Тасманова Елена

Два оттенка грубости

Елена Тасманова

Два оттенка грубости

Боящийся несовершенен в любви.

Женщины не умеют писать о постели. Просто ужасно боятся быть серьезными ("Господи, кто-нибудь подумает, что я всерьез мечтаю о члене"). Все некоммерческие откровенности, выплывающие из-под пера женщины, оказываются либо ерничеством, сдобренным туповатым несмешным бабским юмором, либо тотальным осмеянием интимных отношений как таковых. Желаете другого? Предпочитайте авторов-мужчин. А пока все написанное мной ниже подчиняется правилу, указанному выше. За исключением...

* * *

...того, что все это чистая правда - мне слегка за тридцать, у меня есть муж, который согласен чистить мне по вечерам туфли и отпускать на работу, где я провожу восемь и больше часов в окружении мужчин. Я не занимаюсь на работе любовью, собственно, и об этом мне пока написать нечего. На работе я - нечто вроде художника-дизайнера, хотя рисовать я определенно не умею. Разве только ежика. Его я сумела-бы нарисовать. Послушайте.

Оглядываясь назад, я признаю, что не всегда была городской ухоженой дамой. Когда-то я была семнадцатилетней девчонкой, и работала продавщицей (фу!) в придорожном кафе в километре от трассы Киев - N. Гораздо пухлее, чем сейчас, плюс умопомрачительный жирный макияж, напоминающий маску клоуна - такой я была в то пыльное время. Я заканчивала техникум в районном центре, мои родители жили в деревне, там-же обитала и я. У меня был парень, который в описываемое время служил бог знает где, и несколько местных подруг. Считая себя не слишком глупой, я собиралась жить лучшей жизнью, чем близкие для меня планировали, хотя все о жизни я представляла примерно, а остальное - еще более приблизительно. А однажды я получила слепой удар, который разворотил мои тогдашние представления об окружающей среде и мужчинах, обитающих в ней.

Весь тот день было жарко, тускло, и противно. Ближе к вечеру меня отправили на склад (который являлся обыкновенной кладовкой) за мукой, из которой толстая Нюся собиралась лепить пончики по 45 коп. Я набрала муки в целлофан, отнесла все Нюсе, и отправилась на задний дворик отмываться от муки и от всего того, что накопилось за день. Я спустила мой мучно-синий халат до локтей, и старательно вымыла лицо и шею. Свеженький макияж я собиралась сделать чуть позже, перед самым уходом домой.

Меня окликнул наш подсобник Коля (грузчиков, как и сантехников, обычно зовут Колями):

- Олена, ходь сюды!

- Шо? - вопросительно гаркнула я.

Коля проводил рабочий день, подремывая под навесом. Сейчас же он отчаянно махал мне рукой от калитки, которая выводила наружу. Весь его вид говорил о том, что дело не терпит отлагательств. Первая мысль, которая мелькнула у меня в голове, была о том, что мой парень (неважно, как его звали), совершенно неожиданно вернулся из армии. В отпуск. Почему-то я боялась этого больше всего. Мне казалось, что тогда он наконец возьмет с меня все то, что не успел в ночь перед призывом.

Как дура, я поспешила к калитке, совершенно забыв, что лицо у меня голое, что яйцо. Волновалась я, конечно, напрасно. Просто Коле нужна была водка. Точнее, не совсем Коле, хотя и он бы не отказался.

Я увидела сидящего на корточках темноволосого мужчину в солнцезащитных очках. Тогда мне показалось, что ему лет сорок или пятьдесят - на самом деле, как я теперь понимаю, ему было около тридцати пяти, не больше. На обочине дороги я заметила автомашину марки "жигули". Как потом оказалось, я была не права в отношении марки, но дело не в этом. Мужчине в очках срочно требовалось две бутылки водки, так сказал мне Коля.

- Да нема у меня водки, - растерянно сказала я, и посмотрела вниз, на клиента.

- Запытай у Шуры, - авторитетно посоветовал Коля. - У ней есть.

- Спроси сам, - автоматически сказала я. Меня охватило странное чувство. Я могла поклястся, что этот мужик на корточках смотрел на меня как-то вызывающе. Я осознавала, что я стою перед ним в легком коротком халате, открывающим колени и бедра, к тому же открывающийся ему вид снизу особенно удачен. Но тут клиент поднялся, и ткнул пальцем по направлению к Коле.

- Свободен, - негромко, но совершенно четко произнес он. По сути дела это был приказ. Так говорят очень уверенные в себе люди, не сомневаясь в том, что их приказ будет выполнен.

Коля открыл рот и беззвучно пошевелил губами. Наверное, он был слегка потрясен. Почесав под мышкой, он повернулся, и направился внутрь дворика, очевидно к своему навесу. До нас донеслось неразборчивое бурчание, которым Коля высказывал свое недовольство к такому повороту дела.

- Я пойду, - пролепетала я.

Мужчина повернулся ко мне и снял очки. Глаза у него были, как ни странно, грустные. Серые и грустные. Он был не слишко аккуратно побрит, но тщательно подстрижен. Тонкие губы, и подбородок с ямочкой. На нем была темно-бордовая сорочка с коротким рукавом, и помятые коричневые джинсы.

- Послушай, - сказал он негромко, спокойно меня разглядывая, - я вижу, ты серьезная девочка. - Он так и сказал - "девочка", и меня это задело. Почему-то девочкам ужасно не нравится, когда их так называют, даже если они такими являются. Я вот была наполовину девочкой - не буду вдаваться в подробности, может быть, позже.

- Я... я... - на меня напал словесный тик.

- Стоп, - быстро сказал он. - Достань мне самогона. Литр, два, три. В деревне. Можешь? - Он пристально смотрел на меня, и эти серые глаза меня гипнотизировали.

Я молчала, пригвожденная к месту его взглядом.

- Поехали, - сказал он мне. - Поехали в вашу деревню. Ты мне покажешь, где взять, а я возьму сам. - И тут из накладного кармана сорочки он достал очень знакомую мне бумажку. Она была такая красненькая, очень симпатичная на вид. Это была советская десятка. Червонец. Одна треть моей стипендии.

Он протянул руку и всунул червонец мне за пазуху. Я была настолько заторможена, что позволила ему это сделать, и не пошевелила пальцем, чтобы достойно выйти из ситуации. Я только сказала:

- Угм.

Он взял меня за предплечье, и повел к стоящей на обочине машине. Я не сопротивлялась. Как совершенная дура, я забралась на переднее сиденье, а он сел спереди и завел мотор. Теперь я понимаю, что он был кем-то вроде экстрасенса, но тогда я таких слов не знала.

Я только спросила: - А шо это за "жигули"?

Он покачал головой..

- Это не "жигули". Фиат.

Мы проехали несколько километров и свернули на дорогу, ведущую в деревню. Мне не случалось покупать самогон, но я точно знала, где он есть. Он остановил "фиат" на въезде, и повернулся ко мне.

- Где? - спросил он.

- Там, - пискнула я, указывая куда-то вдаль. Я хотела показать ему третью улицу (из трех имеющихся), где жила веселая семья из десяти человек, все работали на сахарной свекле, и активно варили бедовый самогон. К ним приезжали даже из райцентра.

Он меня не понял, и сдвинул брови.

- Может быть, сама сходишь?

Я сказала: - Угм.

Он запустил руку в карман и вытащил несколько хрустящих бумажек. - Держи.

Через десять минут я уже брела назад, таща трехлитровый бутыль и припадая на одну ногу - у правого шлепанца слетела застежка. Он вышел навстречу, и принял у меня ношу. Затем мы сели в машину, и он тронулся с места. Он не спрашивал у меня, хочу ли я с ним ехать. Он не сказал ни слова. А я была в совершенном забвении. Отстраненно я чувствовала, что меня к нему притягивает. Еще там, на заднем дворике кафе он зацепил меня каким-то крючком, и с того времени нить между нами становилась все короче и короче. А когда он заглушил мотор в посадке у дороги, я почувствовала, что мне конец.

Это острое чувство принадлежности сковало мне тело. Я сидела на переднем сиденье, держась за ручку двери. Мои колени были стиснуты. Шея одеревенела. А он спокойно копался в бардачке передо мной, доставая оттуда алюминиевые кружки и какие-то свертки. В свертках оказалась колбаса, хлеб, и банка с маленькими сине-черными овальными плодами, напоминающими сливы.

Он разлил самогон по кружкам, и нарезал колбасы. Я даже не подумала, как он собирается потом управлять своим "фиатом". Протянув мне кружку, где плескалась мутная жидкость, он просто сказал:

- Давай.

И я дала. Выхлебав до половины, и отставила кружку и положила в рот кусочек колбасы. Затем я икнула. Мне стало хорошо, как обычно бывает с девушками после ста граммов самогона. Я указала на черные сливки в банке и сказала:

- Я это буду есть.

Он сказал:

- Пожалуйста.

Он открыл банку, пальцами вытащил одну сливку, и положил ее мне в рот. Я немедленно захлопнула рот, чуть не прикусив его пальцы, и принялась жевать. Вкус был слишком невероятный, чтобы его можно было как-то описать.

- Вкусная сливка.

- Что-что? - спросил он. - Как ты сказала?

- Это... - мозги у меня немного путались, - я про сливки.

- Это оливки, - сказал он мне спокойно.

И протянул мне еще одну оливку. Я съела и ее, а на третий раз я задержала его руку. Я ела эту его оливку, а его пальцы были у меня во рту. Я все съела, но пальцы остались. Я начала сосать его пальцы.

Если вам когда-нибудь приходилось в возбуждении сосать немытый палец мужчины, то возможно вы меня поймете. Мне не приходилось этим заниматься, но вкус пришел довольно быстро, еще наверное потому, что он кое-что сделал. Он задрал мой халат выше, засунул руку и потрогал меня там. Поймите меня правильно, он не просто запустил туда руку. Он сразу, совершенно точно, как будто перед этим стрательно изучал мою анатомию, без каких-либо проволочек взял меня двумя пальцами за какое-то чувствительное место. Кажется, я уже была возбуждена. Что это такое, тогда я не очень понимала, но одно его прикосновение взорвало меня. Я заглотнула его пальцы глубоко в горло, словно боялась, что он отберет их у меня. Меня всю затрясло, и тепло растеклось внизу живота - и я терпко, первый раз в жизни, кончила, с его пальцами у меня во рту, и его руками у меня между губ внизу. Он даже не снял с меня трусы, которые у меня, конечно, были. Я кончила остро, и как это бывает с теми, с кем это случилось впервые, не поняла, что со мной. У меня мелькнула мысль, что это странное ощущение из-за того, что я выпила самогона.

Между тем он понял, что со мной произошло. Он был очень опытный, подлец. Теперь я это знаю, хотя мне не становится легче.

Наверное, мне было неудобно. Возможно, но я почти не чувствовала ничего, кроме томной усталости и слепой нежности к человеку, который наклонился на до мной и целовал мне колени. Он расстегнул мой любимый рабочий халат, и приподнял мои ноги повыше, чтобы я могла опираться голыми ступнями (шлепанцы я давно отбросила) о сиденье. Сам он пристроился, скорчившись, внизу прямо передо мной - может быть, это и выглядело смешно, потому что места там было меньше, чем мало, но чувство юмора у меня в ту минуту отрезало начисто. Он ласкал внутреннюю поверхность бедер руками и языком, пока я не возбудилась снова. Мое дыхание изменилось, и он понял, что со мной. Он поднял голову, и посмотрел на меня. Я закрыла глаза, и снова открыла их. Я сказала - да.

- Да, сделай что-нибудь.

Кажется, голос у меня был жалобный.

Он бережно оттянул мои трусики снизу, сдвигая их в сторону и открывая мои нестриженные, неопрятно обросшие волосами половые губы. Отчего-то мне стало страшно. Он потрогал там языком, а я положила руки ему на затылок. Он там что-то облизывал, а меня бросало из жара в холод. Потом он нащупал какую-то точку и с ужасной силой всосал ее внутрь - и это было нестерпимо больно, и я вскрикнула. Он удивился. Искра подозрения мелькнула в его глазах. Он облизал губы, которые видимо были соленые от моего сока, и сказал:

- А я ведь ничего не делаю...Случаем, ты не девочка?

Я уже упоминала, что в описываемый момент была наполовину девочкой, а наполовину неизвестно что. Так получилось. Когда-нибудь напишу об этом страшный рассказ. Фактически, не считая мокрых прикосновений в темноте в ту злополучную ночь, я никогда раньше не видела отчетливо мужского пениса, или не знаю, как правильнее это назвать.

Я сумрачно ответила:

- Почти.

Он вздохнул, и погладил меня по голове. Так, как гладят маленькую девочку. Мне он показался тогда таким добрым и ласковым. Господи, я ошиблась. Я вывернулась и потянулась к нему губами - так я тогда понимала любовь, и он поцеловал меня. Когда мы оторвались друг от друга (а его губы действительно были солеными), я спросила:

- Как тебя зовут, милый?

Это было сказано особым голосом - я подражала одной совковой актрисе, не вспомню ее имени. Он ухмыльнулся и ответил:

- Ежик, - и потом принялся расстегивать джинсы.

Он делал это не спеша, а я подавленно наблюдала, как расходится зиппер, показывается светлый треугольник трусов. Типично мужским движением, одним пальцем, он оттянул трусы и вытащил пенис. Я открыла рот от изумления.

Он мне показался ни толстым, ни тонким, а скорее каким-то комковатым. Головка была наполовину скрыта бледной кожицей. Он угрожающе покачивался, придерживаемый резинкой трусов.

- Его тоже зовут ежик, - объяснил мой партнер. Знакомил он нас, что-ли... у меня не было времени на размышления, потому что Ежик взял меня за волосы и потянул вниз. Я осторожно взяла головку губами, не чувствуя страха. Он придерживал меня за затылок, пока я посасывала розовую головку. Он не говорил ни слова, не учил меня, как это делать, просто придерживал. Естественно, я была совершенной неумехой - я даже не видела, как это делают в фильмах. Но я старалась. Первым делом я сдвинула губами кожицу, и принялась водить языком по плотному круглому тельцу, впитывая в себя его вкус. Я дрожала всем телом, и он заметил это. Я почувствовала, как палец Ежика полез под трусы и нащупывает меня сзади, между ягодиц. Я замычала в ужасе, когда палец уткнулся мне в анальное отверствие, расслабила губы и отпустила пенис. Ежик легонько шлепнул меня по спине, приказывая продолжать, и я снова принялась сосать головку, с удивлением понимая, что его палец уже во мне сзади, внутри. У меня в попе. Господи, я чуть не сошла с ума, когда он принялся там шевелить. Мне не было больно, а только странно. А затем... я ощутила второй палец - его большой палец, который он запустил во влагалище. Это уже было больно, и я завыла. Тогда Ежик отпустил меня, и отстранился.

Я скорчилась на сиденье, тяжело дыша. А Ежик разливал самогон.

- Будешь? - спросил он меня.

- Смотря шо, - ответила я сердито.

- Сейчас выйдем наружу, - пообещал он.

И я вдруг с ужасом осознала, что наступает вечер. И что я сижу здесь, в чужой иностранной машине. Мои вещи остались в кафе, и никто даже не знает, где я.

- Я пойду домой, - тонко сказала я.

Он покачал головой.

- Нет. - Опрокинул голову и влил в себя кружку самогона. - Я еще не закончил.

Тут я действительно испугалась.

- Меня дома ждут.

- Шо? - передразнил меня Ежик. - Дома ждут? - он открыл переднюю дверь, и выбрался из машины. Он открыл дверцу с моей стороны, вытащил меня, и бросил плашмя на траву. Ноги меня не слушались, и я почти не сопротивлялась.

- Я ласковый, - сказал он. Странные нотки прорезались в его голосе. - Но бываю грубый. Бываю грубый немного, а бываю очень.

И приказал:

- Встань с земли, девочка.

Я поднялась. Он сдернул с меня халат, потом трусы. Я стояла перед ним голая. Вечерняя прохлада холодила мне ягодицы. Он стоял передо мной с расстегнутыми джинсами, из-под которых выглядывал темный бугристый червь. Странно, что она только мысль вертелась у меня в голове - как бы в деревне не узнали!

Он взял меня руками за груди. Сильно их сжал, и я вскрикнула.

- Не кричи, девочка, - Ежик взял меня одной рукой за шею, другой за ягодицу, и развернул. Я начала трястись в истерике, но он не обращал на это внимания. Держа меня обеими руками за попу, он подводил меня к себе, и я чувствовала его головку у себя между ягодиц.

- Нагнись чуть-чуть, - посоветовал он.

Я немного пригнулась, и почти одновременно Ежик мощно вдавил в меня пенис. Я едва сдержалась, чтобы не завыть по-собачьи. Острая боль проткнула меня насквозь. По бедру потекла тонкая кровяная струйка. Ежик вводил и выводил свой орган, а я корчилась в неудобной позе, отчаянно желая, чтобы это все быстрее закончилось. Это продолжалось не больше минуты - а потом... меня охватила нежность. Мне захотелось, чтобы он не останавливался, несмотря на то, что все внутри у меня горело. Еще мгновение - и сок выплеснулся из меня, и он впустил в меня что-то теплое - мы кончили одновременно. Он вытащил пенис, и немедленно развернул меня, чтобы дать облизать. Он ткнул мне головку в зубы, и я покорно слизала с нее слизь и кровь. Железистый вкус крови возбудил меня, и я сильно сжала зубами головку. Ежик негромко вскрикнул, и хлопнул меня по спине. Я спрятала зубы, и принялась нежно водить языком по скользкой головке. Потом я вынула член изо рта и пролепетала, еле шевеля языком:

- Еще.

Он повел меня к багажнику, и там, после недолгих свирепых ласк, Ежик взял меня снова. Он посадил меня на багажник, а мои ноги положил себе на плечи. Крепко держа меня за бедра, он мерно качался во мне, и я качалась вместе с ним. Почувствовав приближение оргазма, он выпустил член, дал его мне в рот, и заставил делать невороятное - заглатывать его в горло. Там, где-то около гланд, он разрядился, и я чуть не задохнулась, пытаясь проглотить его солоноватую сперму. Затем мы снова ласкались - я сидела у него на коленях, а Ежик сосал мои груди, пока не вспухли соски. Он рассказал подробности про своего "ежика". Я поняла, почему так больно с ним знакомиться, и круглое слово "шары" окрасилось новым значением. Потом он бил меня по ягодицам, я визжала, и мастурбировала его член рукой. А потом, почему-то спереди "фиата", я мертвой хваткой вцепилась в пыльный бампер, и он больно, до крови, взял меня в зад.

Все это происходило словно в тумане, но я отчетливо помню, что он был действительно груб. В нем не было жалости. Хотя я понимаю, что он был ровно настолько груб, насколько я могла выдержать. Это была та грубость, которую я заслуживала. Это был тот оттенок ее, который был мне нужен. В жизни я встречалась с другой жестокостью - так вот, она мне не подходит принципиально. И сейчас, стыдно признаться, я до боли хочу встретить Ежика. Но он уехал, оставив меня, семнадцатилетнюю дурочку, дожидаться его до конца моих дней.

Content

Тасманова Елена
Два оттенка грубости