛЕН АДВОКАТАМИ, КАК ДЕРЬМО МУХАМИ

— Значит, все-таки Карась? — посмотрел полковник Крылов на Усольцева, напряженно сидящего перед ним с прямой спиной. — Признаюсь, не ожидал. Я-то думал, что высветится кто-нибудь посерьезнее. А оно вот как оказалось.

— Может, взять Карася да попрессовать его как следует? Не железный, расколется, — предложил Усольцев.

— Но чем ты его возьмешь, майор? Подбросишь ему в карман наркоту или паленый «ствол»? Не выйдет! Все это старо и не сработает. Он облеплен адвокатами, как дерьмо мухами, уже через пару часов его отпустят, а мы с тобой в свою очередь окажемся в такой клоаке, что от нас запашок еще долго исходить будет. А потом, и «крота» нашего засыпем. К такому делу следует подходить деликатно и действовать наверняка, чтобы у него даже ни на секунду не возникло подозрений, что его плотно пасли. Чем он занимается? — Полковник посмотрел на Шибанова, сидящего рядом с майором.

— Всем сразу, — отвечал капитан. — Вымогательство, рэкет, грабеж. Но сам лично нигде не участвует, только координирует работу. И поэтому зацепить его будет очень трудно.

— Так не бывает, подумайте, — твердо заявил полковник.

Сейчас он обращался к ним едва ли не официально, что было весьма неприятным симптомом. Полковник был раздражен.

— Впрочем, у него есть одна слабость, можно даже сказать, болезнь, — нашелся капитан. — Насколько мне известно, он любит угонять машины. Нечасто, но регулярно и самостоятельно.

— Это уже кое-что, капитан. — Полковник скрестил руки на груди. — У тебя есть на него выход?

Шибанов на минуту задумался, уперев глаза в крохотный бюст Че Гевары, стоящий на столе полковника. К чему он здесь? Такой вопрос хотели бы задать полковнику многие.

— В близком окружении Карася у меня своих людей нет, — честно признался капитан, — но у меня есть возможность выйти на людей, которым он доверяет.

— Хорошо, капитан. Еще раз подчеркиваю, действовать только наверняка.

Ладно, все свободны.

***

Все человечество разделяется на две половины: людей увлеченных и людей равнодушных. Вторых гораздо больше. Первые чаще всего, кроме своего основного занятия, которому посвящают жизнь, непременно имеют хобби. Одни занимаются собирательством зеленых бумажек с изображением заморских руководителей, другие — коллекционируют виллы стоимостью в несколько миллионов, каждая; у третьих запросы поменьше — их вполне удовлетворяют аквариумные рыбки или редкие марки.

У Карасева Тимофея Петровича хобби было иного рода, редкое. Он собирал сигнализации автомобилей. Не то чтобы он скупал их по всему миру и в качестве важнейших трофеев своей жизни складывал в шкаф. Дело обстояло по-иному — он собирал свои победы над мудреной техникой. И чем она была сложнее, тем радостнее для него была победа. Самую сложную охранную систему он мог вывести из строя всего лишь за пятнадцать минут. Особым изыском своей работы он считал умение, не отключая сигнализацию, завести двигатель. Возможно, это где-то смахивало на пижонство, но как приятно смотреть на мигающую лампочку при работающем моторе.

В последние месяцы он почти не совершал правонарушений, напрочь отказавшись от личного участия в стрелках и разного рода разборках, посвящая время лишь организационной работе, и чтобы уж совсем не заполучить славу добропорядочного гражданина, раз в месяц угонял автомобиль. Это была своего рода некоторая интеллектуальная разминка и воспитательный пример быкам, наглядно показывающий, что в любом деле есть место хорошим мозгам.

В этот раз он получил заказ на «Сааб», модель не из самых культовых, но, что важно, всегда имеющая своего преданного почитателя.

Карась любил работать под заказ, когда требовалась не просто какая-то абстрактная машина, а конкретная марка, с местом стоянки и именем владельца. В этом случае составлялось расписание хозяина: куда он отлучается, сколько времени проводит за рулем. Тщательно изучаются даже его привычки. Если, например, он заскочил на час к своей возлюбленной, то лучшего времени для угона не существует: во-первых, он ни о чем больше не станет думать, как о подпирающей похоти, а во-вторых, вряд ли он побежит за машиной со спущенными до колен трусами. Машину можно увести и в том случае, если хозяин решил снять напряжение после рабочего дня крохотной чашкой кофе.

Нужное авто стояло в Несвижском переулке, в маленьком тихом дворике, зажатом со всех сторон массивными зданиями. Рядом, едва ли не притираясь к ней боками, припарковались две «девятки» с проржавленными крыльями — не самое приятное соседство, надо признать. Несмотря на западноевропейский «экстерьер» и вызывающий ярко-зеленый цвет, машина выглядела очень даже невинно и больше напоминала овечку, приведенную на убой, чем на акулу западной экономики.

На такую машину запасть было немудрено. При ней было все: формы, размеры, цвет. Но интуиция подсказывала Карасю, что не все так радужно, как представляется на первый взгляд. У каждой сильной машины должен быть такой же могущественный хозяин, а из кожаного салона «Сааба» вылез мужичонка простоватого вида с опухшим от похмелья лицом. Уж он точно не потянет на сытого дядечку, у которого в кармане вместо туалетной бумаги всегда отыщется пресс банкнот. Наверняка дома его ждет толстуха-жена, властная коварная бабенка, способная огреть мужа скалкой по голове за сквернословие.

— Куда это он? — повернулся Карась к Фариду, своему телохранителю.

— Здесь у него подруга живет, почти каждый день к ней захаживает.

Жена-то не всегда дает, а стресс куда-то сбрасывать нужно, так ведь, Валюха? — повернулся Фарид к блондинке лет двадцати.

Девушка не ответила, пренебрежительно отвернувшись, она выдохнула тоненькую струйку табачного дыма в приспущенное стекло.

— Машина-то чистая? — не сумел заглушить в себе подозрения Карась. — Что-то не верится, чтобы такой лох на классную тачку мог разжиться.

— Ну, бля буду, все в ажуре, — поклялся Фарид. — От верного человека наколка. Он нам не первую машину подогнал. Не за хрен десять процентов получит.

А потом, этого чертилу я уже пробил. Он ведь за границей работал и хорошие бабки сколотил, вот на них тачку и купил. А квартира у него дрянь, в сортир едва ли не во двор ходят.

— Ладно, все ясно, — кивнул Карась, сделав вид, что ответом удовлетворен, но сомнение червиво и неприятно терзало его душу. — Гриша на месте?

— Да, — произнес Фарид, наблюдая за тем, как владелец «Сааба» скрылся в подъезде, прикрыв за собой дверь. — Сказал, что перекрасит, перебьет номера…

— Пусть не перекрашивает, цвет приятный. Такого я еще не встречал.

— Скажу, — кивнул Фарид.

— Сколько он там пробудет?

— Минут сорок. Я его три дня пасу, и всякий раз ровно сорок минут. А сейчас занавесочку на окнах запахнут. Голову до плешин протер, а так и не понял, что на свету трахаться самый кайф.

— А может, это она не хочет на свету, — вмешалась блондинка, улыбнувшись.

— Значит, надо найти к ней подход, как-то убедить, — приобнял Фарид девушку. Блондинка противиться не стала. — Верно я говорю, моя радость?

— Отвяжись!

— Какие окна?

— Четвертый этаж… третье справа. Карась посмотрел наверх.

— Ты телку его видел?

— А как же! Молодая баба. Титьки в-о-о! — восторженно протянул Фарид, раздвинув руки. — Это ухватишься за них и…

— Заткнись! — неожиданно оборвала блондинка. — Слышать противно. Тебе меня, что ли, мало? Фарид улыбнулся:

— Не предполагал, что ты такая ревнивая. Скоро в окне появилась женщина. Крупная, молодая, не более двадцати пяти лет. Фарид был прав: у нее было за что подержаться. Посмотрев во двор, она взялась за занавески и одним движением запахнула их.

— Пора… Только без суеты, — сказал Карась, открывая дверь. — Машину отгонишь в Крылатское, — посмотрел Карась на чернявого шофера. — Только безо всяких там закидонов, как в прошлый раз!

— Да ладно тебе, Карась, — виновато протянул чернявый.

— Я тебе что в тот раз сказал? Отвезти сразу номера перебить. А ты что сделал? Блядей поехал развозить. Если бы машину сцапали, так ты бы за всю жизнь у меня не расплатился.

— Ну что я, не понимаю, что ли, — обиженно заворчал парень. — Да бес меня попутал. С кем не бывает.

— Ладно, отчаливай.

Карась вышел из машины, походкой случайного прохожего приблизился к «Саабу» и, протиснувшись между машинами, заглянул в салон. В голову ударил адреналин. О таком везении трудно было мечтать — из-под панели выглядывала плетеная ручка барсетки, а замки в салоне открыты. Это надо же, чертила даже тачку на охрану не поставил!

Карась открыл дверь и по-хозяйски разместился на переднем сиденье.

Отставая всего лишь на полшага, подошел Фарид и любезно распахнул перед подругой дверь. Не мешкая ни секунды, она юркнула в машину. Фарид устроился рядом с Карасем.

Карасю потребовалось всего лишь пятнадцать секунд, чтобы подобрать нужный ключ, в связке он был третий.

Машина легко завелась и, быстро набирая скорость, помчалась по переулку.

***

Полковник Крылов слегка приоткрыл занавеску и увидел, как в машину село трое. Среди них была девушка с короткой стрижкой, очень напоминающая подростка.

Крылов включил рацию и заговорил:

— Шибанов, сообщи всем постам пропустить «Сааб», интересно, куда они проследуют.

— Понял, товарищ полковник, — живо отозвался капитан.

Автомобиль, лихо выруливая по перекрестку, прямиком направился к центру. Не превышая скорости, влился в поток машин.

— Товарищ полковник, машина выехала на Мичуринский проспект…

— Так, ясно. Пусть следует дальше.

— …пересекла Университетский проспект… выехали на Озерную… следуют дальше по Боровскому шоссе…

— Все идет по плану, пусть следуют дальше…

— Понял, товарищ полковник… Она уже на дороге в Орехово-Борисово.

Может, их перехватить, товарищ полковник?

Квартиру в Несвижском переулке полковник использовал в качестве явки, где он встречался со своими осведомителями. Появлялся он там нечасто, всего лишь раз в неделю, и соседи воспринимали его как тихого мужичка, озабоченного лишь тем, чтобы сытно перекусить в недорогом ресторане и снять женщину поаппетитнее. Никто из них даже не мог представить, что их немногословный улыбчивый сосед, любезно раскланивающийся при встрече, возглавляет отдел МУРа.

Эту квартиру он частенько использовал и для собственных нужд, где встреча с женщинами-информаторами могла носить неофициальный характер. Зная о некоторых слабостях полковника, никто не ставил ему в упрек мелкие шалости — все-таки дело он свое знал, — и Крылов мог частенько затягивать приватные «допросы» до глубокого утра.

В этот раз он привлек к операции Елизавету. Тридцатилетнюю брюнетку с пышными формами. Она идеально подходила для разного рода розыгрышей. Возможно, потому что в душе была авантюристкой и воспринимала жизнь как веселую раскрепощенную игру. Она была замужем за бизнесменом средней руки, задерганным собственным производством и приходившим домой только для того, чтобы свалиться от усталости на постель и, не пробуждаясь, проспать до самого утра.

Крылов, пользуясь скукой Елизаветы, подкладывал ее под нужных людей, стараясь тем самым получить нужную информацию. Женщина воображала себя едва ли не разведчицей в стане свирепого врага, а потом, немаловажным фактором была и наличность, которой щедро вознаграждал ее полковник.

Сейчас Елизавета сидела на кровати и задумчиво курила. Левую ногу она закинула на правое колено, и коротенькое красное платье бесстыже оголило крепкие ляжки. Совсем крошечными на ее широких бедрах выглядели черные узенькие трусики. Подобная поза означала не что иное, как: «Полковник, ты можешь располагать мной, как тебе заблагорассудится, я согласна на любые твои фантазии».

Крылов с трудом оторвал взгляд от сытых ног — искушение злоупотребить служебным положением было невероятно сильным.

— Ни в коем случае, — полковник сел рядом с Елизаветой и положил ладонь на ее колено, — он вооружен и способен отстреливаться. Все-таки город. — Ладонь скользнула выше, по-хозяйски прошлась по бедру и остановилась у самого паха.

Рука с сигаретой замерла на полпути — Елизавета ждала продолжения, но оно не следовало. Женщина уже было поднесла сигарету к губам, как пальчики полковника зашевелились, заставив Елизавету издать глухой стон.

— Понял, товарищ полковник. Будем брать на выезде.

— Предупредите оперативную группу, чтобы были наготове. — Пальцы Крылова, изловчившись, оттянули узенькую полоску материи и уткнулись в шелковистые волосы.

— Есть, товарищ полковник.

Елизавета слегка раздвинула ноги, и Геннадий Васильевич не оплошал — кончики пальцев осторожно проникли вовнутрь, слегка раздвинув плоть.

— Где ты находишься?

— Я еду за ними следом. Похоже, они ни о чем не подозревают.

— Отлично. Как только захотят уйти из города, немедленно брать!

— Понял!

— О результате мне доложить тут же!

Крылов отложил телефон в сторону — официальная часть была закончена. Он хотел вытянуть руку, но колени женщины неожиданно сжались, и полковник почувствовал, что угодил в капкан.

— Не торопись, — предупредила Елизавета, — еще рано.

— Хорошо, — улыбнулся полковник, догадавшись, что сегодня не удастся обойтись одним гусарским наскоком: женщина требовала нежности.

***

Белую «девятку» Карась заметил сразу, едва выехал с Несвижского переулка. Поначалу он не придал ей особого значения: мало ли попутных машин. Но когда он выехал на шоссе, нахально перестроившись в левую полосу, то увидел, что «девятка» не отставала и уверенно наращивала скорость на тех отрезках, где он собирался уходить в отрыв.

Внутри неприятно екнуло. «Попался!»

— Ты куда? — удивленно протянул Фарид, когда они миновали Мичуринский проспект. — Нам же направо.

— Нас пасут… только не оглядывайся!

— С чего ты взял? — не поверил Фарид. — Во дворе никого не было, это абсолютно точно. Прежде чем подойти, я сто раз посмотрел. А этот лох еще с телки не поднялся. Когда отдышится, мы уже номера перебьем.

— От кого заказ получил? — зло посмотрел Карась в стекло заднего вида.

Белая «девятка», словно почувствовав к себе внимание, перестроилась в правую полосу и, не отставая, последовала параллельным курсом.

— Ну ты, бля, Карась, отмочил! — Фарид выглядел возмущенным. — Ты думаешь, я косяк валю? Этот человек нам столько верных наколок сделал, что у меня пальцев на руках не хватит.

— Фарид, я вижу, что жизнь тебя ничему не научила. В наше время никому нельзя доверять. Сегодня он работает на нас, а завтра будет гнуться на ментов!

— Карась, ты не о том базаришь, он с понятием, — в этот раз слова Фарида прозвучали не очень убедительно.

— Да клал он на твои понятия, если собственная задница под угрозой! — неожиданно вспылил Карась.

С Карасем что-то было не так, он взрывался редко, Даже в самых критических ситуациях предпочитал наматывать нервы на кулак. А здесь взорвался, словно пацан Прыщавый. Вот и «Ауди» на соседней полосе едва бампером не зацепил.

Белая «девятка» неожиданно отстала. Сначала она сместилась резко вправо, подрезав красный «Москвич», а Потом прижалась к тротуару и повернула в переулок. Через секунду она исчезла совсем.

— Да где твоя «девятка»? Посмотри туда, вон она куда Повернула, — махнул Фарид в сторону удаляющейся машины. — Карась, что-то ты очень подозрительный последнее время стал. Может, ты и мне не доверяешь?

Машина в крайней левой полосе двигалась в полном одиночестве. Никто не поджимал ее сзади, и впереди дорога тоже была свободная. Карась не без удовольствия прибавил газку.

— Заткнись!

Так и вправду вольтануться можно, если в каждой проходящей машине разглядывать легавого.

— Выезжаем за город. Что-то на душе у меня муторно. И колотит всего, — признался Карась. — Не к добру это.

— Брось ты, — отмахнулся Фарид. — Все это нервы! Тебе нужно бы отдохнуть, съездить куда-нибудь. Махни и Турцию! Рекомендую. Бывал там пару раз. Мощнейший исторический край! Древний Рим!.. Византия! Поклей баб. Если бы ты знал, как они там легко снимаются! Я от туда приехал, так у меня член до колен свисал, — не то по жаловался, не то похвалился Фарид, — такой съем отменный был!

— Помолчал бы уж! — бесцветно возмутилась блондинка. — Тебя на одну-то не хватает!

Раза три Карась напрягался всерьез, когда проезжал мимо инспекторов движения, но они провожали его машину безучастными взглядами.

Выезд из Москвы в этот раз ему показался зловещим. Высокое КПМ напоминало скорее караульную вышку, чем опорный пункт, с которой просматривалась местность на несколько километров в округе. У самой обочины полукругом была выложена мощная каменная кладка из красного кирпича с узкой прорезью для ручного автомата. Над дорогой шестиугольным предупреждением висел знак «STOP». Машины дисциплинированно останавливались и, выждав несколько секунд, трогались дальше.

На обочине в легких бронежилетах, с укороченными автоматами стояли два молодых лейтенанта и, словно не замечая плотного оживленного потока автомобилей, о чем-то весело разговаривали.

— Фарид, приготовь «пушку», не нравится мне эта беспечность!

— Ты че, Карась, в натуре, надумал пострелять? У них же два автомата, они из нас решето сделают.

— Приготовь, я тебе сказал! — извлек Карась из кармана куртки «вальтер» и положил его рядом с собой. — На зону я не хочу, отпарился! — зло добавил он.

Офицеры повернулись почти одновременно, когда их разделяло всего лишь несколько метров. Карась увидел их цепкие взгляды. Они буквально пожирали его глазами, как будто вместо ушей у него неожиданно выросли рога. Не было сомнений, что они дожидались именно его. В движениях показная лень, даже некоторая усталость, как будто они стоят на дороге с того самого времени, когда сбросили с себя последние подгузники.

Один из них, тот, что был повыше, сделал шаг навстречу и небрежно махнул полосатым жезлом. Карась увидел, как второй, крепенький и пучеглазый, как бы невзначай, сдвинул ремень с плеча и пытался рассмотреть сидящих в салоне.

Карасю он тоже не понравился, быть может, даже больше, чем первый. Глаз какой-то дурной, смотрел так, как будто бы выбирал место, куда следует отправить пулю.

— Попались! — процедил Карась, скрипнув зубами. Он сбросил обороты и мягко подкатил к обочине. — Из машины не вылезать! — строго предупредил Карась.

— Разговаривать буду я. Фарид, будь наготове. — Он ткнул большим пальцем в кнопку стеклоподъемника и улыбнулся в открытое окно:

— В чем дело, командир?

— Ваши права, пожалуйста, — ровным голосом потребовал лейтенант, — и выйдите, пожалуйста, из машины. Голос любезнее, чем следовало бы, а это опасно.

— Послушай, командир, я очень тороплюсь, может, как-нибудь так уладим?

— Права. — Голос прозвучал жестче.

В зеркало заднего вида Карась увидел, как на несколько шагов приблизился второй инспектор, неторопливо снял с плеча автомат и теперь придерживал его за цевье.

— Эх, нет чтобы преступников ловить, — продолжал улыбаться Карась, — а вы честных людей хватаете.

С правой стороны на кресле лежал хромированный «Вальтер». Видно, парень хотел умереть рано. Героем. Стало быть, так оно и будет. Ему хватит всего лишь одной пули в переносицу. И по газам!

Карась опустил руку, пытаясь отыскать рукоять, но кончики пальцев уперлись в прохладную обшивку. Пистолета не было! Он отвел глаза всего лишь на мгновение, чтобы дать знак Фариду, сидящему рядом. Но неожиданно Раздался звонкий удар, и в салон с негромким шорохом посыпалось разбитое стекло, а в затылок больно воткнулось что-то твердое. «Ствол», — догадался Карась.

— Руку убери, тварь! Дернешься, пристрелю как суку! Всем вылезать из машины, руки за голову. Медленно… вот так.

Карась поднял глаза, со всех сторон их оцепили люди в камуфляже и в бронежилетах. «Стволы» направлены на сидящих.

Карась осторожно, стараясь не рассердить набежавший ОМОН, выбрался из салона и увидел, что Фарид уже лежит на асфальте, заложив ладони за голову, здесь же, неловко растопырив ноги и упершись головой в какую-то рваную резину, лежала его подруга и тихо страдальчески постанывала. Фарид пытался приподнять голову, и тут же ему на затылок безжалостно опустился тяжелый кованый ботинок.

Парень вжимал его голову с таким остервенением, как будто втаптывал в землю какого-то зловредного членистоногого.

— Лежать!

Карась повернулся на голос и увидел, как прямо к лицу, с неотвратимостью летящего снаряда, приближался тупой носок армейского ботинка.

Он успел лишь наклонить голову, но сильный удар пришелся в плечо, опрокинув его на асфальт.

— Мордой в землю, мразь! — с высоты двухметрового роста орал омоновец в маске.

Карась перевернулся на живот, и тут же кто-то очень сильно наступил ему на затылок. Карась почувствовал, что ободрал об асфальт лоб, а откуда-то с обочины дохнуло нестерпимой тухлятиной. Кто-то жестоко заломил руки за спину, и он взвыл от пронзительной боли. И, как приговор, щелкнули на запястьях наручники.

— Поднимите их, — негромко, но властно распорядился с высоты чей-то голос.

Карася с Фаридом, разрывая воротники, поставили на ноги, при этом крепко встряхнув на всякий случай. Перед ними стоял молодой парень в джинсовом костюме, лет двадцати восьми.

— Машина в угоне, — сообщил ему стоящий рядом лейтенант, передавая документы.

Ловко работают! Карась даже и не заметил, в какой момент были вывернуты его карманы.

— Послушай, мы виноваты, но баба тут ни при чем. Мы ее по дороге подобрали, — заговорил Карась, сплевывая с губ комья грязи.

— Что же ты о ней так печешься, коли она не при делах? — хмыкнул парень, перелистывая документы.

— Не по понятиям это, — пожал плечами Карась, — сами сыпанулись и бабу за собой паровозом потянули.

Парень, ознакомившись с бумагами, сунул их в накладной карман куртки и застегнул пуговицу.

— И как же это получилось?

— Ну, смотрим, чувиха клевая кнокает. Мы и решили ее подцепить.

Предложили подвезти, а она не отказалась. Соска оказалась, уже в машине договорились и задаток небольшой дали. Так ведь, Фарид?!

— Бля буду, так! — рьяно побожился напарник, чуть подавшись вперед, и тут же получил под ребро чувствительный удар стволом автомата.

— Это что же вы, в лес поехали, чтобы похороводить? — продолжал улыбаться парень. Ситуация его забавляла.

— Ты посмотри на ее губы, гражданин начальник, — забасил Карась, — это же минетчица чистейшей пробы. Если с ней договориться, так она и тебя обслужить может!

Стоявшие рядом омоновцы расслабились — сдержанно и негромко расхохотались.

— Не суй рога, когда не просят, — серьезно заметил парень, — а то вообще без них можешь остаться! — Шутка ему не понравилась. — Ну, чего встали, в «луноход» всех троих! И стеречь во все глаза, — распорядился Шибанов и, не оглядываясь, направился к патрульной машине.

***

— Колоться будешь? — просто так, безо всяких затей, поинтересовался капитан Шибанов. — Материала на тебя предостаточно, чтобы упрятать надолго.

В здании РУОПа на Шаболовке Карась был уже в четвертый раз. Впервые это случилось лет десять назад, когда его задержали на стрелке вместе с тремя такими же, как и он сам. Без лишних слов его отвели в туалет и связали «ласточкой». Испытанный прием, подавляющий волю. Он долго не мог позабыть запаха мочи и фекалий, замешанных на изрядной порции хлорки. И с тех пор Карась шарахался от здания РУОПа, как черт от ладана. И если нужда заставляла его проезжать мимо, то Карась не забывал плевать через левое плечо. Хотя внешне здание выглядело вполне благопристойно: вокруг металлическая ограда с какими-то замысловатыми ажурными фантазиями, перед фасадом насаждения из елочек, вот только Дедом Морозом здесь никогда не пахло.

Стул прикручен к полу, как и полагается: в окно его а швырнешь и даже сгоряча не расколотишь о собственную голову.

— Ты думаешь, начальник, я кичи испугался? — хмыкнул Карась, брезгливо поморщившись. — Меня там встретят, как путевого. Пропасть не дадут и греть будут. И знаешь почему?

Вместо джинсовой куртки теперь на Шибанове был строгий костюм. Выглядел он старше и официальное.

— Почему же?

— А потому что я не сдавал никого и отвечал всегда только за себя.

— Ну-ну, — неопределенно протянул капитан. — Блатной ты крученый, а потому должен знать, что в наших силах не только добавить тебе срок, но и пустить слушок, что ты понемногу стучишь в контору, а там доказывай после этого, что ты не верблюд.

Карась побледнел:

— Не сделаешь этого, начальник. Я тут тебя пробивал, уважаемые люди о тебе неплохо отзывались. Хоть ты и легавый, но подлянки делать не станешь.

— Я знаю, что ты тюрьмы не боишься, но в моих силах и сократить тебе срок. Одно дело — ты просто угоняешь машину, другое — угон с отягчающими обстоятельствами, как сопротивление милиции, «ствол» у напарника, что тоже может усугубить и без того не сладкое твое положение.

Перед Шибановым сидел неглупый и волевой человек, который понимал его с полуслова. Он относился к жизни с цинизмом уголовного философа: даже среди ментов есть неплохие люди, которые, однажды нацепив на себя хомут, тянут его до самой пенсии. И если следак заикнулся о послаблении, значит, так оно и случится.

— Чего ты хочешь от меня, гражданин начальник? Карась посмотрел в окно.

В каких-то полутора десятках метров от здания простиралась воля, теперь — недосягаемое понятие.

— Я хочу знать, где оружие.

С минуту Тимофей Карасев ошарашенно пялился на Шибанова, а потом удивленно произнес:

— И это все? Григорий улыбнулся:

— А ты считаешь, этого мало?

— Ну нет, почему же… Я думал, ты будешь спрашивать меня о том, сколько гоп-стопов я совершил за последние полгода или где зарыл последнюю дюжину трупов, а ты интересуешься какой-то мелочевкой.

— Я другого мнения об этом, — очень серьезно проговорил Шибанов, — для меня оружие никогда не было мелочью.

— Ладно, хорошо, скажу… Когда мы подъехали к милицейскому посту, то я сразу почувствовал что-то неладное. Уж слишком безмятежными красноперые выглядели. Я свой «ствол» вытащил и рядышком на сиденье положил. Ну, думаю, если что, просто так меня не достанете. А когда меня остановили и инспектор свою рожу в салон просунул, я стал рукой по сиденью шарить, чтобы «ствол» достать, а его там не оказалось. — Карасев сделал глубокую паузу. — Может, так оно и лучше получилось… не удержался бы, разрядил бы обойму прямо в его раскрытую пасть. Скажу честно, мне он тогда очень не понравился… Слава богу, уберег меня господь от «мокрого» дела. — И уже бодро продолжил:

— Может, в салоне куда закатился. Вы его хорошо искали?

Капитан усмехнулся:

— В салоне мы искали, да вот только ничего не нашли. Карась широко улыбнулся:

— Я уже начинаю жалеть, гражданин начальник, что по поводу «ствола» раскололся. А может, его и не было вовсе, а?

— Ладно, разберемся, — обронил хмуро Григорий. — А не мог твою «пушку» кто-нибудь из пассажиров подобрать?

— У Фарида свой «ствол» был, вы же знаете… А Галке это на хрен не надо, — скривил губы Карась, — она не из тех, чтобы чужую статью на себя брать.

Григорий усмехнулся:

— Постой, Тимофей, что-то я тебя не совсем понимаю. Ты сказал, что телку вы по дороге подобрали, будто бы сговорились с ней на пару минетов. А сейчас, с твоих слов, я понял, что вы знакомы.

— Хм… Ладно, поймал, начальник. Я ее давно знаю. Но ты напрасно ее грузишь, к нашим делам она не имеет никакого отношения.

— Кто она такая?

— Баба как баба, — пожал плечами Карась, — не лучше и не хуже других.

Давалка такая же, как и у всех, если о, можешь попробовать, я с ней договорюсь.

А если серьезно, она подруга Фарида. В тот день я ее не хотел брать, да он меня уговорил, вот и вляпалась! Пусть теперь на себя пеняет.

— А где же остальное оружие, Карась? Тимофей неприятно скривился:

— Начальник, ты из меня паровоз хочешь сделать? Так я тебе сразу хочу сказать, что я не согласен! Я привык отвечать только за себя и ни за кого больше.

— Ладно, ты посиди пока в камере, подумай, может быть, чего-нибудь и вспомнишь.

— Ты мне обещал…

— Единственное, что я могу тебе обещать, так это то, что видимся мы с тобой не в последний раз.

Капитан Шибанов надавил на белую кнопку, аккуратным кружком возвышающуюся на столе, и, когда в комнату вошли два угрюмых сержанта, распорядился:

— Уведите. Пусть посидит пока в одиночестве.

***

В первую встречу капитан Шибанов Галину Волкову не рассмотрел. Не было ничего такого, за что мог бы зацепиться заинтересованный мужской взгляд.

Запомнилась лишь короткая стрижка и огромные, чуть влажные глаза, словно у пугливой газели.

И лишь сейчас, когда она села за стол напротив, аккуратно, почти по-школьному, уложив белые ладошки на округлые коленки, он понял, как был не прав. При всей своей подростковой внешности она обладала шармом, какой не всегда обнаружишь даже у зрелых женщин.

— Сколько вам лет?

— Двадцать два, — бесцветно произнесла девушка.

— Вы выглядите моложе, — заметил Шибанов.

— Я это знаю.

— Когда вы выйдете из тюрьмы, вам может быть уже под тридцать, — вслух посчитал капитан. В ответ Волкова только фыркнула, отвернувшись. — Знаете, у меня к вам только один вопрос: куда вы дели оружие Карася?

— Ах, это, — на ее детском личике промелькнуло нечто вроде облегчения.

— Когда он положил пистолет на сиденье, то я сразу поняла, что добром все это не кончится. Пока кого-нибудь не пристрелит, не успокоится. Бешеный бывает, как черт! В такие минуты он забывает, что делает, забывает, что говорит. И когда он отвлекся, так я тихонечко «ствол» и вытащила.

— А потом что было, в сумочку, что ли, положили? — съязвил Шибанов.

— Зачем же в сумочку? — искренне удивилась девушка. — Вы меня схватите, и тогда мне срок… Я его просто в окошко выбросила, чтобы Фарид не заметил. Он просто с виду такой спокойный, а на самом деле такой же бешеный, как и Карась.

Тоже мог чего-нибудь выкинуть.

— Ты его выбросила? — ахнул Шибанов, переходя на «ты».

— А чего вы удивляетесь-то, — захлопала Волкова глазами. — Вы мне еще за это спасибо должны сказать, а так перестрелял бы он вас всех.

— Место можете показать, куда выбросили? Волкова тряхнула короткими волосами и отвечала почти зло:

— Конечно, могу! Как только инспектор дал сигнал остановиться, так я его и выбросила. Не сильно так… но на обочине лежать не должен, — заключила девушка.

Шибанов поднялся:

— Пойдем. Покажете место.

Пистолет искали уже четвертый час. Взвод милиционеров, разбившись в цепь, терпеливо прочесывал каждый куст. Было выявлено немало интересного материала: от пустых кошельков до сломанных ножей, было найдено даже ружье с разбитым прикладом, но пистолета не было.

Дважды к Шибанову подступал молоденький лейтенант и деликатно уточнял, действительно ли они ищут в нужном месте, и капитан терпеливо и сдержанно пояснял задачу.

Волкова стояла немного в стороне и нервно курила сигарету за сигаретой, обжигая наманикюренные пальцы.

— Может, не здесь? — в который раз спрашивал капитан, поглядывая в ее чистое, чуть наивное личико.

— Здесь, — уверенно отвечала Волкова. — Ну, может, разве что в ту сторону, немного правее.

И цепь милиционеров, уже в который раз, смещалась вправо.

Пистолет был найден в тот самый момент, когда Шибанов всерьез засомневался в успехе, — в конце концов, Девка могла просто соврать или пистолет подобрал кто-то из случайных прохожих. «Вальтер» лежал в небольшой Тинистой канавке, зарывшись стволом в грунт, изрядно Перепачкав хромированную поверхность. Возможно, его не нашли бы совсем, если бы один из сержантов не споткнулся о торчащую из земли железку и не оступился бы в грязную жижу, откуда на него темным глазком ствола взглянул потерянный «ствол».

— Нашел! — неистово заорал он, помня об обещанных десяти днях отпуска.

Горькое разочарование Шибанов выдал лишь движением бровей — вместо ожидаемого «ТТ» он держал в руках «вальтер» девятимиллиметрового калибра с фигурными «щечками», выполненными под орех. Классная, очень сильная вещь, но совершенно не то, что хотелось бы увидеть.

Галина швырнула себе под ноги недокуренную сигарету и с нескрываемой неприязнью посмотрела на подошедшего капитана.

— Это тот самый пистолет? — показал он «вальтер». Мельком глянув на оружие, Волкова уныло протянула:

— Да.

— Посмотрите повнимательнее, от вашего ответа зависит очень многое.

— А чего мне на него любоваться? — невесело буркнула она. — Я что, первый раз его вижу? Карась его все время с собой таскал. А когда на шашлыки ездили, напьется, бывало, и давай по пустым бутылкам стрелять.

Неожиданно сгустились сумерки, погрузив в тень стоявший неподалеку коммерческий киоск. Бледное лицо Галины заметно посерело, и теперь она выглядела значительно старше своих лет.

— Может, у него еще какое-нибудь оружие было? Галина зябко поежилась и произнесла:

— Может, и было, только откуда мне знать-то, вы лучше у него спросите.

Немного поодаль в окружении сослуживцев стоял счастливец, отыскавший пистолет. Он улыбался, о чем-то шутил и наверняка говорил о том, как весело проведет нежданный отпуск.

— Мы-то у него спросим… обязательно. Только и ты мне ответь, куда делось оружие, которое вы унесли из охраны? — Григорий незаметно перешел с ней на «ты».

Даже в полумраке отчетливо было видно, как болезненно сжалось лицо девушки — она знала больше, чем говорила.

— Не знаю я ни о каком оружии.

— Пойми, на Карасе висят два трупа, — в глазах Волковой что-то дрогнуло, и теперь капитан хотел дожать ее, — за ним числится оружие. Признайся во всем. Если ты этого не сделаешь, то пойдешь как соучастница, а так будешь всего лишь свидетельницей.

В какое-то мгновение ему показалось, что он победил: ее подбородок мелко задрожал, и глазки расклеились — в самых уголках блеснула влага. Но уже в следующую секунду лицо исказила нешуточная ненависть, и Волкова сквозь стиснутые зубы процедила:

— Я не знаю ни о каком оружии. А если вы считаете, что оно исчезло, так лучше спросить об этом у Карася! Шибанов усмехнулся:

— Спросим, голубка, непременно спросим. Только чего это ты вдруг так разнервничалась? — И, окликнув сержантов, маявшихся без дела, приказал:

— Посадите эту барышню в «воронок». Да стерегите строго, чтобы она не выкинула чего-нибудь…

***

— «Вальтер» мы твой нашли, — объявил Шибанов, когда Карась сел на стул.

— Что-то у тебя голос, начальник, невеселый. «Пушку» отыскали, меня в кичу заперли, срок вот новый светит, тебе благодарность от руководства будет.

Быть может, звезду большую получишь, все-таки такого опасного преступника удалось обезвредить, а ты нос повесил.

Капитан невольно улыбнулся:

— Вижу, что силу духа ты не теряешь, а это очень хорошо, потому что сидеть тебе придется очень долго… Только я ведь не этот пистолет предполагал увидеть, а тот, что вы у вохровцев унесли.

— Послушай, гражданин начальник, — потряс Карась руками, стянутыми наручниками, — ты меня понапрасну не грузи! Ни о каком оружии я знать не знаю… и хочу сказать откровенно: и знать не собираюсь!

— Что же ты тогда занервничал. Карась, а может, боишься чего? На тебя это не похоже.

— Я тебе так скажу, гражданин начальник, я никого не боюсь и в жизни своей никого и никогда не боялся. А только оружие — это не мой профиль.

Грабануть кого-то, на это я способен, скрывать не стану. В темном углу кого-нибудь подкараулить и по башке стукнуть — тоже могу, а вот оружие… здесь ты меня уволь! Тут совсем другие люди работают, куда посерьезнее, чем я. И связываться с ними я просто не желаю.

— Что это тебя так затрясло, Тимофей, — посочувствовал Шибанов, — я думал, что у тебя с нервишками все в порядке, а ты вон как… разошелся. Ты вот на кого-то валишь, а у меня есть информация, что это твоих рук дело. И это не обошлось без человека, который был вхож в охрану, он рассказал вам расписание дежурства, он же навел вас и на оружие. И знаешь, почему я так решил?

— И знать не хочу.

— А я скажу. Его в принципе не должно было быть там, оружие обязаны были отвезти на армейский склад. Но этого не случилось. По каким-то непонятным причинам оно перекочевало в ВОХР, где, оказывается, его уже дожидались. Может быть, ты прольешь мне свет на эту загадку?

— Мне плевать, что ты себе там напридумывал, — вскипел Карась, приподнимаясь, — а только я его не брал!

— Но-но, ты потише, — негромко, но строго предупредил Шибанов, — я ведь тоже очень нервный, могу не понять твоих добрых намерений, да и пальнуть в тебя из табельного оружия.

— Не посмеешь, — окрысился Карась.

— А ты дернись из-за стула, тогда посмотрим, — недобрым голосом посоветовал капитан.

— Я тебе тысячу раз могу сказать, что я не знаю, где это оружие, и знать не желаю.

— Вот как… Ладно. — Шибанов нажал кнопку. В двери показался знакомый верзила с сонными глазами. Такое впечатление, что все свое дежурство он проспал у порога капитана. — Приведите Волкову.

— Слушаюсь, товарищ капитан, — исчез он за дверью.

— А бабу-то сюда зачем впутывать? — скрипнул зубами Карась.

Через минуту в сопровождении сержанта появилась Волкова. За два дня, проведенных в изоляторе, она исхудала. Девичий румянец, еще недавно украшавший ее щеки, заметно потускнел и в свете неоновых ламп выглядел почти болезненно.

Сержант не ушел, усадив Волкову, молча отошел к двери. И вновь загрустил, сделавшись непроницаемым для внешнего мира.

— Где оружие? — обратился капитан к Волковой.

— Какое оружие, начальник? — неожиданно визгливым тоном заголосила Галка, напомнив базарную торговку, у которой хулиганистые пацаны стащили яблоко.

— То самое, что было унесено у вохровцев. Ты помогла нам отыскать «вальтер», так я тебе хочу сказать, что охранники были застрелены из того самого пистолета, который ты выбросила в окно машины. Следовательно, пойдешь как соучастница убийства.

— Послушайте… — вскочила Волкова.

— Сидеть! — рыкнул сержант, подавшись вперед. С его безразличного лица мгновенно слетела сонливость.

— … при чем здесь «вальтер»? Охранники были застрелены вообще из обреза! — яростно выкрикнула Волкова и тотчас обмякла, осознав собственную ошибку.

Капитан Шибанов сделал удивленное лицо.

— Вот как?.. И откуда же вам это известно? О том, что они были застрелены из обреза, знали только несколько людей. — И, широко улыбнувшись, добавил:

— Информация-то конфиденциальная.

— Во-от сучка, — выдохнул Карась. — И кто тебя за язык тянул.

Шибанов победно улыбнулся:

— Ну что, господа, вы свободны. Не смею вас больше задерживать. Можете смело обживать свои камеры и дальше.

Глава 16.

БЕЗ ОРУЖИЯ НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ

Шибанов посмотрел на часы. Через сорок минут в кабинете у полковника должно было состояться совещание. Ровно в тринадцать ноль-ноль. Более паршивого времени подобрать было трудно. Но Крылов любил именно середину рабочего дня, когда у всего личного состава от голода слипаются кишки. Многие считали, что поступает он так умышленно, полагая, что на голодный желудок соображается яснее.

Капитан, зная въедливость Крылова, сделал небольшой конспект и наметил пункты, на которые следовало обратить особое внимание.

Он вскипятил себе чаю и потихонечку смаковал его, покрякивая от наслаждения. Лучше всего думается в тиши собственного кабинета, наедине с бумагой и ручкой.

Дверь неожиданно открылась, и сквозняк мгновенно смахнул со стола несколько листков исписанной бумаги и бестолково рассеял их по углам комнаты.

Шибанов едва не поперхнулся горячим глотком — в дверях кабинета стоял Крылов собственной персоной. Он не сразу даже и узнал его — в узких черных брюках и тесной рубашке, из-под которой выпирал небольшой животик, он выглядел почти по-домашнему. Наверняка прибыл в управление откуда-нибудь с дачи, где на радость жене подстригал разросшуюся малину.

— Сиди, сиди, — великодушно разрешил полковник, — не напрягайся.

Готовишься, значит, — показал он взглядом на растрепанные ветром листки.

— Так точно, товарищ полковник, готовлюсь. Крылов сел рядом и, отерев тыльной стороной ладони взмокший лоб, произнес:

— Уф, жара стоит, дышать нечем. Ты вот что, капитан, сегодня на совещание можешь не идти. Мне тут звонили… из министерства, торопят. Без тебя как-нибудь справлюсь. Значит, ты говоришь, Волкова Галина проговорилась?

— Так точно, товарищ полковник.

— А Карась ни в какую?

— Нет, товарищ полковник, молчит. Говорит, что ему скоро на кичу надо идти, а если не по понятиям станет себя вести, то напомнить могут.

— Чем закончились обыски в квартире Карася и Фарида?

— Пусто, товарищ полковник, оружия не нашли. В сарае обнаружились детали от автомобилей, скорее всего от угнанных. Нужно будет пригласить экспертов, пускай посмотрят.

— Что думаешь делать дальше, капитан?

— У меня такое ощущение, товарищ полковник…

— Ну что ты все заладил «товарищ полковник» да «товарищ полковник»! Ты, что ли, забыл, как меня звать? — Григорий чуть смущенно пожал плечом:

— Да нет, то… Геннадий Васильевич… Волкова знает больше, чем хочет это показать. Нужно произвести обыск в ее квартире. Я не исключаю, что часть оружия они спрятали у нее. Я тут уже ходил, выяснял. Она живет на первом этаже, одна… то есть с сожителем Фаридом, и спрятать там можно все, что угодно.

— Так-так-так. — Полковник Крылов задумался. — Возможно, ты и прав… Я бы даже так сказал, лучшего места, чем ее квартира, для временного склада и не придумаешь. Во-первых, рядом место преступления…

— Во-вторых, ее дом находится недалеко от трассы, и на машине к нему можно подъехать незаметно. Извините… Геннадий Васильевич, увлекся, — запоздало вспомнил о своей оплошности капитан.

Начальство полагалось слушать, открыв рот и затаив дыхание, но Шибанов в охотничьем азарте, похоже, позабыл эту заповедь. Полковник Крылов сделал вид, что ничего не заметил… иногда он умел поиграть в демократию.

— И в-третьих, ее подъезд выходит в темный скверик.

— Вы там были?

— А ты что думаешь, капитан, я только штаны в своем кабинете протираю? — довольно хмыкнул полковник. — Значит, тебе нужно разрешение на обыск в квартире Волковой?

— Да.

Крылов вытащил из кармана сложенную вчетверо бумагу и небрежно положил ее на стол:

— Вот тебе ордер на обыск. — И, уже поднявшись, добавил:

— Поговори непременно с соседями, они наверняка должны что-то знать… И чтобы без оружия не возвращался.

Глава 17.

ПОЗВОЛЬТЕ, К ЧЕМУ ТАКАЯ ЧАСТАЯ СМЕНА ПАРТНЕРОВ?!

Сначала капитан Шибанов облачился в модный джинсовый костюм.

Повертевшись немного у зеркала, понял — что-то не то. С таким прикидом и с такой короткой стрижкой, как у него, он больше напоминал какого-нибудь разводящего в преступной группировке, чем обыкновенного опера. А следовало расположить к себе людей, чтобы даже самая недоверчивая бабулька не терзалась подозрениями. Ведь они ж, бедные, шарахаются от любого стриженого затылка!

Одеться следует попроще, например, можно достать свой старенький пиджак, и ничего страшного нет в том, что чуть повыше локтя у него темное пятно величиной с грецкий орех.

Швырнув фирменную куртку на диван, Григорий надел пиджак. В зеркало он смотрел с некоторым недоумением, как будто видел себя впервые. Надо признать, от подобного облика он успел отвыкнуть: пиджачок был явно старомоден, да и не в сезон, пожалуй. Вряд ли он надел бы его сейчас просто так, без нужды. Но нужно стопроцентно соответствовать образу и подкупить старушек своим видом, ведь они глубоко убеждены в том, что у честного сыщика больше червонца в кармане никогда не бывает.

Соседкой Галки Волковой оказалась восьмидесятилетняя старушка со старинным именем Агриппина Пантелеймоновна. Сухая и прямая, словно жердь, она излучала невероятную энергию, и Шибанову достаточно было поговорить с ней всего лишь несколько минут, чтобы оказаться во власти ее неукротимой натуры. Глядя на нее, казалось, что впереди эту женщину ожидает бессчетное количество дней и что сейчас она стоит на пороге своих лучших лет. О своих соседях она знала практически все, как если бы жила их судьбой. Поинтересуйся Григорий количеством тараканов в соседних квартирах, она, не задумываясь, ответила бы и на этот каверзный вопрос.

Томить у порога капитана Агриппина Пантелеймоновна не стала. Едва взглянув на документ, он сделалась неимоверно приветливой, превратившись из осторожной старухи в гимназистку старших курсов, которая во что бы то ни стало хочет понравиться строгому директору гимназии.

— И вы спрашиваете, с кем водит дружбу моя соседка? — напористо начала старушка, едва капитан сел на предложенный стул. — Ас кем она только не водится! Как поселилась в нашем доме три года назад, так у нее столько мужиков перебывало… сколько у меня за всю жизнь не набралось, — не то пожаловалась, не то похвасталась бабка. — Я еще понимаю, возник у тебя роман с молодым человеком, так можешь с ним дружить. Но позвольте, — всплеснула она руками, — к чему же такая частая смена партнеров! Я и сама была молодой… но всему есть предел. Я думаю, что даже квартиру она приобрела на деньги своих кавалеров.

— С чего вы так решили?

— С чего я так решила! — Руки ее находились в постоянном движении. — А вы посмотрите на нее: нигде не работает, а одевается так, как нам с вами никогда не одеться, — посмотрела Агриппина Пантелеймоновна на рукав пиджака Шибанова, на котором отчетливо проступало злополучное пятно. — Вы будете со мной спорить?

— Нет, но…

— Вот и не надо! — бросилась в очередную атаку старушка. — Откуда у нее деньги, спрашивается? На шее золото, в ушах изумруды, браслеты платиновые на руках. Она просто не знает, как ей быть с деньгами, что ей кавалеры дают.

Полгода назад, например, ремонт делала. Ванну поменяла, раковину поменяла, новые обои наклеила, линолеум постелила, другие двери поставила. И что вы думаете? Месяц назад опять ремонт затеяла. Я у нее спрашиваю: деточка, Галочка, ты что, опять ремонт делаешь? А она мне грубо так: не лезла бы ты, старая, не в свое дело. Я было хотела ее одернуть, а она мне и говорит, будто извиняясь, что евроремонт будет делать, дескать, прежний ее уже не устраивает. Что они там затеяли, я не знаю, но ремонт закончился у них быстро. И недели не прошло, как уже все было готово.

— Интересно… А вы знаете какого-нибудь… ну, из ее последних друзей?

— Как же мне их не знать-то, если они все время дверью в подъезде хлопают. Туда-сюда, туда-сюда! И замечание-то не сделай. У всех такие лица, что сразу голову оторвут. Вот сейчас у нее один такой есть, черный весь, не пойму никак, то ли не бреется, то ли кожа такая. Неулыбчивый, хмуро посматривает на все. А до этого к ней еще один приходил. По графику, что ли, опять не понять.

Первого нет, так он сразу шасть к ней в квартиру и до утра останется.

— Значит, вам ее друг не очень понравился?

— А чего тут может понравиться-то? Проходит, не здоровается. А тут недавно стучится ко мне, вежливый такой, обходительный, голубушкой меня назвал и попросил штыковую лопату. Я в недоумении, зачем ему лопата. А он мне объясняет, что хочет клумбу во дворе подкопать! — расширила от удивления глаза Агриппина Пантелеймоновна. — Вы слышали про такое! Тоже мне, ботаник выискался.

— И что, вы дали ему лопату?

— А куда же деться-то? — вымолвила старушка. — На меня смотрит вот такими ошалелыми глазами. Ну, думаю, если откажу, так непременно задушит!

Капитан Шибанов невольно улыбнулся: собеседница так громко негодовала, как будто ей пришлось расставаться с невинностью.

— Понимаю вас, — добавил в голос сочувствия Григорий.

— Мы эту лопату с мужем обычно с собой в сад берем.

— Вы не могли бы показать мне ее? — попросил Шибанов.

— Пожалуйста, молодой человек, — живо отозвалась старушка, — я всегда готова помочь родной милиции. Я ведь и в дружине когда-то состояла. Мы жуликов по подъездам отлавливали. Бывало, пьяного какого подберешь…

— У вас, оказывается, очень богатая биография, Агриппина Пантелеймоновна, — серьезно произнес капитан.

— Ха-ха-ха! А вы в свою очередь очень большой шутник, молодой человек, — кокетливо повела глазами старушенция, что означало не что иное, как: «Будь я помоложе, так непременно дала бы вам жару». — А лопата, она у меня здесь, на балкончике. Мы ведь его сами пристраивали, но у нас на это разрешение имеется.

Пойдемте, посмотрим.

— Я вам верю, Агриппина Пантелеймоновна, — улыбнулся Шибанов.

Балкон был прибран аккуратно и чистотой напоминал спальную комнату.

Похоже, хозяйка была хронической аккуратисткой. И наверняка, прежде чем лечь в гроб, она обязательно выметет из него все стружки.

— Пожалуйста, молодой человек, — протянула она лопату с почерневшим черенком. — Это у вас, кажется, называется следственный эксперимент?

— Ну что вы! Скорее всего отработка версии. — Лопата была остро заточена, а к металлической поверхности плотно пристали частички рыжего суглинка.

— Знаете, какое дело, — уловила старушка заинтересованный взгляд капитана. — Мой старик нашу садовую амуницию не очень-то жалует, а тут вернули мне лопату заточенную. Правда, грязную! — пожаловалась она.

— Спасибо, Агриппина Пантелеймоновна, — вернул Шибанов лопату. — Вы нам очень помогли.

— Я всегда рада помочь следствию. Всегда! — уверяла старушка. — А потом, вы такой любезный молодой человек. Никогда не думала, что в милиции могут работать такие милые и интеллигентные люди. Если что, обращайтесь ко мне немедленно, я всегда буду рада вам помочь, — произнесла она на прощание.

Капитан Шибанов слегка улыбнулся, расслышав в ее словах двойной смысл.

Старушка оказалась еще той проказницей.

— Непременно, — ответил он и почувствовал несказанное облегчение, когда дверь наконец закрылась.

Глава 18.

ПОКОЙНИКА ПРИНЕСУТ, А ЯМА-ТО НЕ ГОТОВА

Маркелов был очень удивлен, когда после дежурства зашел в магазин и директриса без должного вступления сообщила, что его дружок находится на Ваганьковском кладбище. Он только и смог, что спросить:

— Кто же это его?

Толстушка прыснула мелким смехом в пухлый кулачок, напомнив счастливого объевшегося хомячка, и, отсмеявшись, произнесла:

— А никто, это он сам пожелал. В понедельник взял отгул и на кладбище пошел. Ты найдешь его среди могильщиков.

Искать пришлось долго. Кузьмича он встретил не среди могильщиков, от нечего делать развлекающихся вырытыми черепами, а рядом со свежей могилой, мудро покуривающим любимый «Беломор». Майор выглядел усталым и необыкновенно счастливым, подобное выражение лица можно было бы встретить у Сизифа, наконец вкатившего неподъемный камень на вершину.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — не стал скрывать изумления Маркелов.

— У нас в стране любой труд в почете. А потом, мне все едино, что ящики с водкой таскать, что могилы рыть.

Он был в своем рабочем костюме, только в этот раз перепачканном рассыпчатой супесью.

— Еле тебя нашел, — сказал Маркелов, осматриваясь. Вокруг сплошная ржавая глина, смешанная с черноземом. Не приметив ничего достойного, он опустился на корточки. — Ты среди могил прямо как демон среди покойников.

Кузьмич не опасался за собственный комбинезон — сидел на черенке лопаты, вытянув во всю длину ноги.

— Ты недалек от истины.

— Скажи мне, что тебя сюда занесло.

— У меня в магазине приятель объявился. Тоже грузчик. Иногда он здесь могильщиком подвязывается. Так бы его не взяли сюда, но он здешних ребят знает, говорит, что с некоторыми из них в одном дворе вырос. Так вот, он мне и предложил здесь с недельку поработать. Денег я должен получить столько, сколько за полгода коммунистического труда не заработаю, — и, швырнув окурок в яму, он продолжил:

— По всем законам жанра я должен был от удовольствия пустить слюну до колен и до конца жизни молиться на своего благодетеля. Если бы я отказался от такого предложения, то меня просто не поняли бы. Это выглядело бы подозрительно. Поэтому я и согласился.

— Ну и как, пустил? — очень серьезно спросил Маркелов.

— Чего?

— Ну, слюну.

Кузьмич слегка улыбнулся — все-таки в чувстве юмора ему не откажешь.

— Я старался на совесть. Признаюсь, я здесь себя так зарекомендовал, что мне даже работу предложили, — не без гордости произнес Кузьмич.

— Соглашайся, — в тон ему отозвался Маркелов. — Место блатное, а потом, лишняя специализация никогда не помешает. Кто знает, как жизнь может повернуться. Вот ты на своей майорской должности сколько получаешь?

Кузьмич неопределенно махнул рукой:

— И не спрашивай, тоска берет, когда думаю об этом.

— А здесь у тебя солидный приработок.

— Ты что, думаешь, я против, что ли? — покосился Кузьмич на пожилую сгорбленную пару с цветами в руках, проследовавшую к просевшему холмику с крестом из обыкновенной арматуры. — Но как начальство еще на мое перемещение посмотрит. — Неожиданно его лицо посерьезнело. — Возможно, это тот самый случай, за который следует зацепиться крепко. Могильщики народ осторожный, просто так в свою среду никого не пускают. Попасть к ним можно только по рекомендациям проверенных людей. А вопросов у нас к этому кладбищу предостаточно. Что-то в последнее время появилось очень много свежих незарегистрированных захоронений.

— Вон оно что.

— Так что не удивляйся, если мы с тобой будем встречаться и на кладбище.

Ноги затекли, Маркелов поднялся и теперь смотрел на Кузьмича сверху вниз:

— Начальство-то тебя отпустит, с ним вопросов не будет, а вот что скажет твоя директриса?

— А-а, вон ты о чем. Ну с ней я договорюсь, — доверительно протянул майор. — А вообще она баба классная, это с виду она такая твердокаменная, а как разомлеет, то как сахар тает. Хоть лакай!

— И ты лакал? — не сумел скрыть своего интереса старший лейтенант.

— И не однажды, — отвечал майор. — А ты, однако, любопытный. Ладно, давай теперь о деле поговорим. Да ты не дави на меня своим ростом-то, — укорил Кузьмич, — присядь хоть на лопату, не запачкаешься… На природе все стерильно.

Вот так-то, — произнес он, когда Маркелов присел рядом. — Тут вот какое дело.

Мне передали, что операция сворачивается. Похоже, что к оружию уже подобрались.

Оставаться тебе там опасно. Тебя могут заподозрить, ведь это же ты вывел на Карася. А это такие люди, что обид не прощают.

— Рановато еще, я кое-что нащупал. Майор усмехнулся:

— Ты что, торговаться, что ли, будешь?

— Нет, но…

— Вот тогда считай, что завтра твой последний день.

— Но мне же надо что-то объяснить. Не могу же я как-то так сразу, ведь привык уже к ребятам, они ко мне стали неплохо относиться, кое-какие шероховатости удалось утрясти.

Майор взял двумя пальцами махонький кусочек суглинка, растер его и аккуратно сдул красную пыль.

— Ну, если ты такой сентиментальный, то можешь сказать, что платят тебе маловато и ты решил уйти.

— А если все-таки будут уговаривать остаться? Майор хмыкнул:

— Однако, я смотрю, тебя крепко засосала вольная жизнь… Ладно, не обижайся. — Кузьмич примирительно хлопнул Захара по колену. — Это я так, никак не могу изжить в себе начальника. Скажи, что заработать здесь на стороне не так-то просто, заработки всего лишь какие-то разовые. Никакой стабильности. А ты уже подыскал нехилую работенку, где делать-то ничего не нужно, а деньги платят офигенные.

— А если спрашивать начнут, где такая работа? — не сдавался Маркелов.

Кузьмич удивленно посмотрел на старшего лейтенанта.

— Ну ты и впрямь возомнил себя ценным работником. Что я тебе могу еще посоветовать… Загадочно улыбнись, и ответь, что сказать не можешь, потому что боишься Конкуренции. Ну что, мне тебя учить, что ли?!

— Ладно, спасибо, Кузьмич, — крепко пожал Маркелов руку майору и, поднимаясь, шутя добавил:

— Ну, ты особенно-то не засиживайся здесь, а то ведь тебе еще копать и копать. Покойника принесут, а яма-то не готова.

— Да пошел ты! — буркнул Кузьмич. Однако поднялся и, взяв лопату, принялся ровнять стенки.

Глава 19.

ИЩИТЕ, ВАМ ЗА ЭТО ДЕНЬГИ ПЛАТЯТ

Понятых было двое: молодой человек лет двадцати — двадцати двух, с едва пробивающимся над верхней губой нежным пушком, и крупная дородная женщина лет пятидесяти, с невыразительным, бесцветным лицом.

Женщина и парень сидели в углу комнаты и с безучастным видом наблюдали за оперативниками. Они больше напоминали арестованных, чем понятых. Парень выглядел мрачным, как будто опоздал на свидание к любимой девушке. А у женщины была такая печаль в глазах, словно она только что лишилась кошелька с зарплатой.

Самым большим разочарованием стало то, что оружия в квартире не оказалось. Шибанов рассчитывал увидеть его едва ли не в самой середине комнаты, в огромных ящиках, но вместо него взгляду предстала вполне ухоженная девичья светелка с вышивками на круглом столе и небольшими картинами на стенах.

Галина Волкова сидела у окна и самоуверенно посматривала по сторонам.

Все-таки в самообладании ей не откажешь.

Не исключено, что часть оружия они припрятали и где-нибудь в узлах и чемоданах, а большую часть зарыли. Для чего-то же им понадобилась штыковая лопата!

— Может быть, вы облегчите нашу задачу и сами укажете, где хранится оружие?

Волкова даже не удостоила его взглядом:

— Ищите, вам за это деньги платят.

В профиль она тоже была недурна: на лице ровный и умелый макияж.

Оставалось только удивляться, каким это образом к ней в камеру попала косметика.

— Приступайте, — кивнул Шибанов в сторону двух оперативников, которые уже рыскали глазами по комнате в поиске возможного тайника.

Один из них, молодой и жизнерадостный, воспринимавший обыск как некоторую игру, мгновенно приступил к работе, напомнив разгоряченную лошадку, рванувшую со старта. Другой, в противоположность первому — неторопливый и очень обстоятельный, попросил понятых подвинуться, и те вскочили с дивана вспугнутыми воробышками.

Шаг за шагом они обстукивали стены, терпеливо прислушиваясь к глухим ударам. Ничего. Абсолютно.

Веселый опер открыл шкаф и аккуратно принялся вытаскивать содержимое. С интересом всматривался в каждую вещицу, для чего-то подносил их к лицу, напоминая фетишиста, и при этом так лукаво жмурился, как будто его интересовало исключительно женское белье.

Капитан внимательно наблюдал за Волковой. Она с кривой усмешкой поглядывала на старания оперов и совсем не волновалась. Дурной знак.

Шибанов не однажды присутствовал на обысках, и поведение хозяев чаще всего напоминало детскую игру — «холодно — горячо». Чем ближе опера подходили к предмету поисков, тем сильнее нервничали хозяева.

Григорий подошел к окну — ткнул пальцем в горшок с цветком, земля жесткая. Давно не поливали. Оно и верно, кто же поливать-то будет, если хозяйка в следственном изоляторе. Бывает, что самые серьезные сюрпризы прячутся именно вот в такой невзрачной глиняной посуде.

В комнате утепленный дорогой линолеум — Галина Волкова предпочитала жить с комфортом. Изыск любит, а вот плинтуса у самой стены не прибиты, и край топорщился некрасивой волной.

Григорий подцепил носком ботинка линолеум и увидел, что под ним был постелен дубовый паркет.

— А что это вы на такой красивый паркет линолеум постелили? — удивленно посмотрел капитан на девушку, Которая, как оказалось, наблюдала за ним с пристальным вниманием.

Слегка вздрогнула. Или это только показалось?

— У каждого свои вкусы.

Улыбка слегка растерянная, даже чуточку виноватая. А вот это уже существенно.

— Вот что, давайте отдерем линолеум и посмотрим, что под ним, — распорядился капитан.

Покрытие отдирали без суеты, осторожно, стараясь не повредить дорогую вещь, а когда смотали до середины комнаты, на темно-желтой поверхности паркета показались бурые разводы.

— Ну, чего застыли? — занервничал Григорий. — Скатывайте до конца.

Понятые, похоже, приросли к своим стульям. Они чувствовали, что назревает что-то очень серьезное, но что именно — понять не могли.

Свернутый линолеум длинным плотным бревном лежал вдоль стены.

— Откуда эта кровь? — повысив голос, спросил капитан, указывая пальцем в центр комнаты.

— Я не знаю, — нервно ответила Волкова.

— Я тебя спрашиваю, откуда на паркете кровь? — Теперь важно подавить психику, пока подозреваемая не успела придумать что-то стоящее.

— Я не знаю! — взвизгнула Галина.

— Может, ты будешь утверждать, что резала посреди комнаты барана и кровь не успела просохнуть?! — продолжал наседать капитан, — Ну?

Волкова закусила губу и, встряхнув кулачками в воздухе, проорала:

— Я не-е зна-а-ю!!

— Ладно, с тобой мы еще разберемся. Понятые, — капитан смотрел прямо на женщину, которая то бледнела, а то вдруг начинала покрываться багровыми пятнами, как если бы обвинение было предъявлено ей лично, — обратите внимание на это пятно. Предположительно, это следы человеческой крови. Экспертиза более точно ответит не этот вопрос. — Капитан вновь повернулся к Галине Волковой, закрывшей лицо руками, и продолжал жестко спрашивать:

— А теперь ответь мне, зачем твой дружок спрашивал у соседей лопату?! Ну!

Волкова неожиданно оторвала ладони от лица. Момент был упущен — теперь перед ним был собранный, волевой человек. Злобно стиснув челюсти, она произнесла бескровными губами:

— А вот это вы у него и спросите. Похоже, что дальше разговаривать с ней будет непросто.

— Непременно, — холодно ответил Шибанов.

Глава 20.

В НАШЕ ВРЕМЯ ВСЕ ОПРЕДЕЛЯЮТ ДЕНЬГИ

— Жена солила, — победно объявил Иван Степанович, выставив на стол литровую банку с селедкой. — Здесь и лучок и гвоздика, все по высшему разряду, как нюхнешь, так и закачаешься… — многозначительно пообещал он.

Здесь же, на столе, стояло три бутылки пива, на пятерых крепких мужиков немного, но и вдоволь нельзя — как-никак рабочий перерыв.

Маркелов достал полукопченую колбаску, четвертинку черного хлеба, несколько вареных картофелин и, порывшись чуток в сумке, извлек бутылку водки.

— Это ты ни к чему, убери, — неуверенно запротестовал батя, — а то перепьемся и сдуру палить начнем в друг дружку.

— Я к тому, что можно в конце смены посидеть, — неуверенно произнес Захар.

— А что, повод для этого есть? — насторожился Иван Степанович.

Ворона ловко перехватил банку и вытряхнул из нее селедку в глубокую тарелку. Испачкался. Брезгливо посмотрел на руки и отер их о край газеты.

— Имеется, батя, ухожу я от вас, — рубанул Маркелов.

— Это как так уходишь? — не понял Федосеев.

— А вот так, батя, ухожу, — как можно спокойнее продолжал Захар. — Платят здесь у вас немного, как говорится, особенно не разживешься, а я ведь жениться собрался. Мне деньги нужны.

Похоже, Иван Степанович даже потерял аппетит, отодвинув от себя тарелку с картошкой, он укоризненно произнес:

— Ну, это ты, Дима, напрасно! У тебя три выходных, за это время ты можешь еще столько же заработать, если не больше.

— Все это не то, батя, — уверенно присел к столу Маркелов, — хотелось бы меньше работать да больше получать..

— Так не делается, парень, к работе нужно серьезно относиться! — Иван Степанович был расстроен не на шутку. — Знаешь, как называют таких, как ты?

— И как же? — хмыкнул Маркелов — Перекати-поле! Там поработал, здесь поработал, еще куда-то пристроился. А ты попробуй в одном месте потрудиться, связями обрасти, вот тогда, может быть, и деньги у тебя появятся!

— Что-то ты, батя, на него насел, — удивился Кузя. — Парень он свободный, где хочет, там и работает.

— А я вас, молодежь, воспитываю… Если бы мы в свое время так бегали, так вообще ничего не имели бы, кроме драных штанов. То за бабами бегаете, пустив слюну, то какие-то шальные деньги ищете. А вы себе под ноги посмотрите, может быть, тогда увидите все, что вам надо, — и девок крутозадых, и денег немереных.

— Что-то ты, батя, совсем разгорячился, — примирительно произнес Захар, — я ведь себе и место неплохое нашел, где мне будут платить по высшему разряду. — Нашел, говоришь?.. А ни хрена это место не стоит. Я удивляюсь вам, молодым, как можно уходить с того места, где ты по душе пришелся. Еще неизвестно, как там дальше у тебя сложится. А ты людям здесь в душу нагадил.

— Да ладно тебе, батя, в наше время все определяют деньги. Где больше платят, туда и идешь. Разве не так? Вот скажи мне откровенно, сам бы не хотел иметь лишнюю копейку на старости лет? Вот так-то! А потом, чего ты так переживаешь? Я же не ухожу от вас навсегда.

— Ты мне зубы не заговаривай, пацан. Обидел ты меня очень. Я к тебе привязался, а ты мне вон как! Оплеуху такую выдал. Весь аппетит испортил. Даже кусок хлеба в горло не лезет.

— Ну ладно тебе, батя, — примирительно обнял Ивана Степановича за плечи Захар, — что-то ты очень раскипятился. Всегда такой ровный, а тут прямо-таки завелся. Честно говоря, я себя даже как-то неловко чувствую.

— Расстроил ты меня, парень, ох как расстроил. Давно я не пил, но вот приду домой, обязательно набухаюсь. Ты все-таки подумай, Захар, не спеши уходить, повремени.

— Все упирается в финансовый вопрос, батя.

— Ну, вот сколько бы ты хотел заработать?

— Ну, скажем, для начала тысяч тридцать баксов, чтобы тачку приличную купить. И вообще, чтобы себя как-то человеком почувствовать. С бабами в кабаках покутить.

— Ты же жениться собрался!

— Одно другому не мешает, — улыбнулся Маркелов.

— Ну ты и замахнулся! Деньги-то немалые. А может быть, тебе миллион нужен?

— Я бы и миллион, батя, взял, да вот только никто не дает, — грустно выдохнул Маркелов.

Старик взял нож, отрезал кусок сливочного масла и положил его на блюдо.

Масло мгновенно потекло, заливая густым ручейком рассыпчатую картошку.

— Вот что я тебе скажу, сынок. Со своим уходом ты явно торопишься.

Повремени! Москва город большой. И поверь мне, старому дураку, что деньги здесь крутятся огромные. Тридцать тысяч долларов, может быть, я тебе не смогу предложить, но на хорошую машину ты бы мог заработать, — серьезно объявил Федосеев. — Ну, так что, по рукам?

— Ничего не обещаю, Степаныч, но думать буду. Так я водочку не убираю?

Пускай постоит. А после рабочего дня мы уж начнем. Если уж не за здравие, то хотя бы за упокой.

Вторую половину смены Федосеев был малоразговорчив, что на него не было похоже, а когда дежурство закончилось, попрощался сухо, как если бы они виделись второй раз в жизни.

Уже отъезжая, Захар заметил, как вслед ему тронулась белая «восьмерка».

Не «хвост» ли? Показалось. «Восьмерка» отстала от него уже после второго квартала, а затем свернула в сторону.

Глава 21.

НЕ ГРУЗИ ТЫ МЕНЯ, НАЧАЛЬНИК

Шибанов старался вести себя спокойно, как человек, у которого в запасе имеется еще пара крепких козырей, придержанных до времени, чтобы ударить ими наотмашь. Наверняка. Но Фарид тоже, казалось, набрался терпения и смотрел на оперативника с вызывающим хладнокровием и лишь хмыкал на очередной его вопрос.

Шибанов умело намотал нервы на кулак, но был близок к тому, чтобы обломать стул о его самодовольную физиономию.

— Для чего тебе нужна была лопата? — в который раз спрашивал Григорий.

— Начальник, ты, видно, глухой. — Губы Фарида искривились, разошлись. — Я же тебе сказал, что я тащусь от природы, клумбы во дворе нужно было выровнять, пускай детишки среди цветов бегают.

— Если ты такой любитель природы, может, ты тогда сумеешь объяснить, почему на полу в квартире кровь?

— Порезался, начальник, отсюда и кровь.

— И почему же так много?

— Да с меня вечно течет, как с кабана.

Фарид Ибрагимов явно издевался. Шибанов не давал ему спать третьи сутки, и следователи, допрашивая его, менялись через каждые четыре часа, а он выглядел на удивление свежо, как будто бы ухитрялся отсыпаться. Закаленный зонами, он с легкостью сносил всякое неудобство. Бить его не решались, все-таки не малолетка, натыривший грязного белья где-нибудь в садовом кооперативе, а опытный урка, имеющий авторитет среди своего братства.

Угрозами его тоже не проймешь, на своем веку он наслышался их такое огромное количество, что попросту не воспринимал. Следовало найти ключик, который без особого усилия отомкнул бы этот злополучный сим-сим.

Ибрагимов улыбнулся над беспомощностью следака, ожидая следующего вопроса.

Предыдущий день Шибанов поработал много и теперь со скрытым превосходством наблюдал за арестованным, предчувствуя, что партия идет к завершению.

— Ты давно не видел Розу?

Фарид нахмурился. Такого вопроса от следака он не ожидал. Можно было предвидеть, что трое рассерженных оперов начнут учить его жизни, выбивая крепкими кулаками показания; могли стянуть «ласточкой» и оставить в одиночной камере встречать рассвет; могли бросить в пресс-хату, но вопросы из личной жизни — это нечто…

— При чем здесь Роза, — неприязненно произнес Фарид.

— Кажется, у тебя дочь растет. Сколько же ей лет? Семнадцать?

Ибрагимов нахмурился еще больше. Важно не показать слабость и беспристрастной физиономией доказать, что в этом мире не существует вещи, способной царапнуть по струнам души.

— И что с того?

— Вижу, что пыжишься, а голосок-то дрогнул.

— Начальник, ты что хочешь мне сказать? На понт берешь?

— Что-то ты, Фарид, нервный стал. На тебя это очень непохоже. А ты знаешь, что она у тебя на наркоте сидит? Я тебе не хотел говорить, но у нас уже достаточно оснований, чтобы запереть ее надолго.

Фарид сглотнул слюну. Если разбираться, то Роза была единственным существом, которое он любил по-настоящему. И уж чего он ей не желал, так это парилки в чалкиной деревне.

Следак не блефовал, он выложил свой последний козырь, самый главный, и если Фарид пойдет в отказ, то он найдет причину отправить девочку по этапу.

— Чего ты от меня хочешь? — Голос Фарида потускнел.

— Правды.

— Хорошо… Будет тебе правда. Как на духу говорю, к оружию мы отношения не имеем… Закурить бы, что ли, дал.

— Бери, — великодушно бросил на стол пачку «Мальборо» Шибанов. — Всю бери. Тебе еще долго сидеть, да и в камере на «общак» несколько штук положишь.

Ибрагимов хмыкнул:

— Я всегда знал, капитан, что у тебя с чувством юмора не все благополучно. — Привычно открыл пачку, извлек одну сигарету, после чего уложил пачку в карман рубашки. — Так вот, зря ты напрягался: ни Карась, ни я, ни тем более Галка — к оружию никакого отношения не имеем.

— Что-то я тебя не понимаю, Фарид. А разве не Волкова сказала о том, что застрелены охранники были из обреза?

— Галка сказала, — охотно согласился Ибрагимов, загнав в легкие целую струю дыма. — Только об этом я ей сказал, сдуру, конечно! Откуда я знаю, не спрашивай, все равно не отвечу. Если заикнусь, порвут не только меня, но и мою дочь. Но хочу тебе сказать так, охрану вскрывали люди очень серьезные. О себе я не пекусь, а вот дочь… Так что ты, гражданин начальник, сам поработай головой и здесь на меня не рассчитывай. Отвечаю я только за себя. Кровь, что ты в кухне видел, с Игорька натекла, — проговорил, как выдохнул, Фарид. — Подельник он мой… был. Можно сказать, не один год в корешах ходили, да вот так как-то очень нескладно вышло. — По сморщенному лицу Фарида было заметно, что вспоминать этот случай ему было неприятно, и если бы не дотошный опер, что вцепился в него бульдожьей хваткой, возможно, затолкал бы пережитое куда-нибудь глубоко в подсознание. — Ведь мы в галкиной деревне жили с ним душа в душу, делили не только последний кусок хлеба, но и телок. — Одной сигареты для такого серьезного разговора было явно недостаточно. Фарид вытащил еще одну и жадно прикурил от первой. — Я ведь с Галкой уже давно живу, года два, об этом все знают. Ну, любовь у меня! — взмахнул руками Ибрагимов. — Запал я на нее, как пацан. И сам этому не рад. Задарил я ее с ног до головы, что ни день, так обязательно какую-нибудь вещичку приволоку. Она теперь даже на ружье смотрит, как на какую-то безделицу. Ну ничем ее не проймешь. Я и раньше замечал, что Игорек как-то неровно на Галку дышит. Предупредил его по-свойски, мол, не трожь, чужое. Вроде бы понял парень, слово блатного даже дал. А тут я как-то домой заявляюсь. Дверь своим ключом открываю. И вдруг слышу в соседней комнате какое-то пыхтенье, и Галка так истомно вздыхает. Тут и догадался я, что к чему.

Не помню толком, как все и произошло. Метнулся на кухню, взял большой нож и к ним в комнату. А Игорек, мой дружок разлюбезный, прислонил мою любаву к спинке кровати и пялит так от души со спущенными трусами. Торопится, падла, боится не успеть, потому что я с минуты на минуту подойти должен. — Рассказ Фариду давался нелегко. Он прищурил свои степные глаза, курнул разок, пустив белесое облачко в потолок, и продолжал так же ровно:

— Тут Галка мне в ноги кинулась, кричит, не убивай, а я уж и совладать с собой не могу. Хотел полоснуть ее сверху вниз, чтобы наверняка. Да, слава Аллаху, удержался, негоже с бабой воевать. А Игорек воспользовался этой заминкой и метнулся мимо меня. За «пушкой», падла, сиганул. У него всегда в кармане «ствол» был, а тут опростоволосился: бабу дрючит в одном месте, а брюки со «стволом» в другом. Я догнал его, ну и пырнул под лопатку, — очень даже просто признался Фарид, безо всяких ноток сожаления. — Сам напросился. Ибрагимов умолк.

— А дальше что?

— Галка поклялась, что никому не скажет. Вижу, что сдержала свое слово.

Ну, а потом кровь отмывала.

— Лопата нужна была для того, чтобы труп закопать? Ибрагимов отрицательно покачал головой:

— Здесь немного по-другому… она нужна была для того, чтобы голову ему отрубить. Обезглавленный труп-то опознать труднее. Приехал я потом на машине.

Вынес с помощью Галки труп и, отъехав подальше, выбросил его в мусорный бак. А потом на следующий день в сводках прочитал о расчлененном трупе. Никто даже и не догадался, кому он принадлежит.

— Это уж точно, — процедил Шибанов. — Невеселенькую историю ты мне поведал. Ну а с головой что сделал-то?

Шибанов поднялся и посмотрел на арестованного сверху вниз. На руках у Фарида были наручники, в крепких пальцах подрагивала сигарета. Он не выглядел сломленным, скорее всего на время укрощенным.

— Здесь все честь по чести, — не без гордости протянул он. — Голову я похоронил и даже молитву прочитал… по-своему.

— Место показать можешь?

— Если уж колоться, то по полной… Отчего ж не показать? Покажу.

Далеко я тоже не стал отвозить, слишком опасно. Зарыл недалеко отсюда, на пустыре, там как раз дом сломали, так что могилка Игорька вышла большая, — с некоторой грустью протянул Фарид.

— А Карась здесь каким боком?

— Ты, гражданин начальник, Карася не грузи, — строго заметил Ибрагимов.

— Он в этом деле ни при чем. Я виноват и за свои грешки сполна отвечаю сам. Я свое обещание выполнил, теперь ты свое должен выполнить и дочь не трогай.

— Можешь не сомневаться, сделаю все, что смогу, — ответил Шибанов.

— Если бы мать была путевая, так хоть присмотрела бы. А так… Шалава, одним словом, — безнадежно махнул рукой Фарид. — Ладно, начальник, уводи меня.

Тошно на душе. Мне все это переварить нужно.

Часть 4.

КУМ НА ЗОНЕ -ФИГУРА КЛЮЧЕВАЯ

Глава 22

ЕСЛИ ВВЯЗАЛСЯ, ТО НУЖНО ИДТИ ДО КОНЦА

Захар научился просыпаться до звонка будильника ровно за пять минут.

Подобное чувство у него выработалось еще во время учебки. А все оттого, что не очень-то приятно, когда выдергивают тебя из гражданских грез молодцеватым задорным ором: «Рота, подъем!» Это не матушкино нежное поглаживание. Так же было и в этот раз: до трезвона оставалось всего-навсего три минуты. Можно было бы, конечно, не заводить будильник и вовсе, но в этом случае существовал небольшой риск проспать начало рабочего дня.

Захар небрежно стукнул по кнопке и скинул с себя одеяло. Инна тихонько посапывала, приоткрыв слегка рот. Такое впечатление, что губы не нацеловались вчерашним вечером и просили продолжения.

Сейчас Инна выглядела на редкость невинно, и трудно было поверить, что это та самая девушка, что сумела поразить его своей неутомимостью. С каждой встречей она раскрывалась все больше, и душа захлебывалась от ожидания, когда он думал о том, что с ней станется через год, когда она наконец войдет во вкус.

Захар слегка улыбнулся своим мыслям. С первого взгляда все они выглядят тихонями. Ему не однажды приходилось слышать от мужиков, что натурально женщина выглядит только в утреннем свете, едва ли не сразу после пробуждения. Но как только Захар ни всматривался в чистенькое личико Инны, перемен не находил.

Скорее всего, она осталась бы такой же ослепительной, даже если бы перемазалась в саже.

Неожиданно Инна открыла глаза и, увидев склонившегося над ней Захара, улыбнулась.

— Я плохо выгляжу? — Ее голос прозвучал чуть напряженно.

— Ты потрясающая. Если бы ты знала, как я горд, что подцепил такую девушку, как ты. Мои друзья лопнут от зависти, когда тебя увидят. Какие у тебя планы на сегодня?

Инна приподнялась. Красиво очерченная грудь, чуть колыхнувшись, выскользнула из-под легкого одеяла. Такую картинку можно было запросто назвать «Проснувшаяся Венера».

— Собственно, никаких, — пожала она плечами, — Кирсан Андреевич сказал, чтобы я немного отдохнула. — Она хитровато скосила взгляд на Захара, словно хотела подсмотреть, как он отнесется к упоминанию о художнике. И, не отыскав на его лице изменений, продолжала с большим воодушевлением:

— Работы в агентстве тоже никакой не предвидится. Хотя, конечно, нужно туда сходить. Но, честно говоря, я устала от всех этих пустых разговоров. Кто с кем спит, кто сколько заработал, кто какие контракты заключил. Все это так пошло!

— Тогда у меня к тебе есть предложение. — Захар потянулся за рубашкой.

— Какое? — заинтересовалась Инна.

— Я тебе предлагаю остаться у меня.

— Ты что, делаешь мне предложение? — Брови девушки удивленно вспорхнули.

Захар выглядел слегка смущенным:

— А тебе не нравится такой подход к делу?

— Не то чтобы не нравится, но как-то все неожиданно. Ни объяснений в любви, ни букета алых роз. Каждая из девушек представляет себе все это как-то иначе, романтичнее, что ли, а в жизни получается такая банальщина. А должен быть праздник, — капризно сморщила она носик.

— Тогда считай это генеральной репетицией. Инна выглядела аппетитно.

Лакомый кусочек, который непременно хотелось попробовать на зубок. Одеяло сползло с бедра, обнажив мраморную кожу.

Еще минуту лицезрения прелестей — и можно задержаться надолго. Инна, казалось, уловила настроение Захара, одеяло, скомкавшись, упало с постели.

Получилось почти случайно. Захар готов был поверить в это, если бы не лукавая улыбка — девушка звала его к себе.

— Нет! Нет! Нет! Хоть я и сексуальный маньяк… но не до такой же степени! Мне нужно идти на работу… Я могу элементарно опоздать.

— Фи! — Инна деланно обиделась. — Какой же ты все-таки противный!

Захар посмотрел на часы:

— Ох, я уже опаздываю. Кажется, не успею даже выпить чашки кофе. Ну да ладно, взбодрюсь позже. Инна поднялась, невинно раздвинув колени.

— Неужели ты не хочешь сказать мне на прощание несколько ласковых слов?

Захар торопливо застегивал рукава рубашки.

— Очень хочу, — мерил Захар глазами девушку, — честно говоря, я бы сказал даже не пару слов, а выступил бы с целой речью. Но ты же знаешь, я опаздываю.

За это время Захар успел немного узнать Инну, она становилась особенно приставучей в тот момент, когда он торопился. Причем, чтобы добиться своего, она использовала едва ли не все запрещенные методы. Сейчас, обнаженная, с торчащей грудью и возбужденными сосками, она была неотразима.

А вот это уже запрещенный прием — Инна прижалась к нему всем телом, и ее узкая прохладная рука ужом скользнула ему в штаны, заставив напрячься.

— Что ты делаешь? — задышал Захар, чувствуя, что начинает понемногу сдавать свои позиции и из твердокаменной статуи превращается в обыкновенного похотливого мужика, которому непременно хочется подмять под себя понравившуюся бабу.

— То ли еще будет, — многозначительно пообещала Инна.

Другой рукой, такой же юркой, она нахально вытянула ремень, и брюки, сдавшись победительнице, сползли к его стопам.

— Что же ты со мной делаешь? — только и сумел вымолвить Захар.

Девушка, скользнув ладонями по его бедрам, опустилась перед ним на колени.

— Ну, теперь ты мой, — не то предупредила, не то попыталась напугать Инна.

Захар хотел ответить, но уже следующая ее ласка заставила его запрокинуть голову и зарычать глухо, почти по-звериному…

Маркелов посмотрел на часы — в этот раз он опаздывал безнадежно.

Единственный плюс в создавшейся ситуации заключался в том, что он сумел-таки доставить радость любимой женщине. Инна лежала на широкой кровати поверх одеяла, раскинув руки в стороны, и совершенно не стеснялась своей наготы.

Похоже, что у нее не осталось сил, чтобы пошевелиться. Захар испытал нечто вроде гордости, на прощание он махнул ей рукой, улыбнувшись. В ответ вымученная улыбка и едва поднятая рука. Такое впечатление, что вместо любви они занимались классической борьбой.

— Мы продолжим после работы.

— О господи! — выдохнула Инна. — У тебя хватает еще сил шутить.

Маркелов закрыл дверь и повернулся к лестнице. На лестничной площадке, перекрыв проход, стоял крепкий мужчина в сильно поношенном костюме.

— Послушай, друг, ты так и будешь здесь стоять? — раздраженно произнес Маркелов, готовый отодвинуть незнакомца в сторону.

Мужчина поднял голову, и Захар увидел Кузьмича. Он поднял палец к губам и негромко заговорил:

— В общем, так, парень, дело осложняется, Карась здесь ни при чем.

Конечно, он не без грешка, но к оружию не имеет никакого отношения. Если здесь замешан Федосеев, то ты раскрыт на все сто! Уж слишком сложно развивается партия.

— Что ты предлагаешь?

— Мы тут посоветовались… хотя решать тебе. Все-таки ситуацию ты знаешь намного глубже… Не идти тебе совсем!

Маркелов опешил:

— Как так не идти? Мне кажется, я уже что-то начинаю нащупывать. И если я не появлюсь, то все мои усилия окажутся напрасными.

Свет в подъезде был неярким, желтоватым, отчего лицо Кузьмича выглядело неестественно болезненным. Казалось, что за время их последней встречи он постарел лет на десять.

— Возможно… Но, во всяком случае, это лучше, чем лежать в каком-нибудь заплеванном дворе с дыркой в башке.

Старый опер был до предела откровенен.

— Кузьмич, надо рискнуть, возможно, другого случая просто не представится.

Неожиданно майор улыбнулся, превратившись в обыкновенного дворового мужика, с которым можно не. только пошутить, но и распить на затертой лавочке бутылку водки.

— А знаешь, я тебя понимаю. Я ведь сам такой, если ввязался, то нужно идти до конца. Только вот что я тебе хочу сказать, — лицо Кузьмича посуровело, как и прежде, — не думай рисковать понапрасну. Если что-то заметишь, дай знать.

Вот тебе мобильник, — сунул телефон в руки Захара Кузьмич, — мой номер ты знаешь, так что звони. Телефон постарайся не засвечивать. Для особо бдительных твоя техническая оснащенность может показаться странной.

— Договорились.

— Ну, давай! — стукнул Кузьмич по плечу Маркелова.

Белую «восьмерку» Захар увидел сразу. Она стояла метрах в двадцати от подъезда с включенным двигателем. Людей, сидевших в салоне, не рассмотреть, но Захар нутром чувствовал, что они контролируют каждое его движение. Именно эту машину с заляпанным грязью номером он заметил несколько дней назад, когда уезжал с работы. Но тогда ему показалось, что это всего лишь случайность.

Стараясь не смотреть в ту сторону, Захар принял беспечный вид и, покручивая на пальце ключи, направился к своей иномарке. Сработала сигнализация, дважды приветливо моргнув. Захар едва справился с желанием позвонить Кузьмичу. Нет, сначала нужно проверить наверняка. Может, только показалось.

Прогрев с минуту двигатель, он плавно выехал со двора, и тотчас за ним увязалась «восьмерка», отставая всего лишь на несколько метров. Захар старался ехать небыстро, но она следовала за ним как привязанная.

Выехав на Волгоградский проспект, Захар решил остановиться. «Хвост» мгновенно прижался к обочине. Из салона никто не выходил, и Захар затылком чувствовал враждебный сверлящий взгляд.

Маркелов достал телефон и быстро набрал нужный номер.

— Кузьмич, тут такое дело, — сразу заговорил Захар, услышав знакомый голос, — меня, кажется, пасут.

— Что значит кажется, тебя пасут или нет? — Голос Кузьмича был слегка раздраженным.

— Я тут минут пятнадцать разъезжаю, и все это время за мной «восьмерка» едет.

— Так, понятно. Прежде что-нибудь подобное ты замечал?

— Я думаю, эта же машина пасла меня недавно…

— Вот что, это все очень серьезно, — голос Кузьмича зазвучал встревоженно, — ничего сам не предпринимай. Я все сделаю, как нужно. Нам надо полчаса, тебя будет подстраховывать группа захвата.

— Постой, Кузьмич, как ты узнаешь, где я нахожусь?

— Не переживай, узнаю. Твоя машина с радиомаячком. Потяни пока время.

Попетляй по городу, сходи купи сигарет. И главное, не мандражи, все будет в порядке.

— Я опоздал на работу.

— Ты что, серьезно или разыгрываешь меня? — вскипел не на шутку Кузьмич. — Тебе девять граммов в череп хотят влупить, а ты о работе думаешь?!

— Я все понял.

— Тогда действуй.

Что ж, будем тянуть время. Захар вышел из машины. Открыл капот. Очень долго рассматривал двигатель, трогал проводки, после чего с серьезным видом вновь плюхнулся в кресло.

Проехал он совсем немного, до ближайшего киоска. В нем работала молодая девушка лет девятнадцати. Маркелов останавливался здесь частенько, чтобы прикупить сигарет. Бывало, разговаривали. Судя по ее милой улыбке, она была не прочь продолжить знакомство.

Захар распахнул дверь и, весело улыбаясь, направился к будке. Хозяйка отозвалась, мило растянув губы.

— Привет, моя крошка, — задорно проговорил Маркелов, просунув в окошечко деньги, — как всегда, пачку «Мальборо».

— Что-то давно вас не было видно, — чуть смущаясь, проговорила девушка, забирая купюру.

— Дела, моя хорошая. Что ты делаешь вечером? Глазки ее зажглись надеждой. Наверняка лимитчица, приехавшая откуда-нибудь из Ярославской области.

Девушка считает себя необыкновенно счастливой оттого, что Удалось получить местечко в небольшом киоске, где, кроме процентика от проданной продукции, она имеет стойкую чумару в виде чаевых. Захар был уверен, что стоит ему только поманить ее к себе, как она, не задумываясь, оставит не только свой постоянный заработок, но и койку в общежитии, за которую держится сейчас разве что не зубами.

— Вы, наверное, очень крупный бизнесмен? — Девушка заразительно рассмеялась.

Так радоваться может только женщина при встрече с любимым мужчиной, который доставил ей удовольствие в виде нескольких оргазмов подряд. Захар виновато улыбнулся. Черт возьми, вокруг столько красивых женщин — и совершенно нет свободного времени.

Он обернулся. «Восьмерка» стояла на прежнем месте и совсем не думала отъезжать.

— Скажем так… не мелкий! Как говорится, на жизнь хватает. Как ты относишься к тому, чтобы как-нибудь мы с тобой сходили поужинать… Может быть, мы понравились бы друг другу, — протянул он неопределенно.

Больше всего в женщинах Захару нравилась игривость, и, судя по всему, его знакомая была именно из таковых.

— Я против случайных связей.

— Ага, понятно… Глубинка… Высокая мораль, патриархальные отношения.

Какая мне достанется девушка. А потом, смею тебя уверить, если молодые люди встречаются больше одного раза, то это уже не случайная связь. — Девушка мелко прыснула. — А вот сдачи не надо. До встречи, моя крошка.

Нужно будет заняться этой девочкой поближе.

Не замечая стоявшую позади «восьмерку», Захар пошел к собственному автомобилю. Шел не спеша, раскованной походкой, какую можно наблюдать только у человека, на плечах которого свила гнездо удача. Сел, аккуратно прикрыв за собой дверцу.

Захар проехал метров триста, когда заметил, что следом за «восьмеркой» увязался микроавтобус «Ниссан».

Маркелов старался не спешить, не торопился на перекрестках, стараясь проскочить на желтый свет светофора, предупредительно пропускал прохожих на пешеходных переходах. И если бы накануне был объявлен месячник самого дисциплинированного водителя города, то, несомненно, он попал бы в список претендентов на это почетное место.

Микроавтобус двигался очень осторожно — он не тыкался капотом в багажник «восьмерки», а держался на значительном расстоянии, для конспирации постоянно меняя полосы.

На работу Маркелов приехал безнадежно поздно, опоздав на полтора часа.

Преследующая машина, уже не особенно скрываясь, остановилась рядом, у ворот.

Выходя из салона, Захар увидел, что микроавтобус остался на значительном удалении, но был вполне близко для того, чтобы собровцы в течение одной минуты могли смертоносным торнадо ворваться в помещение ВОХРа.

***

Собровцев было шестеро. В бронежилетах, с масками на лицах и с «кипарисами» на коленях, они терпеливо дожидались приказа командира роты, словно кающиеся грешники очистительной молитвы. Но он, уставившись в окно, упорно молчал.

Двадцативосьмилетний капитан Евгений Половцев не часто участвовал в задержании, и если все-таки такое случалось, то его присутствие лишь подчеркивало важность операции.

Сейчас он был хмур, сосредоточен, весь в себе, впрочем, как и обычно в подобный момент. Прошло уже десять минут, как Захар исчез за дверьми здания.

Капитан включил рацию и произнес:

— Он еще в помещении. Что делать?

Евгений Половцев пошел в милицию по призванию. И совсем не для того, чтобы ловить на многошумных базарах ловких карманников и в тиши следственных кабинетов светить подозреваемым в лицо настольной лампой. Его деятельная натура жаждала большего — он предпочел служить в группе быстрого реагирования, где можно ударом ноги выбить запертую дверь и, работая прикладом автомата, положить всех присутствующих на пол.

— Не время, обождите еще минут десять, — прозвучал уверенный бас.

— Понял, буду ждать.

***

Маркелов готов был услышать мощную брань в свой адрес по случаю опоздания, но, к его удивлению, Федосеев даже не взглянул на него, как если бы Захара не было совсем. Не менее странно повели себя и другие. Егор отказался от протянутой руки, а Ворона, не скрывая своего злорадства, неприязненно скривил губы и отвернулся.

«Ну и хрен с вами, — подумал Захар, — мне с вами долго не работать».

Внутри от их показного хамства покоробило, как будто кто-то очень нехороший царапнул по душе ржавым гвоздем. Маркелов снял костюм и аккуратно повесил его на вешалку. Оделся в камуфляжную форму. Она была на размер больше, еще неделю назад он хотел заменить ее, теперь как будто бы и ни к чему.

Неожиданно дверь распахнулась и в комнату, криво ухмыляясь, вошли Гарик с Кузей. Несколькими секундами позже в комнату прошел Ворона и, остановившись у порога, зловеще прикрыл за собой дверь.

Захар медленно развернулся к вошедшим. Неприятное предчувствие холодом пробежало по телу. Назревал конфликт, во всяком случае, Маркелов никогда не видел Гарика таким рассерженным.

Огромный, словно медведь, он склонился над Захаром неподъемной глыбой и проговорил, сцеживая слова через стиснутые зубы:

— Выбирай, сука, что с тобой делать, сразу тебя убить или, может быть, по частям резать?!

Сказал, будто бы в лицо плюнул. Захар распрямился.

Внутри закипел адреналин, мгновенно распространившись по всему телу. В конечностях он ощутил легкое покалывание. Так бывает всегда, когда точка кипения превышает допустимые пределы.

Маркелов почувствовал, как напряжением свело мышцы лица. Надо было что-то отвечать.

— Что ты этим хочешь сказать? — наконец выдавил из себя Захар. Пальцы помимо его воли сжались в кулаки. Во всяком случае, нужно успеть ударить первым.

— Ты мне, сучара, сразу не понравился, — констатировал, возбужденно напирая, Гарик, — едва твою рожу увидел, так тут же понял — чужак! Тебя каким ветром сюда занесло, может, расскажешь?

Захар не отступал — продолжал стоять на месте. Важно не дать слабину, вот тогда точно затопчут.

— Ты мне хочешь какую-то предъяву сделать? Тогда говори, о чем базар!

— Этот сучонок еще спрашивает, — чуть обернулся Гарик, Кузя отвечал ему злой, но понимающей улыбкой. — Может быть, ты тогда мне скажешь, какое отношение покойный Павел имел к Карасю?

Маркелов разжал правую кисть. Достаточно всего лишь одного толчка указательным пальцем в поддых, чтобы Гарик почувствовал себя рыбой, выброшенной на берег.

— Может быть, это ты мне сам расскажешь… сучонок. Гарик невесело улыбнулся.

— А он еще и острит. Где тебя убить: здесь или, может быть, на кладбище вывезти? На одну безымянную могилу станет больше.

Сзади подошел Егор, неслышно так, очень по-хищному, как крыса, нацелившаяся на добычу. Он слегка толкнул плечом Захара и сказал:

— А разве не по твоей милости жена Пашки Андреева пенсии не получит?

Разве не ты сказал ментам, что это он навел Карася на «стволы»? А ведь у него трое малолетних пацанов осталось.

Захар опешил:

— Вы что, это серьезно говорите?

— А ты думал, мы тут комедию, что ли, с тобой ломаем? — ткнул обеими руками в грудь Захару Гарик.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, — вспылил Захар, оттолкнув его руки. — С какой стати мне говорить о нем ментам?

— Кому как не тебе? — наседал Гарик. — Он был наш дружбан, мы его знали несколько лет, а для тебя он никто. И когда менты сюда приперлись, ты и шепнул им, что он каким-то боком с Карасем связан!

— Мне эти твои распасовки до фени, я их не собираюсь крыть. А к красноперым я в жизни не попрусь, у меня с ними особый счет.

— А ты докажи! — сграбастал в кулак куртку Захара Гарик.

— На хрена мне доказывать то, чего я не делал, — рывком сорвал захват Маркелов.

Ворона сделал несколько шагов и проговорил, не скрывая агрессии;

— Гарик, ну ты, право, сущий джентльмен. С твоими манерами не в разборках участвовать, а в парламенте заседать. Пару раз по зубам — это не мордобой, а обыкновенная профилактика.

Маркелов напрягся. В правом кармане у него лежал перочинный нож. Лезвие крохотное, удобное для того, чтобы нарезать колбасу, но вполне годится, чтобы выиграть несколько важных секунд.

Неожиданно дверь широко распахнулась. В дверях стоял рассерженный Федосеев.

— Ну, чего вы тут раздухарились? Марш на место! Вам неприятностей, что ли, не хватает? — и, строго посмотрев на Гарика, добавил:

— Ты волчару-то из себя не строй, не на того напал, чтобы глазками сверлить! А ну марш на свои места, пока не выпер вас всех к ядреной матери!

Гарик, отвернувшись, вышел первым, за ним, бросая, сердитые взгляды в сторону Маркелова, последовали остальные.

— Ну что тут у вас произошло? — спросил участливо Федосеев.

— Батя, я даже сам не очень понял, о чем базар был, взволнованно заговорил Маркелов. — Они говорят, будто я легавых на покойного Павла навел.

— Это как? — не понял Федосеев.

— А вот так, батя, будто бы я нашептал ментам, что покойный Паша навел Карася на «стволы».

— Ладно, — махнул рукой Иван Степанович. — Слушай ты их больше, — и, повернувшись в двери, добавил:

— Работай, как прежде, и ни о чем не думай, а с ними я сейчас переговорю. Будут знать, как не по делу языками чесать. За такое дело можно по всей строгости спросить Сам-то ты что об этом думаешь?

— Пусть живут, — отмахнулся Захар, — только чтобы в следующий раз такого базара не возникло. А то ведь я парень впечатлительный, могу и обидеться.

— Передам.

— Батя, — заставил Маркелов обернуться Федосеева у самого порога. — Спасибо, что выручил, а то не знаю, чем могло бы закончиться.

— Ладно, — невесело отмахнулся Иван Степанович, сочтемся как-нибудь.

***

Половцев посмотрел на часы. До обговоренного времени оставалось две минуты.

— В общем, так, — посмотрел он на примолкших собровцев. — Все как обычно. Первым идешь ты, Иван, — ткнул он пальцем в парня весом не менее ста двадцати килограммов. — Вы вваливаетесь следом, — посмотрел он на сидящих рядом двух долговязых парней. — И чтобы без всяких этих ковбойских штучек. Чем меньше пальбы, тем лучше. Малейшее сопротивление гасить на корню. Не мне вас учить, как это делается — прикладом под дых и «браслеты» на руки. Если окажется сильно непонятливым, можно смазать по роже. — Евгений вытащил из кармана фотографию и показал ее всем:

— Вот это наш сотрудник, прошу его не спутать… Итак… — Половцев посмотрел на часы.

Неожиданно калитка распахнулась, и из нее вышел Маркелов. Он постоял немного у ворот, пригладил волосы (условный знак, что все в порядке) и двинулся к своей машине. Зачем-то снял ее с сигнализации, заглянул в салон, чего-то выискивая, и, не обнаружив, хлопнул дверцей.

— Отбой! — сорвал Половцев маску с лица. — Сегодня не наш день.

Глава 23.

СПОСОБЕН ЛИ ОН НА УБИЙСТВО?

Полковник Крылов недолюбливал доктора Лукина, однако свое отношение к нему не показывал даже взглядом. Несмотря на многочисленные «закидоны», тот был отличный специалист, каких, быть может, по всей Москве наберется всего лишь малая горсточка.

Впрочем, психолог, наверное, и не может быть другим. Легкая паранойя в их среде всегда в порядке вещей.

Доктор Лукин считал себя абсолютно гражданским человеком, хоть и носил погоны, а потому не обременял себя такими условностями, как прогибание в присутствии начальства. И вообще, он, похоже, не делал никакой разницы между больными и коллегами.

Вошел он, как всегда, без стука, в тот самый момент, когда его не особенно-то и ждали. Наивно было бы полагать, что доктора можно было выпроводить из кабинета, сославшись на неотложные дела.

Разумеется, здоровался он тоже нечасто. И вообще, к приветствию доктор Лукин относился как к чему-то совершенно необязательному, как к некоему изжившему ритуалу, которому самое место на свалке прочих ненужных условностей.

Полковник Крылов снял очки, отложил в сторону палку с документами и стал ждать. Присесть он не предлагал, Лукин и сам выберет место, где ему особенно комфортно.

— Как вы и просили, я составил психологические портреты.

— Так, очень интересно.

Лукин громко придвинул к себе стоявший рядом стул, небрежно бросил на стол папку и грузно сел, трубно высморкавшись в измятый платок.

— Начну с Юрия Геннадиевича Хацкевича. Между собой вохровцы зовут его Гарик. Сильной личностью его назвать трудно, но он неглуп, любит поверховодить в компании, но так же охотно подчиняется, если чувствует, что ему противостоит достойная кандидатура. Умеет действовать словом, но в случае нужды способен применить силу. Если говорить о главном, способен ли он совершить такое дерзкое преступление, как ограбление, да еще с убийством? Не думаю. Съездить кому-то по роже — это он мастер, но вот убийство, это не по его части.

Доктор Лукин говорил неторопливо, слегка растягивая слова, что придавало каждой его фразе особую значимость, казалось, что о людях он знает буквально все.

— Так, дальше, — качнул головой полковник.

— Второй, которого я бы выделил, так это Воронов Илья Борисович. Или просто Ворона, как зовут его сослуживцы. Делает вид, что не обижается на свое прозвище, но в действительности это не так. Обидчив, имеет массу комплексов, от которых ему не избавиться за всю жизнь. Может быть коварным, но умом не блещет.

Насколько я понимаю, преступление выполнено очень грамотно и умно. Это не по его части.

— Хорошо, оставим психологические портреты всех сотрудников, скажите конкретно, кто мог быть замешан в этом деле?

— Что ж, хорошо. Честно говоря, прежде чем знакомиться с делами сотрудников, я составил психологический портрет предполагаемого преступника.

Так вот, по моему мнению, здесь замешан человек из охраны. И он наверняка должен быть старожилом. Уважаемым человеком в коллективе, пользующимся доверием. Очень осторожным, если никак не обнаружил себя прежде. Очень умным, судя по тому, как прошла операция, и, конечно же, необыкновенно хладнокровным.

— С чего вы так решили? — не удержался от вопроса полковник.

— Все очень просто. Он почти каждый день глаза в глаза должен был встречаться со своими сослуживцами и обязан был не выдать своих каких-то переживаний. Не исключено, что этот человек обладает большими связями в криминальном мире… Этот человек должен как-то располагать к себе, иначе ему не заручиться доверием людей, втянутых в это преступление.

Манера доктора Лукина растягивать слова раздражала полковника Крылова.

Возможно, он и сам в это время подвергался какому-то психологическому тесту, но приходилось делать вид, что ничего не происходит. Все-таки доктор Лукин в своем деле был незаменим.

— Очень любопытно. И кто же подходит под этот ваш портрет?

— Я составил этот предполагаемый образ, отложил его в сторонку и позабыл о нем на время. А потом взялся составлять психологические портреты других работников охраны…Так вот я что вам скажу, — голос Лукина слегка подсел, — когда я сопоставил их между собой, то обнаружил, что портрет Ивана Степановича Федосеева полностью совпал с портретом предполагаемого преступника.

Глубокой задумчивостью полковник Крылов попытался скрыть подступившее волнение. Как бы там ни было, но выводы эксперта полностью соответствовали его личным ощущениям.

— Так, значит, вы считаете, что прямо или косвенно в этом деле замешан Федосеев?

Ладони Крылова сцепились в замок, так он поступал всегда, когда волнение подбиралось к двенадцатибалльной отметке. Хотя внешне это никак не проявлялось, вот разве что его глаза начинали блестеть больше обычного.

— Считать и утверждать должны вы, — спокойно заметил доктор Лукин, чуть пожав плечами, — а мое дело — психология людей, важно понять, чем они живут.

— Вы не сказали еще одного.

— Что именно?

— Способен ли он на убийство? В этот раз Лукин задумался глубоко.

Похоже, что неожиданный вопрос застал его врасплох.

— Федосеев пытается играть роль своего парня, и, судя по тому, как к нему относятся, это ему удается в полной мере. Он умеет отлично ладить с людьми, к каждому из них находит ключик. И в то же время он никогда не раскрывается целиком. Я бы назвал его — человек в себе! А следовательно, в какой-то мере он непредсказуем. Не исключаю того, что он мог кого-то подговорить на убийство, но чтобы совершить самому? Для этого нужно слишком богатое воображение. Вы удовлетворены?

— Вполне. Не смею вас больше задерживать, — произнес полковник, поднимаясь.

Всякий раз Крылов удивлялся рукопожатию доктора. При этом тот смотрел так, словно разглядел в собеседнике тайный психический недуг. Полковник всегда внутренне передергивался от такого пристального внимания.

— Да, знаете ли, мне нужно торопиться к себе в клинику, а то ведь мои пациенты как дети. За ними ведь нужен глаз да глаз.

— Разумеется, — с улыбкой согласился полковник и почувствовал немалое облегчение, когда доктор Лукин покинул комнату.

Глава 24.

ВАС НЕ ДОСТАНУТ ТОЛЬКО НА АЛЯСКЕ

— Признаюсь вам откровенно, у меня были совершенно другие планы. — Вице-мэр встал из-за стола и прошелся по просторному кабинету. На секунду он задержал свой взгляд на плане Москвы, занимавшем едва ли не половину стены, где крохотными алыми флажками были обозначены новостройки, и посмотрел в окно.

Внизу, у входа, дежурила патрульная машина. Вид скучающей охраны придал ему утраченную уверенность. — Вы считаете, что все это очень серьезно?

— Да. Напротив вашего дома на чердаке был найден матрас и несколько окурков. Похоже, что снайпер наблюдал за вами в последние несколько дней. И стоит только удивляться, почему он не выстрелил.

— Мне тоже, — согласился Егоров. — У меня есть такая привычка — стоять у окна и наблюдать за прохожими. Это позволяет как-то сосредоточиться, что ли, — повернулся он к полковнику.

— Не исключено, что в это самое время вас рассматривают в объектив снайперской винтовки.

Егоров нервно расхохотался, но от окна отошел.

— Так почему же вы его не взяли, если он находился там несколько дней? — укорил Егоров.

— Мы организовали около его логова засаду, но он там больше не появляется, — честно признался Крылов чуть виновато. — Но это не значит, что он исчез совсем. Наоборот, это говорит о том, что мы имеем дело с профессиональным киллером. Скорее всего он где-то затаился, а может быть, подыскивает себе другое лежбище.

— Хорошо, — махнул рукой Егоров, — вы меня убедили. И когда же мне уезжать?

— Вы давно не отдыхали. Кажется, четыре года?

— Вы даже это знаете! — удивился Егоров.

— Мы же милиция, — слегка улыбнулся Крылов. — Уезжать советую вам немедленно. Скажем, на месяц, чтобы для всех сотрудников ваш отъезд был внезапным. Не исключено, что киллеры получают информацию от человека из вашего ближайшего окружения.

— И куда же вы мне советуете уехать?

Егоров нервничал, что было заметно по его рукам, которые без надобности теребили кончик модного галстука.

Полковник слегка улыбнулся и, пытаясь разрядить обстановку, произнес:

— Я бы посоветовал вам ехать на Аляску. Во всяком случае, там-то уж вас точно не достанут. Неожиданно Егоров воодушевился:

— Говорите, на Аляску? А знаете, это очень неплохая мысль. Всю жизнь я мечтал побывать именно на Аляске. Недавно с Юкатана вернулся мой друг, так он мне рассказывал какие-то невероятные истории! Представляете, на берегу — сотня медведей, и все они лакомятся рыбой, которая идет на нерест!

Крылов представил — получилось довольно впечатляюще.

— Незабываемое зрелище.

— А тем более в этих местах у меня работает старинный приятель. Вместе когда-то учились, потом он лет десять назад эмигрировал и сейчас работает в заповеднике биологом. Так что уговорили. Еду! Быть может, другой возможности с этой работой и не представится, — безнадежно махнул он рукой. — Выезжаю немедленно, сейчас.

Разговор иссяк. Полковник поднялся и, протянув руку, добавил на прощание:

— Не раньше чем через месяц.

— Обещаю, — широко улыбнулся Егоров. Похоже, что он уже был на полпути к Аляске. Егоров был восьмым, пообещавшим уехать из Москвы в течение дня.

Господа олигархи превыше всего остального ценили собственную безопасность.

Завтра из столицы должны отбыть еще шесть человек. По оперативным данным, ими очень плотно интересовались криминальные структуры. И главная причина этого нездорового интереса в том, что люди эти дали где-то слабину и позволили включить в состав учредителей всяких фондов и организаций «темных лошадок». За год с небольшим авторитеты пообтесались и посчитали, что переросли свое начальство, а следовательно, пришел момент, когда следует брать власть в собственные руки. Исчерпав все возможные методы убеждения, они решили уладить ситуацию хирургическим путем, а именно — вытрясти кишки из своих прежних благодетелей.

Обрисовав безрадостную картину каждому «заказанному», полковник Крылов не без тайной радости наблюдал за тем, как разительно меняются их лица. Это уже совсем не те лощеные физиономии, что лучатся самодовольством с экранов телевизоров. Обыкновенные людишки, обеспокоенные собственной безопасностью.

Единственный, кто не пожелал уехать из Москвы, был генеральный директор компании «Трансгазнефть». Молодой тридцатишестилетний Руслан Газаев привык к тому, что звезды ворохом сыплются к нему в карманы, а потому потерял чувство реальности. Но именно он больше других подвергался опасности. На него уже дважды покушались: в первый раз он вышел из машины за три секунды до взрыва, а во второй — его джип был расстрелян с близкого расстояния. Двое его коллег, сидевших на заднем сиденье, мгновенно обрели покой, а Руслана пуля задела по касательной, лишь слегка поцарапав щеку. Газаев был неисправимым фаталистом и к покушениям относился как к некоему обязательному атрибуту своей денежной профессии.

Если кто и мог на него повлиять, так это восемнадцатилетняя цаца с глазами обиженной антилопы. В отделе Крылова она проходила под кличкой Матрешка и подкладывалась под самых влиятельных клиентов. Кроме красоты, она обладала бойким язычком и могла разговорить даже статую. Первый раз она легла под Руслана полгода назад. Кто бы мог тогда предположить, что легкий, ни к чему не обязывающий флирт способен перерасти в настоящую страсть. Она появлялась с Газаевым на самых престижных презентациях, и любая ее прихоть немедленно исполнялась им.

— Ты все поняла? — спросил полковник, сделав над собой усилие. Он смотрел прямо в глаза Матрешки, хотя взгляд невольно убегал в сторону и стремился оценить груди, так аппетитно выпирающие из-под узенькой блузочки.

— Конечно, Геннадий Васильевич.

Крылов зацепил ее два года назад на торговле наркотиками. Пообщавшись с ней немного, он оценил ее способность нравиться мужчинам, а такое стоило многого. Тем более, как выяснилось позже, она отдавалась по приемлемой цене.

Тогда она прошла по делу всего лишь как свидетель, но в ответ на подобную любезность Крылов обрел весьма ценного информатора.

Встреча происходила на конспиративной квартире, на самой окраине Москвы. Здесь полковник Крылов бывал раз в неделю. В комнате все, что нужно для жизни: кухонная плита и утварь и, конечно же, диван, так сказать, боевой товарищ, видавший многие виды. Матрешка сидела как раз на нем, закинув ногу на ногу. Безусловно, диван обладал очень богатой биографией, но вряд ли он мог похвастаться тем, что на его упругих пружинах восседало такое прелестное создание.

Придется устранить эту несправедливость.

— От твоего красноречия зависит жизнь Руслана. Ты поняла это?

— Конечно, — безразлично протянула Матрешка.

— Так ты его любишь или нет?

Не следовало задавать этот вопрос. Высшие материи не для такой пустой головки, где есть место только для модных тряпок.

— Наверное… Он все-таки меня обеспечивает. Полковник Крылов лишь усмехнулся. Слышал бы такой ответ уважаемый Руслан Газаев.

— Он будет тебя обеспечивать и дальше, если ты сделаешь все так, как я тебя прошу.

С этой девочкой он был близок лишь дважды — в двухкомнатном гостиничном номере, где он частенько проживал под видом командированного. На его искушенный вкус она была слегка холодновата, все-таки не мешало бы девушке добавить живости в интимный процесс.

Интересно, что бы с ним сделал Руслан Газаев, если бы однажды узнал о том, что полковник Крылов пополнил список его «молочных братьев»?

Матрешка сидела, высоко обнажив бедра, словно приглашала расслабиться, но сегодня у него не было ни сил, ни тем более желания.

— Я поняла.

— Если не сумеешь убедить своего любовника, я тебе не завидую, — просто произнес Крылов.

Руслан Газаев был самым слабым звеном и одновременно наиболее важным. С его устранением срываются контракты на сумму почти в двести миллионов долларов, что в свою очередь ведет к очень большой головной боли…

— Ладно, — поднялся полковник. — Когда ты с ним встречаешься?

— В десять часов вечера он должен прийти ко мне.

— Как только он даст свое согласие — сразу звони, — проговорил Крылов и, не прощаясь, вышел из комнаты.

***

Руслан не сумел бы объяснить даже себе, почему эта женщина имеет над ним такую большую власть. Почему он мчится через весь город, стоит ей только звякнуть ему на сотовый и плаксивым голосом сообщить, что она скучает?

В ней не было тех достоинств, от которых способно застонать мужское сердце. Длинные ноги и стройная фигура? Ну и что! Достаточно зайти в любой кабак — и за хорошие деньги можно договориться с самим совершенством. Василисой Премудрой тоже не назовешь, не те мозги. Капризна, как пятилетний ребенок, а к тому же и необычайно жеманна. Но все ее недостатки компенсировал какой-то природный шарм, так выгодно отличавший ее от большинства женщин.

Возможно, секрет привязанности Руслана к Елене заключался в том, что она напоминала ему его первую любовь. Правда, у той девушки волосы были вороного цвета… Как бы там ни было, но Матрешка была его единственной слабостью.

Руслан лежал расслабленный, вытянувшись во весь свой двухметровый рост, и со вкусом покуривал, выдыхая дым в самый потолок.

Конечно, эта женщина может показаться кому-то пресноватой в постели, но Руслан не требовал от нее изысков, главное — чтобы умела любить.

— Руслан, — проговорила Матрешка.

— Да, дорогая?

Двигаться не хотелось, лежать бы так целую вечность.

— Я хочу на море.

— Ты шутишь? — не поверил Газаев.

— Нет, я говорю очень серьезно.

— Хорошо, я дам тебе денег.

— Я хочу поехать с тобой.

Подумав, Руслан отвечал:

— Не могу, работа. — Это был тот редкий случай, когда он был вынужден отказать любимой.

— Ну, Русланчик, я тебя прошу!

Газаев удивленно посмотрел на девушку. Сговорились они, что ли? Вчера его уговаривал уехать из Москвы этот странный полковник, утверждая, что на него готовится покушение, а сегодня его Леночка захотела отдыхать. С полковником-то ладно, пришлось его убедить, что личная охрана у генерального директора выглядит попредставительнее, чем у российского президента. С любимой труднее, отказывать ей — грех.

— Дорогая, не заставляй меня говорить «нет», — голос Газаева звучал ровно, но вместе с тем в нем сквозили раздраженные нотки. — У меня работа, ты даже представить себе не можешь, какие суммы на мне завязаны. Если я уеду, то контракты просто сорвутся! Мне придется заплатить неустойку, а это, моя девочка, миллионы долларов.

Руслан Газаев улыбнулся, подумав о том, что на этот аргумент полковник Крылов отвечал: «В таком случае вы рискуете потерять голову».

Лена повернулась на бок, подложила под свою крохотную головку ладонь и капризно произнесла:

— Вчера я встречалась со своей подругой… Она отдыхала на Кипре. А вот ты даже представить не можешь, какой у нее замечательный загар! Я бы хотела иметь точно такой же. Чтобы все девчонки мне завидовали. Я хочу выглядеть так же, как и она.

Руслан неожиданно расхохотался, аргумент был веским, даже многомиллионные контракты в сравнении с ним выглядели смехотворно.

Отсмеявшись, он произнес:

— Ну что с тобой поделаешь, едем на Кипр.

— Я хочу завтра, — надула она красивые губки.

— Хорошо, поедем завтра, — сдался Руслан, беспомощно подняв руки.

— Русланчик, ты просто прелесть, — чмокнула Матрешка в колючую щеку Газаева. — Я сейчас позвоню, — метнулась она к телефонной трубке, не стесняясь наготы.

Внутри Газаева легкой волной колыхнулось волнение. Эта детская простота способна свести с ума любого мужчину.

— Куда ты собралась звонить, ведь сейчас уже два часа ночи, — укорил Руслан.

— Хочу сказать Иринке, что на Кипр мы выезжаем уже завтра, — победно сверкнула глазками девушка.

— Ох уж эти женщины!

Трубку на том конце провода мгновенно подняли, как будто абонент сидел перед телефонным аппаратом и дожидался именно этого звонка. Руслан не услышал, как Сдержанный мужской голос произнес: «Слушаю», — и Матрешка, буквально задыхаясь потоками радости, произнесла:

— Мы завтра вылетаем на Кипр. Ты даже не представляешь, как я хочу иметь такой же загар, как у тебя. Вот увидишь, все девчонки просто лопнут от зависти!

— Непременно, — прозвучал в трубке низкий мужской голос.

— Ну все, пока, целую тебя, встретимся после отдыха, — отключила Матрешка телефон.

Глава 25.

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ИЗМЕНИЛИСЬ, СЛЕДУЕТ ПОВЫСИТЬ СТАВКИ

В этот раз встреча состоялась в центре Москвы — недалеко от Тверской, в маленьком, но очень уютном кафе. Заведение было оформлено с претензиями, и прежде чем добраться до пивного зала, следовало пройти по извилистому каменному лабиринту, своды которого нависали очень низко. Создавалось впечатление, что стоит только распрямиться — и можно ободрать плечи о каменную кладку.

Пивной зал был невелик, с тяжелыми сводами, какие можно встретить разве что в подвалах средневекового монастыря. Филин сидел напротив, невозмутимый и неулыбчивый, как и прежде. Сева Вологодский не переставал удивляться его способностям: со времени их последней встречи Сева успел трижды поменять номер мобильного телефона, но Филин доставал его с такой поражающей легкостью, как будто был осведомлен о каждом его шаге.

Вологодский внутренне содрогнулся — а что, если так оно и есть в действительности?

Здесь же за столиком дымил Миша Хвост, с интересом разглядывая картину, висящую напротив и состоящую из множества треугольников и кружков.

Зал был пустым, если не считать невзрачного старика, сидящего в самом конце зала и с большим удовольствием потягивающего светлое пиво из высокого стеклянного бокала.

Официант в черном фраке, юркий и длиннотелый, с плавными движениями, очень напоминал разнеженного на солнце ужа. Он поставил на стол кружки с пивом и незаметно уполз в сторону, оставив после себя лишь запах дорогого одеколона.

— Ты чего звонил? — сделал первый глоток Сева Вологодский.

Внутри неприятно заныло от дурного предчувствия. Получилось несколько резковато, ну да чего уж теперь!

Филин отпил пиво и проговорил сочным голосом:

— Обстоятельства нашего договора изменились.

— Ты чего лепишь? Или опять бабок захотел? — грубовато спросил Сева Вологодский. — И так уже достаточно получил.

Филин выглядел абсолютно спокойным. Он знал себе цену и прекрасно представлял, сколько стоит человеческая жизнь. Холодные глаза ничего не выражали, так смотреть может только снайпер, отыскавший через оптический прицел очередную цель.

— Так вот, речь идет действительно о повышении суммы. Оружие еще до сих пор не получено. Если бы мы знали, что это будет такой проблемой, то давно бы воспользовались собственными каналами, это во-первых, — раскладывал он по полочкам. — Во-вторых, хочу вам сказать, почти все наши клиенты уехали за границу. И разыскать их будет очень непросто, что также связано с увеличением расходов. Остается вопрос, каким образом ментам удалось предупредить наших клиентов? Здесь два варианта: или легавым удалось как-то вычислить потенциальные жертвы, или среди вас имеется «крот». Как бы там ни было, но они крепко сидят у нас у всех на хвосте, а это большой риск! А он, как вы сами понимаете, должен быть хорошо оплачен.

— Послушай, как там тебя, — хмуро посмотрел Миша Хвост на Филина. На него всегда очень сильно действовало разливное пиво. — А тебе не кажется, что «крот» может находиться среди вас?

Впервые на лице Филина появилось что-то очень похожее на улыбку.

— Это исключено. На кон поставлены куда большие ставки, чем наши собственные жизни.

— Нам не жалко денег, но мы не привыкли к постоянным наездам, — повысил голос Миша Хвост. — Мы тоже не дети и кое-что успели повидать в этом мире…

— Успокойся, Миша, — ласково остановил вора Сева Вологодский. — Чего нам опускаться до мальчишеских разборок, все-таки мы серьезные люди и должны говорить достойно. — Он повернулся к Филину и ледяным тоном заговорил:

— Деньги не наши, они идут из «общака», и поэтому мы должны быть особенно бережливыми…

А если мы все-таки откажемся… платить?

Филин оставался невозмутимым, похоже, он был готов к такому повороту.

— Хочу сразу заметить, что я ничего не решаю в одиночестве. У нас синдикат. Так вот, если ставка не будет поднята, мы отказываемся от этого дела.

Слишком велик риск. Слово за вами.

— Сколько же вы хотите?

Филин сделал два совсем небольших глотка.

— Сумма должна увеличиться еще на сто тысяч долларов.

— Ничего себе! — вскипел Миша Хвост, шумно отодвигая кружку с пивом. — Ты думаешь, мы эти деньги печатаем, что ли? Они нам тоже не просто так достаются!

Филин неопределенно пожал плечами: дескать, я передал, что требовалось, а вам решать — согласны вы или нет.

— Чего ты возмущаешься, разве не по твоей вине еще нет оружия! — резко оборвал Хвоста Сева Вологодский.

— Так что же мне сказать своим компаньонам? — Филин ни на кого не смотрел, его взгляд, холодный, как скальная поверхность, был устремлен в никуда. — А потом, часть работы уже проведена. Вы не смотрели вчера «Криминальную хронику»? — И, не дождавшись ответа, продолжил:

— У одного нашего общего знакомого на Хорошевском шоссе отказали тормоза. У другого — в квартире произошла утечка газа, он больше никогда не проснется. Надеюсь, вы не считаете, что это произошло случайно? — На его лице мелькнула едва заметная улыбка.

Воры переглянулись. Действительно, вчера вечером на крутом повороте Хорошевского шоссе, врезавшись в столб, погиб директор оптико-механического завода, в свое время не пожелавший продать генеральный пакет акций. Удар автомобиля был настолько сильным, что труп из салона вырезали с помощью автогена. Другим погибшим был генеральный менеджер автокомпании «Евро-Моторс», не желавший связываться с автомобилями сомнительного происхождения.

— Как говорится, коней на переправе не меняют… Найти кого-то сейчас очень непросто, а потом, эту работу все равно лучше вас никто не сделает.

Достать сто тысяч «зеленых» будет трудно, но мы все-таки попробуем.

— Я опять задаю вам тот же самый вопрос. Когда будет оружие?

— Оружие у нас есть. Даже больше, чем нужно для дела, — неуверенно протянул Сева Вологодский. — Но вывезти его мы сейчас не можем. Вокруг нашего человека топчутся легавые. Любое неосторожное движение — и амба!

Филин задумался.

— Я бы мог решить проблему с оружием, но на это потребуется некоторое время. А события так поворачиваются, что совершенно неизвестно, что может случиться, к примеру, завтра, тем более через неделю.

Сева Вологодский махнул рукой:

— Не стоит! Оружие вы получите через два дня, в крайнем случае через три.

— Если у вас нет вопросов ко мне, тогда я откланяюсь, — голос Филина сделался учтивым. Филин, кивнув на прощание, вышел.

— А теперь ответь мне начистоту, что случилось с оружием? — посмотрел Вологодский на Хвоста, когда Филин скрылся за дверью.

— Оружие находилось в ВОХРе… Я тебе рассказывал об этом объекте. У нас все было готово к изъятию. Но за день до того, как мы должны были забрать его, «стволы» кто-то хапнул до нас.

— У тебя есть соображения по этому поводу?

— Абсолютно никаких, — честно признался Миша Хвост. — Крепко нас ковырнули, я даже концов отыскать не могу. Оглоблю я уже наказал… Очень даже…

— А менты что-нибудь нарыли? Миша отрицательно покачал головой:

— У них тоже полный голяк.

— Может, из охраны кто замешан? — осторожно поинтересовался Сева.

Хвост неуверенно пожал плечами:

— Не похоже. Работали очень жестко. После себя оставили пару трупов.

Третьего убивать не стали, но краску ему пустили.

— Кто такой?

— Он здесь не при делах, — махнул рукой Миша Хвост. — Старик. В охране работает давно. А потом, он их и не видел, ребятишки-то в масках были.

— Дела-а, — безрадостно протянул Сева Вологодский. — Что я тебе могу посоветовать, Миша. — В голосе вора послышалось сочувствие. — Носом землю рой, но «стволы» ты должен надыбать. Иначе… Что я тебе втолковываю? Ты и сам не хуже меня знаешь.

— Я понял, — хладнокровно сказал Миша Хвост. — «Стволы» не должны уйти далеко, слишком большая партия. Нужно поспрашивать у своих, может, что и выплывет.

— О сроке ты знаешь, повторяться не буду. Через несколько минут, чуть ссутулившись, в зал вошел Лось. Посмотрев по сторонам, он отыскал взглядом Мишу Хвоста и Севу Вологодского, сидящих за одним столом, и, приветливо кивнув, направился к ним. Сказав несколько фраз, он внимательно выслушал короткий ответ и поспешил в обратную дорогу, так же поспешно, чуть пригнувшись, как будто продолжал нести на крепких плечах неимоверный груз.

Старичок в конце зала продолжал попивать пиво. На дряблых щеках выступил легкий румянец, похоже, что заведение пришлось ему по душе. На дне бокала оставались жалкие остатки, он не спешил отправлять их в утробу и не без удовольствия рассматривал интерьер, напоминая школьника, впервые перешагнувшего порог Эрмитажа.

— Обожди, я сейчас, — сказал Сева Вологодский, — соседа встретил, занятный дядька, — и, поднявшись, поспешил к старику в угол зала.

— Что скажешь? — спросил Антиквариат, когда Сева, чуть шаркнув стулом, присел напротив.

— Хм… Я бы хотел услышать твое мнение. Ты все слышал?

— А как же, — слегка обиделся старик, вытаскивая из уха наушник, — техникой вы меня обеспечили. Эх, если бы в мое время такие вещи были в ходу, скольких бы мы неприятностей избежали. — Одежда старика никак не вязалась с окружающей обстановкой. Он выглядел здесь совершенно инородным предметом, был таким же чуждым, как сибирские валенки среди европейских туфель. Просто зашел дедок выпить прохладного столичного пива, да вот разомлел среди роскоши и решил остаться. В глубинке-то чуда не узреешь. — Скажу тебе откровенно, не понравился мне этот разговор. В ворах я, почитай, почти половину столетия, но не могу вспомнить, чтобы какие-то мясники на законных наезжали. Гасить их надо! — Гоша Антиквариат улыбался, и немногие, кто видел старика в эту минуту, думали, что он источает радушие, рассказывая о своей столетней бабке, отважившейся на денек отпустить муженька поглазеть на столицу.

— Ты предлагаешь их сейчас? — как о чем-то обыкновенном спросил Сева Вологодский.

Подошел официант, гибко склонившись над столом, с тупым стуком поставил очередные два бокала. И, мягко прошелестев, уполз на кухню.

Старик на секунду задумался, маленьким глотком оценивая холодное пивко, и, от души крякнув, сказал:

— Мясников нужно поставить на место. Они нужны для чего? Чтобы обслуживать таких людей, как мы. Они подметки и должны это чувствовать. А у подметок не бывает мозгов. Мы хитрее и умнее их. Вам удалось узнать, с кем приехал Филин?

— Да, Антиквариат. За ним пошли. Старик сделал несколько могучих глотков, заел Пиво горсточкой сухариков и продолжал:

— Надеюсь, не будет, как в прошлый раз? — укоризненно посмотрел он на Севу. — В аэропорту твои люди тоже им сели на «хвост». А что потом? Упустили!

Узнайте, где залег этот второй, и уберите его! Это будет предупреждение так называемому синдикату. Пусть знают, что мы очень не любим, когда нам дерзят.

Убрать нужно аккуратно, безо всяких зверств. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да. Когда его убрать?

— Ты нетерпелив. Выжди день-другой, — неопределенно проговорил Антиквариат.

— Я понял тебя. А что ты скажешь по поводу «стволов»?

Антиквариат удивился:

— А чего тут рассусоливать? Крысятника нужно найти и наказать по всей строгости. Чтобы другим неповадно было.

— Что будем делать с Мишей Хвостом?

— Ты ему дал три дня. Это очень хорошее время, чтобы проявить свои деловые качества, — улыбнулся старик. — Но Варяга нужно поставить в известность. Иначе нельзя… Хотя дел у него хватает и без нас.

— Хорошо.

— Ну, ступай, ступай. Мне бы хотелось еще пивка глотнуть. Здесь оно особенно хорошее.

Больших заказов Спица не любил. С ними одни хлопоты. И как следствие — расшифровка инкогнито, а киллер обязан оставаться в безвестности, как если бы носил шапку-невидимку.

Иное дело разовая акция: хлопнул какого-нибудь фраера, получил обещанную «капусту» и свали в безвестность. И попробуй тогда отыщи.

Не любил Спица связываться с людьми влиятельными: кроме запаха денег, от них всегда потягивает нешуточной опасностью. И нужно оставаться предельно внимательным, чтобы самому не получить контрольного выстрела в голову.

Спица нутром чувствовал, что, кроме неприятностей, договор с ворами ничего не сулит. Он и Филина пробовал отговорить от каких-то соглашений с ворами, но тот принципиально стоял на своем: не желал отказываться от шальных денег и одновременно бросал вызов судьбе. Филин всегда был немного ненормальным и предпочитал вышагивать по самому краю бездны. Ладно бы топал в одиночестве, как говорится, ломай шею в собственное удовольствие, но ведь самое скверное, что он и других заставлял следовать за собой!

Опасения оправдались: вчера вечером он обнаружил за собой слежку. Двое парней на старенькой «Тойоте» вели его едва ли не через всю Москву. Делали это очень грамотно, перескакивая с одной полосы на другую, прятались за машины-попутчицы. Но даже когда они отстали от него метров на сто. Спица все равно затылком ощущал их горячее дыхание. Милиция? Вряд ли — он нигде не засвечивался, а следовательно, данных о нем не могло быть даже в самой полной картотеке. Даже если он где-то и сверкнул своими документами, то они вряд ли были подлинными, так как только за последние полгода он восемь раз менял свою фамилию. Подобные размышления лишь добавили головной боли. Если это боевики воров, то они не станут спрашивать ни фамилии, ни имени — подкараулят где-нибудь в подъезде и пальнут в затылок.

Спица поежился. Планов на ближайшую пятилетку было предостаточно, и очень не хотелось умирать, едва перевалив возраст Христа.

Надо позвонить Филину, пускай подумает, что бы это могло значить. Спица набрал номер мобильного телефона, но абонент был занят. Спица посмотрел в зеркало заднего вида — «Тойота», мигнув поворотником, свернула направо. Похоже, на сегодня у ребят были совершенно иные планы.

Спица облегченно вздохнул. Через пятнадцать минут у него встреча с красивой девушкой у входа в «Планету Голливуд». Милое юное создание, усердно искавшее острых ощущений. Она обратилась по адресу, когда на Тверском бульваре попросила у него огоньку, уж впечатлений он ей прибавит непременно. Для начала он напоит ее убойным коктейлем, что-нибудь наподобие «Терминатора». А когда у девушки заблестят глазенки и от желания будет трещать на груди кофточка, тогда он спровадит ее в свой автомобиль и на заднем сиденье, завязав юбчонку на голове, покажет ей все премудрости взрослого бытия.

То будет тремя часами позже, а в настоящий момент следовало предстать настоящим джентльменом, вооружившись букетом красивых роз.

Девушка была точна. Она приехала ровно в восемь часов, как и договаривались. Весь ее вид источал благополучие и уверенное торжество молодости. Она благоухала, как городская клумба, к запаху которой неистребимо примешивался терпкий аромат секса.

— Это тебе, — протянул Спица букет цветов. — Ты просто очаровательна, Мила.

— Сколько же здесь роз? Долларов на триста, не меньше. Восторг девушки был ему приятен. Следовало сдержанно улыбнуться, как если бы эта сумма для него ничего не значила. Кажется, получилось: чуть покровительственно и в то же время великодушно. Обыкновенный человек, который привык ежедневно тратить на цветы подобные суммы.

— Это всего лишь милый пустяк, но очень хочется думать, что он тебе пришелся по душе.

В зале народу было немного: четыре молодые пары, сидевшие у стен, да еще небольшая компания из пяти человек устроилась вблизи барной стойки. Не замечая присутствующих, они о чем-то громко, стараясь перекричать друг друга, спорили.

Спица, поддерживая девушку под локоток, направился к свободному столику. Мгновенно — из ниоткуда — возник официант и, казенно улыбнувшись, предложил меню.

— Что желаете?

Спица открыл папку, которая по толщине больше смахивала на хрестоматию по литературе и, осознав, что на прочтение содержимого может бездарно уйти целый вечер, небрежно откинул книжицу на край стола:

— На твой вкус, приятель. Да позабористее что-нибудь!

— Я вас понял, — черканул тот карандашом в своем блокноте, казенно улыбнувшись.

Клиент попался с изыском и с претензиями сибирского кутилы. Если обслужить по высшему разряду, то можно будет рассчитывать на пятьдесят — не меньше! — баксов в качестве вознаграждения.

— Мне бы хотелось начать с коктейля, — мягко улыбнулась Мила.

— Какой предпочитаете? — оживился официант. Так даже оно и к лучшему, пока будет готов заказ, можно потянуть коктейли.

— М-м-м, — девушка задумалась, — какой-нибудь сладкий и приятный.

— А мне покрепче организуй, — покровительственно распорядился Спица.

На краю стола лежал роскошный букет роз, в котором было не менее тридцати бутонов. Их алый цвет, такой же яркий, как и губы девушки, оказывал на окружающих почти гипнотическое воздействие.

Через минуту официант явился с двумя бокалами коктейля. Для девушки он поставил что-то красивое — многослойное и разноцветное, тут был и шоколад, и сок манго, и даже кусочки экзотических фруктов. Для мужчины напиток был прозрачный, с лимонным оттенком, более скромен, только сверху крохотными айсбергами плавали три льдинки. Всю эту картину довершали две тонкие длинные соломинки.

Спица осторожно взял крохотную ладошку девушки в свои пальцы. Он всегда считал, что постель начинается на пороге бара и к предстоящему совокуплению нужно подойти творчески, чтобы было не только о чем вспомнить, но и рассказать своим приятелям. Мила не пыталась выскользнуть из его плена — очень обнадеживающий признак.

— Если бы ты знала, как я счастлив, что ты со мной. Неожиданно подошел официант.

— Вам просили передать вот эту записку, — положил он на стол свернутый вчетверо листок бумаги.

Отходя от столика, официант посмотрел на хорошенькое личико Милы. В ответ девушка лишь улыбнулась, одними губами.

Записка была от Филина. Он просил выйти из бара. Странно, почему он не подошел к столику сам и не сказал это лично? А потом, каким образом он узнал, что Спица вышел на очередной съем?

Впрочем, в последнем нет ничего удивительного, Филин всегда был необъясним, как стихийное бедствие.

— Обожди меня, киска, я сейчас приду, — виновато улыбнулся Спица и, быстро поднявшись, поспешил к выходу.

Ему пришлось выкурить две сигареты, чтобы убедиться в банальнейшем розыгрыше. Сплюнув, он вернулся в зал. Подобные подначки также были в характере Филина. При встрече нужно будет высказать ему свое неудовольствие.

— Извини, Милочка, что заставил тебя так долго ждать, но просто появились неотложные дела, — не стал вдаваться в подробности Спица.

Платье-футляр из черного бархата выгодно подчеркивало фигуру девушки, грудь была высока и обнажена ровно наполовину. От одного ее вида у всякого нормального мужчины должна закружиться голова.

Спица сел на свое место и обратил внимание, что девушка уже отпила из своего бокала почти треть. На столе стояло два салата, очевидно, для затравочки.

— Как тебе коктейль?

— Очень вкусный, — уверенно ответила Мила. — Я никогда не пила такого.

Красивая женщина добавляет очки мужчине. И Спица не без гордости отметил оценивающие взгляды.

— Сейчас и я оценю свой.

Он сделал несколько глотков. Но, к своему удивлению, обнаружил, что напиток не настолько приятен, как было обещано. Спица почувствовал неприятную горечь и жжение в горле.

— Мне нужно отлучиться, — шепнула ему Мила, поднимаясь, и, не оборачиваясь, направилась к выходу.

Парни, на несколько секунд позабыв своих спутниц, с восхищением посмотрели ей вслед. Девушки ревниво отметили ее безупречную фигуру и бриллиантовую нить на Шее, свисавшую едва ли не до пупа.

Ее спутник, откинувшись на спинку стула, был позабыт. И смотрел прямо перед собой на недопитый бокал Коктейля.

У входа Милу поджидала неброская старенькая «Тойота». Задняя дверца распахнулась, и она проворно, оголяя ноги до самого бесстыдства и на радость мужикам, кучковавшимся здесь же у крыльца, юркнула на сиденье.

На глазах у публики был развеян еще один миф, будто бы все красивые женщины пересели в престижные иномарки. Вот глядишь ты, как бывает, безо всякого стеснения садится в старенькую грязную «Тойоту», как будто бы так и должно быть. Видно, хозяин машины обладает каким-то даром убеждения, если сумел приворожить такую знатную девицу.

Машина тронулась и скоро затерялась в плотном потоке транспорта.

Лось слегка приобнял девушку:

— Ты классно выглядишь, Мила.

— Я стараюсь.

— Надеюсь, все в порядке?

— Как всегда. Ты же меня знаешь.

— Я никогда не видел на тебе это платье.

— Ты не поверишь, но я его купила специально для этого вечера.

— Ты мне разрешишь пощупать материю? — простовато улыбнулся Лось.

— Пожалуйста, если только у тебя не грязные руки, — фыркнула Мила.

Лось аккуратно приподнял платье и погладил ее бедро. Девушка безучастно посматривала в окно. Его рука скользнула дальше и добралась до черных трусиков, которые выглядели на ней невинным лоскутом. Лось слегка оттянул резинку, и пальцы утонули в нежной складке.

— Ты позабыл о вознаграждении, — холодно заметила Мила.

— Ах да, — виновато произнес Лось. Свободной рукой он вытащил из кармана конверт и протянул его девушке. — Здесь оставшиеся полторы тысячи «зеленых».

— Надеюсь, пересчитывать не нужно? — строго спросила Мила, на мгновение превратившись в требовательную воспитательницу.

— Ну что ты, за кого ты меня принимаешь? — всерьез обиделся Лось. — Все-таки ты имеешь дело с джентльменом.

Девушка взяла конверт и сунула его в разрез платья:

— Очень надеюсь.

Лось погладил лобок. Мягкий, пушистый.

— Квадрат, — прохрипел он, преодолевая подкативший к горлу спазм. — Ты вот что, сверни-ка в этот тупичок.

— Где потемнее, что ли? — не сумел сдержать улыбки пехотинец.

— А ты, я смотрю, догадливый. Быть тебе бригадным генералом! Ты иди пока погуляй, что ли… с полчасика. Не видишь, что ли. Мила — девушка очень стеснительная.

— Ладно, пойду кофе попью. Тут точка одна имеется, в пяти минутах отсюда, — сообщил Квадрат, вылезая из машины. — Значит, через полчаса?

Глава 26.

КУЗЬМИН — МУЖИК ТОЛКОВЫЙ

— Батя здесь замешан! Не знаю как, но без его участия здесь не обошлось! — горячился Маркелов.

Полковник Крылов оставался спокойным. Наблюдения Захара полностью соответствовали его собственным догадкам.

— Ты в этом уверен?

— На все сто процентов! — едва ли не кричал старший лейтенант, напрочь позабыв о субординации и собственном зеленом возрасте. В эту минуту он общался с полковником так, как если бы тот был его дворовым приятелем. — Он не случайно вплел сюда Карася. Проверял меня, сука!

— Но-но, ты все-таки не выражайся, — пожурил Крылов, но в его голосе отчетливо звучали понимающие нотки.

— Извините, товарищ полковник, не удержался.

— Но правда в твоих словах есть. Лукавить не буду. — Лицо полковника Крылова стало задумчивым. — А как он себя ведет, не нервничает?

— Держится очень спокойно, как будто ничего не произошло. Его вообще очень трудно вывести из равновесия.

— Тебя не опекает? Маркелов усмехнулся:

— Пытается. Я уже не очень-то и рыпаюсь, пускай почувствует себя батей.

— Правильно, ничем себя не выдавай, пусть расслабится.

Они сидели в салоне старенького «Москвича» с проржавленными крыльями.

На такой неброский автомобиль вряд ли кто обратит внимание, и потому редкие прохожие быстро проскакивали мимо, непременно воротя нос, как будто бы проходили возле мусорной кучи.

Обшарпанная машина — идеальное место для конспиративных встреч, и Крылов, не опасаясь быть узнанным даже не прятал лица.

— Кстати, где ты сбросил «хвост»?

— А-а! — удовлетворенно протянул Маркелов. -У Пыжевского переулка, там есть один неприметный дворик, проходной. Я юркнул туда и выехал на Большую Ордынку.

— А они что?

— Проскочили дальше. Переулок был заставлен, и места для разворота просто не было.

— Кстати, Федосеев не говорил тебе, чем занимался раньше?

— Ни разу, — отрицательно покачал головой Захар. — Говорит вроде бы много, да все что-то не о себе. То про охоту расскажет, то про рыбалку. А не так давно хвастался тем, что познакомился с двадцатилетней девчонкой. Говорил, что она ему много всего такого показала, что он даже за свою предпенсионную жизнь никогда не видел. Он вообще как-то уходит от разговора о своей прежней жизни. Только все отговорочки, типа как несладко ему было.

— Ладно, больше подобных разговоров не заводи. Чувствуется, что лис он матерый, а излишние вопросы могут его только насторожить. Узнаем о нем и без его откровений.

— Все забываю спросить, товарищ полковник, а Ибрагимов во всем признался?

— А ты откуда об Ибрагимове знаешь?

— Кузьмич как-то разговорился, — неохотно признался Маркелов.

— А-а-а, — неопределенно протянул полковник. — Как на духу! Сказал, что убил своего соперника из-за ревности. Показал место, где голову отрубленную зарыл. А вот Карася придется привлечь только за угон автомобиля. В этой истории он совсем ни при чем. При хороших адвокатах он может выйти года через два, а глядишь, и через полгодика, если попадет под какую-нибудь амнистию. Просто жаль, что потеряли много времени, пока раскручивали эту цепочку. Кстати, начальник твой случайно не догадывается, что ты мент?

Маркелов широко улыбнулся:

— Совсем наоборот. Он принимает меня за какого-то мясника. И я подозреваю, что он хочет кого-то заказать, вот и присматривается ко мне.

— Даже так? — удивился Крылов. — Ты вот что, постарайся его ни в чем не разубеждать. Мы даже постараемся сделать так, чтобы он еще больше укрепился в своих догадках о твоем мутном прошлом. А другие что думают?

Улыбка Маркелова сделалась еще шире.

— Похоже, что мнения их схожи. Даже просят каких-то советов, как будто я только тем и занимаюсь, что совершаю противоправные действия.

— Любопытно. И что же они спрашивают?

— Ну, например, один вчера уволок с какого-то завода целый ящик с дефицитными радиодеталями и спрашивает у меня, где их можно толкнуть.

— Ну а ты что?

— Ответа я ему сразу не дал. Сказал, что нужно поговорить с кое-какими людьми и решить этот вопрос.

— Считай, что этих людей ты уже нашел, — после недолгой паузы произнес полковник. — Все будет выглядеть очень натурально, эти ребята поднаторели во всяких операциях. А уж феней владеют не хуже матерого уркагана. Еще о чем они говорят?

— Один похвастался, что спер блок сигарет у продавщицы, пока она любезничала со своим хахалем. Пришлось смеяться вместе со всеми. Потом он угощал всех этими сигаретами. Не отказываться же! Выкурил целых две. А еще один наш охранник предложил мне магнитолу. Почти задаром. Снял откуда-то с автомобиля. Что ж делать, приобрел по дешевке. А он мне говорит таким шепотком, если потребуется, еще обращайся.

— Пока ты там сидишь, трогать их мы не станем, но на заметочку возьмем.

А как все утрясется, тогда уж извини, — развел руками Геннадий Васильевич, — закроем их. У тебя ко мне есть еще какие-нибудь вопросы?

— Как будто бы нет, товарищ полковник. Крылов повернул ключ зажигания.

Мягко застучали клапана.

— Больше нам встречаться ни к чему. Слишком опасно. Связь через Кузьмича. Ты как с ним, сдружился?

— Да как будто ничего.

— Мужик он толковый, ты к его советам прислушивайся, — наказал Геннадий Васильевич. — Кстати, тебя он хвалит. А его мнение многого стоит.

— Понял, — улыбнулся Маркелов, открывая дверцу автомобиля. — До свидания, товарищ полковник.

И негромко, как если бы это был личный кабинет полковника Крылова, хлопнул дверцей.

Глава 27.

БЛАТНЫЕ ПРИ НЕМ ЖИЛИ ПРИПЕВАЮЧИ

Майор Усольцев сидел по правую руку от полковника Крылова и с интересом наблюдал за его выражением. Лицо Геннадия Васильевича выглядело безмятежным, вот только глаза азартно поблескивали, как это бывает только у гончего пса, выбежавшего на охотничью тропу.

После долгой паузы он протянул:

— Вот оно что!

Значительно так получилось. Крепенько. И характерный стук пальцами по поверхности стола, что должно было Означать об усиленной работе коры головного мозга.

— Это еще не все, товарищ полковник, — охотно подхватил майор Усольцев.

— Вы полистайте дальше, там вообще очень непонятные вещи встречаются. Документы прибыли вчера вечером, так что у меня было время познакомиться с этим делом пообстоятельнее.

Чем дальше вчитывался полковник Крылов в дели Федосеева, тем интереснее получалась картина. По документам выходило, что они с Иваном Степановичем едва ли не коллеги, во всяком случае, тот двадцать лет отслужил во внутренних войсках, поднявшись до «кума».

Биография его была непроста. Он прослужил почти в десятке зон. Если где и не удалось ему побывать, так только на Северном полюсе, да и то по одной причине — колоний там не существовало. Полковник живо перелистывал страницы личного дела Федосеева. А хорош!

Вот он сразу после училища — молодой, подтянутый, с веселым задорным взглядом.

И как он мало похож на нынешнего, тучного малоподвижного дядьку с отвислым неприятным животом.

По службе характеризовался неплохо. Во всяком случае, до капитана дорос быстро, значительно опередив своих ровесников. А то, что иной раз выпивал и за бабами волочился, то это вовсе не грех, а скорее всего главный показатель жизнелюбия, А вот и первое взыскание. За что же? Ага! Водил дружбу с блатными.

Наверняка здесь было нечто большее, чем передача за куцее вознаграждение малявы из камеры в камеру. Так оно и есть — засветил «крота». Причем такого, который был в особой чести у начальства и дорос, не без помощи администрации, до подпаханника зоны. «Крота» нашли зарезанным в сортире. Неприятная смерть, а если учесть, что от него разило, как от бочки с дерьмом, то можно было смело утверждать, что перед смертью он был раздавлен и опомоен по самое горло.

Кто же писал эту записку? Старший лейтенант Громов. А вы, батенька, настоящий художник слова!

Разумеется, с Пермской зоны его перевели на Колыму, так сказать, на «сетку», с понижением в должности.

В капитанах он пробыл долго и мог бы превратиться в «вечного» — есть такое понятие в войсках, если бы не навел порядок в «размороженной» зоне. Как следует из личного дела, он сумел найти контакт с уголовными авторитетами, которые вскоре навели порядок, а взамен получили послабление в режиме.

Здесь Иван Степанович Федосеев — кум. Уже не мальчишка с озорным взглядом, а крепкий мужчина, знающий себе цену и вкусивший в полной мере ядовитое яблоко власти.

Теперь можно было увидеть, что он склонен к полноте и вряд ли избегает хлебосольного стола с крепкой выпивкой. Обыкновенный русский мужик, привыкший получать все удовольствия одновременно — всегда готов и бабу поиметь, и пить до тех самых пор, пока в горло лезет. Как говорится, один раз живем!

Как это ни странно, но у начальства он был в почете. Дисциплинирован, организован, предан делу. Качества вполне уважаемые, что еще нужно для профессионального роста? Однако представление на очередное звание заворачивают уже в третий раз. Вот что значит служебное несоответствие в начале карьеры.

Личное дело Федосеева было очень пухлым, со множеством фотографий и с «комментариями» доброхотов, которые, как оказывается, наблюдали за ним не только во время службы, но и за ее пределами. А они утверждали о том, что кум никогда не терял связи со своими подопечными и его не однажды можно было встретить с ними в теплой компании.

Дружба вертухая с бывшими зэками всегда выглядит по меньшей мере очень странно. Остается предположить, что их объединял какой-то взаимный интерес. А вот какой именно, не мешало бы выяснить.

Возможно, приятельские отношения с бывшими подопечными — одна из основных причин отказа в присвоении очередного звания.

Оказывается, Иван Степанович Федосеев еще и сердцеед! В очередную зону он был переведен потому, что у него завязался роман с докторшей. Причем встречались они не где-нибудь за пределами лагеря, а прямо в тюремном лазарете.

Пикантность ситуации придавал тот факт, что женщина была женой начальника колонии.

Полковник Крылов невольно улыбнулся — сильный поступок, ничего не скажешь. Дело удалось замять, а все потому, что докторша стелилась не только под сослуживцев мужа, но даже под смазливых блатных, истосковавшихся без женской ласки. Полного служебного несоответствия он не получил лишь потому, что за время долгой службы обрел немало серьезных покровителей, которые с легкостью покрывали его мелкие грешки. А он же, в знак благодарности, организовывал им незабываемую охоту и рыбалку — как зафиксировано в деле, это было одно из самых сильных его достоинств.

Новым местом службы стал Барнаульский следственный изолятор.

Неистребимая тяга к женщинам проявилась и здесь — он был застукан одним из вертухаев в тюремном сортире, когда обучал юную зэчку премудростям орального секса. Пикантная ситуация не была предана огласке, а о недостойном поведении капитана в деле осталась лишь коротенькая записка бдительного очевидца.

Звание майора Федосеев получил в то время, когда иные его ровесники уже носили полковничьи погоны, а некоторые и вовсе выбились в генеральские чины.

Федосеев еще больше обрюзг, а чревоугодие отпечаталось на его лице в виде огромных синюшных мешков под самыми глазами. Он походил на нынешнего Ивана Степановича, с той лишь разницей, что выглядел чуток помоложе — Вот что, — наконец проговорил полковник Крылов, закрывая папку. — Картина более или менее вырисовывается. Для меня он представляется обыкновенным кумом, не брезгующим мелкими подношениями. Думается, в его жизни было немало неприятных эпизодов, не отображенных в деле, но о которых наверняка знают его сослуживцы и приятели. Их нужно поспрашивать. Но следует это сделать очень корректно, безо всякого нажима. Уточните список лиц, которые ближе всего находились к Федосееву. — Майор Усольцев быстро скользил кончиком карандаша по листу бумаги, лишь иной раз кивая в знак согласия. — И еще вот что, за Федосеевым следует установить наблюдение. Нужно послушать его телефонные разговоры, установить его личные контакты. Действовать следует крайне осмотрительно, потому что объект очень подготовленный и мгновенно почувствует малейший интерес к себе.

— Понял, товарищ полковник, — охотно отозвался Усольцев.

— Да, чуть не забыл, и за его бывшими коллегами неплохо было бы понаблюдать. Может, это что-то прояснит. Причем трое из них, насколько я помню, живут в Москве. Пенсионеры. Вопросы есть?

— Людей не хватает, товарищ полковник.

— Привлеките стажеров, пускай поработают.

— Так точно, товарищ полковник.

— Начните с этого Громова… Мне кажется, он очень любопытная личность.

— Хорошо, Геннадий Васильевич. Сегодня же поеду к нему и переговорю, — охотно отозвался Усольцев.

***

Подполковник запаса Леонид Несторович Громов проживал на окраине столицы в одноподъеэдной высотке. Расположенная на самой бровке оживленного шоссе, она чем-то напоминала караульную вышку, с которой отлично просматривались растущие новостройки.

У самого подъезда на лавочке, откинувшись на низенькую спинку, сидел немолодой человек и с прищуром провожал каждого проходящего. Казалось, он задался целью запомнить всех жителей нового микрорайона в лицо, и для этого в блоке памяти выделил соответствующую ячейку.

В мужчине Усольцев без труда узнал лейтенанта Громова, правда, довольно постаревшего.

— Можно? — улыбнувшись, спросил он, показывая взглядом на скамейку.

— Садись, — великодушно разрешил Громов, — не куплено.

Взгляд у Леонида Нестеровича был профессиональный и очень цепкий.

Обычно так смотрят постовые милиционеры, когда сверяют фотографию с оригиналом.

Уделив случайному соседу несколько секунд, Громов с показным безразличием отвернулся, невольно заставив майора улыбнуться. В действительности все было не так. Усольцев прекрасно осознавал, что уже занял место в одной из ячеек памяти бывшего кума.

Достав сигарету, закурил, отправляя струйку тонкого дыма в сторону.

— Как здоровьице, Леонид Несторович? — спросил негромко Усольцев. — Слышал я, что на почки жаловались?

— А-а, — без эмоций протянул Громов, едва бросив взгляд на соседа, — я вашего брата за версту чую. Есть что-то в лице такое.

Майор невольно усмехнулся:

— Вы, Леонид Несторович, так говорите, как будто сами не из милиции.

— Сейчас я на пенсии, — грубовато обрубил Громов. — Дело, что ли, ко мне какое имеется или бездельем маетесь?

Мужичок был колючий и очень непростой. Мимо прошел молодой мужчина лет тридцати, слегка кивнув сидевшим, проскочил в подъезд. Сразу было видно, что он чувствовал себя очень неуютно под строгим взглядом старика. Леонид Несторович держался так, словно по-прежнему находился на караульной вышке и зорко осматривал запретную зону.

— Этот тоже из наших, — кивнул он в сторону дверей, — капитан, за пьянку выгнали. — И, неожиданно потеплев, спросил:

— Так какое у тебя там ко мне дело? Колись!

— Закурить не хотите? — достал пачку сигарет Усольцев.

Громов хмыкнул:

— Это что, на допросах всегда, что ли, так?

— Помилуй боже! Какой допрос, — всерьез обиделся майор, — просто хочу о приятеле вашем старинном спросить.

Громов размял сигарету, небрежно отмахнулся от предложенной зажигалки и достал свою. Пыхнув первым дымком, сказал:

— Ну, так спрашивай.

— Вы Ивана Степановича Федосеева давно не видели?

— Ах, во-он вы о чем, — безрадостно протянул Громов. — Понимаю… Я знал, что до него рано или поздно доберутся. Что же он натворил?

— Ничего особенного, — неопределенно протянул Усольцев, — просто мы хотели получить о нем от вас кое-какую информацию. Все-таки вы с ним долгое время работали.

— Так я вам и поверил! — выдохнул Громов. — Ну да ладно, спрашивайте!

— Что он за человек?

— Даже не знаю, у того ли вы человека спрашиваете, как вас…

— Виктор Евгеньевич.

— …Виктор Евгеньевич. Не любил я его. А, следовательно, мой ответ попахивает субъективизмом. Ну что я могу сказать? Работу свою он знал прекрасно, этого у него не отберешь. Пропадал в колонии днями и ночами, как будто бы сам срок отбывал. Психолог был неплохой. Посмотрит на человека — и уже знает, на что тот способен. Любил, конечно, приворовывать. Не у своих. Боже упаси! — замахал руками Громов. — А вот у зэков мог тиснуть то, что плохо лежит. Он в колонию-то раньше меня пришел, о многих порядках я от него узнал…

— А в каких отношениях он был с заключенными? — перебил Усольцев — Блатные при нем жили припеваючи. И водочка у них была, и уколоться могли, и с бабой при желании могли весело провести время. Лишь бы деньжата водились. А хруст от денег там такой стоял, что и в солидном банке порой не услышишь. Вот я точно знаю, что Федосеев у них на довольствии состоял. Платили ему, может быть, по нынешним меркам, и немного, но на баб и выпивку ему всегда хватало.

— А что же он должен был делать?

— Сначала по мелочевке все. Но набегало по-крупному. Например, малявы на волю передать. Его же не шмонают! Он там сам за кума! С воли проносил наркоту, деньги. Со смотрящим колонии в корешах больших ходил и не стеснялся этого, вместе водку не раз жрали. — Громов неожиданно замолчал, с минуту он наблюдал за движением автомобилей на автостраде, затем продолжал так же беспристрастно:

— Начальник колонии в то время мужик мягкий был. Наше дело совсем не для таких, как он. Даже и не знаю, каким это образом он сумел до полковника дослужиться. Может, в Москве крутой прихват был?.. Так вот, кум вместе со смотрящим подмяли его под себя, творили все, что хотели. Я так считаю, в то время настоящим хозяином колонии был не Федосеев, а смотрящий…

— Как его звали?

— Смотрящего-то? Каримов Закир… Не то татарин, не то из башкир.

Волевой такой. Палец в рот не клади, вместе с рукой откусит. Один взгляд чего стоит. Смотрел всегда исподлобья. И такой жути наводил на окружающих, что не приведи господь!.. Колонию Федосеев превратил в источник личного обогащения.

Пронес письмо — плати! Передал весточку с воли — опять выкладывай! Пересадил в хату к корешу — снова, будь добр, отстегни на лапу! А кроме того, мужики план наяривали — наша зона на бушлатах специализировалась. Так вот, левые партии всегда спросом пользовались.

— Так что же его не остановили? — обескураженно спросил Усольцев, откинув в сторону уже давно потухшую сигарету.

Громов только невесело хмыкнул:

— А вы что, не догадываетесь…

— Можно просто Виктор.

— …Виктор? Наверху у него тоже покровители были, вот он с ними и делился. Знал многих, с кем в училище когда-то учился, с кем по службе сошелся.

С другими на охоту ездил, — щелкнул по горлу пальцами Громов. — Эх, да что там говорить! — махнул он обреченно рукой. — Даже если бы посадили, думаете, он пропал бы, что ли? Как говорится, фиг с маслом. Такие люди — как угри, из любого положения выскользнут. Не слышали, года два назад начальника крупной зоны за колючку спрятали?

— Что-то было такое, — неуверенно протянул Усольцев.

— И что вы думаете, он вовсе не пропал, — почти расхохотался Громов. — Теперь он на ментовской зоне смотрящий. А почему? Потому что хозяин этой зоны его однокашник! А кто у него в подпаханниках? Не. блатные, не менты, а такие же вертухаи, как и он сам. А все прокуроры в опущенных ходят.

— Я у вас вот что хотел еще спросить, а что это за история такая с «кротом»? — осторожно поинтересовался Усольцев.

— А-а, уже знаете? — уважительно протянул Громов. — Главный сыр-бор произошел из-за Андрюхи Гашиша, он был подпаханником у Каримова. Имел статус положенца и знался со многими ворами. — Из уст бывшего кума феня слетала легко, точно шелуха от семечек с губ базарной торговки. — А работал он не на кого-нибудь, а на контору! Раз контора накрыла сходняк, в другой раз узнала про толковище. Законные уже стали друг на друга косо поглядывать. Разбор учинили.

Кажется, даже кого-то замочили. Начали глубже копать, опять не получается.

Тогда обратились за помощью к Бате, чтобы помог расколоть «крота».

— Как вы сказали, Батя?

— Они Федосеева так называли. Не по возрасту, конечно, просто кликуха у него такая. Он даже гордился ею… Ваня Федосеев заломил цену в пятьдесят тысяч баксов! Воры сначала не соглашались. Потом решили выделить деньги Федосееву из «общака». Через месяц «крот» был раскрыт.

— Этим человеком оказался Андрюха Гашиш?

— Верно. Доверенное лицо Каримова. Предателя сначала опустили, а потом удавили в сортире. Тень упала и на Закира. Вора тоже наказали — влепили на сходняке пощечину.

— Интересная подробность, — не скрывая удивления, проговорил майор. — Откуда вам это известно?

— Дорогой ты мой, когда-то я тоже был очень неплохим опером. И у меня были свои источники информации. Но что самое удивительное, когда я спросил у него про эти пятьдесят тысяч, он даже не стал отпираться. А держался со мной так, словно заработал их. Я у него поинтересовался, где же он хранит такую сумму? Сами понимаете, по тем временам это были настоящие деньги! А он мне так со смешком заявил, что все пропил. Я даже не удивлюсь этому, он всегда был таким. Так что, если встретите его, привет от меня не передавайте.

— А друзья у него были?

— Хм… Сложный вопрос. Я бы сказал, не друзья, а подельники. Где что плохо лежит, они тут же собираются в стаю, как шакалы.

— Можете назвать хотя бы одного?

— Вам это очень нужно? — подозрительно посмотрел Громов на Усольцева. — Хотя понимаю, нужно, так сказать, для полноты информации. Ну что ж, извольте.

Его зовут Круглов Владимир Андреевич. Ванька Федосеев все по колониям мотался и всюду дружка своего за собой таскал. Сиамские близнецы, мать их в душу! Столько водки вместе выжрали, что можно было бы Марианскую впадину залить. Кстати, он где-то здесь рядом живет. Видел я его в магазине несколько раз. Почтенный такой стал, с благородной сединой. На профессора чем-то похож. Никак не скажешь, что лет десять назад от пьянства едва не подыхал. Я с ним не здороваюсь.

Принципиально! Хотя он не прочь пообщаться. Прошлое вспомнить. Только у меня от одного его вида отвращение к горлу поднимается, как будто таракана раздавил.

Так у вас есть еще вопросы?

— Как будто все выяснил, — вздохнул майор Усольцев. — О нашем разговоре, пожалуйста, никому ни слова.

— Ну, вот и славно, а то мне еще нужно молочка прикупить. Моя старуха меня уже давно ждет, а я здесь кукую. Ну, желаю здравствовать.

Слегка кивнув, Громов поднялся и, прихватив сумку, лежащую рядом, направился в сторону продуктового магазина.

Усольцев подождал, пока Громов не скроется за углом, после чего вытащил миниатюрный мобильник и, набрав несколько цифр, произнес:

— Не отпускайте его ни на минуту и докладывайте обо всех передвижениях.

Мне представляется, что он не так прост, как хочет казаться. Объект подготовлен, будьте осторожны.

В ответ раздался задорный, почти мальчишеский голос:

— Сделаем все в лучшем виде, товарищ майор!

***

Круглов Владимир Андреевич оказался полной противоположностью Громова.

Он имел академическую внешность — седенькую бородку и длинные, чуть спутанные волосы. Взгляд глубокий, проникновенный. В глазах светился интеллект, и было очевидно, что прежде, чем нажить седые волосы, он сумел покорить не один научный Эверест.

Спина чуть согнута — сразу видно, что половину жизни просидел над составлением научных проектов. И каждый, кто сталкивался с ним взглядом, невольно пропитывался уважением к столь солидному представителю отечественной науки.

Держался Круглов подобающе — был предупредителен и вежлив и даже к семнадцатилетним продавщицам обращался исключительно в уважительной форме.

Трудно было представить, что именно этот человек едва ли не половину жизни «кумовал» в колониях, где матерная брань так же органична, как казенные улыбки на официальных приемах.

Круглова майор перехватил в тихом скверике, где тот шел под руку с очаровательной спутницей младше себя лет на тридцать пять.

Со стороны могло показаться, что мудрый профессор высказывает справедливые замечания по предоставленной диссертации или делится с молодой коллегой впечатлениями о последнем зарубежном симпозиуме.

Но Усольцеву было известно, что женщина, вышагивающая рядом с ним, работает в соседнем винном магазине и что у нее не всегда хватает воли отказать в ухаживании постоянным клиентам.

Владимир Андреевич что-то томно шептал ей в крохотное ушко. И чуткие направленные микрофоны, способные улавливать даже стариковское придыхание, свидетельствовали о том, что кавалер беззастенчиво распространялся о позах, в которых желал бы овладеть своей возлюбленной. Девушка, похоже, принимала его слова с невероятной серьезностью, не пожелав даже улыбнуться. А Круглов, заливаясь курским соловьем, не сразу рассмотрел подошедшего сбоку Усольцева.

Взгляды их на секунду встретились, но Владимиру Андреевичу достаточно было лишь мгновения, чтобы погасить озорноватый блеск в глазах и приобрести утраченную степенность.

— Владимир Андреевич? — спросил Усольцев, виновато улыбнувшись даме.

— Чем могу быть полезен? — сдержанно осведомился Круглов.

«А вот подбородок дрогнул, — не без удовлетворения подумал Усольцев, — а вы оказывается, господин Круглов, далеко не железный человек».

— У меня к вам… как это поточнее выразиться… приватный разговор.

— Приватный? — недоуменно посмотрел Круглов на Усольцева.

Майор невольно улыбнулся — похоже, что в академических стенах это слово не очень популярно.

— В общем, я хотел бы поговорить с вами наедине.

— Надежда Сергеевна, — солидно обратился Круглов к своей спутнице, — я вам непременно позвоню, скажем, завтра. Кажется, у меня есть то, что вы ищете.

Усольцев едва не расхохотался, когда девушка, мгновенно приняв предложенную игру, отозвалась томным голосом профессиональной склочницы:

— Непременно, Владимир Андреевич, — и, слегка поигрывая широкими бедрами, устремилась по аллее.

— Вы из конторы? — стараясь оставаться равнодушным, спросил Круглов.

— С чего вы взяли?

— Держитесь как-то по-особенному.

— Боюсь, что я вас разочарую. Я вовсе не из конторы. — От майора не ускользнуло промелькнувшее в темно-серых глазах облегчение. — Я из Отдела по борьбе с организованной преступностью.

— Вот как… — Голос Круглова сделался добрее. Было заметно, что он хотел расположить к себе своего нежданного собеседника. — Чем я могу вам помочь… так сказать, родным органам?

Беспокойство в глазах Владимира Андреевича не исчезло, просто спряталось за радушную оболочку.

— Может, присядем? — показал Виктор на скамеечку в двух шагах.

Усольцев сел раскрепощенно, закинув ногу на ногу, вольно скрестив руки на груди. Круглов расположился поаккуратнее, подобрав ноги под лавку, как и подобало при общении со следователем.

— Спрашивайте. Я вас слушаю.

— В каких отношениях вы были с Иваном Степановичем Федосеевым?

Круглов непроизвольно выдохнул:

— Бог ты мой! Кто бы мог подумать! Ведь не далее как позавчера созванивались. Как же все это нелепо!

— О чем это вы? — не понял Усольцев.

— Как о чем? — непонимающе пожал плечами Круглов. — Вы ведь сами только что сказали, что был… Майор оставался серьезен:

— Вы меня не так поняли. С ним все в порядке. Меня интересует, в каких вы с ним отношениях. Кажется, вы были друзьями?

— Ах, вот оно что, — облегченно вздохнул Круглов. — Почему были?.. Мы с ним и сейчас друзья. Представляю, что вам могли о нем наговорить. — Академическая бородка гневно дрогнула. — Такие люди, как Иван Степанович, умеют дружить! Ради друга способны отдать последнюю рубаху. Вижу, что не верите, — посмотрел он на Усольцева. — А напрасно! Конечно, вам говорили о том, что он гуляка, пьяница. А кто нынче без греха! Вот вы, скажите мне откровенно, сами-то выпиваете?

— Ну, бывает… когда случай какой-нибудь.

— Вот видите! Служить в таком месте и не расслабиться — так это же уже через год инсульт получишь. А смелости он отчаянной и не раз это доказывал.

Такие люди, как он, в генералах должны ходить, а Ваня всего лишь майор. И знаете почему?

— Просветите.

— Потому что прогибаться не умел! — с жаром отозвался Круглов. — Рассказать вам случай, который покажет, что за человек Иван Степанович?

— Расскажите. Может, закурите? — вытащил Виктор Евгеньевич пачку сигарет.

В глазах Владимира Андреевича промелькнуло нечто похожее на сомнение, после чего он не без сожаления произнес:

— Уже год не курю… Держусь!

Подержав секунду пачку, Усольцев засунул ее обратно в карман.

— Это было в Тобольске. Лет пятнадцать назад. Там зэки зону разморозили, охрану разоружили, взяли несколько заложников, требования свои выдвинули…

— А что за требования? Круглов скривился:

— А какие у них еще могут быть требования? Хозяина убрать. Жранина чтоб была до пупа, посылки каждую неделю, в общем, сплошное послабление режима, — махнул рукой Круглов, — а зэки, как только почувствуют слабину, так сразу на шею начинают садиться. Им кулак нужен. Начальник караула с ними на переговоры вышел, так они его заточками закололи. Хотели уже спецотряд посылать, чтобы он по-своему с ними поговорил. В этом случае жертв было бы не избежать. Сами понимаете, колония почти вся в их власти, автоматами завладели, я уж не говорю про ножи и заточки, которые у любого зэка в каждом кармане. Так вот, Ваня вышел один и договорился с блатными. О чем он там с ними говорил, не знаю, а только заложников они выпустили и оружие сдали. За такое дело к ордену представляют, а его в знак благодарности сунули в какую-то дыру, где он и дослуживал. А знаете почему?

Разговор получался интересный. Усольцев поймал себя на том, что поигрывает зажигалкой, и, отправив ее в карман, спросил, пряча интерес:

— Почему?

— А потому что хозяин колонии Ивана Степановича по-настоящему испугался! У самого-то у него кишка оказалась тонка, чтобы вот так к озверевшим заключенным выйти. Хотя должен был. Сам кашу заварил, сам, будь добр, и хлебай ее, пока щеки от усердия не треснут. А вместо того, чтобы попытаться хоть как-то конфликт загасить, он все это время пропьянствовал. И вы будете возражать, что Иван Степанович герой? Поверьте мне, настоящий герой, я-то уж его лучше знаю, чем вы.

Федосеев и в самом деле представлялся сложной личностью — с одной стороны, пьяница и бабник, а с другой — готов рисковать собственной жизнью, чтобы вытащить заложников. Вот только что он такого сказал блатным, что они враз людей отпустили? Как известно, блатные — народ очень несговорчивый.

— А правду говорят, что он водил дружбу с ворами? Владимир Андреевич подозрительно посмотрел на Усольцева:

— А вы часом меня не пишете?

— Хотите убедиться? — Майор охотно распахнул полы куртки. — Можете пощупать, если не верите.

— На документик ваш не помешало бы взглянуть.

— Пожалуйста, — отстегнул клапан на куртке Усольцев.

— Ладно, оставьте, — отмахнулся Круглов, — по физиономии видно, что из наших… А вот то, что вы с нашей системой мало знакомы, заметно сразу. В какой-то степени мы даже заинтересованы в сотрудничестве с блатными. Вы это можете называть дружбой. Но главная сила в колониях — это именно они. И с ними надо договариваться, чтобы не возникло чего-то непредвиденного. Так вот, Иван Степанович умел быть дипломатом, честь ему за это и хвала. Он столько бунтов предотвратил, столько жизней спас, что и не сосчитать. А что он им сказал, это не столь уж важно, главное — человеческие жизни спас. А потом его вышвырнули на пенсию, и он вынужден и сейчас еще работать где-то, чтобы с голодухи не сдохнуть. Ваня очень сильный человек, таких поискать! Вы ждете от меня, чтобы я о нем какую-то гадость сказал? Ничего этого не будет! — сказал Круглов почти с вызовом.

— А с чего вы взяли, что я собираю о нем что-то плохое? Просто возникли кое-какие детали, которые не мешало бы уточнить. Вот и все. Ну, спасибо вам за откровенность, — протянул Усольцев ладонь. И, чуть задержав в своей руке ладонь Круглова, добавил почти просительно:

— И пожалуйста, о нашем разговоре никому ни слова. Мне бы очень не хотелось, чтобы вокруг Федосеева образовалась какая-то нездоровая обстановка.

— Договорились, — не сразу отвечал Владимир Андреевич, вытягивая свою кисть.

***

Третий человек, с которым хотел встретиться майор Усольцев, был хозяин Курской колонии полковник запаса Киселев Виталий Николаевич, по-другому Барин.

Под его началом Федосеев прослужил почти четыре года.

Отставной полковник жил в Кунцеве. Место не центровое, зато рядом река.

Имел собственный особняк, которому мог бы позавидовать иной генерал. Что еще раз подтверждает общеизвестную истину — хозяева колоний едва ли не самые состоятельные люди в России.

Встретил он гостя настороженно, недоверчиво разглядывал удостоверение Усольцева из-под лохматых бровей и, убедившись в его подлинности, нешироко распахнул дверь, приглашая внутрь.

— Так какое у вас ко мне дело? — спросил он прямо посредине широкого холла, тем самым давая понять, что в глубину особняка Усольцев может проникнуть только с ордером на руках.

— Собственно, у меня дело даже и не к вам, — сдержанно заметил Усольцев, стараясь легкой улыбкой сгладить возникшую неловкость. — Я по поводу вашего бывшего сослуживца Федосеева Ивана Степановича.

С глазах отставного полковника мелькнуло облегчение.

— Что именно вас интересует? — Голос стал добрее, но не без покровительственных ноток.

Издержки профессии. Начальники колоний бывшими не бывают. Даже оставаясь на пенсии, они смотрят на каждого собеседника как на потенциального арестанта.

— Я знаю, что он служил под вашим началом почти четыре года. Вы бы не могли охарактеризовать его по службе? Мне бы хотелось, чтобы наш разговор имел конфиденциальный характер.

Лоб Киселева собрался в мелкие складочки, лицо напряженно вытянулось и стало напоминать недозрелую дыню.

— Вы могли бы даже не напоминать. Что я, не понимаю, что ли. Сам ведь тридцать лет погоны носил, — не без гордости заметил полковник запаса.

— Каким офицером был Федосеев?

— Что же это мы стоим-то? Как-то неловко даже гостя в дверях томить. Да вы проходите, не стесняйтесь. Обувь можете не снимать, у нас не прибрано. — И когда майор уселся в кресло, продолжил со значением:

— Сразу скажу, вопрос непростой. Но чего у него нельзя было отнять, так это того, что в своем деле он разбирался. Одним словом, профессионал. Ну что еще? — Киселев задумался. — Умел, стервец, нравиться, этого у него тоже не отнимешь. Все бабы от него были без ума. А мужики всегда считали за своего парня. Мелкие нарушения у него, конечно, были, но как же без этого?

— Какие, например?

— Ну, поддатый мог на работу заявиться. С виду так особенно и не заметно. Все же пить он умел и не валялся, даже если ведро спирта выпьет, но вот перегаром от него потягивало. Я, конечно же, меры принимал, внушения делал, беседы проводил. Все как полагается. Городок-то у нас небольшой был, как говорится, все люди на виду. Заключенный какой-нибудь откинется — так с бутылкой к нему на хату заявляется, прямо как к благодетелю какому-то. А мне потом глаза колют, дескать, смотри, каких офицеров воспитываешь. Я к нему с претензиями, он обещает, что не повторится, а потом опять все по-новому.

— Я слышал, что он был переведен в другую колонию.

— А-а, было дело, перевели, — протянул полковник. — Да и поделом!

Наша-то в образцовых числилась. Производственный план мы всегда выполняли, а он своими гусарскими замашками нас вниз тянул. То морду кому набьет, то напьется.

Майор Усольцев сделал вид, что заинтересовался витражом из цветного стекла, но смотрел на панно во всю стену, выполненное из тончайшей цветной мозаики. На нем была изображена мадонна с младенцем на руках, а над ней крест, с перекладины свисает цепь. И здесь тюремная тематика. Хотя, если вдуматься, ничего особенного, все-таки не к учителю пения пришел, а к бывшему хозяину колонии.

— Итальянское стекло, — не без гордости заметил Виталий Николаевич, — больших денег стоит. Но мне досталось, можно сказать, задаром. Один архитектор у меня в колонии сидел. Кажется, какая-то бытовуха. Я ему помог с условно-досрочным освобождением, характеристику подписал, хлопотал… В общем, он вышел. И я с ним больше не общался. У нас ведь не попечительский совет, и со своими подопечными мы не всегда общаемся. А он, оказывается, в Италию эмигрировал. Занимается оформлением. И кто бы мог подумать — выслал мне витраж!

Отблагодарил, значит. А такими стеклышками они у себя в Италии купола соборов выкладывают. Стоят не дешевле золота.

— Интересное панно, — показал взглядом Усольцев на мадонну. — Кто же это вам такую красоту выложил? Здесь ведь настоящий талант нужен, — не поскупился на похвалу Усольцев. — Я смотрю, из цветных минералов. Каждый камешек идеально пригнан.

— И вы обратили внимание? — Сейчас Киселев напоминал пятилетнего ребенка, только что получившего долгожданный леденец. — Работа действительно знатная. Признаюсь откровенно, сделал мне ее один художник… бывший зэк. Сел по пьяни, как это часто с мужиками бывает. С дружком выпил, да потом его в сердцах и пристукнул. У нас он агитационные плакаты писал да строевой плац разлиновывал. Сами понимаете, тюрьма не художественная мастерская. А как вышел, решил мне что-нибудь приятное сделать. Я ему деньги давал, так он не взял.

Душа-человек! Ну да ладно, вы что-то хотели спросить? — убрал Киселев улыбку.

— Я слышал, что Федосеев был переведен в другую тюрьму не без вашего участия, — поинтересовался Усольцев, стараясь не сводить взгляда с глаз Киселева.

Лицевой нерв у того дрогнул, на щеках обозначились две глубокие продольные морщины. А вы, господин полковник, из самых обыкновенных людей и вовсе даже не супермен, вон как испарина на лбу выступила.

— Вам и об этом известно, — кисло протянул Виталий Николаевич. — Вижу, что умеете работать. Эта информация была конфиденциальная. Неужели кто-то проговорился? — разочарованно произнес он.

— Не хочу вас расстраивать, но ваш подробный рапорт был обнаружен мной среди прочих бумаг.

— А ведь обещали уничтожить… Да, я посодействовал, чтобы его убрали.

У меня бабка татарка была, так она частенько употребляла такую пословицу: «Две бараньи головы в одном котле не сваришь». Так это как раз про нас с Федосеевым.

Он тогда набирал вес… Еще у него имелся какой-то нешуточный прихват в управлении. В общем, мне не хотелось иметь рядом с собой такого человека.

— Я вас понимаю, — мягко посочувствовал ему Виктор. — А вот скажите мне, мог, скажем, Федосеев пойти на крупное преступление?

Киселев посмотрел на панно, с которого мадонна взирала на окружающих холодно и чуть печально. Казалось, он просил у нее совета, но она хранила молчание.

— Вы думаете, в колониях да тюрьмах одни ангелы, что ли, работают? Как говорится, с кем поведешься — оттого и наберешься. Всякое приходится делать. И закон иной раз преступать, но это все по-мелкому… Даже говорить об этом не хочу, — махнул он рукой. — А то, о чем вы спрашиваете… — Киселев неожиданно задумался всерьез, — не думаю.

Майор Усольцев поднялся:

— Больше у меня к вам нет вопросов. Извините, что отнял у вас столько драгоценного времени.

— Ну что ж, всегда рад помочь следствию, — приятно заулыбался Киселев.

Роль радушного хозяина нужно было доиграть до конца.

И поспешнее, чем следовало бы, поднялся из-за стола.

Несильное рукопожатие. Ладонь у полковника оказалась мягкая и рыхлая.

Такое впечатление, что пальцы увязли в пуху.

Усольцев не оглянулся ни разу, хотя чувствовал спиной, что за ним наблюдает пара недоверчивых глаз. Расслабился он лишь после того, как вошел в тихий двор. Здесь стояла оперативная «девятка». Майор включил приемник и стал ждать.

Бывший полковник даже не подозревал, что уже три дня его телефон стоял на прослушивании, а милая сорокапятилетняя дамочка, что убирается у него в коттедже, вовсе не Елена Карповна, а капитан милиции товарищ Барсукова. И вмонтировать «жучок» в телефонную трубку для нее такое же обыкновенное занятие, как почистить стенки унитаза «ежиком».

Минут пять в комнате было тихо, если не считать собачьего поскуливания где-то в дальней комнате первого этажа. Затем послышался шорох поднятой трубки, а следом пиликанье набираемых цифр, которое сменилось на длинные продолжительные гудки. После чего раздался щелчок, и низкий мужской голос неприветливо протянул:

— Ал-ле!

— Степаныч, это ты?

— Кто это? — раздался все тот же голос, только теперь в его интонацию применились настораживающие нотки.

— Киселев Виталий Николаевич, не забыл еще такого? На полминуты в трубке установилась гнетущая тишина. Усольцев даже начал вертеть ручку прибора, подумав о том, что неожиданно оборвалась связь, но уже в следующую секунду ровный голос Федосеева грубовато поинтересовался:

— Чего хотел?

— Ко мне приходили… из милиции…

— Кажется, ты недавно женился? — на половине фразы оборвал полковника Федосеев.

— Да, — чуть смущенно произнес Киселев, — но откуда тебе это известно, я ведь никому особенно не распространялся? Так, посидели немножко, выпили, как говорится, вот и все.

— Я знаю, что она на тридцать лет моложе тебя. Даже по телефону было слышно, насколько смущен был отставной полковник. Его голос прозвучал почти просяще:

— Да, на тридцать лет. Молодая… Но мы любим друг друга.

— Тебе повезло. Молодая жена нуждается в обхождении. В прошлом году ты с ней побывал на Кипре? И как, ей очень понравилось?

Теперь полковник решил ничему не удивляться:

— Да, очень. Природа. Фрукты. Вино. Триста пятьдесят солнечных дней в году!

— В этом году ты с ней успел побывать на Майами.

— Да, тут у меня деньжата кое-какие появились, решил побаловать немного девчонку. Думаю, пускай отдохнет, соберется с силами. Ребеночком решили обзавестись.

— Богоугодное дело, — миролюбиво согласился Федосеев. — Знаю, что ты свой особнячок обставляешь. Один только спальный гарнитур на пятнадцать тысяч баксов потянул. Только на таком и строгать детишек.

— Ты и об этом знаешь. — В голосе Виталия Николаевича прозвучала некоторая растерянность. — Сам понимаешь, жена молодая, хочется как-то угодить.

— Ну что ж, Виталий Николаевич, у тебя и без того масса всяких достоинств, — попытался Иван Степанович успокоить сослуживца. — Так вот что я тебе хочу сказать, гаденыш, если ты хотя бы слово лишнее вякнешь, то можешь не только своего особнячка лишиться, но еще кое-чего подороже. Ты меня хорошо понял?

— Послушай, Вань, ну как же ты мог такое подумать, — извиняющимся тоном заговорил Киселев. — Ты Же знаешь, что нас немало связывает…

— Послушай меня внимательно, шушера, и запоминай, — вновь грубо оборвал Федосеев прежнего начальника. — Я человек простой и к политесам не привык. Но если ты начнешь говорить… что-нибудь не то, я тебя убью. Но прежде я тебе такой петушатник организую, что не приведи господи! Надеюсь, я понятно выразился, товарищ полковник?

— Да, — произнес подавленно Киселев. Похоже, что он не сомневался в серьезных намерениях своего коллеги.

— Ну вот и отлично. В трубке раздались короткие гудки. Интересная получается ситуация — так кто же из них за старшего?

Глава 28.

ПРЫТКИЙ МУЖИЧОНКА ОКАЗАЛСЯ

Геннадий Васильевич был не в настроении. Достаточно было всего лишь одного взгляда, чтобы убедиться в этом. Он угрюмо посматривал на примолкших офицеров, которые старательно делали вид, что рассматривают паркетный узор.

Наконец полковника прорвало:

— Ну, говорил же я ей, бумагу эту не сгибать, что она идет в министерство. Что другой такой уже нет, что она подписана начальством. И на тебе! Сложила ее вчетверо, да еще ноготочками на сгибах провела! — поделился он с коллегами захлестнувшим его негодованием, буквально распиравшим полковника изнутри. — Гнать ее надо к чертовой матери отсюда, если соображалка не варит. — И, уже остывая, протянул:

— Ну что у тебя там, майор?

Усольцев встрепенулся, давно ожидая подобного вопроса:

— Мы установили наблюдение за всеми сослуживцами Федосеева, с которыми он был особенно дружен. Но, к сожалению, пока ничего существенного обнаружить не удалось. Обычные пенсионеры, которые рады свалившейся на них прорве времени.

Одни из них втихомолку спиваются, другие ведут праздный образ жизни, третьи наслаждаются покоем — играют с соседями в шахматы, стучат во дворе в домино.

Есть даже один такой, который на старости лет приударил за девочками, все свои сбережения тратит на проституток.

— Занятная публика. А жена что? — поддерживая разговор, спросил полковник.

— Вдовец. Видно, очень долго держал себя на голодном пайке, вот и решил развязать на старости лет.

— С Федосеевым они контактируют?

— Созваниваются с ним редко. И говорят чаще ни о чем. Вспоминают прошлую жизнь и ругают настоящую. Но по тому, как они с ним общаются, чувствуется, что мужик он сильный и со всеми держится на дистанции.

— Продолжайте записывать дальше, может быть, всплывет что-нибудь интересное. А у тебя что, капитан? — обратился Крылов к Шибанову.

— Ничего особенного мы пока не обнаружили. Федосеев ведет себя как рядовой пенсионер. Просыпается рано, выгуливает собаку. Затем идет на работу.

Когда отдыхает, так большую часть времени пропадает во дворе или едет к себе на дачу.

— Участок у него большой?

— Обыкновенный такой, — пожал плечами Шибанов, — типичный. Шесть соток.

На них довольно-таки приличный каменный домик.

— Чем он там занимается?

— Тем же, что и все садоводы. Копает, ухаживает за грядками. Они у него ровные, все такие аккуратные, как солдаты на строевом смотре.

— К нему кто-нибудь приходит?

— Особенно ни с кем не общается. Так… соседи по даче. Хотя дважды приезжал один долговязый мужчина, совершенно лысый. Наши пробовали сесть к нему на «хвост», но он неожиданно затерялся. Рассказывают, что очень грамотно сбросил «хвост», зашел в автобус через заднюю дверь, вышел через переднюю и, поймав проходящую мимо машину, исчез в неизвестном направлении.

— Машину вы, конечно, потеряли? — нахмурился полковник.

Капитан виновато уткнулся в пол:

— Потеряли, товарищ полковник. Как-то расслабились, совсем не ожидали от него такой прыти. Простенький на вид мужичонка, с сеточкой в руках, а тут юркнул в раскрытую дверь и был таков. Проверяли номера, но они оказались снятыми с угнанной машины.

— Ты допускаешь, что машина все время следовала за ним? — внимательно посмотрел Крылов на Шибанова.

— Вполне возможно, товарищ полковник, — воодушевился Григорий, — теперь мне уже не кажется это странным. Уж очень отработанно все это получилось.

— Я вас предупреждал, нельзя расслабляться даже на секунду. Вы же знаете, с какими людьми мы имеем дело. Они профессионалы!

Крылов не кричал, а всего лишь укорил. Стало по-настоящему неловко.

— Так точно, товарищ полковник.

— Советую в следующий раз исходить из того, что противник не глупее вас.

— Так точно, товарищ полковник.

— Не исключено, что Федосеев уже догадывается о том, что Маркелов из милиции. Если это так, то мы должны убедить его в обратном. У вас есть на этот счет какие-то предложения?

— Я уже думал по этому поводу, Геннадий Васильевич, — встрепенулся Усольцев. — Тут у меня созрела одна неплохая идея, только не знаю, как вы к ней отнесетесь, — майор слегка помялся, — она связана с некоторым риском.

— Ладно, давай рассказывай, что там у тебя. А то мнешься, как девица в канун брачной ночи.

— Мне удалось выяснить, что у Федосеева очень тесные контакты с уголовниками. В основном с теми, кто сидел у него на зоне. Несколько воров и вовсе ходили у него в приятелях. Я предлагаю передать через них информацию, которая бы подтверждала, что Маркелов бандит.

Крылов задумался:

— А ведь это идея. Она может сработать, но сделать это нужно очень тонко, чтобы все выглядело натурально. У тебя на примете есть такие люди?

Майор Усольцев улыбнулся:

— Так точно, товарищ полковник. Точнее, один. Он имеет выход на ближайшее окружение Федосеева.

— Тогда не следует тянуть с этим, майор. Все свободны.

Глава 29.

СТАРИННЫЙ ДРУГ ЩИПАЧ ВАСИЛ

К помощи Васила Усольцев прибегал редко. Это уж когда совсем невмоготу.

В этот раз был тот самый случай.

Васил никогда не отказывал майору в помощи, считая себя его должником.

Оно и понятно — раза два Усольцев выручал его буквально в последний момент, когда на запястье Васила уже защелкивались «браслеты».

Дело в том, что некогда Васил был классным карманником, каких по всей Москве не наберется даже десятка. Такие люди в былые времена пользовались особым почтением у коллег по цеху не только благодаря яркости своего таланта, но еще и потому, что составляли едва ли не самый аристократический слой воровского мира.

Васил был именно таким. Даже держался он как-то по-особенному, будто бы воровал не кошельки у зазевавшихся бабулек, а распоряжался Пенсионным фондом.

Он относил себя к «прошлякам», то есть к тем ворам, чей золотой век уже находился далеко позади. И самое большее, что им остается, так это учить уму-разуму подрастающую молодежь да, садясь по весне на лавочку, греть свои обветшавшие кости.

Действительность была иной, и в словах Васила существовало немало лукавства. Разумеется, он был далек от пика своей лучшей формы, когда в один день вытаскивал по двадцать кошельков. Но где-нибудь в конце недели он непременно выходил на «дело». Как объяснял он приятелям, делал он это для того, чтобы вновь почувствовать, как гуляет в жилах кровушка, и чтобы не застаивалась в суставах соль. По его разумению, подобная практика значительно продлевает жизнь. Одним для тонуса требуется водка, другим — молодая женщина, а он принадлежит к тем, что не умеют жить без работы.

У многих воров поведение Васила вызывало лишь невольную улыбку.

Странная получалась картина. Человек выходит из собственного коттеджа, крыша которого едва не подпирает небосвод, садится в «Мерседес» последней модели и мчится на толкучку лишь только для того, чтобы выкрасть тощий кошелек у какого-нибудь старика.

Трижды его ловили с поличным (оно и понятно, гибкость пальцев уже не та, да и реакция не столь быстра, что лет сорок назад) и победно препровождали в районный отдел милиции, но всякий раз отпускали под поручительство Усольцева.

Старый Васил встретил майора как родного, словно последние десять лет они пропарились бок о бок на соседних шконках. Даже позволил себе фамильярность — хлопнул опера по плечу и тут же, исправляя собственную ошибку, пригласил его в дом.

— У меня к тебе дело, Васил, — уже с порога начал Усольцев, стараясь не смотреть на великолепие, которое чуть ли не кричало со всех сторон: старинные картины вазы, антикварные вещички, которые могли бы запросто украсить даже столичные музеи. И масса всего такого, о чем следовало бы сказать — блеск!

— А ты не мог зайти к старому другу, ну просто так! достал Васил высокую плоскую бутылку с коньяком. Наверняка очень дорогой. Дешевых вещей в этом доме не признавали. — Поговорить, выпить хороших напитков. Вы ведь, молодежь, стараетесь избегать нас, стариков. Считаете большими занудами, а ведь это не так. — Разливал он коньяк в махонькие хрустальные стопочки. — Старики аккумулируют мудрость. А ведь ее нужно кому-то передавать. Так вот помрешь как-нибудь нежданно и унесешь с собой все, что знал. Давай сначала за встречу.

Отказываться было бессмысленно. Старый Васил обладал не только очень гибкими пальцами, но еще и необыкновенной приставучестью. Следовало сдаться, чтобы избежать ненужной борьбы и неуместной обиды.

Выпили молчком, без тоста, как на панихиде, закусив добрым ошметком ветчины. Спиртное расслабило мгновенно, вжав тело в мягкий диван. Щеки у Васила покрылись легким пурпуром, он предложил еще по одной. Но Усольцев закрыл ладонью пустую рюмку.

Заметив решительность майора, лицо Васила как-то сразу увяло, напомнив тропический злак, лишенный влаги.

— Ну, говори, что тебя привело ко мне. Ведь не из праздного же любопытства пришел?

— Ты случайно не знаком с Иваном Степановичем Федосеевым?

— Это с вертухаем-то, что ли? — Старый жулик брезгливо поморщился.

— С ним самым.

— Как же не знаком, я эту падлу как общипанного знаю. Он у нас под кликухой Батя проходил, — скрипнул зубами Васил. И простоватое выражение его лица мигом сменилось злобной гримасой. В нем как будто заново воскресли инстинкты, приобретенные на зоне. — Тут как получилось, последний срок я отбывал в трех колониях. Уж не знаю, чем я им там не угодил, но они считали, что оставаться долго мне на одном месте не следовало. Чтобы, значит, я корни не пустил. Будто бы вся буза из-за меня идет. Меня переводят, и он за мной следом идет, отправляют в другой лагерь по этапу, и Батя следом подтягивается. Как рок какой-то. Мы с ним по этому поводу даже шутить начали, дескать, одной веревочкой по гроб жизни связаны.

— А может быть, так оно и есть, Васил? — очень серьезно спросил Усольцев.

— Что ты имеешь в виду?

Васил понемногу озлоблялся. Таким наверняка он и был на зоне, и его сегодняшнее состояние — это всего лишь жалкая копия прежнего дерзкого и неустрашимого уркагана с погонялом Васька Серп.

— Ты мне сначала скажи, что он был за человек.

— Я человеком его не считаю, — грубовато оборвал Васил. — Человек — это в первую очередь звание. А у падлы его быть не может.

— Ты бы поспокойнее, — с улыбкой умерил пыл старого вора майор. — Тебе еще одну рюмашку — и ты мебель начнешь крушить направо и налево, а ведь она денег немалых стоит.

Васил громко выдохнул, остывая.

— Не буду скрывать, кум он был от бога. Такой, как он, раз в десять лет родиться может. Любил, чтобы все было так, как он скажет. Уважаемого уркагана мог посадить в петушатник лишь потому, что тот осмелился слово поперек ему вымолвить. И в каждой колонии развивал такую деятельность, что усилия конторы в сравнении с ним покажутся детсадовскими играми. В каждой хате, в каждом отряде он имел своего агента. Не знаю, как ему это удавалось, но получалось так, что в стукачах у него оказывались очень уважаемые блатные. Может быть, подкупал их или прессовал. Не знаю! Но они работали на него так, как родине бы не служили!

Что творится в зоне, он знал лучше любого вора. Бывало, ляпнешь что-нибудь, а ему уже через час сообщат. Страшный человек! У меня было такое ощущение, что вся колония работает на него. И агентуру-то он заводил для того, чтобы с блатных отщипнуть большую копейку. А переводили его потому, что он делиться не хотел ни с кем, греб под себя в обе руки!

— У меня вот к тебе какое дело, Васил. Ты бы мог передать ему, как бы случайно, кое-какую информацию?

— А сам ты что, не можешь, что ли? — хмыкнул Васил.

— Информация будет ложная, но очень важно, чтобы он в нее поверил. И прийти она должна к нему через человека, которому он доверяет.

— Давай размочим, — взмолился Васил, — не могу я ТЭДС, на сухую, нужно переварить как следует.

— Только вот до сих пор, — согласился майор, черкнув указательным пальцем по самой середине стопки.

— Понеслась, — коротко и емко проговорил Васил слегка коснувшись стопки майора.

В этот раз предпочтение отдавалось сервелату, нарезанному не по-российски, тоненькими, едва ли не прозрачными ломтиками.

Вдохнув запах пряностей, исходивший от мяса, Васил проглотил его едва ли не целиком. Усольцев, напротив, откусил лишь махонький кусочек и съел осторожно, вдумчиво оценив вкусовые качества.

— Понятно, о чем речь, — загорелись глаза Васила, — туфту хочешь ему всучить, и чтобы он в нее поверил. Только ведь Батя очень осторожен. Мигом раскусить может. Хотя, если покумекать, можно кое-что придумать. Уж очень хочется ему рога поломать! Есть у меня один человечек, полуцветной. Он мне должен очень много. Когда-то на зоне он входил в пристяж Закира Каримова. А тот в свою очередь до сих пор с Федосеевым корешится. Если грамотно ему нашептать, то косяк твой до ушей Бати дойдет в чистом виде.

— Тогда будем считать, что в расчете? Васил отрицательно покачал головой:

— Не согласен. Считай это моим подарком. Мне самому до смерти хочется, чтобы Батяня рога замочил.

Глава 30.

ПО ПОНЯТИЯМ МНЕ С ТОБОЙ ЗАПАДЛО БАЗАР ВЕСТИ

Крупный мужчина с бритой до блеска головой, от чего она напоминала школьный глобус, сел на скамейку в дальнем конце двора и, откупорив бутылочку пива, стал поглощать его неглубокими глотками, кряхтя через раз. Лицо его расплылось в умиротворенной улыбке, и охотно верилось, что за свою жизнь он не пил более сладостного напитка, чем этот.

Длинный дом, торцом упирающийся в шумное шоссе, понемногу погружался в полумрак, и оконные проемы, напоминая светлячков, мирно вспыхивали, отбрасывая желтый свет на мостовую и дворик, заросший барбарисом и шиповником.

Мужчина мог зайти в подъезд сразу, но его смущал старенький «Москвич», стоящий рядом. В салоне два человека и они совершенно не спешат, что само по себе довольно странно.

Вывод один — за кем-то наблюдают.

Пива оставалось на донышке, но допивать его бритый не спешил. Цедил мелко, по каждой капле, как дегустатор.

Неожиданно «Москвич» включил габариты и, запустив двигатель, дал задний ход. Через минуту автомобиль скрылся за углом здания, и бритый, опасаясь пропустить предоставленную возможность, отбросил пустую бутылку и мгновенно юркнул в подъезд.

Предусмотрительно выключив в подъезде свет, он поднялся на шестой этаж и негромко четыре раза постучал в металлическую дверь.

В квартире царила тишина, а потом он уловил осторожные шаги подходящего к двери человека.

— Кто там?

— Конь в пальто, — грубовато отозвался бритоголовый. Дверь мгновенно отворилась, и гость, почти по-хозяйски, вошел в комнату, плечом потеснив стоящего в проеме хозяина.

— Что случилось? — спросил Федосеев, скрывая клокотавшее внутри раздражение. — Мы же с тобой договорились — никаких контактов! Разве что в крайнем случае.

Вошедший мужчина погладил бритую макушку широкой ладонью и едко усмехнулся:

— А ты думаешь, что такой случай не наступил? Тебя ведь пасут, Батяня, прямо под домом. Уж не менты ли?.. Хотя на красноперых они не тянут, уж слишком прямолинейно действуют.

Бритый прошел в комнату и осмотрелся:

— Небогато живешь. Все хочу тебя спросить, да как-то забываю, куда ты деньги-то спрятал, что в колониях нахапал? Закопал, наверное, где-нибудь. А может быть, где-нибудь в оффшорной зоне уже дворец отгрохал.

— Ты мне баки-то не заколачивай! — слегка грохнул металлической дверью Иван Степанович. — О чем базар будет?

Гость сел на диван и спросил жестко:

— Ты ничего такого за своим новичком не замечал? — Ах, вот оно в чем дело. Гонору много. Молодой еще, войдет время, прежде чем пообтешется, а так все путем.

— Его, кажется, Димой зовут?

— Да.

— Фамилия Петров?

— Верно. Да не тяни ты кота за мошну, о чем базар?

— Так вот, тут такое дело… Узнал я от верного человека, что он в бригаде киллеров…

— Чернуху кидаешь, — побледнел Иван Степанович.

— Ты мне поляну за такое дело стелить должен, — холодно заметил бритый, — а ты вместо этого в туфте обвиняешь.

Тон Федосеева смягчился:

— Пойми меня правильно, Закир. Промашка вышла, я его за путевого пацана держал, а он, оказывается, подставу мне делает. У-у, сучара! Кто накат приволок?

Закир Каримов невесело улыбнулся:

— Ты меня до конца дослушай. Дальше еще интереснее будет. Так вот, он из альметьевских, из той самой бригады, что завалила Кузю Рваного, Афоню Пермского и Гиви Тбилисского. У меня, как у вора, к нему свой счет имеется. И знаешь, для чего он в Москву прибыл?

— Ну, колись!

— Для того, чтобы «стволы» твои отыскать! Федосеев погрустнел:

— Вот оно что, оказывается. Раскладка верная?

— Вернее не бывает, этот человек с ним в одном интернате учился.

Рассказал о нем немало интересного. Да не маячь ты передо мной, Федос, присядь хоть! Чего в дубака играешь? Я тебе баки не заколачиваю, сам чуть не опупел, когда услышал. Я тоже не из железа соткан, у меня у самого загривок от такой поливки задымился.

Иван Степанович плюхнулся в кресло, бессильно раскинув руки по сторонам.

— А я ведь чувствовал, что-то не то. Уж больно он мне как-то сразу понравился. А ведь так не бывает! Надо же так лопухнуться! Я же старая ищейка и натаскан на таких пацанов. Грешным делом я его для себя присматривал, думал, пригодится. А он, паскуда, по мою душу пришел и веревку на меня уже сплел.

Отрубить ему надо нос по самые яйца! — хлопнул ладонью по подлокотнику Иван Степанович. — И дело с концом! Вот что значит — в тираж вышел, хватку потерял!

— Привык душить таких, как я, — невесело заметил Закир. — По понятиям, мне с тобой западло базар вести, а я тебя тут убалтываю.

— Ладно, оставим это, — махнул рукой Федосеев. — Еще неизвестно, как бы ты на киче жил, если бы не моя забота. Но вот с этим сосунком нужно что-то решать. А если он узнал уже что-нибудь? Боюсь, что за ним его кореша могут ломануться, а они ведь народ конкретный. Большой кипеш может выйти. Мне бы задуматься надо, когда Карася закрыли. В случайность поверил!.. А оказывается, это он все, сучара, подстроил, чтобы до «стволов» добраться. Я же ему шепнул как-то, что Карась в этом деле по самое горло.

— Вот что я тебе скажу. Батя, пока ты фуфлом торговал, я за ним присматривать начал. Он мне сразу не понравился. А мои ребятки у него на хвосте сидят, каждый шаг его пасут. Ведет он себя осторожно, ни с кем особо не встречается. Телка у него есть одна шикарная. Я как на нее смотрю, мне так и хочется вдуть ей по самые помидоры, — мечтательно протянул Закир.

Иван Степанович неожиданно повеселел:

— Телка, говоришь. Адрес знаешь?

— Конечно.

— Ты нагрянь к телке-то со своими ребятишками и поговори с ней… Ну, в общем, как умеешь. Может, она что-нибудь расскажет о нашем герое. Ты меня, Закир, извини, конечно, но мне думается, что здесь не все так просто, как кажется на первый взгляд. Ты встречался с его дружбаном, из интерната?

— Нет. Но люди верные сказали. Я им доверяю.

— Вот видишь, не встречался, — почти обиделся Иван Степанович. — Очень тебя прошу, сам перетри с тем человечком. Так ведь можно и без башки остаться. Да «стволы» нам поберечь пока нужно.

— Хорошо, договорились, — неожиданно согласился Закир. — Мне тоже все это не нравится, — он подошел к окну, слегка приоткрыл занавеску. «Москвич» стоял на самом углу, развернувшись капотом в сторону подъезда. Он болезненно поморщился — увиденное ему не понравилось. — Светиться не хочу. У тебя здесь выход на крышу есть?

— Возьми ключи, там у нас люк на крышу все время на замок заперт, — посоветовал Федосеев и, хмыкнув, добавил:

— От таких людей, как ты, берегутся.

Не забудь только, верни при встрече, — строго наказал он, — мне ведь тоже когда-нибудь понадобиться может.

Часть 5.

БЛАТНОЙ ТИХОНЯ

Глава 31.

ВРЕМЯ — БЕСПОЩАДНЫЙ ПРОКУРОР

На фонарном столбе, напротив здания ВОХРа, висел небольшой листок бумаги, на котором было написано, что потерялся щенок восточно-европейской овчарки чепрачной масти. Здесь же телефон и время, когда лучше застать опечаленных хозяев.

Бумага приклеена накрепко — ветер не сорвет, и даже если бы объявился желающий очистить бетонный столб от подобного мусора, то у него вряд ли бы что получилось. Вот только разве что соскоблить. Но на это нужно время и непомерное усердие.

Захар остановился у столба, прочитал объявление один раз, потом второй, запоминая время, и направился в сторону ворот. Выглядел он озабоченным, как будто его всерьез тронула судьба осиротевшего щенка. Однако за бесхитростным текстом пряталось нечто большее: Кузьмич срочно звал его к себе и назначил время, когда следует явиться.

Подобную связь они применяли и раньше, но прежде не случалось, чтобы записку формулировали в столь категоричной форме. А это означало одно — случилось нечто серьезное.

Федосеев в последнее время выглядел приветливым, даже обходительным, много шутил и балагурил. Такими же безмятежными выглядели и остальные охранники.

Ничто не напоминало о недавнем инциденте, и их отношение больше смахивало на дружеское.

Даже Ворона выглядел радушным и как-то даже пошутил насчет их прошлой заварушки.

Захар с трудом дождался конца смены и заторопился в магазин. Кузьмич, выложив «кресло» из пластмассовой тары, покуривал, внимательно наблюдая за огромным рыжим котом, обтирающимся о шершавый деревянный штакетник.

Захара он встретил лениво, не вставая, протянул натруженную ладонь и сдержанно обронил:

— К тебе человек должен подойти. — И, посмотрев на часы, добавил:

— Через две минуты.

— Кто такой? — насторожился Маркелов.

— Из прокуратуры. Следователь по особо важным делам.

Внутри Захара что-то неприятно екнуло.

— Что случилось? Сейчас не самое лучшее время для объяснения с прокуратурой.

— Честно говоря, я и сам не знаю, — пожал плечами Кузьмич. — Кстати, вот он и сам идет, — он показал взглядом на молодого мужчину лет тридцати пяти в сером неброском костюме. — Я с ним знаком немного, — неопределенно протянул Кузьмич, не вдаваясь в подробности, — и воспоминания о той встрече у меня не самые теплые. Будь с ним осторожен, он хоть и молодой, но настоящий волчара!

Если где-то оступишься, так он тебя живьем проглотит. Этот парень один из немногих, кто посвящен в операцию.

Человек в сером костюме выглядел доброжелательным, даже чересчур: поздоровался с Кузьмичом, представившись Володей, сильно и с улыбкой тряхнул руку Захару, после чего, устроившись здесь же на ящиках, сдержанно сообщил:

— Решено было еще раз пересмотреть ваше дело, назначили меня. Хочу вам сказать откровенно, вскрылись кое-какие новые подробности, о которых вы умолчали. И от вашей искренности зависит, как дело будет разворачиваться дальше.

— Понятно, — невесело протянул Маркелов. — А полковник Крылов знает о вашем визите?

— Да, он в курсе. Но мы решили установить истину на этом этапе, чтобы в дальнейшем не вышло еще большей ошибки.

Со стороны все выглядело невинно: собрались мужички, чтобы покурить, и, наверное, договорятся о распитии на троих бутылочки «Столичной».

— Что именно вы хотите от меня услышать?

— Для начала расскажите вкратце, как обстояло дело. — Маркелов вопросительно посмотрел на Кузьмича, который уже собрался вытащить вторую сигарету. — Он может остаться, — и, улыбнувшись, добавил:

— Да и для конспирации это будет очень удобно.

— Если сначала… — безрадостно начал Маркелов.

— Да, сначала.

— Я тогда только что из Чечни прибыл … — Захар неожиданно умолк, помрачнев.

— Продолжайте, — мягко настоял следователь.

— Мы едва с поезда выгрузились, а тут прибегает посыльный и говорит, что на Соколиной горе один отмороженный захватил троих заложников, требует деньги… кажется, сто тысяч долларов, наркоту и самолет. Меня тут же посадили в машину и отправили туда. Помнится, это было общежитие. Оно уже было оцеплено милицией, никого не пускали. Захват заложников произошел где-то на верхнем этаже…

— Почему направили именно вас? Маркелов пожал плечами:

— Наверное, потому, что считали меня лучшим. У меня был большой боевой опыт. В Чечню я ездил пять раз, и все время снайпером. Так получилось, что я имел самые высокие показатели в подразделении.

— Ладно, что было дальше?

— Решено было тянуть время, чтобы я успел выбрать позицию. Близлежащие дома не подходили. Мне же понравилась одна многоэтажка в трехстах метрах от общежития. Я направился туда, залег на крыше и стал выбирать удобный момент для выстрела.

— Почему же вы его так долго выбирали? — Володя выглядел слегка раздраженным.

Маркелов удивленно посмотрел на следователя.

— Так вы знакомились с делом или нет? — резковато поинтересовался Захар. — Он же все окна задернул занавесками. Оставались лишь небольшие щели, именно через них я и должен был выстрелить. Нужно было работать аккуратно, иначе я мог задеть заложников.

— Давайте дальше, — несколько смилостивился Володя.

— Так вот, я занял позицию и стал ждать. Омоновцы должны были ворваться в квартиру после моего выстрела. У меня была рация, и мы постоянно держали связь. Я знал, что они находятся за дверью и ждут моего сигнала. По нашему предположению, к окну он должен был подойти после того, как ему сообщат о подвезенных деньгах и машине. Он должен был лично убедиться в том, что его не обманывают. Нельзя было рассчитывать на то, что он распахнет занавески, скорее всего он будет смотреть через щель, и в это время нужно было его достать.

— Подъехала машина, привезли деньги, он подошел к окну и простоял там ровно минуту. Почему же вы не выстрелили? — слегка повысил голос Володя.

Маркелов почувствовал себя на суде, где беспощадный прокурор требует для него смертной казни.

— Я уже объяснял, что у меня произошла осечка, а времени, чтобы перезарядить винтовку, не хватило.

— Ваше счастье, что во время той операции никто не погиб и ОМОН оказался на высоте, — объявил приговор Володя. — Лично для вас это могло закончиться очень плачевно.

Кузьмич старался не смотреть на Володю, похоже, что он углубился в собственные, не самые приятные воспоминания.

— Я достаточно пострадал, — неожиданно вспылил Маркелов, — чего вы мне душу вытягиваете!

— А ты не повышай на меня голос! — строго предупредил Володя. — На то я и поставлен, чтобы следить за такими, как ты. — Улыбка у него была неприятная.

Так и хотелось съежиться под его колючим взглядом. — Вы можете еще что-нибудь добавить? — Тон его сделался официальным, как будто разговор происходил не среди развалов пластмассовых ящиков, а в казенном кабинете прокуратуры.

— Нет, — коротко, как отрубил, ответил Маркелов. Володя медлил, продолжая щупать колючими глазами Захара, словно предоставлял ему время одуматься. Продолжалось это недолго, секунд десять-пятнадцать. И решив, что отведенное время иссякло, кисловато улыбнулся и вытащил из кармана фотографию с гнутыми краями.

Внутри Маркелова все оборвалось. Он узнал фотографию. Точно такая же совсем недавно стояла у него на письменном столе, в обыкновенной картонной рамочке. На ней были запечатлены два молодых, не более шестнадцати лет, парня.

Улыбаясь в объектив, они выглядели счастливыми, и трудно было поверить, что уже через какой-то месяц судьба разведет их в разные стороны, воздвигнув между ними непреодолимую баррикаду. Свою фотографию Захар спрятал на всякий случай. Этот снимок принадлежал второму парню. На обороте фотографии выведена короткая, но емкая надпись: «Матвею от Захара. Дружба навек». А если так, то Матвей не порвал эту фотографию, несмотря на все их разногласия, и хранил ее так же свято, как раскольник старинную икону.

— Узнаете?

В этот раз в голосе следователя послышалось сочувствие. Похоже, он понимал, что творилось в душе у Маркелова.

— Да.

— Почему же вы сразу не сказали на следствии, что знали человека, который захватил людей?

— Тогда я не думал, что это он, и готов был выполнить свою работу, как и обычно. Для меня это был всего лишь один из эпизодов. А потом, когда занавеска открылась всего лишь на мгновение, я узнал Матвея… и не мог выстрелить.

— Выходит, вы десять лет прожили в одном интернате?

— Да. Мы с ним были большие друзья. Потом он угодил за решетку, а я закончил училище. Больше мы с ним не встречались. Клянусь!

— Ладно, я вам верю, — спрятал Володя фотографию во внутренний карман пиджака. — Возможно, на моем месте следовало бы потребовать, чтобы вы написали рапорт на увольнение, но я исхожу из интересов дела в первую очередь. На эту операцию слишком много поставлено. И если хотите, я здесь не для того, чтобы разрушить, а наоборот, чтобы усилить команду. — Он сделал паузу, как бы давая возможность высказаться остальным, и, не получив возражений, продолжал более уверенно:

— Если мы раскопали эту фотографию, следовательно, ее могут вытащить на белый свет и другие. Если уже этого не сделали. Нужно поговорить с вашим другом. Он все о вас знает?

— Абсолютно! Мы с ним переписывались, но не встречались.

Громко хлопнув дверью, на крыльце появилась директорша. Захар отметил, что с момента их последней встречи она похорошела, избавившись от неприятных складок по бокам. Не исключено, что изменения в ее фигуре произошли не без участия майора Трошина.

— Кузьмич! — закричала женщина. — Ты что там себе перекур устроил?

Водку привезли, а за тобой нужно бегать по всему двору.

— Сатана, а не баба, — чертыхнулся Ефим Кузьмич, по мне — так лучше могилы копать, да и поденежнее будет, — и, поднимаясь, добавил:

— Вы тут решайте без меня, а мне водку разгружать надо… Буду сейчас, чего разоралась!

Твоим голосом только воронье пугать!

Володя не без улыбки посмотрел на удаляющегося Кузьмича. Похоже, что его проницательные глаза проникали в тайну грузчика.

— Это плохо. — Губы Володи неприятно сжались. — Если мы организуем вам с ним встречу, вы могли бы убедить его держать язык за зубами?

— Трудно обещать. За то время, пока мы не виделись, он стал совершенно другим. Я ведь тоже изменился. И то, кем я ему стал, наверняка ему очень не понравится. Он ведь с малолетки сидит, а там совершенно другой мир, другие законы. Кстати, а какое место он занимает в своем мире?

Володя слегка улыбнулся:

— А вот это уже вопрос по существу. В тебе заговорил профессионал. Вот здесь, хочу тебе сказать, заключается самое сложное. Несмотря на молодость, у него очень солидный послужной список. Ходит в пацанах, стопроцентный отрицала.

В плане роста довольно перспективен, не исключено, что положением поставят. А там, глядишь, и в законные выбьется.

— Он всегда был серьезным парнем.

— Этого у него не отнимешь, — скривился Володя. — Мне так кажется, что тебе не удастся переубедить его. Если правда вскроется, то он потеряет нечто большее, чем перспективу роста. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да.

— Буду с тобой откровенен, если разговор не получится, то он просто должен будет исчезнуть… Да, это так. На карту слишком много поставлено.

Скажем, его могут зарезать где-нибудь на пересылке или застрелить во время побега.

Захар проглотил горький спазм:

— Хорошо. Я готов переговорить с ним хоть завтра. Он, кажется, во Владимирском централе? Володя отрицательно покачал головой:

— Не годится. Слишком поздно. Переговорить ты с ним должен сегодня.

Через два часа. Он уже вторые сутки находится в Бутырке, предупрежден и ожидает тебя, — и, сделав паузу, добавил:

— Мне показалось, что с нетерпением.

Глава 32.

ЕСЛИ УЗНАЮТ, ЧТО Я С МЕНТОМ ПОРОЖНЯК ГОНЯЮ, ТО МЕНЯ ЗАТОЧКОЙ ПРОТКНУТ

Встреча состоялась не в унылом здании Бутырской тюрьмы, а в салоне «уазика», на одной из пустынных московских улочек, что еще раз доказывало о немалых возможностях молодого мужчины с неброским именем Володя.

В нескольких метрах от них стоял пятидверный джип «Судзуки». В нем четверо молодых людей с короткоствольными автоматами на коленях. Поодаль бронированный «Гранд Чероки» с затемненными стеклами. И по окружности, в радиусе пятнадцати метров, еще семь человек в просторных защитных куртках, под которыми можно было бы спрятать парочку «каштанов».

Организовано все было очень солидно. И лица парней, напрочь лишенные веселости, настраивали на самый серьезный лад.

Чувствовалось, что продумана была каждая мелочь, наличествовал даже некоторый профессиональный изыск в виде обнимающихся парочек у подъездов домов.

На такой размах способна была только контора, а следовательно, разрешение на встречу было получено едва ли не с самого поднебесья.

Захар Маркелов осознал, что он всего лишь проходная фигура в многоходовой игре, о правилах которой он может всего лишь догадываться.

Захар ожидал увидеть Матвея скованным наручниками или, во всяком случае, пристегнутым к металлическому креслу. Но, вопреки ожиданию, руки того оставались свободными, он курил, глубоко втягивая горьковатый дым.

На приветствие Захара он лишь слегка кивнул, не пожелав протягивать руки. Из запавших от худобы глазниц его взгляд был на удивление спокойным — так смотреть может только человек, осужденный на вечное заточение где-нибудь на необитаемом острове.

— Ты хотел со мной что-то перетереть? — стряхнул с себя Матвей маску отрешенности, мгновенно превратившись в прежнего малого — озорного, слегка нахального.

Если Матвей и изменился, то немного: щеки провалились, да вот еще залысины наметились.

— Как ты вообще? — В голосе Захара прорезалась ненужная жалость, Матвей этого не любил.

На его скулах отчетливо заиграли неровными буграми желваки.

— Это что, такой ментовскии приемчик, чтобы расколоть меня? Если ты позабыл, предупреждаю, я не юнец и насмотрелся такого, чего ты за всю жизнь не увидишь.

Захар понял, что перед ним сидит совершенно незнакомый ему человек, лишь оболочкой похожий на друга детства, прежний же — доступный и веселый — был перетерт системой в пыль и рассеян по тюремным коридорам. Возможно, и суровые меры предосторожности здесь совсем не случайны: кто знает, какой сюрприз может выдать подкорка озлобленного зэка — вспомнит какую-нибудь детскую обиду да ткнет тлеющий окурок в глаз или выпустит жизнь через порванную глотку.

— Просто интересуюсь, — пожал плечами Захар, — все-таки давно не виделись.

Матвей внимательно посмотрел на бывшего друга, поднял палец вверх и произнес со значением:

— В этой жизни ничего просто так не делается. Меня тут проинструктировали. Я понял, что ты в гору идешь. Наше знакомство тебе в карьере не повредит?

— Не думал об этом.

— Ну-ну.

— Мне сказали, что у нас мало времени… Я бы хотел сразу перейти к делу, Матвей.

— Ну, валяй. — С сигаретой он расставаться не спешил, махонький огонек уже обжигал пальцы, а он продолжал смолить самый краешек, рассыпая желтоватый табак. — Кстати, у тебя курево есть? Сунули мне тут полпачки какого-то дерьма, только травиться!

— Держи, — протянул Захар нераспечатанную пачку «Бонда».

— Вот за это спасибо, — удовлетворенно кивнул Матвей, пряча сигареты.

— Ты фотографию помнишь, где мы с тобой вдвоем? Стекла «уазика» были тонированы, даже если бы нежданно рядом оказались прохожие, то они вряд ли сумели бы разглядеть людей, сидящих в салоне. А через лобовое стекло за ними наблюдали два человека в темных костюмах, фиксируя каждое движение приятелей.

Наверняка в дерматиновую обшивку салона были встроены микрофоны, и люди в соседней машине могли слышать малейшие нюансы разговора.

— Помню, — голос Матвея неожиданно потеплел, — у меня ее изъяли во время обыска, уж и не знаю, кому это было нужно.

— Я тоже ничего не забыл… Не могу рассказать тебе всего, но может так случиться… В общем, если у тебя спросят про меня, что это за человек с тобой на снимке стоит ты должен сказать, что это твой подельник.

Матвей неожиданно вскинул голову:

— Братуха! Ты знаешь, на что меня толкаешь? Если люди узнают, что я с ментом порожняк гоняю, то меня просто заточкой проткнут! На каком основании я должен чернуху гнать? По жизни я чистый и с легавыми не контачил.

Матвей прикурил, и Захар заметил, что руки его при этом мелко подрагивают.

— Об этом никто не узнает.

— Даже если и не узнают, как я людям в глаза смотреть стану?

— А если я тебя об этом очень попрошу? Матвей задумался. Он переламывал себя нынешнего, уже сформировавшегося, со своим стойкими убеждениями. Подобные усилия даются нелегко.

— Ладно, но ты должен выполнить мое условие, — посмотрел он на бывшего друга. Захар увидел, что его глаза, прежде глубинно-синего цвета, заметно выцвели в тюремных стенах.

— Все, что в моей власти, — пообещал Захар, — если ты не попросишь сорвать с неба звезду или переплыть океан.

Матвей улыбнулся:

— Все гораздо проще. Скоро меня переведут в колонию, мне бы хотелось персидского кота. С животными как-то веселее тянуть срок.

Теперь перед ним сидел прежний друг — тонкий, ранимый, готовый пригреть каждую божью тварь. Трудно поверить, что это именно тот самый наркоман, в которого он когда-то целился из снайперской винтовки.

— Уж в этом я тебе не откажу, — улыбнулся Захар. — Помню, ты всегда животных любил, вокруг тебя вечно стая собак бегала.

— Теперь я собак ненавижу, — зло процедил сквозь зубы Матвей. — Слишком громко лают. Насмотрелся я на них на зоне… Вот кошки, да! Кошек люблю. — Голос его чуть потеплел. — На баб они похожи. Ее гладишь, а она хвост поднимает. У меня ведь был перс, да один чертила его лопатой зарубил. Пришлось убить его, за это еще пятерик добавили.

Говорил он без эмоций, как о чем-то самом обыкновенном. Все выстрадано и перетоптано. Не душа, а буераки.

Требовалось сказать что-то ободряющее, но не получалось, и Захар лишь не без труда выдавил сочувствующую улыбку.

— Тебе кошку или кота?

Матвей задумался надолго: похоже, что вопрос имел для него принципиальное значение.

— Лучше кошку, — наконец произнес он, — пускай плодятся. У тебя есть еще ко мне что-нибудь?

Разговор начинал его тяготить, трудно было поверить, но он рвался в тесноту камеры.

— Нет… Я тебе буду писать. Матвей поморщился:

— Только не часто, я не очень люблю отвечать на письма.

— Я тебя понял, ты всегда был дипломатом.

Передние двери «уазика» распахнулись почти одновременно. Двое омоновцев устроились на переднем сиденье, третий уверенно потеснил Матвея, лишь последний, с короткой стрижкой, терпеливо дожидался, пока Захар покинет салон.

И только после этого юркнул в машину, на ходу отстегивая от пояса наручники.

«Уазик» не задержался, тронулся почти мгновенно и еще через несколько секунд в сопровождении «Гранд Чероки» исчез.

Дверца «Судзуки» распахнулась, из салона вышел молодой мужчина в клетчатой рубашке и упругой походкой направился прямо к Маркелову. Захар не сразу узнал в нем следователя по особо важным делам — два часа назад на Володе был совершенно другой костюм. «Он что, в машине, что ли, переоделся?» — недоуменно пожал плечами Маркелов.

— Сегодня по программе «Время» покажут специальный репортаж о захвате банды киллеров. Кроме вашего дружка, телезвездами станут еще три человека, уже выловленных. Но это еще не все, будет показана фотография, на которой вы вдвоем с Матвеем, — и, видно, предупреждая возражение, строго добавил:

— Так надо!

— Понял, — глухим голосом проговорил Захар.

— На той фотографии вы будете узнаваемы, ее покажут крупным планом, — пообещал Володя. — Наверняка а картинка не пройдет мимо ваших сослуживцев, так что не надо открещиваться, что на ней запечатлен кто-то другой. Отвечать вы должны в высшей степени дипломатично, потому что люди, которые будут спрашивать об этом способны почувствовать малейшую фальшь.

— Понимаю.

Владимир жестко улыбнулся:

— Понимать мало, нужно селезенкой прочувствовать. Не хочу вас пугать, но ваша дальнейшая судьба во многом зависит от того, как пройдет это дело.

Кроме дружбы с Матвеем, за вами числится еще несколько грешков. Например, месяца полтора назад вы подрались в ресторане «Маяк» и размахивали оружием.

Пока все это мы держим под сукном, но в случае хотя бы малейшей промашки вам припомнят все, — и, как-то странно улыбнувшись, добавил:

— И даже то, чего вы, возможно, не совершали. А теперь давайте расстанемся. Вам нужно сосредоточиться, завтра у вас будет очень непростой день.

Глава 33.

ОН, ПАДЛА, НАС ВСЕХ ЗАВАЛИТ

Информационная программа «Время» была едва ли не единственной передачей, которую Иван Степанович старался не пропускать. Смотрел ее от начала и до конца. Beчером можно было расслабиться: раскинуться на мягком уютном диване и, попивая холодненькое пиво, с философским спокойствием наблюдать за тем, что там накопилось за день.

Сутки прошли на удивление спокойно: ни одного террористического акта, ни стрельбы, ни погони, даже ураганы прошли где-то стороной, лишь самым краешком зацепив Хабаровский край. Передача проходила не особенно живо, и предпочтение все больше отдавалось политическим дрязгам. И, видно, чтобы уж совсем не заскучал многомиллионный телезритель, в конце программы диктор почти торжественно объявил, что поймана банда киллеров.

Федосеев отставил на время бутылку с остатками пива и внимательно уставился на экран. Крупным планом показали двух человек с кровоподтеками на лице, похоже, оперативная группа не очень церемонилась, когда производила задержание. Третий напоминал студента-старшекурсника, сидел за столом в кабинете следователя и, вероятно, давал первые показания.

Совсем неожиданно во весь экран всплыла любительская фотография, и голос за кадром, твердо чеканя каждое слово, сообщал о том, что на снимке запечатлен организатор банды.

С правой стороны стоял Петров. Он был значительно моложе, видно, снят в пору своей юности, но то, что запечатлен был именно он, не вызывало никаких сомнений. Иван Степанович успел даже рассмотреть его родинку на заметно раздвоенном подбородке. Фото исчезло, как и появилось, пробыв на экране всего лишь секунды три-четыре.

Федосеев сделал очередной глоток. Пиво не пошло, неожиданно сделавшись противным и горьким.

Иван Степанович выключил телевизор — более интересное вряд ли покажут.

Накинул пиджачок и вышел на улицу.

В конце дома стоял старенький «Москвич», в салоне — пусто. Стараясь не смотреть в сторону автомобиля, он направился к ближайшей телефонной будке.

Покурив немного рядом, Иван Степанович не обнаружил ничего подозрительного и быстро по памяти набрал нужный номер.

— Видел? — коротко спросил он.

— Да, — отозвался низкий мужской голос.

— Он, падла, нас всех завалит! Знаешь, что делать?

— Конечно, командир.

— Тогда не тяни, чтобы все путем было.

— Можешь не сомневаться, сделаю все в лучшем виде. Настроение улучшилось, но ненамного. Сразу, конечно, не уснуть, всю масть испоганил, падла! Придется принять какое-нибудь снотворное и на боковую.

В этот раз в салоне «Москвича» кто-то был. Неподвижно сидел за рулем и разглядывал пространство перед собой. Федосеев равнодушно проследовал мимо, докурив сигарету, швырнул ее в траву и скрылся в полумраке подъезда.

Информационную программу Филин досмотрел до конца. Затем заварил себе чаю и налил в него две ложки бальзама. Вещь хорошая, успокаивает. Вкус чая был приятный, немного терпкий, но сейчас хотелось именно горчинки.

Выпив полкружки, Филин поднял телефонную трубку и набрал несколько цифр.

— «Время» смотрел? — хмуро поинтересовался он. Абонент хмыкнул и саркастически произнес:

— От начала и до конца.

— Оказывается, нашего друга заперли. И, кажется, надолго. Он может расколоться. Ты узнал, где он находится?

— В Бутырской тюрьме.

— У тебя имеются связи с этим учреждением?

— В наше время возможно все, если имеешь приличные деньги.

После некоторой паузы Филин произнес:

— Я тебя понял. Все расходы будут компенсированы. Надеюсь услышать про результаты в самое ближайшее время.

— Мне нужно неделю.

— Максимум три дня.

В телефонной трубке повисло недолгое молчание.

— Хорошо, попробую. Но в этом случае расходы придется увеличить вдвое.

— Договорились, — коротко произнес Филин и положил трубку.

Неделю назад в морге первой городской клинической больницы был обнаружен Спица. Диагноз до банального прост — острая сердечная недостаточность. Неприятность можно было бы списать на случайность, если бы очевидцы не рассказали, что в тот злополучный день он был в сопровождении дамы, которая затем бесследно исчезла.

Его смерть следовало воспринимать как некоторое предупреждение.

Глава 34.

В ТВОЕМ ТЕЛЕ НА ОДНУ ДЫРКУ БУДЕТ БОЛЬШЕ, ДЕТКА

Главное преимущество старых дворов перед новыми заключается в том, что знаешь практически всех своих соседей в пределах квартала и каждое новое лицо воспринимается настороженно, с некоторым чувством опасности. И замечательно, если входная дверь оборудована кодовым замком или домофоном, тогда постороннее присутствие сводится практически к нулю.

Инна открыла входную дверь своим ключом. Ее квартира находилась на четвертом этаже, но она никогда не пользовалась лифтом, предпочитая проделывать путь пешком. И даже не потому, что кабина лифта стала для многих склепом, просто привыкла.

На третьем этаже она встретила двух молодых незнакомых мужчин. Они о чем-то негромко переговаривались, когда Инна проходила мимо. Тот, что шел ближе, узколицый с трехдневной щетиной брюнет, полоснул по ее лицу неприятным взглядом.

Мужчина смотрит на понравившуюся женщину открыто, доброжелательно, стараясь определить, насколько она хороша. И лишь после того, как она займет соответствующее место в шкале его ценностей, взгляд мужчины перемещается вниз, как будто он хочет удостовериться, а соответствует ли ее хорошенькое личико ногам.

Здесь все было иначе — так может смотреть только хищник, выискивающий себе жертву. Такое впечатление, что он хотел ударить по ее лицу когтистой лапой. Инне стоило большого труда не выдать своего ужаса. Она была наслышана, что чаще всего преступление совершается в тот самый момент, когда открывается дверь квартиры. Преступник молниеносно вталкивает жертву в квартиру и захлопывает дверь. Вот здесь ты в его власти — кричи, не кричи.

Нужно заставить их слегка понервничать, а для этого задержаться у порога дольше, чем следовало бы.

Площадка была хорошо освещена, и Инна увидела сосредоточенное лицо брюнета, похоже, что ему было не до разговора, он цедил слова, как будто бы давился ими. В ее сумочке рядом с косметичкой лежал газовый баллончик, очень небольшой, свободно умещающийся в ладони, и сейчас девушка пыталась извлечь именно его, прикрыв рукавом раскрытую сумку. Еще вчера, стоя у зеркала, она репетировала это движение, но никак не ожидала, что это может быть так непросто, мешала нервная дрожь, которая, казалось, парализовала ее движения, и слабость, так неожиданно подкатившая к ногам. На дне сумки звякнули ключи.

Брюнет, повернувшись к ней, произнес:

— Давайте я вам помогу, у меня это лучше получится.

И, не спрашивая разрешения, он уверенно шагнул сразу через две ступени и оказался в опасной близости.

В нос шибануло потом, замешанным на каком-то ядовитом одеколоне. Инне показалось, что еще секунда — и она потеряет сознание.

А следом за первым потянулся и второй, он, наоборот шел не спеша, чуть улыбаясь, прекрасно осознавая собственную силу. Так мог двигаться только тигр, абсолютно уверенный в параличе своей жертвы.

— Давай ключи, крошка, — любезным тоном угодливого кавалера проговорил брюнет. — И, пожалуйста, не вытворяй никаких фокусов, если не хочешь, чтобы в твоем прекрасном теле на одну дырку стало больше.

Стоявший за ним парень зловеще хохотнул. Теперь Инна поняла, кого он ей напоминает — обыкновенного суслика. Даже зубы у него были как у грызуна — длинные, слегка изогнутые и пожелтевшие у самых корней.

В руках брюнета она увидела нож — длинный и узкий, как жало.

Подняв руку, она прыснула струей в лица парней и успела заметить, как в долю секунды самодовольное лицо брюнета сморщилось, а второй, ухватившись за глаза, громко заныл. Инна, оттолкнув их, устремилась вниз.

Уже отбежав далеко от дома, она остановилась. Газовый баллончик девушка продолжала судорожно сжимать в правой руке, в другой — раскрытая сумка, на дне которой позвякивала связка ключей — странно, что они не выскочили во время бега.

Инна порылась в сумке, отыскала телефонную карточку и направилась к будке. Набрав номер Захара, стала ждать. Уже после второго гудка трубку подняли, и она услышала негромкое:

— Да.

— Это Захар? — спросила Инна, все еще не веря в удачу. В это время он должен был находиться на работе.

— Да, это я. Инна, ты?

— Да, но ты же должен быть на работе.

— Так получилось, — просто отвечал он. — Меня попросили поменяться дежурствами.

— Господи, ты даже не представляешь, как я рада тебя слышать, — едва не разрыдалась в трубку Инна.

— А что случилось? — встревоженно спросил Захар. В интуиции ему не откажешь. Он всегда прекрасно разбирался в ее настроении.

— Меня хотели убить, — всхлипнула Инна, еле сдерживая рыдания.

— Где? — коротко спросил он.

— У дверей квартиры. Я прыснула им в глаза из газового баллончика и убежала.

— Слушай меня, Инна, все это очень серьезно. Домой не возвращайся.

Немедленно приезжай ко мне. Немедленно, не теряя ни секунды! Они, может быть, уже идут за тобой. Я выхожу из дома и встречу тебя у подъезда.

— Хорошо.

Машину она поймала практически сразу. Молодой водила беззастенчиво, с головы до ног, ощупал стройную пассажирку глазами. И, к своему удивлению, Инна почувствовала несказанное облегчение — обыкновенный мужской взгляд, так смотреть может только мужчина, которого подпирает сильное либидо. И никакой агрессии! Просто парень не прочь разложить прехорошенькую девушку прямо на заднем сиденье автомобиля. И на отказ красивой женщины наверняка не обидится, а лишь произнесет нечто вроде: «Придется взять деньгами». Молодой и самодовольный, как подавляющее большинство московских водил. Главное для них заключается не в том, чтобы охмурить прелестную незнакомку, а сколотить капиталец на новый автомобиль.

— Куда? — бодро спросил водила, приоткрыв дверцу.

— Волгоградский проспект.

— Понял, — почти торжественно произнес он и почувствовал, что еще на один маленький шажок приблизился к своей заветной мечте.

Захара Инна увидела издалека. Он стоял и курил, нервно поглядывая по сторонам.

Водила, даже не взглянув на деньги, небрежно сунул их в карман и не без интереса посмотрел на стоящего у подъезда парня, в глубине души завидуя ему.

Так посмотришь на него — обыкновенный, такой, как все, но, видно, в нем есть нечто такое особенное, если посреди ночи, через всю Москву, к нему такие крали спешат. И, просигналив на прощание, укатил восвояси.

— Расскажи мне все! — ухватил Захар Инну за плечи.

Напряжение неожиданно ушло, сменившись апатией. Инна почувствовала, что невероятно устала. Сил хватило ровно настолько, чтобы добраться до постели и, не раздеваясь, вытянуться во весь рост.

— Потом, — мягко пообещала девушка, — а сейчас я хочу спать. Очень.

Глава 35.

КТО ЖЕ НЕ ЗНАЕТ КУМА БАТЮ

— Не исключено, что организатором ограбления был кто-то из его прежних знакомых. По оперативным данным известно, что больше всего Федосеев общался с шестью ворами. Он не терял с ними связь и после того, как вышел на пенсию. Все они сейчас находятся на свободе. — Полковник посмотрел в упор на Усольцева, сидящего прямо напротив него, и перевел взгляд на капитана Шибанова. — Первым в этом списке я бы назвал Валентина Петровича Крюка, или просто Крюка. Обитает он в Москве, и я бы даже сказал, по соседству с нашим управлением, — он положил фотографию на стол. — Займетесь, капитан, на оборотной стороне имеется его адрес, — и продолжал дальше:

— Вторым в этом списке будет Егоров Павел Сергеевич. Кличек у него много, все сразу и не упомнишь. Наиболее распространенные среди них Егор, Туз, Бубен и Парикмахер. Последнюю он получил за то, что любил отрезать на макушке волосы у своих жертв. Занятная особенность, не правда, ли? Впрочем, любая чудинка со стороны преступника всегда играет нам на руку. Именно благодаря этому мы и сумели выйти на его след. — На стол легла вторая фотография. — Этого человека проверьте вы, майор, он живет в Зеленограде. Тоже недалеко. — Крылов вытащил из посеревшей папки еще две фотографии. — Эти двое освободились совсем недавно. Одного зовут Джамал Бекиров, или просто Бек, другой Ханов Ильсур, кличка Хан. Очень сильные организаторы. «Пиковой» масти, законными стали в тюрьме, очень авторитетные в своей среде. По оперативным данным, проживают в Москве. Несколько раз их видели у гостиницы «Балчуг», бывают в «Метрополе». Часто появляются в «Праге» и в «Пекине». Жизнь на широкую ногу требует определенных усилий, а потому я не исключаю, что они могли организовать ограбление. Молодые, деятельные, перспективные, — Крылов пожал плечами, — этого вполне достаточно, чтобы решиться на такое преступление. Дальше. — Поочередно полковник вытащил еще две фотографии:

— Виталий Сахалин, он же Саха. И последний в этом списке Котов Григорий, или попросту Кот. Тоже занятная личность… Предупреждаю, что с ним несколько сложнее, если первые проживают в пределах Московской области, то Кот живет в Вене уже три года. Но упускать его из виду мы не будем. Он вполне может быть если не участником этого преступления, то хотя бы организатором. Таланта у него хватит на троих. Я тут немного познакомился с его делом, так признаюсь вам, если бы он избрал себе иное поле деятельности то добился бы очень больших результатов; Например, на одной из колымских зон, где он отбывал срок, случился перебой с продовольствием и топливом. Колония должна была замерзнуть. Ему понадобилось всего лишь несколько звонков, чтобы урегулировать этот вопрос.

Продовольствие было доставлено на вертолете уже через пару дней. Другой случай не менее впечатляющий: из-за долгов в округе была отключена электроэнергия. А в это самое время проходил чемпионат мира по футболу. Сами понимаете, что болельщиков у нас хватает не только среди заключенных, но и среди администрации колоний. И тогда начальник лагеря, под свою личную ответственность, предварительно взяв с Кота слово вора, что тот не сбежит, откомандировал его на пару дней в область, где тот добился подключения электроэнергии. Как это ему удалось, остается загадкой, но мировое первенство по футболу зэки и надзиратели сумели посмотреть. Вот с такими людьми нам приходится иметь дело, господа офицеры, — с тонкими, умными, прекрасно знающими себе цену. — Полковник Крылов неожиданно улыбнулся:

— Думаю, он к нам не приедет, если мы ему пришлем повестку, а следовательно, нам придется ехать к нему в гости. — Полковник выждал паузу и произнес:

— В Вену поедете вы, капитан Шибанов.

— Так точно, товарищ полковник, поеду! — засветился радостью капитан.

— А чем вы, собственно, довольны? — лицо полковника приобрело начальственную суровость. — Вы думаете, я посылаю вас туда пиво пить? Ничего подобного, работать! А потом отчитаетесь мне за каждую потраченную марку. Я, господа офицеры, порядок люблю! А теперь давайте за работу!

Виталий Сахалин был высоким мужчиной, запакованным в дорогой джинсовый костюм. Он напоминал баскетболиста, вышедшего в тираж, и только тяжеловатый взгляд выдавал в нем человека непростой судьбы.

Вопреки ожиданию, Виталий Сахалин, или просто Саха, жил в коммунальной квартире с четырьмя соседями где в длинном коридоре стоял один телефон на всех.

Создавалось впечатление, что он настолько привык к тесным заполненным камерам, что не хотел расставаться с многолюдьем даже на воле.

Держался он просто. Трудно было поверить, что за плечами этого человека, уже немолодого, с чуть опухшим лицом, несколько судимостей, половина из которых за разбой. Вряд ли соседи знали, с кем имеют дело, и за время разговора трижды заглядывали в его комнатенку, причем без стука, по-соседски: первой была толстая некрасивая тетка — просила в долг соли; второй — мужчина с угреватым лицом, забрел спросить, как дела, а третий парень просто звал Виталия покурить. Похоже, что в квартире жили почти коммуной, где общими были не только спички, но и продукты.

Шибанов сидел на старом, продавленном диване, который, надсадно скрипя, просил пощады при малейшем движении.

Саха устроился напротив — на таком же старом кресле. Время от времени к креслу подходил тощий черный кот с огромной головой и, изогнув дугой спину, нещадно царапал обивку. Хозяин не серчал. Видно, очень крепко был привязан к животному, и вместо того, чтобы пнуть нахала под хвост, он ласково поглаживал его шерстку.

— С этим делом я завязал, — почти торжественно проговорил Саха. — Все в прошлом. А потом, связываться с оружием я не люблю. Сплошной риск! Того и гляди на пулю напорешься. Сбыть — опять головная боль! Я ведь специалист по золоту… был! Возиться с ним приятней, и люди его охотнее берут. А потом с Батей мы разошлись, — губы вора брезгливо поморщились, — он был мне нужен там. Через него дорогу можно было на волю устроить. А здесь он зачем? Даже если увижу, мимо пройду. Ну, сами поймите, какие могут быть дела у путевого человека с вертухаем? Западло даже рядом сидеть!

— Нам известно, что после освобождения вы с ним несколько раз встречались. У нас есть оперативные снимки. В последний раз вы встречались с ним в кафе «фиалка».

Саха выглядел озадаченным:

— Хм… Оказывается, вы работаете лучше, чем я думал. Выйдешь тут на волю, ни о чем таком не думаешь, а вы уже топтунов по следу пустили. Лихо! Было дело, встречался я с ним. Но это совсем не то, о чем вы подумали. Должок за ним остался, вот я и спрашивал.

Кот оказался наглецом, потрепав когтями обшивку кресла, он царственной походкой приблизился к дивану и прыгнул на колени Шибанову. Капитан, не опасаясь обидеть хозяина, небрежным, почти брезгливым движением согнал животное на пол, чем вызвал неудовольствие последнего. Кот, жестко приземлившись, энергично отряхнулся, после чего усердно полизал под хвостом и, стараясь не потерять достоинства, величаво удалился на кухню.

По губам Сахи скользнула усмешка.

— Не любишь ты животных, гражданин начальник! — перешел он на «ты».

— Что за должок был к Федосееву?

— Даже не знаю, стоит ли тебе говорить… ну, да уж ладно, скажу. В карты он мне проиграл тысячу баксов. Деньги я тогда так и не получил, его в соседнюю зону. перевели. А вот как освободился, так я сразу к нему отправился.

Не жить же мне на голодном пайке.

— Как же это тебе кум в карты проиграл? Разве бывает такое?

Виталий Саха сморщился, будто откушал что-то необыкновенно кислое.

— А ты думаешь, вертухаи в карты не играют? Мне все равно, с кого деньги лупить, заперлись в бендюге и резались до посинения. Поговаривают, что он перевелся с зоны потому, что у него неприятности начались. Не верь! Долг он не хотел отдавать, сучара, а я ему об этом напомнил.

— Послушай, Сахалин, а где ты был, когда оружие брали? Виталий Саха расхохотался громко, сочно, запрокинув вверх тупой подбородок:

— Не обижайся, начальник, ты думаешь, я попадусь на такой дешевый понт?

Меня такие волкодавы пытались колоть и не раскололи, так что в сравнении с ними ты сущим Щенком будешь…

— Ты меня щенком-то не называй, — строго заметил Шибанов, — я ведь и обидеться могу.

— Ладно, не серчай, — и, вернув себе прежнюю серьезность, Саха сказал:

— Не трать, начальник, времени, серьезно тебе говорю, оружие я не брал. А если и знаю чего, то рот на замке держать буду, иначе мне потроха через пасть вырвут.

Капитан поднялся. Похоже, Виталий Сахалин не врал.

Диван скрипнул, прощаясь. А Саха, проявляя любезность проговорил:

— Давай я тебя до двери провожу. У нас там куча запоров, не справишься!.. А почему ты решил, что Бате подельники нужны? Он не любит делиться, — и, не дождавшись ответа, закрыл дверь.

***

Джамала Бекирова отыскать было нетрудно. С восьми до полуночи он пропадал в ресторане «Пекин», где, изощряясь китайскими палочками, в большом количестве поглощал острую пищу. Потом, в сопровождении своего водителя и одновременно телохранителя, совершал вояж по московским казино, стараясь в каждом из них оставить не менее тысячи долларов. Занятие утомительное и дорогостоящее, но Джамал денег не жалел, создавая вокруг собственной персоны образ сказочно богатого человека.

Но на самом деле у него не было ни богатого наследства, ни замка, где в подвалах сундуки ломились от тяжести самоцветов и слитков золота. От щедрот «общака» он получал устойчивый пенсион, которого хватало, чтобы иметь приличную одежду, содержать комфортную тачку и раз в неделю наведываться в ресторан с друзьями. Не больше.

Но кроме того, он давал «крышу» двум банкам, набирающим силу, где числился одним из учредителей. Именно отсюда шла немалая копейка, позволявшая ему преподносить себя состоятельным прожигателем жизни.

Майор Усольцев знал и о том, что таганская братва отстегивала из собственного «общака» Беку неплохие деньги в обмен на то, что на воровских сходах он будет поддерживать их интересы. В большие дела Джамал не влезал, н слову своему не изменял, и таганские всегда могли рассчитывать на его голос.

Усольцев увидел Джамала Бекирова сразу, едва переступил порог ресторана. Он сидел за одним из столиков у самого окна в компании трех приятелей. Стол был накрыт скромно: несколько салатиков, у двоих по куску ветчины. В центре красовалась бутылка вина, по наклейке, похоже, французское «Шардонэ». Майор приблизился к столу и проговорил:

— Вы Джамал Бекиров? Мне бы хотелось с вами поговорить… наедине.

Взгляды мужчин обратились в сторону Усольцева почти одновременно. На их суровых лицах появилось любопытство. Темноволосый парень, сидящий по правую руку от Бека, молча взглянул на хозяина. В глазах, слегка раскосых по-восточному, вопрос: «Этого нахала застрелять в зале или все-таки дождаться, когда он выйдет на улицу?»

— В чем дело, дорогой, — голос Бека прозвучал на редкость дружелюбно, — у меня нет секретов от моих друзей.

— Я майор Усольцев. Разговор конфиденциальный. Я бы очень не хотел еще чьих-нибудь ушей.

Бек слегка качнул головой, и мужчины мгновенно поднялись и расположились за соседним столиком.

— Уважают, — произнес майор, усаживаясь на освободившийся стул.

— У нас так принято, — усмехнулся Бек и по-деловому, давая понять, что относится к тем людям, которые ценят свое время, сказал:

— Так в чем дело, майор, кажется, я не при делах.

Усольцев чуть улыбнулся:

— Буду краток. Вы знаете такого человека, как Иван Степанович Федосеев?

— Ах, вот оно что, — лицо Бека приняло настороженное выражение. — Кто же не знает Батяню. Так в чем, собственно, дело?

— У нас есть информация, что вы были с ним приятелями.

Бек посмотрел на соседний столик, за которым сидела его пристяжь.

Ребята были молодые, едва ли не в три раза младше своего наставника, для них он был если не пророком, то уж апостолом — это точно! Интересно, что бы они сказали, если бы услышали подобные высказывания?

— Заключенный никогда не может быть приятелем вертухая.

Говорил Бек четко, выговаривая каждое слово, слушая его, очень хотелось верить.

В душе у майора что-то шевельнулось, кажется, он попал под гипноз его черных глаз и, стараясь преодолеть наваждение, продолжил дальше:

— Нам известно, что он регулярно получал от вас деньги во время службы в колонии. У нас имеются свидетели, показания…

— Если вам все известно, тогда зачем вам я? Вы что, хотите посадить его за решетку? Тогда вам нужно будет сажать половину персонала в каждой колонии, а может быть, и всех! Зарплаты у них небольшие, и ни один контролер никогда не откажется от денег, которые всего лишь, за мелкую услугу в два раза покрывают его месячный оклад. Здесь претензии не ко мне, гражданин начальник систему нужно менять. И чем раньше вы это сделаете, тем лучше. А потом, чего вы прицепились к Бате, он выработан, он шлак, ему на погост скоро отправляться.

Ловить нужно тех, кто действительно хапал по-крупному, ничего не стыдясь.

— Возможно, — неопределенно протянул Усольцев. -А встречаться с ним после зоны вам доводилось?

— Гражданин начальник, я из понятливых, что ты вокруг да около ходишь, говори, что сказать хотел, — слегка раздраженно произнес Бек.

— Но сначала ты должен мне пообещать, что наш разговор не выйдет дальше этих стен.

— Держать перед ментом слово западло… Но хорошо. Сукой буду! Тебе достаточно?

— Вполне.

Парни за соседним столиком делали вид, что заняты собственной беседой, но время от времени кто-нибудь из них бросал настороженный взгляд в сторону опера.

— Около месяца назад из охраны, где работает Федосеев, пропало оружие.

Много оружия! Пистолеты, снайперские винтовки. Здесь не обошлось без крупных криминальных связей. Мы подозреваем, что в этом деле может быть задействован человек, знающий Федосеева. Не знаю, как ты это воспримешь, — Усольцев улыбнулся, — но подозревают и тебя.

— Буду с тобой откровенен. Тебе никто никогда не говорил, что от большой уголовщины до политики всего лишь один шаг? — Усольцев неопределенно пожал плечами. — Там, где большие деньги, там всегда присутствует политика. Ты думаешь, случайно авторитеты лезут во власть: в мэры, в Госсоветы, в Думу?

Власть дает неограниченные возможности для отмывания и зарабатывания денег.

Меня эта сторона не прельщает, у меня другой путь. Ты знаешь, кто я по национальности?

— Прежде чем прийти сюда, я полистал твое дело. Ты крымский татарин.

— Это не просто строка в паспорте. Я тот, который когда-то был выселен и практически всю жизнь прожил вдали от того места, где родился. Я никогда не скрывал этого и всегда гордился своей национальностью. Но все это время я жил не так. — Бек говорил спокойно, ни малейшего волнения в голосе, вот только глаза блестели. — И вот сейчас, когда у меня появились возможности, я решил помочь своему народу хоть в малом. И ты думаешь, стану рисковать доверием людей из-за каких-то стволов. — Бек брезгливо поморщился. — А потом, если откровенно, когда мне понадобится оружие, я найду его куда в более безопасном месте. — Губы его при этом разошлись в доброжелательной улыбке. Джамал Бекиров знал, о чем говорил. — Через меня проходят немалые суммы, но все они уходят в Крым. Слишком много у нас растет сирот. И я им должен помочь, чтобы они не пошли по моему пути. Как видишь, воры бывают и такие. Если я тебя не убедил, то мне нечего добавить. Майор Усольцев выглядел удивленным:

— У меня другие данные.

Неожиданно Бек расхохотался:

— Узнаю мента… Конечно, что еще может интересовать преступника, пусть бывшего, — казино, женщины, карты… Гражданин начальник, хочу заметить тебе, жизнь всего лишь одна, и каждый живет, как умеет.

Бек был соткан из противоречий, и трудно было сказать, чего в нем было больше: белого или черного.

— Может быть, ты знаешь, кто это мог сделать? Ведь ствол винтовки может быть направлен и в твою сторону.

— Извини, гражданин начальник, но мне больше нечего добавить.

Майор Усольцев не уходил. Обстановка ему нравилась. Девица с глубоким декольте грудным голосом вытягивала какую-то томную мелодию.

— У тебя родился сын? Ты назвал его Надиром? Бек нахмурился.

— И до этого менты докопались. А вам что, собственно, за дело? Я вор и живу по своим понятиям.

— А вот здесь ты соврал.

Бек демонстративно отодвинул от себя тарелку и сказал, добавив в голос металла:

— Я тебя слушаю.

— Одно дело рожать детей, что не воспрещается, а другое дело давать им свою фамилию. — Лицо Бека дрогнуло. — А ведь эта девушка тебе понравилась настолько, что ты решил узаконить с ней отношения. Ты сказал об этом своей пристяжи? Или все-таки оставил в тайне? — Бек стрельнул глазами в сторону телохранителей. У парней свои разговоры, и на время они позабыли о хозяине. — Мне вот интересно знать, что подумает о твоем покупке молодежь, которая считает тебя до корней волос путевым вором! Хотя чисто по-человечески тебя можно понять. Ты думал о старости, которая уже не за горами. Хотел, чтобы всегда рядом с тобой была любимая женщина. Я даже уверен, что наверняка это было одно из ее условий. Твоя избранница производит впечатление очень сильного человека и не могла оставаться рядом с тобой на птичьих правах. Извини меня за банальность, но ей нужна была печать в паспорте, и она ее получила!

— Друзья меня поймут, — не без усилия выдавил из себя Джамал.

— А что в таком случае скажут твои недоброжелатели? У тебя их не так и мало. На имя своего сына ты открыл счет в одном из банков Швейцарии. Наверное, хочешь, чтобы Надир стал большим человеком, получил западноевропейское образование. Вполне понятны чаяния родителя. Но весь вопрос — откуда ты взял деньги?.. Я-то знаю, что ты их получаешь от таганской братвы. Но как ты объяснишь это другим? Люди просто подумают, что Бек пощипывает капусту из «общака» земляков. Ты не хуже меня знаешь, как называют таких людей и что с ними делают. Я боюсь, что с тобой даже не будут разбираться, а просто тихо устранят.

— Что ты от меня хочешь? — проскрипел зубами Бек.

— Немного. Я хочу, чтобы ты указал мне, кто заинтересован в закупке оружия.

— Это очень много. Дай мне подумать.

— Хорошо, — охотно согласился майор. — У тебя есть время… три минуты.

Большего дать не могу, извини.

— Я не знаю человека, что взял «стволы», но могу назвать того, кто вхож в эти дела. Оружейники — это своего рода закрытый клуб, вход туда просто заказан. Этот человек обычно сидит в ресторане «Рио-Рио», что на Краснопресненской набережной.

— Как его зовут?

В глазах Джамала все еще оставалось сомнение, наконец он решился:

— Его зовут Ильсур Ханов. Там, где пахнет оружейной смазкой, всегда следует искать его. Предупреждаю, человек он жесткий. Его нужно брать неожиданно, иначе стрельбы не миновать.

— Сегодня он будет там? Бек улыбнулся:

— Он уже сейчас там. Усольцев поднялся:

— Извини, если причинил тебе какое-то беспокойство, — и, поймав насмешливый взгляд Бека, не прощаясь, вышел из зала.

Часть 6.

ПРОЩАЙ — КАМЕРА, ЗДРАВСТВУЙ — ОРУЖИЕ

Глава 36

МОРДОЙ В ПОЛ, ГОСПОДА!

Микроавтобус, негромко скрипнув тормозами, остановился у входа в ресторан. Капитан Половцев чуть отодвинул занавеску и осмотрелся. На набережной, закованной в гранит, малолюдно. Всего лишь несколько парочек пришли посмотреть на серую воду: не то от большой любви, не то от невыносимой тоски. И попробуй тут разберись. Огромной громадиной нависал над рекой Дом правительства. Место, прямо скажем, не самое удачное, чтобы выкрикивать яростные команды вперемешку с матом и размахивать автоматом под носом у сытых «слуг народа». Уже завтра телефоны МУРа будут надрываться от угроз и требований немедленно наказать виноватых. Но об этом лучше не думать, иначе вообще не выполнишь задачу.

У самого входа стояло несколько человек. Степенно покуривают. Наверное, какие-нибудь бизнесмены, пришедшие послушать зажигательную музыку и снять девочек на ночь. Благо они тут околачиваются в избытке.

Внимание капитана привлекли трое мужчин в светлых костюмах. Очень дорогих, скроенных точно по фигуре. Галстуки яркие, от них так и рябило в глазах! У одного из них Половцев заметил изумрудные запонки. Камни были величиной едва ли не с орех фундук и в мерцающем свете ночных фонарей напоминали алчные кошачьи глаза. На пару таких камешков можно купить домик где-нибудь на Лазурном берегу. На галстуке у другого заколка из белого металла.

Похоже на платину.

Половцев с удовлетворением подумал о том, что они будут первыми, кого он уложит на землю. И пусть попробуют роптать. В таком случае они останутся не только без привычных украшений, но попутно растеряют в пыли и зубы, залатанные заморскими пломбами.

Жесты у них были плавными и очень отточенными, с подобными манерами очень легко выступать с трибуны Государственной думы и куда труднее убеждать в своей правоте коренных обитателей камер.

Итак, расклад ясен.

Евгений Половцев почувствовал легкое возбуждение. Он опустил занавеску и посмотрел на сосредоточенные лица бойцов.

— Все как обычно, — заметил капитан, — чтобы никакого кино! Всех присутствующих положить на пол. Если будут сопротивляться, уговорите прикладами автоматов. Стрелять только в крайнем случае. Первый выстрел в потолок. Нам нужен Хан и его окружение. Если кто-нибудь из них попытается уйти, действуйте жестко. Но желательно без крови. Всем ясно? — остановил капитан тяжеловатый взгляд на молодом губастом лейтенанте.

На прошлой неделе при задержании тот ранил одного пехотинца в ногу. И пришлось исписать целую груду бумаг, чтобы отмазать парня.

Лейтенант слегка улыбнулся и отвечал по-уставному:

— Так точно, товарищ капитан!

— Начнете с тех, что на улице, — показал Половцев взглядом на вход. — А дальше все как всегда. Готовность номер один!

Начало операции капитан всегда предварял такими словами, мгновенно превращаясь в строгого командира, Теперь он уже совсем не напоминал прежнего добряка Половцева, у которого можно было стрельнуть сигарету или занять до получки пару сотен. Обыкновенная и в то же время очень хорошо отлаженная машина для насилия, способная, в случае необходимости, кромсать, резать стрелять.

Собровцы натянули на лица маски, мгновенно лишившись индивидуальности.

— Десять… девять… восемь… — четко разбивая время по секундам, заговорил Половцев. Операция была отработана до мелочей. Каждый из бойцов знал, что он должен делать в следующую секунду. — Семь… — Половцев посмотрел на мощного парня, сидящего у самой двери. Жора Петрик специализировался на вскрытии дверей. Один хороший удар чуть повыше замка заставлял трещать даже дубовые двери. Другой, сидящий напротив, с легкостью опрокидывал на пол даже разбушевавшегося титана. Но главное — это площадь, ее нужно было держать постоянно под прицелом, потому что даже из самого безобидного угла могла ударить автоматная очередь. — Шесть…

Один из бойцов чуть поправил бронежилет, и без того пригнанный.

Движение как будто спокойное и очень выверенное, но опытный командир увидел в этом сгусток нервов, оголенных до предела. Капитан узнал парня без труда — один из самых молодых. Перспективный. Стоит ему раз тридцать выехать на подобное задержание, пару раз постоять под пулями, и нервная зевота покажется детским пережитком.

— …Три… два… — И уже торжественно, словно благословлял, воскликнул: — Пошел!

Дверь микроавтобуса вжикнула, отворяясь, и тут же на асфальт, громыхая ботинками, повыскакивали собровцы.

— Милиция!.. Всем стоять!.. Руки за голову!.. На асфальте огненными брызгами засверкали брошенные сигареты. Капитан не без удовольствия уловил на лице мужчины с платиновой булавкой замешательство, которое тут же сменилось обыкновенным страхом. Однако тот быстро понял, что ресторан «Рио-Рио» — это не министерская приемная, и самое разумное в создавшемся положении — это немедленно повиноваться приказу. Он замешкался всего лишь на секунду, и, добавляя ему сообразительности, один из бойцов крепко поддел его под зад ботинком.

— Всем назад!

Быстро и в то же время стараясь не растерять остатки достоинства, курильщики потянулись к выходу. Последнего, с изумрудными запонками, лейтенант чувствительно ткнул прикладом между лопаток, заставив его сжаться.

— Веселее! Не гневите бога!

Несколько собровцев под зажигательные латиноамериканские ритмы уже ворвались в помещение ресторана. У стойки зловеще разбился бокал с вином, заливая бордовой краской дубовый паркет. У танцевальной площадки взвизгнула женщина; кто-то у самых дверей попытался воспротивиться, но, получив удар в живот, слег на пол, даже не ойкнув.

Взгляды всех присутствующих обратились к вошедшим: застыли руки с сигаретами, замерли у самых ртов вилки с закуской. И только молодой щеголеватый певец в длинной рубашке с распахнутым воротом продолжал нагнетать страсти под увлекательную мелодию.

— Всем на пол! Живо! Женщины в сторону! — кричал капитан, остановившись в центре зала. И, повернувшись к накрашенной блондинке, заорал прямо в перепуганное лицо:

— Я кому сказал!

По всему залу заскрипели стулья. Раза два взорвались об пол хрустальные бокалы, окатив окружающих мельчайшими брызгами.

Вспыхнул свет. Яркий, почти операционный. За стойкой, усиленно протирая пустой бокал, стоял бармен и нелепо улыбался. Больше по привычке, чем из желания угодить, он предложил Половцеву выпить, старшего в нем признали уже все.

— На пол! — развернулся в его сторону капитан. И бармен с бокалом в руках укрылся за стойкой, спасаясь от ворвавшегося ужаса.

В самом углу зала за столиком сидели трое мужчин и с аппетитом поедали барбекю, обильно сдобренное густым кетчупом. Они о чем-то вполголоса разговаривали и старательно делали вид, что происходящее не относится к ним никоим образом.

В троице выделялся смуглый человек с очень короткой стрижкой. Это был Хан, Половцев узнал его мгновенно, едва перешагнул порог ресторана.

Трое собровцев метнулись в сторону сидящих, но капитан коротким окриком остановил их — лишать себя удовольствия он не желал. Это были те самые люди, из-за которых он устроил ковбойские игрища. Несколько секунд Половцев стоял рядом и наблюдал за поглощением пищи. Мужчины разговаривали о каких-то пустяках и, кажется, подтрунивали над третьим.

— Мясо-то вкусное? — добродушно поинтересовался капитан.

Собровцы, стоявшие рядом, заметно напряглись. Ни одна из операций не проходила без театральных импровизаций, до которых капитан был большой мастер.

— А ты бы попробовал, — нашелся Хан. — Хочешь, оставлю?

Сидевшие за столом парни дружно загоготали. А вот это был перебор.

Носком ботинка Половцев зацепил тарелку, и аппетитные косточки, брызгая кетчупом, полетели во все стороны, отскакивая от стены. Второй удар пришелся в корпус сидящему рядом, он, неловко взмахнув руками, выронил вилку и, ударившись спиной, сдержанно ойкнул.

— Лежать, скоты! Мордой в пол! — как приговор объявил Половцев.

Второй попытался подняться, но капитан коротко ткнул ему в солнечное сплетение прикладом автомата и, схватив за волосы, дернул вниз.

— Лежать, падла, пока мозги не вышиб! — коротко, без изысков приказал капитан.

Сцена никак не отразилась на аппетите Хана, он взял небольшую булочку, намазанную икрой, и начал жевать ее с большим чувством.

— Встать! — глухо произнес Половцев, подавляя в себе клокочущий гнев.

— Я за вора, — коротко и не без достоинства представился Ханов.

— А я за капитана милиции! — перед его самообладанием следовало приподнять шапку.

Удар пришелся Ильсуру Ханову в грудь, он опрокинулся со стула, а голова безвольно и с глухим стуком ударилась о стену.

Медленно, не сводя тяжелого взгляда с Половцева, стоящего над ним, правой рукой Хан потянулся во внутренний карман пиджака.

Лязгнули затворы, и три ствола, направленные в вора, сурово ощетинились.

— Не дури, — почти дружески посоветовал капитан, — если жить, конечно, хочешь.

— Маску сними, я тебя, гада, все равно урою! — пообещал Ильсур.

Стоявшие рядом собровцы слаженно подступили к Хану. Первый, не особенно церемонясь, ткнул «ствол» «каштана» прямо ему в лоб, а двое других привычно заломили руки за спину, заставив его взвыть от боли.

Капитан постучал по его карманам и, вытащив из пиджака «ствол», удовлетворенно протянул:

— «Вальтер»!.. Пакуйте его!

***

Майор Усольцев с интересом рассматривал Ильсура Ханова. Даже скованный наручниками, он излучал откровенную угрозу. И это сейчас, когда преимущество майора было подавляющим, а что говорить о колониях, где на него взирали, как на апостола.

Сильная личность, слов нет. Он как будто бы не смотрел, а испепелял собеседника огнем.

Все эти крики и давление на психику не для него. Закаленный человеческий материал, прошедший через горнила самых строгих тюрем. Такого колоть не в радость.

— Откуда у тебя «Вальтер-ФП»?

— В сортире валялся, начальник, не пропадать же добру. Вот я и подобрал.

Где-то в кабинетах столицы идет нешуточное оживление в московской коллегии адвокатов. А как же! Выловлен один из самых состоятельных законников Первопрестольной. И полным ходом уже шла нешуточная закулисная борьба, кому же следует отстаивать его интересы. Уже более дюжины элитных адвокатов предложили свои услуги вору, и Хану только осталось осуществить свой выбор.

— Интересная деталь, ведь эта модель в Москве большая редкость, и человек, который ею владеет, не только понимает толк в оружии, но и обладает немалыми связями в оружейном мире.

Усольцев сел напротив. Яркая лампа освещала лицо вора — немного усталое, подернутое на скулах мелкими дряблыми морщинами. Свет выдавал его возраст, в ресторане он выглядел значительно свежее.

Едва заметно дернулся правый уголок рта.

— А какое отношение это может иметь ко мне?

— В общем-то, действительно никакого, — неожиданно охотно согласился Усольцев, — если бы не одна деталь… на затворе и на патронах отпечатки твоих пальцев.

— Ах, вот ты о чем. — Кожа на лице Хана натянулась в доброжелательную улыбку. Ильсур не был лишен обаяния. — Ты же знаешь, майор, каждый мужчина в глубине души всего лишь мальчишка. Как увидит хорошую игрушку, так начинает непременно играть с ней в ковбоя. Да убрал бы ты, гражданин начальник, эту лампу, а то у меня уже глаза слезятся! — чуть раздраженно произнес Хан.

Усольцев слегка повернул настольную лампу.

— Такой интерес может обойтись тебе несколькими годами тюрьмы.

— Гражданин начальник, ты меня сроком не пугай, я ведь не малолетка.

Всякое повидал, отсижу, выйду.

— Хорошо, три года для тебя не срок, — согласился Усольцев. Его взгляд остановился на ладонях Хана. На безымянном пальце правой руки сверкал перстень с огромным бриллиантом. Такие камни Усольцеву приходилось видеть только в Алмазном фонде под пуленепробиваемым стеклом, да еще при усиленной сигнализации. A здесь просто так глядишь, и душа радуется. Можно даже попросить разрешения дотронуться до уникальной вещицы, и наверняка вор не откажет в подобной любезности. У Хана никакого почтения к бриллианту — от скуки он крутит свой перстень, небрежно постукивает им по столу и совсем не задумывается о том, что носит на пальце целое состояние. Если его продать где-нибудь в Европе, а деньги положить в банк, то можно будет наслаждаться жизнью обеспеченного рантье. И ведь расхаживает с таким сокровищем по улицам, и ни у кого даже желания не возникает отнять его у владельца, хотя к нему полагается целое отделение автоматчиков. — Как у вас говорят, это всего лишь экскурсия… А пожизненное заключение где-нибудь на острове Огненный тебя устраивает?

Лицевой нерв дрогнул, выдав некоторое беспокойство:

— Пургу гонишь, гражданин начальник, не на чем меня прижать.

— Не на чем, говоришь, а налет на вохровцев с двумя трупами разве не твоих рук дело? Да еще оттуда исчезло несколько ящиков с оружием.

— Я чист, начальник, можешь пробивать, где угодно, но с Текстильщиков эти «стволы» не я брал.

— Ай-яй-яй. — Голос майора Усольцева звучал сочувственно. — Как же ты, такой опытный урка, так легко попался. Разве я тебе говорил, что это на Текстильщиков? Теперь я тебя до конца расколю!

Хан не знал, что ему делать со своим украшением: он то начинал его вертеть, а то вдруг зажимал в ладони. Неожиданно стянув с пальца, принялся рассматривать бриллиант. Свет от лампы преломился на его идеально ровной поверхности, брызнув изнутри радужными огоньками, и совсем не желал уходить из прозрачной прохладной глубины.

— Не по адресу лепишь, гражданин начальник! Я уже завтра на волю выйду, а ты мне в спину еще извинения орать будешь.

— Скажу тебе, Хан, как есть, — устало протянул майор Усольцев. — Думаешь, что ты у меня один такой? У меня текучка, масса всевозможных мероприятий, я не вылезаю из управления, на меня все давят и требуют, чтобы я шевелился и побыстрее раскрывал преступления и закрывал дела. Так неужели ты думаешь, я буду тебя дожидаться, пока ты расколешься? Ни в жизнь! Фактов у меня достаточно, а если что, так я подтасую, не побрезгую. Придется тебе, Хан, в дармовую лямку тянуть.

Лицо Ильсура Ханова оставалось безмятежным.

— Не посмеешь, гражданин начальник. За это спросить строго могут.

Лицо майора Усольцева исказилось злобой:

— Еще неизвестно, кто кому больше насолить сможет. По большому счету мне все равно, кто из вас поплывет на остров Огненный. Ты или кто другой! В том, что ты попался, тоже есть божье провидение, где-то ты крепко вляпался, а сегодня наступает расплата. Что я могу тебе посоветовать? Грешить надо меньше.

— Я пойду в отказ, — глухо протянул Хан.

— Это тебя не спасет. — Голос Усольцева стал значительно мягче. Он почувствовал крохотную перемену в поведении Хана. Его глухая оборона дала едва заметную трещину. Следовало поднажать, возможно, совсем немного, чтобы через брешь, капля за каплей, просочились признания. Усольцев поднял листки бумаги, исписанные с обеих сторон мелким почерком. — Вот здесь показания свидетелей, которые видели тебя в тот час у здания ВОХРа. Как я достал эти показания? Какая тебе разница, меня больше интересует цель. Пойми меня правильно, Хан, у меня нет времени возиться с тобой. Я и так уже здесь с шести часов утра. А сейчас почти десять вечера! Приду домой, выпью бутылочку прохладного пива и брякнусь на жену. Надо же как-то мне стресс снимать, а утром опять буду колоть таких, как ты. На адвокатов надеешься? Напрасно! Я знаю, кого ты хочешь привлечь.

Ткачук водку пьет, а потом к соседкам молодым пристает. Мы сумеем найти на него управу, будет сговорчивее. Понимаешь ли, своя рубашка ближе к телу. Другой, Проклов, по притонам шастает, и все ему пятнадцатилетних девочек подавай!

Эстет, твою мать! Как будто бы у половозрелых баб все по-другому устроено.

Когда он хату переступит, то его бродяги сразу к «Параше Ивановне» определят.

Она — женщина понимающая, приласкает его, как положено, обогреет. Не любят бродяги, когда половозрелый хмырь малолетних девочек мучает. — На скулах Хана некрасиво и зловеще заиграли желваки. — Допрос ему устроят с пристрастием, а он на тебя сошлется, дескать, Хана я знаю. И вообще, мы с ним по жизни в корешах ходим. Не добавят тебе авторитета такие слова.

Все сказанное было не просто угрозой и не бравадой опера, отважившегося пойти ва-банк. Это был точно рассчитанный ход, который должен был принести Усольцеву удачу. Причем, в случае отказа Хана, он нисколько не сомневался в том, что поступает правильно, отправляя на пожизненное заключение человека, заведомо невиновного.

— Мне плевать, что ты там думаешь, — зло процедил Хан.

— Уф! — устало проговорил майор, утирая тыльной стороной ладони выступившую на лбу испарину. Затем он снял часы и положил их перед собой. — Даю тебе последний шанс… Шестьдесят секунд. Если за это время ты мне не назовешь человека, который может быть причастным к этому делу, тогда я буду считать, что я его уже нашел. Время твое пошло… десять секунд… двадцать пять… сорок…

На пятьдесят третьей секунде Ильсур Ханов заговорил:

— В это дело подвязаны очень серьезные люди. Мне бы хотелось, чтобы мои слова не ушли дальше этого кабинета. Иначе я не согласен. На острове Огненный хоть какая-то жизнь есть. А так вообще никакой не будет.

— Я редко кому даю слово, но если это происходит, то я его не нарушаю.

— Ладно, я тебе верю.

Хан вновь надел перстень, посмотрел на свет и, старательно подбирая слова, продолжил:

— Когда брали охрану на Текстильщиков, меня действительно в Москве не было. Решил отдохнуть, не все же время мне стрелки разводить. Приезжаю в Москву вечером, сразу направился в «Майами-боулинг». Ну, думаю, американской кухни перекушу, в бильярд поиграю. Отдохнуть решил по-человечески от этой экзотики. А то там целыми днями винище жрал, а тут хоть шары покатаю. Едва зашел, а ко мне Закир подваливает. Дело, говорит, есть. Отошли мы в сторонку, а он меня спрашивает, нет ли У меня покупателей на снайперские «стволы». Я удивился, но виду не подал. Раньше он этим делом не промышлял. Влез на чужую территорию, а за это тоже могут спросить строго. Локтями-то чего двигать? Ты подойди к людям, объяснись, может быть, в пай войдешь. А так одним штрафом не отделаешься. — Хан голоса не повышал, но было видно, что он негодует. — Я спрашиваю, сколько «стволов»? Думал, дело идет о двух-трех. Решил, пускай покормился, на девочек деньги потратит. А он мне говорит, что первая партия будет два десятка «стволов». И так ухмыляется плотоядно, дескать, по-мелкому не работаю. Честно говоря, в боулинг забавляться мне уже расхотелось.

— Ты у него не спросил, откуда «стволы»?

Хан едва не подпрыгнул на стуле:

— Гражданин начальник, ты что, меня за лоха последнего принимаешь? Да за такой вопрос без глотки можно остаться.

— Ладно, что там дальше было?

— Я сказал, что подумаю, не готов сейчас такие дела решать, и вообще, посоветоваться надо, слишком большая партия. Это ведь не какие-то безномерные «ТТ». А он мне тогда еще выдает, как говорится, по полной программе, если найдутся покупатели на «ТТ», то он может устроить.

— Какую цифру он назвал?

— Полсотни! Тут уж мне совсем не до развлечений стало, подхватил я свою телку и увел на целую ночь. А на следующий день пробил по своим каналам, что к чему. Мне тут кореша объяснили, что, пока я отсутствовал, в Москве произошли кое-какие события. Незадолго до моего появления взяли охрану с оружием. Все легавые на ушах, и лучше на это время пока затаиться и нигде не высовываться. А то ни за грош запалиться можно. Закиру я дал отбой, а сам свалил из Москвы на всякий случай. Так что, гражданин начальник, я чист. Может быть, я бы тебе и не сказал ничего о Закире, но в последнее время тот стал не правильно поступать, с Федосеевым дружбу завел.

— А разве ты с Федосеевым не встречаешься?

Хан откинулся назад, и «браслеты» на его запястьях при этом зло звякнули.

— Ну ты че, начальник, за падлу меня, что ли, держишь?

— Но на зоне ты же с ним контачил, — напомнил Усольцев.

— Для нас любая сявка с красными погонами начальник, а ты говоришь о куме! Я на зоне за смотрящего был, так он просто любил ко мне в бендюгу заявиться и сигаретки откушать. А дел у меня с ним никаких не было. Это тебе любой шнырь подтвердит.

Похоже, Хан говорил правду, даже подбородок задрожал от обиды.

— Ладно, проверю.

— Гражданин начальник, а долго ты меня здесь держать будешь? Уж больно на киче харч дрянной.

— Если насчет Закира не соврал, то выйдешь через недельку, — пообещал Усольцев, вызывая наряд.

***

В аэропорту Швехат капитана Шибанова встречал молодой человек лет тридцати. Лощеный и выглаженный, он прямо-таки сверкал чистотой. На его идеально выбритом лице были запечатлены сытость и самодовольство, всякому было понятно — у этого парня все в порядке.

Первое рукопожатие оставило благоприятное впечатление. Капитан Шибанов всегда с большой симпатией относился к тем людям, которые имеют сильную мускулистую ладонь. Его новый знакомый оказался как раз из таковых. А когда он заговорил — быстро, смело, капитан понял, что молодой дипломат не зря проедает казенный хлеб.

— Василий, — коротко представился новый знакомый.

— Григорий.

— Меня уже ввели в курс дела. Где обретается Котов, я уже выяснил, — начал Василий, усаживаясь в толстозадый «Мерседес» последней модели. — Четыре года назад он принял гражданство, женившись на коренной австрийке. Я тут созванивался со своими знакомыми из полицейского управления, так они поведали, что ни в чем противозаконном он не замешан. Занимается бизнесом, причем довольно успешно. Имеет шикарный дом на самом берегу Дуная и смахивает на очень респектабельного буржуа. Совсем не скажешь, что отсидел пятнадцать лет на зоне строгого режима.

На разгон до скорости сто километров в час потребовалось всего лишь несколько секунд, и капитан Шибанов почувствовал, как тело вжалось в мягкое кожаное кресло. Замолчав, Василий стал напоминать едва защитившегося аспиранта, который не вылезает из университетской библиотеки, а все свое свободное время проводит в Венской опере.

— А дом его от аэропорта далеко?

— Это по дороге, — объяснил Василий. — Минут через пятнадцать подъедем.

Новый знакомый был не так прост, как показалось в самом начале.

Наверняка в посольском корпусе он играет роль, о которой не принято кричать во всеуслышание. Именно таких начищенных мальчиков с безукоризненным модным галстуком опасаются седовласые послы, искушенные в тонкостях дипломатического диалога.

— Давно вы здесь? — спросил Григорий.

— Скоро будет три года, — буднично сообщил Василий.

— И как вам?

— Скучно! — почти с вызовом отозвался новый знакомый, выжимая сто восемьдесят километров в час. — Все такое рафинированное, гладенькое, чистенькое, как будто бы не настоящее. Скажу честно, от этой стерильной чистоты начинает слегка подташнивать. Мне бы какую-нибудь московскую забегаловку, пропахшую дрянными пельменями. Выпить пару кружек пива да заголосить во все горло «Ой, мороз, мороз!»… За границей-то приходилось бывать?

Шибанов улыбнулся. Новый знакомый нравился ему все больше. Элитным детством здесь и не пахло. Типичный продукт московской подворотни со всеми ее плюсами и минусами.

— Нет.

— Дерьмо все это! — веско высказался Василий. — Тут мне как-то мой приятель звонил… Вместе учились, — не стал вдаваться он в подробности. — Так вот он рассказывал, поехали куда-то на Пахру, с ночевочкой, взяли девочек.

Поставили сеточку, наловили раков, рыбки. Рыбку закоптили, раков сварили.

Выпили пивка. И все это в течение одного дня! Да разве здесь это возможно? Они грибы Собирают — и то лицензию берут, я уж не говорю о рыбной ловле. И потом, у них все эти леса частные, не подступиться. А у нас размах! Простор! Два года назад я одного француза привез в Москву погостить. Повел его за грибами, так на него лесные грибы произвели куда большее впечатление, чем «Пежо» последней модели. Он думал, что грибы только в магазине продаются. И уж никак не думал, что кроме шампиньонов и трюфелей существуют еще подберезовики с лисичками.

Обалдевший три дня ходил. Вот вам и Париж! Не ценим мы тех мест, где живем.

Шибанов спорить не стал. В глубине души он считал точно так же.

— А чем Григорий Юрьевич промышляет?

— Кот-то? — переспросил Василий, точно назвав кличку, чем еще раз удивил капитана. — Занимается обувью. Поставляет ее на рынок России. А вот, кстати, и его дом! — сбавляя скорость, ткнул он пальцем в огромный особняк с черепичной крышей. — Впечатляет?

— Громадина.

— То-то и оно.

И уже по-деловому, как бы расставляя точки над «и», произнес:

— Я заходить не буду. Если возникнут какие-то проблемы, скажите.

Попробуем решить. А вообще советую деликатнее, он уже как будто и не наш гражданин.

Он виновато улыбнулся, давая понять, что его полномочия ограничены инструкциями.

— Я вас понял.

При ближайшем рассмотрении коттедж выглядел потрясающе и напоминал замок древних кельтов. И только материал, из которого он был сооружен, указывал на то, что это детище последних строительных технологий. Через невысокий забор просматривался газон с аккуратно подстриженной травой, к дому чуть ли не идеальной прямой уходила тропа, выложенная квадратиками диабаза. И по всему периметру забора были установлены глазки видеокамер, которые чутко реагировали на малейшее движение.

Григорий подошел к калитке и дважды несильно нажал. Через несколько секунд на порог вышла молодая привлекательная фрау и о чем-то энергично заговорила по-немецки.

— Мне бы хозяина, — произнес Григорий, разглядывая женщину.

Кто она — экономка, служанка, жена? Вопрос отпал сам собой, когда на порог вышел высокий, чуть сутулый мужчина лет сорока с вьющимися темно-каштановыми волосами. Посеребренные виски придавали его внешности благородство.

— Гретхен, марш в избу! — коротко распорядился хозяин. — Это ко мне.

И легонько, шутя, шлепнул ее ладонью по упругому заду.

— Яа, яа… — отвечала немка, исчезая за высокой дверью. Григорий узнал Котова мгновенно, едва взглянув. Давняя фотография довольно точно передала не только его внешность, но и характер. Похоже, что с возрастом он не изменился.

— Ну, чего заявился? — грубовато обратился Кот к вошедшему. — Мы все оговорили! Или, может быть, ты мне будешь говорить, что мало, а инфляция съела все деньги?

Шибанов натянуто улыбнулся:

— Вы, кажется, не за того меня приняли, Григорий Юрьевич… Я к вам приехал из России…

— Да вижу, что не из Африки. Денег, что ли, захотел?! — сурово навис над Шибановым Котов.

— Вы меня не так поняли, я капитан милиции — Шибанов Григорий Олегович.

Отдел по борьбе с организованной преступностью.

Котов удивленно разглядывал гостя, а потом обронил, словно выругался:

— Тезки, значит. Ладно, заходи. Не выгонять же теперь.

Двор выглядел очень аккуратным: по периметру росли розы, выполняющие роль естественного ограждения, а огромная площадка перед домом была засажена цветами, где угадывался отменный вкус. Прошли в холл — просторный словно Колонный зал, оформленный в теплых тонах, здесь преобладала мягкая мебель светло-бежевого цвета.

— Прошу сюда, — указал Кот на два широких кресла. — Признаюсь, вы меня очень заинтриговали, думал обрубил с Россией все концы, а тут вы… Узнаю родную милицию, и на Луне отыщет! Кстати, как мне расценивать ваш визит: простое любопытство или, может быть, так сказать, шаг к дознанию?

— Вы имеете двойное гражданство? — спросил капитан, сев в кресло.

Мягкий наполнитель бережно принял его тело.

— Да. Российское и австрийское. Ты бы сразу к делу, капитан, а то я тут отвык от этих политесов. Народ здесь другой, приучил каждую секунду экономить.

— Хорошо. У нас есть сведения о том, что вы являетесь держателем общака в Западной Европе.

— Однако. — От неожиданности Григорий Юрьевич откинулся на спинку кресла и ошалело уставился на капитана. — По твоему выражению вижу, что это не шутка. А тебе известно, гражданин начальник, что если я держатель общака, то при мне должно быть десятка полтора общаковской братвы? И где она тогда, хочу тебя спросить, под кроватью, что ли? Или, может быть, я их садовниками оформил?

А только мне не надо столько садовников. Если здесь в Европе и есть казначей, так это уж точно не я!

Кот разнервничался, заерзал на стуле, словно слова капитана достали его до двенадцатиперстной кишки.

— Вы хотите сказать, что ваше состояние появилось из ничего?

Подумав, Кот заговорил:

— Ладно, теперь уже все равно. Верно, деньги из общака мне выдали, но только на раскрутку, и я вернул все по полной программе. В три раза больше, чем брал! Но от своего прошлого я уже давно отошел. Вы думаете, австрийцы меня пустили бы к себе, если бы я был замаран? Никогда! Я уже и по чину не могу быть казначеем, и знаешь почему? Потому что я бизнесмен! Человек в нашей среде не уважаемый. Терпило по-другому, которого можно кинуть, щипануть. И это не будет выглядеть большим грехом. Но мне моя сегодняшняя жизнь нравится, и возвращаться на шконку я не желаю! Представь себе, нравится мне быть богатым! Нравится, когда передо мной стелются во всех магазинах, нравится деньги тратить направо и налево. Нравится работать по двадцать четыре часа в сутки и ни в чем себе не отказывать! И потом, как ты себе это представляешь — бизнесмена в роли держателя общака? — Кот скривился. — Это две несовместимые вещи. Предположим, я подошел к такому же бизнесмену, как и я, и говорю: «Ты хорошо живешь, хорошо зарабатываешь, вон какой дом себе большой отгрохал. Делиться надо!» На такие слова нужно иметь право, а у меня его просто нет. Любой урка ко мне может подойти и сказать: «Червь! А ты имеешь право на такие слова? За это и ответить можно». И он будет прав. По понятиям, я сам должен платить.

— А вы платите, Григорий Юрьевич? Григорий Юрьевич неожиданно улыбнулся — широко, по-детски.

— Скрывать не буду, плачу. Но делаю я это добровольно, потому что требовать этого с меня никто не может. Я со всеми рассчитался. А деньги я отправляю в пермскую колонию строгого режима, где парился десять лет. Это можно считать как спонсорскую помощь. Я богат, и мне это ничего не стоит. Говорю тебе как на исповеди. У тебя еще есть ко мне вопросы, гражданин начальник? А то мне сейчас в офис нужно ехать. Вагон с обувью отправлять надо. Терплю убытки каждый час простоя.

Оснований сомневаться в искренности слов Кота у Григория не было, скорее всего он действительно говорил правду.

— В каких отношениях вы с Валентином Петровичем Тузовым?

— Мир законных невелик. Если я кого-то не знаю лично, то обязательно слышал о нем. А с Валей мы и вовсе были друзьями. Врать не хочу. Да ты, наверное, не с пустыми руками ко мне пришел, знаешь, что я с ним вместе под Соликамском чалился. Там и сошлись.

— А где он сейчас?

Лицо Кота напряглось.

— Этого я не знаю… Хотя, честно говоря, очень хотел бы знать. Я бы его перетащил сюда. Может быть, вместе что-нибудь замутили. Я его знал как делового человека, с Каткой. Он исчез… его просто не стало, и все! С нашим братом это бывает. Как он откинулся с кичи, я пытался наводить о нем справки, интересовался, где он, но никто ничего не знает. Может быть, его какие-нибудь залетные уделали, а потом закопали где-нибудь. Не тереби душу, не знаю! Отдал бы половину своего состояния, чтобы узнать.

— Значит, к криминалу ты не имеешь никакого отношения? — задумчиво спросил Шибанов.

Неожиданно Кот рассмеялся и, утерев ладонью проступившую слезу, сказал:

— Мои прежние кореша будут смеяться, но я даже от налогов не бегаю и плачу все по полной программе до самого последнего шиллинга. И это вор! Скажи мне, разве не смешно? Западная Европа кого угодно перекует. А ты спроси, что думают обо мне мои соседи? Они считают, что я воплощение добродетели — вежлив, обходителен. Видели бы они меня в тот момент, когда я опускал «петухов». Ну, будем считать, что наш разговор закончен? — посмотрел Кот на часы.

— У меня еще один вопрос.

— Как все-таки эти российские легавые умеют досаждать! — почти обрадованно воскликнул Котов. — Австрийские полицейские просто так порог не переступят, не говоря уже о том, чтобы вопросы задавать. А я сижу здесь, слушаю тебя, чуть ли не ублажаю. Ладно, что там у тебя еще?

— С месяц назад было ограблено управление ВОХРа, пропало более сотни «стволов». Не исключено, что часть оружия может пойти за рубеж. Здесь ценятся хорошие винтовки. А потом, для тех, кто этим занимается, это очень неплохой бизнес. У нас есть основания подозревать тебя… На заре своей криминальной карьеры ты занимался продажей оружия.

Кот ухмыльнулся. Пренебрежительно получилось. Зло.

— Ты знаешь, сколько стоит этот дом? — спросил Кот, подняв глаза кверху. Его правая рука красноречиво обвела стены.

— Ну… Я не особо ориентируюсь в недвижимости. Наверное, тысяч триста, максимум четыреста.

— А десять миллионов баксов не хочешь! — почти с вызовом отвечал Кот. — У меня здесь только одной земли лимона на четыре будет! Я уж не говорю про аппаратуру и всякие защитные примочки, которыми напичкан дом. А ты мне говоришь, триста тысяч. Так вот я тебе отвечу не как бывший зэк, а как бизнесмен, мне невыгодно связываться с сотней «стволов» хотя бы потому, что навар от них, в сравнении с моими доходами, будет небольшой. Я уж не говорю про риск тащить их сквозь несколько границ. Сейчас я без хлопот переправлю вагон обуви и получу полмиллиона баксов вполне легально. Вот так-то! А теперь извини, мне надо идти, — развел он руками, — все-таки я работаю не один, а с партнерами, и мне бы не хотелось их подставлять. И потом, ты думаешь, мне так хочется сидеть в местной тюрьме? Хотя она по сравнению с нашей и санаторий, но я вот так насиделся! — очень наглядно провел он большим пальцем по горлу. — Как говорится, за троих. Провожать не буду, доберешься сам. Дружок твой в машине уже затосковал, поди.

Глава 37.

КРЕПКО ТЫ ЕГО УДЕЛАЛ, КАК ГОВОРИТСЯ, ДО САМОЙ СМЕРТИ

Крылов еще раз просмотрел все видеозаписи. Налетчиков он видел лишь в спину, два раза камера зафиксировала их в профиль, что тоже ничего не дает — они были в масках, три человека. Двое сжимали в руках «кипарисы», которые легко можно было спрятать под любой одеждой, а вот у третьего обрез. Стрелял именно этот, с обрезом. И вел он себя как старший, слегка помахивая стволом. И что самое досадное, отсутствовали даже характерные жесты, по которым можно было бы опознать преступников. Ровным счетом ничего запоминающегося. Так себя вести может едва ли не каждый десятый житель Москвы, но не записывать же всех в преступники.

Что-то тут не вязалось. Преступление было совершено в тех комнатах, где отсутствовали видеоглазки. Итак, что мы видим: грабители идут по коридору, загружаются «стволами» и уходят, осторожно закрыв за собой дверь. Но почему же нет того важного момента, как они вошли в помещение? Как будто кто-то специально отключил эту систему на время, а потом вновь включил.

Это можно принять за обыкновенную халатность, даже за неуважение к технике, но также и за преднамеренное выведение видеосистемы из строя. Федосеев объяснял, что она и раньше барахлила, но почему сбой произошел в самый канун ограбления?

Интуиция подсказывала Крылову, что назревают малоприятные события.

Подняв трубку телефона, Крылов набрал нужный номер:

— Как дела у Маркелова?

— Его держат плотно, — раздался голос, — обложили со всех сторон.

Провожают его на работу и встречают.

— Хорошо, смотрите, чтобы никаких срывов. Я этого не люблю.

Контакты Федосеева ничего не дали, и Маркелов оставался единственной ниточкой, которая могла бы вывести на след налетчиков.

***

У Захара Маркелова был выходной. Он собирался провести его на высоком уровне, в первую очередь взбодрить Инну, которая в последние дни выглядела совсем потерянной. Можно будет зайти в ресторан, оттянуться на полную катушку с какими-нибудь развлечениями типа боулинга, танца живота или еще какого экзотического шоу. Слава богу, каждый кабак переполнен подобными изысками.

«Восьмерка» стояла на прежнем месте, как и обычно, мотор негромко тарахтел, выплевывая из металлического желудка клубы серого дыма. Захар начинал привыкать к своему сопровождению, и когда вчера не обнаружил его, даже как будто бы обиделся — потеряли, стало быть, к нему интерес. Но машина объявилась позже, пристав к нему по пути, и Маркелов успокоился. А из этого следовало сделать вывод, что они довольно-таки хорошо изучили его маршрут и могли примерно предположить, где он окажется в каждую следующую минуту.

Уже смеркалось. На асфальт, пока еще робко, ложился свет уличных фонарей. Через каких-то часа полтора витрины злачных заведений вспыхнут неоновым светом, приглашая не только вкусно перекусить, но и приятно развлечься.

Маркелов поймал себя на том, что уже не обращает внимания на приставшую «восьмерку» и вообще стал относиться к ней так же обыденно, как к шариковой ручке в собственном кармане или, скажем, к заколке на галстуке — зацепил себе, ну и ладно.

Полуночная Москва представала другой, более доступной, что ли. Деловой костюм без сожаления укладывался в шкаф, а вместо него на плечи цеплялись ткани едва ли не всех расцветок. Женщины, обнаженные наполовину, хорошели; мужчины становились раскованнее и доброжелательнее.

Маркелов составил для себя карту ночной Москвы, где были отмечены чуть ли не все злачные заведения. Он задался целью побывать во всех, даже если ему потребуется на это не один месяц. На очереди был ресторан «У Станиславского».

Он находился в центре Москвы, рядом с Пушкинской площадью — любимым местом Инны.

Покружив по городу и полюбовавшись вечерней столицей, Маркелов решил повернуть к дому.

Где-то позади, следом за «восьмеркой», должна идти машина прикрытия.

Теперь это была новая «Газель», приспособленная под пассажирские перевозки. Как уверял Кузьмич, в машине всегда находилось пятеро автоматчиков, и из нее ни на минуту не прерывалась связь с операторской.

От этой мысли сделалось легче. «Восьмерка» стала вести себя довольно нагло: уже не пряталась в тени здания и не скрывалась за соседними машинами.

Сев на «хвост», двигалась едва ли не в метре. И Маркелов всерьез стал переживать, что если он вынужден будет резко затормозить, то преследователи протаранят бампером его кузов.

Еще не хватало вызывать инспекторов!

Он подъехал к дому. Посмотрел на часы. Около десяти вечера, самое подходящее время, чтобы отправляться в путешествие по ночной столице. Наверняка Инна уже надела свое любимое вечернее платье темно-фиолетового цвета — сильно декольтированное и длинное, но при этом с таким высоким разрезом, что даже при крохотном шажке нога оголялась во всю длину. Самцов такой прием возбуждает. И даже самых верных из них заставляет позабыть о своей спутнице и с тайным восхищением посмотреть вслед обладательнице таких ножек.

Захар заглушил двигатель, поставил машину на сигнализацию и направился к подъезду.

***

В этот раз все было, как и обычно. Маркелов разъезжал по городу по каким-то своим делам. Заглянул в два кабака и, перемолвившись со швейцарами, возвращался к машине. Похоже, что все свободное время он вел светский образ Жизни — тусовался в питейных заведениях, слушал в ресторанах живую музыку и оттачивал мастерство на бильярдах. С таким размахом мог жить только бизнесмен средней руки, которому обязательно следовало поддерживать свой имидж, и ежевечерние траты в пару сотен долларов для него такой же обязательный ритуал, как, например, чистить по утрам зубы или надевать отглаженную рубашку.

Начальство многого ожидало от этой операции, если позволило Маркелову такие траты. А парень не любит ужинать в одиночестве, обязательно берет с собой подругу — девку с обалденными ногами. Присутствие такой женщины должно способствовать отменному пищеварению.

Евгений Половцев внутренне чертыхнулся. Почему в везунчиках постоянно оказывается кто-то другой. Почему бы ему самому не заваливаться в кабаки с сочной телкой и закинув ногу на ногу, цедить через стиснутые зубы какой-нибудь дорогущий заказ расторопному официанту. Если ему приходится появляться в ресторане, так обязательно при полной амуниции, с автоматом в руках и бронежилетом на груди и устраивать такой переполох, о котором потом еще долго судачат по всей Москве.

Но хуже всего были вот такие дежурства, когда следовало соблюдать полнейшую конспирацию, и выкуривание даже одной сигареты превращалось едва ли не в проблему. Тебя ведут куда-то по ночной Москве, а ты даже понятия не имеешь, к какой следующей нештатной ситуации следует готовиться.

«Газель» плавно тормознула. Половцев выглянул в окно. Ага, кажется, приехали. Сейчас подопечный подхватит свою подругу и, окрыленный новым финансовым вливанием, помчится осваивать очередной ресторан. Ну и работа у парня, право, завидно!

Захар, не оглядываясь на подъехавшую «восьмерку», быстро юркнул в подъезд. В окнах четвертого этажа горел свет — ненаглядная ждала его с нетерпением.

Неожиданно дверь «восьмерки» отворилась, и вслед за Захаром направились два человека. Ситуация была необычная, они никогда не покидали машину. У одного из них под курткой угловато оттопыривался какой-то предмет. «Пистолет!» — догадался Половцев. Подъезд — идеальное место для убийства. Во-первых, жертве некуда спрятаться; во-вторых, с двух метров промахнуться крайне сложно.

Выпустил рой пуль в голову, садись спокойно в поджидающий автомобиль с заляпанными грязью номерами и тихо поезжай в любом направлении.

Тот, что с пистолетом, чуть обернулся, цепким, настороженным взглядом ухватив стоявшие во дворе машины двух женщин, разговаривающих неподалеку, и решительно шагнул в подъезд, тут же утонув в полумраке.

— Готовность номер один! — выкрикнул Половцев, понимая, что у него уже не остается времени, чтобы дать дальнейшие инструкции. — Последних двоих мордой в пол!

Натянув маску, он широко распахнул дверь «Газели», на ходу передергивая затвор «кипариса». Спрыгивая, обо что-то крепко зацепился плечом, слегка надорвав камуфляжную форму. Услышал, как из машины посыпались остальные собровцы, глухо произнося ругательства. Ударом ноги распахнул дверь, заставив заколотиться ее на крепких петлицах.

— Стоять! Лицом к стене! Милиция! — кричал Половцев, прыгая через две ступени.

Где-то наверху испуганно ойкнула старушка, что-то сильно брякнуло о лестничные перила. Неожиданно прямо перед собой он увидел спину одного из мужчин и, размахнувшись, ткнул прикладом прямо между лопаток. Убегавший мужчина упал, глухо стукнувшись лбом о каменный пол. Жестко, подавляя всякую попытку к сопротивлению, капитан ткнул ногой в его затылок и, не оборачиваясь, устремился вверх по лестнице. Упавшего мужчину подхватили два подбежавших собровца, заломили ему руки за спину и, не дав опомниться, поволокли из подъезда.

Половцев услышал, как каблуки задержанного ударяются о ступени лестницы. Он хотел что-то сказать, но сильный удар в грудь отбросил его к стене.

Раздался хлопок, совсем негромкий, какой бывает, когда под потолок взлетает пробка от шампанского, и тотчас от стены смачно отрекошетила пуля, обрушив на пол кусок штукатурки.

Половцев отскочил в сторону и, прижавшись к стене, вытянул руки с автоматом и выпустил короткую очередь в угол. Пули звонко ударили в стену.

Резкий нырок вперед — проем пуст. Еще одна короткая очередь.

— Стоять, милиция! — надрывая голосовые связки, заорал Половцев, понимая, что вряд ли сумеет остановить убегающего.

Между вторым и третьим этажами мелькнула легкая плащевая куртка.

Неизвестный остановился лишь на мгновение. Половцев рассмотрел его лицо — напряжение, чуть вытянутое, и тут же увидел, как из ствола полыхнуло белое пламя. Пуля отодрала щепу от перил и чмокнулась в стену, брызнув во все стороны белой крошкой. Половцев лишь слегка приподнял автомат и, не сводя взгляда прищуренных глаз незнакомца, полоснул по его корпусу короткой очередью. Мужчина опрокинулся, громко стукнувшись затылком о ступеньку, и мягко скатился вниз безвольно свесив голову.

— Крепко ты его уделал, капитан, — прокомментировал подошедший со спины лейтенант, — как говорится, до самой смерти.

— А что мне оставалось делать? Лоб, что ли, ему подставлять? — неожиданно разозлился Половцев.

— Да я тебя и не виню, — обиделся лейтенант, — ты все правильно делал.

Все же видели! Если потребуется, расскажем все, как было.

Полковник Крылов приехал через полчаса. Долго смотрел в застывшее лицо убитого, после чего объявил:

— Нет, не узнаю! Да гоните всех из подъезда, сколько раз говорить, что здесь работают! — посмотрел он на женщину с двумя сумками, мельтешащую среди застывших омоновцев.

— Это вы что здесь делаете? А я здесь живу! — и, натолкнувшись взглядом на убитого, произнесла; — Какой кошмар! Какой кошмар! Ну дайте же наконец мне пройти! Не ночевать же мне в подъезде!

— Пропустите ее! — махнул рукой Крылов и, устало посмотрев в сторону женщины, добавил:

— Терпеть не могу бабьего визга. Итак, что мы имеем? Труп в десять часов вечера и перспективу бессонной ночи. Да-с, не позавидуешь. — Полковник был не в духе. — Знаешь, капитан, куда я сейчас направлялся?

После приезда Шибанова из Австрии они еще не встречались, и капитан понимал, что его ждет не самый приятный разговор — дело продвинулось мало, и начальник всерьез может думать, что Шибанов только и делал, что пил пиво и развлекался в заведениях под «красными фонарями».

Шибанов постарался спрятать улыбку. О полковнике он знал гораздо больше, чем тому казалось. На Пречистенке уже полчаса его дожидалась молодая дама с густо накрашенными глазами. В докладных она фигурировала как осведомитель, но капитану было известно, что отношения у них с полковником не только служебные.

— Никак нет, товарищ полковник!

— А вот я тебе скажу… У моего друга юбилей. И меня там ожидала селедка под шубой и маринованные огурчики. Ты тут все по Европе разъезжаешь, а дело-то не сдвинулось. Ладно, не будем о грустном. Что у него в карманах?

Капитан осторожно, стараясь не перепачкаться о кровь, выступившую на груди убитого неровным липким пятном, оттянул полы куртки и удивленно протянул:

— Ого! Наш покойничек, оказывается, был человеком очень запасливым.

Здесь у него еще один «ствол» лежит и довольно неплохой. — Аккуратно, стараясь не оставить отпечатков, он вытянул за рукоять двумя пальцами пистолет и торжественно объявил:

— Так, «ствол» авторитетный. «Глок-17». Хотел бы я иметь такое оружие. А стрелял-то чем? Всего лишь «ТТ».

— Его не жалко выбросить. У киллеров они идут как одноразовые, — уточнил Крылов. — Хотя кто знает, может, на нем еще пяток убийств висит.

«Ствол» на экспертизу, пускай посмотрят, что к чему. А покойничек-то наш клиент, — посмотрел он на выколотые перстни. Присев на корточки, он слегка отогнул рукав куртки и с интересом стал рассматривать наколки. — Ага, зону с малолетки знает. Воровской масти. А это что у него нацарапано? — Крылов чуть приподнял кисть покойного и, прищурившись, принялся изучать. — Интересно, убиенный-то наш за гоп-стоп сидел. Серьезный был человек, так я вам скажу.

Крутой.

— Только ведь пуля, товарищ полковник, крутизны не признает, — вставил Половцев, переминавшийся рядом.

— Это ты уже доказал, капитан, — безрадостно согласился полковник, опустив кисти. — В карманах-то порылись, посмотрели, кто такой?

— Так точно, товарищ полковник. — Шибанов вытащил из кармана два паспорта и четыре удостоверения с красной обложкой. — Даже трудно сказать, шесть удостоверений личности — и все на разные фамилии.

— Ото! — невольно воскликнул Крылов, внимательно рассматривая фотографии.

— По паспортам он Геннадий Володин и Сергей Бирюков, по другим документам Марченко, Спиридонов, Васильев и Владимиров. Паспорта точно фальшивые, — заключил капитан.

— Вижу, — хмуро согласился Крылов, — даже наклеены грубовато, не мог поаккуратнее, а здесь так вообще печать смазана, — небрежно стукнул пальцами по паспорту полковник. — А вот тут он хорош, — раскрыл еще один паспорт. Крылов, — больше напоминает какого-нибудь Венера в солидном КБ, чем матерого урку. Ладно, разберись со всеми этими документами. Не исключаю того, что среди них один подлинный. В этом случае это может дать нам зацепку.

— Товарищ полковник, — посмотрел капитан в окно второго этажа. — Судмедэксперты прибыли.

— Ладно, — поднялся Крылов, — посмотрим, что они скажут.

Из кареты «Скорой помощи», остановившейся у самого подъезда, вышла молодая светловолосая женщина в белом коротком халатике. Она едва заметным кивком поприветствовала милиционеров, стоящих в оцеплении, и уверенным шагом направилась в раскрытую дверь подъезда. Следом за ней, с небольшим саквояжем в руках, шел грузный мужчина лет сорока пяти. Он больше напоминал слесаря какого-нибудь ЖКО, чем служителя медицины.

Шибанов отошел от окна и принялся дожидаться появления медиков. О молодой экспертше говорили разное и, как правило, не самое лестное, но сам он был не против того, чтобы попрыгать на ее сдобном теле. Хотя для этого требуется определенное мужество, зная о том, что каких-то полтора часа назад она с профессиональным любопытством заглядывала в развороченную рану покойника.

— Так, что здесь у вас? — едва ли не восторженно воскликнула женщина.

— Ничего особенного, Полина Павловна, — серьезно ответил Крылов, невольно скользнув по ее открытым коленям. — Труп!

— Спасибо, что напомнили, — эффектно изогнула женщина гибкий стан над трупом, совсем не опасаясь того, что он начнет заглядывать ей под коротенький халатик. При этом ее лицо приняло необыкновенно воодушевленный вид, как будто бы она собиралась объясняться в любви к покойнику. — Ага, три пулевых ранения.

— Это было сказано с таким энтузиазмом, как будто она надеялась вдохнуть в груду неподвижного белка новую жизнь.

Шумно выдохнув, на площадку вышел второй судмедэксперт, Кирилл Алексеевич. Человека с таким именем и манерами легко представить заведующим какой-нибудь крупной лаборатории, синтезирующей химические вещества, или в качестве архивариуса, трясущегося над редки ми изданиями книг, но уж никак не в роли патологоанатома В последнее время он очень потолстел, сделавшие при этом суетливым.

Едва он вошел, как мгновенно двинул полковника Крылова в самый угол, превратившись в главное действующее лицо.

— Итак, что мы имеем на сегодняшний день?

Во всех отношениях парочка была колоритная и выглядела неким связующим звеном между миром живых и уже почивших. Каждый, кто с ними общался, старался разговаривать на полтона ниже, воспринимая их едва ли не связными с потусторонним миром.

— Крепко его уделали, — не спеша продолжил Кирилл Алексеевич. — Три дыры в груди. Кто же это его так?

— Да есть тут у нас один охотник, — недовольно проговорил полковник, покосившись в сторону Половцева.

— Незавидное, я вам скажу, зрелище, — посмотрел судмедэксперт в сторону сержанта, стоявшего, облокотившись о перила. Однако в его голосе не прозвучало даже намека на отвращение. — Давайте попробуем посмотреть, что у него.

Капитана Шибанова все время удивляла подобная процедура — чтобы рассмотреть рану на груди, нужно непременно распоясать штаны покойника и осмотреть его причиндалы. Позабыв про брезгливость, Полина Павловна умело сдернула с убитого штаны и осторожно, словно опасалась разбудить преступника, приспустила трусы. Сейчас она была похожа на заботливую женушку, раздевающую насмерть упившегося муженька.

Шибанов невольно поморщился, подумав о том, что точно так же ласковые руки Полины Павловны могли бы стаскивать брюки и с него. Так же аккуратно, не желая запачкать рукава халата, она сначала расстегнула окровавленную куртку, после чего добралась и до рубашки.

— Та-ак, — протянула она, когда наконец преграда была преодолена и ее беспристрастному взору открылась волосатая грудь, безнадежно испорченная тремя пулевыми отверстиями. Получилось опять довольно воодушевленно, как будто она ощутила невероятное удовлетворение от увиденного. — Ран больше не наблюдается.

Разрешите чемоданчик, — улыбнулась Полина Павловна, посмотрев на Шибанова, и, когда тот несколько сконфуженно передал ей саквояж, сухо произнесла:

— Благодарю.

Возможно, в несколько другой обстановке ее можно было бы воспринимать как очень приятную особу противоположного пола, но сейчас даже стройные ноги, кокетливо выглядывающие из-под подобия халата, не возбуждали.

Уверенно щелкнув замками, она открыла саквояж и пропитала салфетку прозрачной жидкостью. В воздухе плотно завис запах спирта. После этой процедуры она аккуратно протерла раны. На ее лице не отразилось никаких чувства — выглядело все очень обыкновенно, как будто она прикладывала больному компресс или ставила градусник.

— На правой стороне груди сквозное отверстие диаметром…

Полковник Крылов неожиданно сделал два шага и приподнял рубашку, прикрывавшую плечи убитого. На ключицах были выколоты две восьмиконечные звезды. Типичная татуировка зековского отрицали. На правой стороне груди распятая на кресте женщина. Очень тонкая искусная работа, без всякого сомнения, ее выполнял большой мастер. Были выдержаны даже полутона, отчего женщина выглядела необычайно рельефно. Носить на теле подобную красоту дозволено не всем, а следовательно, убиенный был весьма уважаем. Что же это он на мокруху-то пошел, не мог для себя поприличнее занятие подыскать?

— Кажется, мне уже где-то встречался этот крест, — потер ладонью подбородок Крылов.

О его страсти в управлении знали многие. Если одни собирали марки и значки, другие просиживали ночи напролет за картами, то у Крылова имелась одна сильная профессиональная страстишка — он с незабвенных лейтенантских времен коллекционировал татуировки. Он их фотографировал, сортировал и тщательным образом описывал, не забывая под каждой из них писать имя владельца.

— Завтра скажу, кому он принадлежит.

— …края ровные, закругленные, — с интересом рассматривала рану Полина Павловна. По глазам женщины, пылающим азартом, было заметно, что лежащий перед ней человек был неким бесполым существом, достойным всего лишь подробного описания.

— А где второй? — повернулся полковник к Шибанову — Задержали. В автобусе вас дожидается, — ответил капитан.

— Не допрашивали?

— В отказ идет, товарищ полковник.

— Ты вот что, капитан, попробуй разобраться здесь без меня, а мне в архивах нужно покопаться, а потом еще кое-куда наведаться. Справишься? — Взгляд у Крылова был пытливый, слегка настороженный. И, не дожидаясь ответа, он решительно произнес:

— Ну вот и отлично!

***

В микроавтобусе, уткнув в ладони лицо, сидел мужчина лет двадцати пяти.

На запястьях наручники. Напротив задержанного, положив на колени «кипарисы», сидели два собровца в масках. У одного из них, как бы случайно, «ствол» был направлен на задержанного.

Шибанов сел рядом, едва не задевая коленями задержанного.

— Ну что, колоться будешь? — спросил Григорий, заглянув в унылое лицо мужчины. — Как оказался в подъезде?

— Клянусь, я ничего не знаю! Я оказался там совершенно случайно! — тряхнул в отчаянии руками задержанный. Наручники на его запястьях жалобно дзинькнули.

— Ну-ну! И как же так получилось?

— Понимаете, тут такое дело, — быстро заговорил парень, проглатывая окончания. — Я его совсем не знаю. Знаю только, как его зовут. Он мне представился Валерой.

— Как вы с ним познакомились?

Парень был сильно напуган. Лицо побагровело, а на верхней губе, поросшей темно-серой щетиной, отчетливо выступили капельки пота.

— Очень просто. Понимаете, у меня сейчас жена в декрете… сыну пять месяцев. Ну, я в свободное время занимаюсь частным извозом. И месяц назад подвозил Валеру до Курского вокзала. Расплатился он со мной щедро. Тогда он показался мне очень компанейским парнем, много шутил, смеялся, а потом предложил одну работу и обещал за нее хорошо заплатить…

— Что за работа? — насторожился капитан. На широком, чуть побитом рябью лице задержанного отобразилось легкое замешательство.

— Он мне тогда сказал, что дружит с одной девушкой и что отношения у них очень серьезные. Будто бы даже жениться на ней собирался. Но все дело портит один хмырь, который к ней пристает и не дает прохода. Он хотел проследить за ним и обо всех его донжуанских похождениях сообщить своей подруге, чтобы она потеряла к тому интерес.

— В чем конкретно заключалась ваша работа?

— Мы за ним следили, — объяснил задержанный. — Несколько раз провожали его до работы.

— И где же он работал?

— В охране… В Текстильщиках… Потом провожали его до дома. Он действительно встречался с какой-то девушкой. Валера тогда очень радовался, говорил, будет что рассказать своей подруге.

— А о себе Валера ничего не рассказывал?

— Немного… Говорил, что по молодости попал в тюрягу, и все из-за женщины. Будто бы к ней пристали какие-то хулиганы, а он ее защищал, — и, заметив улыбку Шибанова, парень невольно смутился:

— Но потом он сказал, что все это в прошлом, а сейчас он будто бы занимается с приятелями каким-то очень прибыльным бизнесом.

— Каким именно, не распространялся? Рябой отрицательно покачал головой:

— Конкретных разговоров не возникало, да и я не люблю в душу к людям лезть.

— Тоже верно, — согласился Шибанов. — А только ответь ты мне на такой вопрос, друг ты мой ситный: каким образом ты в подъезде оказался?

— Как только этот долговязый парень в подъезд юркнул… Ну тот, за которым мы следили. Он сразу за ним пошел, а мне сказал, ты, дескать, тоже не отставай, за это я тебе по отдельному тарифу заплачу. Я у него тогда еще спросил: а я-то здесь к чему? А он мне ответил, что парень этот на него наброситься может, а на двоих не посмеет.

— Испугался, значит? — хмыкнул капитан. Рябой водила неопределенно пожал плечами и поднял поникшее лицо на Шибанова.

— Так выходит… А когда я в подъезд зашел, какие-то люди повыскакивали. Я сначала думал, что дружки этого. Ну и побежал наверх прятаться. А потом обернулся, смотрю, а это милиция. А потом кто-то по спине врезал, — чуть смущенно произнес он, пряча виноватую улыбку, — я еще на лестнице растянулся. Ведь я даже сопротивляться не стал. Может, помнит кто?

Собровцы, сидящие в микроавтобусе, безучастно смотрели в окно, лишь иной раз в их взглядах мелькал интерес. Затем они снова будто впадали в спячку, и казалось, что не существовало команды, способной вывести их из летаргического состояния.

Вопрос рябого прозвучал с надеждой. Он смотрел на капитана с таким вниманием, словно от его решения зависела вся его дальнейшая судьба.

— Возможно.

Лицо парня неожиданно засветилось улыбкой, как будто высшую меру наказания ему заменили на пожизненное заключение.

— Ну, вот видите.

В салон микроавтобуса вошел капитан Половцев и молча положил перед Шибановым листок бумаги. Григорий поднял его и принялся читать. В нем были отображены жизненные вехи задержанного — Игоря Петровича Коростелева. Из них следовало, что он и в самом деле заурядный инженер рядового конструкторского бюро, специализирующегося на производстве ширпотреба. Для отца семейства он получал явно недостаточно. Поэтому нет ничего странного в том, что частный извоз стал едва ли не основным родом его занятий. На блатного он не тянет, даже если поднапрячь воображение.

— Ладно, мы с вами поговорим более обстоятельно… завтра. Посидите в камере, подумаете, может, чего-нибудь и вспомните, — ободряюще произнес Шибанов и, поднявшись, заторопился к выходу.

Глава 38.

ТИХОНЯ — ЧЕЛОВЕК СЕРЬЕЗНЫЙ

Телефонный звонок прозвенел поздним вечером, что само по себе факт неприятный. В такой час мог позвонить только безумец или человек, у которого очень неотложное дело.

Федосеев решил трубку не брать и терпеливо дожидался, пока телефон умолкнет. Но звонки продолжали раздаваться с завидной настойчивостью; человек, находящийся на том конце провода, знал наверняка, что Федосеев дома, и решил непременно дозвониться до него.

Наконец Федосеев не выдержал, подняв телефонную трубку, он зло буркнул:

— Алло!

— Послушай, мне нужно встретиться с тобой. Иван Степанович без труда узнал этот голос. Это Закир Каримов. Он никогда не звонил в неурочный час, и если все-таки подобное произошло, следовательно, дела обстоят действительно очень серьезно.

— Где?

— Давай через пару часов на нашем месте. У Закира была хорошая привычка не называть по телефону имен. Он жил с таким чувством, как будто вездесущий кум подсматривает за ним даже в сортире. Закир никогда не записывал телефонных номеров, при надобности без труда извлекая их из глубин памяти. Его врожденная осторожность граничила с невероятной дерзостью, которую он проявлял при наездах на терпил.

Место было условлено заранее — сквер на Болотной площади. Растянувшийся вдоль набережной, он притягивал под густые кроны гуляющих. Особенно много здесь было старушек, которые, казалось, съезжались со всей Москвы в благодатное место только для того, чтобы скормить вездесущим воробьям полбуханки хлеба.

Обожал это место и Закир. После чалкиной деревни он чуть ли не сдвинулся на эстетике и даже стрелки предпочитал забивать не где-нибудь в пустынных местах на развалинах цивилизации, а в заповедных местах, переполненных птицами и чадолюбивыми мамашами. Судя по обилию зелени, у многих создавалась иллюзия, что придется иметь дело не с уркой, за плечами которого едва ли не двадцать лет отсидки, а с юным натуралистом.

— Ты что, спятил, что ли, ночь на дворе!

— Дело срочное, а потом, это тебя тоже касается. Федосеев хотел уговорить Закира встретиться завтра в полдень, но для этого следовало веско обосновать свой отказ. А вот этого делать не полагалось. Не далее как две недели назад у него отключился телефон. На вызов явились два мастера, которые мгновенно устранили неисправность. Но у Федосеева имелось немало оснований предположить, что, выявляя неполадки, они запросто могли приклеить «клопик» куда-нибудь в телефонный аппарат.

— Ладно, буду. — поколебавшись объявил Федосеев. И не без досады положил трубку.

Некоторое время он соображал, как следует поступить, потом быстро оделся и, спустившись, пошел к телефонной будке. Осмотревшись, он набрал телефонный номер:

— Девочка моя… Да, да, это твой песик… Вот именно… Затарился по самые уши, тебя ждут очень хорошие подарки. Но нашу встречу придется отложить… Да, до завтра, в это же самое время… — нажав на рычаг, он тут же стал набирать очередной номер.

И, скоро дождавшись ответа, по-деловому заговорил:

— Узнаешь, Петр?.. Вот и отлично. Чего я тебе звоню-то в такой полуночный час? Нужда приперла. У меня должно свидание состояться через пару часов… Да, да, с нашим другом, я тебе про него уже рассказывал… Опасно, но что делать, не пойти я тоже не могу… В общем, так, если где-нибудь в сквере найдут мой холодный труп с дыркой в голове, ты должен знать, чьих это рук дело… Очень надеюсь, что и с того света за обидчиком явлюсь.

Ночь была теплая. Даже слегка душноватая. Где-то за пределами Садового кольца тускло полыхнула молния, и еще через минуту докатился отголосок умирающей грозы. Скамейки в скверике были свободны, лишь у фонтана расположились три парня и сладко потягивали пиво прямо из горлышка. Недалеко от памятника Репину проводила время молодая парочка. Причем девушка с распущенными белыми волосами сидела на коленях у парня, обхватив его за шею. Если судить по милым смешкам, совсем некстати резавшим почти заповедную тишину, им было хорошо. В общем, есть чему позавидовать. Для ожидания Федосеев выбрал хорошо освещенную скамейку. Тихо покуривал, посматривая на часы, и проклинал себя за то, что явился на двадцать минут раньше установленного срока. Он с интересом всматривался в редких прохожих, надеясь в свете фонарей увидеть среди них Закира. Но вора не было.

До встречи оставалось четыре минуты — Федосеев невесело хмыкнул, подумав о том, что сейчас он является идеальной мишенью, и если Закир надумал от него избавиться, то лучший момент подобрать будет трудно. Вряд ли он перепугает милующихся на лавочке молодых людей — пистолет будет с глушителем, и выстрел прозвучит, как раздавленный полый орех.

Закир подошел из-за спины. Тихо, словно тень. И, сдержанно поздоровавшись, присел на край скамьи, сунув руки в карманы.

— Так чего ты хотел? — спросил Иван Степанович. На Закира он не смотрел — нагляделся предостаточно, сейчас его больше интересовала парочка влюбленных.

Парень действовал нагловато: его правая рука уже Давно упорхнула под коротенькую юбку и проводила нехитрые поглаживания, левой он осторожно придерживал девушку за талию, словно опасаясь, что она может вдруг свалиться с его колен от избытка чувств. Закир невольно улыбнулся:

— Смотрю, ты не в настроении. От бабы, что ли, выдернул? Отодрать, что ли, не успел?

— А ты что думал, в моем возрасте это единственная радость! Тем более если знаешь, что аппарат через год-другой отказать может.

Он вновь взглянул на влюбленную молодежь, девушку, похоже, уже припекло — она заерзала на коленях кавалера и обвила его крепкую шею обеими руками.

Чувствовалось, что она была готова к совокуплению прямо здесь.

— Я по делу… Помнишь, по ящику крутили эпизод про дилеров? Там еще ваш новичок затесался.

— Так, — насторожился Федосеев.

— Он был вместе с кентом заснят. Так вот, того, второго, я знаю.

Однажды на пересылке столкнулись, навел о нем справки. Сейчас он сидит в Бутырке.

— Откуда известно? — насторожился Федосеев.

— Натянул провода и кое-что о нем выведал.

— Не тяни, говори.

— Погоняло — Тихоня. Человек он серьезный. Держит масть в хате и со всеми авторитетными за своего. Маза у него тоже приличная. В общем, определили, что пацан он с пониманием. Так что похоже, нашептали тебе про твоего Диму верняк! Они вместе даже учились, вот только пути их разошлись.

— Кто расклад делал?

Парочка уже явно перегрелась. Кавалер, сглатывая слюну, вытащил ладонь из-под юбки и, бережно ухватив девушку за плечи, повел ее в более темную часть сквера.

— Люди уважаемые, в Бутырке парятся. Сейчас он там знаменитость, все-таки по ящику крутанули. Настроение у старика вконец ухудшилось:

— Так чего ты хочешь?

— Я тут покумекал малость… Не так все просто, как кажется. Прижать Тихоню надо, и пускай он о твоем питомце всю подноготную выдаст.

— К чему ты это?

— А то, что он не один здесь! Наверняка на наши «стволы» и другие рты пораззявили. А как они объявятся, так мы всех сразу и положим. Что же это такое получается, нашими руками да жар загребать? Явились откуда-то из Тмутаракани и еще права качают, пидоры!

— Как же ты его зажать-то хочешь, если он в Бутырке в порядочных людях ходит? — усмехнулся Федосеев. — Если кто косяк заметит, то за него и спросить могут.

— Вот поэтому я к тебе и пришел, Ваня, — трогательно произнес Закир.

Федосеев с интересом посмотрел на вора. Прежде за ним подобной сентиментальности не наблюдалось. — Все-таки связи у тебя там кое-какие остались. Ты бы заявился к ним по старой памяти и попросил бы, чтобы одолжение сделали, перевели Тихоню в другую хату. Сначала бы с ним по душам поговорили, а если это не поможет, то и прессануть можно.

— Башли отвалить нужно, просто так надрывать пуп никто не станет. А потом, ведь и себе дороже, путевого пацана в сучий куток переправлять. Тут ведь и заточку в брюхо ненароком получить можно, — очень серьезно заметил Федосеев, потерев большим пальцем подбородок.

— Здесь ты можешь не сомневаться, — твердо пообещал Закир, — отбашляем, сколько потребуется. Главное, чтобы хата лунявая была. И пусть потом нашего человечка нему проведут, а уж он провода с волей натянет и передаст все как есть.

— Мысль неплохая. Если уж они такие кореша, то наверняка друг о друге многое знают… Если не все. Ладно, — поднялся со скамейки Федосеев, давая понять, что разговор закончен, — как его зовут?

— Ерофеев Матвей. Погоняло Тихоня. Не ошибешься, он там один с такой кликухой.

— Будем надеяться, что завтра его переведут, ну, в крайнем случае послезавтра. Кстати, а за «стволами» ты присматриваешь? Что-то уж больно времена неспокойные.

— Как раз оттуда еду. Поставил трех быков, стоят на стреме. Все путем!

— Они хоть знают, что охраняют?

— Сказал, шмотье, дескать, скупщика ждем. — Серьезно сказал Закир. — Кажется, поверили.

— Ты думаешь, они жмуриться будут, когда мы ящики распаковывать начнем?

— Об этом не думал, — неопределенно сказал Закир.

— А вот ты подумай, — очень назидательно протянул Иван Степанович, — одних винтовок только на полмиллиона «зеленых» потянет, а ты приплюсуй сюда и «волыны», которые сейчас в особой цене…

— Короче, что сказать хотел?

— А ты нетерпеливый, — поморщился Федосеев, — вижу, что ничему тебя тюрьма не научила.

— Не тебе учить!

— Что я тебе хотел сказать… убрать их надо будет после того, как оружие сплавим. Завезти в лес и по-тихому грохнуть.

— А ты, Батяня, не простой, за пятак задавить готов. — Только это по-другому следует назвать. Я — мудрый! А твои узколобые болваны шепнут по пьяни своим телкам пару словечек, вот, дескать, какие мы удалые, и тогда пропаришься на киче до конца дней своих.

— Ладно, после обсудим, — не сразу ответил Закир. — раньше они меня не подводили.

— Ты подумай… То было раньше, а сейчас на кону наводятся куда большие деньги. А от них даже у самого правильного головушка закружится.

На темной аллее показалась девушка с парнем. Те самые. Обнявшись, они весело хихикали. Можно было уверенностью утверждать, что в густых зарослях они развили свое небольшое приключение.

— Завтра свяжемся. Буду надеяться, что к тому времени появятся какие-то новости.

***

Дверь громыхнула металлом и тяжело отворилась, В проеме показался старший прапорщик и голосисто, словно певчий на клиросе, произнес:

— Заключенный Ерофеев на выход… с вещами! Прапорщика окрестили Тараканом, чему способствовали его неимоверно длинные усы, вытянутые в прямую линию, казалось, при желании он мог запросто уложить их на плечи.

— Тихоня, да тебя никак на волю выпроваживают, — пошутил пожилой, обнаженный по пояс зэк. На дряблой груди — купола да кресты. — Весточку не передашь?

Матвей свесил ноги со шконаря и произнес:

— Шутить изволите, Афоня, с моими грешками в ад хотя бы пустили, а ты на волю.

— Пошевеливайся, — поторопил Таракан.

— Погодь малость, начальник, дай с людьми попрощаюсь. — Пожав пожилому руку, он негромко сказал:

— За меня пока останешься, а там что тюрьма решит, — подняв со шконки небольшой узелок, он зашагал к двери и, повернувшись у самого порога, произнес:

— Ладно, братаны, до скорого.

— Лицом к стене, — строго приказал Таракан.

Матвей, заложив руки за спину, застыл у дверного косяка и принялся с интересом рассматривать мелкие трещинки на отштукатуренной поверхности.

Грохнула затворяемая дверь, тяжелый металл приглушил камерные звуки.

Таракан утопил связку ключей в кармане брюк и заторопил:

— Прилип, что ли? Вперед пошел!

Прошли по длинному коридору. Дважды Таракан останавливался перед высокими решетками. Матвей, уже не дожидаясь команды, застывал лицом к стене и терпеливо дожидался, пока откроется калитка. Дальше прапорщик повел наверх, уверенно грохоча каблуками по каменной полу.

В этой половине тюрьмы Матвею бывать не приходилось, и недолгий переход он использовал едва ли не как экскурсию, стараясь даже из собственного заточения извлечь некоторую пользу. Поднялись на третий этаж: ступени истоптанные многими поколениями заключенных, обшарпанные перила и лестницы, поделенные металлическими сетками на множество отсеков. Такую картину можно встретить едва ли не в каждом следственном изоляторе. Бесперебойная и хорошо отрегулированная машина подавления, способная даже железную личность превратить в простоквашу. Тем большего уважения достойны те люди, что сумели бежать из казематов, опутанных со всех сторон колючей проволокой. Кажется, таких было несколько.

Поднялись почти на самую крышу. Если бы не паутина на окнах и не в меру ретивый надзиратель, то можно было бы полюбоваться домами на Новослободской.

Размышления Тихони прервал басовитый голос вертухая:

— Лицом к стене.

Матвей привычно уперся лбом в стену.

Таракан по-деловому порылся в карманах, звякнул тяжелой связкой ключей и с громкими щелчками принялся открывать дверь.

Вертухай, занятый замком, в эту минуту представлялся идеальной мишенью для нападения. И делать-то особенно ничего не нужно — ткнул с разворота два пальца в горло, и когда он присядет на корточки с вытаращенными глазами, можно будет рубануть ладонью в самую переносицу. Осколки почти мгновенно парализуют мозг, и еще через секунду надзиратель свалится, забрызгав кафельный пол желтой слюной.

Подобные мысли посещают даже самого дисциплинированного заключенного, стремящегося вернуться после окончания срока к брошенной на середине пашни сохе. И от воплощения плана, прокрученного мысленно многие тысячи раз и обмусоленного до самых мельчайших детали, приходится невольно отказываться.

Пугает даже не страх перед возможным возмездием, где выбитые зубы не самое страшное наказание, а крушение иллюзии. Это была победа на миг. А что потом?

Вновь каменные стены.

Дверь отворилась, и Таракан совсем не по-уставному проговорил:

— С новосельем тебя. Камера обжитая, думаю, что в обиде не будешь.

Разглядывать вертухая не полагалось, но Матвей скосил на него недобрый взгляд. Когда гражданин начальник веселится, то зэк обычно плачет. Остается только гадать какой мерзопакостный подарок он держит в заначке на этот раз.

Тихоня перешагнул порог хаты, лишь слегка вздрогнул, когда за спиной, чуть грохнув железом, захлопнулась дверь. Хата небольшая, на четыре шконки. На нижнем месте, опершись спиной о стену, сидел мужчина лет сорока пяти.

Совершенно лысый, лишенный ресниц и бровей с бледно-голубыми, почти бесцветными глазами, он явно был коренным обитателем тюрьмы. Достаточно было бросить взгляд на его руки, черные от выколотых перстней чтобы убедиться в правоте своих предположений.

— Привет, — произнес Тихоня и уверенно бросил небольшой узелок на свободное место.

— Здорово, — проговорил сиделец, даже не попытавшись приподняться.

Взгляд необыкновенно внимательный и очень пытливый, он с интересом подмечал каждое движение соседа, как будто опасался, что тот способен извлечь на белый свет припрятанную в узелке гранату. И, убедившись, что этого не произошло, довольно заулыбался.

— Из какой хаты?

— Из триста четвертой, — отвечал Матвей, присматриваясь к соседу. Жилец ему не понравился: слишком внимательно разглядывал, чересчур вольготно развалился на шконке и, похоже, считал себя хозяином. Матвей, однако, виду не показал и, придав голосу немного бодрости, прибавил:

— Погоняло Тихоня. Может, слыхал?

— А то! — с воодушевлением отозвался сосед. И, не приподнимаясь, протянул руку:

— Глобус. Слыхал?

Матвей замешкался, до шконки с Глобусом всего лишь шаг, небольшой. Но его нужно сделать, так почему пройти его должен именно он? Рука Глобуса терпеливо дожидалась пожатия.

Неприязнь Матвея возросла еще больше. Ладно, поживем — увидим, не стоит начинать жизнь в новой хате с ссоры. Сделав вид, что ничего не произошло, Тихоня улыбнулся и сделал маленький, почти незаметный шажок, после чего несильно пожал руку.

— Что-то слышал… Да-а, после моей хаты этот аквариум вообще курортом кажется.

— А ты не удивляешься, почему ты здесь?

— Есть немного.

— Вот что я тебе скажу, Тихоня, в этой хате ты не случайно. Большие люди за этот курорт хлопотали. Только вот сомневаются, а достоин ли ты его.

— Что-то я тебя не пойму, Глобус, ты чего мне уши тоешь? Я до этих выпадов глух, говори, как есть.

Глобус распрямился, ухватился обеими руками за края шконки и, четко выделяя каждое слово, заговорил, впившись почти бесцветными глазами в лицо Матвея.

— Дружок у тебя здесь есть в Москве, Дмитрий Петров, так?

— И что с того, — закусил нижнюю губу Тихоня, не сразу догадавшись, что речь идет именно о Захаре. — У меня корешей по всему свету раскидано, и не только в Первопрестольной.

— Об этих корешах тоже пойдет базар, — тускло улыбнулся Глобус, — но это позже. А сейчас я хочу тебя спросить: по чью душу твой друган в Москву прибыл?

Тихоня сцепил ладони в замок и до боли сжал пальцы.

— Глобус, мне бы не хотелось тебе говорить грубых слов, но ты что, следак, что ли? И вообще, кто ты такой по жизни, ни веса, ни полвеса не имеешь, о тебе я вообще ничего не знаю. Может, мне западло с тобой базар травить.

— Ты в распятие не впадай. — Гладкий лоб Глобуса рассекла волнообразная морщина. — Масти мы одной. Не хотелось бы мне людей называть, но вижу, что пацан ты недоверчивый и просто так тебя не проймешь. Доверительная малява у меня от Каримова Закира. Знаешь о таком?

— Закира знаю, — голос Тихони заметно подобрел, — уважаемый человек. И что дальше?

— А то, что твой дружок в чужие игры принялся играть. Мы ему вывернули матку, а он понимать не хочет. Ждет, пока мы ему мозги вправим.

— Ты восьмерку не крути, что надо Закиру?

— Твой дружок мешает уважаемым людям, а потому его нужно убрать. И не только его, а еще и тех корефанов, что с ним за компанию прибыли. Ты же с ними в одной семье был?

— И что с того?

— А то самое, люди большое дело провернули, а он от этого поиметь захотел. Не на свое поле влез. А за то, как ты знаешь, наказывают строго. — И, не дожидаясь ответа Тихони, достал из-под подушки листок бумаги и карандаш. — Я знаю, что провода у тебя с твоим корешком Чатянуты. Грев от него регулярно получаешь, наверняка он поделился своими планами на жизнь. Напиши, что знаешь, и адреса корешей своих бывших не забудь упомянуть, кто в этом деле замешан.

Только никого не забудь, — бросил он листок бумаги с карандашом на соседнюю шконку (еще одна деталь, которая, не понравилась Матвею), — дa поаккуратнее пиши, чтобы почерк был понятным, уважаемые люди читать будут.

Листок, слегка мятый, неровно топорщился на койке. Он напоминал небольшой парус на махонькой лодчонке какую мальчишки отправляют по весне прогуляться по талым водам.

Карандаш лежал рядышком и напоминал сломленную мачту. Разбилась лодчонка о скалистый берег. Правый уголок рта Тихони пополз вверх и остановился в злой усмешке. Он набрал в легкие побольше воздуха и, сложив губы в трубочку, подул на листок. Бумага неохотно колыхнулась, а потом оторвалась от шершавой поверхности байкового одеяла и полетела вниз, слегка раскачиваясь чуть загнутыми уголками. И, упав на пол, легла прямо у ног Глобуса. Тихоня взял карандаш, зажал его между большим и указательным пальцами и без труда переломил. А ощетинившиеся осколки небрежно швырнул на пол.

— Несмотря на твои авторитетные наколки, вижу, что ума ты так и не набрался. И жизнь тебя еще научит. Первое, когда ты просишь, то непременно нужно говорить людям «пожалуйста». А второе, я никому ничего не должен, меня могут только попросить, но никак не приказывать. И в-третьих, самое главное, я никого и никогда не сдаю, а кореша — это и вовсе свято. Поэтому я уважаемый человек.

В глазах Глобуса был колодезный холод.

— Ты хорошо подумал?

— Я не принимаю скорых решений. Прежде чем что-то сделать, я всегда хорошо продумываю. То же самое желаю и тебе.

— Ты думаешь, почему я к тебе на линию вышел? А потому, что люди большие попросили. А теперь ты считаешь, что меня оскорбил? Ничего подобного.

Это ты им в душу нахаркал. А такое не прощают. Галстук на себя вешай!

— Я не знаю, кто тебя там посылал, но за такой гнилой заход и они ответят!

— Ты что, пиджачком прикинулся, — зашипел Глобус, — не понимаешь, что ли, против каких людей хвост поднял? Колись, пока белые тапочки не пришлось примерять.

— Я уже сказал тебе, — жестко окрысился Тихоня.

— Ну смотри, — с показным безразличием проговорил Глобус, — мое дело предупредить. Дальше ведь еще хуже будет. Ты думаешь, они от тебя отступятся?

Ничего подобного. Сначала придавят тебя так, что ты выше полов ничего не увидишь. А когда в обиженных походишь, то по новой возьмутся.

— Послушай, ты, — стиснул зубы Тихоня, — у меня большое терпение, но и оно закончится. Если вякнешь еще раз, я тебя проткну вот этой пикой, — в руке Тихони показалась заточка — огрызок тюремной ложки, искусно подправленной о каменные полы камеры.

Глобус сфокусировал взгляд на самом конце заточки, забравшей весь свет тюремной камеры, а потом проговорил, не разжимая зубов:

— Вот ты и зарылся… Ох, не завидую тебе! Вижу, что базар не получится. — Он неожиданно поднялся и забарабанил обеими руками в дверь:

— Начальник, открывай, на волю хочу!

Дверь распахнулась чересчур быстро, как будто вертухай все это время протоптался у порога. Кто знает, может быть, так оно и было.

— Выводи, что-то здесь душновато, на свежий воздух хочу!

Таракан был в сговоре с Глобусом, что читалось по его напряженному лицу. На губах надзирателя застыл немой вопрос. Казалось, он готов был сорваться с его губ, когда он посмотрел на Тихоню, застывшего на самом краю шконки, но, догадавшись, что демонам заточения негоже опускаться до общения с обыкновенными смертными, перевел взгляд на рассерженного Глобуса и нарочито зло проговорил:

— А по парку тебя не прогулять?

— Начальник, что-то в животе замутило, в санчасть нужно! Если не отведешь, завтра в холодную относить придется.

Простоватое лицо надзирателя приобрело некоторую задумчивость — свою роль вертухай решил отыграть до конца.

— Ладно, пойдем. А то еще и в самом деле загнешься. А мне потом морока!

Сказано это было таким тоном, за которым пряталось — и черти могут быть снисходительны к своим жертвам.

— Ой, спасибо, начальник, если бы не ты, так концы бы отдал, — жалостливо запел Глобус.

— Руки за спину, лицом к стене, — строгий казенный голос, ничего не выражающий, кроме служебного рвения.

Дверь закрылась, и Тихоня ощутил себя в камере словно в склепе.

Полнейшее одиночество.

Камера лишена окон, и только под самым потолком небольшое вентиляционное окошечко с встроенной решеткой.

Тихоня потрогал пальцем заточку и в который раз убедился, что она остра. Достаточно всего лишь небольшого нажима, чтобы пропороть руку насквозь, а что говорить о брюхе, в котором нет ничего, кроме спрессованного ливера.

Тихоня не строил иллюзий по поводу того, что одиночество растянется до бесконечности. Тюрьма не санаторий, а следовательно, придется готовиться к испытаниям, возможно, похуже тех, что он когда-то пережил. Матвей почувствовал явное облегчение, когда в замочной скважине раздался металлический скрежет и в проеме двери появилась усатая физиономия Таракана.

— Я вижу, что тебе комфорт не по душе. Ну да ладно… А потом, может, ты и прав, человек ты компанейский, справедливый, в своей хате за смотрящего был. Так что, думаю, новым соседством не побрезгуешь, — как-то уж злодейски улыбнулся надзиратель.

В душе у Матвея похолодело от дурного предчувствия, но, усилием воли подавив смятение, он ухмыльнулся:

— Кому же еще, как не таким, как ты, о нас заботиться.

— Это ты в точку, — хохотнул вертухай, показав крепкие зубы, подернутые у самых корней заметной желтизной. — Руки за спину, — зацепив наручники на запястье Матвея, скомандовал:

— Пошел вперед, голову ниже.

Прошли по длинному коридору, поднялись еще на один пролет — выше только крыша и невесомое одеяние господа бога. Уже у самой лестницы пересеклись в коридоре с заключенным. Кто такой — не рассмотреть, встречного уперли лицом в стену.

Таракан остановился в тупичке коридора:

— Лицом к стене, — отомкнул наручники, открыл тяжелую дверь и, слегка подтолкнув Тихоню в камеру, объявил нескольким зэкам, рассевшимся на шконках:

— Принимайте гостя!

Дверь закрылась — громко, почти зловеще. Изо всех углов на Тихоню смотрели несколько пар глаз: ехидных, насмешливых, слегка злых. Безразличных не было. И от той негостеприимной встречи душа у Матвея ворохнулась ожидая неприятностей.

Сделав небольшой шаг, он поздоровался негромко, но со значением, как и подобает бродяге, повидавшему едва ли не половину российских тюрем.

С минуту он ждал ответного приветствия, пусть небольшого, выразившегося всего лишь легким кивком, пусть даже движением глаз, но его располагающий взгляд разбивался о ехидные физиономии сидельцев, которые взирали на него с таким нескрываемым интересом, как будто бы ожидали от него «Цыганочку» с выходом.

— Как звать? — раздался голос с дальней шконки. Матвей повернул голову и увидел парня лет тридцати, обнаженного по пояс. На груди выколот орел, терзающий девицу, на предплечьях — крест со змеей. Обыкновенный уркаган, каких по всей России огромное число. И масти, похоже, блатной.

— Матвей. Погоняло Тихоня.

Матвей не мог понять, что удерживало его от желания шагнуть в камеру по-свойски, как это сделал бы любой бродяга на его месте. Присесть на свободную шконку и непринужденно потравить зэковские байки, узнать последние новости, а то и просто поискать в тюремном котле общих знакомых. И лишь теперь понял, что именно — злорадство, которое неожиданно промелькнуло в глазах смотрящего хаты.

Тот поднялся со шконки, приблизился к Матвею на расстояние вытянутой руки и, повернувшись к сокамерникам, произнес:

— А я — Рыбак, слыхал о таком? А бабец-то ничего! Я первый, после меня остальные жарить будут!

Это была пресс-хата. Место, где перемалывался даже самый крепкий человеческий материал. И нужна она была для слома вот таких несговорчивых, как он сам.

О Рыбаке Тихоня слышал немало. Блатной масти — непримиримый, дерзкий.

Он стремительно делал тюремную карьеру и имел немало причин, чтобы подняться верх. Но в одной из потасовок прирезал вора в законе за что мгновенно попал в касту отверженных. и единственное, что могло спасти его от ножа в спину где-нибудь на пересылках и местах сбора, так это пресс-хата с такими же, как и он сам, отверженными.

Неторопливо, как это делают волки в загоне, обступающие раненное, но еще сильное животное, Матвея стали обходить зэки. Чтобы скорым и бескровным судом обломать его и уже бесправного, почти никакого, навсегда зашвырнуть под нары. Рыбак подошел ближе всех. С небольшим брюшком и длинными, едва ли не до колен, руками он напоминал шимпанзе. Он открыл рот, чтобы выкрикнуть что-то похабное, и Тихоня, сделав большой шаг навстречу, выбросил вперед руку. Удар заточки пришелся в самое горло — кровь хлынула фонтаном, мгновенно забрызгав стоящего рядом коренастого зека. Рыбак что-то произнес, но вместо крика раздался только хрип, а из раны, рваной и глубокой, неприятно и обильно вздулись большие пузыри.

Второй удар достался коротышке, на секунду застывшему при виде чужой смерти. Тихоня распорол ему живот и, крутанувшись, достал пикой следующего, стоявшего от него в двух шагах.

Двое из оставшихся в живых зэков отпрянули в страхе по сторонам, разбивая о выступающие углы шконки колени и локти. А Матвей, перепачканный кровью, осатанел совсем и громко, не слыша собственного голоса, орал проклятия.

И, осознав, что следующего нападения уже не будет, устало опустился на шконарь и брезгливо отер краем одеяла испачканные кровью ладони.

В коридоре послышался приглушенный топот, торопливое громыхание ключей в замочной скважине, и в двери, распахнутой настежь, показалось четверо надзирателей. Вид у всех четверых был ошарашенный. Невозмутимым выглядел лишь Тихоня, подняв голову, он почти по-приятельски сказал:

— Ну, что застыли, проходите. Не мне же их в холодную нести. А потом, они смердят здесь очень.

— Лицом в пол! — придя в себя, заорал Таракан, Шагнув в камеру. Правой рукой он пробовал лихорадочно извлечь из кобуры пистолет. Но получалось плохо.

Мушка цеплялась и не давала ходу. — Мордой в пол!

Тихоня отреагировал вяло — в ответ лишь легкая ухмылка.

Перешагивая через убитых, грубовато цепляя носками ботинок разбросанные по сторонам конечности, Таракан ринулся на середину камеры и, яростно размахнувшись дубинкой, со всей силы опустил ее на плечи Матвея. Острая боль парализовала спину, от следующего, еще более сильного удара, угодившего в предплечье, отнялась рука. А трое подоспевших надзирателей, мешая друг другу, принялись дубасить неподвижного Матвея.

Сначала он был чувствителен к ударам, стойко, стиснув зубы, превозмогал боль. А потом сознание затуманилось, и он провалился в вязкую неприятную пустоту.

Очнулся Тихоня на третьи сутки, пошевелил руками — кажется, двигаются; ноги — тоже на месте. Превозмогая боль, разодрал глаза и посмотрел вокруг.

Потолок показался необычайно низким, такое впечатление, что сейчас он обрушится и придавит многими тоннами, как могильной плитой. Вместо тела — один сплошной нерв, чутко реагирующий на малейшую попытку что-либо сделать, больно было даже думать. Матвей попробовал чуть повернуть голову, но тут же почувствовал, как миллионы игл ожили в его теле и готовы были разодрать на микроскопические части. Тихоня невольно глухо изрыгнул из себя стон, проклиная собственную беспомощность.

— Очухался? Крепко они тебя уделали. Вместо лица одни щелки, — раздалось откуда-то сбоку. И тотчас он увидел склоненное над собой лицо молодого мужчины. Улыбка широкая, доброжелательная. Так только черти радоваться умеют, заполучив в собственность очередную грешную душу. Да и на ангела не очень-то похож: весь рот в золотых зубах. Такое количество драгоценного металла на нескольких квадратных сантиметрах встречается нечасто. — Я сразу сказал, что выкарабкается. А другие не верили, говорили, что если не сегодня, то завтра непременно в деревянный бушлат сыграешь. А ты вот как, — и, повернувшись куда-то назад, победно провозгласил:

— Ну что, с вас по штуке, как и договаривались.

На минуту он пропал из поля видимости. Где-то недалеко в сторонке раздавался его негромкий бас. Ему отвечали так же задиристо и весело. С нажитыми деньгами расставались без тоски, как с обыкновенными фантиками.

Наконец Тихоня вновь увидел своего нового знакомого, тот опять склонился над ним.

— Нечасто такое случается — без отмычки и фомки сорвал десять штук. А это твое. — Он отделил от пачки несколько бумажек и положил их под подушку Матвею. — Не будь ты таким крепким, мне пришлось бы раскошелиться.

— Где я? — прохрипел Матвей. Он старался придать своему голосу как можно больше оптимизма, что должно было соответствовать настроению золотозубого. Но получалось очень жалко и совсем неслышно.

— На курорте… в тюремном лазарете, — не без гордости проговорил золотозубый. — Я вот, чтобы сюда попасть полкило гвоздей проглотил. Афоня заточкой себя исчеркал, Гришуня, — кивнул он куда-то в сторону — живот себе напильником проколол. А вот ты все путем, — в голосе прозвучало уважение, — по всем понятиям лег. За тебя вся кича гудела! Ты хоть знаешь, кого уделал?

— Кого? — едва прошелестел губами Матвей.

— Рыбака, Колю Педрило и Чухана. Они костяк в пресс-хате держали. Их уже давно приговорили, и если бы в общую камеру перевели, так они бы и часа не прожили. А ты их уделал одним махом! А посмотришь на тебя, так не скажешь, что ты на такое способен. — И уже серьезно, мгновенно избавившись от излишней веселости, заговорил:

— Если тебе что-то нужно будет, так сразу скажи. Водички попить. Или еще куда. Да ты не тушуйся, чего ух там, могу и до «утки» отнести.

Такого геройского пацана не грех и на хребет взять. Западло не будет!.. Люди поймут, — сверкнул он вновь золотыми зубами. — А может быть, ты фруктов хочешь?

У нас тут дорога отлажена, братва нас балует гревом, даже апельсинчики передают. Хочешь один?

Тихоня хотел отказаться, но в воздухе уже повис ароматный запах апельсина.

— Давай, давно не пробовал.

— Ты не стесняйся! Вот я тебе и на дольки разделю, чтобы сподручнее хавать было. Если хочешь, так я тебя и покормить могу.

— Оставь, — едва пошевелил языком Тихоня, — как-нибудь справлюсь.

Золотозубый, наклонившись к самому лицу Матвея, проговорил:

— А может, что на волю хочешь передать, так это мы быстро организуем, завтра уже будут знать.

— Хорошо, — подумав, отвечал Тихоня, — на волю хочу черкануть пару строчек… Ручка с бумагой найдется?

— А то как же. — Золото во рту крепыша победно заблистало. Он отступил на два шага, поднял с тумбочки карандаш с листком бумаги и протянул его Тихоне.

— Пиши.

Матвей пошевелился и почувствовал, что тело представляет из себя одну сплошную боль. Стиснув зубы и стараясь не застонать, он неторопливо и печатными буквами стал выводить маляву. А когда была поставлена последняя точка, сложил ее в несколько раз и попросил:

— Пацаны, письмецо бы прошили нитками.

— Сделаем все в лучшем виде, а кому передать-то?

— Вот этому человеку, — написал Тихоня на листочке несколько слов.

— Все будет в ажуре, браток, можешь не сомневаться, а еще от себя кое-что передам, чтобы гонец почтением почувствовался. Может, ты ширануться хочешь, так мы и это организуем, у нас и дурь есть… — И, получив от Тихони молчаливый отказ, сказал:

— Ну и правильно. Силы береги.

Тихоня улыбнулся. Прямо перед собой он увидел несколько благоухающих апельсиновых долек. Он подцепил самую тонкую из них и положил в рот. На язык брызнул свежайший сок, заставив его захмелеть. А потом легонько сжал осколками зубов мякоть и сильно поморщился от резкой и неожиданной боли.

***

Сигнализация сработала в два часа ночи. Как это всегда бывает, очень неожиданно. Габаритные огни, яростно отбрасывая по сторонам алые отблески, немилосердно паниковали под истошный вой сирены. Эдакая полуночная светомузыка, способная потревожить жильцов в радиусе трех кварталов.

Так могла орать только его «Мицубиси». Вой сирены собственного автомобиля Захар легко отличал от многих схожих сигнализаций.

Выглянув в окно, он увидел парня в темной рубашке и джинсах. Он стоял у машины и, посматривая на окна, курил. На автомобильного вора он не походил — те очень и очень осторожны, не походил он и на наркомана, готового за один колпак от колеса идти на большой риск. Обыкновенный парень, решивший полуночной сиреной попугать уснувших жителей.

Сигнализация смолкла. Но, похоже, подобный оборот парня не устраивал, отшвырнув сигарету, он с силой ударил по колесу носком ботинка и вновь принялся слушать похабные завывания машины. Неизвестный смотрел прямо на окно квартиры Захара, но вряд ли был способен различить в почти черном проеме хозяина.

Чертыхнувшись, Захар влез в джинсы, быстро застегнул куртку и надел ботинки. Неожиданно его обожгла мысль, а что, если все это подстроено? Как только он ринется на выручку своей плачущей машине, из-за дерева шагнет мужчина без особых примет и с расстояния пяти метров, не дав ему ни одного шанса на спасение, полоснет по корпусу из короткоствольного автомата длинной небрежной очередью.

Рука машинально потянулась к вешалке, где висела кобура с «Макаровым».

Вытащив пистолет, он сунул его в карман куртки, в случае опасности можно будет стрелять, не вынимая пистолет из кармана.

Быстро спустился вниз. Кажется, никакой опасности. Парень стоял на прежнем месте, чуть опершись о капот, и все так же, не показывая беспокойства, покуривал.

— Тебе что, эта машина мешает?

— Это твоя, что ли, тачка? — спокойно спросил парень, с интересом разглядывая подошедшего Захара. Руку с капота он все же убрал, но резких движений не делал.

— Моя.

— Тогда я к тебе.

Потревоженная машина успокоилась на самой высокой ноте, брызнув напоследок в ночь красным сиянием.

— Что хотел?

— Отойдем малость в тень, не под окнами же нам пастись. Перетереть срочно надо. Уважаемые люди обратились. Так бы к тебе на хату зашел, да номера квартиры не знаю. Пришлось тачку твою потревожить, на нее наколку дали.

Отошли недалеко, за трансформаторную будку, и она надежно укрыла мужчин в своей тени.

— И что дальше?

На губах парня мелькнула едва заметная улыбка — он сунул руку в накладной карман рубашки и вытащил небольшой картонный конверт, вдоль и поперек прошитый грубоватыми черными нитками.

— Это тебе малява от дружка твоего, Тихони.

Несмотря на молодость, парень умел смотреть прямо в глаза и, похоже, сполна удовлетворился замешательством Захара, всего лишь на мгновение промелькнувшим на его лице.

Парень был молодой, не больше двадцати. Один из тех, кто входит в крепкое окружение лагерного пахана, — на безымянном пальце выколот перстень с короной. Похоже, что и сам он не так давно откинулся.

Конверт Захар взял левой рукой, в правой — «ствол». И, не взглянув на него, бережно уложил его в карман джинсовой куртки.

— Еще что?

Парень удивленно хмыкнул:

— А этого тебе мало, что ли? — и уважительно протянул:

— А ты молодец, не испугался. Тихоня знает, с кем дружбу водить. Ты такой же недоверчивый, как и он, даже сейчас руку со «стволом» из кармана не вынимаешь. Ну да ладно, я почапал. Свое дело я сделал, — кивнув на прощание, он пересек двор и быстро скрылся за углом.

Захар посмотрел на машину. Припаркованная к бровке тротуара, сейчас она выглядела одиноко.

Он достал конверт, осмотрел его со всех сторон и без труда узнал почерк Матвея. Он так и не научился писать прописью, — на сером грубоватом картоне кривым рядком выведено его имя. Но как же они узнали о «Мицубиси»? Хотя, если подумать, здесь тоже нет ничего удивительного, Матвей знал улицу, где он живет.

Смотрящему района сделали расклад, а тот в свою очередь дал указание своей пехоте разыскать нужного человека. Вот и обнаружилось, что такой парень разъезжает на новенькой иномарке. А может быть, даже держали ее на примете.

Быстро, однако, сообразили. Теперь, после такого внимания, машину можно будет смело оставлять с ключами зажигания, вряд ли кто-нибудь из угонщиков рискнет к ней приблизиться ближе чем на пять метров.

Быстро, преодолевая сразу по две ступени, Захар поднялся на четвертый этаж. С удивлением обнаружил, что не запер дверь, и стремительно прошел в комнату. Где-то на столе лежали ножницы. Ага, вот они!

Кто-то сильно ткнул ему под лопатку каким-то тупым предметом и строго произнес:

— Стоять! — Захар слегка приподнял руку и почувствовал, как этот предмет безжалостно вкрутился ему в спину. Такую неприятность способен причинить только ствол пистолета. — Не дури, брось ножницы.

Звонко и очень обиженно звякнул об пол металл.

— Что дальше? — глухо произнес Захар, предчувствуя самое недоброе.

— А теперь медленно, безо всяких глупостей и ковбойских там разных штучек поворачивайся. И если надумаешь Дернуться… помрешь без покаяния.

Осторожно, стараясь резким движением не рассердить незваного гостя, Маркелов стал разворачиваться.

Прямо напротив него стоял Ефим Кузьмич Трошин и беззлобно скалился.

— Проняло? — весело, с некоторой долей сочувствия спросил он.

— Да знаешь ли, кто ты после этого! — в сердцах опустил руки Захар, ощутив, как напряжение слабостью прошлось по ногам и обильной испариной выступило на спине.

— Это тебе наука! — подняв палец вверх, произнес Трошин. — Дверь открыта, а ты даже не полюбопытствовал, есть ли кто в твоей квартире или нет.

Тебе мало, что ли, приключений? Вот представь себе, что вместо меня был бы кто-нибудь другой, — и, заметив враз поскучневшее лицо Захара, сказал:

— То-то же!

— Как ты здесь оказался? Тебе твоя директриса в эту ночь не дала, и ты решил проведать своего друга? — хмыкнул Захар, уже перестав злиться. Сел рядом на свободный стул, опершись о высокую спинку.

На лице Трошина блуждала блаженная улыбка, он совсем не желал обижаться на младшего по званию.

— А ты язва, кто бы мог ожидать. С директрисой у меня все в порядке, ты не смотри, что с виду она такая могучая и непробиваемая, на самом деле она очень уязвимая.

— Ну, а в плане секса-то каково, с пониманием? — заулыбался Захар, решив отыграться сполна за свой недавний испуг.

— Все полные бабенки в сексе даже очень ничего, — со значением сказал Трошин. Лицо его выглядело серьезным. С такой физиономией пристало разговаривать скорее о коллизиях современной политики, чем о самом обыкновенном совокуплении. — Ну да ладно, не будем об этом. Здесь я у тебя не случайно.

Полковник просил пройти мимо твоего дома, и, как видишь, удачно. Однако ты отличился, теперь тебя берегут, как особо важную персону. Что это за человек был?

— Не знаю, — честно признался Захар, — передал мне письмо от друга, он сейчас в Бутырке парится.

Зазвонил телефон, мелко и одновременно очень пронзительно.

— Обожди. — Кузьмич вытащил из кармана сотовый телефон и уверенно проговорил:

— Слушаю.

Помятый и засаленный пиджачок никак не вязался с трубкой стоимостью почти в семьсот «зеленых». С минуту Трошин молчал, а потом произнес негромко, явно досадуя:

— Ах, вот как! — и снова умолк, лишь иной раз кивая в подтверждение слов неведомого абонента. — Хорошо. До связи. — Бережно опустив трубку в карман, Трошин произнес:

— А твой собеседник-то шустрым оказался, мои ребята решили его немного попасти, а он юркнул в «Сааб» и скрылся на скорости. Ладно, что там у тебя, показывай!

— Письмо передали мне, — негромко ответил Захар. Их взгляды встретились. Трошин почувствовал, что это тот самый момент, когда настаивать не стоит. Мягко улыбнувшись, он произнес:

— Мне чужих писем не надо. Если сочтешь нужным, расскажешь.

Захар поднял ножницы и быстро срезал несколько швов. Внутри картонки оказалась небольшая записка, сложенная вчетверо. Развернув ее, Захар принялся читать, мрачнея с каждой фразой: «…Захарушка, братишка мой. Вспоминаю тебя часто и особенно то время, когда мы были вместе. Помнишь наш интернат?.. Я его тоже не забыл. Хочу тебя предупредить, вокруг тебя тусуются какие-то серьезные люди, чем-то ты им не угодил. Будь осторожен, для них человека замочить — что пописать сходить. На днях один блатной, назвавшийся Глобусом, пытался узнать о тебе побольше. Пришлось поставить его на место. Разошлись врагами. И уже через пару часов меня перевели в пресс-хату, хотели пидора из меня сделать.

Обломалось у них, зарезал трех человек… Но теперь могу и дальше называться человеком, и не стыдно людям в глаза смотреть. Не исключено, что виделись с тобой в последний раз. Если эти люди сумели меня определить в пресс-хату, то заказать где-нибудь в аквариуме будет и вовсе плевым делом. А сейчас лежу в лазарете, канаю под больного. Береги себя. Крепко жму руку, твой друган Тихоня».

Прочитав письмо, Захар с минуту сидел неподвижно. Потом достал зажигалку и зло крутанул колесико. Синее пламя с шипением вырвалось из миниатюрной горелки. Секунду Захар размышлял, а потом уверенно поднес бумагу к синему язычку. Пламя охотно приняло подарок — затрещало от удовольствия, облизывая бумагу со всех сторон и оставляя после себя только пепел.

— Вот так!.. Не обессудь, товарищ майор, показать не могу. Письмо личное.

Ефим Кузьмич добродушно улыбнулся:

— А мне-то что… твое письмо, тебе и решать. — Его взгляд скользнул по столу и остановился на стеклянной пепельнице, где догорал последний клочок бумаги. — А ты не прост, парень, ох как не прост. Ну да ладно… Тут такое дело, на службу завтра не выходишь, позвонишь утром, скажешь, что болен…

— Я пас, я выхожу из игры!..

— О чем ты, что-то я тебя не совсем понимаю? — поднял подбородок Трошин.

— Я больше в этом не участвую! И если нужно, то я подам заявление на увольнение!

Возникшая пауза была очень неприятной. И больше напоминала затишье перед раскатистой грозой, чем обыкновенное молчание.

— Ты что… серьезно? — нашелся наконец Трошин.

— Серьезнее не бывает, — глухо произнес Захар.

— Говорили мне, что ты с причудами, но чтобы такой финт выкинуть?

Честно говоря, не ожидал. Да знаешь ли ты, что на корню всю свою судьбу рубишь, — не то пожалел, не. то предупредил Ефим Кузьмич.

— Знаю. Но ничего не могу с собой поделать. Так надо. Трошин нервно постучал по карманам пиджака, после чего выудил полупустую пачку сигарет.

— Ну, ты, парень, даешь, — удивление его выглядело неподдельно искренним, — когда до конца осталось всего-то ничего, ты идешь на попятную. — Кузьмич нервно теребил сигарету в руках, не решаясь закурить. Верный признак того, что переживал он по-настоящему. — И это все из-за какого-то уголовника.

— Он мой друг.

— Дал бы мне хоть письмо, я бы тебе посоветовал, как себя вести. Ты даже не понимаешь, что ты говоришь. В эту операцию втянуто такое огромное количество людей, что ты даже представить себе не можешь! Ну, ты меня, парень, удивил. Дай зажигалку, свою я где-то оставил. — Захар щелкнул колесиком и поднес пламя к губам Трошина. Шумно пыхнув дымом, Кузьмич заговорил вновь:

— Прямо детсад какой-то! Ты, видно, парень, забыл о том, что ты часть системы и твое желание или отказ здесь никого не интересуют. Раз ты ввязался в это дело, следовательно, ты уже винтик одной большой машины.

— Этот человек мне как брат.

— Все это слова, — равнодушно махнул рукой Кузьмич. — Ты в сравнении со мной молодой. И вот могу тебе сказать совершенно точно, поскольку сам прочувствовал такое на своей шкуре не однажды. Те друзья, которые сегодня клянутся тебе в вечной дружбе, уже завтра готовы продать тебя чуть ли не за пятак. Так что не всему следует верить, что говорят. Подожди день-другой, а потом сам увидишь, проблема рассосется сама собой.

— Я не могу ждать, — глухо произнес Захар, — его уже завтра могут убить. Я звоню полковнику Крылову!

Захар шумно отодвинул стул и, зацепив носком ботинка ноги Кузьмича, сделал два решительных шага к телефонному аппарату.

— А ты не боишься, что за такие шутки тебя могут просто убрать, — неожиданно тихо и одновременно зловеще произнес майор. — Вот так же, как и я, придет к тебе человек, которого ты очень хорошо знаешь. Только вместо бутылки водки в качестве угощения он приготовит тебе несколько граммов свинца в голову, — тон Трошина был жестким и уверенным.

Захар боялся повернуться, возможно, именно в эту минуту Кузьмич направляет ему в затылок ствол табельного оружия. И когда страх был преодолен окончательно, он медленно, опасаясь выдать нахлынувшие чувства даже нечаянным движением бровей, повернул голову. Трошин уже полностью освоился на чужом диване — сидел вполоборота, откинувшись на мягкую спинку, правая нога согнута и удобно возлежит на выпуклом сиденье.

— Я фаталист.

Трошин слегка улыбнулся. Он был слишком хитер и опытен для того, чтобы поддаться обману. Оба они думали об одном и том же.

— Что мне сказать… Звони!

Захар помнил телефон полковника Крылова на память. Странная причуда человеческой памяти, звонить к нему довелось всего лишь однажды, а номер настолько четко запечатлелся в его сознании, как будто бы он созванивался с полковником чуть ли не ежедневно в течение последнего года.

Ждать пришлось недолго, уже на третьем гудке призывная трель оборвалась, и он услышал хмурый голос:

— Слушаю.

— Здравия желаю, товарищ полковник… Это я… старший лейтенант Маркелов.

— И тебе желаю здоровья.

С такими интонациями уместно отправлять на вечную каторгу, а еще лучше на эшафот.

— Тут такое дело… товарищ полковник. Нам нужно встретиться.

— Ты что, сбрендил, что ли, лейтенант?

— Это очень важно.

— Ну, ты, однако, самоуверенный малый! Неужели ты думаешь, что меня должна заинтересовать твоя полуночная исповедь? Ты что, поругался со своей подругой и решил поплакаться в китель своего любимого начальства? В твое время у меня не было такой отдушины, как у тебя.

— Я должен помочь одному человеку…

— Однако, лейтенант, ты большой оригинал. И это ты мне захотел сообщить в два часа ночи. Извини меня, лейтенант, или ты неисправимый романтик, или… глупец, каких мало. Ладно, все, конец связи!

— Дай сюда, — вырвал майор трубку, — товарищ полковник, это Трошин звонит, дело очень серьезное. Со своей стороны я бы тоже рекомендовал вам встретиться с Захаром.

На несколько секунд в трубке воцарилось безмолвие, а затем раздался тоскливый голос Крылова:

— И ты туда же, майор? — Полковник понемногу просыпался. — Вы прямо как сиамские близнецы. Ладно, жду вас. Когда будете?

— Подъедем через полчаса, товарищ полковник.

— Лады, — и тотчас в трубке раздались короткие гудки.

***

Гостей полковник принял на кухне, указав на два свободных стула. Кухня была небольшая и с трудом вмещала скромный гарнитур и столик средних размеров.

Крылов был в красной пижаме, причем такой ядовитой яркости, что невольно хотелось зажмуриться. Опухший ото сна, со щелочками вместо глаз, сцепив ладони на выступающем животе, он напоминал хозяина маленькой среднеазиатской лавчонки.

Слушая сбивчивый рассказ Захара, он лишь слегка кивал головой, подливая в пустевшие чашки кофе.

— …его в пресс-хату бросили, товарищ полковник. Из-за меня… Ну, он там троих и порезал… Ему ведь срок дадут. А то и пожизненно, и все из-за меня. Не могу я так. Может быть, побег ему устроить?

Веки Крылова разлепились на всю ширину, и он вновь стал напоминать прежнего полковника.

— Ну ты, парень, охренел? У нас тут что с тобой, сходняк, что ли?

Все-таки мы в милиции работаем, а не в банде орудуем. И вообще, как ты себе это представляешь? Я приду к начальнику тюрьмы и скажу ему, давай устроим побег одному зэку. Если ты это не организуешь, тогда мой старший лейтенант уйдет в отставку. Ты думаешь, он меня пошлет?.. Ничего подобного, он даже не подумает об этом, потому что посчитает меня если не сумасшедшим, то полным кретином. А для таких, не знаю, известно ли тебе это, рецептов не существует. Меня просто снимут по профнепригодности, и все! А у меня, да будет тебе известно, еще остались некоторые честолюбивые планы. — И уже бодро, окончательно отряхнувшись ото сна, воскликнул:

— Может быть, я еще и генералом стану!

Полковник жил на последнем этаже, не самое лучшее место для проживания: крыша, раскалившаяся за целый день, теперь энергично избавлялась от тепла, заставляя их задыхаться от жары. Крылов распахнул окно, но вместе с желанной прохладой в кухню ворвалась беспокойная стайка комаров и теперь назойливо кружилась у самых лиц.

— Товарищ полковник, мне просто не к кому больше обратиться. Я знаю, что это не совсем по правилам, но если я ему не помогу, то его просто убьют. На мне его смерть будет. Как же я потом людям в глаза посмотрю?

Трошин в разговоре не участвовал, лишь угрюмо посматривал в окно.

— Это тот самый, из интерната? — спросил полковник. В голосе никаких эмоций.

— Да.

— Лейтенант, не знаю, какие тебе слова еще нужно сказать. Кажется, уже все доводы привел. А ты все никак понять не хочешь. Еще раз хочу тебе внушить, что жизнь нас поделила на два непримиримых лагеря. По одну сторону мы все, кто носит погоны, а по другую — наши клиенты. И на той стороне у тебя не может быть друзей. Могут быть только какие-то деловые контакты, но не более того. А если появляются друзья, значит, ты уже не наш. Вот такова суровая правда жизни, лейтенант… Мне казалось, что ты уже давно определился, на какой стороне тебе стоять.

Крылов хлебнул кофе и посмотрел на Захара. Маркелов вильнул взглядом в сторону и принялся рассматривать кончики своих туфель.

— Я не могу.

— Тьфу ты, дьявол! — чертыхнулся полковник. — Я ему про Фому, а он мне про Ерему. И что прикажешь с тобой делать? Хочешь завалить всю операцию? Люди лбы свои подставляют, чтобы из беды тебя выручить, а ты начихать на них хотел, так, что ли?! Да если бы ты знал, на каком уровне утверждалась твоя кандидатура, — закатил глаза к потолку Крылов.

Неожиданно дверь отворилась, и в комнату, придерживая полы халата, заглянула женщина.

— Гена, ты можешь свои начальственные нотки приберечь для работы. Дети спят.

Женщина была молодая и красивая. И Захар с Кузьмичом мысленно добавили полковнику еще несколько очков.

Заметив женщину, Крылов неожиданно смутился, мгновенно подрастерял свой боевой пыл и произнес виновато:

— Больше не буду. Извини.

Невольные свидетели этой сцены переглянулись, улыбнувшись. Уже никто не сомневался в том, кто в этой квартире занимал полковничью должность. Не сказав более ни слова, женщина прикрыла за собой дверь.

— Ну, вот что, — негромко сказал Крылов, снова понемногу входя в привычную роль начальника отдела. — Как с тобой быть, я не знаю. Честно говоря, ты меня, парень, поставил в тупик… и по большому счету подставил. А поэтому я должен согласовать дальнейшие действия со своим начальством. Н-да, прибавил ты мне головной боли! В общем так, на работу тебе завтра в любом случае выходить незачем. Этот вопрос мы уладим. Придумаем что-нибудь… Скажем, аппендицит прихватил или еще что-нибудь в этом роде. А встретимся на Мясницкой. Ты ведь бывал у меня там, на явочной квартире?

— Приходилось.

— Ну, тогда все, — поднялся полковник. — Завтра в десять. И смотри, чтобы тебя не пристрелили до этого времени. Ну и натоптали вы здесь, однако, будет теперь мне от жены. — Полковник выпроваживал гостей с нескрываемым облегчением.

На улице их приятно освежила вечерняя прохлада. Странно, но в этот поздний, а вернее всего, слишком ранний час двор не выглядел пустынным. На соседней лавочке обнимались совсем юные парень с девушкой, а за густо разросшимися деревьями сгорбленная старушка выгуливала блондинистого пуделя. И это в три часа ночи!

— Куда ты сейчас? — спросил Захар, понимая, что ночь бездарно потеряна.

Самое лучшее в его положении — так это жахнуть стакан красного вина и плюхнуться на мягкий диван. Уснуть, разумеется, не получится. Зато можно будет, вытянувшись на спине, поблаженствовать в собственное удовольствие до самого рассвета.

— А ты не догадываешься? — вопросом отвечал Кузьмич. — Я думал, ты более проницательный. Захар улыбнулся.

— Она тебя ждет.

— Я не сомневаюсь, она баба добрая. Как это он позабыл, сегодня утром должна прийти Инна. Откроет дверь своим ключом и, забравшись с ногами на мягкое кресло, будет терпеливо дожидаться его пробуждения.

— Тебя подвезти?

— Здесь рядом, — отмахнулся майор.

— Ну… желаю успеха.

***

Захар подъехал к своему дому. Погасил фары и, выйдя из машины, поставил ее на сигнализацию. Осмотрелся. Вокруг пустынно. Ни одной души. Если верить заверениям Крылова, то его подъезд охраняет парочка переодетых собровцев. Будем надеяться, что так оно и есть в действительности.

Где-то в соседнем переулке, очевидно, от невыносимой душевной тоски затявкала собака. Ей в ответ сдержанно забрехал дворовый приблудный пес. И опять воцарилась почти заповедная тишина.

Захар поднялся на свой этаж и почувствовал, как каменной плитой на него навалилась усталость. Нужно было проявить почти героическое усилие, чтобы выбраться из-под этой тяжести. Он открыл дверь, она неслышно повернулась, и из глубины комнаты в прихожую брызнул несильный свет, слегка подкрашенный зеленым полупрозрачным абажуром.

Инна спала на диване. Она оставила место и для Захара: подушка взбита, а одеяло лежало комом у самого изголовья. Захар невольно улыбнулся — вот это чувство, явиться к любимому в три часа ночи!

Несколько секунд он изучал ее лицо, спокойное, какое-то умиротворенное.

После чего начал раздеваться. Лег рядышком, стараясь даже нечаянным прикосновением не потревожить ее чуткий сон.

— Я тебя ждала, — неожиданно раскрыла глаза Инна, — иди ко мне.

Захар протянул руку — нащупал ее тугое бедро, слегка погладил, ощутив кончиками пальцев упругую бархатистую кожу. Усталость, которая еще минуту назад должна была раздавить его, мгновенно растворилась.

Ночную рубашку Инна всегда надевала легкую, почти невесомую, приятную на ощупь. Захар любил неторопливо освобождать ее от полупрозрачных пут, наслаждаясь открывающимся зрелищем. Неожиданно девушка перехватила его ладонь и прошептала в самое ухо:

— Я знаю, чего ты хочешь… так было вчера. Давай по-другому… Прими мою игру.

— Как скажешь, — улыбнулся Захар, не чуждый любовным экспериментам.

Инна уселась на Захара верхом, сняла сорочку и предстала его взору этакой невинной нимфой. Склонившись к его лицу, она несмело, как если бы это случилось впервые, поцеловала Захара в пересохшие губы. Ненадолго задержалась, разглядывая его лицо, после чего медленно стала сползать вниз, целуя ему шею, грудь, живот… У самого паха она неожиданно остановилась и подняла голову, как бы спрашивая: «А ты готов к очередной ласке?» И, заметив на его губах легкую улыбку, приникла к его восторжествовавшей плоти.

Глава 39.

А ТЫ ИЗ ВЕЗУНЧИКОВ!

На этой явке полковник Крылов был совсем недавно. На столе стояли две пустых бутылки из-под пива; на самом краю — аккуратно собранные в кучку остатки воблы. Наверняка где-то в мусорном ведре покоились презервативы и гигиенические салфетки.

Крылов запоздало подскочил к окну, распахивая его настежь, и поспешно, что никак не соответствовало его чину, похватал пустые бутылки и шмыгнул к мусоропроводу.

Кроме Крылова и Захара, в квартире находился еще мужчина лет сорока, сухощавый, неприметного вида, в старых джинсах с пузырями на коленях. Звали его Сан Саныч. Всем своим видом он давал понять, что бедлам в квартире и кучи мусора по углам — дело обыкновенное. Дескать, и не такое еще приходилось наблюдать. Для усиления образа он даже выругался пару раз, витиевато загнув по матушке. Но получилось неважнецки — брань как бы существовала отдельно от него.

Сан Саныч мог бы сойти за свойского парня, которого во время хмельного застолья можно запросто хлопнуть по плечу, если бы не его взгляд — холодный, недоверчивый, все подмечающий.

Даже полковник Крылов в его присутствии чувствовал себя неуютно и напоминал робкую гимназистку под пристальным оком классной дамы.

— Ну, так я тебя слушаю, — дружелюбно поинтересовался Сан Саныч. Таким же тоном заплечных дел мастер интересуется у своей жертвы: «А удобно ли лежит головушка на жесткой колоде?»

— Я хочу, чтобы Матвея перевели в другое место. Сан Саныч улыбнулся широко, доверительно.

— А его и переведут. На остров Огненный, знаешь такой? Там и будет содержаться твой приятель. Вышка у нас отменена. Место там очень тихое, спокойное. Прекрасная экология, здоровый климат. Благодать, как раз для него!

Полковник Крылов сохранял серьезность, всем своим видом демонстрируя, что он не самая значительная фигура в этих стенах. И забежал в пустую квартиру лишь для того, чтобы прибрать со стола и проветрить помещение.

— Я не буду ничего делать, пока его не переведут! — жестко сказал Захар, стараясь не смотреть на Сан Саныча.

— Хм… Вижу, что Геннадий Васильевич не преувеличивал. Парень ты действительно очень упрямый. А ты знаешь, что после окончания нашего разговора тебе не нужно будет подавать прошение об отставке… и ближайшие пять лет тебе придется провести в ином качестве.

— Я готов к любому исходу.

— Вот что значит молодость, — не то осудил, не то похвалил Сан Саныч. — И все-таки мне кажется, ты недооцениваешь всю серьезность ситуации. Я не гарантирую, что ты попадешь в мснтовскую зону. Тебя бросят в самую обыкновенную, где легавых не любят. Ну а как зэки жалуют легавых, рассказывать, думаю, не нужно… Если тебя не убьют и тебе, скажем так, повезет, то ты опустишься на самое дно лагерной лестницы. Ты перестанешь называться человеком и превратишься в отхожее место для людских надобностей, в кусок живого мяса. И попробуй возмутиться, тебя тут же прирежут. Если и пожалеют, то только потому, что в землю приходится закапывать не человека, а дыру. А кишка твоя, извини меня за выражение, будет шириной с водосточную трубу. Тебя привлекает такая перспектива… быть отхожим местом? Извини, другого варианта предложить тебе не могу. — Он виновато развел руки, как бы сочувствуя Захару. — Теперь ты тоже будешь говорить, что готов к такому исходу? Или ты надеешься на помощь своего дружбана? Не по-мо-жет! Даже если ты с ним встретишься в одном лагере, он не пожелает к тебе подойти. И самое большее, на что ты сможешь рассчитывать с его стороны, так это на жалкие объедки с его стола. Как какая-то собака! Ну, теперь скажи мне, тебя устраивает такая перспектива? — Захар молчал. — Или ты будешь мне твердить по-прежнему, что он твой друг и ты не можешь его оставить? Я слушаю тебя.

— Я не могу, — через силу выдавил Захар.

— Ладно, хорошо. — Сан Саныч поднялся. На столе лежал обыкновенный полиэтиленовый пакет с какими-то легкомысленными надписями и полустертой физиономией подзабытой отечественной рок-звезды. Он вытащил из него небольшую кожаную папку и положил на стол. — Знаешь, что здесь такое?

— Нет.

— Ну что ж, придется тебя просветить. Это твое досье. Ты не удивлен?

Вижу, что нет. Не правда ли, пухловатое? Знаешь, о чем это говорит? О том, что ты ведешь слишком энергичный образ жизни. Девочки и игра в карты в твоем деле не самые скверные пороки. Люди у нас служат по тридцать лет, но на них мы собрали материал куда меньший, чем на тебя. Мне даже не нужно будет особенно напрягаться, чтобы отправить тебя на расправу к зэкам, просто вытащить из твоего дела пару грешков и передать их в прокуратуру. Я не из тех людей, кто очень долго уговаривает, у каждого из нас свои дела, какие-то карьерные амбиции… Поверь, мы выкрутимся, придумаем что-нибудь похитрее, но тебя придется изъять из механизма, как винт, у которого сорвалась резьба… В нашем деле подобное встречается… Что ж поделаешь. Это тоже предусмотрено статистикой. Человек не вечен, он способен ломаться…, Итак, на размышление я тебе даю десять секунд, у меня уже нет аргументов, чтобы убедить тебя. — Сан Саныч положил ладонь на пухлую папку и, стараясь поймать убегающий взгляд Захара, принялся считать, добавляя в голос напористые интонации:

— Раз… два… три… четыре… пять… — Захар сидел неподвижно, уперев прямой взгляд в щербину на полу. Глупо было сомневаться в том, что Сан Саныч поступит как-то иначе. Он был добротным коленвалом, приводящим в движение весь механизм. И способен был работать без сбоя до полного стирания подшипников.

— Я еще не все сказал.

— Ну, говори… готов тебя послушать, — где-то даже не без сожаления произнес Сан Саныч.

Захар поднял голову и смело посмотрел в его глаза.

— Я обязан Матвею собственной судьбой… Это не он должен был сесть тогда в тюрьму, а я… Так получилось. Я тогда собирался уходить в армию… через неделю. Ну, хотелось как-то ребят угостить. Сами понимаете, какие там у нас деньги, у пацанов-то!.. Ну, разве что в карты выиграешь или продашь что-нибудь. Вот я и решил из нашего магазина несколько бутылок водки прихватить. Пролез через окно, положил в сумку водку и вышел. А утром Матвея забрали. Я в его рубашке был, вот сторож по этой рубашке и указал на него. Я хотел уже сам милиции сдаться, но Матвей мне запретил. Говорит, сразу двоих посадят. А потом, и срок ему обещали небольшой… условный. А дали три года общего режима! На зоне он уже раскрутился. Вот я ему долг до сих пор и отдаю…

Не могу я так подло с ним поступить!

— Невеселую ты мне историю рассказал, прямо скажу. В душе так и защипало. — Сан Саныч усмехался. Вот только в голосе произошли едва заметные перемены, похоже, что он начинал сочувствовать всерьез. — Парень ты совестливый, а это уже само по себе неплохо. Да и Матвей, вижу, человек что надо. Мне бы его в свою организацию, — пошутил Сан Саныч. Полковник сделал вид, что по достоинству оценил шутку коллеги, хмуро улыбнувшись. — Так что будем делать, Геннадий Васильевич? — посмотрел Сан Саныч на полковника.

Крылов вздохнул:

— Мути в голове у него много… Это точно! Ему еще аттестацию проходить, и неизвестно, как там дальше сложится, но парень он в целом надежный. Это проверено не однажды. И если есть возможность помочь по вашему ведомству Тихоне, то почему бы этого не сделать? В конце концов, если что не так сложится, так мы можем его обратно в кутузку запрятать.

В управлении никто не знал, какое отношение Сан Саныч имеет к предстоящей операции. О нем вообще мало было известно. Он был глухо закрыт, как сейф швейцарского банка. Правда, поговаривали, что он является одним из лучших специалистов по внедрению. И будто бы однажды ему пришлось вытатуировать на пальцах перстни, чтобы рассеять подозрения блатных. Как бы там ни было, но грубоватые язвинки от вытравливания наколок на руках остались.

Сан Саныч задумался.

— Это твое последнее слово? — посмотрел он на Захара. Еще секунда — и Сан Саныч продолжит прерванный счет.

— Да.

— Хм… Ничего не боится. Ты что, на чудо, что ли, надеешься? — в этот раз его улыбка была доброжелательной, Захар неопределенно передернул плечами. — Можешь считать, что оно случилось. Мы Тихоне дадим шанс, да и тебе тоже. — Он подошел к телефону и быстро набрал нужный номер. — Товарищ генерал-лейтенант, это Сан Саныч… Да, именно… Провожу беседу в нашим подопечным… Не совсем.

Потребуется ваша помощь. Операция будет развиваться по плану «зет»… Да, я лично буду держать все под контролем. — Сан Саныч слегка выпрямился. — Никаких срывов не будет, товарищ генерал-лейтенант… Да, все понял. Есть! — Осторожно положив трубку на рычаг, он повернулся к Захару и произнес все тем же ровным голосом, в котором отчетливо улавливалась вибрирующая нотка:

— А ты, однако, из везунчиков. Генерал дал добро. Не буду скрывать, твоего дружбана действительно приговорили, кому-то он очень крепко встал поперек горла. Если его не пришьют в этой тюрьме, то уделают в какой-нибудь другой. В наших силах устроить ему побег. Нам интересно было бы знать, что именно от него хотят…

— Я бы хотел с ним переговорить, как только он окажется на воле…

Сан Саныч внимательно посмотрел на Захара.

— А ты парень даже очень непростой. Вижу, что мне ты не доверяешь. Ну да ладно, это дело твое, как-нибудь переживу. А переговорить ты с ним сможешь.

Это я тебе обещаю. — И уже с некоторым добрым чувством добавил:

— И все-таки ты молодец. Хорошо держался. О том, что ты встречался со мной, никому ни слова.

Понял?

— Да, — впервые за время разговора улыбнулся Захар.

Глава 40.

РАБОТЕНКА НЕ ПЫЛЬНАЯ — НАДО ГРОХНУТЬ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

Уже через неделю Тихоню перевели в одиночку: обыкновенный каменный мешок два на два метра. Особенно не разгуляешься. Но все же лучше, чем в стакане, где ему однажды пришлось просидеть две недели. Такой же каменный мешок, только еще меньше. Потолок высотой не более полутора метров не давал возможности распрямиться, даже спать приходилось едва ли не на корточках, и к концу второй недели подобные неудобства он начал воспринимать как естественное состояние. А когда был переведен в общую камеру, то долго сутулился, ощущая у себя над головой многометровый каменный свод.

Здесь легче. Можно сделать из угла в угол пять неторопливых шагов. При желании можно заняться даже нехитрой физкультурой, например, отжаться от пола или поприседать. В конце концов, несколько дней можно посидеть и в одиночке, отдохнуть от многошумной братвы и обязанностей смотрящего по камере. Немного покопаться в себе и просто побыть наедине с собственными мыслями. Главное, чтобы одиночество не затянулось. Матвей знал немало примеров, когда из одиночки возвращались с тараканами в котелке. И это те, кто всегда был в ладах с собственной головой. А что говорить о тех, чья психика сильно расшаталась. А может, они только того и добиваются, чтобы он наконец вольтанулся? Не дождетесь, господа красноперые, мы еще повоюем.

На крохотном столике лежал «Новый завет». В одиночной камере эта книга пользовалась необыкновенной популярностью. Листы засалены и по углам затерты до дыр. Но отношение к ней оставалось бережное — ни одного вырванного листочка.

Похоже, что все десять божьих заповедей в этой каменной клетке ценились.

Неожиданно отворилась амбразура, и в проеме показалась усатая физиономия надзирателя. Странным было то, что сейчас время было не обеденное, и Таракан, обычно не склонный к разговорам, вдруг заговорил:

— К тебе гости… Чтобы не шалил! А то выйдет себе дороже.

Амбразура шумно закрылась, и следом раздался скрип отворяемой двери. В проеме показался крепкий мужчина лет сорока. По-хозяйски шагнул в камеру и, указав вскочившему Матвею место на нарах, повернулся к надзирателю:

— Откроешь минут через пятнадцать, у меня к вашему разговор недлинный.

— Если что случится, я здесь за дверью стоять буду, — заверил Таракан и, не дожидаясь ответа, прикрыл дверь.

Гость чувствовал себя очень уверенно, словно половину жизни провел в одиночной камере.

— Меня зовут Сан Саныч. Можешь меня так и называть, я тебе не гражданин начальник. В таком ведомстве, откуда я пришел, чинопочитание не в чести. Хотя дисциплина у нас построже, да и порядка, пожалуй, побольше будет.

— Вы откуда, из ФСБ? — с интересом посмотрел на гостя Матвей.

— Я вижу, что ты проницательный. Значит, не случайно в одиночку заперли. Хочу тебя сразу предупредить, твоя судьба не такая мрачная, как может показаться на первый взгляд. И все зависит от того, как сложится наш разговор.

— Вербовать, что ли, будете? — скривился Тихоня. — Только я ведь очень несговорчивый.

— Наслышан… Значит, это ты замочил трех человек?

— Так получилось.

— И за что, разрешите полюбопытствовать?

— Скажем так, они много от меня хотели. А мне это очень пришлось не по душе.

Сан Саныч должным образом оценил дипломатию Тихони и, скупо улыбнувшись, произнес:

— Никогда не думал, что в одиночке могут сидеть такие тонкие натуры.

— Вопросы еще будут… Сан Саныч?

— А зря ты на меня обижаешься. Вон даже голос у тебя как-то недоброжелательно подсел. Я ведь тебя совсем не осуждаю. В жизни всякое случается. Люди, к которым тебя подсадили, тоже на ангелов не очень походили.

Как говорится, на войне как на войне. И чем же ты их, заточкой, что ли? — и, заметив изменившееся лицо Тихони, продолжал:

— Нет, ты не думай ничего такого, я не из кровожадности спрашиваю. Меня, скажем так, как специалиста интересует чисто технический вопрос. Если бы ты расстрелял их из пистолета, все тогда было бы понятно. Но заточкой… Это требует большого мастерства.

— Я не особенно старался, — фыркнул Тихоня, — просто жить хотелось.

— Желание понятное. Ладно, поговорим о деле. Ты не догадываешься, почему я здесь?

— Если не за тем, чтобы сделать меня стукачом, тогда почему?

— Я пришел сюда… по просьбе твоего друга Захара.

— Ах, вот как, кажется, у него случились неприятности по службе?

— Для арестанта следственного изолятора ты неплохо информирован.

— Все-таки не на необитаемом острове живем…

— Ты знаешь, что тебе грозит остров Огненный?

— Догадываюсь, не дурак. Три трупа на шее многовато, а если учитывать, что этим я еще и насолил администрации, можно гарантировать, какие характеристики отправят в суд.

Сан Саныч сложил руки на груди и произнес:

— Суда может и не быть. Матвей не выглядел удивленным:

— Ну да, конечно, мы живем в царстве гуманизма. Чего же мучиться бедному узнику? Просто однажды ко мне в хату ввалятся четверо амбалов. Один сядет на ноги, двое будут держать руки, а четвертый — спокойненько так, со знанием дела, начнет душить подушкой. А потом можно будет отписать письмо мамане, что, дескать, скончался от сердечного приступа. Я уже к такому раскладу готов…

— Ну, насчет мамаши ты, конечно, загнул. Насколько мне известно, ты вместе с Захаром в одном детдоме рос.

— Вижу… Сан Саныч, от вас ничего не скроешь.

— Это ты верно сказал. Знаю я и о том, что ты вместо него срок отмотал.

Матвей встрепенулся:

— Об этом никто не знает… вот разве что сам Захар рассказал.

— Не переживай, — мягким движением руки успокоил его Сан Саныч, — так оно и было. Захар нам все сам рассказал. Так вот, я тебе хочу сказать, у тебя есть возможность не только выбраться отсюда невредимым, но еще и начать свою жизнь заново, сменив привычки, имя, может быть, даже лицо. Наколки? — посмотрел он на пальцы Тихони, густо облепленные перстнями. — Можно вывести в косметическом салоне. Останутся всего лишь небольшие рубчики, совсем незаметные. Правда, я слышал, что это недешевое удовольствие, но новая жизнь стоит того. Тебя как, устраивает подобный расклад?

— И что же я должен за это сделать?

— А ничего особенного, — вяло отреагировал Сан Саныч, — точнее, то, к чему ты уже начал привыкать. Работенка не пыльная. Убить одного человека. Это тебе не заточкой направо и налево кромсать, когда кровь отовсюду фонтаном брызжет. Нажал себе на курок и получил все, что хотел.

— И что это за человек? Можно взглянуть на его фотографию?

— Вот это уже деловой подход, — энергично качнул головой Сан Саныч. — Вижу, что наши отношения развиваются по спирали. Фотографию я тебе дать пока не могу. И знаешь почему?

— Не доверяете? — Если бы не доверял, меня здесь просто бы не было. А потому, что стрелять ты пока не умеешь. Это тебе не ножичком размахивать. Этому, дорогой ты мой, нужно еще учиться. И учеба, хочу тебе сказать, будет самая серьезная. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Как же не понимать, — скривились губы Тихони в злой усмешке. — Как говорится, из огня да в полымя.

— Возможно. Но у тебя нет другого выбора. Ты будешь действовать не один, а с такими же гвардейцами, как и сам. Никаких вопросов им не задавать.

Друг друга вы будете знать только по кличкам. Абсолютная конспирация, тебе все понятно?

— Но я еще не дал согласия.

— Хм… мне показалось, что ты на все согласишься, только бы не гнить заживо на острове. Ну, так что, решайся. Если ты говоришь «да», то дня через три, в крайнем случае через неделю, ты получишь новенький паспорт, на котором только-только просохла тушь, и блестящие перспективы на всю дальнейшую жизнь.

— Хорошо, я согласен.

— А чтобы ты поверил, что я не шучу, как только переступишь порог тюрьмы, я дам тебе поговорить с твоим приятелем Захаром. Устраивает?

— Вполне.

Сан Саныч поднялся. Секунду помешкав, протянул руку:

— Ну что ж, до встречи.

Глава 41.

ГНИЛЫХ В СЕМЬЮ НЕ ПРИНИМАЮТ

Раздался робкий стук, и Шибанов, подняв голову, негромко произнес:

— Войдите.

Дверь распахнулась, и на пороге показалась красивая девушка в лейтенантских погонах. Елизавета Петровна. Или просто Лизонька. Черноокое двадцатидвухлетнее дитя с огромной, толщиной в мускулистую руку, косой.

Она работала в информационном отделе и считалась квалифицированным специалистом в компьютерном деле. Внешне строгая, почти неприступная. Но многим в отделе было известно, что это не так и ее расположением пользуется майор Усольцев. Посмотрев на длинные ноги коллеги, Шибанов с тоской подумал о том, как бы он хотел оказаться на месте счастливчика. Лизонька мило улыбнулась и несмело прошла в кабинет. В руках несколько листочков, слегка колыхавшихся при каждом шаге.

— Все документы, кроме одного, являются фальшивыми. Подлинные только водительские права, выданные на имя Мерзоева Василия Федоровича, уроженца города Альметьевска. Трижды судимого, — ласково защебетала девушка.

Как-то однажды Лизонька призналась, что на втором курсе была избрана «Мисс красавицей» института. Что ж, в это нетрудно поверить. Вот только чем сумел взять ее Усольцев? Далеко не Аполлон. Росточка небольшого, а кроме того, имеет хвост из трех малолетних детей. И поди ж ты, охмурил! Интересно вот только, где они встречаются? У нее дома, где, кроме сердитой мамы, имеется еще и престарелая бабушка, или прямо в рабочем кабинете старшего опера?

— Спасибо, Лизонька, вам не стоило беспокоиться, я бы сам пришел к вам за распечаткой, — пробормотал капитан.

Елизавета Петровна неопределенно пожала плечами:

— Это моя работа, — и, едва встретившись с Шибановым взглядом, повернулась к двери.

На мгновение Григорию показалось, что между ними протянулась невидимая нить, и, желая проверить собственную догадку, он, чуть волнуясь, произнес:

— Елизавета…

— Да? — девушка повернулась, чуть улыбнувшись уголками губ.

— А что вы делаете сегодня вечером?

Взгляд слегка удивленный, в глазах понятное недоумение. Шибанов уже ненавидел себя за просящий тон. Можно было бы сказать как-то иначе, небрежнее, что ли. Как бы мимоходом, а то и голосок даже слегка дрогнул, как будто от ее решения зависит едва ли не его жизнь.

— Я сегодня вечером занята, — неопределенно протянула Лизонька, — у подруги день рождения.

Григорий едва ли не стукнул себя кулаком по лбу, ну конечно, как же он мог запамятовать. Сегодня четверг. А именно в этот день Усольцев брал у своего приятеля ключ от дачи.

Боже, чего только не померещится с похмелья!

— Извините, не знаю, что это на меня нашло, — волна смущения накрыла его с головой. Он уже дал себе твердую клятву, что не выкинет в следующий раз ничего похожего.

— Знаете что, давайте встретимся с вами послезавтра, я взяла билеты на концерт, но моя подруга пойти не может, и я буду рада, если вы составите мне компанию… Что же вы молчите? Или раздумали?

Голос у нее был слегка дразнящим, так и заманивал в какие-то заповедные кущи.

— Нет, что вы! С большим удовольствием.

— Вот и договорились, — улыбнулась она мягкой улыбкой и золотой рыбкой выскользнула из кабинета.

Личная жизнь понемногу налаживалась.

Итак, что мы имеем. Капитан Шибанов поднял листы и принялся вчитываться в текст. Оказывается, господин Мерзоев был человеком довольно опытным. Дважды сидел за грабеж и один раз, последний, за вооруженное ограбление. С такими статьями он вправе был рассчитывать в местах заключения на самый радушный прием. Через три года пробился в лагерную элиту. Прописан на данный момент по улице Багрицкого. Не мешало бы осмотреть апартаменты покойного. Ладно, отложим на потом.

Интересно, какой он был при жизни? Капитан нажал на клавишу. На экране компьютера появилось две фотографии Мерзоева — тюремные, самые что ни на есть обыкновенные, напрочь лишенные каких-то художественных изысков — в анфас и в профиль. Крупное волевое лицо с мясистым носом. В облике ничего интеллигентного. Такого человека запросто можно представить где-нибудь в темном переулке, сжимающего в могучих руках черенок от лопаты. Дальше фотографии вполне мирные: вот Мерзоев нанизывает небольшие куски мяса на шампур, на столике лежит нарезанный лучок, аппетитно алеют дольки нарезанных помидоров.

Немного в сторонке — бутылка красного вина. Все как и положено! Рядом две девушки — очень красивые, с распущенными волосами. Наверняка взяты напрокат из какого-нибудь модельного агентства. Девушкам хорошо — мясца покушают, да и менеджеры тоже внакладе не останутся.

Дело Мерзоева оказалось очень большим. Кроме обвинительных заключений, включавших по несколько десятков страниц, оно содержало множество показаний свидетелей и просто донесений оперативных источников. Судя по записям, на допросах он вел себя дерзко и признавал собственную вину только тогда, когда пол под ним начинал трещать от тяжести изобличительных материалов. В целом фигура не слабая, с бесспорными заявками на лидерство. Во всех трех ограблениях он был ведомый и получал минимальные сроки. Досрочного освобождения не заслужил и, что называется, отсидел от звонка до звонка.

Дело изобилует фотографиями, но они, как правило, не прибавляли ничего нового: похоже, круг общения у него сложившийся, одни и те же физиономии, вот только женщины менялись да ландшафт.

Фотографии были собраны в компьютере, как в хорошем альбоме: их можно было быстро полистать, разложить из них пасьянс и даже увеличить отдельные части снимка. Одна фотография особенно заинтересовала Шибанова. Видно, что компанию из двадцати человек сняли во время застолья. На именины не похоже — на столе блины с медом, кутья, да вот еще водка во множестве. Такое впечатление, что ребятки поминают безвременно усопшего. Да и лица хмурые, некоторые откровенно злые. Только в дальнем углу сидели двое мужчин и натянуто строили друг другу улыбки. Первого капитан Шибанов узнал сразу — это был Мерзоев, чуть помоложе, с короткой модной стрижкой. А вот второй… Тоже как будто бы знакомое лицо. Определенно, где-то он его уже видел. Григорий щелкнул мышкой, и фрагмент снимка увеличился втрое. Утонченные черты лица, длинный, с небольшой горбинкой нос, глаза пронзительные, острые, какие могут быть только у орлана, высматривающего на далекой земле добычу. Соседом Мерзоева был Закир Каримов.

С минуту капитан Шибанов осознавал собственное открытие, разглядывая снимок. А потом выключил монитор.

Напряжение сказалось — заломило под лопаткой. Григорий поднялся и сделал несколько вращательных движений плечами, немного полегчало. В сейфе на самой верхней полке лежало дело Каримова, но он специально не спешил его вытаскивать и как бы растягивал удовольствие, словно предчувствуя, что в толстой папке его ожидает немало интересного.

Размявшись, Шибанов выдвинул ящик стола, в нем под тоненькой ученической тетрадкой лежал ключ от сейфа — длинный штырь с глубокими бороздками на конце. Его, конечно, можно было бы упрятать поглубже, хотя, с другой стороны, вроде бы и ни к чему. Кругом свои, и среди сослуживцев не водилось привычки рыскать по чужим сейфам. За подобное пристрастие в органах карают не менее строго, чем крысятников на зоне.

Григорий вставил ключ в скважину. Дверца легко распахнулась, обнажив темное металлическое нутро. На самой нижней полке лежало три папки, справа — в синем переплете — досье Закира Каримова. Капитан помнил каждый листок из дела.

На трех из них были заметны круглые следы. Наверняка опер, что вел следствие, любил баловаться кофейком и ставил кружку прямо на исписанные страницы. На двух толстых, почти картонных листах, неаккуратно вклеенных в самую середину и заполненных крупным почерком старательного второклассника, отчетливо отпечатались жирные следы. Сопутствующую картину представить несложно — после рабочего дня опера решили разговеться пивком, а чтобы не испачкать стол жирной рыбкой, положили куски прямо на бумагу. Капитан Шибанов любил порядок и к подобным издержкам профессии относился отрицательно, даже сейф содержал в чистоте и периодически выметал сор небольшой щеточкой.

У майора Усольцева сейф всегда был завален разным хламом, и, кроме всякого рода бумаг, там можно было обнаружить куски черствого хлеба, огрызки яблок и пустые бутылки. Он вообще любил работать под гусара, и частенько в недрах сейфа наряду с бутылками из-под шампанского можно было заметить и презервативы.

Шибанов подвинул поближе настольную лампу и щелкнул выключателем. Свет радостно брызнул на раскрытые страницы. Капитан принялся терпеливо листать досье, вчитываясь в записи следаков. Ну никакого художественного воображения!

Всего лишь сухое изложение фактов, да и то косноязычное.

Уже в конце папки внимание Григория привлекло оперативное сообщение некоего Куцего, который потихоньку капал куму на ближайшее окружение взамен на некоторое послабление в режиме. «…Вчера Каримов Закир разжаловал в мужики блатного с погонялом Рваный. Дал ему пощечину и сказал, что тот отныне должен называться Гнилой…» За что произошло понижение, не указывалось, но факт сам по себе примечательный. Смотрящий на зоне имеет власть не меньшую, чем хозяин колонии. Далее сообщалось о том, что Гнилого правильные мужики в семью не приняли, отступились от него даже земляки. А еще согнали с престижной шконки и определили по соседству с петушиным углом. Падение в таком случае всегда стремительно, и капитан Шибанов не удивился тому, что через неделю осужденный с погонялом Гнилой поменял не только свое место приписки, но и социальное положение, разместившись по правую руку от «главпета».

Этот же источник сообщал о том, что Закир Каримов выдал две бутылки водки на день рождения заключенному Мурзе. Сам по себе факт ординарный, при желании в колонии можно отыскать даже дурь. Благо тропинка на волю была проторена, а деньги за колючей проволокой водились всегда. Вот только человек с погонялом Мурза имел фамилию Мерзоев. Там же сообщалось, что Закир перевел Мурзу в подпаханники вместо разжалованного Гнилого, определив его присматривать за мужиками.

Странность заключалась в том, что несколько лет назад Мерзоев ходил при Закире шнырем, в обязанность которого входило каждый вечер подметать бендюгу.

Выходит, что Мерзоев знал Каримова не менее восьми лет и последние четыре года они парились рядышком. Даже откинулись почти одновременно, с разницей всего лишь в три месяца.

Григорий закрыл папку, тщательно завязал ее. Небрежно смахнул ладонью приставшие соринки и аккуратно убрал досье на место. Будет что рассказать завтра полковнику! — ликовала душа. Заперев сейф, Шибанов привычно убрал ключ под тоненькую, уже изрядно затертую тетрадку. А почему, собственно, завтра?

Набрав номер телефона, он спросил:

— Верочка, шеф у себя?.. Ага, отлично. Иду к нему. Есть одно неотложное дело. Да, не могу ждать до завтра.

Посмотрев на себя в зеркало, он машинально пригладил и без того короткие волосы и уверенно вышел в коридор.

Полковник Крылов выслушал Шибанова молча, не перебив ни разу. Редкий случай. Он даже не задал ни одного вопроса. Лишь иной раз кивал крупной головой да потирал круглый подбородок. Несмотря на мелкие шалости, какие можно простить всякому здоровому мужику, опер он был первостепенный. Из множества версий полковник, как правило, интуитивно угадывал наиболее выигрышную. И это даже в том случае, когда она не блистала красивым фасадом и смахивала всего лишь на цепь роковых случайностей. Взяв след, он его уже не терял и напоминал хваткой бойцовскую собаку, которой достаточно всего лишь зацепиться могучими челюстями за шкуру своего противника, чтобы потом потихонечку добраться до самого горла, сомкнуть клыки на нам и навсегда перекрыть кислород!

Глубокая пауза лишний раз свидетельствовала о том, что Крылов усиленно просчитывал все возможные варианты.

— Ты как сам считаешь? — наконец спросил Геннадий Васильевич. Взгляд его потяжелел, что означало одно — решение принято. — Значит, все-таки Федосеев?

— Так точно, товарищ полковник, от Мерзоева прослеживается ниточка к Каримову, а от Закира она идет прямо к Федосееву. Оружие было украдено не без его помощи. Как утверждают свидетели, у Федосеева, когда он был кумом, с Каримовым сложились почти приятельские отношения. Вместе разве только водку не пили.

— А у меня есть основания полагать, что водочку они вместе пили, — задумчиво произнес Геннадий Васильевич.

— Возможно, так оно и было, — согласился капитан. — Именно эти приятельские отношения и позволили ему обратиться за помощью к своему подопечному.

Полковник согласно закивал. Большой палец правой руки нервно затеребил кончик носа. Об этой его характерной привычке знали многие. В минуты усиленного размышления он начинал чихать, осыпая присутствующих мириадами брызг, и сейчас боролся с зудом, неприятно щекотавшим носоглотку.

Кажется, отпустило. Полковник победно посмотрел на капитана.

— Совершенно верно. Без помощи Федосеев просто бы не справился. Связи с уголовным миром он поддерживал через своих бывших подопечных, зная, что когда-нибудь такая дружба может сослужить ему хорошую службу.

— Что делать с Федосеевым, товарищ полковник? Геннадий Васильевич устало откинулся на спинку стула. Глаза его неожиданно повеселели. Казалось, он думал о чем угодно, но только не о заданном вопросе.

— А с Федосеевым делать ничего не нужно, капитан. Пусть себе как работал, так и работает. Насколько мне известно, он у начальства на хорошем счету. Они его ценят за аккуратность и педантичность. Для молодых он в некоторой степени наставник, авторитет. Да и зацепить нам его не за что. Ведет замкнутый образ жизни: из дома на службу и обратно. Есть у него, конечно, мелкие увлечения, порой цепляет молодых проституток у гостиниц. Но ведь за это не сажают, как говорится, кто из нас без греха. Два грамма героина ему в карман подсунуть? Несерьезно. А потом, я думаю, что подобная афера вряд ли пройдет.

Все-таки он сам в органах проработал два десятка лет и про подобные фокусы наслышан, а может быть, и сам проделывал не однажды. Так что придется набраться терпения. Вся надежда на Захара… если он опять не отмочит какой-нибудь номер.

Ты вот что, Гриша, — по-простецки обратился Крылов к капитану, что случалось с ним крайне редко. — Нужно будет заглянуть к соседям Мерзоева, возможно, они подскажут что-нибудь еще. Хотя картина более или менее уже ясная.

Глава 42.

ЛЮДИ С ТАРАКАНАМИ В БАШКЕ

Из одиночной камеры Матвея перевели в шестиместную. По представлениям Бутырки, это почти что «люкс». Соседи его не раздражали, да и сам он уже успел соскучиться по общению.

Заложив руки за голову, Матвей блаженствовал на шконке. Приятно было осознавать, что через каких-то двадцать четыре часа тюрьма окажется в прошлом, а в кармане у него окажется совсем новенький паспорт на имя уроженца города Львова. Для пущей схожести останется только отпустить усы, научиться ругать «москалей» и лопать сало за обе щеки. Уже через сутки его бронхи очистятся от тюремного смрада, и он наполнит их чистейшим воздухом свободы.

Улыбнувшись собственным мыслям, Матвей увидел, что его усиленно разглядывает маленький худенький блатной с погонялом Пупырышек.

— Неужели ты трех человек уделал? — удивился тот.

— Пупырышек, ты ошибаешься, — назидательно проговорил Матвей, повернув голову. — Не людей, а трех петухов, а это, как тебе известно, большая разница.

Блатной слегка смутился, осознав промашку:

— Нет, но… все-таки такие же, как и все…

— Здесь ты опять ошибаешься, дорогой Пупырышек, — разговор начинал его слегка забавлять. — У всех людей кишка для испражнений существует, а у них она шириной с трубу и нужна для того, чтобы заталкивать туда всякие инородные предметы. Так что со всеми пернатых я никак не могу сравнивать.

— Ну, все-таки, а внутри что-нибудь встрепенулось? — не отставал Пупырышек, придвинувшись ближе.

Тихоня пребывал в хорошем расположении духа, и можно было немного побазарить, а то и пощипать сокамернику нервную струну.

Матвей приподнялся на локте, лицо его погрубело, и с неожиданно посиневших губ слетело звучное:

— Об одном жалею, что мало порезал… Других не успел. А что ты так все расспрашиваешь, Пупырь? Может, тебе показать, как это случилось?

Пупырышек виновато улыбнулся и попятился в сторону пустующих нар.

Тихоня лишь улыбнулся в его перепуганную физиономию и возобновил прерванное занятие — разглядывание облупившейся краски на верхних нарах.

По поводу убийства Тихоня и вправду не сокрушался. Уже через неделю он начал основательно подзабывать подробности произошедшего. Ощущение было такое, как будто все это случилось с кем-то другим, с каким-то хорошим его знакомым.

Непонятно только, что это было — свойство памяти, которая оберегала его психику, или вконец огрубевшая душа. Хоть бы икнулось от пролитой крови. Атак, ну совершенно ничего! Будто мимоходом наступил на червя и потопал себе дальше, мгновенно позабыв о собственном злодеянии.

Позавчера Сан Саныч вновь посетил Матвея в одиночке. Поздоровался за руку, похлопал, словно хорошего знакомого, по плечу и, бросив на столик блок «Мальборо», произнес:

— Это тебе.

Матвей вопросительно посмотрел на Сан Саныча и проговорил:

— Я здесь столько париться не собираюсь… Кажись, уговор был.

— А ты ершистый парень, — с улыбкой произнес Сан Саныч, присаживаясь рядом, — хотя по твоему погонялу этого никак не скажешь. Сегодня тебя должны перевести в общую камеру… Не пугайся! Долго ты там не задержишься. За это время успеешь искурить пару пачек… не больше. Остальное отдашь на «общак», пускай пацаны побалуются.

— Понял, — повеселев, сказал Тихоня, разрывая блок. Вытащил одну пачку.

Подумав, распечатывать не стал.

— Камеру мне обещали подобрать для тебя приличную. После той свалки, в которой ты жил, эта покажется тебе санаторием. Телевизор, холодильник, все как положено. Я для тебя подарок приготовил, — хитро посмотрел Сан Саныч на притихшего Матвея, сунул руку в карман и положил на край стола тоненькую книжечку.

— Что это такое? — белесые брови Матвея удивленно вспорхнули, Улыбка Сан Саныча сделалась еще более располагающей.

— А ты открой да взгляни!

Матвей осторожно взял книжечку. На лицевой стороне был отпечатан герб Российской Федерации, а немного ниже большими буквами было написано: «Паспорт».

Матвей открыл книжицу и увидел собственную фотографию. Не казенную, какие можно встретить только в личном деле рецидивиста, а вполне цивильную. Лицо украшала располагающая улыбка. Интересно, в какой момент жизни они запечатлели его сияющую физиономию? И главное, где? Не на тюремном же дворике? А в графе «имя, фамилия» аккуратным каллиграфическим почерком было написано, что сия ксива принадлежит гражданину Украины Остапу Константиновичу Луценко, уроженцу города Львова.

Ничего себе дела!

— Это мой? — заметно волнуясь, спросил Матвей. Вот и предательская хрипотца в голосе появилась.

— Хм… Ну, не мой же! — Сан Саныч вытянул из рук Матвея паспорт. — Или себя не узнал?

— Нет, но…

— Безо всяких «но»! А теперь обговорим детали. Первое — за оставшуюся пару дней ты не должен делать никаких глупостей. Люди с тараканами в башке нам тоже не нужны. Понятно? — строго спросил он.

— Что ж не понять? — взгляд Матвея проследил за рукой Сан Саныча, которая безмятежно повертела паспорт, а потом равнодушно опустила его во внутренний карман пиджака.

Матвей невольно поморщился, как будто вместо обещанной амнистии его приговорили к пожизненному заключению.

— Через пару дней тебя должны будут перевести в Лефортово, как особо опасного преступника. Документы на твой перевод уже готовятся.

— И сколько же мне придется пробыть в Лефортове? — не скрывал своего разочарования Тихоня.

— Не перебивай, — строго произнес Сан Саныч, при этом его подбородок раздраженно дернулся. — И советую тебе впредь слушать меня внимательно. Тебе все ясно? — небольшие глазки Сан Саныча, наполненные арктическим холодом, впились в лицо Тихони и без труда отыскали его блуждающий взгляд.

— Да, — еле выдавил из себя Матвей, понимая, что у него не хватает воли противостоять круглым кабаньим глазкам своего нового знакомого.

Сан Саныч попросту был сильнее.

Точно такое же смятение испытывает более слабый зверь, повстречав матерого соперника на узкой тропе. Могучему самцу достаточно всего лишь поворота головы, чтобы слабовольный, поджав хвост, отскочил в сторону. В природе побежденного соперника добивают редко: даже у самого кровожадного зверя не хватит решимости перекусить артерию, подставленную под клыки в знак покорности. Роль невозмутимого чистильщика берет на себя дикая природа, отодвигая на задворки естественного отбора неудачников. Иное дело людские отношения, где сильнейший, не ведая о великодушии, запросто, безо всякого внутреннего содрогания, наступает на склоненную голову, взывающую к милосердию.

Сан Саныч знал о великодушии не понаслышке. И в то же время он был матерый зверь, сознающий собственную силу и обладающий немалыми возможностями.

— Вот и отлично, — сказал Сан Саныч, улыбнувшись. — Кажется, мы поняли друг друга. В Лефортове ты не пробудешь и часа, — едва ли не по слогам проговорил он. — Тебя будут перевозить в «луноходе», в нем ты сбросишь свою форму, — с нескрываемой брезгливостью показал он на засаленный ворот робы Матвея, — и наденешь простой серый костюм, который будет лежать на сиденье. У тебя пятидесятый размер?

— Да.

— Я так и думал, — удовлетворенно качнул головой Сан Саныч. — Будет момент, и ты выйдешь из «лунохода». У Госпитального моста тебя будет поджидать обыкновенное такси. Не пугайся, там наш человек. Он отвезет тебя туда, куда нужно, и считай, что твоя стажировка уже началась. У тебя есть вопросы?

— А меня не хватятся?

— Отвечаю… Ты будешь убит во время побега. И твой труп будет предъявлен и опознан.

Лицо Тихони болезненно поморщилось.

— Это как же?

— Не пугайся, — ухмыльнулся Сан Саныч. — Это будешь не ты. Скажем так, труп будет принадлежать твоему двойнику. У него будут даже твои наколки. — Он остановил свой взгляд на кистях Тихони, черных от выколотых перстней. — Все обойдется, как говорится, без особых хлопот. Труп сдан, труп принят. Лицо покойного будет обезображено до неузнаваемости, и опознавать тебя будут по особым приметам, а они совпадут полностью. И чтобы уж совсем не возникло ни у кого нареканий, в этот же день труп сожгут в крематории, а урну с прахом зароют где-нибудь на задворках кладбища. Тебя устраивает такой расклад?

— Вполне. Можно еще один вопрос?

— Спрашивай, — охотно разрешил Сан Саныч. Игра во всемогущего дядю его слегка забавляла. Несмотря на тюремные университеты, Матвей выглядел деревенским увальнем, тридцать три года пролежавшим на теплой печи. Не стоило даже объяснять, что для спецслужб подобная операция всего лишь семечки, так сказать, обыкновенная текучка, с которой сталкиваешься едва ли не ежедневно.

Все-таки приятно чувствовать себя всемогущим и знать, что за твоей спиной находится сильнейший аппарат подавления.

— А кто будет… этот человек?

— Ну, право, ты меня удивил! — по губам Сан Саныча скользнула снисходительная улыбка. — И это я слышу от человека, который несколько дней назад отправил на небеса три грешные души.

— Мне бы хотелось знать, — протянул Матвей уже не так уверенно.

— А какая разница, кто будет лежать на дороге с рассеченной башкой, — несколько резковато сказал Сан Саныч, и в его голосе вновь послышался зловещий рык рассерженного зверя. — Главное, это будешь не ты… Ну, ладно, ладно, не грусти, — смилостивился Сан Саныч, — среди бомжей немало таких, кто похож на тебя комплекцией, а за пару пузырей водки они согласны на все. Например, сделать такие же наколки, как у тебя. Еще детали? — Тихоня молчал. — Его сначала посадят в машину, отвезут за город. Там произойдет несколько несложных манипуляций по обезображиванию трупа. После чего его аккуратно уложат на заднее сиденье «уазика» и с мигалками доберутся до нужного места. А дальше…

— Не надо.

— Не беспокойся, о нем даже никто не вспомнит. У этого бродяги нет никаких родственников. Ну что, теперь ты удовлетворен? — и, не дождавшись ответа, поднялся:

— Пойду. А то у меня такое ощущение, что я начинаю вместе с тобой срок мотать, — и, хохотнув, добавил; — Удивляюсь, как люди могут здесь годами сиживать?

Матвея никто не беспокоил. Он лежал с открытыми глазами и размышлял о своем. В этой же камере парились двое крупных спортсменов, статья у них не слабая — «гоп-стоп». Но как успели шепнуть сокамерники Матвею, с его появлением они приуныли и даже разговаривали теперь потише. Почувствовали шакалы льва, поприжали хвосты!

Оба интуитивно чувствовали со стороны нового соседа нешуточную опасность.

Когда Тихоня поднимался с нар и важно, как это подобает коренному обитателю тюрьмы, пересекал камеру, чтобы справить нужду, спортсмены, порой оказавшиеся на его пути, совершали сложные траектории, чтобы, не дай бог, не вторгнуться в незримую территорию Матвея.

На страхи соседей по камере Матвей взирал с улыбкой, а им было непонятно веселье нового смотрящего. Хотя, с их точки зрения, нужно быть или полным кретином, или человеком с железными нервами, чтобы беззаботно травить анекдоты, зная при этом, что остаток жизни придется куковать на острове Огненный.

Но самое удивительное заключалось в том, что Матвей не походил ни на того, ни на другого. Видно, тайн в его голове было куда больше, чем в египетских пирамидах. А такие люди, как правило, непредсказуемы, а следовательно, очень опасны.

На самого Матвея вдруг неожиданно навалилась сентиментальность. Такое состояние случается перед разлукой. И даже паучок, мирно карабкающийся по паутине на верхнюю шконку, не вызывал у него ничего, кроме умиления. По большому счету, паук — тот же узник и, как все, мотает свой немалый срок. Вот только насекомому еще сидеть безо всякой надежды на амнистию, а Матвею если не сегодня, то завтра светит воля.

Ай да Захарка, ай да умница!

От размышлений Матвея оторвала нехитрая возня в замочной скважине.

Камера, как это всегда случается в такие минуты, напряглась и замерла в ожидании. Двое зэков на соседней шконке, резавшиеся в стирки, мгновенно попрятали их под матрацы и, соорудив постные физиономии, о чем-то вполголоса заговорили: ни дать ни взять — два закадычных корефана, наслаждающихся обществом друг друга. И только сумасшедший может предположить, что за невозвращенную копейку один другого безо всякого сожаления способен придушить.

Дверь распахнулась. Мягко, без усилия. В проеме показался надзиратель Квакуша, прозванный так зэками за клокочущий, почти лягушачий смех. Он входил в пятерку самых дотошных надзирателей и едва ли не каждое дежурство устраивал в камерах шмон. Причем простукивал даже полы, как будто надеялся отыскать на четвертом этаже тюрьмы подземный ход.

— Заключенный Ерофеев, — пролаял Квакуша. Матвей хотел было проговорить свою фамилию и отчество, назвать статьи, по которым осужден. Но неожиданно вертухай махнул рукой, дескать, и так я про тебя все знаю, и добавил:

— На выход!

Подобная перемена в поведении Квакуши не укрылась от осужденных. Они невольно переглянулись, стараясь не встречаться с Матвеем взглядом.

Матвей старался не выдавать своего настроения.

Похоже, что после побоища его зауважали не только в камере. Можно предположить еще одну версию. Старший прапорщик, работающий здесь под личиной старательного, но глуповатого надзирателя, на самом деле является кадровым офицером ФСБ и в своем ведомстве проходит как хитрющий оперативник.

Матвей вышел в коридор и привычно уткнулся лбом в стену. Сзади тяжеловато ухнула дверь. До свободы оставалось всего лишь несколько сот неторопливых шагов. Квакуша привычно надел на него наручники.

— Пошел вперед, — угрюмо распорядился надзиратель.

В голосе ни намека на сочувствие. И воля вновь показалась Матвею призрачной.

Часть 7.

«КРОТЫ» ОБЯЗАНЫ ОТРАБАТЫВАТЬ СВОЙ ХЛЕВ

Глава 43.

НИКУДА ОТ КРАСНОПЕРЫХ НЕ ДЕТЬСЯ

Прошло уже два месяца, как Закир Каримов откинулся. Иван Степанович хорошо помнил этот день. Состоялось это событие в середине апреля, в один из погожих дней. Федосеев поджидал его в стареньком «Москвиче» у Бутырской тюрьмы.

Из Бутырки Закира должны были выпустить ровно в семнадцать ноль-ноль, дело против него развалилось из-за отсутствия доказательств, а Федосееву он был нужен позарез. Информация о выходе человека из тюремных ворот конфиденциальная, о ней в тюрьме знало всего лишь четверо, Федосеев был пятым. Столь нужная информация досталась ему недорого — сотруднику Бутырки, его бывшему приятелю, оформлявшему документы на освобождение, он пообещал столик в ресторане «Прага».

Уже с утра у дверей Бутырки Каримова поджидал «шестисотый» «Мерседес» ярко-красного цвета. В нем, развалившись на мягких кожаных креслах, сидело три человека. За рулем — Мерзоев Васька, человек из пристяжи Закира.

Немного поодаль припарковался «Лендкрузер» темно-зеленого цвета. В нем сидели четверо братков и, провожая ленивыми взглядами каждые стройные ножки, слушали какую-то ритмичную мелодию. Солист пел о третьей ходке и о девушке, которая ждет напрасно. Отсутствие голоса с лихвой компенсировало чувство. Этого не отнять! И каждый, кто слышал тягучую скорбь, невольно проникся жалостью к исполнителю, не ведая о том, что самый большой срок, на который привлекался певец, так это десять суток за пьяный дебош в общественном месте.

«Лендкрузер» был машиной сопровождения. Так, на всякий случай.

Иной раз кто-нибудь из ожидающих покидал уютное кожаное чрево автомобиля и с торжеством величавого вельможи прохаживался по улице. Им было невдомек, что в какой-нибудь из припаркованных машин, с помощью мощнейшей оптики, каждый их шаг фиксируется на пленку. Это называется оперативной съемкой. Лица, попавшие в объектив видеокамеры, будут тщательно изучаться в тиши служебных кабинетов. Их изображения пополнят тапки уголовных дел, они будут предъявляться свидетелям для опознания, а потом, изученные и досконально проанализированные, успокоятся где-нибудь в милицейском архиве, куда имеет доступ лишь ограниченное число лиц.

Можно было бы встретить Каримова вместе с братками и, выражая радушие, похлопать его по костлявым ссутулившимся плечам, когда он выйдет на волю. Но Федосеев опасался всевидящего объекта видеокамеры. А потом, не придумать более странной ситуации, чем та, где бывший вертухай встречает с распростертыми объятьями коронованного вора.

Можно было переговорить с Закиром как-нибудь попозже. Скажем, в более спокойной обстановке, допустим, через день. Когда он немного пообвыкнет на воле и смоет с себя тюремную пыль. Но сложность заключалась в том, что отыскать его в другое время будет очень трудно, он растворится в многомиллионном городе…

Да и дело требует, чтобы разговор состоялся как можно быстрее.

Федосеев терпеливо наблюдал из салона старенького «Москвича» за ленивыми телодвижениями братков. Они явно притомились в ожидании, но своего раздражения не показывали даже взглядами. Ничего не скажешь, вышколенная команда. Мерзоев в белой рубашке и в светлых, под стать погоде, брюках в окружении гладиаторов чувствовал себя очень уверенно. Да и они взирали на него не без почтения, совсем не подозревая о том, что свою криминальную карьеру тот начинал обыкновенной шестеркой. Это на воле он может заправлять бригадой, а в тюрьме собственные законы, и бригадир может запросто попасть в зависимость к какому-нибудь немощному дедку с тридцатилетним стажем отсидки и с расторопностью шустрой бабули будет подметать грязь у его шконки.

Иван Степанович посмотрел на часы — без четырех минут пять. Усмехнулся про себя — никто из подъехавших братков даже не подозревает, что через несколько минут дверь должна распахнуться и на пороге тюрьмы, снисходительно усмехаясь, появится Закир. Все-таки служба в системе — пусть даже и бывшая — дает немалые преимущества.

Дверь Бутырки распахнулась, когда большая стрелка часов, уже перевалив верхнюю точку, сползла на два деления вниз.

Первым, по праву авторитета, к Закиру подошел Мерзоев и долго мял его в своих объятиях, щедро хлопая по спине. Дальше приветствия были посдержаннее, все-таки каждый из присутствующих знал, кто вышел за порог зоны, и полагалось соблюдать дистанцию. А затем, обменявшись несколькими короткими фразами, все быстро загрузились в машины, как будто опасались, что администрация тюрьмы может раздумать и вновь попытается заточить отпущенного узника в казематы.

Лихо скрипнув шинами, автомобили быстро вписались в оживленный поток машин.

Федосеев старался не отставать и, пренебрегая правилами дорожного движения, опасно проскакивал на желтый свет. В одном месте он едва не столкнулся с «Вольво», не пожелав уступить дорогу. И водитель, парень лет двадцати восьми, удивленный небывалой наглостью потертого «Москвича», лишь протестующе и запоздало просигналил. А Степаныч устремился вперед, уже позабыв о «Вольво». «Мерседес» в сопровождении джипа проехал по шумным улицам и свернул на Мясницкую.

Место примечательное, богатое. Каждый уложенный в здание кирпичик так и вопил о своей родословной. Дома помпезные, с архитектурными излишествами, напоминали шеренгу императорских гренадеров. Одно из самых подходящих местечек, чтобы с легкостью позабыть тюремные лишения и, отчаянно рванув на груди рубаху, ринуться в нешуточный разгул.

«Мерседес» притормозил у нарядного здания, где уже припарковалась десятка полтора престижных иномарок. Все это очень напоминало ярмарку тщеславия, где разряженные самцы старались подивить друг друга не только красотой собственного оперения и дорогостоящими железными «мустангами», но и красивыми подругами. В этом случае мужчина получает несколько дополнительных очков.

Рядом с «мерсом» прижался «Лендкрузер». Двери автомобиля распахнулись почти одновременно, и быки, распихивая плечами прохожих, устремились в гостеприимно распахнутую дверь.

Федосеев посмотрел на вывеску «Клуб-13». Выходит, братва организовала Закиру теплую встречу именно в этом заведении. Место не из худших. За время последней ходки Закир наверняка позабыл, как выглядит обнаженная женская грудь, ночной клуб поможет воскресить ему в памяти не только ее вид, но и оживит некоторые инстинкты.

Иван Степанович остановил свой автомобиль немного в отдалении. Но так, чтобы можно было рассмотреть красный «Мерседес». «Москвич» в сравнении с иномарками выглядел старой клячей, случайно забредшей в стадо элитных рысаков.

Вылезая из машины, он поймал насмешливый взгляд парня лет тридцати. Тот сидел за рулем новейшей «БМВ», небрежно ухватив за плечи брюнетку лет восемнадцати.

Федосеев лишь скользнул глазами по его сытой самодовольной физиономии, мимоходом подумав о том, что попадись тот к нему в свое время, то он сумел бы обломать его уже на третий день отсидки. И, стараясь не обращать внимания на хамский хохот, заторопился в ночной клуб.

Через приоткрытую дверь раздавалась ритмичная музыка и негромкие приглушенные «ахи». Не зная слов песни, можно было бы подумать, что совокупление происходит прямо на сцене. Иван Степанович с любопытством вытянул шею — кто знает, может, так оно и есть в действительности?

Навстречу нешироким шагом, вроде даже как бы случайно, вышел крупный парень с могучей грудной клеткой. Обойти невозможно — слишком широк, и прямо не пройдешь — расшибешься.

— У нас по билетам, — негромко и без интонации произнес вышибала. Но за ленивым изучающим взглядом читалось иное. «Ты, батя, похоже, место перепутал.

Здесь не богадельня, а стриптиз».

Юпитеры, свисающие с потолка, горели разными огнями, уверенно разрезали лучами полутемное пространство, лучи, упираясь в паркетный пол, расплывались неровными кругами. За длинным столом, стоящим в центре зала, Федосеев рассмотрел Закира в тесном кругу приятелей и подельников. Его здесь ждали: пожимали руки, тискали за плечи, от избытка чувств терлись щеками. Рядом на стуле, покуривая сигарету, сидела совершенно голая девушка. Молодая, не более восемнадцати лет. Скорее всего это подарок от братвы только что откинувшемуся зэку.

Мерзоев сделал знак пальцем, и девушка мгновенно поднялась. На ней были только красные туфли с высоченными каблуками. Погасив сигарету, девушка крутанулась на одном месте, отчего густые русые волосы метнулись широко и свободно и неровной волной накрыли худенькие плечи.

Каримов одобрительно покачал головой, после чего беззастенчиво приказал ей нагнуться. И когда она безропотно и безучастно выполнила его команду, он отошел на пару шагов назад и с минуту рассматривал ее в новом ракурсе.

Убедившись, что и в таком положении она выглядит совсем недурно, вскинул вверх большой палец. Девушка осталась довольна похвалой. Каримов шлепнул ее ладонью по овальной попке и что-то шепнул в махонькое ушко. Она откинула голову назад и залилась мелким брызжущим смехом.

Закир увидел Федосеева в тот самый момент, когда вышибала, не дождавшись ответа, сделал шаг вперед, чтобы окончательно похоронить нагловатого дедулю под толстыми широкими подошвами.

— Оставь его, пускай проходит, — негромко произнес Закир и был мгновенно услышан.

Заметив приближающегося вора, вышибала с любезной улыбкой отступил в сторону, предоставляя Ивану Степановичу свободу передвижения.

— Ну, никуда от вас, красноперых, не деться!.. Ты что, Степаныч, забрать меня, что ли, решил? — первым протянул руку Закир.

— Да уж, — заберешь тебя, — хмыкнул Федосеев. — Вон у тебя какая гвардия, — показал он взглядом на быков, подозрительно посматривающих на Федосеева, — сразу голову оторвут. И не задумаются.

— Это верно, — согласился Закир. — Такие люди с одной извилиной тоже нужны. Кто-то ведь должен заниматься грязью. — Закир обернулся. Девушка села на стул, грациозно закинув ногу на ногу. Присутствующие в клубе совсем не замечали ее наготы и воспринимали девушку как часть окружающего интерьера, лишь мимоходом скользили по ее красивым выпуклостям пустыми взглядами. За ее спиной стоял красивый высокий блондин и строго посматривал на каждого, кто смел приблизиться к ней ближе четырех метров. Подарок был не из дешевых и требовал охраны. Кроме того, блондин выполнял при ней роль евнуха и через какой-то час обязан будет подготовить девушку к совокуплению. На столе стояла бутылка дорогого французского шампанского, здесь же, на очень высоких ножках, парочка одинаковых хрустальных фужеров с единственной разницей в цвете: розовый и синий. Девушка предпочла бокал цвета любви, обхватив его за тонкую ножку тремя длинными пальцами. И тотчас блондин, еще минуту назад застывший за ее спиной неулыбчивым истуканом, изящно изогнулся, взял бутылку шампанского и, не пролив ни капли, наполнил подставленный бокал. Девушка поблагодарила его легким кивком и лениво, словно делая одолжение всем присутствующим в зале, пригубила искрящийся напиток. Блондинка прекрасно справлялась с ролью королевы. Иван Степанович заметил, как Закир изменился в лице и жадно проглотил подступившую к горлу слюну. Сейчас он хотел бы оказаться совершенно в другом месте, и Федосеев его понимал.

— Степаныч, ты не тянул бы гондон, он ведь и порваться может. О чем базар пойдет? Меня ведь деловые ждут.

Федосеев невольно фыркнул:

— Знаю я твоих деловых. Бабу решил подрючить, вон какими глазами на нее смотришь. Братки-то наверняка постарались и комнату для тебя организовали.

Ладно, глазами напрасно не сверкай, — миролюбиво продолжал Иван Степанович. — Дело у меня к тебе серьезное наклевывается. Если ты не знаешь, так я могу тебе сказать, в охране я работаю.

Закир недовольно поморщился:

— Степаныч, мне кажется, ты о себе очень много возомнил, неужели ты думаешь, что на киче у меня только и было дел, чтобы следить за твоими перемещениями.

Иван Степанович постарался не заметить раздражения вора и отвечал достойно:

— А зря! Мог бы и понаблюдать. Так вот, я служу в ВОХРе, которая охраняет «стволы».

Лицо Закира окаменело. С минуту он рассматривал шикарное убранство клуба, зачем-то потрогал стеновые панели и после этого обернулся на стол, за которым продолжали сидеть его кореша, о чем-то оживленно беседующие. Мерзоев вел себя шумно, размахивал руками и привлекал к себе всеобщее внимание. Девушка внимательно слушала его, изредка пригубляя бокал с шампанским. Она была не только красивой, но и очень терпеливой. Для эффектной женщины это весьма полезное качество. С противоположного конца зала прямо к ее столику, уверенно разрезая пустое пространство, двинулся шатен лет тридцати. Глаза алчные, ищущие, похоже, что он собирался пригласить блондинку на медленный танец. Шатен протянул руку, чтобы увлечь красавицу в центр зала, но блондин, стоящий рядом, что-то шепнул ему на ухо, и незнакомец, потеряв прежний лоск, попятился назад с постыдно открытым ртом, задевая на ходу стулья.

Закир повернулся и проговорил, слегка растягивая слова:

— Я все просек. Короче, ты хочешь, чтобы мы раздербанили твою контору.

Я тебя правильно понял?

— Да. Несколько дней назад к нам под охрану каким-то образом попали армейские снайперские винтовки. Цена их в нынешнее время растет день ото дня, и на этом деле можно неплохо навариться. А кроме винтовок есть еще «волыны»…

— Какие? — по-деловому осведомился Закир.

— «ТТ». Вещь ходовая и тоже всегда в цене… Ну, чего молчишь? Решайся!

Иначе товар может уйти. Лично мне этого хватило бы до самой старости. Куш поделим поровну. Моя наколка, кое в чем я тебе на месте помогу, а товар ты со своими гавриками перетащишь да ненадежнее упрячешь. Место мы с тобой поконкретнее обговорим.

— Нет, Степаныч, в этом деле сейчас я тебе не помощник. Еще жирок как следует не нагулял. А если загребут ни за грош, что тогда?

Каримов не мог полностью раскрыться перед бывшим вертухаем. Понятия не позволяли. Его одолевали дурные предчувствия, к которым он привык прислушиваться. Он мог привести немало примеров, когда зэки, не пробыв на воле даже суток, вновь оказывались в тесных камерах. Уж очень не хотелось повторить их путь. Нынешний мир, как оказалось, был переполнен соблазнами, азартом и, что самое главное, молодыми легкодоступными женщинами, чья красота била в голову покрепче всякого вина.

— А ты, вижу, боишься. — Федосеев даже улыбнулся. — Неужели это тот самый Каримов Закир, что в моей зоне смотрящим парился? Может, я тебя не так понял, ты так и скажи. Может, ты долю хочешь большую? Могу уступить пару процентов, но не более того, сам пойми! Ведь я не меньше твоего рискую!

Подозрение упадет на тех, кто в охране служит. Поэтому мне и артистом придется быть.

— Ладно, начальник, не грузи ты меня сегодня сильно. Ведь я даже от камерного смрада еще не отчихался, а ты меня по полной программе в обработку взял. Тепленького, так сказать.

— Решайся сейчас, Закир, завтра может быть поздно, «стволы» уйдут!

— Ну и насел же ты на меня, дедуля, — расстроенно произнес Закир. — Ты что, не нахапал, что ли, в свое время? Мы ведь тебе за услуги «зелеными» платили.

— А ты думаешь, это деньги, что ли? — неожиданно окрысился Иван Степанович. — Слезы, а не деньги. Не знаю, сколько лет мне осталось, но я бы хотел каждый день вдоволь есть. Да не дерьмо всякое, да чтобы еще к обеду полный стакан вина стоял. А большего мне и не нужно.

Закир посмотрел на блондинку. Девушка явно скучала и с интересом посматривала по сторонам.

— Ладно, переварить нужно. Есть над чем покумекать, — как можно глубже притопил собственные страхи Закир. — Оставь свой телефон.

— Вот, возьми, — достал Федосеев заготовленный листок. — Буду ждать тебя весь день завтра. Думай! Это твой железный шанс. Ну, — протянул он на прощание руку, — развлекайся.

У самых дверей Иван Степанович обернулся. Закир притянул девушку к себе и долго не желал отпускать ее, жадно лапая за талию. Медленный танец в этот момент был как нельзя кстати. В огромных, жилистых руках Закира блондинка казалась персидской княжной, угодившей в лапы к отважному атаману. Ей бы воспротивиться, показать строптивость, а она, напротив, прильнула к нему голым телом, уткнувшись лицом в темно-серую рубаху, из которой еще не выветрился аромат тюрьмы. Девушка была хороша, легкий, какой-то тропический загар придавал ей еще больше очарования. Сейчас она напоминала невинное дитя джунглей, по недомыслию угодившее в эпицентр цивилизации.

Музыка кончилась, заставив замереть танцующих в волнительном ожидании.

Закир, ухватив девушку за руку, повел ее к столу. Он уверенно опустился на подставленный стул и потянул блондинку на себя. Улыбнувшись, девушка покорно опустилась Закиру на колени, обхватив его за шею тонкой рукой. Иван Степанович, не замечая насмешливого взгляда вышибалы, косолапо затопал к выходу.

Глава 44.

О ГОСТЯХ С ЗОЛОТЫМИ ЗУБАМИ

Телефон прозвенел неожиданно под самое утро. И это несмотря на то, что аппарат был поставлен на ночной режим и начинал звонить только после седьмого гудка. А следовательно, звонивший человек очень желал до него дозвониться.

Рядом, обхватив одной рукой подушку, посапывала Инна. Спина обнажена, красивая упругая грудь подпирала подушку, а соски, совсем махонькие, напоминали созревающие вишенки. Девушка никак не реагировала на заливистые трели — спала глубоко и спокойно. И если бы сейчас Захар пристроился к ней сзади и скоренько так совершил обыкновенное мужское дело, то она вряд ли обнаружила бы его вероломство.

Телефон стоял подле кровати, оставалось только протянуть руку и достать трубку. Но на это требовалось колоссальное усилие и напряжение всех волевых качеств. А этот чертов телефон звонил, не переставая, и вгрызался сердитой музыкой в подкорку.

Захар оторвал взгляд от обнаженного тела Инны и, подавив в себе нешуточный аппетит, поднял трубку.

— Слушаю, — произнес он сонно.

— Это Захар?

— С кем разговариваю?

— Вспомни своего дружбана по интернату, — почти торжественно раздался голос Матвея.

Сон пропал мгновенно, словно его только что окатили колодезной водой.

Окончательно проснувшись, Маркелов присел на край кровати.

— Ты где? — спросил Захар, помня о том, что два дня назад Кузьмич проверял его трубку на наличие «жучков». Телефон оказался чист.

— Ага, слышу, очухался. Спасибо тебе, ты многое для меня сделал.

— Не надо об этом, ты для меня сделал не меньше. Давай быстро ко мне, расскажешь все как есть. Я один… почти.

— Понимаю, — в голосе Матвея прозвучали одобрительные нотки. — Только я ведь уже не в Москве. Звоню тебе по межгороду. Со мной все в порядке. Завтра в «Криминальной хронике» появится сообщение, что я убит при попытке к бегству. Ты этому не верь. В общем, я жив и здоров, чего и тебе искренне желаю.

— Когда мы с тобой встретимся?

— Честно говоря, не знаю, — после некоторой паузы протянул Матвей. — Скажем так, я тут заключил кое-какой контракт, и мне нужно его отработать.

— Ты будешь хоть позванивать? — с надеждой спросил Маркелов.

Вновь недолгое молчание. В этот раз голос Матвея зазвучал менее уверенно:

— Буду звонить по мере возможности.

— С тобой действительно все в порядке? — встревоженно спросил Захар.

— Не хочу сказать, что я счастлив от предстоящей жизни, но, во всяком случае, это гораздо лучше, чем гнить где-нибудь заживо за Полярным кругом. А ты молодец, так держать. Обнимаю тебя.

Захар не успел попрощаться, в трубке ударили короткие навязчивые гудки.

Инна открыла глаза.

— Что-нибудь случилось?

— Спи. Так, пустяки.

Уснуть уже больше не получится, это уж точно. Захар поднялся. Взял со стула брюки, здесь же висела рубашка. Подумав, решил надеть и ее. Застегивать не стал. Босиком, позабыв про стоящие у кровати тапочки, прошел на кухню.

Включил электрический чайник, который мгновенно и негромко зашумел.

Инна уже спала. Дышала глубоко и ровно. Захар, стараясь не разбудить ее, взял телефонную трубку и вернулся в кухню. Быстро набрал нужный номер.

Ждать пришлось недолго, уже после четвертого гудка трубка отозвалась голосом полковника Крылова:

— Слушаю.

— Товарищ полковник, это Захар вас беспокоит.

— Ты что, лейтенант, сдурел, что ли? Ты знаешь хоть, сколько сейчас времени? Или ты думаешь, что мне твой бас приятно слышать в любое время дня и ночи? Распустил я вас, однако!

— Тут такое дело, товарищ полковник… Ну, в общем, все уладилось…

Извините, что так получилось. Так я завтра в охрану иду?

— Здесь все продумать нужно. Не хотелось бы мне, чтобы твои неприятности скоропостижно закончились. Люди там серьезные. Ты вот что, продли пока свой бюллетень и особенно не высовывайся, а мы тут своими делами займемся, — и, не прощаясь, повесил трубку.

Дом, в котором жил покойный Мерзоев, оказался в Западном округе на улице Багрицкого. Не сказать, что какой-то уж престижный район, но глухоманью тоже не назовешь. С одной стороны — Можайское шоссе, с другой — петляет Сетунь.

Шибанов уверенно поднялся на второй этаж и позвонил соседям Мерзоева.

Дверь открыли не сразу. Поначалу он слышал робкое топтание и почти физически ощущал, как его рассматривают через «глазок», после чего недружелюбный женский голос сдержанно полюбопытствовал:

— Вам кого?

— Я из милиции, — придал своему голосу спокойную уверенность Шибанов и для пущей убедительности развернул удостоверение. — Интересуюсь вашим соседом Мерзоевым.

Дверь открылась через пару минут. Очевидно, хозяйка все еще терялась в подозрениях. Наконец вера в гуманизм взяла верх, и женщина осторожненько, опасаясь коварного подвоха со стороны нежданного гостя, приоткрыла дверь.

Соседкой Мерзоева оказалась брюнетка лет пятидесяти пяти, с густыми, явно крашеными волосами. Лицо приятное, даже располагающее, но во взгляде, подозрительном и колючем, ощущалось недоверие ко всему мужскому роду.

— Так, значит, вы к Васеньке?

— Да. Ваш сосед скончался… И мы расследуем причины его смерти, — не стал вдаваться в подробности капитан.

— Какой кошмар! Какой кошмар! — картинно ухватилась ладонями за щеки женщина. И ее голова, в знак наивысшего траура, принялась потихонечку раскачиваться из стороны в сторону.

Однако Шибанов прочитал иное — в ее глазах просматривалась скрытая радость: вместе с уходом соседа наступит конец его многочисленным пьянкам за полночь и оргиям с визжащими девками.

— Вы его хорошо знали? — мягко прервал стенания женщины Григорий.

— Обычно… Как это бывает между соседями. Здравствуйте и до свидания, — от прежнего сочувствия остался лишь грустный голос, а глаза, по-молодому озорные, блестели девичьим любопытством, — но мужчина он был обходительный, и вперед пропустит, и слово приветливое скажет. Мне даже показалось, что он слегка заигрывал со мной, — не без жеманства ответила женщина.

— А к нему кто-нибудь приходил?

— Приходили… Девушки. Разные. Оно и понятно, все-таки мужчина он был интересный. Оставались у него подолгу, бывало, до следующего утра.

— А постоянные женщины у него были? Соседка задумалась:

— Не думаю. Как ни откроешь дверь, у него все разные, — невольно ее губы слегка дрогнули, выказав брезгливость.

— А из мужчин у него кто-нибудь бывал?

— Ах, вы об этом… — удивленно вскинула брови женщина. — Не думаю, мне кажется, у него была правильная ориентация.

— Вы меня не так поняли, — чуть улыбнулся Григорий. — Может, к нему приходили какие-нибудь приятели, друзья? Может быть, вы слышали, о чем они говорили?

— К нему в основном приходил один такой мужчина:

Явно не русский, не то татарин, не то башкир, не поймешь! Голова у него такая круглая, вроде как бритая, а может, лысая. А смотрит так, будто душу наизнанку выворачивает. Мне показалось, что он у них за старшего был. Васенька смотрел на него с уважением. А когда этот нерусский говорил, то Вася все больше поддакивал.

Шибанов вытащил фотографию Каримова.

— Это случайно не он?

Женщина осторожно взяла снимок и сделала небольшой шаг вперед. Отчасти причина ее нерешительности прояснилась: ее домашний халатик был необыкновенно коротким, из-под него выпирали толстоватые ляжки. То, что пошло бы восемнадцатилетней девочке, никак не вязалось с обликом женщины, давно распрощавшейся со своей пятидесятой весной.

Григорий сделал вид, что не замечает ее легкомыслия.

— Он! — уверенно произнесла она. — Вместе с ним еще приходил один…

Как сейчас их называют, лицо кавказской национальности. Сам молодой такой, не больше двадцати лет, а глазками так стреляет, как будто в постель затащить хочет.

— Ас вами сосед случайно не делился, чем он занимается? — с некоторой надеждой спросил Шибанов.

— У нас такого разговора не было… Но знаете, я его несколько раз видела у Курского вокзала с тем самым кавказцем. У меня там племянница живет, вот я к ней и хожу через вокзал. Они там все около киосков вертелись. Мне даже показалось, что они там главные были. Как сейчас говорят, «крыша» вроде.

— Вы уверены, что у Курского вокзала был именно ваш сосед?

— За кого вы меня принимаете, молодой человек? Или вы думаете, что перед вами выжившая из ума старуха?

Вопрос напоминал вызов, и Шибанов благоразумно решил его не принимать:

— Нет, ну что вы! Вы совсем еще молодая женщина. — Возмущение получилось совсем искренним.

— Уверяю вас, это был именно он! Я, слава тебе господи, не слепая.

— А вы не заметили, скажем так, ничего настораживающего в поведении его гостей?

— Ну… люди они молодые, случалось, конечно, всякое, не без того, — сдержанно сказала женщина. — Однажды, помню, часа два ночи было. Слышу какой-то пронзительный визг. Сплю я очень чутко, проснулась. Подхожу к двери, смотрю в «глазок». А на лестницу голая девушка выбежала, а за ней двое мужчин. И побежала не вниз, как это сделала бы на ее месте всякая другая, а наверх, откуда и убежать-то сложно. Так вот, за ней двое мужчин… тоже раздетые, с золотыми зубами. И волокут ее обратно в комнату. И что меня удивило, никакого недружелюбия на лице девушки и в помине нет, а даже наоборот, словно довольна такой игрой. Ну, я их понимаю, молодые, — несколько жеманно заключила женщина, манерно поправляя рукой волосы, отчего ее ноги оголились еще больше. И у капитана возникло стойкое подозрение, что под халатиком у собеседницы только восторженная плоть.

— Понятно, — произнес капитан, стараясь погасить улыбку. — А может быть, вы видели, как к нему захаживали какие-нибудь подозрительные личности?

— Молодой человек, а что мы здесь с вами как-то стоим в проходе?

Давайте пройдем в комнату да поговорим пообстоятельнее, — неожиданно оживилась женщина, повернувшись.

— Собственно, я ненадолго, — перешагнул порог Шибанов, уже давая себе слово не задерживаться.

Коридор был необычайно аккуратным. Такой можно встретить только у старой девы, помешанной на чистоте, — сразу от порога по длинному коридору в комнату убегал ковер с высоким ворсом. Шибанов, в своей уставной обуви, почувствовал себя едва ли не варваром, перешагнувшим порог храма.

— К нему захаживали разные личности, — доверительно произнесла женщина.

Шибанов невольно отстранился, в ее голосе присутствовал такой сложный спектр томления, что способен был смутить куда более стойкого мужчину. — Но, признаюсь вам откровенно, они мне не нравились. Я даже просто скажу, все какие-то очень подозрительные. С золотыми зубами, а еще наколки у них на пальцах, — выставила женщина вперед свои белые ладошки. — Ну, какие обычно в тюрьме делают.

— Откуда вы знаете?

— У меня племянник был в тюрьме, — слегка поморщилась женщина, — так вот у него были точно такие же. И в тюрьме-то недолго сидел, всего лишь года три, а искололся так, как будто сорок лет провел за решеткой. Меня, как учительницу начальных классов, это всегда очень коробило.

— Разумеется, — с серьезным видом поддакнул капитан. — Значит, вы говорите, что видели вашего соседа на Курском вокзале?

— Да, именно так, — подтвердила женщина, — и в окружении очень подозрительных личностей.

— Ну что ж, не смею вас больше задерживать, — официально произнес Шибанов, давая понять, что разговор завершен.

— Может быть, вы все-таки желаете чаю, как-то уж очень неудобно получилось, — беспомощно развела руками женщина.

— Извините, служба! — ухватился Григорий за ручку двери, почти уверенный в том, что будь она лет на тридцать моложе, то он вряд ли сумел бы отказаться от ее предложения.

Глава 45.

ГДЕ МОЖНО НАЙТИ КАРТАВОГО?

Площадь Курского вокзала традиционно была торговым центром. Если раньше ее застраивали трактирами и лавчонками, хаотично разбросанными в самых неожиданных местах, куда сбегался за товаром люд со всей округи, то сейчас торговля приняла упорядоченный характер и подчинялась какому-то строгому порядку, на первый взгляд совершенно незаметному. И только присмотревшись, можно было обнаружить несколько человек, как будто бы никуда не спешащих и лениво посматривающих от смертельной скуки по сторонам.

В действительности все было по-иному. За показной ленью скрывалась невероятная наблюдательность — они подмечали не только богатых клиентов, щедро оставляющих на чай молодым продавщицам, но и вороватых посетителей, которых немедленно отводили в сторону, давая строгие советы.

Именно эти люди держали в своих руках всю торговлю на привокзальной площади, включая Земляной вал и улочки, примыкавшие к Садовому кольцу.

Старший из них, Алеко Сепиашвили, знался с ворами и аккуратно, как того требовали понятия, отстегивал копейку в московский «общак». По своей природе он не был разрушителем, скорее наоборот — любил порядок и, по возможности, старался избегать всяческих конфликтов, справедливо считая, что война наносит огромный ущерб коммерции.

Алеко Сепиашвили был разводящим. Так сказать, пацифист уголовного мира.

Он и в самом деле имел немалые способности в улаживании всякого рода разногласий, а кроме того, обладал довольно располагающей внешностью, что только добавляло очков его миссии миротворца. Месяца два назад между собой едва не схлестнулись две группировки — таганская и зеленоградская, не поделив несколько прибыльных участков у Тверского бульвара. И только разумное вмешательство Сепиашвили не позволило конфликту вылиться в откровенную резню.

Правда, Алеко никогда не забывал и о собственных интересах и часто решал такие проблемы не без пользы для себя, присовокупляя к своему королевству на Курском вокзале все новые точки. А оно ширилось и разрасталось в разные стороны, даже углублялось, в буквальном смысле этого слова, торговые палатки были устроены в подземных переходах, едва не наползая друг на друга.

Без дела Алеко Сепиашвили сидеть не умел и постоянно в сопровождении двух телохранителей осматривал свои немалые владения. Телохранители были одного роста с патроном, в одинаковых костюмах и такие же носатые. Эта троица напоминала однояйцовых близнецов, и следовало тщательно присмотреться, чтобы выявить, кто из них является обладателем многомиллионного состояния. Отличались троюродные братья от своего состоятельного кузена лишь густотой волос.

Сепиашвили изрядно пообтерся, и на самой макушке, крохотной полянкой, проступала проплешина. Поговаривали, что Алеко выписал своих родственников из далекого грузинского села, затерявшегося где-то на границе с Чечней. Парни совсем уж не чаяли увидеть себя едва ли не совладельцами полутора десятков крупных магазинов и несметного количества киосков, разбросанных на площади вокзала, словно грибы на лесной поляне. А потому готовы были за своего троюродного братца рвать глотки не хуже самых лютых волкодавов.

Капитан Шибанов приоткрыл дверцу «Газели» и с любопытством наблюдал за Алеко. Даже походка у того была царственная, словно он перенял ее у грузинских князей. На едва заметное движение холеных пальцев — на каждом из которых было нанизано по два золотых перстня — всякому полагалось бежать чуть ли не вприпрыжку, демонстрируя свою расторопность и преданность. Иного Алеко Сепиашвили не признавал.

Шибанов зло улыбнулся — тем приятнее будет вогнать гордеца мордой в грязь, наступив ему на затылок тяжелым кованым ботинком.

Из оперативных наблюдений, которые велись последние два дня, следовало, что в королевстве Алеко не все так благополучно, как могло показаться на первый взгляд. Например, в небольшом магазинчике на Земляном валу восемнадцатилетняя красотка приторговывала чистейшим героином. А на Покровке, в табачном киоске, знающие люди могли встретить понимание сутенера, который на пару часов мог предоставить малолетнюю проститутку. Скорее всего этот бизнес Алеко уже не контролировал. Его дело слишком разрослось и уже развивалось как бы самостоятельно от его создателя. Так всегда случается на любом крупном производстве, где непременно образуются разного рода фирмочки, служащие для личного обогащения служащих.

Героиновая принцесса и сводник с замашками провинциального валета даже не подозревали о том, что если их бизнес случайно откроется, то свое существование они закончат на илистом дне Москвы-реки.

Еще в двух магазинчиках, практически на Садовом кольце, две перезрелых барышни вместе с хозяйским товаром проталкивали левый товар, что явно не понравилось бы Алеко Вахтанговичу.

Сепиашвили шел не спеша, по-хозяйски. Прохожие, встречавшиеся на его пути, невольно расступались, а кто узнавал, любезно улыбались и старались свернуть в сторону.

— Хорош красавец! — скрипнул зубами Евгений Половцев. — Таких тузов и брать приятно. Будет потом что ребятам рассказать. Может, его сейчас возьмем, пока народу на улице не очень много? — с надеждой посмотрел собровец на капитана Шибанова.

— Не торопись, пускай еще подышит свободой. Ему ведь как минимум пяток лет тюремным смрадом дышать.

Вчера вечером оперативной съемкой было зафиксировано, что Алеко Сепиашвили встречался с Каримовым Закиром. Побеседовали они не более пяти минут. После чего хлопнули по плечу друг друга и тихо расстались. Точнее, Алеко Вахтангович остался стоять в окружении приятелей, покуривая золотистый табачок, а Закир, шмыгнув в поджидавший его «Мерседес», умчался по Садовому кольцу.

Алеко неторопливо подходил к винному магазину. В нем, а точнее в небольшой пристройке из красного кирпича, располагалась его резиденция, куда ежедневно спешили продавцы с привокзальных улиц, чтобы заверить уважаемого хозяина в своей благонадежности. Другие приходили с просьбами, а некоторые надеялись с его помощью уладить возникшие трения.

Как анекдот рассказывали случай, что произошел с Алеко Сепиашвили месяца два назад, когда одна дряхлая старушка с Земляного вала заявилась к нему в офис и умоляла заменить треснувший унитаз. Алеко Вахтангович настолько растрогался просьбой, что распорядился не только заменить сантехнику и установить унитаз, но и провести заодно ремонт в ее обветшавшей комнатенке.

Подобная доброта снисходила на него нечасто, но уж если случалось такое, то всегда обрастало всякого рода подробностями, отчего Алеко Вахтангович приобретал славу новоявленного Робин Гуда.

В минивэне сидело еще шесть человек омоновцев, через тонированные стекла рассмотреть их было невозможно, зато им прекрасно было видно, что творится за пределами салона.

Вот величавая троица остановилась, и Сепиашвили о чем-то быстро заговорил по-грузински, энергично жестикулируя при этом растопыренными пальцами. Кузены, слегка наклонив головы, терпеливо внимали именитому сородичу и так интенсивно кивали головами, что казалось, будто вместо шейных позвонков у них встроены гибкие пружины.

Неожиданно их внимание привлекла девушка лет восемнадцати. Яркая блондинка (именно такая масть наиболее популярна у сыновей гор), в приталенном коротком платье, с высоко поднятой головой и капризными губами, она, казалось, сошла с рекламных плакатов.

— Дэвушка, а может, прагуляемся. Я знаю одно мэстэчко, гдэ нам будэт обоим харашо, — проговорил один из кузенов, блеснув черными зрачками.

Он уже протянул руку, чтобы зацепить девушку за кисть, но Алеко что-то резко сказал по-грузински, отчего лицо молодого ловеласа перекосилось. И уже по-русски, не оборачиваясь в сторону красавицы, Алеко добавил, делая нестрогое внушение:

— Как нехарашо. Мы жэ цивилизованные люди, а не абрэки какие-нибудь. Ну что о нас барышня подумаэт?

Удивительно, но девушка совсем не опасалась кавказцев, а даже слегка приостановилась, словно принимая вызов. И, не заметив поползновения на собственную честь, пошла дальше, еще более независимо, задрав круглый подбородок в самое небо.

— Кто такая? — не без восхищения спросил Половцев.

— А-а, понравилась? — не без удовлетворения протянул Шибанов. — Не ты один на нее губу раскатал. Это племянница Севы Вологодского, смотрящего Юго-Западного округа. Даже и не думай, здесь и без члена остаться можно.

— Ну, из-за такой девушки можно и рискнуть, — мечтательно протянул Половцев, провожая ее горящими глазами.

— Ладно, хватит слюнки глотать! — строго заметил Шибанов. — Оба его брата вооружены. Так что будьте осторожны.

— Понял, — серьезно произнес Половцев, вмиг собравшись.

Алеко, сопровождаемый братьями, пошел дальше, продолжая собирать причитающуюся ему порцию любезностей.

— Приготовиться! — строго скомандовал Половцев, натягивая на лицо маску. — Брать будем у входа в винный магазин.

Так же быстро натянули на лица маски и остальные собровцы. Каждого из них Шибанов знал поименно. Вполне доброжелательные ребята, но сейчас в их облике проглядывало куда большее злодейство, чем у упырей, выкарабкивающихся из-под могильной плиты.

Алеко, словно услышав слова Половцева, не торопился входить в магазин.

Он продолжал о чем-то оживленно говорить и, показывая взглядом в сторону торговых точек, разводил руками. Походило на то, что он намеревался расширять бизнес. И, закончив говорить, развернулся к двери. Один из братьев среагировал мгновенно, потянул дверь за ручку, давая возможность Алеко войти внутрь. Тот, лишь слегка кивнув кузену в знак благодарности, протолкнул вперед свое грузное тело.

Момент был удачный: Сепиашвили не мог видеть, что делается у него за спиной, у другого брата были заняты руки, а третий с почтением разглядывал затылок патрона.

— Пошел! — скомандовал Половцев и, резко отодвинув дверцу, выпрыгнул наружу.

До винного магазина было два десятка шагов, которые капитан сумел преодолеть в три с половиной секунды. С разбегу Половцев ударил ногой в закрытую дверь, распахиваясь, она встретила на своем пути сопротивление — это был замешкавшийся в проходе телохранитель. Раздался грохот — тот ударился лбом о прилавок и распластался на полу во весь рост. И с ходу, не теряя драгоценных мгновений, одним разворотом плеч Половцев ткнул прикладом «кипариса» в живот его брату.

За спиной капитана, угрожающе рыча, в помещение ворвалось двое собровцев. Один из них, оказавшийся ближе других, ударом ноги опрокинул согнувшегося телохранителя, а другой, наставив автомат на Алеко, выдохнул во всю мощь легких:

— На колени сказал, сука!

Быстро, безо всякой суеты, провели внешний осмотр, как бы между прочим выудив из-за поясов телохранителей по «ТТ».

Вошел капитан Шибанов. Заметив на Сепиашвили наручники, он сочувственно поинтересовался:

— «Браслетики-то не жмут?

— Ничего, потерплю как-нибудь, — сквозь зубы отвечал Алеко.

— Куда их? — спросил Евгений, повернувшись к Шибанову .

— Поговорим здесь, — распорядился Григорий, — уж очень хочется посмотреть резиденцию хозяина Курского вокзала.

Помещение было небольшим, изрядно затоптанным и больше напоминало подсобку какого-нибудь домоуправления, где любят отдохнуть слесаря и в клубах сигаретного дыма поговорить за жизнь. Единственное, чем отличался офис от убогости казенных помещений, так это наличием хорошей мебели, совсем еще новой.

Охотно верилось, что хозяин данной конторы любит комфорт и оберегает собственное седалище от осложнений в виде острой формы геморроя.

Стены от пола до потолка вместо обоев были оклеены фотографиями обнаженных натурщиц, запечатленных в самых неожиданных ракурсах и позах. Причем вырезаны они были из дорогих и модных журналов, что указывало на солидный достаток хозяина апартаментов. Впрочем, так оно и было в действительности.

Капитан Шибанов невольно задержал взгляд на самых раскованных изображениях, а потом, не удержавшись, неторопливо прошелся вдоль стен, разглядывая красоток пообстоятельнее.

— Нравится? — хмыкнул Алеко, развалившийся на диване. — Такая красота нэ можэт нэ понравица. Здэсь у мэня фотографии для настоящих мужчин. А вот в сортирэ, — он мелко и неприятно хохотнул, — для педиков. И тоже из журналов…

Так сказат, для любитэлэй. Ради любопытства можно взглянуть.

— Как-нибудь в следующий раз, — пообещал капитан, присаживаясь в удобное кресло.

Пощупал пальцами мягкую эластичную кожу. Высшего качества, нечего сказать.

— Она всэм нравится, — слегка улыбнувшись, произнес Алеко. — Дорогая!

Сепиашвили не выглядел подавленным, скорее всего ощущал себя хозяином, к которому всего лишь на несколько минут заглянули уважаемые гости. Вот сейчас он повелительно щелкнет пальцами, и в комнату расторопно, звонко постукивая каблучками, войдет миловидная девушка с подносом в руках, на котором, кроме обыкновенного крепкого кофе, будет стоять бутылка отменной чачи.

На стульях, с наручниками на руках, сидели оба его кузена, на их губах играли снисходительные улыбки. Случившееся, по молодости лет, а может быть, по собственной глупости, они воспринимали как элемент криминальной романтики, забыв о том, что вслед за этим последуют менее приятные моменты — скученность камер, скудный паек, молчаливая суровость конвоиров, собаки, натасканные на запах заключенных, и полное отсутствие женщин.

Уверенность Алеко Сепиашвили покоилась на том, что он имел в своем распоряжении целую свору адвокатов, которые были обязаны биться за него не хуже сторожевых псов. Хозяин площади Курского вокзала был глубоко убежден, что самой худшей неприятностью для него в ближайшие пятьдесят лет может стать только встреча с автоинспектором при нарушении скоростного режима.

Следовало расставить акценты. Капитан Шибанов развернулся и сделал два небольших шага в сторону ухмыляющегося Сепиашвили.

— Встать! — негромко, но очень твердо проговорил Григорий.

— Началник, ты чэго пургу гонишь? На пушку бэрешь? Видэл я таких, — губы Сепиашвили презрительно скривились.

— Я тебе сказал: встать!

Алеко метнул быстрый взгляд на притихших кузенов, которые сейчас уменьшились вполовину.

— Начальник, я нэ в аквариума, чтобы ты мной помыкал.

— А это мы сейчас посмотрим, — без интонаций сказал Григорий.

Намеренно неторопливо он расстегнул пиджак. Под левой рукой в плетеной импортной кобуре безо всяких застежек торчал «Макаров». Ладонь привычно охватила полированную рукоять и уверенно вытянула ее из кожаного гнезда. Глаза Алеко смотрели спокойно и холодно. Капитан передернул затвор и ткнул ствол в переносицу Сепиашвили. Невольно палец лег на курок, ощутив холостой ход. У порога, подперев дверь могучим плечом, стоял огромный парень со смешной фамилией Карапузов и с интересом наблюдал за разворачивающимся действом. К выходу не пробиться — не так-то просто отодвинуть сто тридцать килограммов живого веса. Своими габаритами собровец напоминал огромный бульдозер.

— Если я случайно нажму на курок… ты погибнешь во время задержания…

Что поделаешь, в нашей профессии подобное случается. Ты увидел работников милиции, попытался оказать им сопротивление… Тем более был вооружен…

— У меня нэт «ствола», — сдавленно проговорил Алеко, не решаясь пошевелиться. Шибанов улыбнулся:

— Какой пустяк, неужели ты думаешь, что мы не отыщем неучтенный «ствол».

— Ты за это отвэтишь, начальник, а когда попадэшь на зону, так тэбя каждый доходяга раком ставить будэт.

Улыбка капитана сделалась злой, в правом уголке рта хищно обнажились белые зубы.

— Возможно, отвечу… А может быть, и нет. У меня ведь найдется масса свидетелей… Что ты был не прав… Будет разбирательство, ну, дадут мне выговор. Уж как-нибудь переживу. Встать!

Алеко поднялся.

— Мамой клянусь, ты нэ прав, гражданин началник. Мы с тобой еще пагаварим, — спокойно пообещал Алеко.

— Разумеется. Кажется, ты начинаешь перевоспитываться, — и, обернувшись к омоновцам, произнес:

— Ученик-то у меня оказался на редкость способный, схватывает буквально на лету. Обожаю работать с понимающими клиентами.

— Убери руку с курка, выстрелишь ведь, — спокойно заметил Алеко.

— А-а, понимаю. — Шибанов посмотрел по сторонам, откуда на него десятками пар глаз взирали нагие девицы. Голова его слегка качнулась. — Боишься, что твоими мозгами могу испортить такую красотищу?

Кто-то из собровцев закурил, воспользовавшись неожиданной передышкой.

Выглядели они очень расслабленно, но автоматы держали с таким расчетом, чтобы их можно было развернуть в любую точку комнаты.

Кузены приуныли. Еще вчера вечером им казалось, что половина высших милицейских чинов столицы кормятся из ладоней всемогущего брата. А сегодня какой-то залетный мент, даже не поинтересовавшись статусом Алеко, принялся тыкать ему в лицо табельным оружием.

— А теперь давай поговорим сначала, — проговорил Шибанов с совершенно другими интонациями, словно бы каялся в необдуманном поступке. — Знаешь, что-то я разнервничался. Так что не серчай, Алеко. Работа у меня сволочная, все как-то не слава богу. А тут еще со своей бабой немного поцапался. Не дает, зараза! — совсем по-свойски поделился он с положением своими переживаниями.

Алеко невесело хмыкнул.

— Видно, просишь плохо. Как к тэбе обращаться, гражданин начальник? — И как бы нечаянно посмотрел в сторону кузенов.

Его авторитет в их глазах значительно пошатнулся. Это было заметно по унылым физиономиям и настороженным глазам, усердно разглядывающим потертый паркет. Ребята, приехавшие со снежных вершин, туманно представляли психологию большого города и по-прежнему продолжали считать, что главным аргументом в споре с противником является нож в бок или пуля в голову. Им было невдомек, что главный секрет непотопляемости Алеко заключается в том, что он обладает талантом договариваться и умением искать такие решения, которые устраивали бы обе стороны. Разумеется, не забывая при этом и о себе.

Бычки сыграли свою роль, пора их списывать на убой. Тюрьма — очень неплохая школа для приобретения хороших манер, глядишь, и людьми потом станут.

А там он вновь возьмет их к себе, не отказывать же родственникам в помощи.

Через недельку-другую придется совершить вояж в родное село, благо у него осталось еще немало дальних родственников, каждый из которых мечтает поменять горные вершины на мостовые российской столицы.

Его земляки представляют Москву неким современным Клондайком, где даже в мусорной куче всегда можно отыскать парочку золотых слитков. Женщины в столице обворожительные, какие могут быть только на международных подиумах, и в то же время такие же доступные, как жрицы любви в храмах Вагины. Односельчане даже не предполагали, что каждый метр столицы поделен многочисленными группировками и отыскать в этом мире место куда труднее, чем найти чек на предъявителя в миллион долларов где-нибудь на оживленных перекрестках Уолл-стрита.

— Шибанов, слыхал о таком?

— А-а, уголовка, — протянул Сепиашвили, — прыхадылос. Мнэ кажэтся, что у нас получится разговор. О тэбе гаварыли харошие слова.

— Я бы тоже хотел, чтобы мы договорились. Григорий невольно улыбнулся.

Лесть выглядела прямолинейной, как кратчайшее расстояние между двумя точками.

Однако из уст Алеко она прозвучала непосредственно, будто бы откровение пятилетнего ребенка. Чем и подкупала. Сложно было сказать, что это: лукавый ход матерого преступника или наивность сына гор.

Взгляд, брошенный в сторону поникших братьев, был короткий, но им запросто можно было зажечь лампу мощностью в сто ватт. Капитану достаточно было и десятой части подобного заряда, чтобы сделать короткое распоряжение.

— Ну, что вы стоите? Уведите этих гавриков в машину. У нас еще будет с ними разговор.

В стороны мгновенно полетели окурки. Сто тридцать килограммов мяса качнулись, освобождая проход, и четверо собровцев, наполнив офис предостерегающим рычанием, вытолкали обоих кузенов из магазина.

— А ну пошел! Живее! Ноги в руки!

Пробившись через плотно закрытые двери, с улицы раздался глухой рык одного из братьев, а затем, словно ужаленный, зарычал и второй. Все обыкновенно — ребята из спецназа поднаторели в правилах хорошего тона.

Сто тридцать килограммов сплошных мускулов удобно расположились на диване, едва не заняв его целиком. Для Алеко оставался всего лишь крохотный уголок. Немного сбоку, опершись плечом о стену, стоял Евгений Половцев.

— Итак, я задаю тебе первый вопрос. Ты знал Мерзоева?

— Гражданин начальник, ты бы мнэ «браслэты» — то снял, а то больно жмут, — пожаловался Сепиашвили.

— Сними, — распорядился Шибанов.

Великан сунул руку в карман и едва не придавил соседа. Повернув ключ, он разомкнул наручники и небрежно прицепил их на пояс.

— Ну, я жду.

Алеко растер кисти и заговорил:

— Было дэло, знал.

— Насколько хорошо ты его знал?

— Бывало, встрэчались вмэсте, выпивали, но нэ более, гражданин начальник. У нэго свои дела, у мэня свои.

— Здесь ты лукавишь, Алеко, — обиделся Шибанов. — Ну к чему нам ссориться? Все-таки мы серьезные люди, кое-что в этой жизни понимаем. Я прекрасно знаю о том, что, кроме общих девочек, у вас были и общие интересы. Ты думаешь, мы просто так, что ли, к тебе заявились, от невыносимой душевной тоски? Ничего подобного. Нам известно, что ваши пути пересеклись на соликамской зоне, где вы плотно сошлись по причине любви к шахматам.

— Хм… вэрно. Ладно, что уж тэмнить, скажу, как было. Я за чужие грэхи нэ отвэчаю, а потом, ему все равно, — сдался Сепиашвили. — С Мэрзоевым вместе мы просидели один год в соликамской зоне. В это врэмя ее дэржали чэлябинцы.

Кавказцев там нэ признавали, гнули, как могли. Мэрзоев сам был с Урала и имэл нэмалый авторитет, к нэму прислушивались. А я тогда только по этапу прибыл. Это моя пэрвая ходка была. Вот вэчером они построили всех, кто прибыл. И начали растолковывать понятия. Говорил как раз Мэрзоев.

— Что именно?

— Как обычно. С обижэнными не контактировать, из рук у них ничэго нэ брать, администрации нэ стучать. Если есть бывшие мэнты, пускай выйдут сразу, потому что дальше еще хуже будэт. Все равно узнают. Сказал, чтобы отстегивали лавэ в «общак». Намного, кто сколько можэт. Потом прэдупредил, что если кто запалится и начнет водить дружбу с парашником, чтобы нэ обижались. Будут осваивать пэтушиный угол, потому что инструктаж провэли. А потом, пэред тэм как разойтись, он показал на мэня и сказал остаться. Признаюсь, мне тогда нэ по сэбе стало, думаю, чэго это он мной заинтэресовался? И когда вез ушли, он сказал, что хотэл бы поиграть со мной в шахматы. Я удивился и спрашиваю, откуда он про шахматы знает. А он мнэ показывает листочек, а на нем наши фамилии, клички и вообще все про нас. Тогда мэня это очень удивило. Только потом я понял, что тюрэмная почта куда оперативнее официальной. Пока мы в обэзьяннике сидэ-ли, наш фэйс срисовывали и смотрящему отправляли. Помнится, я тогда спросил, почэму это после некоторых фамилий по крэстику стоит? А он мнэ с улыбкой так отвэчает, что это бывшие мэнты. Им давали шанс, а они его упустили, так что для них сэгодня будэт брачная ночь с местными жэнихами. И спросил у мэня, а я бы нэ хотел поучаствовать в хороводе? Я отказался. В общэм, он был ломом подпоясанный. В авторитете, значит. Потом по его дэлу какие-то новые подробности открылись, ему новую статью накрутили, а я в тот раз на зону только в командировку сходил.

— А потом что?

— Потом? — Алеко пожал плечами и слегка пошевелился, пытаясь отвоевать немного пространства. Но атлант сидел на диване неподвижно, словно прирос. — Ну, как это бывает между зэками, обменивались малявами, тянули провода. Я откинулся и пэреехал в Москву. Здесь меня земляки встрэтили, помогли подняться.

А когда Мэрзоев отпарился, то сразу приехал ко мнэ, попросил помочь. Ну, я ему нэ отказал, помог по старой памяти. Выдэлил ему несколько киосков, вот он и стриг с них «капусту».

— И не жалко было? Сепиашвили презрительно поморщился:

— Киосков-то? Да у меня их нэсколько десятков, я им счет потэрял. А потом, для кореша нэ жалко. Вчера я ему помог, завтра он бы мэня бы выручил.

Здесь такое дэло. А потом, он в этом мире был нэ последний человек, знался с ворами. А это многого стоит.

— Тебе приходилось встречаться с Закиром Каримовым?

— А-а, вот ты о чем? Так сказать, прослэдил цепочку. Если Вася был в пристяжи у Закира, а мы с Васей приятэли, слэдовательно, я работаю на Каримова? Нэт, это нэ так. Я сам по сэбе. У мэня своя устойчивая репутация, свое дэло. А у Закира своя дорога. Если я созидатэль, то он разрушитэль, мнэ с ним работать не с руки, — Сепиашвили заметно нервничал.

— Ты хочешь сказать, что у тебя никогда не было с ним дел? — сделал ударение на последнем слоге Шибанов. — И деньги ты ему никогда не давал?

Лицо Сепиашвили заметно напряглось.

— Хорошо, было дело. Признаю, нэ за красивые глазки я помогал Мэрзоеву.

Тогда я начал развиваться, дэньги хорошие пошли. А тут на меня Закир наехал со своей бригадой. Они ведь всэ отморозки, хорошего разговора нэ понимают, для них обыкновенное дэло закопать человэка по горло в землю, а потом начать вэсти душещипательные бесэды. Вот Мэрзоев и навязался в посредники. Тогда он только откинулся, ну я с ним за это расплатился, как смог.

— Где сейчас может быть Закир?

— Нэ знаю, — тут же ответил Сепиашвили, и Григорию показалось, что в его голосе он уловил настоящий испуг. — У нэго в одной Москве несколько лежек.

А потом, любой из приятелей его укроет. Кто же может такому гостю отворот дать.

— Значит, ты ему платишь?

Григорий Шибанов, не моргая, смотрел прямо в глаза Допрашиваемого, стараясь подметить малейшее движение лицевых мускулов, и Алеко не выдержал — губы его растянулись в смущенной улыбке:

— Я живу по понятиям. Дэлюсь, с кэм надо. Когда я в Кичэ парился, то из общака хлебал, так почэму мнэ тэперь Нэ помочь тэм, кто сейчас за колючкой.

— Понятно. Так кто же все-таки приходит за деньгами?

— Картавый… Ленчик, — не без колебания проговорил Алеко Сепиашвили.

— А «ТТ» откуда?

— У Картавого купил, так, по случаю, — махнул рукой Алеко, — пускай, думаю, братья почувствуют сэбя настоящими джигитами. Им ведь бэз этого никак нельзя. Нужно же пэрэд бабами порисоваться, «пушки» показать. Крутыми представиться. Бабы от восторга пищат, а им лестно. -И, улыбнувшись каким-то своим мыслям, добавил:

— Я сам был когда-то таким жэ молодым… и таким же бэзала-берным.

— Где можно найти Картавого?

— У нэго одна страстишка. Боулинг! Даже и нэ знаю, что он в нем такого нашел. Может гонять эти шары с утра до вечера.

— А ты не врешь?

— Начальник, о чем базар. Я ведь пэред тобой как на исповэди. Да я пред мамой своей в пять лет так нэ каялся, когда хрустальные чашки ронял вдрэбэзги.

— Это хорошо, — серьезно проговорил Шибанов. — Значит, ты еще не потерян для общества. Ну, чего, ребятки, застыли, — бодро обратился капитан к собровцам, — возьмите нашего друга под ручки да спровадите в воронок, там ему поуютнее будет. Да не забудьте «браслеты» нацепить.

— Послушай, гражданин начальник, я тэбя уважил, так почему ты мэня понять не жэлаешь.

Сухо и зловеще щелкнули на кистях Сепиашвили наручники.

— Пошел вперед, — подтолкнул в спину Алеко Карапузов.

— Мне бы хотелось, чтобы ты еще кое-что вспомнил. А камеры предварительного заключения очень прочищают мозги.

Глава 46.

ДЕВИЧЬИ БАСТИОНЫ БЕЛОГО ФЛАГА НЕ ВЫБРОСЯТ

Дверь открылась, и в комнату стремительно вошла Лизонька из информационного отдела, В комнате мгновенно запахло ароматом французских духов.

Один такой флакон стоил половину ее лейтенантской зарплаты, и Григорий всякий раз думал о том, что наверняка она имеет серьезных покровителей.

Строгая, слегка даже официальная, сейчас она совсем не напоминала себя прежнюю, какой он оставил ее всего лишь несколько часов назад. И что самое удивительное, на ее лице не обнаружилось никаких переживаний минувшей ночи. Она была по-деловому сухой и скуповатой на слова, и у Шибанова зародилось серьезное подозрение, а та ли это девушка, что лежала на его подушке.

Казус заключался в том, что с Лизонькой у него так ничего и не получилось. Она просто не пожелала подпустить его к себе. И Григорию стоило немалых душевных и физических сил, чтобы уговорить ее снять с себя платье и прилечь с ним рядом, обещав при этом, что он не притронется к ней даже в том случае, если его начнет распирать от похоти.

С полчаса они лежали на кровати бок о бок. Григорий ощущал ее жаркое тело и искренне удивлялся своему терпению — кто бы мог предположить, что у него такая колоссальная воля. Шибанов не знал, почему ведет с ней разговор о ее благополучных родителях и младшей сестре вместо того, чтобы сорвать с нее узенькие трусы и овладеть ею грубо и безо всяких джентльменских условностей.

Еще через полчаса он осознал, что не является бревном, а в его жилах течет самая настоящая мужская кровь, которая требует от него немедленного совокупления. Понемногу он стал подбираться к ее прелестям и уговорил избавиться от тесного бюстгальтера. А когда взору предстали обнаженные упругие груди, каждая из которых не умещалась в его обеих ладонях, он почувствовал, что последняя преграда на пути осуществления его желания постыдно пала и он готов всецело отдаться обуревающим его душу порокам.

Потребовалось еще не менее получаса, чтобы наконец сорвать с Лизы темно-синие трусики и победно затолкать их далеко под матрас. Напрасно девушка апеллировала к прежним договоренностям и взывала к его джентльменству. Надо было быть просто глупцом или стопроцентным тюфяком, чтобы не воспользоваться предоставленным шансом. А потом, любое ее лопотание воспринималось Шибановым как обыкновенное женское кокетство.

Но самое страшное испытание началось позже, когда девушка скрестила ноги и не желала пускать его в свои недра. Обидно было, что Елизавета называла его при этом «милым» и «дорогим», просила немного подождать и привыкнуть друг к другу и совсем не хотела замечать его взбунтовавшейся плоти.

Через два часа утомительной борьбы он понял, что девичьи бастионы не выбросят белого флага и будут отстаивать собственную независимость до полного изнеможения.

Жаль, что получилось именно таким образом. Можно было бы провести ночь, которая бы запомнилась им обоим. Отношения могли бы перерасти во что-то более крепкое, чем поспешное совокупление на скрипучей раздолбанной кровати. И Шибанов, надевая трусы, дал себе слово больше никогда не устраивать Лизе ужинов в ресторане и держаться от нее подальше, ограничив общение до сухого приветствия. Он даже нашел в себе силы посадить ее на такси и на прощание приветливо улыбнуться, осознавая, что это последнее их интимное свидание.

Елизавета Петровна усиленно пыталась делать вид, что к той женщине, которую он выпроводил из своей комнаты всего лишь несколько часов назад, она не имеет никакого отношения. И этот фокус ей удался сполна, единственное, что ее подвело, так это слегка подрагивающие ресницы.

Шибанов пошел на маленькую хитрость — он сделал вид, что неимоверно увлечен разложенными на столе бумагами, а потому не замечает вошедшей девушки.

Лиза простояла перед его столом более минуты и, не дождавшись внимания, нарушила тишину мягким бархатным голосом:

— Григорий Олегович, тут пришло заключение по поводу изъятых «ТТ» на Курском вокзале.

— Так, — мгновенно оторвал взгляд от стола Шибанов. И увидел, что спокойствие девушке дается не легко: лицо ее напряжено, а на скулах выступил легкий румянец.

— Пистолеты из той самой партии… что охраняли вохровцы… в Текстильщиках, — она положила на стол заключение экспертизы.

Лизе пора было уходить, но она продолжала стоять подле его стола, как будто бы ожидала небывалого всплеска эмоций. Но вместо этого Шибанов выжал из себя едва заметную улыбку и произнес скупо:

— Очень хорошо. Спасибо, Елизавета Петровна. А память вновь воскрешала ночную картину, где Лизонька лежала на его смятой холостяцкой простыне неприступной крепостью и даже ему, специалисту по боевому самбо, было не под силу раздвинуть ее скрещенные ноги.

Держался Шибанов суховато, что, в конце концов, вполне объяснимо, учитывая бездарно проведенную ночь.

— Вы мне ничего больше не хотите сказать? Шибанов поднял глаза и смерил ее взглядом. В длинном прямом платье, целомудренном, как у послушницы монастыря со строгим уставом, Елизавета представлялась живым воплощением женского смирения.

— А что, собственно, вы от меня ожидаете? — спросил Шибанов. — Я далеко не школьник, которому достаточно всего лишь дотронуться ладонью до предмета обожания. Я нормальный здоровый мужик, у которого имеются свои потребности.

Чего тут таить, я хочу любить женщину, которая мне нравится, и если у меня с ней что-то не получается, то она мне просто неинтересна. У вас есть ко мне еще какие-нибудь вопросы?

Получилось жестковато. Григорий увидел, как лицо Лизы на мгновение исказила плаксивая гримаса, а потом, собравшись, она прикусила нижнюю губу и произнесла чуть дрогнувшим голосом:

— Я не могу так… сразу. Нам надо привыкнуть друг к другу» — и, развернувшись, заторопилась из кабинета.

Подол длинного платья колыхнулся и скрылся за дверью.

Несколько минут Шибанов сидел неподвижно, обхватив ладонями голову.

Собравшись, попробовал читать приготовленные документы, но вдруг осознал, что совершенно не улавливает их смысл. «Ладно, спокойнее, — попытался собраться капитан. — К черту все эти служебные романы! Не хватает еще шушуканья за спиной!»

Выплыли «стволы», наконец-то!

Подняв телефонную трубку, он набрал номер полковника Крылова:

— Геннадий Васильевич, вы сейчас заняты?

— Что-нибудь случилось?

— Объявились «стволы», те самые, из Текстильщиков.

— Немедленно ко мне, — приказал Крылов и тут же положил трубку.

***

Полковник Крылов выслушал Шибанова, не перебивая, лишь иногда в знак согласия слегка качал крупной породистой головой. На мясистом лице запечатлелось удовлетворение, которое можно было прочитать не иначе, как:

«Будет что доложить генералу».

— Обыск в магазине сделали? — спросил полковник, когда Шибанов закончил.

— Сделали. Но ничего не нашли. Ни оружия, ни героина.

— Хм, — пальцы нервно забарабанили по столу, тебя послушаешь, так начнешь думать, что мы имеем дело с образцовым гражданином. Неужели нет ничего такого, за что можно было бы его задержать?

Шибанов отрицательно покачал головой.

— Ни-че-го! Осторожный, сволочь, даже «ствола» при себе не носит. Если мы его задержим хотя бы на сутки, так; целая свора адвокатов понабежит. На части разорвут.

— Да, видно, придется его отпустить, если ничего такого не наскребем.

Ладно, шут с ним! Значит, он сказал, что «стволы» получены от Картавого Ленчика?

— Так точно, товарищ полковник. Я тут полистал его досье. Трижды сидел за вооруженный грабеж, так что к оружию у него старая тяга. В лагерную элиту не пробился, состоял в пехоте, был гладиатором. Очень дерзкий, трудно управляемый, невыдержанный. В зоне был стопроцентный отрицала. После того, как откинулся, прибился к Закиру. Каримов человек серьезный и просто так со стороны никого не берет. Следовательно, Леня Картавый получил хорошие рекомендации. Из своих источников мне известно, что Каримов Картавым доволен. Даже сделал его звеньевым.

— Понятно, — протянул полковник. Лицо его разгладилось и приняло, как и прежде, слегка сонливое выражение.

— Ты знаешь, где отыскать Картавого?

— Да, — мгновенно отвечал капитан. — Он любит бывать в боулинг-клубе на улице Льва Толстого.

— Спортсмен, значит, — едко хмыкнул полковник. — Давай бери его немедленно.

— Понял, — с готовностью поднялся Шибанов, отодвинув стул.

— И только, пожалуйста, поаккуратнее, — попросил Геннадий Васильевич. — Трогать никого не надо. Совсем не обязательно класть всех на пол. Определите его в толпе и мирно так, без шума и мордобоя, возьмите под рученьки и выведите из зала.

— А если возникнут проблемы?

— А вот если возникнут проблемы, то не мне учить вас, как следует поступать. Но опять, предупреждаю, совсем не нужно разбивать стойку бара чужими лбами. Если что, вычту из вашей собственной зарплаты. Или вы думаете, что МВД обязано оплачивать ваши молодецкие выходки?

— Так точно, товарищ полковник, не обязано, — слегка выпрямился Шибанов.

— Если уж очень заслуживает, ну звезданите где-нибудь в фургоне, — посоветовал полковник. — Но так, чтобы нареканий со стороны не было.

Глава 47.

В ДЕТСТВЕ Я БАЛОВАЛСЯ ЧУЖИМИ КОШЕЛЬКАМИ

Прошел месяц, как Леня Картавый вернулся из Иерусалима. Оказалось, что на земле обетованной ему достаточно было пробыть всего лишь пару недель, чтобы окончательно сделать выбор в пользу России. Экзотика хороша лишь первые четыре дня, а потом к ней привыкаешь настолько, что апельсиновые деревья, растущие вдоль тротуаров, воспринимаются так же обыкновенно, как липы в московских двориках.

Израиль слишком религиозная страна, чтобы жить там, и россиянину, привыкшему к раздраю в душе и анархизму в голове, слишком тесно на клочке ухоженной земли.

На родных просторах Леня Картавый не затерялся и скоро прибился к Закиру Каримову, получив весомые рекомендации от влиятельных людей. И уже скоро под его началом было пятнадцать человек пехоты, а сам он стал хозяином двух престижных баров почти в центре Москвы.

И все-таки Израиль оставил в его душе глубокий след, а точнее, приучил следить за собственным имиджем. Он убедился, что даже хозяин захолустной лавочки одевался там с таким изыском, как будто в его распоряжении была не дюжина грязных тарелок, а самый доходный банк в городе. А уж Лене Картавому, владельцу двух московских баров, и подавно полагалось ходить в дорогом бостоновом костюме с жилеткой, и чтобы непременно из нагрудного кармашка выглядывала золотая двадцатисантиметровая цепь толщиной в большой палец.

Если разобраться, в России житье не худо, если имеешь возможность тратить ежедневно на собственные удовольствия не менее пятисот долларов.

Но особенно Леня Картавый любил боулинг и готов был катать тяжелые шары по гладким дорожкам по двенадцать часов кряду, отрываясь лишь на мелкие человеческие надобности, ну и для того, чтобы пропустить пару рюмок водки для вдохновения.

Как правило, в боулинг-бары любили захаживать молодые люди, считавшие, что покатать шары на сверкающих дорожках — занятие того же уровня крутизны, как и получить приглашение на Кремлевский бал в канун Рождества. Здесь часто мелькали девушки, преисполненные мечтами о приключениях, и Леня Картавый никогда не отказывал им в советах по сбиванию кеглей. Подобные консультации нередко заканчивались далеко за полночь, где-нибудь на широкой койке гостиничного комплекса.

Что ни говори, а быть хозяином баров неплохая судьба. Девки липли на него, как пчелы на цветок. А стоило обмолвиться о том, что он израильский гражданин и не так давно вернулся из Иерусалима с многомиллионным счетом в кармане, чтобы расширять свой бизнес в России, как обожанием преисполнялась даже самая неприступная красавица.

Боулинг — единственное дело, в котором Картавый преуспел по-настоящему.

Если любовь — то обязательно несчастная, если ограбление — то непременно заканчивалось решеткой. Боулинг — иное. И завсегдатаи бара не без основания признавали его королем. Причем стопроцентные попадания он умудрялся совершать практически в любом состоянии, а если был пьян, то кураж лишь удваивался.

В правом углу бара, потягивая через соломинку коктейль из высокого матового стакана, сидела девушка лет двадцати. О ней Леня Картавый знал все или почти все. Год назад она стала «Вице-мисс Москвы» и теперь работала в одном столичном агентстве, рекламируя колготки. Получила неплохой контракт. Все это само по себе прекрасно. Но самым привлекательным в ее облике, конечно же, оставалась грудь, и руководители агентства представлялись Лене непроходимыми глупцами, если по достоинству не оценили такой выигрышный товар.

Причем девица наверняка догадывалась о совершенстве верхней половины своего тела и груди несла всегда с таким достоинством, как будто каждая из них была нашпигована золотыми монетами.

Девушка была одна и, что самое приятное, искала развлечений. Понятно, что программа подразумевала не поспешное совокупление где-нибудь в грязной каморке под лестницей, а тонкое ухаживание с цветами и ужином. Дальше — прогулка по ночной Москве с посещением двух-трех злачных точек, где собирается денежный бомонд, преуспевший не только в собственном бизнесе, но и в сфере самых экзотических развлечений. И в завершение программы, как ценный приз — широкая кровать с атласными простынями, пропитанными нежными, обволакивающими ароматами.

Неприятность же заключалась в том, что на красавицу положил глаз Лось, один из уважаемых людей района, и отдавать ее просто так не собирался. Решили разыграть девушку в боулинг, в котором Глеб Лосев тоже немало преуспел и вполне мог подвинуть Леню с заслуженного королевского трона.

По праву хозяина первым начал Леня Картавый. Брошенный шар старательно раскидал выставленные кегли, оставив лишь две у самой стеночки.

— Леня, с такими руками, как у тебя, только в заднице ковыряться, — заметил Лось. — Вот настоящий бросок, — и, взяв поудобнее шар, мягко пустил его по дорожке.

Снаряд, тяжеловато взяв разбег, ударился в самую середину, легко разметал кегли во все стороны, оставив всего лишь одну.

— Неплохо.

— Тебе этой красавицы не видать, — сдержанно задирал Леню Лось. — Такая лапочка не для тебя. Ты, Картавый, даже не представляешь, какая могучая ночь меня ожидает. Сначала я поставлю ее на четыре точки, профалую ее как следует, а когда у нее от удовольствия потекут слюнки, то я так вправлю ей, что у нее конец изо рта торчать будет.

Девушка с покорностью молодой лани стояла немного в стороне и большими бархатными глазами наблюдала за тем, как за право обладать ее телом соперничают два молодых самца. И совсем не подозревала о легкой перепалке, возникшей между мужчинами.

Леня Картавый брезгливо поморщился:

— Господи, куда катится мир! Какую похабщину я слышу от человека, прабабушка которого работала уборщицей в консерватории. Глебушка, дорогой, можно сказать, что ты потомственный интеллигент, носитель высокой культуры, а выражаешься, как пьяный конюх. Если бы твоя покойная бабушка услышала такие слова, то наверняка перевернулась бы в гробу кверху попой, пардон! А как ты относишься к женщинам? Ты слишком долго пробыл в мужском обществе, твои чувства явно притупились. Бедный еврей Леня Картавый всегда утверждал и будет утверждать впредь, что тюрьма не исправляет. Ну, посмотрите, господа, что стало с джентльменом Глебом Лосем, его поэтичная ранимая душа теперь напоминает придорожные булыжники.

Лось криво улыбнулся.

— Ты всегда был мастером красивых слов, Картавый. Кстати, ты в детстве стишками не баловался?

Он бросил шар и с заметным волнением проследил за тем, как тот, ударившись в выстроенные кегли, опрокинул их все до одной.

Настала очередь Картавого. Он, не торопясь, ухватил очередной шар и сказал:

— Если я чем и баловался в детстве, так это чужими кошельками, — и, размахнувшись, с силой отправил ядро прямо по центру.

Послышались глухие удары падающих кеглей, и Леня Картавый восторженно вскрикнул.

Девушка увлеченно наблюдала за этой своеобразной дуэлью, не выказывая расположения ни одному из соперничавших мужчин. В ее взгляде больше было от самки, готовой тотчас уединиться с победителем в густых зарослях, чем от женщины, желавшей со страстью отдаться любимому.

— После того, как я тебя обую по полной программе, настанет очередь забивать шары в лузу вот этой девочке, — гудел Лось с чувством, посматривая на ее длинные ноги. — Сегодня же ночью она получит в свое распоряжение настоящего похотливого кобеля, который будет три часа кряду работать на ней, как отбойный молоток, — почти торжественно пообещал он.

— Господин Лось, вы производите впечатление вполне приличного человека.

Оставьте наконец свои лагерные университеты и выражайтесь по-человечески. Я уже начинаю сомневаться в том, что ваш прадед пел в церковном хоре, как вы однажды изволили мне заметить. Вам непременно следует побывать в Израиле. О! Культура!

Цивилизация! Порядок! А если бы вы знали, какие там женщины. Еврейки — это самые сексуальные женщины в мире. О боже, кажется, я начинаю возбуждаться! — и Леня с силой отправил шар в цель.

Наконец красотка, чуть виляя бедрами, направилась к игрокам.

— Мальчики, я устала ждать. Скоро полночь.

Вблизи девушка была еще краше, через легкую ткань просвечивало упругое молодое тело. Счет был равный. Оставалось еще по одному броску. Леня, примерившись, швырнул ядро, стараясь угодить в самую середину. Но каким-то непостижимым образом, нелепо вильнув, оно съехало в сторону. Три кегли остались стоять, словно укор не совсем удачному броску.

Леня Картавый улыбнулся, стараясь не показать досады, и, повернувшись к девушке, сказал:

— Валенька, а знаешь ли ты, что самые интересные события происходят именно после полуночи. Если победа достанется мне, то первое, что я сделаю, так созвонюсь со своим ювелиром в Израиле и велю ему отобрать полкило бриллиантов.

У меня намечается очень крупная акция.

— А не многовато ли столько бриллиантов?

— Полкило? Какие пустяки! — отмахнулся Леня Картавый, внимательно наблюдая за тем, как Лось, чуть покачивая рукой с шаром, примеривался к центральной кегле. — Я разве тебе не говорил о том, что на Мертвом море у меня имеется пара гостиничных комплексов международного уровня? Не хочу врать такой очаровательной девушке, но в моих номерах даже подсвечники из чистого золота.

Представляешь, какая там красота.

— Мне бы хотелось там побывать. — Глаза газели блеснули радостными искорками.

— О, почту за честь принять такую гостью, — расшаркивался Леня Картавый. — Немедленно выезжаем… Сегодня! Нет, лучше завтра утром. Успеешь собраться?

— Нужно хотя бы проставить визу, — улыбнулась девица.

Леня Картавый немилосердно шлепнул себя ладонью по лбу и разочарованно прошепелявил:

— Ах, да! Все забываю! У вас в России все несколько иначе. Ну, ничего, мы утрясем этот вопрос. В посольстве работает мой лучший друг, его зовут Иса.

Если бы ты знала, Валечка, сколько водки мы с ним выпили! — закатил Картавый глаза. — Мне достаточно сделать ему один звонок, чтобы завтра к одиннадцати часам в твоем паспорте была проставлена виза. Тебя устраивает такой расклад?

— Замечательно!

Лось только кривился от откровенной лжи Картавого. Леня всегда умел обращаться с женщинами, этого у него не отнять. Этот хитрый еврей умел выжимать максимум удовольствия не только от совокупления, но даже от легкого флирта, который непременно предшествует серьезным намерениям. Рассказывали, что даже к петухам на зоне он подступал не просто как к некоторой яме для слива накопившейся энергии, а как к куртизанкам из дорогих парижских салонов.

По большому счету он был немножечко чудак. Неожиданно шар сорвался с руки Лося, криво пересек дорожку и, ударившись о борт, покатился в сторону построенных фигур. Потеряв скорость, снаряд зацепил всего четыре кегли.

— Какая жалость, какая жалость! — картинно ухватился Леня за голову. — Глебушка, ты даже не представляешь, как тебе не повезло. — И, взяв Валентину за руку, горячо зашептал ей в самое ушко пухлыми губами:

— Не позабудешь тех часов, что я тебе подарю.

— Прозвучало сильно, — и, щелкнув косметичкой, Валя отошла к зеркалу, — так я тебя жду у входа.

Леня Картавый, открыв рот, смотрел на ее слегка покачивающиеся бедра, отчего подол коротенького платья бросало из стороны в сторону, словно девушка танцевала какой-то модный бразильский танец.

— Знаешь, а ты не такой пошляк, как мне показалось в самом начале, — посмотрел Картавый на Лося. Глеб усмехнулся:

— С чего ты взял?

— Первое, что я сделаю, когда приведу ее в свою конуру, так это завяжу ее коротенькое платьице на самой макушке и прямо у порога проверю, так ли она прекрасна внутри, как это представляется снаружи, — и, похлопав улыбающегося Лося по плечу, заторопился к девушке.

На трех молодых людей, сидящих за соседним столиком и со скучающими лицами пьющих пиво из высоких бокалов, он обратил внимание в тот самый момент, когда до Валентины оставалось всего лишь три шага. Девушка развернулась ему навстречу, немного расставив руки в стороны, словно бы для объятия. В ее глазах застыло небывалое счастье, какое можно встретить только у зрелой женщины, впервые ощутившей оргазм. Леня уже готов был подхватить ее на руки и бежать через всю Москву до своей холостяцкой халупы.

Но неожиданно один из парней поднялся и встал на его пути. Леня Картавый немедленно сообразил, что в его жизни появился некто третий, кто посмел помешать его маленьким плотским радостям. А когда его с двух сторон обступили еще двое, он понял, что наметившееся совокупление придется отложить на неопределенное время. Возможно, даже надолго.

— Вы Леонид Георгиевич Арансон? — спросил тот, что был ближе всех, с коротким ежиком русых волос.

— А в чем, собственно, дело, господа? Я иду с девушкой и все «хвосты» обрубаю, — попытался отшутиться Леня Картавый, посмотрев на Валентину, которая с любопытством рассматривала подошедших мужчин.

Белобрысый вытащил из кармана удостоверение и развернул его перед глазами Картавого.

— Пройдемте, пожалуйста, с нами. Мы из МУРа. У нас есть к вам пара вопросов… Не беспокойтесь, ничего страшного.

— Я не заказывал сегодня охрану, — неожиданно громко произнес Леня Картавый. — Здесь какая-то путаница. У меня у самого в штате четыре телохранителя. Артем! — крикнул он какому-то высокому парню, стоящему в дверях.

— Позови наших людей и гони этих в шею. Они только деньги любят получать, а работать не умеют. — Леня Картавый неприязненно отстранился от блондина, слегка смешавшегося, и, повернувшись к Валентине, продолжавшей стоять в ожидании, позвал ее:

— Ну, чего ты стоишь, иди сюда!

Девушка, слегка пожав плечами, двинулась к нему. Неожиданно Леня дернул Валентину за руку и, уже потерявшую равновесие, швырнул ее на стоявшего в шаге от него блондина. Раздался грохот опрокинутого стола, задребезжала посуда.

Кто-то испуганно ахнул. А Леня Картавый, отталкивая встречавшихся на его пути людей, заторопился к выходу.

Кто-то предусмотрительно распахнул дверь, и через небольшой коридор он увидел машины, припаркованные к тротуару. Неожиданно ноги его заплелись, и Картавый, теряя равновесие и подталкиваемый силой инерции, повалился, расшибая лоб о дверной косяк. Что-то тяжелое навалилось ему на спину, выгнув позвоночник в дугу. Кто-то захлестнул ему горло и принялся душить. Руки заломили, безжалостно выворачивая суставы. И Леня Картавый, задыхаясь, чуть слышно пролепетал мольбу о пощаде.

— Сдается, гад! — услышал Картавый откуда-то сверху бодрый голос.

Зловеще щелкнули наручники.

— Здорово ты его подсечкой зацепил, — прогудел кто-то вблизи. Картавый повернулся и тут же получил удар по голове:

— Лежать.

В следующую секунду его с силой оторвали от пола. Картавый взвыл от боли и, поторапливаемый пинками, зашагал к выходу.

Глава 48.

О ПРОСТОМ ЕВРЕЕ, ПРОЧИТАВШЕМ ТАЛМУД

— Итак, я повторяю свой вопрос, откуда у тебя взялись «стволы»?

Невольно губы Шибанова сжались. Он знал, что со стороны это выглядит некрасиво, на скулах обозначились острые желваки, щеки слегка порозовели.

Желательно владеть своими эмоциями, полезно сделать несколько глубоких выдохов или просто слегка задержать дыхание.

— В жилах каждого еврея, даже если он обременен учеными степенями, всегда живет самый обыкновенный сапожник, мечтающий завести свою лавочку, — улыбнулся Леня Картавый. — Господин хороший, здесь не надо ничего выискивать, я просто купил эти «стволы» по дешевке для того, чтобы продать повыгоднее.

— Что, денег на жизнь не хватает? — разжались губы Шибанова.

— Как известно, копейка рубль бережет. А потом, денег действительно всегда не хватает. Вот вы спросите у человека, который зарабатывает сто миллионов Долларов в год, много это или нет? Так он вам скажет, что едва сводит концы с концами, и будет прав. Во-первых, — загнул мизинец Леня, — у него дорогой дом, который обошелся ему не менее десяти миллионов. Со всеми наворотами: банями, саунами, бассейнами и прочим. Все это надо содержать соответствующим образом, а это в свою очередь опять стоит больших денег.

Добавим сюда прислугу, которой тоже нужно платить. Такому господину положено три раза в год менять машины, обновлять свой автопарк. А это опять траты.

Наверняка он имеет небольшой реактивный самолет, который перемещает его дорогое тело из одной точки планеты в другую, а это опять расходы. — Леня Картавый загибал уже пальцы на другой ладони. Лишь «браслеты»; будто бы соглашаясь, слегка побрякивали при малейшем движении. — Если он женат, то сумма возрастает вдвое! А потом, нужно посмотреть мир. Останавливаться следует только в дорогих отелях. Так вот я тебе скажу, господин хороший, у него едва хватает денег, чтобы купить серебряные сережки своей любовнице! Шибанов снисходительно улыбнулся:

— А много ты заработал? Картавый задумался всерьез:

— Ну-у… если честно… покупал я их по триста баксов за «ствол».

Продал за пятьсот каждый! — в голосе Лени слышалась нескрываемая гордость. — Так что навар приличный. Во всяком случае, могу пару раз пообедать в ресторане, а еще и девочку какую-нибудь угостить.

— Кому ты их продал?

— Господин хороший, ты думаешь, я паспорт, что ли, у них спрашивал?

Когда ты на базар идешь, у тебя продавцы спрашивают документы? — и, заметив легкую улыбку капитана, почти победно заключил:

— Вот так и я не спрашиваю. Для меня главное — деньги получить, а как он там товаром распорядится — не мое дело.

— Только ты ведь, Картавый, недоговариваешь чего-то. Ты ведь не апельсины продавал, а «стволы», а это статья. И, кроме того, «стволы», что ты продал, они в картотеке числятся, это те самые, что в охране взяли. Знаешь, сколько за свои чудачества ты можешь получить?

— И сколько же? — старался сохранить равнодушие Картавый.

— Лет двадцать пять, а то и пожизненное может быть. Лицо Лени Картавого как будто не изменилось. Вот только уголки губ самую малость приподнялись.

— Ничего, как-нибудь выживу. И Моисей сорок лет по пустыне ходил.

— А ты, я вижу, философ.

— Нет, я простой еврей, который прочитал Талмуд, — в сердцах проговорил Картавый.

— Ладно, оставим наши теологические диспуты. И у кого же ты купил «стволы»?

Леня Картавый положил руки на край стола. «Браслеты» ему слегка жали, и Шибанов видел, что на его запястьях обозначился красный след. Картавый мужественно терпел, полагая, что в последующие двадцать лет его ожидают куда большие лишения.

— На Рижском рынке один бандюга из-под полы предложил, — честно посмотрел Картавый на Шибанова. Григорий усмехнулся:

— За своего человека, значит, принял. Улыбка у Картавого получилась широкая. Он явно бравировал своими крепкими зубами.

— Ну, уж на опера я точно не похож.

С левой стороны, на самом краю стола была прикручена настольная лампа.

Можно было бы направить лампочку в сто пятьдесят ватт прямо в глаза подопечному и с удовольствием наблюдать за тем, как его лицевой нерв дергается при каждом остром вопросе. Но вряд ли подобная мера сумеет сломать его. Лене приходилось видывать и не такое.

— Значит, идешь в отказ?

Леня Картавый удивленно вскинул ресницы:

— Долг каждого гражданина помочь следствию. Все-таки в детстве я был примерным мальчиком, играл на скрипке и всегда уважал правосудие.

— Обещаю тебе, что пожизненного ты можешь избежать, если расскажешь все, как было. Картавый неожиданно расхохотался:

— Господин хороший, хоть я и был примерным мальчиком, но моя добрая покойная мамушка всегда говорила мне о том, что весь мир делится на хороших и плохих дядей. А поэтому у меня есть сильное сомнение, с хорошим ли дядей я разговариваю.

— А ты дипломат.

Картавый сдержанно улыбнулся:

— Я не дипломат, господин хороший. Я всего лишь самый обыкновенный еврей.

— Хорошо. Где ты был утром третьего июня? Леня поморщился:

— Господин хороший, я даже не знаю, какое сегодня число, а ты мне говоришь о прошлом месяце. Хотя могу предположить… Где может находиться в это время благочестивый еврей? Скорее всего я был в синагоге и молился. Вот сам ты, господин хороший, можешь вспомнить, где ты был месяц назад? — и, уловив на лице Шибанова едва заметное смятение, победно добавил:

— Вот то-то и оно, а меня пытаешь!

— Ты с Закиром Каримовым знаком?

— Ну ты даешь, господин хороший, — воскликнул Картавый. — Кто же не знает Закира! Только сразу тебе хочу сказать, в приятелях я с ним не был, и мы с ним никогда не пересекались.

— Выходит, параллельным курсом идете? съязвил Григорий.

Леня Картавый слегка нахмурился:

— Это смотря что ты имеешь в виду. Я со своим прошлым завязал. Не спорю, всякое бывало по молодости, но сейчас я чист, как ангел.

— Ангел, говоришь, — ухмыльнулся капитан. — А как же твои «стволы»?

Что-то не вяжется с образом ангела.

— Господин хороший, — Леня Картавый был само негодование, — это чистой воды коммерция!

— Вон оно как, — удивился Шибанов, — нечасто приходится видеть, чтобы блатной еще и бизнесом занимался. Осудит тебя братва-то.

— В первую очередь я еврей.

— У меня же есть сведения, что ты с Закиром ходил в приятелях.

— Я не знаю, господин хороший, кто там тебе стучит, но если я с ним пару раз раздавил где-то в подворотне флакон бормотухи, это еще совсем не значит, что мы с ним по жизни кореша.

— Тебе как там, в хате, не тесно? — участливо поинтересовался капитан.

— Сокамерники не обижают? — В ответ Картавый лишь скривил губы. — Все ясно, — облегченно вздохнул Шибанов. — А то я ведь переживать уже начал, мало ли чего… Главное, чтобы компания теплая подобралась. Наверняка тебя там дожидаются, а тут я со своими глупыми вопросами пристаю, что и как?.. Видишь ли, любопытство меня заело. Я тебя, наверное, прервал. Во время интересной беседы сюда выдернул? Мне даже как-то неловко, — и, стиснув зубы, проговорил с откровенной угрозой:

— Возвращайся в камеру и крепко подумай, если не хочешь, чтобы мы на тебя два трупа повесили. Мне-то ведь все равно, кто убил. Самое главное, чтобы дело было раскрыто. Конвой! — выкрикнул Шибанов.

В дверях появился круглолицый прапорщик с махонькими колючими глазами.

Заключенные прозвали его Хомяк. Действительно, в нем было нечто хомячье: щеки большие, слегка отвислые, такое впечатление, что за каждой из них он таскал по полкило яровой пшеницы.

— Отведи моего гостя в камеру!

Глава 49.

ЖАДНОСТЬ — ПЛОХОЙ СОВЕТЧИК

— Ты числишься в федеральном розыске, — негромко объявил Федосеев, посмотрев на Закира.

— Я знаю, — слегка кивнул Каримов. — Уже четвертый день. Об этом я узнал практически сразу, через час и пятнадцать минут.

— Быстро, — согласился Иван Степанович, бросив горстку семечек налетевшим воробьям.

— Зря, что ли, я своим «кротам» плачу такие деньги, пускай отрабатывают, — усмехнулся Закир.

Подельник пребывал в хорошем настроении, что было заметно за версту. И это раздражало. У самого Федосеева настроение было паршивое. Его опекали крепко, теперь он был уверен в этом. Едва ли не каждый день во дворе стояла неброская шестерка, за рулем которой сидел вихрастый парень лет двадцати пяти и с интересом провожал его взглядом. Все это можно было принять за бред его разгоряченного воображения, но машина не принадлежала никому из жильцов дома, да и прежде ее не было! Где-то за углом дома наверняка существовал второй пост, и парень, как говорится, сдавал его с рук на руки.

Несколько раз он замечал интерес к собственной персоне и на улице.

Словно бы невзначай. Дважды в разных концах города он заприметил одно и то же лицо. А это явный перебор на многомиллионный город.

Своими наблюдениями Федосеев решил не делиться с Закиром. В последние дни он стал необычайно нервным, не хватало вешать на него еще одну проблему.

— Ты знаешь, зачем я тебя вызвал? — спросил Федосеев, стараясь скрыть подступивший к горлу гнев.

Закир выглядел очень беспечным для человека, которого объявили в розыск. Уже едва ли не во всех пунктах милиции можно встретить его отпечатанную физиономию, а у него еще не пропало желание поглядывать по сторонам.

— Понятия не имею, — спокойно отвечал вор. Он вольготно откинулся, закинув руки на спинку скамейки: одна нога заброшена на другую, а ступня выписывает какие-то замысловатые окружности.

— Раз у тебя есть надежные источники среди ментов, тогда ты должен знать, что «вольты» выплыли, а по ним следакам несложно будет выйти и на нас.

— Ах, ты об этом, — отмахнулся Закир, — пустяки. У ментов против нас нет ни одной наколки.

— А ты думаешь, тебя просто так в федеральный розыск объявили? Ведь цепочка от «стволов» прямо в тебя упирается. Мерзоев-то в твоих приятелях ходил!

— Какой он мне приятель, — фыркнул Каримов, — обыкновенная шестерка. У меня на зоне полтора десятка таких было, не считая всякой пехоты.

Воробьи с надеждой смотрели на старика, который понемногу выгребал из кармана семечки и щедро скармливал их птицам. Странно, но воробьи его совсем не боялись. Еще минута подобного общения, и наглые птицы начнут топтаться на его голове.

— Говорил я тебе, не стоит брать «пушки»! Жадность тебя обуревает, Закир, а она, как известно, плохой советчик. С Картавым пусть люди переговорят, понять должен.

Закир горько поморщился:

— У тебя, Степаныч, все с головой в порядке или ты меня за лоха беспросветного держишь? Чтобы я от пятидесяти кусков отказался? Да ни за что! Я лучше положенный срок отмерю, а зато потом на волю королем выйду. А с Ленчиком уладим, не проблема. Так ты чего звал-то?

Иван Степанович выбросил последние семечки, тщательно отряхнув от них ладони.

— Парень этот, ну новенький наш… мне совсем не нравится. Надо бы с ним разобраться как-нибудь по-тихому.

— Грохнуть, что ли, его хочешь, Степаныч? Так и скажи, что тень на плетень наводишь. Мы ведь привычные.

Река Язвенка, слабо петляя, стремилась в сторону Шипиловского проспекта. Уголок совершенно безлюдный, одним словом, московская окраина. И если вдуматься, самое подходящее местечко для человека, который скрывается.

Где-нибудь на Якиманке Закир рисковал бы нарваться на бдительного стража порядка, который для выяснения личности спровадил бы его в ближайший милицейский участок. А здесь самыми надоедливыми можно считать стрекоз, которые стремительно летают над головой, едва не касаясь крыльями лица.

— Мне бы хотелось, чтобы это произошло очень аккуратно… Чтобы комар носа не подточил. Вариант с обезображенным трупом не подходит. Он просто должен исчезнуть, и все! Скажем, однажды ушел с работы и не вернулся…

— Хм… Ты нагружаешь меня, Батяня. В наших партнерских соглашениях такое дело не предусмотрено.

— Я заплачу, — быстро отозвался Федосеев.

— Ах вот как… Здесь есть над чем подумать.

— Вот и я предлагаю все обдумать, — голос Федосеева стал очень мягким.

— У меня есть за городом домик. Не хочу сказать, что это какие-то хоромы, но летом можно отдохнуть очень даже хорошо. В свободное время я туда выезжаю, копаюсь на грядке. Малина растет, клубника «виктория»… А что еще нужно для старого человека? Попьем с тобой водочки, обсудим наши текущие дела, да и тебе там можно будет переждать непогоду, а то того и гляди, за яйца сцапают.

— Ладно, принимается, — неожиданно легко согласился Закир, поднимаясь.

— Прощаться не будем, примета плохая, а в последнее время я стал очень суеверен, — махнув рукой, он ленивой походкой пошел прочь.

Откуда-то из кустов вышли два гладиатора и зашагали вслед за удаляющимся хозяином.

Федосеев остался недоволен собой — подобные вещи в виде парочки мордоворотов нужно замечать мгновенно. Видно, стареть начал. Когда позвонит в следующий раз, нужно будет предупредить, чтобы явился без сопровождения.

Через десяток шагов Закир неожиданно обернулся:

— А знаешь, Степаныч, я тебе предлагаю пересмотреть наши соглашения.

Пятьдесят процентов для тебя будет слишком забористо. Бери двадцать, и хватит… Что-то ты в лице изменился, уж не заболел ли? Ладно, ладно, я пошутил, пусть все останется так, как есть, — и, уже не оборачиваясь, зашагал дальше.

Глава 50.

МНЕ ДАЛИ ПУТЕВУЮ НАКОЛКУ

На третий день пребывания в следственном изоляторе Хан сумел убедиться в квалификации своих адвокатов — он был выпущен на волю как человек, не представляющий опасности для окружающих. И это при том, что половину своих сроков он отсидел за «топ-стоп». Правда, ему запрещалось покидать Москву, и он обязан был являться в прокуратуру по первому же требованию. Но это все детали, и по сравнению с неудобствами, которые должны были ожидать его в ближайшем будущем, подобное ограничение носило почти условный характер.

Покинув следственный изолятор, он хотел немедленно уехать из столицы и затеряться на островах Эгейского моря, благо паспорт гражданина Греции давно оттягивал ему карман. Однако адвокаты уверили Хана, что оснований для беспокойства маловато: следовало придерживаться версии, что пистолет он нашел в подъезде собственного дома и намеревался сдать его в ближайшее отделение милиции. Почему же он не сделал этого раньше и отчего на заявлении просроченное число? Объяснение простое — заболел. Если суд потребует, так можно предоставить и справки.

Хан имел привычку всегда носить при себе заявление о сдаче в милицию «найденного» «ствола». Поначалу он каждый день скрупулезно переписывал его содержание, меняя только число. Потом стал проделывать это через день, а затем и вовсе раз от разу. Бывало, что бумажка засаливалась, скручивалась в неряшливую трубочку и так обтиралась на краях, что готова была порваться от малейшего прикосновения.

Именно эта бумага была главным аргументом бригады адвокатов, чтобы представить Хана перед лицом правосудия агнцом божьим. А если учитывать, что заявление было переписано каких-то четыре дня назад, то дело и вовсе представлялось пустяшным.

Выскочив из следственного изолятора, Хан не собирался пускаться в очередной загул, как это проделывало подавляющее число его коллег. Ему хотелось отсидеться на хате и почти в домашней обстановке стряхнуть с себя тюремную пыль. Интуиция подсказывала ему, что не стоит пускаться во все тяжкие и сейчас самое благоразумное в его положении — зарыться в нору и негромко попискивать по мобильному. Хотя, конечно же, существовала какая-то программа-минимум, включавшая в себя вполне джентльменский набор удовольствий: пару рюмок водки под хорошую закусь, спелую бабенку на ночь да откушать от пуза пельменей. Как это ни странно, но последнего ему хотелось больше всего.

Место для лежки Ханов Ильсур выбрал тихое — на самой окраине Бирюлева, поселившись в обычном панельном доме. О существовании этой квартиры знало только ближайшее окружение Хана. Вдали от оживленных перекрестков он чувствовал себя не только спокойно, но и в безопасности. Народ в доме жил не балованный — натри подъезда приходилось всего лишь две старенькие «шестерки» и один «Москвич». И потому, когда во двор вырулил серебристый «Мерседес» с четырьмя фарами, Ильсур забеспокоился всерьез.

Мишу Хвоста он узнал сразу, едва тот вышел из салона. Они уже год как не виделись — пучок волос на затылке Миши был теперь значительно длиннее, а в остальном прежний Хвост. Разухабистый, шальной, чуточку нервный, он зачем-то накричал на двух сопровождавших его парней и уверенно скользнул в подъезд, где проживал Хан. Ильсур отошел от окна и уже через несколько секунд услышал уверенный звонок в дверь.

С минуту Хан разглядывал Мишу через дверной «глазок», усиленно соображая, а стоит ли впускать нежданного визитера в собственную крепость, но задорный голос вора рассеял его последние сомнения:

— Ильсур, открывай, я знаю, что ты здесь. Уж не такой же ты невежливый, чтобы не впускать старых друзей.

Хан повернул дважды ключ и нешироко распахнул бронированную дверь.

— Как ты меня нашел? — спросил Ильсур после рукопожатия.

Миша Хвост по-хозяйски прошел в комнату и упал в большое мягкое кресло, разбросав длинные руки на подлокотники.

— Ты забыл истину, дорогой мой Ильсур, если тайна известна двоим, то она делается достоянием общественности. Так что я тебе настоятельно рекомендую избавляться от лишних свидетелей.

— Ладно, зачем пришел? Выкладывай! — Хан не торопился садиться, давая понять, что времени на праздные разговоры у него маловато.

Миша Хвост усмехнулся и с улыбкой произнес:

— Неласково ты гостей встречаешь. Мог бы и рюмочку предложить… Ну да ладно, если ты такой конкретный, начну сразу по делу. Оружие из Текстильщиков пропало не по твоей милости?

Миша Хвост выглядел вполне доброжелательным, в глазах — озорные искорки, но интуиция подсказывала Хану, что от его ответа зависело многое, возможно, собственная жизнь.

— Нет, я к нему отношения не имею.

— Ты бы присел, — все так же мягко попросил Миша Хвост, — а то стоишь тут и давишь на меня своим величием, а ведь разговор у нас с тобой непростой пошел. — Сделав вид, что поколебался, Хан сел напротив, в точно такое асе кресло. — Прекрасно! Ты бы не мог сказать, кто имеет?

— Миша, ты за кого меня принимаешь? Ты думаешь, мне кукушка новости на хвосте приносит?

— Все очень просто, ты занимаешься «стволами», и многие думают, что это твоих рук дело.

— Я А напряге, Миша, ты мнение можешь сказать, о чем базар? Если кто-то и хапнул «стволы», так бог им в помощь, людям же как-то жить надо. Не наш же товар перебили.

Лицо Миши Хвоста застыло, и после некоторой паузы он произнес:

— А вот здесь ты не прав. Хан. «Стволы» эти не бесхозные. Они общаковские, и нужны нам для одного дела. Знать тебе этого не следует, как говорится, полезно для собственного здоровья. За «стволы» отвечал я… Самая большая неприятность заключается в том, что оружие нам нужно немедленно, в крайнем случае дня через два. Не надо играть в наивность, Хан, ты не в ментовке, и уговорами здесь никого не проймешь. Если ты непричастен к этому делу, следовательно, им занялся кто-то из твоих близких приятелей… Допускаю, что это может быть кто-нибудь залетный, но в любом случае они вышли бы на тебя.

Ты единственный, кто способен быстро реализовать оружие.

— Ты можешь мне назвать, кому именно понадобились «стволы»?

Несколько секунд Миша Хвост размышлял — а нужно ли? После чего откинулся на мягкую спинку кресла и решительно произнес:

— Хорошо. Я назову тебе этого человека, но разговор должен остаться между нами. Иначе для нас обоих это может закончиться очень печально… Варягу!

— И, заметав, как изменилось лицо Хана, с усмешкой поинтересовался:

— Тебя устраивает мой ответ?

— Да уж… Хорошо, я скажу. Несколько дней назад ко мне подходил Закир и просил помощи в реализации «стволов». Я сразу понял, что это именно те «стволы», что забрали в Текстильщиках. Предложение было выгодное. Мне бы, конечно, следовало согласиться, но я нутром почувствовал — тут что-то не то;

Отказался!

Миша Хвост посуровел:

— Ты отвечаешь за свои слова?

Хан обиделся всерьез:

— Мог бы и не спрашивать. Не в бирюльки ведь играем.

— Ладно, понятно, — поднялся Миша. — Ну, будь здоров!

Уже у самого порога, когда Хвост взялся за ручку двери, Ильсур негромко обронил ему в спину.

— Вы бы только поторопились, у меня такое чувство что за ним менты по следу чешут.

Миша Хвост кивнул и, не ответив, вышел за дверь.

***

Владислав с раздражением выключил телевизор. В последнее время информационные программы он не переносил. Эфир оккупировали одни и те же люди, большую часть из которых он знал лично. Будто бы сговорившись, они хором вещали о тяготах российского бытия и, выжимая из сытых глаз слезу, твердили о многочисленных невыплатах, забывая упомянуть о том, что у каждого из них имеется недвижимость стоимостью в два миллиона долларов. Некоторые из них обращались к нему с просьбами о возврате долгов с партнеров, о предоставлении «крыш» предприятиям, в обналичивании черного нала…

Зазвонил мобильный телефон.

— Слушаю, — вытащил Варяг трубу.

— Владислав, «стволы» увел Закир, — заговорила труба старческим фальцетом.

— Однако! — не сумел сдержать удивления Владислав. — Это на него не похоже, он всегда был путевым. Здесь что-то не так. Может, он не знал, кому они принадлежат?

— Возможно, — неопределенно протянул старик.

— Если он знал, у кого увел из-под носа товар, пусть ответит по всей строгости. Если все-таки нет..„пусть исправит свою оплошность. Лично.

— Я тебя понял, Владислав, — загудела трубка голосом Антиквариата. — Сделаем, как полагается. Пока. Береги себя.

Варяг невольно улыбнулся:

— Спасибо, дед, за заботу. Ты тоже не болей. Отключив мобилу, он вновь врубил телевизор. На экране появился мужчина лет пятидесяти, один из сопредседателей в парламенте. Он что-то горячо говорил о раздавленных правах потребителей.

Не далее как вчера вечером депутат просил Варяга присмотреть ему солидную недвижимость в предместьях Парижа.

— Как ты меня нашел? — спросил Закир, слегка задержав ладонь Миши Хвоста в своей.

— И ты еще спрашиваешь? — усмехнулся Миша. — Находишься в федеральном розыске, а сам по кабакам шастаешь. Ты бы еще на груди табличку повесил со своей богатой биографией.

— А-а, ты о вчерашнем, — заулыбался Закир. — Не выдержал, понимаешь, душа праздника хотела.

— А зачем ты бабу-то к себе привел? Хату ведь засветил!

Улыбка Закира сделалась еще шире:

— Ты и об этом знаешь? Молодец, не ожидал! Да уж как-то не хотелось в подъезде трахаться… Что я, пацан что ли? Значит, ты меня через эту бабу вычислил? Молоток!.. Ну, пойми. Не убивать же мне их! Тогда придется половину женского населения Москвы замочить. Что я, изувер, что ли? — возмущение Закира выглядело искренним.

— Это уж верно, — хмыкнул Миша Хвост. На скамейку оба сели почти одновременно — охрана расположилась в сторонке, перекрыв с двух сторон тропу.

Парк выглядел совершенно пустым. Да и кому взбредет в голову прогуливаться в густой чаще в полуночное время — разве что какому-нибудь собачнику или парочке влюбленных, ищущих уединения.

— Так ты чего хотел-то? — весело поинтересовался Закир. — Колись!

— Ты взял «стволы» в Текстильщиках?.. Твоя работа? Закир нахмурился:

— Что-то я тебя не совсем понимаю, Миша, кому какое дело, как я кормлюсь.

— Значит, есть.

В полумраке улыбка Хвоста выглядела зловещей.

— Миша, я не люблю полунамеков, говори, как есть. Ты мне хочешь какие-то претензии предъявить?

— Так вот, послушай. Мы провернули операцию, в результате которой «стволы» попали в ВОХР. На следующий День мы должны были их забрать, но они неожиданно исчезают. Кого винить в этом?

— Ты все говоришь «мы» да «мы», а кто это «мы»? — с вызовом спросил Закир, заметно заводясь. Миша Хвост усмехнулся:

— Тебе назвать имена?

— Назови! — неожиданно резко выкрикнул Закир. Телохранители Миши Хвоста и Закира с интересом посмотрели на воров. Самая щекотливая ситуация, когда между собой крепко не поладят два приятеля. Чтобы соблюсти лицо и выполнить профессиональный долг, следует как можно тактичнее — без ущерба для собственных боссов — развести потасовку.

— Антиквариат. Я не знаю всех подробностей дела, но у нас сложилось впечатление, что за ним стоит Варяг. Планируется очень серьезная акция, а такие вещи по силам только ему.

Закир развернулся всем корпусом к Мише и едва ли не по слогам произнес:

— Ты хочешь сказать, что я перебил «стволы» у Варяга?

— Ты меня правильно понял.

Закир как-то неожиданно сник, а потом виновато произнес:

— А кто знал-то? На них же фамилии не написано. Мне дали путевую наколку, ну а я медлить не стал.

— Что за человек дал наколку? Закир выдержал паузу и, махнув рукой, дескать, что уж теперь, заговорил:

— Он работает в этом же самом ВОХРе. Федосеев. Когда-то кумовал на зоне, где я парился. Предложил взять «стволы», я и не отказался. Вот чувствовала моя душа, что не следовало этого делать! Не прислушался к себе, и вот на тебе… Вляпался по самое горло! Там, где легавые, всегда большие неприятности.

— Это случайно не тот, что свидетелем по этому и проходит?

— Он самый, — хмыкнул Закир.

— Говорит, что вы помяли его очень.

— Да какой там помяли! — искренне завозмущался Закир. — Съездили пару раз по роже, как договаривались. Да и отпустили с миром… Что мне теперь делать, может, посоветуешь чего? — с надеждой посмотрел вор на Мишу Хвоста.

— Что я могу сказать тебе, Закир. Незавидная у тебя ситуация, как говорится, врагу не пожелаешь. Мы тут немножечко покумекали и решили тебе помочь. Для кого-то другого стараться бы не стали, но ты же всегда путевым был.

По жизни чист был… Оружие ты должен вернуть…

— Базара нет! — облегченно выдохнул Закир.

— …в крайнем случае послезавтра. И отвезти туда, куда мы тебе укажем. Это первое. Во-вторых, ты должен убрать Федосеева. Собственноручно.

Человека, по чьей вине ты так подставился.

— Я бы его и так сделал. Спасибо, — растрогался Закир, — я ожидал худшего.

— Пистолет с одним патроном, что ли? — усмехнулся Миша Хвост.

— Да вроде того… Чувствую, я на зону вернусь, менты что-то унюхали.

Не удержаться мне в норе.

— Не дрейфь, все будет в полном ажуре, — подбодрил его Миша Хвост. — Рассосется. Мы стукнем на кичу кому надо, так что твой грешок будет кому на себя взять. Паровозом поедет.

— Понял, — произнес с чувством Закир. — Я не из тех людей, кто добро забывает. Сполна отплачу!

— Ты вот что, звякнешь мне на трубу, когда все дела уладишь. И прошу тебя, ради бога, не затягивай ты с этим делом!

— Я тебя понял, Миша. Сделаю все как надо.

Глава 51.

БУДЕШЬ ПАРОВОЗОМ

Смотрящим в камере был молодой блатной, лет двадцати восьми, с погонялом Тесак. Один из тех, кого называют бродягами. Поговаривали, что через год-другой он может стать законником, во что легко верилось. Жил Тесак по понятиям, понапрасну никого не притеснял, да и заслуги перед миром у него имелись немалые. В следственный изолятор он попал по собственной воле, вытащив У старика-орденоносца в Елисеевском магазине, на виду у множества свидетелей, затертый кошелек с мелочью. Опомнившись от откровенной наглости жулика, ветеран вспомнил свою боевую молодость, неистово закричал на весь магазин, как будто атаковал вражеский редут. Тесака подмяли, для убедительности наградили парой зуботычин и торжественно, с громогласными восклицаниями, спровадили в милицию.

А позже в прессе промелькнуло злорадное сообщение о том, что семидесятисемилетний дед умудрился скрутить двадцатисемилетнего рецидивиста с семью судимостями.

Срок ему выпадал небольшой, и в камере Тесак чувствовал себя отпускником, пожелавшим нагулять жирок на казенных харчах. Леню Картавого он сразу принял в свою семью и даже шконку определил недалеко от своего места. Как это бывает, нашлось немало знакомых, с которыми они не только вели совместные дела, но даже парились в одной зоне.

Незадолго перед отбоем, после того как почефирили и посмолили всласть, к Картавому подсел смотрящий. Вокруг них мгновенно образовалась мертвая зона, было понятно, что разговор затевался нешуточный. Сокамерники даже старались не смотреть в их сторону.

Помолчав, Тесак заговорил:

— Тут из «индии» малява на тебя пришла… Да ты не пугайся, все путем, ничего крамольного на тебя нет, а только мне велено довести до тебя волю уважаемых людей.

Леня Картавый насторожился. В «индии» помещались самые авторитетные люди уголовного мира, чаще всего воры в законе и положении. По существу это был теневой штаб тюрьмы, ее координирующий центр. Приказы, посылаемые оттуда, никогда не обсуждались, даже если содержали смертный приговор.

— Слушаю тебя, — невольно посмотрел Леня на окно, откуда могла прийти малява. У решетки, пялясь в серое небо, стоял на вахте блатной с погонялом Дикобраз. Он отвечал за связь и в принципе был вторым человеком в камере. О решении «индии» знали только они с Тесаком.

— Ты ведь проходишь по гоп-стопу?

— Да.

— В общем, из «индии» пришел приказ, чтобы ты кололся… Насчет Текстильщиков… а двух мертвяков брал на себя.

Леня Картавый изменился в лице.

— У следаков против меня ничего нет. Бля буду! Они меня на пушку берут.

Через день-другой я на воле буду. Надо в «индию» маляву отправить, растолковать, пусть отменят приказ.

— Твое, конечно, право обращаться туда, но я тебе не советую. Это все равно, что уповать к господу богу. Решение по твоему делу принято, и вряд ли они его отменят. Прежде чем такие вещи принимать, люди все «за» и «против» взвешивают. Значит, по-другому просто было нельзя. Ну, так ты меня понял? — в голосе Тесака свозило сочувствие.

— Да.

— Ты не беспокойся, все будет путем. На зоне тебя встретят как надо, по-человечески, обогреют, а иначе и быть не может. — И Тесак отошел к Дикобразу, который снимал с дороги очередную маляву.

Паровозом, значит, решили сделать.

Леня Картавый просидел неподвижно не менее получаса, тупо рассматривая пространство перед собой и совершенно ничего не замечая. К нему не подходили, догадываясь, что парню следует побыть одному (хотя какое тут может быть одиночество, когда в камере восемьдесят человек).

Наконец он разогнулся, осмысленным взглядом посмотрел вокруг и усталой походкой зашаркал к двери. Постояв малость у порога, он громко заколотил кулаками по металлическим листам:

— Начальник, открывай!

Кормушка открылась неожиданно быстро. В проеме показалась рассерженная физиономия надзирателя.

— Ты чего на амбразуру бросаешься? В холодную, что ли, загреметь хочешь?

— Начальник, признание хочу сделать. Зови следака, скажи, что Ленчик Картавый спекся… Он знает, о чем речь пойдет.

— Ладно, передам, — примирительно произнес надзиратель и громко стукнул кормушкой.

Глава 52.

РАСКОЛОЛ УРКАГАНА, ГРАЖДАНИН НАЧАЛЬНИК, А ТЕПЕРЬ ЧАЙКУ ПОПЬЕМ

— Все, господин хороший, — кисло улыбался Леня Картавый, — расколол ты меня по полной программе, как хотел. Можешь докладывать своему начальству, что матерого уркагана за задницу сцапал… Что в этом случае тебе положено?

Поощрение, наверное, какое-нибудь или даже звезда? Вот ты кто сейчас, капитан?

Глядишь, после этого дела майором станешь, в гору пойдешь. Все-таки не каждому удается такое дело раскрутить. А тут так тонко сумел поработать, что убийца от душевного кризиса и от искреннего раскаяния на амбразуру начал кидаться.

Исповедаться захотел. После этого случая ты прослывешь специалистом по темным душам.

Леня Картавый сидел на том же самом табурете, древнем, как египетская гробница, и можно было только догадываться, какое неимоверное число задниц протерло его до желтого блеска. А табурет ничего, нагрузку выдержал, даже не покривился. Все-таки умели делать мебель раньше, а нынешние — едва повертишь седалищем, так такой скрип, как будто пощады просит.

Ладони сжаты, на запястьях узкие «браслеты», сидит Леня расслабленно, словно бы не испытывает никакого напряжения. А оно незримо присутствует — вон даже рот слегка приоткрыл, как издыхающая рыба.

— Я тебя слушаю, — усмехнулся Шибанов.

— Ты бы меня, господин хороший, кофейком побаловал, а то как сошлют загнивать заживо, так там уже не до изысков будет.

Григорий достал две чашки и поинтересовался:

— Тебе сколько ложек, одну или две?

— Давай две, господин хороший, чего жаться-то? Я тебе, можно сказать, собственноручно большую звезду на погон накалываю, а ты для меня пойла кофейного жалеешь?.. Если не уважишь, так я ведь и обидеться могу.

Шибанов щедро сыпанул две ложки, себе поскромнее — всего одну.

— Сколько сахара?

— Перебьюсь, начальник, — махнул сомкнутыми кистями Ленчик, — а то привыкну к сладкой жизни, отвыкать будет тяжеловато. Ты бы мне кипяточка, да покруче, чтобы нутро обжигало.

Григорий включил «Tefal», и чайник мгновенно зашипел, а когда внутри заклокотало, весело дзинькнул, отключившись.

Разлив кипяток по чашкам и дождавшись, когда Картавый сделает небольшой глоток и немного разомлеет, Шибанов спросил:

— Ну, так что? Колись!

— Я замочил вохровцев, — просто объявил Картавый, сделав такой же осторожный глоток, — обоих!

— Та-ак! — не удержался от возгласа Шибанов. — Ничего себе признаньице.

И с кем ты был?

— Трое нас было, но кто они такие, понятия не имею. Они меня в долю взяли. А расспрашивать в нашем деле не принято. Сами понимаете, за такое нечаянное любопытство могут и голову оторвать.

— Как они себя называли?

— Бугор и Дегтярь, — после некоторого раздумья произнес Картавый, как бы сдаваясь окончательно.

— Дегтярь — фамилия, что ли?

— Нет, погоняло.

— Ладно, рассказывай дальше, что там было? Как вы узнали, что там есть оружие?

Картавый сделал большой глоток, закатив глаза от удовольствия, и произнес мрачновато:

— Меня в это дело не вправляй, гражданин хороший…

— Послушай, что ты меня все «гражданин хороший» называешь? Обращайся Григорий Олегович, все-таки мне так привычней.

— Как скажешь… Григорий Олегович. Этот вопрос тебе бы Бугру задать.

Ему кто-то наколку дельную дал по поводу «стволов». А я всего лишь исполнитель.

Мне предложили в дело войти, ну я отказываться не стал. Кто же от таких денег рыло воротить станет? Ну, разве что полный чертила… Я к ним не отношусь. Но информацию ему дали верную. Я даже думаю, что это был кто-то из покойничков, а убрать Бугор мне их велел, потому что делиться не захотел. Иногда его одолевала какая-то необъяснимая жадность… Может быть, сухарик какой-нибудь найдется?

Как говорится, заодно бы и пообедал.

Григорий выдвинул ящик стола и достал из него пачку печенья, наполовину початую.

— Столько хватит?

— Мои любимые… овсяные, — с нежностью в голосе протянул Картавый.

Откусил половину, с хрустом зажевал. — Так о чем мы?.. Ах, да! Бугор все до мелочей продумал, мы всего лишь на подхвате были.

— Как проникли в помещение?

— Очень просто. Переоделись в форму вохровцев, подошли к двери и спокойно вошли. Шибанов похолодел:

— Дверь что, открытая была?

— Да.

Картавый, казалось, потерял всякий интерес к рассказу и сделал два небольших глотка кофе, заедая их печеньем. Шибанов терпеливо дожидался, пока наконец Картавый утолит голод, а когда последний кусочек был проглочен, он поторопил:

— Что же было дальше?

Глаза у Лени были пучеглазые, как у лягушки, выглядывающей из темно-зеленой вязкой жижи. Сейчас от удивления они округлились настолько, что казалось, не умещаются в орбитах:

— Ты меня, Григорий Олегович, удивил! А чего там еще дальше-то?

Пристрелили двух охранников. Потом нам попался какой-то старичок. Бугор стукнул его рукоятью по голове, чтобы не кричал, и еще связали его для верности.

— И все-таки давай поподробнее. Кто за кем шел, и вообще…

— Ясно дело, первым шел Бугор! И шел так, как будто бы в этом здании половину жизни проработал. Я так понимаю, у него скорее всего план здания имелся. Ну… «стволы» мы обнажили, зашли в одну комнату на первом этаже, а там один из вохровцев сидит. Я его и положил с одного раза. Он только дернуться успел. На втором этаже другой был…

— Ты его тоже пристрелил?

— Да, — неохотно отозвался Картавый. — Мы поднимаемся на второй этаж, где у них оружие лежало. Заглянули в комнату, а у телевизора охранник сидит и кайф получает от какой-то порнухи. Ну, я и его пристрелил. — Картавый неожиданно замолчал.

— Тебя за язык, что ли, тянуть, что дальше-то было? — раздраженно поторопил его Шибанов.

— А ты меня, Григорий Олегович, не грузи. Тут с мыслями собраться нужно. Я же тебе сказал, на всю катушку колоться буду. А чтобы слова мои в глотке не застревали, ты бы придумал что-нибудь. Кофейку бы, что ли, по второму разу организовал.

— Я вижу, что ты любишь, когда за тобой, как за барышней, ухаживают, — сдержанно съязвил капитан, включая чайник.

— И от печенья я бы не отказался. Овсяное! Понравилось, будет что вспомнить.

— Ладно, что с тобой сделаешь… Василий! — позвал Шибанов прапорщика и, когда тот вошел, сказал:

— Вот что, зайди к Николаичу в соседнюю комнату, возьми у него в долг пачку печенья, скажешь, что завтра верну.

Не сказав ни слова, прапорщик вышел и уже через минуту вернулся, протягивая капитану пачку печенья. Лицо беспристрастное, даже равнодушное, какое бывает только у солдата второго года службы, мечтающего о скором дембеле.

Капитан небрежно бросил пачку печенья на стол, и она, скользнув, успокоилась у самых пальцев Картавого.

Лицо Ленчика скривилось, он надорвал пачку и, вытащив одно печенье, констатировал:

— Недолюбливаешь ты бедного еврея, Григорий Олегович, а нам ведь и дальше с тобой дружить надо, чтобы…

— Ладно, оставим лирику, что там дальше было?

— А чего, собственно, рассказывать? — пожал плечами Картавый. — Машина у входа стояла, мы на ней и приехали.

— Какая?

— Обыкновенная. «Газель», для перевозок. Оружие мы аккуратненько перетащили в кузов, а потом затянули его брезентом.

— И вас никто не видел?

— Может, и видели, а нам, собственно, до них и дела не было никакого.

Бугор документы оформил. Как положено, на вывоз…

— Кто за рулем был?

— Бугор. Он махнул ксивой, и ворота распахнулись. — Леня Картавый съел второе печенье. Кофе был горячий и дышал жаром, а потому, оберегаясь, он отпивал напиток маленькими глотками, чтобы не обжечь глотку.

— Куда потом поехали? Где сгрузили оружие? — как можно спокойнее задал главный вопрос Григорий Шибанов.

— А вот этого я тебе, Григорий Олегович, сказать-то не могу, — поднял сцепленные кисти Картавый. — Бугор с Дегтярем дальше поехали, а меня через несколько километров высадили. Я там свою тачку оставил. Сел себе спокойненько и поехал дальше.

— Где он тебя высадил?

— В районе Волгоградского проспекта, — без запинки отвечал Картавый.

— И сколько же он тебе заплатил, если это не коммерческая тайна?

— А чего скрывать-то? — хмыкнул Картавый. — Пять тысяч баксов, и это за каких-то полчаса работы. Обещал еще доплатить восемь штук, — неожиданно резко продолжил Леня, — да, видно, моих денег мне уже не видать. Исчез куда-то… сука!

Григорий улыбнулся:

— Что-то не очень ласково ты его называешь.

Евгений Сухов — Мы договорились встретиться на следующий день но я его больше не видел. У тебя есть ко мне еще вопросы гражданин начальник? В хату хочу, что-то наш базар мне в тягость становится. Да и кофе у тебя отвратительный, во рту одна горечь, — поморщился Ленчик Картавый.

— Еще один вопрос. Где сейчас может быть Закир?

— Хм… Это не ко мне, господин хороший, — покачал головой Картавый. — Закир всегда был темный. Никогда невозможно понять, что у него на душе делается. Ты не будешь возражать, если я печенье в аквариум заберу? На «общак» брошу, пускай остальные арестанты побалуются. Скажу, следак мне теплый прием устроил, даже печеньем угощал. Ха-ха-ха!

Часть 8.

«СТВОЛ» — ПИШЕМ, ТРИ ТРУПА — В УМЕ

Глава 53.

ДАВАЙ ВЫПЬЕМ НА ПОМИН ТВОЕЙ ДУШИ

Федосеев взял телефонный аппарат, отвернул винты и осторожно снял корпус. Так оно и есть — в одном из пазов он обнаружил крохотный, не больше ногтя, «клопик». «Клопик» был покрыт тонкой пленкой. Осторожно, стараясь не повредить его целостность, Иван Степанович слегка приподнял тонкую пленку, под ней обнаружились едва заметные проводки и искусная точечная пайка. Где-то совсем недалеко от его дома располагалась миниатюрная станция, которая с помощью чутких локаторов ловила каждый его вздох. «Хорошо научились делать, ничего не скажешь, — подумал Федосеев, приводя все в порядок. — Лет десять назад они были грубоватыми, да и побольше. А сейчас на японские похожи. А может, таковые и есть?»

Наверняка где-то в комнате пряталось еще несколько подобных штуковин. И они обязательно имеются в спальне. Опера почему-то привыкли считать, что мужчина в минуты сексуального расслабления способен заливаться перед дамой соловьем.

Ладно, пусть все останется так, как есть. Федосеев слегка отодвинул штору. Через узкую щель он видел всего лишь уголок двора, в самом дальнем углу, где неровным порядком выстроились металлические гаражи, стояла темно-малиновая «шестерка» с открытым капотом. Около нее с ленивыми физиономиями топтались Два неприметных мужичка в замасленных брюках. Вчера они тоже занимались ремонтом, но другой машины, старенького «Москвича». И судя по тому, как обстоятельно влезали они в двигатель, расположились они тут надолго. Сначала Иван Степанович принимал их за обыкновенных трудяг, обеспокоенных тем, что не на чем добираться на садовый участок. Но третьего дня, проходя мимо, он увидел, как к ним подъехала «Лада», за рулем которой был тот же парень, что неделю назад ходил за ним топтуном. Он простоял всего лишь несколько секунд, что-то сказал через открытое окно мастеровым и дал по газам. Но даже этого времени вполне было достаточно, чтобы рассмотреть его профиль с приметной родинкой у самого носа.

Но что самое удивительное, ремонт машины был мгновенно завершен. Капот грохнул, закрывшись, один из мужчин нырнул в салон, и «Жигули», юрко развернувшись, выехали на проспект.

Нечего было думать о том, чтобы выйти из дома незамеченным. Оставалось дождаться позднего вечера и в темноте выскользнуть из подъезда.

Все должно выглядеть очень обыкновенно, чтобы даже у самого предвзятого наблюдателя не появилось и намека на крамольную мысль: за спиной рюкзак, в руках лопата. Иван Степанович надел старые брюки, обул крепкие, но старые ботинки. Подумав, прошел в ванную комнату. Здесь давно следовало сделать ремонт: наклеить кафель до потолка, заменить ванную, ну и потолок как-то облагородить, а то весь в каких-то серых разводах. Единственная приятная вещь здесь — это небольшая картина, писанная маслом. На ней изображена обнаженная девушка. Поза совершенно раскованная: одной рукой она поправляла волосы, а другой уперлась в талию. Художник искусно выписал каждую складку на ее теле, чувствовалось, что он понимает толк в женской красоте.

Ненадолго задержав на картине взгляд, Федосеев отодвинул ее в сторону и вытащил из стены два кирпича. Сдув с них пыль, осторожно положил их на пол. В нише лежал «Макаров», завернутый в холщовую промасленную тряпочку. Развернув ее, Федосеев привычно передернул затвор, нажал на курок, раздался сухой звонкий щелчок. Молодежь предпочитает все импортное: одежду, машины, «стволы», открыто презирая все отечественное. Можно, конечно, где-то согласиться, что Россия находится в глубокой заднице, но родимые просторы всегда славились красивыми женщинами и знатными оружейниками. Здесь ей нет равных. Можно было бы отдать предпочтение «ТТ». Штуковина мощная и способна прострелить даже легкий бронежилет, но «Макаров» как-то попривычней будет, все-таки пару десятилетий проносил его в кармане.

Воткнув обойму с патронами в рукоять, Иван Степанович тщательно протер пистолет и почти любовно сунул его в карман брезентовой куртки. После чего так же аккуратно установил кирпичи на место. Картина, слегка качнувшись, успокоилась.

— Пожелай мне удачи, крошка, — произнес Федосеев и, по привычке задержав на картине взгляд, весело подмигнул девушке.

На улице было уже темно. Окна противоположного дома вспыхивали желтыми огнями. Федосеев посмотрел на часы. Пора. Накинув рюкзак на плечи, он взял лопату и затопал вниз по лестнице. Спустившись, с удовольствием глотнул вечернюю прохладу и, чуть ссутулившись, неторопливой походкой пенсионера, придавленного к земле тяготами жизни, направился вдоль здания, слегка пошаркивая подошвами по тротуару.

Со стороны ничего необычного: какой-то дедок устремился на родные грядки, чтобы с раннего утра заняться любимой прополкой. Тут их в это время года, таких чудаков, целые толпы шляются.

У соседнего подъезда стояла все та же темно-малиновая «шестерка», в ней двое, почти не различимые в темноте. Иван Степанович скособочился еще более и, стараясь не выходить из густой тени, чуть припадая на правую ногу, дошел до угла дома и повернул. И, уже более ни от кого не таясь, распрямился, перебежал через дорогу и метнулся в ближайший двор. Оглянулся, кажется, никого. На соседней улице в неброском «Фольксвагене» его дожидался Каримов Закир. Мотор автомобиля работал на холостом ходу. Заметив приближающегося Федосеева, Закир моргнул дальним светом и плавно подъехал.

— Послушай, Степаныч, — хмуро произнес он через открытое стекло, — я тебе что, кучер, что ли? Или ты мое терпение до конца жизни решил испытать?

— Извини, Закир, — примирительно произнес Федосеев, — у меня под окнами топтунов поставили, пришлось немного помудрить, вот и задержался.

— А лопату-то зачем взял?

— Для конспирации, — расхохотался Иван Степанович.

— Ну и оставь ее здесь! Куда ты с ней в салон-то прешь! У меня здесь кожа да ковры.

— Ну не оставлять же ее на улице, дорогой мой Закир, — деланно обиделся Федосеев, — подберет кто-нибудь, а я ведь за нее деньги платил. Вам «капуста» сама в руки идет, а мне как следует погорбатиться нужно, прежде чем копейку сколотить. Сам понимаешь, на мою пенсию не очень-то прокормишься. Закир усмехнулся.

— Что же ты тогда в менты пошел? Обратился бы ко мне в свое время, может быть, я бы тебя согрел где-нибудь на своей малине, в дело бы пристроил.

Сейчас бы на старости лет копейку имел и поплевывал бы на всех.

— Ведь кому-то нужно было и таких удальцов, как ты, под замком стеречь, — вяло огрызнулся Федосеев и, не дожидаясь, что ответит нахмурившийся Закир, поторопил:

— Ладно, поехали!

— Ты вот что, кум, не забывайся, я ведь и обидеться могу, — сурово предупредил его Каримов и плавно отпустил сцепление. — Ты вот мне звонил, что у тебя разговор есть ко мне. А мне ведь тоже с тобой поговорить нужно.

— О чем же? — в голосе Федосеева почувствовалось напряжение.

— Доедем до места, узнаешь, — скривился Закир. До дачи Федосеева добирались часа полтора. Домик у Федосеева был небольшой, первый этаж из белого кирпича, второй — самый настоящий еловый брус. Зимовать в нем было нельзя. Зато запросто можно было жить до самой глубокой осени, чем он и был ценен.

— При нынешних ценах такой домик не построить, — любовно проговорил Федосеев. — Если бы не подсуетился лет десять назад, уже перед самой пенсией, так до сих пор бы «викторию» только на базарах и видел.

Вокруг было темно, такое впечатление, что в округе опасались вражьего вторжения и потому старались не демаскировать местность. Лишь на самой окраине в бревенчатом доме слабо пробивался желтый свет сквозь плотные занавески. Все спали. Оно и к лучшему.

Выгрузились в полном молчании. Было тихо, лишь где-то неподалеку стрекотал какой-то сверчок.

— Машину не поцарапай, — сердито произнес Закир, когда Иван Степанович, наклонив голову, принялся неуклюже вылезать из салона.

— А что ей сделается-то? — неожиданно развеселился бывший кум. — Она же из железа!

— Это твоя лопата из железа, — угрюмо проговорил Закир. — Если царапину сделаешь, слуплю по полной программе, как с лоха дорожного.

— Ладно, ты пока проходи в дом, а я быстро, — сказал Иван Степанович, приподняв лопату. Не хватало сейчас устраивать полуночных конфликтов. Он открыл дверь и включил свет. В комнате было уютно и чисто, как это бывает у холостяков, помешанных на чистоте. Иван Степанович спустился в сад. Участок был большой, почти двенадцать соток, подсуетился в позапрошлом году, когда сосед сыграл в «деревянный бушлат»: нашел подход к его вдовушке, утешил как следует, вот и отдала она ему участок за бесценок.

Как бы там ни говорили, но собственный огород совсем даже неплохое подспорье в семейном бюджете. В самом углу участка, между сараем и туалетом, была выкопана яма, небольшая, всего лишь длиною в метр и такой же глубины, прикрытая черной полиэтиленовой пленкой, осторожно с двух сторон прижатой кирпичами, чтобы ее невзначай не отнесло ветром. Иван Степанович слегка приподнял краешек пленки и с удовлетворением отметил, что края ямы не осыпались.

Возвращаться он не спешил. С минуту наслаждался окружающим покоем, вдыхая аромат близлежащих полей. И удивлялся тому, что в это время его ухоженный сад выглядел по-другому. Был каким-то чужим, что ли… Даже заросли малины в темноте представлялись непроходимыми джунглями.

В доме застучала посуда. Закир освоился и сейчас, наверное, вытряхивал из холодильника сальце, колбаску, там же была распечатанная бутылка водки.

Очень хорошее средство от бессонницы. Хряпнул перед сном полстакана и на боковую.

На вечерней прохладе захотелось курить. Иван Степанович достал пачку и с досадой обнаружил, что в ней всего лишь одна сигарета. Безжалостно скомкал пустую пачку, но выбрасывать не стал, во всем следовало соблюдать Должный порядок. Приподняв полиэтиленовую пленку, он швырнул скомканную бумагу на глинистое дно ямы. И только после того, как покурил, вернулся в дом. В комнате его встретил уже заставленный едой стол. Закир постарался. Нарезанная ветчина, колбаска, сырок мелкими ломтиками. А еще множество салатов, среди которых Федосеев узнал морскую капусту, до которой Закир был особенно охоч. Похоже, Закир уже принял надлежащую порцию на грудь, и теперь его глаза радостно блестели.

— Я обувь снимаю, — недоброжелательно буркнул с порога Иван Степанович, — у меня здесь чисто.

— А ты зануда, кум! — отмахнулся Закир. — Может, ты забыл, кто к тебе в дом пришел? На зоне у моей шконки шнырь блеск наводил.

— Хм… — Иван Степанович натянуто заулыбался. -Да и ты, видно, позабыл, с кем разговариваешь. У меня таких, как ты, в каждой камере по восемьдесят человек сидело.

Закир помрачнел. Разговор принимал неприятный оборот. Он достал из кармана выкидной ножик, отрезал кусок колбасы и заговорил, жуя:

— Таких людей, как я… много не бывает. На таких зоны держатся. Не будь нас, так вы бы уже давно всех арестантов переморили. Ты меня здесь все уколоть пытаешься, а знаешь, почему ты до сих пор живой? А потому что я за тебя словечко держал. Ты ведь много кому кровушку попортил.

— Ну, чего ты раскипятился, Закир, — слегка обнял за плечи Каримова Иван Степанович. — Давай посидим, поговорим, выпьем по стопочке да утрясем все наши дела. Как там у вас говорится… рассосется? — Федосеев сел за стол и ухватил за горлышко бутылку. — Очень точно сказано. В этом вся суть. Ну а проблемы… в нашей власти.

Сначала Иван Степанович налил полстакана Закиру, умело, не уронив ни капли. И только потом себе. Выпили без тоста, лишь слегка стукнувшись стеклянными боками стаканов.

— Я именно такую водку люблю. Чтобы зубы от холода не ломило и чтобы прохладой дышала. Так какие у тебя мысли, Закир?

— Ты ведь чего-то хотел со мной перетереть. Сказал, дело есть.

— Верно, — охотно согласился Иван Степанович, подцепив салат из папоротника. — Может, ты у меня затаишься пока, на даче?

— Видно будет.

— Кстати, ты никому не говорил, где собираешься упасть на дно?

— А тебе-то что за дело?

— Да так, беспокоюсь, — неопределенно пожал плечами Иван Степанович.

— Не дрейфь, ментов на твою хату не наведу.

— Вот только как ты за «стволами» собираешься присматривать? Не сегодня-завтра менты до всего допереть могут, уж слишком близко топчутся. И тогда — прощай, безбедная старость.

— А мобильник для чего?

— Ребята-то хоть надежные охраняют?

— Да, — подцепил вилкой кусок сала Закир, — моя пристяжь, я их по колонии знаю. А теперь ответь мне, гнида! Почему ты меня втравил в это дело?

— О чем ты, Закир? — обиженно вскинул брови Федосеев.

— Ты разве не знаешь, кто эти «стволы» в твою охрану перекинул?

— Клянусь богом, не знаю, — горячо заверил его Федосеев. — Давай мы с тобой по стопочке выпьем да разберемся, что к чему. Разве мы с тобой не свои?

Иван Степанович достал из холодильника еще одну бутылку. На этот раз непочатую. Сильно крутанул ее в руке и с некоторым восторгом принялся наблюдать за смерчем из крохотных пузырьков.

— Настоящая. Качество гарантирую. Сейчас какое только пойло не продают.

А на погост раньше срока ой как не хочется. Так я налью?

— Ну, давай хряпнем… напоследок, — безрадостно согласился Закир.

Отвернув золотистую крышку, Степаныч опрокинул горлышко в стакан, и водка, радуясь освобождению, весело забулькала.

— Мне кажется, «стволы» нужно перепрятать. Место там ненадежное. Давай вот что сделаем — я «стволы» в укромное место перевезу, — взял стакан Иван Степанович и двинул его навстречу Закиру. — Лучшего во всей Москве не сыщешь.

Гарантирую!

Каримов не торопился поднимать свой стакан, с удовольствием пережевывал копченую колбаску, наконец сказал, улыбаясь:

— Ну, если только так… А как ты к «стволам» подойдешь, если там мои быки стоят?.. Ладно, ладно, Степаныч, не напрягайся, пошутил я. Идея неплохая, так и сделаем. Вижу, что для дела стараешься. Маляву я им отпишу, они поймут. С гладиаторами и поедешь на новое место… Да не дергайся ты! Что у тебя, гвоздь, что ли, в стуле? Они и останутся при «стволах». — Длинные, поросшие тонкими черными волосами пальцы Закира уверенно обхватили обычный граненый стакан и двинулись навстречу ладони Федосеева, которая, чуть подрагивая, продолжала оставаться в поднятом состоянии с зажатым стаканом. — Ну, будем здоровы, как говорится, дай бог не последняя, — Раздумав чокаться, он выпил прохладную водку в три больших глотка.

— Крепка, — крякнул от удовольствия Иван Степанович.

Закир отвечать не стал, взял со стола кусок сала. Долго нюхал его пряный перечный запах, после чего сунул в рот.

— Карандаш у тебя есть? — спросил Закир, закусив.

— Найдется, — и, выдвинув ящик стола, Федосеев вытащил ручку с листком бумаги.

Не задумываясь, Закир начеркал несколько слов.

— Отдашь там старшему, он заметный такой. Пижонистый, белобрысый и с короткой стрижкой, во рту фикса. Здесь написано, чтобы груз перевезли и чтобы оставались при нем, — сложив бумагу вчетверо, наказал:

— Не потеряй.

Неожиданно Иван Степанович улыбнулся.

— Не переживай, не потеряю. — Федосеев вдруг поднялся, отошел на два шага и вытащил из куртки пистолет.

— Закир, на помин души не желаешь выпить, — тихо проговорил Иван Степанович, — там как раз еще стакан остался.

Закир поднял голову и, увидев направленный в голову ствол «Макарова», сдавленно проговорил:

— Ты чего, Батя? Не дури! Опусти пушку-то. Вилка выскользнула из его ослабевших пальцев и с сильным звоном ударилась о край фарфорового блюдечка.

— А нервишки-то у тебя не железные, Закир. Вот и мясо уронил на пол. А оно денег стоит. Я-то уже не буду его есть, с пола не подбираю. Кому теперь оно достанется? Разве что крыса какая-нибудь утащит. Вот признайся, Закир, хотел же меня уделать? Так ведь? Опередил я тебя.

— Ты это специально задумал?

— На дачу, что ли, тебя заманить? — уточнил Федосеев. — Разумеется, Закир, — выдохнул он. — Я для тебя и могилку выкопал в самом углу участка.

Извини, небольшая, правда, получилась. Всего лишь с метр. Но, думаю, ты в претензии не будешь. Тебе же уже будет все равно. А я на твою могилку цветы посажу… Обещаю! Ты какие предпочитаешь: гладиолусы, георгины или, может быть, астры? Знаешь, я сделаю по-другому, — Федосеев выглядел воодушевленным. — Лучше на твоей могилке я посажу розовый куст. А? Каково? Оцени!

— Сука, — выдохнул Каримов, побелев. — Ты это с самого начала хотел?

— А вот это уже вопрос по существу, — очень серьезно заговорил Иван Степанович. — Хорошо, отвечаю. Мне не понравились твои разговоры о процентах…

Кинуть хотел, падла! — челюсти Федосеева сжались, лицо мгновенно ожесточилось, только пистолет, нацеленный аккуратно в лоб, не шелохнулся.

— Хочешь хапнуть «стволы» и слинять?

— Уходить я не собираюсь, но и делиться с тобой не желаю. Нужно быть настоящим глупцом, чтобы иметь под боком такие деньги и еще их кому-то отдавать.

— Только ведь с тебя за эти «стволы» четыре шкуры сдерут.

— И кто же? — усмехнулся Федосеев.

— А-а! — Закир метнулся в сторону, опрокидывая стол, на дощатый пол грохнулась посуда, разбиваясь на мелкие черепки.

Выстрел прозвучал в тот самый момент, когда Закир уже подбежал к двери.

Казалось, пни ее ногой, и она радушно распахнется, предоставляя волю. Но пуля, угодив в висок, отбросила Каримова на старенький диван, и, распластавшись, он судорожно дернул ногами и расслабленно вытянулся.

— Паскуда, — горестно вздохнул Федосеев, — даже перед смертью напакостил. Покрывало испортил. Двадцать лет служило — и ничего, как новенькое было, а эта сука один раз легла и тут же все перепачкала. Опять эти непредвиденные траты, какую-то тряпку нужно будет покупать на диван. Ладно, саваном ему послужит. А потом — гроб ему как будто и ни к чему. Все-таки мусульманин…

На полу лежала распечатанная пачка сигарет. Теперь она Закиру без надобности. Иван Степанович уверенно поднял ее и вышел на крыльцо. Темнота, хоть глаз выколи. А главное, тишина, если не считать вездесущих сверчков, да вот еще где-то вдалеке ухнула ночная птица. Филин, кажется.

Федосеев выкурил сигарету, затушил окурок о дно металлической банки (непорядок по огороду швырять) и вернулся в дом. Закир лежал на диване, как и прежде, только самую малость съехал вниз. На полу обнаружилось несколько кровавых пятен, доставивших хозяину некоторое огорчение. Затереть их не удастся, придется пройтись слегка рубанком, а так ничего.

Осторожно, стараясь не перепачкать свой загородный наряд, Иван Степанович ухватился за покрывало и медленно стянул труп на пол. Отдышавшись, с интересом стал рассматривать лицо Закира. На уснувшего он не тянул, даже при самом богатом воображении. Как говорится, стопроцентный мертвец. Даже страшно подумать, что может сделать с человеком небытие. Закатав подельника в покрывало, он крепко стянул тело веревками и поволок из комнаты.

Глава 54.

ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ, СЫНОК?

Конечно, все эти мигалки и машины сопровождения большой выпендреж. До места встречи можно было бы добраться куда скромнее: скажем, поймать подвернувшегося частника, а то и просто доехать на метро. И можно быть абсолютно уверенным в том, что в переполненном вагоне наверняка отыщется какая-нибудь сердобольная душа и уступит ему место. Оно и понятно, не очень-то и приятно, когда напротив тебя стоит старец, едва ли не согнутый вполовину да еще с клюкой в руке, а ты, такой бессердечный, с высоты собственного здоровья и молодости не замечаешь направленных на тебя умоляющих глаз и словно бы прилип к сиденью.

Но Гоше Антиквариату хотелось проехаться по Москве именно так. Со всеми сопутствующими атрибутами — с воем сирен и шипением рации. Благо тому соответствовал правительственный номер на машине, а подобная роскошь обходится в о-очень большие деньги. А еще три милицейские машины: две впереди и одна сзади, не считая его собственного сопровождения, которое держалось не в пример тише, но всегда имело при себе хорошие «стволы».

Каждый перекресток на пути его следования перекрывался инспекторами, и особо рьяные лейтенанты, принимая его за важного государственного чина, становились по стойке «смирно» и, весело приподняв подбородок, прикладывали ладонь к козырьку.

Инспектора, включенные в сопровождение, принимали Гошу Антиквариата за какого-то финансового магната и держались с ним особенно почтительно, опасаясь, что он способен перечеркнуть карьеру любого из них.

Москва из окон лимузина выглядела совершенно иной. Особенно когда проезжаешь на огромной скорости, зная, что задержать движение не способны ни красный свет светофора, ни толпа пешеходов, даже если бы они изъявили желание броситься под колеса бронированных автомобилей.

Подобные экскурсии по городу Гоша Антиквариат совершал раз в месяц.

Вполне достаточно для того, чтобы почувствовать, что одна седьмая часть суши принадлежит именно тебе.

Он посмотрел в окно. Справа, не разобравшись в ситуации, на тихой скорости выезжала красная «девятка». Несмотря на предостерегающий свист перепуганного сержанта, машина, сделав полукруг, выскочила на середину мостовой и тут же была протаранена тяжелым джипом. Гоша увидел, что «Лада» отлетела в сторону, словно детская игрушка, а от хвоста колонны, продолжившей движение на той же скорости, отъехал «Мерседес» и двинулся в сторону нарушителя.

Кажется, ничего серьезного не случилось. Парень с вытаращенными от шока глазами выбрался из покореженного автомобиля и непонимающе уставился на окруживших его людей.

Главное, чтобы без жертв. Неприятно, знаете ли. Все должно быть по понятиям. Для начала парни в «мерее» разберутся с этим чудилой, что за нелегкая вытолкнула его на проезжую часть прямо под колеса мчащейся колонне. И если действительно обнаружится, что за поступком не скрывается злого намерения, то он тут же будет отпущен восвояси.

В прошлый свой выезд головной автомобиль зацепил на Воронцовской улице припаркованный «Порше» последней модели. Тут же от хвоста колонны отделился «Гранд Чероки» и направился в сторону пострадавшей машины, остановившись рядом, стал дожидаться хозяина, который не заставил себя ждать, выскочив из соседнего ресторанчика, что-то дожевывая на ходу. Гоша Антиквариат с улыбкой наблюдал, как он яростно размахивал руками и, похоже, угрожал, но зеленые купюры, аккуратно сложенные в пачку, мгновенно уладили возникшее недоразумение.

Нечто подобное случалось почти на каждой прогулке, но Антиквариат особенно не переживал.

Разбитая «девятка»? Какие пустяки! Тем более если учесть, что одно крыло «Порше» стоит парочки новых «Жигулей».

Колонна мчалась дальше по Садовому кольцу и, не сбавляя скорости, свернула на Комсомольский проспект.

Сложись судьба у Гоши Антиквариата как-то по-другому, не исключено, что он въезжал бы в Кремль на бронированной «Чайке» и, став членом правительства, стоял бы на трибуне Мавзолея, помахивая ладонью проходившим внизу колоннам демонстрантов. Во всяком случае оснований рассчитывать на блестящую планиду у него было куда больше, чем у подавляющего числа его ровесников. Отец — генерал артиллерии. Мать — известный в стране искусствовед. Да и сам он был не без способностей, умел так пиликать на скрипке, что вгонял в слезу сентиментальных старушек.

Но неожиданно в маленьком Гоше прорезался самый настоящий талант. Он мог с необыкновенной легкостью залезть в карман прохожему и шутя выгрести с самого дна все до последней копейки, чему в немалой степени способствовали его музыкальные пальчики.

Гоша был отнюдь не самородок. Открыться его таланту помог двадцатишестилетний вор в законе, который тихо проживал в соседнем доме и откинулся всего лишь прошлым летом. Неунывающий, разбитной, с бесчисленными наколками на теле, за которыми не видно было цвета настоящей кожи, он мгновенно сделался кумиром всех мальчишек во всей округе и, не стесняясь случайных свидетелей, демонстрировал им свои незаурядные таланты щипача. Никто тогда и не подозревал, что в подрастающем поколении он усердно подыскивал себе смену, чтобы через несколько лет, когда его пальцы окончательно потеряют чувствительность, выступить в роли этакого маэстро и, как положено по воровским законам, получать за подаренное мастерство свою долю.

Тогда Гоша был Музыкантом, под этим прозвищем его знали во всей Таганке. Это позже он стал Антиквариатом. А в то время вполне интеллигентный мальчик из очень благополучной семьи. И невольно двадцатишестилетний щипач стал для Гоши настоящим крестным отцом. Наставник не мог и предположить, какая богатая судьба ожидает его крестника.

В Тропареве колонна остановилась, распугав воем ми лицейских сирен четырех мужичков, устроивших пьяный диспут прямо посреди дороги. Головная машина встала около небольшого, довольно приличного бара. Следом за ней припарковались к бордюру три милицейские «Эсперо». И, обождав, когда подтянется лимузин, включив сирены, скрылись в соседнем переулке.

Таков был уговор.

Из лимузина, поддерживаемый верной охраной, на асфальт сошел Гоша Антиквариат. Встряхнул застывшими от долгого сидения ногами и в сопровождении телохранителей раскованной и неторопливой походкой направился в бар.

Люди с интересом посматривали на старика и с недоумением ломали голову, что за странная личность заявилась на их окраину. На высокопоставленного чиновника он не походил, уж слишком стар был для какой-то ответственной должности. А потом, в нем начисто отсутствовали напыщенность и лоск, которые сопутствуют людям, занимающим высокие государственные посты, что не стираются даже на пороге могилы.

Возможно, это был какой-то засекреченный конструктор, который, несмотря на преклонный возраст, продолжал ежемесячно выдавать на-гора целый пакет изобретений.

Что ж, может быть, именно так и выглядят блестящие организаторы науки.

Кто же их видел-то!

Но больше всего он был похож на престарелого эмигранта, едва ли не всю жизнь проведшего на чужбине, сколачивая огромное состояние. И сейчас, когда костлявая холодно задышала ему в затылок, решил, что настала пора возвращать долги. Вот и вкладывает нынче в увядающую российскую экономику многомиллионные инвестиции, чтобы придать ей живительный импульс. Видно, отсюда столь трепетное отношение к старцу со стороны отечественной милиции.

Даже телохранителей ему выписали. Парни все бравые, со строевыми выправками. Некое подобие российских Джеймсов Бондов.

Старик остановился, посмотрел на купола церкви Всемилостивого Спаса.

Охрана его и вправду была на высоте. Каждый из них прошел школу десятого управления и был настоящим профессионалом. Единственное, что они не умели делать, так это проскакивать в игольное ушко, как полагалось добрым молодцам. А так, во всем остальном полный порядок. Каждый из них ушел со службы в последние годы по самым разным причинам (личным, государственным, из-за разногласия с начальством), чтобы встретиться в охране Гоши Антиквариата. И каждый из них, не желая вникать в деловую жизнь старика, предпочитал считать, что прикрывает грудью от пуль человека государственного масштаба.

Отчасти так оно и было в действительности.

Вдоволь налюбовавшись блеском куполов, Гоша Антиквариат слегка, замедлил движение, обождав, пока расторопный охранник распахнет перед ним массивную дубовую дверь, и уверенно шагнул в зал, освещенный зеленоватыми огнями.

Еще двое его телохранителей застыли у входа, давая понять, что готовы пресечь любую попытку проникновения в здание. Впрочем, подобная мера была излишней, прохожие, разглядев малоулыбчивых господ в дорогих костюмах и с сотовыми телефонами в руках, старались побыстрее проскочить мимо, даже не задерживая на них взгляда.

В баре сидело шесть человек: четверо за одним столом у самой двери и двое в глубине, у самой стойки. Как и полагалось, сидели лицом к двери и настороженно реагировали на каждый шорох за порогом.

Бармен, низенький лысоватый человек лет тридцати, учтиво улыбался гостям и с расторопностью ящерицы выполнял любой заказ. Клиенты не замечали его. Разве что требовалась иногда закусь, и тогда достаточно было поднять палец, чтобы бармен, воодушевившись, представал перед гостями, как верный сивка-бурка перед любимым хозяином.

Гоша Антиквариат опоздал на пятнадцать минут. Так надо. Есть пословица; точность — вежливость королей. Что довольно верно, ибо подневольные министры в приемной государя могут ждать бесконечно долго. Но он приходит минута в минуту, не заставляя их волноваться. Гоша Антиквариат хотел, чтобы его ждали. Не следовало злоупотреблять собственным могуществом, но несколько минут будет на пользу.

Старик никому не стал подавать руки, лишь слегка кивнул и сел на стул, подставленный телохранителем.

— Ты меня звал? — спросил Сева Вологодский. Заносчивость Антиквариата была неприятной, если не сказать большего.

— Оставьте нас, — сказал он, чуть обернувшись. И телохранители, не привыкшие выслушивать приказы дважды, отошли на несколько шагов. Недалеко, конечно. Ровно на такое расстояние, чтобы не слышать, о чем пойдет речь, и чтобы в случае необходимости оказаться рядом. Гоша Антиквариат грустно произнес:

— Ты знаешь, почему я выбрал именно этот бар?

— Понятия не имею, — как можно равнодушнее произнес Сева Вологодский.

— Старость, знаешь ли, очень способствует пониманию жизни. Посмотри в это окно, что ты там видишь?

Сева Вологодский слегка повернул голову. Его раздражение почти прошло.

Этот старик всегда был чудаковатым.

— Ну и что я там должен увидеть? — спросил вор.

— Церковь, мой друг! Купола! — почти восторженно протянул Гоша Антиквариат. — Неужели у тебя не замирает сердечко от этого?

— Я не столь сентиментален, — мрачно буркнул Сева.

— Ничего, это проходит с возрастом. А церковь эта называется Происхождение Честных Древ, или, иначе, Всемилостивого Спаса. Не правда ли, сколько музыки в этих словах. А по другую сторону, — голос старика сделался зловещим и больше напоминал шипение змеи, — кладбище. Довольно веселенькое соседство. Так вот. Я тебе хочу сказать, чтобы на этом чистом кладбище был похоронен человек, который сорвал нам… акцию. И по чьей вине мы понесли огромные убытки. А если ты этого не сделаешь, так можешь смело подбирать место и для себя, — почти ласково пропел старик.

Взгляд Гоши Антиквариата был взглядом пресмыкающегося — холодный, застывший, какой может быть только у змеи, когда она поднимает голову, но не для того, чтобы ужалить, а лишь затем, чтобы смертельно напугать.

Старый вор владел искусством леденящего взгляда в совершенстве.

Впрочем, его угрозы никогда не были голословны, и он всегда доводил их, если была необходимость, до логического конца.

— Ты меня понял, сынок? Что же ты молчишь, или у тебя язык к небу прилип?

Как это ни странно звучало, но Севу Вологодского действительно вдруг одолела неимоверная немота. Язык неожиданно сделался большим, занял всю ротовую полость и теперь больше напоминал неподъемное бревно, чем чувствительный орган.

Но если признаться в этом Гоше, так того непременно разобьет от смеха паралич — старикан обладал необычайно тонким юмором.

— Да, — наконец выдавил из себя Сева Вологодский. Таких, как Антиквариат, в России было всего лишь шесть человек. Двое оставались на воле: один был в Москве, другой в Питере, а вот четверо решили не покидать тюрьму вообще, признав ее своим домом. Между собой эти патриархи криминала связаны были невидимыми нитями и знали о делах друг друга практически все. И если Леня Колымский нечаянно чихал в Магадане, то Мельник непременно слал ему из Петербурга маляву с пожеланием скорейшего выздоровления.

Наверняка о предстоящем разговоре Антиквариат предупредил и своих древних корешей. Не мог не перестраховаться!

— Вот и отлично, — бодро сказал старик. Змея заползла в густые кусты, спрятав свое ядовитое жало. — А знаешь, ты плохо выглядишь, — посочувствовал он, приподнимаясь. — Я бы советовал тебе приналечь на фрукты. Витамины — первейшая вещь! Как можно больше прогуливайся на свежем воздухе, заряжай кровь кислородом. Это сейчас ты не ощущаешь своего здоровья, потому что молод А будет тебе столько лет, сколько мне, так ты непременно задумаешься, — слегка поклонившись, он повернулся к двери, а на прощание добавил:

— Следи за собой, если хочешь дожить до преклонного возраста.

Глава 55.

РАСПЛАТИТЬСЯ? ЛОВИТЕ ПО ПУЛЕ!

Смеркалось. Девять часов вечера. Огромный красный диск низко завис над горизонтом и, похоже, не очень-то торопился скатываться вниз. Но впечатление было обманчивым — уже через несколько минут он спрячется ровно наполовину, и город мало-помалу станет погружаться во тьму.

Иван Степанович сидел на скамеечке и тихонько покуривал. Это была уже вторая сигарета. Первая, скуренная по самый фильтр, лежала под ногами, зарывшись в ржавую пыль.

В доме напротив, с огромным участком, огороженном трехметровым кирпичным забором, было тихо. Если не сказать точнее — абсолютно никаких признаков жизни. Но Федосеев знал, что это не так. В доме находились два парня.

Один, лет двадцати двух, весь конопатый, похожий на простачка из сельской глубинки, другой — немного постарше, с тонким аристократичным лицом, серьезный и даже слегка смурной, как будто бы с пеленок сидел в государственных палатах.

Иван Степанович успел к ним приглядеться за последние три дня, с тех самых пор, как стал вести наблюдение за домом. Их встречи были по большей части случайными, где-нибудь в продуктовом магазине, когда один из молодцев отправлялся прикупить колбаску с хлебушком, да и выпить чего покрепче. Но в любом случае они никогда не выходили вдвоем, один из них всегда находился в доме. Но даже в этом случае между ними существовала бесперебойная связь в виде мобильной «трубы», которая кокетливо торчала из кармана легкой рубашки у каждого.

Солнце скрылось уже на три четверти. И во многих окнах вспыхнул свет.

Лишь в доме напротив упрямо берегли электроэнергию.

«Пора», — решил Иван Степанович. Он уверенно поднялся, отшвырнул далеко в кусты недокуренную сигарету и бодро направился к небольшому каменному домику.

Теперь он мог с уверенностью сказать, что о парнях из дома он знает все. Или правильнее будет сказать, почти все. В конце концов, ему неведомо — ходили ли они в детский сад, или когда избавились от обременительного звания — девственник, и сколько женщин перепробовали… впрочем, его это не интересовало. Важна суть! А люди, с которыми ему предстоит разговор, весьма опасны, о чем говорит их немалый уголовный послужной список. Конечно, они обыкновенные бакланы, но в перспективе их ожидает статус «положенцев», что само по себе тоже очень немало.

Возможно, Федосеев и не стал бы докапываться до истины, но, кроме личного интереса, в нем заговорила профессиональная черта — знать о своих собеседниках как можно больше. В конце концов, бывших оперов не бывает.

Стараясь выглядеть как можно беспечнее, Иван Степанович подошел к калитке и надавил на кнопку звонка. С минуту сохранялась полнейшая тишина, как будто бы дом и вправду вымер, но затем откуда-то сверху недоверчивый голос поинтересовался:

— Кто там?

Иван Степанович невольно задрал голову. Под козырьком было встроено недремлющее око видеокамеры, способное зафиксировать каждый шаг нежелательного гостя. Теперь становится понятной некоторая их медлительность. Юноши посчитали его подозрительным элементом и неторопливо рассматривали дядьку во всех возможных ракурсах.

— У меня малява от Закира, — уверенно сказал Федосеев.

Опять пауза. Выжидательная. Затем тот же голос несколько бодрее приказал:

— Покажи!

Федосеев почти картинно расстегнул старенький пиджачок и, немного порывшись во внутреннем кармане, вытащил заметно мятую бумагу и поднес ее к объективу.

Почерк босса был узнан мгновенно.

— Проходи, — голос прозвучал почти доброжелательно.

Щелкнув — негромко и сухо, — открылся замок. Федосеев слегка толкнул калитку, и она послушно распахнулась.

Незаметно осмотрелся. Двор был ухожен и пуст. В дальнем конце старенький, но приличный дощатый сарай, на столбах, по всему периметру, установлены видеокамеры. Ловко! С улицы они и незаметны. И вдоль всего забора, чуть ниже верхней кромки, был пропущены оголенные провода наверняка под высоким напряжением, способным доставить массу неприятностей незваному гостю. Только оказавшись во дворе, Федосеев убедился, что домик представляет собой миниатюрную крепость.

Дверь открылась, и в проеме показалась рыжая голова:

— Давай маляву.

Иван Степанович обратил внимание, что приглашать его в дом пока не собирались. Протянул листок. Конопатый быстро прочитал. Лицо его приняло озадаченное выражение.

— Хм… Руки подними.

— А это еще зачем? — удивился Иван Степанович.

— Все-таки ты к порядочным людям в дом заходишь, и негоже под мышками «стволы» таскать.

— С чего ты взял, что у меня с собой пушка? Федосеев выглядел слегка обиженным, но руки поднял.

— Мало ли…

Руки конопатого проворно постучали ему по бокам, спустились вниз — проверили в штанинах, и, убедившись что гость пуст, рыжий, словно извиняясь, сказал:

— Без этого нельзя. Ну, сам подумай! А потом, мне показалось, что от тебя «козлятиной» за версту несет, уж извини, вот и решили перестраховаться.

— А что, ты думаешь, я пенсионером, что ли, родился? — неожиданно зло проговорил Федосеев, расслабляясь. Малява Закира берегла его куда надежнее самой крепкой брони. — Кумовал я на зоне!

— А я-то думаю, что же мне в тебе не понравилось? — озадаченно протянул конопатый.

— И что же? — хмыкнул Иван Степанович.

— Взгляд! Такое впечатление, что в штрафной изолятор упечь хочешь.

Стена, еще минуту назад стоявшая между ними и, как показалось, рухнувшая окончательно, вдруг понемногу стала восстанавливаться из руин, приобретая вполне отчетливые очертания. Федосееву даже показалось, что он, кожей ощутил ее каменный холод.

— Может, раньше и был строг, но сейчас я развалина, — примирительно сообщил Иван Степанович. — А потом, ведь я стал совершенно другим. Ты разве слышал где-нибудь, чтобы надзиратель и вор один хомут волокли, — и, не дождавшись ответа, протянул победно:

— То-то и оно!

— Ладно, поглядим, — сказал конопатый, давая понять, что не готов к сближению. Да и вообще, возможно ли оно! — Так что ты хотел?

Вышел второй. Лицо тонкое, красивое. Чем-то он напоминал непутевого сына строгой графини. Одним словом, несостоявшийся аристократ. На тонких губах понимающая хитрая улыбка. Ага, слышал весь разговор. Ну и пусть! В сущности, что это может изменить?

— Весь товар, который вы здесь держите, нужно срочно перевезти в другое место. — На лицах парней появилось заметное неудовольствие. Оно и понятно.

Здесь как-то привычно. Место уже обжитое, очень удобное во всех отношениях. За пивком можно слинять, бабенку пригласить одну на двоих. Из тех, что не закапризничает и понимает преимущество «вертолетика» перед традиционным сексом.

А новое место может быть и в лесополосе, где вместо бабы придется пользовать какую-нибудь кикимору. Ну а о спиртном и вовсе придется забыть. Уловив настороженность пехоты, Федосеев продолжил ободряюще:

— Здесь недалеко. В Капотню.

На лицах парней засветились одобрительные улыбки. Не центр, конечно, но жизнь в тех краях тоже бурлит.

— Ни хрена себе недалеко, — больше для порядка, чем из-за душевной тоски, протянул аристократ. — Это, считай, почти через весь город переть нужно!

Так, когда ехать-то?

— Сейчас!

— Значит, так Закир распорядился?

— Да. Машина на ходу? — показал Федосеев на «ЗИЛ», стоящий у самого забора.

Уголок рта у конопатого неприязненно пополз вверх — это был ответ, что должно было означать не иначе, как: «Если бы он был неисправный, так Закир нам бы головы отвернул».

— Что в ящиках, знаете?

— Ведь не без глаз же мы, кум, — проговорил конопатый, — ничего, что я тебя так по-простому?

— Валяй, — усмехнулся Федосеев. — Ну, что же вы стоите, ребятки, начинайте, время не терпит, — доброжелательно, но настойчиво произнес Иван Степанович. — А я вот здесь на крылечке посижу да вашей расторопностью полюбуюсь. Мне-то ведь нельзя. Мой организм служба поломала. Вы думаете, легко разве стеречь таких бродяг, как вы? То-то и оно!

Наступило самое время, чтобы определиться в отношении с партнерами. Да и западло это, вместе с зэками (пусть и бывшими) ящики таскать. Иван Степанович на зоне спины не гнул, а на пенсии тем более надрываться не собирается.

Затянулся сладенько. В его взгляде было нечто большее, чем могло показаться на первый взгляд: «Я в чалкиной деревне таких, как вы, погонял, а если потребуется, то и сейчас могу на четыре точки поставить. Так что слушайтесь меня и не чирикайте».

Конопатый, сев за руль, подогнал «зилок» вплотную к сараю, так, чтобы высокий фургон закрывал проем. Парни работали почти неслышно, лишь иной раз Федосеев слышал их напряженные покрякивания и знай себе смолил сигареткой, размышляя о насущном.

Рыжий подошел откуда-то сбоку, совсем тихо и у самого уха произнес сердито:

— Ну, что сидишь? Ехать нужно. Старик дернулся от неожиданности и, заметив улыбающееся лицо, чертыхнулся:

— Тьфу ты, дьявол!

— А очко-то у тебя, кум, не железное. Видно, зэки здорово тебе нервишки-то попортили.

— Да уж, постарались, — согласился Федосеев, поднимаясь. — Ты по какой статье-то на зону угодил?

— Гоп-стоп, — улыбка у конопатого сделалась еще шире.

На разбойника он походил мало. Скорее в нем что-то было от рыжего клоуна. Надень на него клетчатую кепку и хоть сейчас выпускай на манеж. Вот только публика отчего-то не смеется.

— Оно и видно, — проскрежетал зубами Иван Степанович, направляясь к кабине.

За рулем сидел аристократ. Всем своим видом он давал понять, что не собирается метать бисер перед кумом, пусть даже бывшим, и если бы не воля Закира, так давно бы свернул ему шею, словно петуху, обреченному на жаркое.

Больше говорил конопатый. И совсем не из любви к красным погонам, а лишь потому, что таков был его характер. Федосеев сидел между ними, смотрел прямо перед собой и лишь иногда поддакивал, чтобы разговор не увял.

Проехали капотненские проезды и свернули на небольшую улочку, застроенную с обеих сторон типовыми хрущобами, которые наверняка были свидетелями незабываемого дня, когда рабочий поселок нефтеперерабатывающего завода слился воедино со столицей.

— Заворачивай туда! — указал Иван Степанович на деревянный дом, втиснувшийся между двумя трехэтажными зданиями. — Остановишь у калитки, а я пока ворота отопру.

— Ты чего, кум, совсем, что ли, сдурел? — не выдержал аристократ. — В такой халупе «стволы» держать.

— Послушай, ты забыл про маляву Закира? — сурово напомнил Федосеев и, не дождавшись ответа, добавил:

— Тогда не тявкай!

— Кстати, а почему нам Закир сам не позвонил на трубу о своем желании?

— не отрывая взгляда от лица Федосеева, жестко поинтересовался аристократ.

В какую-то долю секунды Ивану Степановичу показалось, что все пропало.

Он даже почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не без труда уняв трепыхающееся сердечко, сказал равнодушно:

— А что ты у меня-то спрашиваешь? Тебе бы этот вопрос Закиру задать надо. — И, повернувшись к конопатому, зло потребовал:

— Ну, пропусти!.. Чего расселся-то!

Рыжий бодро спрыгнул на землю, пропустив Федосеева. Немного косолапо, почти по-стариковски, он добрался До калитки и отомкнул ее длинным, напоминающим пику ключом. С минуту он гремел во дворе тяжелыми металлическими запорами, после чего торжественно распахнул ворота.

Газанув разок, «ЗИЛ» въехал в тесный дворик.

— Кум, куда грузить-то? У тебя здесь даже не развернешься.

— В дом, мои родимые, в дом, — ласково пропел Иван Степанович. — Только вы бы поаккуратнее, пожалуйста, не особенно топчите. Я человек немолодой, баб у меня нет, за чистотой приходиться следить самому.

Насчет женщин Федосеев кокетничал. Он себя считал нестарым и не далее как вчера вечером вправил под кожу своего молодца одной восемнадцатилетней девахе. И ведь не оплошал, так ее пилил, что до мозолей своего дурня истер. А вот убирать приходится самому. Это правда. Даже самая чистоплотная из баб непременно норовит схалтурить и замести мелкие соринки в дальний угол. Чего Иван Степанович не выносил.

Этот домик достался ему по наследству от старшей сестры, так и не сумевшей выйти замуж и умершей в одиночестве пять лет назад.

— Ну, я, в натуре, Закира не понимаю! — кипятился конопатый, стаскивая ящик. — И нужно ему сюда «стволы» прятать, если здесь даже путевого замка не отыщешь.

Федосеев только хихикал;

— В том-то и понт! Никто и подумать не посмеет, что здесь оружие хранится.

Ящики с оружием перетаскали в темную комнату и завалили каким-то древним хламьем.

— Послушай, я сейчас все-таки на трубу Закиру скину. Что-то в этом деле мне много непонятного, — произнес аристократ, когда Федосеев скрылся в соседней комнате.

Конопатый пожал плечами:

— Не любит он, когда его без особого дела дергают. Да еще по сотовому.

— Как бы потом поздно не было, — набрав номер, он с минуту терпеливо ждал, вслушиваясь в длинные гудки, после чего недоуменно произнес:

— Не отвечает… Не бывало с ним такого.

Громко стуча каблуками, вошел Федосеев. В руках он держал большую бутыль «Абсолюта». Очевидно, только что извлек водку из холодильника. Протер запотевшие стеклянные бока и сдержанно, старательно пряча клокотавшее в нем ликование, произнес:

— По стопочке… чтобы лежалось ему легче. Аристократ скривился:

— Ты будто бы не о «стволах» говоришь, а о покойнике. Иван Степанович замечанию не внял. Разлил водку в небольшие хрустальные рюмки.

— Послушай, кум, мы тут вот что решили. Ответа от Закира нам дождаться нужно. Если его не будет, тогда уж извиняй… обратно поволокем.

— Я вас неволить не буду, — равнодушно произнес Иван Степанович, отрывая взгляд от стола, где аккуратно, бок о бок, стояли маленькие рюмки, до краев наполненные пьянящим дурманом. — Дело ваше, как посчитаете нужным, так и поступайте. Только как бы потом Закира не разозлить.

— А что это ты, кум, о нас беспокоиться стал? Ведь не вертухайское это дело.

На такие слова полагалось обидеться. Федосеев помрачнел и проговорил хмуро:

— Ссориться я с вами не собираюсь. А только ведь Закир и деньжат велел вам за работу подбросить. Ведь не зря же горб трудили. — Иван Степанович заметил, как глаза пацанов радостно блеснули. Он отошел к старомодному шкафу, запертому на ключ, и, роясь в карманах, негромко негодовал:

— Хотя за пустяшную работу давать такие деньги!.. Ну, многовато!.. Меня бы кто так баловал в молодости. Так нет же! — наконец ключ отыскался, он отомкнул дверцу, скрипуче повернувшуюся на петлицах, и сунул руку внутрь. — Где же это они… И не сыщешь так сразу… Ах вот, нашел!

Федосеев резко развернулся. В руках он держал «Макаров». В глазах парней он рассмотрел гамму чувств: удивление на столь нежданный поворот, злобу на собственное бессилие, досаду за свою доверчивость. Но более всего в их глазах преобладал страх, самый что ни на есть животный страх, способный зародиться только в подкорке головного мозга. Жизнь, оказывается, уже закончилась, и умереть придется вот так нелепо — в чужой незнакомой комнате с наглухо зашторенными окнами.

Иван Степанович дважды нажал на спусковой крючок. Подходить к убитым не торопился и, убедившись, что больше им никогда не пошевелиться, посетовал:

— Скоты!.. Такой палас испортили. Одни только траты с этими покойниками! — Федосеев подошел к столу, где в неприкосновенности стояли две рюмки с водкой, и, взяв одну из них, проговорил:

— Вижу, ребята, что вы водочки-то не желаете. — Обращался он к конопатому, у которого вместо левого глаза зияла дыра. — Как говорится, дело-то хозяйское. А я вот не откажусь! Уж слишком день сегодня был тяжелый. — Ну… за ваше успокоение, — и опрокинул стопку.

Глава 56.

ИНТЕРЕСНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР, МНОГИЕ ДЕВОЧКИ ОСИРОТЕЮТ

Три часа ночи. Не самое подходящее время для нанесения визитов. В такое время следует лежать на мягкой перине, провалившись в глубокий сон, или мять сговорчивую девицу. Но вместо этого приходится наносить незапланированные визиты в чужие дома.

Винтовки находились здесь еще часа два назад, это совершенно точно. В сарае, где они хранились, остались на полу масляные пятна, а воздух был пропитан стойким запахом ружейной смазки.

Ага, скорее всего в углу стояли ящики с винтовками, а вот на этом столе лежали «стволы» «ТТ». Очевидно, от великой скуки и от желания как-то скоротать времечко охрана разбирала и собирала пистолеты.

Капитан Шибанов осматривал сарай. За ним, не отставая ни на шаг, топал стажер Сафронов. Вид у парня был обреченный, плечи опущены, словно его отходили по спине здоровенной дубиной.

— Как же ты его так проворонил? — укоризненно спросил Шибанов, повернувшись.

— Даже не знаю, как и вышло, — виновато затянул Сафронов, — он обычно через свой подъезд выходил и никогда не прятался. А тут через чердак пробрался и вышел из крайнего подъезда. Может быть, я его и заметил бы, да он облик изменил. Плащ какой-то надел да скрючился в три погибели. Я только потом догадался, что это он.

— Понятно, — невесело протянул Шибанов, осматривая двор. — Пробили, кому принадлежит этот дом? — повернулся Григорий к участковому, уже в годах старшему лейтенанту.

— Да, товарищ капитан. Записан на одну старуху девяноста лет.

— Интересно, как же ей удается содержать дом в таком порядке? А потом, я смотрю, у этой престарелой мадам невероятная тяга к технике обнаруживается.

Видеоаппаратура повсюду натыкана.

— Эта старуха находится в доме престарелых, — пояснил старший лейтенант. — Скорее всего она даже и не знает, что она такая богатая, посулили ей, наверное, рублей сто, вот она и подписала бумаги, о содержании которых даже и не догадывается.

— Как же это вы так проглядели, — укорил Шибанов, — на вашем участке десятки «стволов», а вы об этом даже ни сном ни духом, как говорится, не ведаете.

— Район-то большой, — виновато протянул участковый, — за всеми не уследишь. И потом, вроде бы к этому дому всегда приличные люди подъезжали, ни в чем таком замешаны не были… Да и никаких сигналов я не получал.

Чисто по-человечески старлея было жаль. Своим видом он напоминал доброго дворового пса, который всю жизнь верой и правдой служил хозяину. Но вот на старости лет случилась с ним промашка — проспал вора! А злодей не только обокрал доверчивых хозяев, а еще и нагадил посредине гостиной.

Самое страшное старшего лейтенанта ожидало впереди — это понимали все присутствующие. И укор капитана по сравнению с гневом вышестоящего начальства выглядел едва ли не дружеским напутствием.

— Ну и как же ты обнаружил, что Федосеев исчез?

— Я ведь за ним не первый день слежу. — Стажер понемногу оправлялся от потрясения, но, судя по тому, что произошло, вряд ли ему придется рассчитывать на место в МУРе. А жаль, контора-то солидная! — У него такая привычка имеется: перед тем, как лечь спать, скажем, часиков так в одиннадцать, он подходит к окну, распахивает шторы и выкуривает в форточку сигарету. А тут смотрю, уже полдвенадцатого, двенадцать, а его все нет. А свет-то в окне горит, значит, там он должен быть. Ну, я на свой страх и риск поднялся к нему на этаж, позвонил. А там никто не отвечает. Я и догадался, что его в комнате нет. А свет он для видимости включил. Тогда я стал вспоминать, кто выходил. Ну и припомнил того согнутого старика. Для верности поднялся на верхние этажи, смотрю, люк открыт, хотя обычно там на двери замок висит. Видно, заранее подготовился.

— А как же ты все-таки догадался, куда он ушел? — отмерял капитан шаги по широкому двору, заглядывая в каждый угол.

— Ведь я же его до этого пас, — почти обиделся вихрастый стажер. — Он дважды подходил к этому дому, садился на лавочку и курил. Я тогда еще удивлялся, думаю, что ему делать? А он посидит и дальше топает.

— Ты случайно не заметил, кто-то в этом доме был? на всякий случай спросил капитан Шибанов, совсем не рассчитывая на успех.

Но вихрастый стажер нашелся и тут:

— Заметил. Двое их было. Один круглолицый такой, весь в веснушках, другой темноволосый, с вытянутым лицом.

— Если бы увидел, узнал?

— Конечно. И еще вот что… Мне кажется, у них судимости были, во всяком случае, у того, в конопушках, руки в наколках. Я заметил…

— Это уже кое-что. Значит, они и в нашей картотеке должны числиться. А ты молодец, — неожиданно похвалил Шибанов, — наблюдательный.

Сафронов по-мальчишески сконфузился и слегка расправил поникшие плечи.

Кто знает, может, и возьмут все-таки в уголовку.

Нужно было вызвать полковника, но дома его не было. Григорий знал это совершенно точно. Не далее как вчерашним вечером он обмолвился об этом Шибанову — сказал, что дома ночевать не будет, чего требует оперативная обстановка в городе. Нечто подобное он наплел и своей супруге, которая внимала каждому слову мужа с открытым ртом, считая его неким донкихотом, безуспешно воюющим с ветряными мельницами… Бедная женщина, знала бы она всю правду о своем муже.

Скорее всего это время он использует на всю катушку и не слезет со своего оперативного источника до самого утра. На работу придет, немного опоздав, не выспавшийся, слегка осунувшийся и, пожаловавшись на головную боль, уйдет со службы раньше времени, чтобы попасть в мягкие и теплые объятия наивной супруги.

Сейчас полковник Крылов переживал романтический период. Его информатором была официантка из ресторана «Прага». Молодая длинноногая бестия с зелеными глазами. Ресторан пользовался неплохой репутацией, но, кроме Серьезных бизнесменов, сюда заглядывали и воротилы криминального мира, которые представляли немалый интерес для МУРа. Официантки не только любезничают со своими клиентами, но и частенько прыгают к ним в постель, а подобное сближение способствует откровенности. И часто они знают не только имена своих постоянных клиентов, но и прекрасно осведомлены об их личной жизни, не говоря уже об их профессиональной деятельности.

Важно только умело выведать у своего источника информацию: не грубоватыми запугиваниями, типа: если не скажешь, то мы пройдемся по тебе «хором», а ласковым увещеванием с обязательным вознаграждением в виде твердой валюты. А потом, зачем, собственно, ломать себе удовольствие, когда можно соединить профессиональный интерес с личным.

Полковник Крылов догадывался, что через красивую официантку он породнился едва ли не со всеми выдающимися бандитами города, так что при личной встрече им наверняка будет о чем поговорить.

Правда, месяца два назад зеленоглазый информатор вышла замуж за черноокого аварца и мгновенно отказалась от ухаживаний своих бывших кавалеров, понимая, что подобные знаки внимания горячему кавказцу могут не понравиться.

Единственный, с кого она не могла соскочить, так это полковник Крылов, который был с ней ну уж очень внимателен.

С минуту Григорий колебался: а стоит ли беспокоить полковника, который сейчас использует подвернувшуюся ночь на полную катушку, а потом, упрятав сомнения в самый дальний угол сознания, вытащил мобильный телефон.

Быстро набрал номер конспиративной квартиры и принялся считать гудки. Геннадий Васильевич проявил себя после седьмого сигнала. — Да, — хмуро произнес он.

— Это я, капитан Шибанов, товарищ полковник, — бодро произнес Григорий.

— Ну-ну, капитан, кому же еще, как не тебе, быть? — чертыхнулся Крылов. — Ну, что там на этот раз стряслось?

Полковник тяжело дышал, и Шибанов подумал о том, что он оказался весьма близок в своем предположении и начальство времени даром не теряет.

— Мы нашли место, где хранилось оружие.

С минуту стояла тишина, только в трубке раздавалось тяжелое сопение: не то полковник переваривал услышанное, не то не желал прерывать начатого занятия. — Та-ак, — наконец раздалось в трубке вполне осмысленно. — Где вы находитесь?

— В Измайлове. Там есть один неприметный домина, вот в нем.

— Высылайте за мной машину!.. Знаете, где я нахожусь?.. Ах, ну да, конечно… Когда будете?

— Минут через пятнадцать.

— Лады!

Вопреки ожиданию, полковник выглядел свежо. Что само по себе было очень странно. Шибанов где-то читал что мужчинам в возрасте медицина рекомендует заиметь юную любовницу. Якобы она омолаживает стареющий организм, и уже через полгода совместного проживания у любовников усредняется не только пульс, но даже давление. Скорее всего Геннадий Васильевич поступал по науке и, не теряя времени понапрасну, со страстью охаживал предмет своего вожделения.

Полковник Крылов в задумчивости вышагивал по двору, заглядывал в каждый уголок и втягивал ноздрями стойкий запах оружейного масла. Ему никто не мешал.

Пускай себе осмотрится. В этот момент он напоминал ищейку, обнаружившую след.

Вот, кажется, примет сейчас стойку и пустится на четвереньках вдогонку за преступниками. Шибанов лишь внимательно наблюдал за его лицом, которое то приобретало сократовскую озабоченность, а то вдруг становилось непроницаемо холодным.

— Значит, оружие лежало здесь? — показал полковник на сарай, в котором валялась промасленная ветошь, обрывки бумаг, какие-то щепки.

— Так точно, товарищ полковник, здесь. Вот следы от протекторов грузовой машины… Прямо из сарая в кузов загружали.

— Так, так.

Рассветало. Мгла отпускала из своих объятий близлежащие дома. Сначала проступали фасады зданий, а уж затем, лохматыми разлапистыми призраками, разросшиеся вдоль дороги деревья.

— Под самым боком, выходит, были, суки!

— Выходит, так. Федосеев, наверное, за ними наблюдал. Тут одна лавочка есть, с нее хорошо дом виден, а у лавочки окурки «Кэмела» валяются. Именно такие Федосеев курит. Мы взяли несколько окурков, пускай эксперты проверят.

— Верно… Значит, говоришь, их здесь двое было? — остановился наконец полковник, высверливая взглядом на лбу Шибанова дырку.

— Да. Стажер их приметил, говорит, что узнает.

— Сегодня же составим их фотороботы и разошлем по всем отделениям. — И, уже ни к кому не обращаясь, договорил:

— Хотя у меня такое ощущение, что искать их придется довольно долго.

— Стажер говорит, что они, скорее всего, были в заключении. Перстни наколотые видел.

— Тем лучше… Нужно будет снять отпечатки, может, еще что-нибудь проявится. — Неожиданно в кармане Крылова застрекотал мобильник. — Да! — несколько раздраженно произнес он. — Где?.. Ах вот оно как! Конечно… — Поговорив, он сложил телефон и произнес, ни на кого не глядя; — Хорошо сегодня день начинается. Еще пару трупов обнаружили.

— Где же, товарищ полковник?

— В Братееве. Вот что, старший лейтенант, ты сейчас свободен? — посмотрел полковник на участкового.

По лицу участкового было заметно, что его абсолютно не радовала перспектива остаток ночи проводить в бесцельных шатаниях по городу, да еще в обществе угрюмого полковника. Куда приятнее было бы завалиться на койку да урвать на сон хотя бы часок. Но он уверенным голоском, никак не вязавшимся с сонным выражением лица, пробарабанил, как и положено усердному служаке:

— Так точно, товарищ полковник!

— Ну, вот и отлично, останешься здесь и подождешь оперативную группу. А ты, — посмотрел он на стажера, — поедешь с нами!

— Есть, товарищ полковник! — не сумел Сафронов скрыть своего ликования.

***

Трупы лежали рядом с двумя металлическими контейнерами, из которых рваной требухой торчала грязная бумага, лохматое тряпье и какие-то проржавленные листы железа.

Оперативная группа, прибывшая раньше, уже успела оградить участок вешками, протянув через них цветную полиэтиленовую ленту.

Несмотря на ранний час, народу во дворе было предостаточно. Половина — самые обыкновенные собачники, озабоченные тем, чтобы мочевые пузыри псов своевременно опорожнились, парочка бомжей, раздосадованных тем, что не удастся приблизиться к контейнерам, где на самом верху лежала полиэтиленовая сумка с пустыми бутылками. Трое случайных прохожих, да еще одна бабка лет семидесяти.

Покойники лежали рядышком, бок о бок. Смерть даже не успела обезобразить их лица. Они вполне могли сойти за спящих бомжей, вот только раны на голове свидетельствовали о том, что их бренные души выбрались на небо именно через эти аккуратные дырочки.

Майор Усольцев что-то рассматривал в куче мусора, но, заметив подъехавшего полковника, оставил свое занятие и устремился навстречу.

Полковник сдержанно поздоровался. Он определенно был не в духе.

— Подойди сюда! — поманил Крылов стажера. Сафронов робко приблизился.

Он чувствовал себя очень неловко, словно выпускница Бестужевских курсов в провинциальном борделе.

— Тебе, часом, эти голубчики не знакомы? — показал Крылов на покойников.

Стажер сделал несколько шагов по направлению к убитым, потом присел на корточки, аккуратно подтянув штанины, и произнес глухо, не отрывая глаз от неподвижных лиц:

— Они самые… и наколки… Значит, их старик?.. — разогнулся он наконец, посмотрев на полковника.

— А вот это рано пока говорить. Что мы против него имеем? Ни-че-го! Он может сказать, что спокойно спал всю ночь. Ты же его упустил! Здесь улики нужны, а их пока нет. — И, потеряв интерес к стажеру, обратился к Усольцеву:

— Они что, так рядком и лежали?

— Так и лежали, товарищ полковник.

— Свидетели есть?

— Старушка одна, — показал он на семидесятилетнюю бабулю, которую так и разрывало от желания выговориться. — Она в это время в окно смотрела. Впрочем, она вам сама все расскажет.

— Угу, — качнул головой Крылов и отошел к бабке. — Так как вас звать? — перешагнул он ограждение и, взяв старушку под руку, отвел ее в сторонку.

— Наталья Павловна.

Крылов внимательно присмотрелся к собеседнице. Женщину с точно таким же именем два часа назад, совсем распаренную, он оставил на конспиративной квартире. Бывают же такие совпадения.

— Хм… Наталья Павловна, что вы видели?

— Я-то живу здесь, напротив, — махнула она рукой в сторону ближайшего дома, стоящего к контейнерам торцом. — Мои окна как раз на эту помойку выходят. Сплю я плохо, старая уже, — горестно посетовала она. — А у нас еще пружина двери тугая, вот я и вздрагиваю всякий раз, когда кто-то выходит или заходит…

— Так кого вы видели?

— Вот я и рассказываю тебе, милок, все как было. Тут слышу опять стук.

Я подошла к окну, думаю, что это наша Милка, соседка моя, своего очередного клиента выпустила. Спасу на бабу нет, всего двадцать лет, а по пять мужиков за ночь принимает… Вы бы уж нашли на нее управу, а то заразу по всему району разносит! — пожаловалась старуха.

— Непременно примем меры, — сдержанно пообещал полковник Крылов. — Так что, вы говорите, там дальше-то было?

— Ну, так вот, как только дверью-то стукнуло, я шасть к окну. Смотрю, от нее мужик выходит. Высокий такой, породистый, импозантный, наверное, начальник большой. Давеча у нее плюгавенький был… заморыш прямо. А этот орлом смотрит, — просквозила в словах старушки обыкновенная бабья зависть. — Он-то уже отошел. А тут смотрю, к мусорке грузовичок подъехал. Я еще и тогда подумала, чего это он в такую темень. Обычно с утра баки-то забирают, а тут ночь совсем. Водитель-то вышел, борт открыл и на землю начал какие-то кули сгружать. Я-то думаю, мусора нам еще во дворе не хватает. Хотела уже на улицу выйти да обругать его как следует, а потом глянула в окно, а его уже и след простыл. Укатил себе, стервец!..

— А грузовичок-то не запомнили случайно? — с надеждой посмотрел в глаза свидетельнице Крылов.

— Мил человек, я ведь старуха, а не девочка какая-нибудь. Кто там чего разберет в темноте! А потом, для меня все грузовики одинаковые, я ведь в них не разбираюсь.

— Ладно, мать, вы нам очень помогли, — искренне произнес Геннадий Васильевич.

Усольцев о чем-то негромко разговаривал с Шибановым. Майор говорил сдержанно, слегка покачивая ухоженной головой, капитан, напротив, казался чуть возбужденным, оживленно размахивал длинными руками.

— До чего докопались? — подошел Геннадий Васильевич, скосив невеселый взгляд на убиенных.

— У обоих оказались при себе документы, права на машину, — произнес Усольцев. — Один из них, тот, что конопатый… Зыков Илья Васильевич, трижды судим, статьи серьезные, грабежи. А вот этот красавчик… Завойский Игнат Яковлевич. Также ранее судим. Мошенничал, но больше сутенерством занимался. А в последний раз попался на том, что втирался в доверие к красивым женщинам и обворовывал их.

— Интересный экземпляр, — пристально всмотрелся в Утонченные черты убитого полковник Крылов. — Видно, многие девочки осиротеют. В чью группу они входили?

— Принадлежали к группировке Каримова Закира.

— Вот оно как, интересная подробность. А не избавляется ли наш Закир от ненужных свидетелей? Все-таки на кону немалые деньги, — задумчиво предположил полковник.

— На Каримова это не похоже, товарищ полковник, стиль не тот. Он, конечно, человек очень жесткий, но на своих руку не поднимал… Разве что за редким исключением. А тут целых два трупа.

— Значит, все-таки Федосеев?

— Получается так, товарищ полковник. Может, возьмем его?

— Только ведь нам и предъявить-то ему нечего. За что ты его зацепишь?

«Стволов» у него нет, во время нападения он пострадал, а сейчас дома, наверное, дрыхнет. А послушать его разговоры, так большего человеколюбца, чем он, вообще не найдешь. А потом, ведь и спугнуть можно. Может, Маркелов что-нибудь нароет.

Пусть со своей стороны надавит на Федосеева, глядишь, у того нервишки не выдержат, раскроется.

Глава 57.

ОТКРОВЕНИЯ МОКРУШНИКА

Маркелов любил возиться с пистолетами. Втайне он считал, что каждый из них наделен душой, пусть и небольшой. Его личным оружием был «Макаров», по сравнению с вохровским «ТТ» он имел меньшие габариты, да и масса его была не столь велика. Но сейчас, потаскав «ТТ» в кобуре и попривыкнув к нему, Захар осознал, что этот пистолет очень даже грозное оружие. Во всяком случае, по мощности «ТТ» значительно превосходит табельный «Макаров». Маркелов не однажды хотел поделиться своими наблюдениями, но опасался встретить недоуменный вопрос сослуживцев: «Уж не многовато ли ты знаешь об оружии?»

Разбирать и собирать пистолет на дежурстве для него сделалось неким обязательным ритуалом. В этом занятии была масса преимуществ: во-первых, возиться с оружием интересно всегда, во-вторых, что делать, когда перечитана вся периодика за последнюю неделю, да и читать уже нет желания. А тут пополоскал «ствол» в оружейной смазке, вдумчиво протер его паклей, помечтал о чем-то своем.

Глянул на будильник, а в приятном удовольствии уже пара часов пролетели. А тут обед совсем рядышком.

Маркелов вынул магазин и положил его на стол, от себя, чуть дальше положил стержень затворной задержки…

За спиной кто-то одобрительно крякнул. Не оборачиваясь, Захар снял с рамки затвор со стволом.

— Любишь ты оружие, — услышал Маркелов голос Федосеева.

— А как же его не любить, если от него жизнь зависит… Те-то двое не любили, вот поэтому и в могиле лежат, — проговорил Захар, слегка обернувшись.

Иван Степанович сел рядом. Маркелов задержал взгляд на усталом лице старика и невольно удивился переменам, что произошли с ним за прошедшие несколько дней. Он как будто постарел враз. Лицо почернело, под глазами образовались неприятные припухлости, а кожа и вовсе выглядела дряблой.

— Что с тобой, Степаныч?.. Неважнецки выглядишь. Я тебе всегда говорил, что молодые бабы до хорошего не доведут. Тебе бы старушку какую-нибудь, но в теле. Вот и жарил бы ее себе потихонечку. И здоровье бы свое сохранил.

— А-а, — неопределенно протянул Федосеев, и стул под ним слабо пискнул.

— Дело не в бабах. Здоровья-то у меня на них еще хватит! — махнул он рукой. — Что-то не спалось сегодня. А как засыпаю, так непременно в голову всякая мура лезет, даже не знаю, как от нее избавиться.

— Могу тебе посоветовать, батя, один рецептик, да вот не знаю, хватит ли у тебя на это здоровья, — широко заулыбался Маркелов.

Федосеев только отмахнулся:

— Да знаю я все эти ваши приемчики, сам молодой был! Напиться как следует. Да на бабу заскочить, так, что ли?

— А то! — улыбка Захара сделалась еще шире. Маркелов легко вошел в роль разбитного парня, и, что удивительно, подобная маска нравилась ему все больше.

И он всерьез остерегался, как бы эта личина не пристала к нему намертво. Захар уверенно расцепил «ствол» с затвором.

— Ловко у тебя это с оружием-то получается. Уж не киллер ли ты, часом?

Хе-хе-хе! — мелко захихикал Федосеев. Не смеялись лишь глаза — напряженные, слегка строгие, они фиксировали малейшую мимику собеседника.

Маркелов отвлекся лишь на секунду. Встретились взгляды, словно молнии схлестнулись.

— Разве я киллер, батя? — едко усмехнулся Захар. — За мной всего лишь пять невинно убиенных душ. А вот скоро ко мне приедут друзья, так это действительно самые настоящие душегубцы, за каждым из них по дюжине мертвецов числится, — и он ловко извлек колодку ударно-спускового механизма.

— И часто к тебе, Дима, дружки-то наведываются? — праздно поинтересовался Федосеев.

Захар неожиданно расхохотался и, отсмеявшись, произнес:

— Да не очень часто… Только тогда, когда кого-нибудь грохнуть нужно.

— Ну и шутки у тебя, — тоже хрипловато расхохотался Федосеев, но глаза его при этом оставались серьезными. По напряжению, что застыло в них, Захар видел, что старик верит каждому его слову. Сейчас он напоминал доверчивого и глуповатого иностранца, который верит в то, что Тверская улица — любимое место прогулки белых медведей.

— Да какие могут быть шуточки, батя? — самым серьезным образом уверял его Маркелов. — Слышал, вчера вечером на Кутузовском проспекте одного хмыря шмальнули?

— Ну, — не очень уверенно протянул Иван Степанович. — Что-то такое припоминаю.

— Так это из нашей бригады ребята его срезали. Я тут с ними вчера перетирал. Так они рассказывали, что он так копыта вверх подкинул, как будто лось подстреленный. Потом после этого такая ржачка была, — довольно хихикнул Захар.

Маркелов произвел полную разборку пистолета. И сейчас, разложенный на составные части, пистолет представлял собой всего лишь груду небольших железок правильных геометрических форм и совсем не выглядел опасным. Трудно было поверить, что он может изрыгнуть из себя мощь, способную пробить насквозь бронежилет.

— Весело ты басни травишь, — вспыхнул уголек в глазах Федосеева.

— Эх, батя, да я не травлю… Травить я вообще не умею. Я просто пересказываю то, что было на самом месте. А если не веришь, так почитай в «Криминальной хронике», — и Захар вновь залился веселым смешком. — Я тут как-то звонил им, так они мне так и сказали, что в Москве очень многим может не поздоровиться. Чего-то ты посмурнел, батяня, может, тебе нехорошо? — выразил участие Маркелов. — Может, тебя недруги одолели? Так ты только скажи. Батя, да мы всех твоих врагов уделаем, ты только ко мне обратись, — соединил он затвор со стволом. — Работа, конечно, эта не бесплатная, сам понимаешь. Все-таки у нас организация, а не богадельня какая-нибудь. Так что с тебя возьмем по минимуму.

Я сам к пацанам с этим вопросом подойду. Перетрем как-нибудь, все-таки мое слово в нашей бригаде не последнее. Ты только обидчика покажи, — пристегнул Захар магазин, и вновь в его руках было грозное оружие. Маркелов направил «ствол» на плакат, на котором красовался молодой парень в мотоциклетной каске, и нажал на курок. Раздался звонкий щелчок. — Вот так ему в лобешник, и он лежит! Ну, как, батя, нравится тебе такой расклад?

Федосеев странно посмотрел на Захара, но ответить не успел — раздался настойчивый продолжительный звонок.

— Иди, посмотри, кто там! — распорядился Иван Степанович.

— Как скажешь, — поднялся Маркелов, — все-таки ты у нас здесь за главного. — Прокрутив пистолет на пальце, он сдул с кончика ствола предполагаемую гарь и сильным толчком вогнал оружие в стандартную армейскую кобуру.

Если бы он обернулся, то увидел, бы как ему в спину сощурился Федосеев, а его правая рука, будто бы невзначай, прошлась по левой стороне куртки, там, где покоился «ствол».

Через секунду звонок прозвучал вновь и показался еще более нетерпеливым. Внутри ворохнулось неприятное предчувствие — подобную вольность позволить себе могли немногие. Зло сплюнув, Федосеев заторопился следом за Маркеловым.

Глава 58.

ТАК И НАПИШИ — Я РАСКАЯЛСЯ И ПЛАКАЛ

Можно было бы, конечно, позвонить руководству ВОХРа и сообщить, что в это время будет проводиться что-то вроде следственного эксперимента и требуется очистить здание часа на два. Но Шибанов имел слабость к театральным эффектам, с той лишь разницей, что немую сцену предпочитал устраивать не под занавес, а в самом начале действия. Так сказать, для завязки.

А удостоверения оперуполномоченного вполне достаточно, чтобы проникнуть и за крепкую бронированную дверь.

— К кому? — раздался слегка напряженный голос. Григорий развернул удостоверение и поднес его к глазку видеокамеры:

— Капитан Шибанов. Московский уголовный розыск. Это не следственный эксперимент… Им будут заниматься другие. Нам нужно воссоздать обстановку происшествия.

— Заходите, — голос прозвучал несколько натянуто. Похоже, что в охране не одобряли подобных сюрпризов.

Щелкнул замок, и дверь приоткрылась. Первым, кого увидел Шибанов, был Захар. Они встретились взглядами всего лишь на мгновение и, не «узнав» друг друга, сухо поздоровались, как незнакомые люди.

Позади Шибанова, в паре с вихрастым стажером стоял насупившийся Ленчик Картавый. Кисти их были стянуты «браслетами», и они напоминали сиамских близнецов со сросшимися предплечьями.

В трех шагах позади двое собровцев в легких бронежилетах с «кипарисами» через плечо. И сбоку, небрежно помахивая видеокамерой, стоял оператор лет тридцати пяти и, прищурившись, всматривался в открытую дверь.

— Итак, ты вошел в здание. Дальше что делал?

— Гражданин начальник, я уже тысячу раз тебе говорил. Дверь была открыта, мы вошли в нее. Нам никто не встретился, прошли по первому этажу…

В дальнем конце коридора мелькнула сутулая фигура Федосеева. Совсем ненадолго. На какой-то миг и скрылась тотчас, словно померещилась. Федосеев не подошел, хотя должен был, он ведь здесь за главного.

— Ладно, разобрались, — кивнул Шибанов. — Отцепи ему «браслеты», — приказал капитан Сафронову, — отсюда он никуда не денется.

— Понял, — и, вставив ключ, тут же освободил руки Картавому.

— Слушаю дальше.

— Дальше все как по нотам, гражданин начальник, — проворковал Леня, стрельнув взглядом в сторону оператора, который уже успел навести объектив. — Сначала грохнул одного здесь, а потом поднялся с Бугром на второй этаж, там нашли второго…

Леня Картавый позировал, что было видно с первого взгляда. Он едва ли не впервые в жизни ощущал к себе такое внимание, а потому вел себя, как кинозвезда в провинциальной студии.

Оператором был парень по фамилии Пятаков, еще в прошлом году закончивший ВГИК. Он мечтал снять криминальную драму. А если получится, так замутить какой-нибудь крутой сериал и собственную жизнь разметить вехами в виде престижных премий на международных кинофестивалях. Именно эта романтическая мечта подвигла его нацепить милицейские погоны и, набравшись терпения, внимать всякому старшему чину с таким благоговением, словно каждый из них вещал божественное откровение.

Еще полгода назад Пятаков признался, что материала для киноработ собрал предостаточно и при первой же возможности подаст рапорт об увольнении. Как бы там ни было, но сейчас, укрепив камеру на плече, он старался зафиксировать каждый вздох подозреваемого, как если бы намеревался в скором времени пристроить отснятый материал в золотой фонд отечественного кино.

— Ладно, пойдем посмотрим. Веди, как ты шел. Картавый довольно уверенно прошелся по коридору. Заминка произошла у одной из дверей (что можно списать на нервозность и стресс, в конце концов, ведь не в гости же они заявились). Но уже в следующую минуту смело распахнул нужную дверь.

— Где в это время сидел охранник?

— Гражданин хороший, ты думаешь, что я буду помнить о таких деталях? У бедного еврея так в башке заклинило, как будто его Талмудом по макушке треснули. Но одно хочу тебе сказать точно, как только я внутрь вошел, так с ходу его и завалил.

— Значит, ты должен помнить, в каком месте он нахолился. Он что, стоял или, может быть, сидел? Леня Картавый радостно заулыбался:

— Вспомнил, гражданин хороший. Все вспомнил!.. Ну, прозрел прямо-таки!.. Ведь бывает же такое… Стоял он, гражданин начальник. Точно стоял! Когда я вошел, он ко мне повернулся, я его между глаз и заделал.

— Ты это хорошо помнишь? — после некоторой паузы произнес Шибанов, стараясь спрятать подступившее волнение.

— Гражданин начальник, ну ты даешь! Или, может, ты меня на понт берешь?

Все-таки не каждый день приходится людей мочить, так что такие детали я помню.

— Минуту назад ты говорил противоположное.

— Гражданин хороший, просветлела у меня голова, будто сам боженька меня в макушку поцеловал.

Григорий посмотрел на Пятакова, по лицу которого скользнула удовлетворенная улыбка. От внимательных глаз оператора не способен был укрыться ни один жест.

— И где он стоял?

Картавый отошел немного от порога и, чуть приподняв руку, проговорил правдиво:

— Вот на этом самом месте, где ты стоишь, гражданин хороший… Ну, может быть, немножечко в глубину.

— Ты хорошо подумал?

— Гражданин начальник, — кипятился Леня Картавый, — у меня нет такой привычки от балды лепить, и прежде, чем что-то сказать, я крепко подумаю.

Шибанов выглядел серьезным:

— Подумай, Леонид, это очень важно. Может быть, он стоял немножечко правее?

Картавый потер пальцами виски и сдержанно согласился:

— Ну-у, разве что самую малость… А потом я его из «ствола». Он-то как увидел меня, так даже рот от удивления открыл. Что-то даже хотел сказать… но как ты сам понимаешь, гражданин хороший, времени у меня на дискуссии совсем не оставалось. Все-таки я сюда прибыл не беседовать, а за «стволами». Ну, я его и заделал, он копытами взмахнул и вот в этот угол отлетел, а мы дальше поперлись.

— А второго охранника где ты достал?

— На втором этаже… Ну, мы втроем по-тихому поднялись…

— Так, покажи, как ты шел. Картавый передернул плечами:

— Обыкновенно, я вдоль стены двигался, «пушку» на всякий случай держал наготове, может, кто сдуру еще высунется.

Ленчик уверенно поднялся на второй этаж, следом шел капитан, оператор сбоку, чтобы схватить всех в кадр. Замыкали группу два собровца, делать им было особо нечего, и они охотно оставляли Пятакову оперативный простор.

— Дальше что было?

— Дальше-то… Закир мне велел первым зайти. В этой комнате, как он мне объяснил, «стволы» лежали. Я дверь распахнул и смотрю, что прямо на меня бугай прет…

— Стоп. Он что, тоже стоял?

— Я же тебе говорю, гражданин хороший, да не стоял, а на меня попер! Я ждать не стал, пока он меня придавит, наставил «ствол» ему в пузо да выстрелил пару раз.

— Сколько раз ты, говоришь, стрелял? — озабоченно переспросил Шибанов.

— Напрягись, вспомни, это тоже очень важный момент.

— Гражданин начальник, хоть у меня тюремный стаж по годкам будет куда больше, чем пальчиков на руках, но арифметика в школе была моим любимым предметом. Так что до двух я как-нибудь сосчитаю.

— Ладно, хорошо. Как он упал? Леня Картавый на минуту задумался.

— Его сначала как будто бы повело, — неуверенно заговорил он.

— Покажи!

Леня картинно ухватился за живот, сделал несколько неуверенных шагов назад, а потом, согнувшись, упал на пол.

— Вот так это было, господин хороший, — снизу вверх посмотрел Картавый на Шибанова.

— Ясно. Ну, чего ты скрючился, поднимайся. Нечего здесь полы протирать.

Ладно, хорошо. А потом что было?

Ленчик поднялся, несколько раз стукнул по штанинам ладонью, отряхиваясь, и продолжал ровным голосом:

— А дальше нам уже никто не мешал. Бугор вытащил у покойника ключи. Мы открыли оружейную комнату и спокойно перетаскали ящики со «стволами» в машину.

Минут за двадцать управились… начальник, ты меня подчистую расколол! Все как есть выложил. Свои бумаги заполнять станешь, черкнешь там где-нибудь, что дознанию никаких препятствий не чинил. Что раскаялся я, горючими слезами плакал и из кожи лез, чтобы операм помочь.

Шибанов неожиданно улыбнулся:

— Не переживай. Картавый, все как есть напишу.

— Вот спасибо, гражданин хороший. Вот спасибо, ведь судьи тоже люди, авось прочувствуются, помогут бедному еврею. Гражданин хороший, может, пятнашкой обойдется?

Картавый не убивал, это ясно. Вряд ли он даже заходил в эти комнаты, иначе знал бы, что охранники сидели на стульях и были убиты в затылок… Стоп!

Если бы это был чужой, то они хотя бы развернулись лицом к двери, и тогда пуля угодила бы в лицо. Следовательно, приблизиться к ним мог только человек, который не вызывает подозрений, один из своих, он-то и выстрелил в затылок.

— Подумай, ты ничего не напутал? — несколько растерянно произнес Шибанов.

— Гражданин начальник, разве я похож на слабоумного? — искренне завозмущался Леня Картавый. — Я ведь уже говорил, что раскаялся и теперь главное для меня — это помочь следствию.

— Ну-ну, будем надеяться, что это так, — заулыбался собственным мыслям Шибанов. И первым вышел из комнаты.

Уже спускаясь по лестнице, в самом конце коридора, он вновь на мгновение увидел полноватую фигуру Федосеева. Ну, призрак, право!

Глава 59.

ПРОИГРАВШЕГО КОРОЛЯ КЛАДУТ НА ДОСКУ

Закир исчез. Как в воду канул! Еще неделю назад в течение одной ночи татарина можно было повстречать в нескольких местах. Но сейчас он не появлялся даже в катранах, где любил порезаться в секу.

Вместе с исчезновением Закира у Миши Хвоста возникли крупные проблемы.

И первая из них — оружие. Оборвался главный канал, по которому Хвост сумел бы получить «стволы». Теперь он сознавал — главная его оплошность заключалась в том, что он всецело доверился Закиру. У него не оставалось времени, чтобы выйти на нужных людей и тем более в такой короткий срок вернуть оружие.

Мишу Хвоста бросало в жар от того, что законные непременно устроят ему толковище, где позорно, наградив оплеухой, снимут венец.

Внешне отношения с другими ворами как будто бы не претерпели особых изменений. Круг приятелей не разомкнулся, и он, как и прежде, ощущал на своих плечах их дружеское похлопывание. А с теми, с кем судьба заставляла держаться ровно, он вел себя обыкновенно, как и раньше. Но вместе с тем он чувствовал, что нить отношений, так тесно связывающая его с каждым из воров, заметно ослабла и скоро наступит такой момент, когда она может провиснуть совсем.

Это на первый взгляд кажется, что ситуация тупиковая, на самом деле ее решение лежало на поверхности. Только приглядись. К подобному исходу Миша Хвост готовился давно, считая, что профессия его рисковая, а для того, чтобы сохранить физическую целостность, следует уйти вовремя. Уже четвертый год он переводил капиталы в банк острова Бали. И остаток жизни намеревался прожить в загородной глуши на шикарной вилле, отстроенной на берегу океана. Народ на острове проживал на удивление доверчивый и, похоже, не знал о существовании таких человеческих пороков, как воровство. Во всяком случае, когда он вертел в пальцах нательный крест, то наблюдал всего лишь доброжелательные улыбки, которые свидетельствовали о том, что забава с золотом весом почти в килограмм является национальным баловством индонезийцев.

О своем желании свалить насовсем Миша Хвост не говорил даже близким. Со стороны не должно быть заметно каких-то приготовлений к отъезду. А поэтому многие дела приходилось выполнять самому. День отбытия был известен только его личному телохранителю, которому Хвост доверял. В недолгом разговоре, что завязался третьего дня, Хвост обещал присмотреть для него небольшой коттедж где-нибудь по соседству.

Появление Севы Вологодского было неожиданным. Старинный приятель не предупредил Мишу Хвоста о своем визите телефонным звонком, как это было заведено между ними, а возник на пороге квартиры в тот самый момент, когда Миша делал очередные распоряжения.

Рассмотрев его широкоплечую фигуру на экране монитора, нетерпеливо топтавшуюся у входа, Хвост понял, что неприятного разговора не избежать.

Телохранитель с готовностью взирал на хозяина, и когда тот, слегка поджав губы, дал молчаливое согласие, дверь легко отворилась.

— Вот что… Скажешь ему ненавязчиво так, что у меня сегодня очень плотный график и хотелось бы, чтобы наш разговор не затянулся.

— Сделаю, шеф, — охотно отозвался охранник и уверенно поспешил встречать нежданного гостя.

В квартиру Сева Вологодский вошел один. Телохранитель — невысокого роста и очень неприметного вида парень — остался дожидаться снаружи. Несмотря на жару, на нем была длинная куртка, застегнутая на одну пуговицу, и Миша мог с уверенностью предположить, в каком именно месте тот прятал свою «волыну».

Прежде чем устроиться в уютном мягком кресле, Сева Вологодский снял с руки барсетку и небрежно бросил ее на стол. Миша Хвост невольно нахмурился — создавалось впечатление, что Вологодский был расположен к долгому диалогу. А это не входило в планы Миши. Сегодня он рассчитывал перевести в оффшорную зону еще пару миллионов долларов, чтобы не чувствовать себя на чужбине Золушкой.

— Знаешь, Сева, сегодня у меня очень непростой день. Ты бы мог как-нибудь покороче сформулировать все, что ты хочешь сказать?

Сева Вологодский одобрительно стукнул ладонями по подлокотникам. Уютное кресло, ничего не скажешь.

— Хорошо, буду краток… На тебя люди рассчитывали, Миша, а ты их подвел. Из-за тебя сорвалась очень крупная акция. Знаешь, что за такие вещи бывает?

Страшно было то, что Сева Вологодский не пугал, он просто констатировал создавшуюся ситуацию и был прав. Дыхание заложило, и Хвост сделал над собой немалое усилие, чтобы справиться со спазмом.

— Догадываюсь… Ты мне еще что-то хотел сказать?

— Твое положение трудное, Миша, но не безнадежное. Я бы не пришел к тебе, если бы нас не связывали долгие годы дружбы. Можно все утрясти, если обратиться к Варягу. Он поймет!

В глазах Миши Хвоста вспыхнули искры надежды. Далекие, как две звезды.

И тотчас скрылись, нырнув в туман.

— Не пойдет. Чего-чего, но не хочу, чтобы за меня хлопотали.

— Хорошо, я предлагаю тебе другой вариант. Я могу найти «стволы», но это тебе обойдется очень дорого. У меня есть кое-какие связи с тульским заводом. Послезавтра должна прибыть большая партия снайперских винтовок. Через три дня ты сможешь получить их в свое распоряжение.

— А не поздно ли?

— С Антиквариатом переговорю, — твердо посмотрел Сева на пригорюнившегося Мишу, — все будет путем.

Глаза Севы Вологодского Михаилу не понравились, слишком много в них было напора и какого-то шального озорства, какое можно наблюдать только у шулера, припрятавшего козырного туза. А потом, имелась еще одна причина, главная, по которой Миша Хвост не мог принять предложение Севы. Он решил окончательно перечеркнуть свою прошлую жизнь и зажить на маленьком, но красивом острове добропорядочным рантье. Во внутреннем кармане пиджака у него лежал загранпаспорт с билетом в одну сторону.

Антиквариат, Сева Вологодский, да и сам Варяг были для него уже тенями из прошлой безумной жизни, а впереди ожидала роль чудаковатого иностранца-богача, вкладывающего шальные суммы в фонд для бездомных животных.

Миша Хвост отрицательно покачал головой:

— Не годится… Не думаю, что мое положение такое уж безнадежное.

Голова его сейчас была занята совершенно другими мыслями. Как ему казалось, он уже стоял по колено в теплом океане, и смертельная опасность, что дышала ему в затылок, представлялась несерьезной.

— Смотри, — поднялся Сева Вологодский. — Я хотел как лучше.

Он не торопился поднимать со стола барсетку, как будто бы давал Мише Хвосту еще один шанс.

— Все обойдется, — уверенно сказал Миша, провожая гостя до двери.

Сева ответил не сразу. Хвост стоял рядом со своим телохранителем, едва не касаясь богатыря телом. В его присутствии Миша чувствовал себя очень уверенно, и его круглое лицо буквально излучало флюиды защищенности. Нечто подобное ощущает пятилетний ребенок, когда его за руку держит отец. Безусловно, самый сильный человек на планете.

Взгляд Севы Вологодского остановился на бесстрастном лице телохранителя. И тот, как будто не выдержав откровенного интереса колючих глаз, прикрыл веки.

— Мне очень жаль.

Ни слова не сказав, во дворе к Севе присоединился его собственный сопровождающий. Недоверчиво стрельнув по лицам провожающих, он открыл перед боссом дверь, закрывая его собственным телом.

— Поехали, — обронил Сева водителю, плюхнувшись в кожаное кресло «Мерседеса». И как будто ни к кому не обращаясь, произнес:

— Интересно, сколько это займет времени.

***

Миша Хвост вернулся в свою комнату и теперь отчетливо понимал, что обрести былое душевное равновесие не помогут даже привычная обстановка собственного кабинета и милое его сердцу расположение фотографий на стенах.

Чтобы привести нервишки в порядок, он всегда принимался рассматривать снимки, которые занимали едва ли не двадцать квадратных метров стен. На одних фотографиях он был запечатлен с известными людьми: политиками, деятелями культуры, учеными. На других — с известными ворами. Все это вместе он называл душевной подпиткой. Некоторые из них уже успокоились навсегда, и для них он выделил «уголок памяти», который располагался в том самом месте, где должны были висеть иконы.

Почувствовав посторонний взгляд, Миша Хвост обернулся. В дверях стоял его телохранитель-атлант и смотрел прямо в затылок шефу. Несмотря на габариты, он мог передвигаться по дому совершенно неслышно и, подобно спруту, протискиваться в самую узкую щель.

Миша Хвост привык к постоянному присутствию своего телохранителя, как к стоптанной паре башмаков, но в этот раз его присутствие неприятно покоробило Хвоста.

— Ты вот что… когда будешь выезжать, захватишь Вику. Она мне нужна. — Телохранитель хотел что-то сказать, но Миша Хвост перебил его:

— Знаю!.. Она говорила, что не поедет, но ты должен ее убедить. Предложи ей деньги. Большие деньги. Она должна согласиться. А потом, у тебя дар убеждать женщин. Без нее лучше не приезжай… я могу обидеться.

К Вике Миша Хвост присох. И это случилось с мужиком, который успел перебрать на своем веку не одну сотню баб; с ним, поднаторевшим едва ли не во всех любовных искусах и искренне считавшим, что женщина существует исключительно для любовных утех. И вот на тебе… вляпался! Причем по самые уши. Стоило ей только качнуть бедрами, как Миша становился невероятно тупым, а глаза, от которых холодели его враги, делались отчего-то влажными, и взгляд не поднимался выше девичьего пупка.

Девушка вила из вора корабельные канаты, что неблагоприятно сказывалось на его репутации. Но он, казалось, заболел хронической куриной слепотой и совсем не замечал ехидных перешептываний своего окружения.

Телохранитель отрицательно покачал головой и голосом, в котором слышалось сочувствие, произнес:

— Я пришел за другим… босс.

Только сейчас Миша Хвост заметил, что правая рука верного атланта сжимала «вальтер». Симпатичная такая вещичка, с никелированным покрытием.

Рука плавно поднялась вверх, и «ствол» остановился точно на середине груди Миши.

— Что за шутки! — попытался напустить страха Миша Хвост. — Опусти «ствол», а то еще пальнешь сдуру!

Атлант не испугался. Лицо его застыло в печальной улыбке.

— Это не шутки, шеф, все гораздо серьезнее. Ты стал лишним. Знаешь, что бывает в шахматной партии, когда король не сумел организовать победы и остался без защиты? — И, не дождавшись ответа, продолжил:

— Его просто кладут на доску, — и, улыбнувшись, добавил:

— И забивают сверху крышку гроба.

— Почему?.. Может, я тебя чем обидел? — в глазах Миши Хвоста страха не было, одно лишь удивление.

— Вовсе нет.

— Может, я тебе мало платил?

Вновь отрицательное покачивание головой.

— Тоже нет.

— Тогда почему? — недоуменно спросил Миша Хвост. Атлант грустно ответил:

— Не ломай себе голову, босс. Ты здесь ни при чем. Просто жизнь так погано устроена.

— Я тебе верил. Валек, — не то упрекнул, не то констатировал вор.

— А вот это ты напрасно. Сам же прекрасно знаешь, что в этом мире абсолютно никому нельзя доверять.

Телохранитель вообще разговаривал очень редко, и, уж конечно, Хвост никак не мог предположить, что тот способен пуститься в какие-то рассуждения.

Он всегда воспринимал телохранителя как утес, эдакий невозмутимый, спокойный, который с высоты своего роста даже нешуточные человеческие трагедии принимает всего лишь как шуршание прибоя у своего каменистого подножия. И вот, здрасьте тебе! Разверзлись уста у диабазовой махины, разговорился!

— Это все, что ты хотел мне сказать?

Страха Миша Хвост не ощущал. Глупо вымаливать прощение, когда видишь, как над самой шеей завис топор палача.

Атлант отрицательно покачал головой:

— Вовсе нет. Я хотел сказать, что Вика тебе не принадлежит. Извини за откровенность, но она никогда и не была твоей. Она принадлежала только мне. Я ее трахал вот на этом самом диванчике, возле которого ты стоишь, в твоем собственном кабинете. Не знаю почему, но ей очень нравилось, чтобы я пялил ее именно стоя. Мне-то со своим ростом как-то неудобно, но ничего, приходилось приспосабливаться, чтобы доставить барышне удовольствие. У тебя, хозяин, отвратительный вкус… был. Ты почему-то всегда западал на потаскух.

Миша Хвост негромко, не разжимая зубов, зарычал, словно смертельно раненный зверь.

— Ты лишний, хозяин, — продолжал атлант, — во всех отношениях лишний.

Закрой глаза… Это не страшно.

Не прав тот, кто утверждает, что самая почетная смерть в старости.

Когда немощный старец, пораженный многими недугами, словно бесчисленными врагами, спокойно лежит в собственной постели и с чувством узника, приговоренного к смерти, терпеливо дожидается костлявой. А рядом в сочувственном ожидании толчется толпа родственников, готовая по едва заметному движению пальца услужить стаканом воды. Настоящему вору такая смерть не грозит.

По той лишь простой причине, что он изначально обречен на одиночество. И даже с немногими близкими людьми он обязан держаться таким образом, как будто между ними китайская стена. И не докричишься, и лица не увидать.

Чаще всего вор погибает с оружием в руках, как ратник на поле брани.

Такая смерть проста и почетна.

Миша Хвост бросился вперед, чтобы сомкнуть пальцы на горле восставшего слуги. На какое-то мгновение ему даже показалось, что задуманное осуществится: подушечками пальцев он ощутил дорогую ткань костюма. Но сильный удар в грудь опрокинул его на спину. «Не думал, что так больно умирать…» — была его последняя мысль, и он почувствовал, что не способен наполнить легкие новым глотком воздуха. Сознание замутилось, и Миша Хвост угас навечно.

Несколько минут атлант смотрел на поверженного шефа, словно наслаждался его нелепым положением: голова запрокинута назад, рот открыт, а правая кисть неестественно вывернута, как у тряпичной куклы. Крепко умер хозяин. Ничего не скажешь. В душе телохранителя запоздало шевельнулось нечто очень похожее на раскаяние, но это нежданное чувство тотчас потонуло в нахлынувшей волне цинизма.

Он набрал нужный номер и проговорил ключевую фразу:

— Я закрываю дверь на замок, — и, дождавшись утвердительного ответа, отключил телефон.

***

Отъезжая от дома Миши Хвоста, Сева Вологодский посмотрел на часы. На дворе полдень. Интересно, сколько потребуется времени Вальку, чтобы замочить своего босса?

Так уж паршиво устроен мир, что предают, как правило, именно те, кому ты доверяешь больше остальных. Верится, что надежно застрахован от больших неприятностей и парни комплекции Ильи Муромца способны шутя развести любую беду. А опасность, оказывается, не просто где-то рядом, а уже обдает затылок холодным дыханием.

Если предположить, что телохранитель примется разглагольствовать и предъявлять претензии шефу, то диалог может запросто затянуться минут на десять. А может быть, ему понадобится полчаса? Или он все-таки уложится в пятнадцать? Почти шахматная задача.

«Мерседес» выскочил на Садовое кольцо и устремился в сторону Яузы. Сева Вологодский раздраженно посмотрел на часы. Прошло четверть часа, но телефон молчал. Такое ощущение, что неразговорчивый атлант пустился в философский диспут со своим шефом.

Сева Вологодский завербовал телохранителя полтора года назад, когда они случайно столкнулись в одном кабаке. Заметив жадный взгляд парня, брошенный на его руку, сжимавшую при расчете пачку баксов, он ехидно сказал:

— Тебя твой босс такими деньгами-то и не балует. А вот я своих ребяток не обижаю. Если расскажешь мне, чем закончится его разговор с Ежом, дам пятьсот долларов. Я думаю, этого достаточно за то, что ты постоишь под дверью пятнадцать минут и послушаешь, о чем речь.

Атлант проглотил наживку сразу, как ерш после недельного голодания, и уже вечером во всех деталях описал встречу Севе Вологодскому. Речь шла о спорной территории близ речного порта, которая при застройке сулила немалые выгоды, И Сева Вологодский, быстро разобравшись в ситуации, немедленно вошел в долю. В качестве премиальных Сева Вологодский выложил своему агенту еще пару тысяч, чем только подогрел его интерес, и с тех пор регулярно получал интересующие его сведения из первых рук. Он знал о Мише практически все и очень умело использовал это с немалой выгодой для себя. Так, месяц назад он дал «крышу» российско-французскому банку, на который Миша Хвост имел очень серьезные виды, опередив его всего лишь на пару дней.

После этого случая Хвост всерьез начал задумываться об утечке информации и пристально стал всматриваться в свое ближайшее окружение, но не догадался заподозрить в предательстве ближайшего к себе человека.

Звонок прозвенел резковато, так бывает всегда, когда его особенно ожидаешь. Выслушав абонента, Сева Вологодский произнес:

— Закрывай, у тетушки имеется запасной ключ.

Ничем не примечательная фраза сделала атланта богаче на пятьдесят тысяч долларов. И гигант откровенно радовался шальным деньгам.

Отключив телефон, Сева Вологодский всерьез задумался о судьбе атланта.

Его следовало убрать, чтобы вокруг смерти Миши Хвоста не возникало ненужных вопросов. Но неожиданно ему в голову пришла мысль использовать атланта в качестве карманного убийцы. Парень напрасно думает, что свершившаяся акция разовая, он увяз в дерьмо по самое горло и теперь до гробовой доски будет тявкать по хозяйской указке. А потом, он привык жить на широкую ногу, наивно полагая, что ручеек из твердокаменной валюты не оскудеет. К деньгам привыкаешь, как ко всему хорошему, а гиганту с куриными мозгами следует внушить, что парочка заказных убийств может очень здорово поправить его финансовое положение.

Подумав, Сева Вологодский вытащил мобильный телефон и быстро набрал номер Гоши Антиквариата:

— Наш друг получил в подарок букет цветов. В трубке повисло молчание.

Очевидно, старик соображал, о какой такой флоре, собственно, идет речь, и, видно, внутренне матерился по поводу того, что каких только идиотов не услышишь в эфире. Но после того, как Сева подчеркнуто твердо повторил ключевую фразу, он одобрительно крякнул и даже проговорил в тон:

— Ты бы и от меня пару цветочков передал, — и, выслушав мелкий смешок Вологодского, отключился.

Глава 60.

ПОДМЕНА ПИСТОЛЕТА

Иван Степанович редко брал с собой оружие. В принципе подобное не возбраняется — раньше, когда порядки были не такими уж строгими, несложно было прихватить «ствол» под собственную ответственность и, раздобыв несколько неучтенных патронов, пострелять где-нибудь в глухом месте по пустым бутылкам.

Стекляшки вдребезги, а на душе праздник. Впрочем, мужику от жизни нужно немного — вот так, вдали где-нибудь от посторонних глаз, побаловаться с оружием, да еще бабенку крепко потискать, и чтоб не кочевряжилась и понятия имела.

Каких-то года три назад многие так и поступали, и на пикничке под десерт шла пальба по импровизированным мишеням. Благо, что неучтенных патронов был едва ли не целый ящик, черпанул жменю да сунул в карман, а там распоряжайся ими, как заблагорассудится. Но вот тогда-то один из охранников умудрился по пьяному делу обронить оружие у самого дома, и местная детвора, сбившись в стаю, принялась забавляться тем, что палила из табельного пистолета по голубям.

История в целом завершилась благополучно, даже виновник не особенно пострадал, отделавшись лишь строгим выговором, но вот оружие за пределы объекта выносить запретили и, что самое печальное, пересчитали весь боекомплект. И у Федосеева от былого богатства осталось всего лишь три десятка патронов, над которыми он трясся, как скупой рыцарь над сундуком злата.

Поначалу он хотел получить разрешение на постоянное ношение оружия, но, поразмыслив, Иван Степанович решил поступить иначе. Слишком велик риск. Петрова следовало устранить не в подъезде собственного дома, а прямо на службе, и смерть должна выглядеть случайной, как это может произойти с человеком, который любит возиться с табельным пистолетом. А свидетелей того, что он любил изображать из себя ковбоя, наберется немало. Как это частенько происходит — недоглядел. Патрон по недоразумению оказался в стволе, вот и пальнул в себя по неосторожности. Не зря же существует правило — держи оружие и патроны отдельно друг от друга.

Пистолеты нужно поменять так, чтобы у Петрова на время дежурства оказался его собственный, а сам он возьмет его «ствол». И когда Дима начнет баловаться полным разбором оружия, он незаметно подойдет к нему сбоку и влепит горячий свинец в правый глаз. Высветится банальная история: парень решил посмотреть «ствол» на вздутие, а тот вдруг неожиданно разрядился. Останется только вложить покойному в ладонь его собственный пистолет, а личный потихонечку упрятать в карман.

После чего незаметно выскользнуть в сортир и просидеть в нем весь шухер с опущенными штанами.

А когда произведут экспертизу оружия, то обнаружится очень неприятная вещь: оказывается, на этом «стволе» имеется такой грешок, как тройное убийство.

В этот день Иван Степанович немного подзадержался. Никто не удивился его желанию немного продлить смену, подобное и раньше случалось не однажды.

Все-таки со многими охранниками его связывали годы дружбы, и им было о чем поговорить между собой, а то и просто, невзирая на строгие запреты, выпить по маленькой чекушке прохладной водочки.

Старшим в смене был Гарик, который относился к Федосееву с нескрываемым пиететом. Как и полагалось, он сидел в комнате с оружием — ключи от пирамид и остальных комнат огромной тяжелой связкой висели на ремне брюк и зловеще позвякивали при каждом его шаге. Что интересно, он никогда не убирал их в карман, где они удобно устроились бы на самом дне, а всегда таскал вот так, на привязи. Очевидно, в нем звучала какая-то нереализованная струнка его души, и в этот момент он ощущал себя как минимум ключником в огромной боярской усадьбе.

Даже осанка — всегда сгорбленная, с заметно опущенными плечами — заметно распрямлялась. И к своим обязанностям он относился трепетно, как будто бы и в самом деле опасался остаться без доходного места. Единственное, что могло ненадолго сбить его с праведного пути, так это выпивка, к которой он был неравнодушен. С ключом от оружейной комнаты было просто: Федосеев запасся дубликатом еще накануне, единственное, в чем заключалась проблема, так это найти причину, чтобы отодрать толстую задницу Гарика от стула и отправить его смотаться куда-нибудь хотя бы минуты на четыре.

— Гарик, ты давно «Наполеон» пил? — бесхитростно поинтересовался Иван Степанович, наблюдая за тем, как толстяк расположил на узеньком стуле свое большое тело. Создавалось впечатление, что оно расплылось, заполнив собой мельчайшие ложбинки. Еще секунда-другая, и оно стечет лужицей на пол.

Кадык у Гарика непроизвольно дернулся, выдав его состояние.

— Ну… думаю, давно.

Подобного обещания еще маловато, чтобы Гарик напросился в собутыльники и метнулся в туалетную комнату ополаскивать перепачканные в кофе стаканы. Нужно дожать. И делать это следует тонко и очень осторожно, чтобы даже мысли не возникло о предполагаемом совращении должностного лица.

— Ты меня не понял, Гарик, — широко улыбнулся Иван Степанович, — я тебе говорю не о том коньяке, который продают в наших лавках, спирт, подкрашенный заваркой, а о самом настоящем «Наполеоне», что можно приобрести на Елисейских Полях.

Широкое лицо Гарика мечтательно расплылось, сказанное прозвучало для него как самая удивительная музыка.

— Хм… ну… если, конечно, такой… То, честно говоря, наверное, и не пробовал. Больно дорого он стоит.

— Хороший «Наполеон» стоит ровно столько, сколько ты получаешь за полгода, — очень серьезно произнес Иван Степанович. — Но зато стакан выпиваешь и не замечаешь, как и проглотил. Наш-то коньяк хлещешь, а в нос тебе шибают синильные масла. — Гарик дозрел. Лицо его раскраснелось от аппетита и переживаний, еще минута — и он захлебнется собственной слюной. Парня следовало спасать. — У меня как раз есть с собой такой… я-то всего отпил стакан, не выдержала, знаешь, душа. Хотел к свояку сегодня заявиться, а он уехал к какой-то бабе. А у меня так губа засвистела, что спасу просто нет. Не пить же мне, одному, ведь не алкаш же я какой-нибудь, в самом деле! Может, ты мне компанию составишь?

— Ну, как же тебе отказать, батя? Это значит хорошего человека обидеть.

— И уже серьезно, стараясь погасить пламя, вспыхнувшее в глазах, Гарик прибавил:

— Если только самую малость, чекушку небольшую, — раздвинул он слегка большой и указательный пальцы.

— Ты вот что, Гарик, не сочти за труд, вытащи из сумки коньяк… А сумка на первом этаже лежит, около двери. Не хочется мне с пузырем по зданию болтаться. Тебе-то ничего, ты у нас в авторитетах ходишь, тебя ни в каких противоправных действиях не заподозрят. А меня, если заметят что не так, сразу под зад коленом.

Гарик встрепенулся, и по его отвислому животу мелкой рябью пробежала волна:

— Хорошо… Я сейчас, — и, бросив взгляд на телефоны, проговорил:

— Если будут звонить, скажешь, что в сортир на минуту отлучился.

— Не переживай, — доброжелательно успокоил Иван Степанович, отмахнувшись, — что там, не люди, что ли? Понимать должны. Ну, приперло человека, с кем не бывает. Хе-хе-хе!

Про себя Федосеев отметил, что в последний год Гарик сильно располнел, а сзади и вовсе напоминал бабу. Гарик тяжеловато поднялся и, потешно разбрасывая стопы по сторонам, заторопился к выходу, а ягодицы, словно мельничные жернова, завращались в усиленной работе.

Как только дверь закрылась и по коридору застучала удаляющаяся дробь каблуков, Федосеев мгновенно поднялся. Прислушавшись, он извлек из кармана ключ и вставил его в замочную скважину бронированной двери. Дверь оружейной комнаты без усилия поддалась, в правом углу стоял сейф, где находились служебные пистолеты. Федосеев быстро извлек очередной ключ и открыл замок. Пистолет Петрова был под номером пять. Уткнувшись стволом в удобную ячейку, заметно промасленный, он чуть отличался от всех остальных. На нем осталась печать трогательной заботы: и сверкал он куда сильнее, чем прочие, и масла на нем было не в пример больше. Одно слово, свое оружие хозяин любил. Пистолет Федосеева находился с самого края, такой же промасленный, отчего казался совсем новым.

Правда, царапин на его стволе было заметно меньше. Оставалось уповать на то, что Захар не будет всматриваться в свое личное оружие и, как это с ним бывало практически всегда, сунет пистолет в плетеную кобуру.

Быстро поменяв пистолеты местами, Иван Степанович закрыл сейф и вышел из оружейной комнаты. Прислушавшись, осторожно закрыл бронированную дверь на два оборота.

Гарик появился через минуту, победно сжимая за горлышко бутылку коньяка.

— Ты бы хоть прикрыл ее чем-нибудь, — посетовал Иван Степанович, — ведь увидит же кто-нибудь.

— Ничего, батя, — аккуратно и торжественно водрузил коньячок на стол Гарик. Этикетка его заворожила, с нее, чуть насупив брови, на него смотрел французский император. — Меня никто не видел. Ну, так что, по чарочке, — извлек он из ящика стола небольшие стопочки.

— Не откажусь, — удовлетворенно протянул Федосеев, выдернув из горлышка пробку.

Тоненькая темно-коричневая струйка, разбившись о толстое дно, взлетела на хрустальные бока цветастой радугой.

— А какой запах! — восторженно пел Гарик, помахивая у самой рюмки широкой ладонью, больше смахивающей на обыкновенную садовую лопату. — Ну, давай дернем! — весело произнес он, поднимая рюмку, и, коротко выдохнув, проглотил с аппетитом ее содержимое.

— Чувствуешь разлив? — спросил Иван Степанович. — Наш-то коньяк иначе как пойлом не назовешь, обязательно какую-нибудь химию добавят. Даже от одного стакана голова гудит, а тут полбутылки хряпнешь — и ничего, кроме радости в душе. Гарик, ты вот что, забирай себе эту бутылку, допьешь как-нибудь.

— Степаныч, — неуверенно запротестовал Гарик, — она ведь деньжищ немалых стоит.

— Ничего, ничего, — отстранил протянутую бутылку Федосеев, — для хорошего человека не жалко. А потом, я хочу тебе сказать, дома у меня еще одна есть, — и он, хитро улыбнувшись, направился к выходу.

Глава 61.

СЛЕДУЕТ БЫТЬ НАЧЕКУ

С Инной что-то не заладилось. Когда он был на дежурстве, девушка по-тихому собрала свои вещички и, упаковав их в большую зеленую сумку, исчезла.

Выдержать Маркелову удалось шесть дней, в течение которых он не потревожил девушку даже телефонным звонком. Ее поведение можно было бы списать на стресс, который она испытала в последнее время, наконец, на плохое самочувствие, но даже при самом скверном раскладе не делают так, как поступила она. Во всяком случае, нужно было оставить хотя бы маленькую записку, объяснить, дескать, разочаровалась, ушла к другому. А тут пребываешь в полнейшем неведении и только гадаешь, какая очередная блажь проникла в ее хорошенькую головку.

От одной только мысли, что где-то сейчас Инна милуется с кавалером, Маркелову становилось нехорошо. Воображение неимоверно разыгрывалось и становилось до неприличия циничным. Вместо чистой девушки он видел страстную, познавшую сладость любви женщину — раскованную, дерзкую, способную в минуту близости расцарапать до крови. Вместо него партнером Инны почему-то оказывался какой-то блондинистый пижон. Вспоминая губы, целованные много тысяч раз, он с горечью думал о том, что неизвестный зажимает ее рот страстным поцелуем, когда с ее уст, в пик наивысшего блаженства, слетает почти первобытное ликование.

Было больно. По-настоящему.

Наверняка с тем художником у нее далеко не платонические отношения.

Захар невольно взвыл — нужно быть болваном (или по-настоящему любить женщину), чтобы поверить в рассуждения о том, что художника интересует только оболочка.

Ему, как и всякому мужику, тоже должно быть любопытно, а какое такое богатство скрывается у девушки между ног.

На седьмой день Захар не выдержал и решил заявиться к художнику.

Мастер встретил Захара обыкновенно; такое ощущение, будто они расстались всего лишь на десять минут, да и то только затем, чтобы сходить в соседний магазин за бутылкой водки.

В мастерской ничего не изменилось, незаконченные картины стояли вдоль стен — дожидаются своей очереди; здесь же — свернутые рулоны. В центре, очевидно, для антуража, возвышалось несколько бюстов генеральных секретарей — некий слепок канувшей в Лету эпохи. А обнаженные натуры в виде безруких Венер занимали противоположную от двери стену. Правда, мусора по углам прибавилось — картон, бумага, баночки из-под красок. Беспорядок можно было списать на занятость художника. Вот завершит очередной шедевр — и возьмется за швабру и скребок, глядишь, и порядок восторжествует.

В центре мастерской, где когда-то позировала Инна, стояла другая девушка, чуть помоложе, и, картинно приподняв правую руку, с интересом поглядывала на вошедшего. Натурщица совершенно не стеснялась возбуждающей наготы и игнорировала заметный сквознячок, справедливо полагая, что сумма гонорара должна с лихвой компенсировать некоторые неприятные ощущения.

В этот раз Кирсан Павлович занялся лепкой.

— Значит, ищешь Инну? — всего лишь на пару секунд задержал мастер взгляд на Маркелове. — Ее здесь нет. Она мне больше не интересна. — Сильные и толстые пальцы уверенно разминали глину, придавая ей еще большую пластичность.

— И знаешь почему?

— Почему? — Захар неуверенно топтался у порога, проклиная себя за то, что поддался внутреннему порыву и пришел в мастерскую Григорьева. Кроме озлобленности, подобная встреча ничего не сулит.

— Мужчина часто разочаровывается в женщине после того, как переспит с ней… извините меня за грубоватую формулировку. Мне же достаточно лишь вылепить ее. Тогда я начинаю понимать, как она устроена… разумеется, не только внешне, но и внутренне. Не удивляйтесь, молодой человек, я так создан. А для того чтобы получить плотские радости… у меня имеются постоянные женщины, к которым я привязан. — И, придав куску глины округлость, добавил:

— И которых разменивать не собираюсь.

Лестница, расположенная в самом углу комнаты, уводила на второй этаж, в маленькую комнатенку, где хозяин проводил инструктажи со своими моделями. Инна бывала там трижды. Об этом она рассказывала, совершенно не таясь. Вдоль стены стояла широкая тахта, где происходило более глубокое изучение темы. Инна как-то вскользь упомянула, что ложе было сильно продавленное и страшно скрипучее.

Тогда он почему-то не придал ее словам особого значения, но сейчас запоздалые подозрения липким слизнем неприятно зашевелились в его растревоженной душе.

Интересно, сколько натурщиц помогало скульптору разрабатывать тугие пружины.

Догадавшись о не самых симпатичных мыслях нежданного гостя, Кирсан Павлович чуть улыбнулся, взял со стола еще один кусочек глины и уверенно наложил его на вылепленную грудь, придав ей большую выпуклость.

— Я же сказал, тебе не стоит терзаться сомнениями. У меня с ней ровным счетом ничего не было. Извини меня за вульгарность, но на все эти сиськи и пиписьки я насмотрелся предостаточно, и для меня немаловажно, что У нее имеется под черепной коробкой. А у твоей подруги слишком много мути в голове. Это не для меня! Будь я помоложе, быть может, что-то и получилось бы, а сейчас меня интересует покой. — И, обращаясь к натурщице, произнес:

— Деточка, подними, пожалуйста, руку, ты должна показать людям свою грудь, а она стоит того, чтобы на нее поглазело как можно большее количество мужчин.

Скульптор уже не замечал Захара — вежливая форма спровадить неожиданного гостя за порог. Усмехнувшись, Захар направился к двери. И лишь когда Захар взялся за ручку двери, Григорьев произнес ему в спину:

— Я ее видел в районе Арбата в одном китайском ресторанчике с молодым человеком. Взгляд ее сиял. Мне показалось, что между ними чувство. Так что было бы лучше, если бы ты оставил ее, парень. Такую девушку удержать трудно, она не для тебя.

Ответом на последние слова стал сильный удар дверью, можно только догадываться, как художник усмехнулся на подобное проявление чувств.

В эту ночь Захару уснуть не удалось, и он истерзал всю простыню, ворочаясь с боку на бок. А утром, когда затрезвонил будильник, навязчиво приглашая его поспешить на службу, он тяжело поднялся. Ощущение было такое, что вместо головы на плечах мешок, набитый валунами.

В довершение всех неприятностей уже перед самым уходом позвонила Инна.

Совсем не для того, чтобы сказать последнее «прощай», а лишь затем, чтобы пропеть обыкновенную бабью песню о том, что как мало он ее ценил. Захар положил трубку, оборвав Инну на половине фразы.

Предстоящий день обещал быть нелегким.

Ожидания оправдались сполна, когда Захар, по своему обыкновению, принялся за разборку пистолета. И лишь отсоединив магазин, он увидел, что «волына» не его. Свой пистолет он помнил до малейшей царапинки, до последних потертостей, оставленных на вороненой стали. Они были для него настолько родными, что каждую из них он мог запросто, закрыв глаза, описать по памяти.

Точно так же пылкий любовник помнит каждую складочку на теле предмета своего обожания.

Странно было то, что он не заметил подмены сразу. Это непростительная, надо сказать, оплошность. Расслабился, нюх потерял, а опасность не дремлет, рядышком толкается. Нехорошее предчувствие леденящим сквознячком прогулялось по позвоночнику.

Захар посмотрел на дверь. Никого. Вставив обратно магазин, он сунул пистолет в кобуру. Поколебавшись, взял трубку телефона и быстро набрал номер.

После второго гудка раздался негромкий щелчок, и вульгарный женский голос, в котором Захар без труда узнал директора магазина, выкрикнул:

— Слушаю.

— Мне бы Ефима Кузьмича… Трошина, — как можно более деликатно произнес Маркелов.

С полминуты в трубке царила тишина. Вероятно, директриса соображала, как ей следует поступить: кликнуть грузчика или отправить абонента по известному адресу.

— Обождите, он сейчас подойдет, — произнесла женщина неожиданно мягко.

Захар представил, как ее сдобное тело оторвалось от стула и, подобно тяжелой барже, поплыло к выходу, рассекая дынеобразным бюстом пространство.

Если судить по голосу, то их роман набирает обороты.

Послышался отчетливый шорох. Кто-то взял трубку, а потом в мембрану ударил хрипловатый голос Кузьмича:

— Я слушаю.

— Тут такое дело, — вполголоса заговорил Захар, прикрыв трубку ладонью, — сегодня я заступил на дежурство, взял свой «ствол»… как и обычно. А потом присмотрелся, а это не мой.

— До этого случалось что-нибудь подобное? — Голос Кузьмича заметно напрягся.

— Впервые, сказал Захар.

— Я тебе советую быть начеку. Это неспроста. Больше никуда не звони. Я сам сделаю все, что нужно. Пока. В трубке послышались короткие и резкие гудки.

***

— Отыскался Закир, — проговорил Шибанов, едва перешагнув порог кабинета полковника. — На даче он у Федосеева.

Капитан был слегка возбужден. Ботинки перепачканы в пыли, а к штанинам крупными блямбами пристала грязь. Если не знать того, что капитан находился на оперативном задании, то можно было бы предположить, что на пару с Федосеевым он топтался на садовых грядках.

— И что он говорит?

— Ничего, — признался Шибанов, — лежит себе в земляной яме и не дышит.

— Ах, вот оно что!.. Значит, он убрал своего компаньона. Делиться не захотел?

— Прикажете брать его, товарищ полковник? — с готовностью произнес Шибанов, слегка подобравшись. Крылов не успел ответить, прозвенел телефон прямой связи, о котором знали немногие.

— Слушаю, — нервно поднял трубку полковник. С минуту он молчал, все более мрачнея, а потом произнес:

— Можешь считать свою работу выполненной, — и положил трубку на место. — В общем так, тут мне звонил Кузьмич, у Маркелова неприятности, и я думаю, очень серьезные. Сегодня ему подменили его служебный «ТТ». Мне это очень не нравится. Возьми с собой группу СОБРа и арестуй старика.

Немедленно!

— Понял, — радостно воскликнул Шибанов и, позабыв спросить разрешения, выскочил из кабинета.

***

Единственным средством успокоить расшалившиеся нервишки оставалась полная разборка оружия. Причем на время.

Не будь он заперт в четырех стенах, так сумел бы отыскать занятие более привлекательное: например, пострелял бы в тире или отвел душу в беседе с приятелем, а то выдул бы с литр красного винца. На худой конец есть повод заявиться к одной из своих давних подружек, которая непременно вошла бы в его положение и за плитку любимого горького шоколада помогла бы снять поднакопившийся стресс. А вместо этих удовольствий приходится созерцать старую физиономию Федосеева, который вдруг сделался необыкновенно любезным и вился вокруг него, словно проголодавшийся щенок.

Захар вытащил пистолет и положил на полированный стол. Снял часы.

Секундная стрелка взобралась на самую макушку циферблата. Пошел!

Захар вынул магазин. Стрелка уверенно ползла по кругу отсчитывая мгновения. Снял с рамки затвор со стволом… Извлек колодку ударно-спускового механизма.

Совсем неплохо, с удовлетворением задержал он взгляд на часах. Свой личный рекорд он сумел побить на целых три секунды. И, не задерживаясь ни на мгновение, извлек шептало. Далее следовало вытолкнуть ось курка. Работа тонкая и требует некоторого навыка, чтобы удержать пружину. В прошлый раз он ослабил нагрузку всего лишь на долю секунды, и она выстрелила в потолок со скоростью бронебойной пули, оставив на штукатурке заметную царапину. И ему пришлось минут пятнадцать елозить по полу, прежде чем удалось найти злополучную деталь.

Уф! Укрощенная пружина легла на стол рядом с осью курка и, качнувшись разок, замерла.

Маркелов почти успокоился. И с улыбкой подумал о том, что как мало, в сущности, ему надо для того, чтобы обрести привычное равновесие. Можно легко понять людей, что пытаются успокоить нервы с помощью обыкновенных детских игрушек, где требуется закатить пару шариков в крохотные лузы.

Дальше следует разобрать рамку. Здесь можно выиграть еще пару секунд и тоже установить личный рекорд. Захар уже взялся за перо колодки, когда почувствовал рядом чужое присутствие. Точнее, он услышал дыхание, которое ощущалось совсем близко. Чуть повернув голову, он увидел ухмыляющуюся физиономию Федосеева, сжимающего пистолет. Его пистолет. И понял все. Маркелов прекрасно знал, что старик не станет пускаться в долгие рассуждения, и Захару осталась всего лишь пара секунд жизни. Почти с тоской он посмотрел на разобранный пистолет. Пружина немного откатилась, и Захар непроизвольно подумал о том, что при сборке он потеряет целую секунду.

Внезапно у входа зазвучал звонок. Федосеев невольно посмотрел в сторону двери, и тотчас, стараясь не потерять и доли секунды, Маркелов опрокинул стол и увидел, как разлетелись во все стороны разложенные детали. Личному рекорду сегодня не бывать. Ножка стола, вывернувшись, ударила старика под локоть, и выпущенная пуля прошла над головой Захара, растрепав смертельно-жарким дыханием хохолок на самой макушке. Вторая пуля оцарапала кожу виска и громко шлепнулась в старомодный шкаф, оторвав от него большую занозистую щепу.

Маркелов отпрянул в сторону двери, а Федосеев, подогреваемый каким-то охотничьим азартом, продолжал целиться в Захара, пытающегося укрыться за выступом стены. На мгновение глаза их встретились — Маркелов увидел стиснутые челюсти и слегка высунутый от усердия язык, а еще «ствол», нацеленный в середину его груди. Дальше все просто: яркая вспышка ослепит на долю секунды, после чего пуля со стальным сердечником с легкостью разобьет грудную клетку и, разорвав аорту, выйдет из спины. Захар уже хотел закрыть глаза, чтобы в грядущем небытии не выглядеть глуповато — все-таки не самое эстетичное зрелище, когда покойник пялится невесть куда.

Но неожиданно старик вскрикнул. Колени его подогнулись, и пуля, предназначенная Маркелову, со свистом рассекла воздух и с тупым стуком расплющилась о стену.

— Лежать! — ворвались в комнату двое собровцев. На лицах маски, на плечах тяжелые бронежилеты, отчего они казались невероятно могучими. Они перевернули Федосеева на живот и, не обращая внимания на его немилосердную брань, нацепили на запястья наручники.

Следом в комнату ворвался Шибанов. В запачканных джинсах, худой, он напоминал нескладного подростка.

— Живой, — облегченно протянул он, заметив в углу неторопливо поднимающегося Маркелова. — Ну и напугал ты нас, товарищ старший лейтенант.

Федосеев стонал, припадая на раненую ногу, прервав стоны, он протянул безрадостно:

— Старший лейтенант, значит… Ловко ты меня обставил, ох ловко! Мне бы сразу догадаться следовало. Помяни мое слово, далеко пойдешь.

Спецназовец, стоявший рядом, несильно подтолкнул Федосеева в спину, грубовато заметив:

— Ну, чего враскоряку встал? Пошел давай.

— Эх, сладили, называется? Сладили. Это надо же, на раненого старика «браслеты» нацепили.

— А ты, батя, не горюй, — весело подбодрил его капитан Шибанов. — Сейчас тебя в тюремный лазарет определят. Там ты все свои болячки подлечишь. Да и врачи там понимающие. Зуб разболелся — удалят. Почка занедужила — вырежут!

Ну, а мы тебя со старшим лейтенантом навещать будем.

Федосеев не ответил, лишь злобно скривил рот, тем самым давая понять, что шутка ему не понравилась, и проковылял к порогу.

Глава 62.

ВОЗЬМИ ЗАКАЗ НА УБИЙСТВО

Филин сидел в неброском «ГАЗ-21». Машина крепкая и чем-то напоминала броневик. Двигатель в ней был от «БМВ». И что интересно, движок подходил к старенькой «Волге» почти идеально. Метрах в ста пятидесяти сзади, припарковавшись к бровке тротуара, стоял темно-зеленый «Субару», в салоне — Сева Вологодский и крупный полнеющий мужчина.

Филин не мог их видеть, зато прекрасно слышал мощная антенна, установленная на крыше автомобиля, позволяла улавливать малейшие нюансы их диалога.

— Ошибки быть не может? — с некоторой надеждой спросил Сева Вологодский.

— Я работал с ним три года, — бархатным голосом проговорил мужчина. — Я, конечно же, не состою в круге посвященных, но что-то доходит и до меня.

Затевается какая-то очень крупная акция по ликвидации криминальных авторитетов.

— Верится с трудом. Он нам предоставил рекомендации. Они от очень серьезных людей. Судя по голосу, толстяк улыбался:

— Сева, порой ты меня удивляешь своей наивностью. Трудно поверить, что половину жизни ты отмотал в лагерях… Для офицера ФСБ раздобыть подобные рекомендации очень просто. Кому охота спорить, когда твой висок сверлит «ствол». А потом, некоторые из них просто повязаны, и им не с руки ссориться с конторой. Не надо отбрасывать и собственные интересы. При встречах вы можете друг другу улыбаться, но будете рады, если все-таки кто-нибудь да споткнется. У вас, как и в любом другом мире, существует очень жесткая конкуренция. Я допускаю и такую возможность, что группа Филина всерьез занималась чисткой и рекомендации могли быть самые что ни на есть настоящие. Они запросто могли работать под прикрытием, например, в их группе могли существовать настоящие киллеры, которые выполняли мокрую работу. Их не трогают до поры, а потом, когда они исчерпывают полезный ресурс, уничтожают. Они и сами ничего не знают. Ведь сам понимаешь, подобная информация находится за семью печатями.

— Понятно, — безрадостно протянул Сева. — А что он сам по себе за человек?

Звук куда-то неожиданно поплыл, и Филин прибавил громкость.

— Филин пользуется огромным доверием генерала. А это, поверь мне, очень многого стоит. Для него практически нет ничего невозможного. Он умный, хладнокровный, жесткий. По существу, это машина, а не человек! Он фанатик и ради своих идей готов пойти на костер. Именно такие люди, как он, и делают революции. Бороться с ним трудно, если вообще возможно.

— Значит, договориться с ним нельзя?

— Абсолютно невозможно.

— Что ты мне посоветуешь?

— Честно говоря даже и не знаю… Может быть, залечь где-нибудь на время. Мы ведь работаем с тобой лет пять?

— Да, около этого.

— Хочу тебе сказать, что мне никогда не было так неуютно. Давай на некоторое время прервем наши контакты. Нужно переждать, пока все утрясется.

— Хорошо… так и сделаем, — после небольшого раздумья произнес Сева Вологодский. В наушниках послышалось шуршание. — Возьми, это твое.

— Здесь больше, чем мы договаривались, — неуверенно и слегка смущенно произнес толстяк.

— Считай это премиальными, — примирительно произнес Сева Вологодский. — Съезди куда-нибудь с семьей, отдохни как следует, развейся. Впечатления получишь, на старости лет будет что вспомнить.

— Про впечатления ты бы мне мог не говорить, — неодобрительно буркнул толстяк. — У меня их на три жизни хватит. А насчет того, чтобы съездить…

Действительно, так и сделаю. Возьму семью и отправлюсь куда-нибудь на Гавайи.

Ладно… пойду. Будь здоров!

Дверца хлопнула, и Филин увидел высокого массивного человека. Постояв у бровки, тот решительно пересек проезжую часть улицы и углубился в жилой массив.

Посмотрев вслед удаляющейся фигуре, Филин с улыбкой подумал о том, что вряд ли тому удастся съездить на Гавайи, уже сегодня вечером его найдут отравленным газом с предсмертной запиской на полу, в которой он изложит свой вывод, что жизнь — это дерьмо!

В чем-то толстяк будет прав.

***

Со стороны Никольской улицы выехала «БМВ» темно-серого цвета. Описав полукруг по Лубянской площади, машина притормозила у огромного здания Федеральной службы безопасности. Из салона вышел худощавый человек с короткой бородкой и быстро, не оборачиваясь на редких прохожих, направился к центральному входу.

В вестибюле его встретил молодой мужчина в строгом черном костюме и, коротко поздоровавшись, объявил:

— Генерал вас уже ждет. Пойдемте за мной.

В здание прошли без привычных процедур. Молодой человек показал бумагу охране и, получив одобрительные кивки, повел бородача по широкой лестнице. Он шел быстрым шагом, обернулся лишь однажды и, удостоверившись, что гость торопится следом, устремился дальше по коридору. Остановились у высокой двери мореного дуба. От бородача не укрылось напряжение, появившееся на лице сопровождающего.

— Дальше я не пойду, вам скажут.

Бородач с неудовольствием отметил, что волнение молодого человека передается и ему. Он согласно кивнул и несильно толкнул дверь. Вместо секретарши в приемной сидел старший лейтенант в форме сотрудника службы безопасности. Сдержанно ответив на приветствие вошедшего, он сухо сообщил:

— Обождите минуту, сейчас я доложу, — и уверенным шагом направился к двери, ведущей в кабинет.

Пробыл он в кабинете секунд двадцать и так же по-деловому обронил, слегка попридержав дверь:

— Генерал ждет вас.

Бородач уверенно прошел в приоткрытую дверь:

— Разрешите, товарищ генерал-лейтенант! Из-за длинного стола поднялся мужчина невысокого роста с простоватым лицом. И если бы не по две больших звезды на погонах и не просторный кабинет, заполненный книгами по всему периметру, то он запросто сошел бы за обыкновенного автомеханика в кооперативных гаражах.

— Разрешаю… Ну не можешь ты без сценических импровизаций, а бороду-то зачем наклеил? — не то укорил, не то похвалил генерал.

— На всякий случай, товарищ генерал-лейтенант. Не исключен вариант, что я мог бы встретить старых знакомых.

Генерал слегка задержал руку бородача в своей, после чего плавным движением указал на один из стоящих рядом стульев.

— Рассказывай, — устроился он рядом на точно таком же стуле, как бы позабыв на время о разделяющей их пропасти.

— Операция входит в заключительную стадию. Думаю, что в течение месяца мы ликвидируем всех криминальных авторитетов столицы.

— На Варяга вышли?

— Здесь сложнее. Несколько раз мы фиксировали его разговор с Антиквариатом. Он скрывается где-то в Западной Европе. Но подолгу на одном месте не останавливается. Максимум — неделя. Живет по фальшивым документам, вся его недвижимость оформлена на подставные лица, так что засечь его очень непросто. Но мы работаем, товарищ генерал-лейтенант, и не теряем надежды добраться до него. А что, если нам взять в оборот Антиквариата, может, он расколется?

— Бесполезно, Филин… Ничего, что я тебя так называю? — с улыбкой спросил генерал. Бородач оставался серьезен:

— Я уже начинаю привыкать к своему новому имени, товарищ генерал-лейтенант.

— Верно, привыкай, — в тон ему ответил хозяин кабинета. — Только от Антиквариата мы ничего не добьемся, не та порода. Он лишний… А потом, в последнее время что-то уж больно он активизировался. Все эти его разъезды по Москве с мигалками… Раздражают! Ему бы в гроб ложиться, а он игры с молодыми надумал затевать. Надо бы помочь старику успокоиться. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю?

— Куда уж яснее, товарищ генерал-лейтенант, — слегка наклонил голову Филин.

— Я вижу, тебя эта дуэль заводит, — одобрительно протянул генерал. — Молодец, так и надо.

— Я хотел посмотреть на них лицом к лицу.

— И как впечатление?

— Сильное, — не стал лукавить Филин.

— Но учти, после того, как очистим Москву от воров, займемся твоей группой вплотную. А то ребята могут поверить в собственную безнаказанность.

— Я бы не торопился, товарищ генерал-лейтенант, на их век работы хватит. Ведь криминальная молодежь подрастает, пытается заявить о себе. Нужно кое-кого из них поставить на место. Пускай поймут, что они тоже смертные, — впервые возразил генералу Филин.

— Ну ладно, здесь мы еще подумаем. Может быть, ты действительно прав.

Вице-мэр застрелил медведя на Аляске, телеграмму своим прислал по этому поводу.

Обещал медвежьим мясом накормить. Как ты считаешь, ему, да и всем остальным, не пора ли возвращаться?

— Пока еще рано, товарищ генерал-лейтенант. Может быть, через неделю-другую.

— Хорошо. Послушаю твоего совета. Ну, давай действуй, — протянул он руку, вставая, — вижу, что дела у тебя движутся.

— Стараюсь, товарищ генерал-лейтенант, — молодцевато отозвался Филин.

— Старайся, старайся, — похлопал генерал его по плечу, провожая до двери. — Если что пойдет не так, тут же докладывай мне.

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, буду докладывать.

Уже в приемной Филин поймал на себе любопытный взгляд старшего лейтенанта и улыбнулся своим мыслям. Чего это все боятся генерала? Классный мужик!

***

— Мне бы хотелось увидеть Захара… в последний раз, — взмолился Матвей.

Сан Саныч с минуту колебался, не отрывая взгляда от взволнованного лица парня, как будто хотел удостовериться, а не прячется ли за его невинной просьбой какой-нибудь дьявольский смысл. И, не разглядев лукавства, произнес:

— Хорошо, ты его увидишь… Но сначала дело. Ты не забыл, что нужно сделать?

Матвей отрицательно покачал головой:

— Не забыл. Я вам многим обязан… А долги я всегда стараюсь отдавать вовремя.

— Вот и славно, — почти обрадованно протянул Сан Саныч, похлопав Тихоню по плечу, — я знал, что ты не из тех людей, которым приходится напоминать. А теперь докуривай сигарету и в берлогу до тех самых пор, пока я не скажу, — поднялся Сан Саныч со скамейки. И, улыбнувшись каким-то своим мыслям, добавил:

— У меня такое ощущение, что завтра тебя ожидает очень непростой день. — И, не прощаясь, пошел по улице.

Матвей с напряжением смотрел ему вслед, ожидая, что тот все-таки обернется и издалека махнет ему рукой. Не махнул. Сан Саныч уверенно пересек проезжую часть и скрылся за ближайшими домами.

О своем наставнике Матвей не знал ничего, за исключением того, что тот обладал немалой властью. Даже начальник тюрьмы, человек волевой и способный к решительным действиям, едва ли не заискивал перед Сан Санычем, словно от расположения того могла зависеть его карьера. На людей он действовал почти магически, чему, наверное, способствовали его глаза, расположенные на значительном удалении от переносицы. Такая анатомическая особенность словно бы усиливала эффект его взгляда. У собеседника невольно зарождалась мысль, что Сан Саныч способен разглядеть дно самой мутной души. Было в нем что-то от хищника.

А руки, жилистые, с длинными крючковатыми пальцами, напоминали лапы птицы.

Матвей невольно содрогнулся, подумав о том, что когда-нибудь эти пальчики с удлиненными ногтями, очень напоминающими когти, могут сомкнуться на его собственной шее.

Отвлечься от скверных мыслей ему помог мохнатый пес, который, признав в парне родственную душу, принялся дружелюбно помахивать ему коротким хвостом. По лицу Матвея скользнула горькая улыбка. В сущности, он такой же бездомный, как и эта дворняга. И если его вдруг не станет, то вряд ли кому взгрустнется по этому поводу.

Погладив пса по тощей шее, Тихоня побрел в свою берлогу.

***

Шибанов никак не мог объяснить страсть полковника Крылова к чебурекам.

Причем съедал их полковник в таком количестве, что у всякого нормального человека случился бы заворот кишок. А ему хоть бы что, знай себе слизывает с пальцев жир и продолжает пережевывать мясцо дальше.

Причем он легко отказывался от самых дорогих ресторанных деликатесов, предпочитая, так сказать, мясо, приправленное своеобразным соком и завернутое в кусок теста. У всякого, кто видел, с каким удовольствием Крылов уминает чебуреки, во рту невольно накапливалась слюна, и редко кто отказывался от соблазна присоединиться к застолью. Его жующую физиономию можно было бы запросто отснять на рекламный ролик с чудо-чебуреками в руках, и тогда можно было быть уверенным, что на следующий день спрос на этот продукт возрастет как минимум вдвое.

Причем полковник Крылов побывал едва ли не во всех чебуречных столицы, а собственные впечатления о них вносил в маленький кожаный блокнотик. Наиболее полюбившиеся заведения он посещал по многу раз и, как истинный ценитель восточной кухни, частенько давал поварам небесполезные советы.

Любимым местом полковника была чебуречная неподалеку от Страстного бульвара. Скромная стекляшка, которой заведовали два брата-грузина. Именно сюда Крылов и пригласил Шибанова. Трудно было сказать, подозревали ли братья о тяжелых погонах Крылова, но его не тревожили и даже выделили отдельный столик, за которым сослуживцы, не опасаясь быть услышанными, вели неторопливый диалог.

— Если бы ты знал, капитан, какие мне удавалось едать чебуреки. Ого-го!

Лучшие мне довелось отведать в Кисловодске лет пять назад, я там случайно в командировке оказался. Брали мы одного… В общем, как говорится, кроме работы, попользовался еще и благами цивилизации. Так вот, ту чебуречную держал один чеченец. Потом я наводил справки, интересовался, чем же он сейчас занимается.

Сгинул, оказывается! — откусил полковник кусок чебурека. — Погиб где-то под Ведено. Одним из полевых командиров был. Вот как бывает. А я все об одном думаю: успел ли он передать секрет приготовления тех чебуреков… Наверное, успел. Они все ребята семейственные и родственников чтят, так что сам бог велел поделиться. А ты ешь, чего затих-то? Эти хотя и не такие, как в Кисловодске, но тоже очень вкусные.

— Да, ничего, — неопределенно проговорил Шибанов, протирая салфеткой жир, запачкавший руки.

— Ты Севу Вологодского знаешь?

— Кто же его не знает, товарищ полковник, — слегка удивился вопросу Шибанов. — Смотрящий Юго-Западного округа.

— Верно, — охотно согласился Крылов. — Ко мне поступила информация, что он готовил покушение на вице-мэра. Только не надо делать таких глаз, капитан! — повысил голос полковник. — А то никогда не станешь майором. Я получил указание с самого верха — действовать жестко. Ты его возьмешь! И вытри ты наконец с губ жир!

— Понял, товарищ полковник, — взял салфетку со стола Шибанов.

Одолев два чебурека, Григорий осознал, что они невероятно жирные и полковника можно назвать настоящим Героем, ибо он доедал уже пятый чебурек.

— И еще вот что, возьмешь Маркелова. Пускай втягивается понемногу в работу. Отпуск для него закончился.

— Хорошо, товарищ полковник.

— Ты знаешь, где обычно обитает Сева Вологодский?

— В ресторане «Новый Арбат». Там у него что-то вроде резиденции.

— Вытряхнешь его прямо из резиденции. Ничего страшного не случится, если вы всю его братию положите мордой в пол. А особо ретивым выбьете пару зубов. Это хорошая профилактика на будущее. — Понял, товарищ полковник.

***

Тихоня был несказанно удивлен, когда в десять часов вечера из двух небольших микроавтобусов выскочило полторы дюжины спецназовцев. Расшвыряв стоящую в дверях толпу, они ворвались в ресторан «Новый Арбат». Подобного сценария не предусматривалось. Через десять минут мобильный телефон Севы Вологодского должен зазвонить, и он, не мешкая, выйдет на улицу. Во всяком случае, так объяснил ему Сан Саныч. У входа он постоит всего лишь пару минут, после чего разочарованно вернется в ресторан. Вполне достаточно, чтобы через оптический прицел отыскать его выпуклый лоб.

Поднять руку на вора — это значит подписать себе смертный приговор. Но Тихоня сумел зафаловать собственную совесть тем, что исполняет богоугодное дело. А как же иначе! Вместо того, чтобы париться на шконарях вместе с остальными сидельцами, он как-никак гуляет на воле, да еще с чистыми документами.

Через несколько минут двое собровцев вывели из стеклянных дверей Севу Вологодского. Через мощные линзы оптического прицела Тихоня рассмотрел разбитую губу вора, по его подбородку тоненькой струйкой стекала кровь. Руки были стянуты наручниками за спиной. Вор скрючился так, что казалось, он усиленно кланяется людям, стоящим у входа.

Всмотревшись в собровца, идущего за Севой, Тихоня с удивлением узнал в нем Захара Маркелова. Вот, значит, о какой встрече говорил Сан Саныч. Страх, малость уже подзабытый, проснулся в нем вновь, заставив поежиться от неприятного холода.

Процессия мужчин быстро двигалась по направлению к микроавтобусу, еще секунды три-четыре — и они будут недосягаемы. Лоб Севы Вологодского рассекали поперечные морщины, они глубоко резанули переносицу и криво разошлись в стороны.

Теперь Тихоня знал, что ему делать. Он выбрал самое основание переносицы, где мелкие морщины собрались в узелок, и, затаив дыхание, плавно потянул спусковой крючок.

***

Беду можно предвидеть. В сущности, для этого требуется не так уж и много: разблокировать собственное сознание, изъяв из него массу условностей, из которых, в общем-то, и состоит человеческая психика. Отдаться чистым природным инстинктам, что сродни звериному чутью. Совсем не случайно зверь, ни разу не видевший ружья, пускается наутек в тот самый момент, когда охотник наставляет на него ствол. И в то же время он может вести себя равнодушно и даже подпустить человека на предельно близкое расстояние, если тот не будет вооружен. Одной сообразительностью поведение дикого зверя не объяснишь, здесь действует природное чутье.

Нечто подобное произошло и с Захаром. Опасности он еще не увидел, но интуитивно ощутил, что она находится где-то рядом и даже заглядывает в его лицо.

Захар поднял глаза и увидел солнечный блик, мелькнувший где-то на верхних этажах здания напротив. Снайперская винтовка! В первое мгновение его охватил ужас. Он представил, с каким интересом рассматривает сейчас его лицо неведомый снайпер, не без злорадства отмечая на нем внезапное смятение.

Возможно, именно сейчас он выбирает точку на его черепе, куда произведет выстрел. Но неожиданно Сева Вологодский дернулся и повалился прямо на собровца, топавшего впереди.

Голова его бесчувственно и гулко стукнулась об асфальт, ноги разметались, как в последнем прыжке, а вот руки, цепкие и длинные, как корневища старого дерева, согнулись, вывернув плечи. Конечности Севы мелко задрожали, видно, стряхивая с себя зацепившуюся душу, а потом он распрямился и затих.

— Он наверху! — ткнул Захар пальцем. — Бегом!

Плотный поток машин мешал пересечь Смоленскую площадь. Отважно, как тореадор в стае разбушевавшихся быков, Захар уворачивался от бамперов автомобилей и уверенно прорывался сквозь них. Потеряно минуты три, за это время киллер мог спокойненько спуститься с верхних этажей, юркнуть в открытую машину и незаметно скрыться в ближайшем переулке.

Рядом, шумно сопя, бежали спецназовцы, широко размахивая «кипарисами».

И автомобили, словно натолкнувшись на невидимое препятствие, скрипя тормозами, дисциплинированно останавливались. На лицах водителей прочитывалось недоумение, удивление и даже откровенный страх. А вдруг осерчает мальчонка да пальнет короткой очередью в лобовое стекло.

Завернув за угол, Захар тут же обратил внимание на худощавого парня лет двадцати пяти. Что-то в его облике показалось ему на удивление знакомым. Он даже слегка приостановился, пытаясь присмотреться к нему повнимательнее: тот же поворот головы, осанка, походка… Парень, ни на кого не глядя, юркнул в темно-серый «БМВ». Дверца неслышно закрылась, и автомобиль, набирая скорость, влился в общий поток, где тут же и затерялся, словно хищная рыбина в глубокой стремнине.

— Ты чего встал? — подоспел спецназовец, шумно переводя дыхание.

— Все. Нам его не достать. Где ты собираешься его искать? На каком этаже? А потом, какими силами? Ты что, собираешься оцепить целый микрорайон? — жестко, будто бы зачитывая приговор, вопрошал Захар. — И где гарантия, что стреляли именно оттуда?

— Но ты же сам говорил, что стреляли отсюда… — растерянно произнес парень.

— Да мало ли чего я говорил? — неожиданно резко воскликнул Маркелов. — Я тебе что, специалист по баллистике, что ли? Вызовем экспертов, они и определят угол полета пули, а там можно и вычислить, в какой именно квартире эта «кукушка» сидела.

— А до этого — будем сидеть и ждать, что ли?

— Ты как хочешь, а я возвращаюсь обратно, меня на тротуаре покойник дожидается.

***

Темно-серая «БМВ» легко скользила по Садовому кольцу. Сан Саныч, казалось, забавлялся скоростью, он утопил педаль до упора, и Матвей чувствовал, как его тело вжимается в кожаное кресло, словно при взлете реактивного самолета.

— Ну что, посмотрел на своего дружка? — не удержался от улыбки Сан Саныч, скосив глаза в сторону примолкшего Тихони. — И как он тебе? Сильно изменился со дня вашей последней встречи?

— Не очень, — буркнул Матвей. — Послушай, Сан Саныч, ты не мог меня как-то предупредить или для тебя в кайф подобные сюрпризы?

— Привыкай, надеюсь, нам с тобой придется долго работать вместе, если тебя, конечно, не пристрелят. А потом, такие розыгрыши — черта моего характера.

И вот еще что я тебе хочу сказать, не называй меня больше Сан Саныч. Для многих людей я Филин, и подобное обращение мне льстит. Филин — птица умная и очень глазастая. Ты знаешь, кто будет твоим следующим клиентом?

— Нет, — тихо произнес Матвей.

— Возьми в «бардачке» желтый конверт, в нем фотографии.

Тихоня открыл отсек для перчаток и вытащил из него небольшой узкий конверт. Вытряхнул содержимое. На колени упали две цветные фотографии, на которых он увидел высохшего сутулого старика. Само по себе это выглядело очень странно. Место этого старого гриба где-нибудь в богадельне, но уж никак не в коллекции Филина.

— Это он? — удивленно спросил Тихоня.

— Да, — понимающе протянул Сан Саныч, — впечатляет? Так вот, ты не обольщайся насчет его внешности. — И уже сурово продолжил:

— Этот старик даст фору даже самым молодым. Убрать его нужно будет через три дня. В воскресенье.

Старик любит прогуливаться с утра в парке, так что у тебя будет для выполнения этого задания немало возможностей.

— Как его зовут?

— Знать его имя тебе не обязательно, а погоняло у него — Антиквариат.

Слыхал о таком?

— Не приходилось, — соврал Матвей и, повернув голову, спрятался от взгляда, нацеленного в самую его душу.

— Значит, будет возможность познакомиться, — усмехнулся Филин. — Так что отправляйся в свою берлогу и не вылезай из нее два дня. Жратва в холодильнике. И упаси тебя боже звонить по телефону! Был у меня один такой работничек, любил секс по телефону… Хочу сказать, что он плохо кончил. У тебя есть вопросы?

— Нет.

Машина уже ехала по новому микрорайону, застроенному многоэтажками.

Матвей уверенно выбрался из салона и, ни на кого не глядя, направился к подъезду.

***

Маркелов прибирался в своей квартире. Казалось, квартира была наполнена какой-то необыкновенной аурой, в чем была огромная заслуга Инны. Казалось, каждая вещь дышала теплом ее рук. Женщины умеют создавать уют, в этом их призвание.

На журнальном столике стояла небольшая ваза для цветов из красного стекла — последнее совместное приобретение. Совсем недавно в ней были цветы.

Желтые розы. Захар хотел сделать Инне сюрприз и купил целую охапку на ее день рождения. Но вместо ожидаемого ликования девушка в ужасе воскликнула:

— Желтые цветы?.. Они же к расставанию!

И как в воду смотрела. Уже через неделю они расстались и, похоже, навсегда. Жаль. Они могли бы стать счастливой парой.

С завтрашнего дня начиналась служба. Догуливать отпуск — увы! — не придется. К чему он теперь, без Инны-то?

Захар присел на маленькую тахту, и вновь на него накатила волна воспоминаний. Тахта была небольшой, но им вдвоем на ней не было тесно.

Неожиданно прозвенел дверной звонок. А вот это новость. Захар никого не ждал. Отомкнув дверь, он увидел Инну.

— Входи, — попытался он скрыть замешательство. Девушка прошла в коридор.

— Захар, я много думала о нас, — заговорила Инна взволнованно. — Может, это и плохо… Но я не могу без тебя. Я не могла не прийти. Что-то мы не так делаем, зачем же нам обкрадывать друг друга?

Захар взял Инну за плечи. Сейчас он отчетливо осознавал, что рядом с ним находится родной человек, ближе которого у него никого не будет за всю его жизнь.

— Ты правильно сделала, что пришла. Теперь я тебя никуда не отпущу. — Голова девушки доверчиво легла ему на грудь. — Но как ты решилась?

— Меня разыскал какой-то мужчина и сказал, что ты очень хочешь меня видеть.

— Как его зовут?

— Он назвал себя Кузьмичом. Маркелов не сдержал улыбки.

— Ты его знаешь? — спросила Инна, заглянув в глаза Захару.

— Да, конечно. Это один старый сводник.

Content

Сухов Евгений Слово авторитета

Евгений СУХОВ. СЛОВО АВТОРИТЕТА

Часть 1. СХОДНЯК В БИТЦЕВСКОМ ЛЕСУ

Глава 1. ВСТРЕЧА С ВАРЯГОМ

Глава 2. ПРИБЫТИЕ ГОСТЕЙ

Глава 3. БЕЗ КИЛЛЕРА ЗДЕСЬ НЕ ОБОЙТИСЬ

Глава 4. ОТГРУЗИМ ОРУЖИЕ И ПО ПИВУ!

Глава 5. ГРАМОТНО СРАБОТАЛИ — ПАРА ТРУПОВ И НОЛЬ УЛИК

Часть 2. «КРОТ»

Глава 6 ДОМАШНЕЕ ПОРНО — ЭТО НЕЧТО!

Глава 7. ВЕРСИЯ ПРОСТАЯ — ОГРАБЛЕНИЕ С ЦЕЛЬЮ НАЖИВЫ

Глава 8. ЖЕНЩИНЫ ЛЮБЯТ ГУСАРОВ

Глава 9. ЧТЕНИЕ ЛИЧНЫХ ДЕЛ — ЗАНЯТИЕ УВЛЕКАТЕЛЬНОЕ

Глава 10. ТРУДОВОЙ ДЕНЬ НАЧАЛСЯ — ПОЛАГАЕТСЯ ЗАЛИТЬ ПОД ЖАБРЫ

Часть 3. НЕ ГРУЗИ, НАЧАЛЬНИК, НЕВИНОВНОГО

Глава 11 — НУ, ВЫ ЧЕ, В НАТУРЕ, ДЕЛАЕТЕ?!

Глава 12. НАСМОРК — ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ БОЛЕЗНЬ НАТУРЩИЦ

Глава 13. НАДО ДЕЙСТВОВАТЬ НА ОПЕРЕЖЕНИЕ

Глава 14. НА ВСЯКОГО ШАКАЛА ЕСТЬ СВОЙ КАПКАН

Глава 15. ОН ОБЛЕПЛЕН АДВОКАТАМИ, КАК ДЕРЬМО МУХАМИ

Глава 16. БЕЗ ОРУЖИЯ НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ

Глава 17. ПОЗВОЛЬТЕ, К ЧЕМУ ТАКАЯ ЧАСТАЯ СМЕНА ПАРТНЕРОВ?!

Глава 18. ПОКОЙНИКА ПРИНЕСУТ, А ЯМА-ТО НЕ ГОТОВА

Глава 19. ИЩИТЕ, ВАМ ЗА ЭТО ДЕНЬГИ ПЛАТЯТ

Глава 20. В НАШЕ ВРЕМЯ ВСЕ ОПРЕДЕЛЯЮТ ДЕНЬГИ

Глава 21. НЕ ГРУЗИ ТЫ МЕНЯ, НАЧАЛЬНИК

Часть 4. КУМ НА ЗОНЕ -ФИГУРА КЛЮЧЕВАЯ

Глава 22 ЕСЛИ ВВЯЗАЛСЯ, ТО НУЖНО ИДТИ ДО КОНЦА

Глава 23. СПОСОБЕН ЛИ ОН НА УБИЙСТВО?

Глава 24. ВАС НЕ ДОСТАНУТ ТОЛЬКО НА АЛЯСКЕ

Глава 25. ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ИЗМЕНИЛИСЬ, СЛЕДУЕТ ПОВЫСИТЬ СТАВКИ

Глава 26. КУЗЬМИН — МУЖИК ТОЛКОВЫЙ

Глава 27. БЛАТНЫЕ ПРИ НЕМ ЖИЛИ ПРИПЕВАЮЧИ

Глава 28. ПРЫТКИЙ МУЖИЧОНКА ОКАЗАЛСЯ

Глава 29. СТАРИННЫЙ ДРУГ ЩИПАЧ ВАСИЛ

Глава 30. ПО ПОНЯТИЯМ МНЕ С ТОБОЙ ЗАПАДЛО БАЗАР ВЕСТИ

Часть 5. БЛАТНОЙ ТИХОНЯ

Глава 31. ВРЕМЯ — БЕСПОЩАДНЫЙ ПРОКУРОР

Глава 32. ЕСЛИ УЗНАЮТ, ЧТО Я С МЕНТОМ ПОРОЖНЯК ГОНЯЮ, ТО МЕНЯ ЗАТОЧКОЙ ПРОТКНУТ

Глава 33. ОН, ПАДЛА, НАС ВСЕХ ЗАВАЛИТ

Глава 34. В ТВОЕМ ТЕЛЕ НА ОДНУ ДЫРКУ БУДЕТ БОЛЬШЕ, ДЕТКА

Глава 35. КТО ЖЕ НЕ ЗНАЕТ КУМА БАТЮ

Часть 6. ПРОЩАЙ — КАМЕРА, ЗДРАВСТВУЙ — ОРУЖИЕ

Глава 36 МОРДОЙ В ПОЛ, ГОСПОДА!

Глава 37. КРЕПКО ТЫ ЕГО УДЕЛАЛ, КАК ГОВОРИТСЯ, ДО САМОЙ СМЕРТИ

Глава 38. ТИХОНЯ — ЧЕЛОВЕК СЕРЬЕЗНЫЙ

Глава 39. А ТЫ ИЗ ВЕЗУНЧИКОВ!

Глава 40. РАБОТЕНКА НЕ ПЫЛЬНАЯ — НАДО ГРОХНУТЬ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

Глава 41. ГНИЛЫХ В СЕМЬЮ НЕ ПРИНИМАЮТ

Глава 42. ЛЮДИ С ТАРАКАНАМИ В БАШКЕ

Часть 7. «КРОТЫ» ОБЯЗАНЫ ОТРАБАТЫВАТЬ СВОЙ ХЛЕВ

Глава 43. НИКУДА ОТ КРАСНОПЕРЫХ НЕ ДЕТЬСЯ

Глава 44. О ГОСТЯХ С ЗОЛОТЫМИ ЗУБАМИ

Глава 45. ГДЕ МОЖНО НАЙТИ КАРТАВОГО?

Глава 46. ДЕВИЧЬИ БАСТИОНЫ БЕЛОГО ФЛАГА НЕ ВЫБРОСЯТ

Глава 47. В ДЕТСТВЕ Я БАЛОВАЛСЯ ЧУЖИМИ КОШЕЛЬКАМИ

Глава 48. О ПРОСТОМ ЕВРЕЕ, ПРОЧИТАВШЕМ ТАЛМУД

Глава 49. ЖАДНОСТЬ — ПЛОХОЙ СОВЕТЧИК

Глава 50. МНЕ ДАЛИ ПУТЕВУЮ НАКОЛКУ

Глава 51. БУДЕШЬ ПАРОВОЗОМ

Глава 52. РАСКОЛОЛ УРКАГАНА, ГРАЖДАНИН НАЧАЛЬНИК, А ТЕПЕРЬ ЧАЙКУ ПОПЬЕМ

Часть 8. «СТВОЛ» — ПИШЕМ, ТРИ ТРУПА — В УМЕ

Глава 53. ДАВАЙ ВЫПЬЕМ НА ПОМИН ТВОЕЙ ДУШИ

Глава 54. ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ, СЫНОК?

Глава 55. РАСПЛАТИТЬСЯ? ЛОВИТЕ ПО ПУЛЕ!

Глава 56. ИНТЕРЕСНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР, МНОГИЕ ДЕВОЧКИ ОСИРОТЕЮТ

Глава 57. ОТКРОВЕНИЯ МОКРУШНИКА

Глава 58. ТАК И НАПИШИ — Я РАСКАЯЛСЯ И ПЛАКАЛ

Глава 59. ПРОИГРАВШЕГО КОРОЛЯ КЛАДУТ НА ДОСКУ

Глава 60. ПОДМЕНА ПИСТОЛЕТА

Глава 61. СЛЕДУЕТ БЫТЬ НАЧЕКУ

Глава 62. ВОЗЬМИ ЗАКАЗ НА УБИЙСТВО