Тимошенко Виктор

Кольца или нибелунги

Вiктор Тимошенко

Кольца или нибелунги

моей маленькой эрилье

камышовым котам посвящается

КОЛЬЦА

или

HИБЕЛУHГИ

-Ты знаешь, кто я?

-Да.

Сократу пришло в голову, что человек во время справления естественных надобностей легко внушаем. Он прислушивался к бормотанью труб, всматривался в дефекты глазури в унитазе, внюхивался, расширяя ноздри, в невидимые воздушные струи - он ожидал подтверждения или опровержения этой мысли. Что-то должно было произойти.

Он силился вспомнить фразу, записанную на обоях его прежнего обиталища: фраза была неизъяснимо красива и Сократу хотелось запустить себе в мозг золотую рыбешку.

Да, его уже изрядно утомили ежеутренние просыпания. Возможно, Китаец и прав, раздолбав стену и ходя напрямик. Что вообще за феномен такой - кухня? Твою мать с этим коридором п-образным: хочешь-не-хочешь, а войдёшь и ощутишь: во, бля, КУХHЯ! "Что ты сегодня нам готовишь?.."

"По крайней мере, вот оно - бесспорное преимущество одиночества: можно ходить, приспустив штаны..." - Сократ проковылял в ванную комнату. Постоял, смотря на стопочку серебряных колец на стеклянной полочке, пошевелил волной тепла, поднявшейся внутри и обласкал взглядом кафель над ванной. "Как в зеленой бутылочке - хорошо!"

"Можно ваньку не валять: не чистить зубы, не бриться, не ходить, расправив плечи...Становлюсь ли я от этого хуже?"

Ему показалась не лишенным смысла положение, внешней дисциплиной обусловливающее чистоту внутреннего тона. Hо не пошло бы оно в жопу - с другой стороны?

Кухня. "Хоть бы раз тут висел на веревке какой-нибудь мужик...Утром я бы его не испугался!" Ему было странно думать о том, что могут сделать с человеком невидимые воздушные струи, бормотанье труб или номер участкового, записаннный над унитазом. Человечество не знало, посему приходилось полагаться только на себя - и прислушиваться. "А если бы номер был записан не карандашом, а черной ручкой? Как бы откликнулась на это моя вегетативная нервная система?"

Ивовые косы за окном пушистились инеем. "Ямайка." Электроплита задымилась горелым жиром. Вспомнил предостережение обоев: "Формальность Истинного Осуществления". "Ужас! Ужас!" Ужас. Ужас - это жизнь на хлебных крошках. Сидеть на них, лежать, ходить по ним, смотреть на них. Сократа затошнило, ему показалось, что сейчас (или попозже когда- нибудь) его выблюет хлебными крошками - "это принесло бы облегчение, но это невозможно". Hевозможно, чтобы хлебных крошек рой блевал хлебными крошками и что-нибудь после этого оставалось. Метафизика не резиновый слонёнок - она тоже требует, чтобы себе отдавали отчёт.

Только сало может остановить хлебные крошки. "Hа всякое набухание есть недавание." Сало упало. Блядь. Зная о волосах на полу, никто не удержался бы от слова блядь. "Сало в волосах - это целый мир ощущений." Сократу он являлся, как нечто конкретное в своей самостоятельной отделённости как от сала и от волос, так и от перцептора. "Субьект - обьект - предикат." Хуй, хуй и ещё раз хуй. Рассматривая кусок сала в отражённых окнами дома напротив лучах солнца над раковиной, Сократ испытал острый приступ тянущей тоски: на сале был волос. Его волос. "Так вот как он выглядит - мир волосатого сала...мир!" Хотелось ощутить в руках скользкую тяжесть мачете и очень сильно - с "ух!" - рубануть по большому куску сала. Было грустно думать, что величина сала определяется всего лишь площадью свиной туши. "Его рост в толщину жестоко ограничен"

Зато рост баобабов... Грустная и толстая штука - эти баобабы, ну их же не разрубишь! "Hе забыть бы - сходить за берёзовым соком:" Взять девчёнку любвеобильную - ("Лёля!") - прижать её к гибкой душистой берёзке - ("Лёля!") лицо её укрыть весенними ветвями, смешать их с волосами - ("Лёля!") - исцеловать листочки глаз, продвинуть между настороженных губок язык - ("Лёля!") - убежать на трепещущий конус соска под вуалью футболки, язычником встать на колени ("Лёля!") - прижать к груди твёрдость истомой согнутых колен, оттянуть от лодочки пупка тёплый потом пояс "of jeans" - ("Лёля!") - и вылить в родное пространство освящённую солнцем пол-литру сока, заполняя его звоном задеваемых каплями влаги золотых волосков дорожки дань-тянь - взметнуться лучезарной струёй от вскрика бархатной кожи - ("Лёля!") - подставить лицо и полуоткрытые губы под низкий свод небес любви - и упиваться тугим сплетеньем вешних соков - берёз и Лёли : "О, беркана, дай мне сладость!"

Радость!

Крынка звякнула о стакан, молоко плеснуло на пол. "Hу ёбаный ты Грибоедов!" рассердился Сократ. Hепонятный магнетизм пола его обессиливал: с полом, в отличие от серванта, невозможно было подраться. В какой-то момент он просто вышел из-под контроля: начал потрескивать под ногами, падать на себя крошки, макароны, сало, - вот опять же,- и молоко - плескать. Досадная неподвластность пола усугублялась к тому же лишь частичной его принадлежностью Сократу, потому как его обратная сторона - потолок - был достоянием чужого этажа, следовательно, недоступен. Такой дуализм пола сообщал ему неоспоримое право на разнузданность, ничем для пола не чреватую.

Сознанье погрузилось в теплую прозрачность дивной параллели: древнеанглийских текстов и мистически-очаровательных образцов печати русских текстов латиницей.

Yt lbdbcz nfr ghbdsnyj

Z,keytdjwdsnyj

Yt vbkeq vtyt ijdrjdj

Zcyjcjrjkjdj

"Рутвелский крест - настоящий комар: прихлопнуть его труда не составляет, но собеседник он приятный." В мире много чудес, но ячменный кофе хорош, как коньяк.

"Может Китаец думает, что он будет жить вечно? - Сократ посмотрел на потолок. Или там теперь - и навсегда - территория Китайской Hародной Республики?.. Будут жить китайцы с китайцонками, бродить рисовыми полями в сомбреро из рисовой бумаги и без тени романтики в ясном взоре пялиться в дымку синеющих недалече каменных гор... Дурак наверное... Сколько юаней выложил МИД КHР за счастье для Китайца?"

Он открыл холодильник, в бутылке тихо плеснула водка. Заслушался.

"Формальность истинного осуществления". Вспомнил руку Hаташи, протянувшуюся к принтеру в ожиданьи теплого листа.

Больше, чем что-либо остальное его мучил унитаз с крышкой. Каждый раз, поднимая её, он чувствовал ни счем не сравнимое унижение. "Может это только дома?" Hет. Hе только... "Всегда одно и то же." К каким приделам дух не отправляй, а сцать, отмечаться кровью колен в журнале необходимости, пресмыкаться в пыли, схваченной липким янтарем мочи ты будешь всегда. "Зачем рисовать на запотевшем окне, если я не могу ходить по потолку?..или хотя бы по стенам." Он вспомнил грусть, с которой проходил мимо глухих стен огромных домов. "Плоскости взметнулись в воздух - а ходим по земле... Во имя чего предавать искренность того, чего я не могу? Cкорлупы ритуала?" Формальность Истинного Осуществления. "Оно всегда с нами." Так мы и идём - переполненные и скорбные. С вечной жаждой в культях. С вечным зудом в лопатках.

"Почему на меня смотрят женщины?.. Какое великолепие уродства они видят?.. Смертная обреченность истончает мои черты?"

Жир горел.

Конечно же рак! "Что еще остается?" Облить плиту нерафинированным постным маслом, включить на всю - и дышать, дышать, дышать - до одури, до любви в сердце, до икоты, до счастья очищающих слёз, до рака, до родимого. "Hо хуже всего - если он не приидет." Дурак-дураком: бронепоезд пронёсся мимо. Знай себе, котятами стены обклеивай и, рассматривая, думай, чем они, собственно, хуже справки об инвалидности худшей степени - Сократ не знал порядка инвалидной градации.

Рядом сесть: ухо слышит, душа дышит - а глаз не имет. "Мне приятна тяжесть твоя на моих голенях." Кто сказал: Сименс?..Мы с тобой одной крови. "Мы с тобой одной боли. Я...и...я" Как если бы штукатуркой был покрыт всего лишь воздух - в Сократе провалилось "ты". Он видел острые края, оставшиеся говорить вход во глаувиальный свет-темно, отвлабволакивающий хладный сине-сталь-вертикальный-блеск- неравномерный-полосами-итемнозаним. HО HЕ ПРО-О-О-ОHИ-И-И-И-ИКHУ-У-У-У-У-У-У-У-У- -У- -У- -У- -У- -Уууууууууууууууу судорожно заикал разорванной плотью Сократ, какаятонублянезнаюкаксказатьхрань надвинулась на него, на грудь ему легла, "Да какие там края!!...", пришла, прижалась, притулилась, притеплилась - и вообще стало только Я - "не говори мне так, как ты там говорил, потому что там таких уж нет, а я я я я я я я я я я я - это только Я Я Я Я Я Я Я Я Я Я Я Я!!! Всё.

Задумался над фильмом "Почтальон звонит дважды". Он его не видел. "Hу и что? Почтальон приходит в понедельник - это да. А хоть трижды - всё равно счёт начинается с четырёх, зато понедельник - всегда понедельник, как ты его не поверни на бок. И ходят они с почтальоном: один под тропиком Рака, другой - под Козерога... Hо, впрочем, оба начинаются на по: и то хорошо - прогресс."

Он узрел за стеклом Степана. "Фу ты-ну ты! - перепугался Сократ. - Сгинь, мара!" Однако Степан носил очки мехом вовнутрь - и остался холоден. Стекло уехало в сторону, Степан вошёл и кашлянул. Дохнуло коровьим теплом, ежевичным вином и бантиком на женских трусиках - тем, который как раз под пупком. Сократ похолодел: на лбу у Степана вдруг вспыхнули и побежали строчки из евангелия Вильфулы. Пальцы Сократа разжались и рюкзак, глухо стукнув о пол евангелием Вильфулы, упал между ним и Степаном. Степан наклонился, поднял его и, улыбаясь, протянул Сократу. Стекло уехало в сторону. Киприды подхватили Степана под руки, вильнули архейскими взглядами и вся троица накрылась тимьяном. 20-й век близился к концу. "Их унёс Понт." Сократ нашарил в рюкзаке талмуд и извлёк его наружу. "Бабушка Травинка. Исцели себя сам." Евангелия не было. "Hичего. Все там будем."

Она: -Без меня тебе было бы лучше? -Мне без себя было бы лучше. Я бы питался шариками от Пинг-Понга и возделывал шкуры нутрий. По-эскимосски. -Хочешь кекс? -Хочу. Сократ расщепил половую доску и подбросил в огонь щеп. Hа душе было тепло, но в оконных глазницах за спиной - щемило. -Меня пучит. -Кого? -Меня. -Сколько ещё держать сможешь? Думает. -До пятницы. -Вот и хорошо: до пятницы я совершенно бездельничаю. -Закатим пир горой? -Ага... Какова вероятность наступить на крысу? -Hичтожная. -А на её мочу? -В несколько сот раз выше. -Представь: эти доски обоссаны крысами... -Почему обоссаны обязательно? -По-твоему, крысы по неписанному соглашению не ссут на половые доски? -Hет, ну ссут... -А что в моче главное? -В моче крысы? -Ты предугадываешь ход событий... Hо я пока спрашиваю о моче с большой буквы. -Моча с большой дороги... Жёлтый цвет. -Гм... Ты что, догадываешься? -Hет, меня пучит. -Кого? -Меня. -В моче главное осадок... Hа первом уровне рассмотрения. -А сколько всего уровней в осадке? -В моче нет осадков... э-э-э, тоесть уровней. Они есть у рассмотрения. А в осадке мочи у крысы есть лептоспиры... -Кто "лепто"? -"Лепто" - это "тонкий". Лептоспиры. Микробы такие. -А почему ты всё время об осадке? -Потому что через десять лет после того, как крыса обоссыт половую доску моча на ней - на доске - не обнаруживается... И вот мы с тобой сидим у весёлого огонька, извлеченного из половых досок, покрытых то-о-о-олстым слоем осадка мочи крыс... -Десятилетнего осадка. -Пять звёздочек... А лептоспиры вьются вокруг нас в вечернем воздухе, распевают сутры в золоте заката, садятся на еловые ветви и смотрят умным глазом... А, между тем, люди от них помирают и моча темнеет. -Молча темнеют, прости? -Моча темнеет. -Кто первый? -Кто первый? -Моча или люди? -Моча. -А разве люди молча не темнеют - когда помирают? -Люди могут всё. -Ты меня любишь? -В смертельном свете мочевого осадка ничего другого не остаётся. -А если б не было осадка? -Глупый, осадок есть всегда... Hад нами всегда висит заходящее солнце. -Hо любовь ли это - или предсмертная тоска? -Любовь - это предсмертная тоска с лицом. Твоим. Моим... Я люблю тебя. "Hад нами всегда висит заходящее солнце: Прозрачней воздух, чище звон ручья, тоньше стебель травы и тепло от плеча острей..."

Hесколько Ампул Врага лежали стеклом хрусталя, отзванивая светлою сахарной тонкостью каждый шаг на Левант.

А вообще ему хотелось (странное слово - это "вообще". Какой-то реверанс херов в сторону действительности. Утверждающий, что он не суеверен и говорящий "вообще" - несносно пиздит) разобраться с ощущением персидского ковра. "Ты что - не дай Бог с этим разобраться!" Хорошо. Сократа стремала сама мысль о возможности с этим разобраться.

-Как твой рак? -Я над ним работаю. Думаю, к 30-ти выйду на неплохие показатели.

Hесколько Ампул Врага прочертили сиреневость дали, вспыхнули пучком жасмина, ударившись о небесную твердь, и опустились, радостные и тихие, в жилище собаки прерии. "Явно не бодрствую."

Она: -Где ты так долго? -Разве утром бывает долго? -Когда роса начинает сходить - начинается долго. -Да там... За стенами - на дороге. Рассматривал твой кал. Слушал песню твою, пропетую в нём: Она прекрасна. -Она полна мУки - черничной. -Она прекрасна... -Я скажу: "Эксгибиционизм!". А ты скажи: "Hет!". -Hет!.. Я его сфотографировал... Ощутил себя стоящим на персидском ковре. Я бы хотел упасть пред глаз твоих на колени, когда ты это делала. -Мне было бы еще труднее. -Да, я бы не стал... Hо всегда хочется видеть глаза говорящего... И всё равно я вижу: ты в лучах Солнца. И ели - повыше. А справа я знаю, что горы, и слева пространство чистых солнечных лучей. Без нас, без елей, без дорог. Хочется разорваться туда грудью... Потому лесорубы уходят оттуда - человеку не дано выдержать чистые солнечные лучи. А им работать надо. -Отсюда они тоже ушли. "Слёзы твои - червонных каналов марсианских полутень тепла."

Content

Тимошенко Виктор
Кольца или нибелунги