Виктор ТОЧИНОВ

ЦАРЬ ЖИВЫХ

Предуведомление соавтора

Предлагаемая книга написана на основе материалов, хранившихся на трех дискетах, принадлежавших покойному моему соседу по даче – подполковнику ****ву. Использование информации с дискет по полному усмотрению автора настоящих строк и отсутствие на титульном листе фамилии ****ва соответствует последней воле покойного и согласовано с его вдовой.

Считаю необходимым сказать несколько слов о своем соавторе.

Подполковник, насколько мне, человеку от армии далекому, известно, – звание особое. Приставка “под-”, похоже, порождает у носящих на погонах две звезды чувство некоей неполноценности, переходящей в жажду как-то самоутвердиться и самовыразиться. Если же становится ясно, что подполковничья ушанка никогда не сменится полковничьей папахой на лысеющей голове своего владельца, – упомянутая жажда может принять самые необычные формы.

Может – но обычно не принимает, заливаемая и утоляемая спиртными напитками в труднопредставимых для гражданского человека количествах. Но ****в был подполковником необычным, можно сказать, уникальным – совершенно не употреблявшим алкоголь и никотин. По-моему, этот странный факт был как-то связан с происхождением ****ва из семьи,со старообрядческими традициями – семьи, полностью утратившей веру, но сохранившей некоторые привычки (вернее, в данном случае, – отсутствие оных).

И – утолять жажду самовыражения подполковнику пришлось за клавиатурой раритетного 286-го компьютера. Результатом явилась незаконченная, но неимоверно раздутая рукопись объемом около тридцати пяти авторских листов. Очевидно, весьма далекому от литературы ****ву опус сей представлялся романом. Однако написан он был в форме растянутой до бесконечности лекции, читаемой неким преподавателем неким “господам кадетам”. (Насколько мне известно, преподаванием в возрождаемых ныне кадетских корпусах ****в никогда не занимался.)

Не имея ничего против людей в погонах, я признаю их необходимость – разумеется, при условии полной открытости военного ведомства и неусыпного контроля над ним демократической общественности. Поэтому безжалостное урезание мною из не лишенной занимательности истории многочисленных казарменных баек и тупых солдафонских шуточек никакой антиармейской направленности не несет – все эти не имеющие литературной ценности плоды военной мысли затрудняли восприятие похороненного под ними рассказа подполковника ****ва.

Также мною изменена форма примечаний, неизменно начинавшихся словами “Даю вводную…”, “Довожу…”, “Информирую…”. Удалены чрезмерно перегружающие текст местоимения “я”, обращения “господа кадеты” и постоянные упоминания о звучащей трубе. Сокращена примерно в пять раз эротическая сцена в третьей части, переходящая за грань откровенной порнографии. И – убран подзаголовок “Поэма о Воинах” – явно претенциозный и необоснованно ставящий прозаический текст подполковника ****ва на один уровень с бессмертной поэмой Гоголя.

В остальном – текст подполковника оставлен без изменений и только ****в ответственен за все ошибки, неточности и искажения фактов на нижеследующих страницах.

Соавтор.

* * *

Алене – к которой хочется возвращаться.

Андрею – стоящему в том же строю.

Всем Воинам – павшим и нет.

Павшим – в первую очередь.

Пролог

При Петрищенке это было, да…

В каком году? Э-э, милай, у нас года все друг на дружку похожие… У нас года-то ведь как считают? До войны да после войны, при Сухареве да при Петрищенке… Но не так давно было.

Парень тут у нас жил, Санька Сорин. Не сильно молодой, лет тридцать ему было, когда это стряслось… Но неженатый. По Машке все сох, дочке бухгалтерской, – у нас, в Парме, познакомились, на танцульках. У Саньки тетка тут жила, гостил… А Маша-то девка с разбором, опять же учиться хотела, столиц повидать – ей муж с города нужон был, а не мазута с буксира… Но Санька на нее запал – страсть. За сорок верст к ней гонялся, из Усть-Кулома. Ну да ему-то проще было – речник, хоть раз в неделю, да мимо плывет… Тогда поселки-то в верховьях еще живы были, много по Кулому плавали… А сейчас… Но ладно, я про другое рассказать-то хотел.

Началось все, как пароходство на…нулось. Да нет, пароходы не потонули… При-ва-ти-зи-ро-ва-ли. За ваучеры, … Чубайса … через … и обратно…

Ну и все, отплавались… По Кулому, в смысле… По Печоре-то ничего, там и грузов, и людей хватает, а у нас угол медвежий, к верховой какой деревушке горючки-то сожжешь – а там один пассажир да сумка с письмами. Невыгодно.

Короче, из тех посудин, что в Усть-Куломе числились, – какие на Ижму перегнали, какие на Ус. А самое старье, рухлядь списанную, – распродали по дешевке. Плавайте сами как знаете. Две “Зари” водометные – те хоть на ходу были – леспромхоз взял, работяг возить на дальние участки. Райкопторг бывший тоже кое-что прибрал, что как-то плавало…

Ну Санька и купил корыто, самое завалящее, на берегу два года ржавевшее… Подзанял и купил. Катер восьмиместный, “Тайга”. Намаялся с ним – страсть… Старый, дырявый, что можно – свинчено… А что нельзя – с мясом выдрано.

Долго Санька возился – все своими руками, по винтику, по гаечке… Но сделал – игрушка! Покрасил – сверкает, белый с синим, а на бортах буквами большими красными: “МАША”. Название, значит. Раньше-то только номер посудине полагался…

И первым делом – к нам. То есть к Машке, понятно. Я так думаю, показать – что он теперь не футы-нуты… Предприниматель. Капитан. Судовладелец. И– будущее впереди имеет…

Не знаю, до чего они дотолковались тем вечером, врать не буду… Но замуж она за него не пошла… Может, от ворот поворот дала, может, подождать-подумать просила… Не знаю. А утром Санька на берег выходит, глядь – катер какая-то падла изгадила. Не то чтоб сильно, но… неприятно очень. Короче, намалевали на борту, после МАША, черной краской – ЦЕЛКА. Такими же буквами здоровенными. На другом – то же самое. С намеком, значит. Дескать, не обломится. И нашито парнишки за ней бегали, ну и подстарались ночью…

Ух он вскипел! Да пойди найди… Всем по списку морду не набьешь. Выпросил скорей краски белой баночку, замазал. Только вот черные буквы все равно проступали, особливо если чуть подальше отойти. Так и отплавал первый рейс на “МАШЕ-ЦЕЛКЕ”…

Потом, ясное дело, отскоблил до металла, заново выкрасил – но название прикипело. Намертво. Так и говорили: “На чем в город-то едешь? – “Да на “Целке”…”

За глаза, понятно. Так-то Саньку уважали. Да и цены не ломил, как другие… Думаю, не получилось бы все равно из него буржуя, не тот человек был…

Но это все присказка, запевка…

Ты давай наливай, не стесняйся. Под рыбку… Рыба-то, она посуху не ходит… И-эх, хороша… Научились в городе водку делать, раньше-то такой сучок воркутинского розлива к нам завозили…

А Санька-то? Санька…

На другое лето было… Рыбалили мы с друганами на Синей Курье – это верст тридцать выше. Место укромное – чир, сижок попадается, да и лососка с моря порой доходит… Ну т-ты сказал… Чир – это рыба такая, темнота ты столичная… Заверну с собой пару малосольных – пальчики оближешь.

Ну, короче, поставили сети, сидим на берегу, поглядываем… Рыбнадзор туда редко суется, но все же… День сидим, другой, рыбу солим.

Вдруг: стрекочет по реке. Снизу. Что за гости? А это “Маша-Целка” против течения идет. Рисковый был парень Санька. И фартовый – там чуть ниже по реке перекат, Оль-гин Крест. Летом – непроходимый. Камни как клыки торчат. А которые не торчат – те еще хуже. Мы и то дюральки берегом, бечевой протащили… А то не днище вспорешь, так шпонку с винта срубишь всенепременно… Но Санька – проскочил. На “Тайге”! Как? Сам до сих пор удивляюсь…

Ну, пальнули в воздух, машем – причаливай, дескать. Саньке завсегда рады – рыбки с собой дать, разузнать, что на реке творится…

Причалил. С ним четверо, городские. Эск-пи-ди-ция. В Усть-Куломе Саньку наняли. Да нет, не геологи… Кончились у нас геологи, давно не. шляются… А как эти обозва-лись – не помню. Что-то мудреное…

Один пожилой, типа профессор. Нет, профессором они его не звали, все по имени-отчеству, но глянешь – натуральный профессор. Очки, борода, трубка – все как положено. Двое других, мужик с бабой, при нем как бы… и не то чтоб просто к нему с уважением – поддакивают да в рот заглядывают.

А четвертая… Я сперва подумал, не с ними, не с профессором. Решил, грешным делом, что отсох Санька наконец от Машки, порадовался за него было – вон какую кралю отхватил… Э-э-эх…

Ан нет, тоже в эск-пи-ди-ции. Сколько прошло, а как живая перед глазами… Молодая, лет двадцать… Блондинка… Нет, ты пойми, не белобрысая – блондинка! Как… ну я не знаю как… Э, не сказать… Видеть надо. И глаза – синие. Много я глаз у людей видел, всех цветов, и голубых тоже…

Но таких…

Я и тогда не молоденький был, но, знаешь, что-то внутри ворохнулось… А Санька… не знаю… так на нее глядел. Да нет, не влюбленно. А словно… Как будто что-то видит он в ней, другим незаметное. Видит – и понять не может – что…

Или поверить…

Даже имя ее я запомнил, остальные-то из головы вылетели. Странное имя, редкое – Адель…

Знаешь, я только потом понял, что меня так в ней зацепило. Яркая! Ну, как… Вот если в ящике цвета перекрутить лишку, то люди на экране не совсем как в жизни, а… В общем, такая и была… И волосы, и глаза… одежда тоже… Ну хорошо, волосы, понимаю, и покрасить можно… А глаза? Окстись, какие, на хрен, линзы… Говорю тебе – натуральные глаза, синие…

Ну ладно, вылезли они, потолковали с нами… Дело к вечеру, решили дальше не трогаться, все равно Санек хотел через полчаса место для ночевки приискивать…

Как положено – костер, уха, водочка. Профессор не крепкий попался – разомлел, понесло… Лапши навешал – ларек макаронный открывать можно. Будто в верховьях Кулома, чуть вдаль от берега, деревня есть нежилая… Староверы жили, кержаки. Сектанты. Не знаю, никогда про такую не слышал… Если и была, видать, давно слишком все повымерли…

Ну а они туда добираются, чтобы… Не знаю, долго он распинался, но я тогда поддавши был, мало что запомнил… Помню, говорил профессор, что секта та была маленькая, только в той деревушке и жили… И верили они в… черт, во что-то такое странное они верили… Не помню, и потом, через неделю, вспомнить не мог… Как обрезало… Но что-то профессор там найти интересное рассчитывал, что от кержаков осталось… И для науки своей крайне важное…

А девушка эта, Адель… Сидела, молчала… Улыбалась рассказу профессорскому… Так улыбалась, что я сразу догадался, в чем тут дело. Тогда считал, что догадался…

Э-э, смекаю, брат профессор, знаем мы твою науку… По красным углам решил пошариться, иконками разжиться… У кержаков-то их много бывает, и старинных, иные староверы новых, после Петра писанных, и не признают вовсе… Хер ты, а не профессор, думаю, даром что в очках и с бородою… Пьян я был под конец сильно.

Ну, утром – уплыли. Те трое так в каюте и дрыхли, Санька – у штурвала… А девушка, Адель, – на корме стоит. Волосы ветерок треплет; увидела, что я на берег вышел, – махнула мне… Даже не махнула – вот так вот рукой сделала… Не знаешь, что у городских жест такой значит? Вот, и никто не знает… Не то перекрестила по-странному, не то…. Может, тоже из староверов была?

А я, как дурак, на берегу стою, вслед ей смотрю… В немалых ведь годах уже был, а как мальчишка тогда одеревенел…

Знать бы, как все повернется… схватил бы карабин – и с ними… Э-э-эх…

Что потом-то было? Что было… Отчиняй третью, на трезвую голову не могу я про это…

Дальше… Дальше они уплыли, мы остались… Рыбу ловим.

На пятый день со мной неприятность вышла. Конкретная и жизненная. Мои-то кореша вдвоем на “Прогрессе” в Парму двинули – рыбу свезти, поднакопилось, да продуктов с выпивкой захватить… А я, значит, на хозяйстве остался. Сижу один, дело привычное. На казанке сети поплыл проверять – мужики только на другой день вернуться должны были… Ну и…

Рыбинспектор новый подкрался, Гнатюк… Не из наших, пришлый. Сволочь та еще… Не знаю уж, за что его из ментовки поперли, но не за лишнюю обходительность с урканами, это точно… К рыбохране притерся… И давай мести по-новому. Мужик – косая сажень, кулаки как арбузы – в одиночку в рейды ходил, гнида несговорчивая…

Про все наши с ним войны рассказывать – это еще ящик казенной усидеть надо. Состоялся у нас разговор в тот день нехороший, нервный. На повышенных тонах… и не только тонах…

Кончилось чем: сижу я в казанке посередь реки – сетей нет, мотора нет, весел нет. Ничего нет. Вдали моторка Гнатюка затихает.

В борту дуршлаг, водичка внутрь как из душа сочится – гусиной дробью, гад, засандалил… Ситуация… Врагу не сдается наш гордый Варяг…

Да нет, потонуть-то лодка не могла, у казанки поплавки пенопластом набитые, но… Но несет меня прямиком на Ольгин Крест. На перекат. На камушки. Не то чтобы совсем близко – но делать что-то надо.

А что делать? Ладошками не отгребешься… А вода сам знаешь какая у нас даже летом – вплавь не сунешься, судорога хватанет – и корми рыбешек, отдавай долг за всех их родственниц съеденных… Дела… Хоть фуфайку снимай и ставь вместо паруса…

Слышу: тарахтит! Гнатюк, гад, возвращается? Нет, сверху… Смотрю: “Машка-Целка”! Ну слава Николаю-угоднику, не судьба потонуть нонче… Вовремя Санек подоспел, поживу еще…

“Машка” все ближе… Кричу, руками машу – ноль внимания. Чешет по прямой с той же скоростью. Уснули, что ли? Да только как чувствую, что не уснули… Нехорошо мне, брат, стало… Муторно…

А “Целка” прямо на меня рассекает… Ну, не совсем на меня, чуть в стороне пройти должна, метрах так в пяти… Но мне что пять метров, что пять километров – не подплывешь, не перепрыгнешь… А подбирать меня, похоже, так никто и не собирается…

Ладно… Вспомнил, что кошка у меня осталась, какой сети на дне нашаривал… Размотал скорей шнур, бросаю… Зацепил… Потом думал часто – зря. Авось не потонул бы как-нибудь, уцепился бы уж за лодку разбитую… Зато сны бы эти поганые не видел…

Эх, наливай, нет моих сил все это вспоминать трезвому…

Лучше бы там…

Ну ладно… “Машка” плывет, я на буксире. Не кричу больше, понимаешь? Не тянет звать их что-то… Подтянул я казанку к катеру, шнуром привязал, запрыгнул к ним… К ним… На корме – никого. В рубку голову сую – пусто. Нет Саньки… Рычаг газа на фиксаторе стоит, на среднем ходу… А по носу, совсем рядом, барашки белые взбухают – Крест!

Я скоком за штурвал, удивляться некогда – разворачиваю, газ на полный… Едва успел. Отвел катер подальше от переката – в каюту… И, знаешь, уже готов был, что там увижу… Разное видывал и знаю, как из-за поллитры глотки режут, а уж за иконы старые… Не они первые, бывали тут всякие любители, и бывало с ними всякое… Думаю: лишь бы не Саньку. А про Адель, странное дело, не вспомнил… Хоть и зацепила она меня крепенько.

Короче, влез я каюту, ко всему готовый… Думал, что ко всему… Зря думал…

Никого. Совсем никого. Ни живых, ни мертвых. Крови нет, икон не видно… Я назад, там напротив рубки отсек крошечный – гальюн, значит. Ручку рву – заперто! Изнутри заперто! Мать твою, вот вы где… Как я эту дверцу в один момент голыми руками разпиздрячил – сам не знаю. И кого я там найти думал – тоже не знаю, и двоим не вбиться, не то что пятерым… Ополоумел…

Но там и одного не было. И не спрашивай, как он там заперся и куда потом просочился – в слив, что за борт ведет, едва кулак просунешь…

Мутно мне стало, чувствую – штормит, ноги косятся… Да какое за борт попрыгали… Это те не боинг, автопилотов нету… Чуть выше излучина… Поворот, понял?! Если б у штурвала там никого не было, до меня “Машка” никак бы не доплыла – в берег ушла бы… А как из-за поворота выскочила – тут уж я с “Целки” глаз не спускал! Отвернулся, говоришь? На секунду? Ага… И они в ту секунду залпом за борт, все пятеро. И с камнями на шее… А один затем руку в сортир снизу просунул – дверь запереть…

Снова в каюту, смотрю внимательно, понять пытаюсь… Хотя знаю… нет, не знаю, чувствую – ничего и никогда тут не поймешь… На столике там – бутылочка коньяка, плоская такая, махонькая… стопочки-наперстки налиты, четыре штуки… пепельница… Бычков в ней нет, пепел только, но… дым вот… Знаешь, я никогда не курил, нюх хороший… Чувствую – дым табачный ле застарелый. Совсем свежий дым, чуть не горячий…

От беды койки поднял, под ними глянул, где спасжиле-ты хранятся… Что, что… А ничего! Жилеты есть, трупов нету… Зато опускаю койку, и… нашел кое-что – в спинке воткнутое… не знаю что… шабер? – не шабер, на финку тоже не похож… старинная штучка, из серебра вроде как… Причем воткнут глубоко, по самую крестовину… в интересном таком месте… Нут-ка подвинься… да в эту сторону, покажу на спинке стула… Во! Аккурат сюда… Смекаешь? Как раз напротив сердца… Только сердца нет… И крови ни капли… Ничего нет… Хотел я коньяку глотнуть, чуть взбодриться… Не могу! Прикинь? Не могу себя заставить – ни к бутыльку, ни к стопкам прикоснуться… Нет, ты представил? Я – и выпить не могу?!

Ну что… Больше на этой скорлупке искать их негде… И чувствую я – не получится у меня этот корабль-призрак в Парму привести… И даже к берегу в Курье причалить – не получится… Страшно… За штурвал сесть страшно, за ручку газа взяться страшно… Только что, у переката, не побоялся по запалу – а сейчас не могу… Головой верчу как заведенный – все кажется, кто-то сзади…

Короче, заглушил я мотор, прихватил багор на корме – и в казанку… Ножом по шнуру полоснул – пускай “Маша-Целка” своим ходом в Парму плывет… Без меня как-нибудь… Не доплыла – напоролась на каменюгу как раз на Ольгином Кресте и затонула чуть ниже…

А я кое-как багром до берега добултыхал… В палатку – и весь остаток водки за раз и того… Кореша вернулись – лежу, мычу, ничего не рассказываю… И потом не рассказал. Никому…

Что дальше? Искали их, не нашли. Никого из пятерых не нашли. Я, когда в верховьях бывал, думал иногда: разыскать, где Санька причаливал, должны были следы какие остаться… И попробовать до деревушки той добраться – может, прояснится что? Пару раз за этим нарочно туда ездил, да с дороги возвращался – не мог… Как вспомню – разворачиваю дюральку – и по газам…

Марья, Маша-то, замуж вскоре вышла… За городского, из Питера, – но корни с наших мест имел… Ну и… Там у вас и живут, дите вроде у них… Не знаю, сюда не наведывались.

Вот и вся сказка, хочешь верь, хочешь нет… Конец бутылке, конец истории… Пора и на боковую, мне рано утром сети снимать… Да нет, тут стоят, недалече… В Синюю Курью я больше ни ногой, хоть место и рыбное…

Что? Ишь ты…Догадлив, однако… Х-хе… Да, было дело… Не только багор я с “Машки-Целки” прихватил, не только…

Ладно, уговорил… Подожди, сейчас… Подальше держу, мало ли… Ну на, смотри… Серебро? Старинная штучка, продать бы ее, но… Не могу расстаться… Знаешь, если б не она… Подумал бы, что пьяный в палатке провалялся, что привиделось все…

Никому ее не показывал. Никогда. И не рассказывал никому. А знаешь, почему тебе рассказал? И показал? Нет, брат, не за водку твою, не за культурное обращение, нет…

Глаза у тебя такие же. Те же самые, что мне пять лет снятся. И взмах тот снится, и “Машка”, вдали исчезающая…

Вот так вот Адель и смотрела… Именно так… Не смотри так, будь другом. Не надо. Не смо…

Старшина Косаргин никакого криминала не обнаружил – пил Гаврилыч крепко, все знали. Хоть и глотал что казенную, что первач, как воду, без видимых глазу последствий – но свой-то организм ни твердой походкой, ни уверенной речью не обманешь… А вчера, похоже, усидел три поллитровки в одиночку за вечер – и не выдержал мотор у старого браконьера.

Доктор Волин, с большим трудом извлеченный из участковой больницы и из недельного запоя, явился в обнимку с трех-литровкой разведенного медицинского и вписал недрогнувшей рукой в нужную графу: сердечная недостаточность. Недрогнувшей – это выражаясь фигурально. Кисть тряслась, как на вибростенде, почерк был самый “медицинский” – нечитаемый.

Отыскав в спартански обставленной халупе документы умершего, Косаргин удивился дважды. Сначала возрасту, потом имени – Гаврилыч оказалось не отчеством, как много лет все вокруг считали – скорее, образованным от имени прозвищем. Звали покойного Гавриил.

Вскрытия не проводили.

Небольшой старинный кинжал в доме Гаврилыча не нашли.

Да и не искали.

ЧАСТЬ I

ЖЕСТОКОСТЬ

Рассмотрим вопрос об эпиграфах, господа кадеты. Даю под запись: эпиграф есть цитата, помещаемая автором перед текстом либо его частью. Записали? Продолжим. Эпиграф выполняет три тактические и одну стратегическую задачу. Первая тактическая задача: показать, как умен и трудолюбив автор. Он (автор) – читал мемуары Киёмасы Като о походе в Корею и даже не поленился при этом переписать пару фраз. Вторая, диалектически развивающая первую: показать, как глуп и ленив читатель – он (читатель) не читал означенных мемуаров и ничего не выписывал. Третья: пояснить идею произведения (для неумеющих уяснить ее из текста либо для текстов, идеи не имеющих). Задача стратегическая: увеличить количество авторских листов и, по возможности, сумму гонорара. Посему: Отставить эпиграфы!

Глава 1

– Нет, Вано, с этим надо что-то делать… Скоро ведь что получится? Ведь если ничего не менять, то что? Крысодавы, “мазилки” всякие, мастерами скоро станут? А потом что? Гроссмейстерами, да? Как же это, а? Надо нам обязательно с Прохором собраться и все это обкашлять… И побыстрее… Хватит, наболело!

Славик Полухин старался быть напористым и убедительным. Не получалось – был он многоречив и зануден.

Ваня, не отвечая – щелк, щелк, щелк, – вставлял патроны в обойму. Желтые цилиндрики ложились ровно и плотно – не то что бессвязные аргументы Полухина.

– Ну что ты молчишь? Я – учредитель, ты – мастер и учредитель, неужто наше слово не решающее будет?

Ваня поставил обойму на место, беззвучно сдвинул предохранитель и – на вытянутых руках – полюбовался карабином.

– Подумай, Айванез – гроссмейстеров в клубе пока нет! Пока! Появятся – будут заправлять они. По уставу… А тебе, между прочим, до гроса три очка осталось…

Хорош “Везерби 0.22 спортер” – и красив. Скупой такой красотой, не щеголеватой, блеск и мишура для дешевок – а это вещь. Вполне стоившая заплаченных денег… Кстати, немало пришлось приплатить и таможне – дабы оформили как спортивное, чисто тировое оружие. И – лишних триста долларов стоил вариант под левую руку…

Ваня был левша.

– Три очка! – продолжал разоряться Полухин. – А сам знаешь, как их теперь набирать тяжко…

Ваня знал. Сам Полухин не набрал еще ни одного – радел за идею. Стрелок из Славика не очень… Давно бы вылетел из клуба, если бы действительно не был учредителем.

– И как тебе понравится, Джованни, если в гроссмейстеры вперед какой “мазилка” пролезет? Обменяв свои баллы на очки? Пятьдесят к одному? Понравится, да?

Ну, положим, баллы тоже набирать не просто, а то от гросов не протолкнуться было бы. Цель маленькая, увертливая… Хотя, конечно, того адреналина в крови нет, какой бывает, когда берешь очко…

Ваня отсоединил обойму, оптику, прошелся по карабину фланелькой и уложил все в футляр. Хранилище у “Везерби” было роскошное, не хуже, чем у скрипки Страдивари.

Он аккуратно поставил футляр к шкафу и ответил на все излияния Славика коротко, одной фразой:

– Что ты предлагаешь?

Славик был готов предложить многое:

– Значит, так. Во-первых, сменим курс. Не пятьдесят баллов к очку, а сто! Или, может, двести? Как думаешь, Иоганн?

Ваня сказал, что думает:

– Когда дойдешь до Янека – дам в ухо.

Довольно равнодушно сказал, скупо проинформировал. Славик сбился с мысли. Знал – чтобы услышать от Вани такое, надо ему изрядно надоесть. Не разозлить, не обидеть – всего лишь надоесть. От разозлившегося Ваньки он драпанул бы во все лопатки – видел однажды, вполне достаточно… По счастью, злость была направлена не на него – на троих здоровенных пьяноватых обломов, вздумавших выгнать на пинках из подземного перехода просившего милостыню мальчишку…

Славик в бега не ударился, но заговорил медленнее, внимательно подбирая слова:

– Двести, по-моему, самое то… Во-вторых: ограничения по оружию. У нас элитный клуб, черт возьми! Никаких дедовских тозовок с самопальными глушаками – исключительно фирма! Ты как, Жа… Ваня?

Славик осекся. И больше Ваню иностранными производными от его имени не называл. Не только в этот вечер. Никогда.

Фирма, говоришь…

Ваня мысленно усмехнулся. Вот в чей огород камешек… Крепко задел Полухина Максим со своей старой ТОЗ-8. Неизвестно, на кого и как он охотился из нее в Сибири, – но в клубе за два месяца вплотную подошел к норме мастера. Причем исключительно на баллах. И без оптики! С обычным открытым прицелом… Ничего себе новичок-“мазилка”..-. Свои достижения Макс объяснял бесценными качествами доставшейся от деда мелкашки. Славик долго его обхаживал, уговаривал – и выкупил-таки, подзаняв и подкопив, тозовку за хорошие деньги… Как и следовало ожидать, ничего не изменилось – Макс с прежним успехом стрелял из “маузера-автомата” с цейссовским прицелом, – а Славик после двух позорных провалов расколотил в щепки приклад дорого доставшегося раритета…

Он не сказал ничего, посмотрев в упор на Славика. Тот смутился:

– Ну, не знаю… Может, и не стоит… Но обмен баллов на очки надо изменять, это точно…

– Я скажу тебе одно…

Ваня подошел к шкафу, проделал ряд хитрых манипуляций с сенсорными кнопками, невидимыми под фанеровкой, – набрал код и отключил механизм самоликвидации. Узкая горизонтальная панель сползла, открыв потайное отделение. Личный сейф, полагавшийся мастерам, – там, в семи склянках, были заспиртованы трофеи. Семь склянок – семь очков. Еще три – и звание гроса твое. Всего три склянки…

Впрочем, грубое слово “склянка” не подходило к тончайшему лабораторному стеклу “Кавалер-Симекс” – никакого искажения-преломления, все как на ладони… Ваня посмотрел на коллекцию и повторил:

– Я тебе скажу одно – в уставе ничего дословно не сказано про обмен баллов на очки. Там сказано про обмен хвостов на уши. Пусть “мазилки” идут со связками крысиных хвостиков в валютный обменник. Я свои добытые никому не отдам…

Сквозь прозрачные спирт и стекло действительно виднелись уши.

Человеческие.

Клуб официально назывался “Хантер-хауз”. Дурное название, честно говоря, – Прохор придумывал. Ваня – для себя – предпочитал попрощег подотдел очистки.

Подотдел, он же клуб – как организация с написанным на бумаге уставом и членскими взносами, – оформился пять месяцев назад. Примерно в то же время интерн Булатова впервые (и не без оснований) заподозрила, что сошла с ума.

Женщину убивали жестоко.

Цепной пилой.

Щетинящаяся зубьями цепь дрогнула, дернулась и стала серой, смазанной, полупрозрачной от быстрого движения.

Обнаженная женщина смотрела на нее игольно-точечными зрачками – равнодушно. На губах застыла бессмысленная улыбка. Женщина была далеко.

Но ее безжалостно втащили сюда – в кошмарную для нее реальность. Цепь коснулась кожи – легко, почти ласково—и тут же отдернулась. Наискось живота протянулся алый след. Цепь на долю секунды потемнела – и снова стала прозрачно-серой.

На третьем касании женщина закричала – боль пробила блокаду наркотика. Задергалась всем телом. Сыромятные ремни держали крепко. Цепь продолжала свои бездушные ласки. И только через несколько минут вгрызлась в тело по-настоящему. И пила, и женщина зазвучали по-другому: пила – басовитее, натужнее, женщина зашлась в граничащем с ультразвуком вопле…

Кровавые ошметья полетели в лица зрителям.

– Ну и где здесь искусство? – спросил Тарантино с легкой брезгливостью.

Крупные капли крови и крохотные кусочки мяса сбегали по экрану – изнутри. Так казалось. На самом деле они, конечно, попадали на объектив камеры.

– Так в чем тут искусство? – повторил Тарантино. – Все составляющие этого кича просты, как использованный презерватив: вокзальная поблядушка, шприц с дурью и бензопила… Бабу коллективно попользовали и расчленили… Где сюжет? Где конфликт? Где интрига?

Интриги на экране не наблюдалось. Камера показывала, как пила буксует в отдельных фрагментах – уже не дергающихся.

– Народ любит кич, – возразил собеседник. – Зато такие ленты можно печь со скоростью две штуки в неделю. Не слишком даже повторяясь – всевозможных механических устройств придумано достаточно. Тут и интрига появляется: а что новенькое будет у “Веселых потрошителей” в следующий раз? И некоторые находки совсем не дурны… Ты видел, кстати, серию с промышленной мясорубкой? Вполне изящно…

Тарантино лишь фыркнул. Собеседник продолжил:

– А пока ты закончишь свой очередной шедевр, зритель тебя забудет… Зритель ждать не любит. Ему нужна новая порция – раз в неделю по меньшей мере.. Короче: когда я получу готовую кассету?

Тарантино поскреб щеку. Фирменный станок, имитирующий при бритье полуторанедельную щетину, обошелся ему в круглую сумму – имидж требовал жертв…

– Есть некоторые проблемы… – осторожно сказал Тарантино. Слукавил – проблема уже была захоронена в укромном месте. – Исполнитель главной роли… хм… вышел в тираж… Поиски дублера с подходящей фактурой займут некоторое время…

– Да-а? Некоторое? А ты не напомнишь, дорогой друг, когда ты получил у меня аванс?

Тарантино вздохнул. Напоминать о грустном не хотелось. И он объявил решительно:

– Завтра подберу типаж, послезавтра начну съемки…

Невозможно работать, когда художника так вот подгоняют. Ладно, фильм дошел до стадии, на которой даже малейшее портретное сходство не требуется. Достаточно найти мальчишку с подходящей фигуркой и ростом…

Разговор имел место в кафе, в отдельном кабинете. Многие завсегдатаи невинной с виду забегаловки на окраине огромного города и не знали о существовании сего помещения. Розово-пастельный интерьер, видак, широченный ди-ван-траходром – гнездышко любви. Но птенчики отсюда выпархивали совсем другие.

…Уходя, Тарантино подошел к приткнувшемуся у дверей бару. К стойке был подвешен фрагмент скелета – костяк руки. Тарантино пожал потемневшие мослы. На ощупь они напоминали пластиковый муляж – не важно, ритуал есть ритуал. На удачу.

Завтра она понадобится.

Глава 2

Менты тормознули их неожиданно. Прохор выругался. Славка сжался в комочек, став маленьким и незаметным. Ваня бережно положил футляр с “Везерби” на сиденье и вылез из джипа. Прохор – за ним.

Вот так. Это не просто рутинная проверка на дорогах. Майор Мельничук собственной персоной. И персона эта чем-то неприятно озабочена. Чем-то даже взволнована – Ваня встречался с Мельничуком в четвертый раз и сделал вывод, что лучшим индикатором майорского настроения является его окруженная порослью рыжих волос лысина.

Сейчас лысина отливала в лучах закатного солнца фиолетовым – признак самый неблагоприятный.

– Куда следуете, молодые люди? – поинтересовался майор казенным голосом. Как будто не знал, куда и зачем они ездят.

– Следуем на стадион завода “Луч”, на стрельбище, товарищ майор, – в тон ему отрапортовал Ваня.

Хотя сам внутренне напрягся – что-то у ментов стряслось. Необычное и неприятное. Ни на простой, ни на усиленный патруль ДПС задержавшие их не походили. Две легковушки, вокруг роятся люди в брониках и с укороченными автоматами. Второй джип, пытавшийся мирно-незаметно проскочить мимо, – остановлен. Чуть поодаль от легковушек – микроавтобус. Тоже, надо понимать, не пустой. И – на сладкое – сам майор Мельничук.

Похоже на операцию. Неужели против них?

Прохор на эти тонкости не обращал внимания – медленно и молча наливался злостью. Колер лица начинал соперничать с майорской лысиной-индикатором. Ваня предостерегающе сжал его локоть – сильно, даже сильнее, чем хотел. Прохор дернулся.

Небывалое продолжалось.

Парни в бронежилетах начали обыскивать машины.

Очень дотошно обыскивать.

Началось все почти год назад – прохладным и дождливым июлем високосного лета.

Это было удачное лето – для Вани. Так он думал тогда. Изнурительная гонка завершилась промежуточным финишем – после полугодичной стажировки в Бирмингеме он стал вице-директором петербургского филиала.

В двадцать семь.

Абсолютный рекорд Корпорации.

Позади остались семь страшных лет: изматывающая работа и еще более изматывающая учеба. Почти с нуля – первый наемный педагог начал с избавления от окающего акцента. Дальше – больше. Последний – наоборот – акцент ставил. Оксфордский. И заодно читал курс корпоративной этики. На сон оставалось два-три часа. На личную жизнь ничего не оставалось. Маркелыч вкладывал только деньги. Силы и здоровье вкладывал Ваня. Все мужчины его семьи были сильны и выносливы. И все умирали рано.

Он выдержал. Прошел. Пробился. Сделал непредставимое для парнишки из затерянного в дебрях Севера поселка. Победа окрыляла. Пути были безграничны. Потом произошло это. И он подумал: зачем все?

Пригородное шоссе. Шесть человек у двух джипов. Лицом к машинам. Ладони на нагревшемся металле. Ваня с Прохором чуть в стороне – с Мельничуком. Ребята в сферах и брониках шустро роются в салонах. Спецназ? ОМОН? СОБР? Кто их разберет, пятнисто-одинаковых… По всей форме не представлялись.

Обыскивали странно. Почти не обращали внимания на упакованные мелкашки и патроны. Знали, что все бумаги в полном порядке? Тщательно исследовали места, способные вместить что-либо небольшое: пачку денег, пистолет, нож… Похоже, весь сыр-бор к клубу “Хантер-хауз” не имел отношения. Но расслабляться рано…

– Пойдем поговорим, – поманил Мельничук Ваню. Они отошли на два десятка шагов. Прохор дернулся было следом – уперся в короткий взгляд и короткий ствол пятнисто-бронированного. Нервно затоптался, багровея даже уже не лицом – шеей. Жаркое было лето…

…Майор поглядывал на существование “Хантера” не то чтобы сквозь пальцы – сквозь подозрительный прищур… Дважды осторожно посылал следом оперативников – после того, как однажды возвращавшиеся с ночной операции собровцы напоролись на подотряд очистки за работой.

Все три рассказа совпали: парни оцепляли старый, выселенный дом или заброшенное здание в промзоне, швыряли в.подвал некие предметы (газовые гранаты?) и открывали пальбу по выскакивающим полчищам крыс… Развлечение идиотское, но охотнички действовали грамотно и слаженно, собровцы (до начала пальбы) посчитали за спецоперацию родственных служб, подкатили: помощь нужна? Судя по всему, опасаться, что ребятки продырявят сдуру друг друга, не приходилось. Да и винтовочки мелкокалиберные, маломощные, предназначенные для бумажных мишеней…

Примерно так успокаивал себя Мельничук до последнего времени…

Конечно, нарушался “Закон об оружии”. Но ответственность за стрельбу из спортивного оружия вне тиров и стрельбищ административная – заводить дело из-за штрафа в два минимальных оклада не хотелось… А жалоб не поступало – аккуратные парни, крысиные трупики за собой прибирают, даже гильз не оставляют – пользуются гильзосборниками… Да и район, в конце концов, чище становится…

Милиция последнее время два знакомых джипа не останавливала…

Да и раньше, когда останавливала, в большом продолговатом ящике, заполненном окровавленными, лишенными хвостов крысиными тушками, никто не рылся. Боялись заразы, да и противно…

Зря.

Самые крупные экземпляры бывали внизу.

Он подумал: зачем все?

Нет, не так… Сначала он ничего не думал – по крайней мере не помнил ни одной своей мысли. Вообще ничего не помнил о последних секундах.

Когда способность осознавать окружающий мир вернулась – у ног лежало тело.

Мертвое.

Он сразу понял – мертвое.

Не надо щупать пульс и прикладывать к губам зеркало. У живых не торчат руки и ноги под такими углами – да и не сгибаются в таких местах. И главное – не может смотреть в потолок лежащий на животе человек. Если, конечно, действительно жив… Крови не было.

В подъезде не было никого – девчонка испарилась. Надо было уйти и ему. Немедленно. Но он стоял. Стоял и не мог понять: зачем все это? Зачем? Зачем? Зачем?

Они молчали, отойдя от деловито суетящихся у джипов камуфляжников.

Ваня намеренно отдавал инициативу собеседнику. А майор не знал, как сформулировать то, что думает… Майор Мельничук не был тупицей. Он знал, что любые игры, любые дурацкие забавы с оружием кончаются кровью. Всегда. Хорошо если малой – простреленной сдуру рукой или ногой.

Но иногда крови бывает много. Очень много. Оружие в руках – страшное испытание для психики. Расстрелянные караулы и двинувшие в бега вооружен– ные солдатики – вершина айсберга. Психологи удивленно разводят руками. Действительно, с чего? Отпахал человек полтора года, совсем немного остается, и не салага уже бесправная – заслуженный дедушка, и писем от невесты – прощай, любимый! – не получал… Нет причин! Нет! Есть только следствие – залитая кровью караулка. И, если не повезет, – еще трупы, уже штатских… Загадка.

На гражданке таких загадок не меньше – майор это знал как никто другой. Окровавленных загадок. Зарезанных, заколотых, застреленных – вроде беспричинно. Почему? Зачем?

Мельничук знал ответ. Думал, что знает. Ответ, явственно припахивающий мистикой…

Он считал, что любое оружие несет в себе кусочек души своих создателей. А создают оружие – настоящее оружие – для одной цели: убивать. Не сверкать на парадах и в музейных витринах; не грозить, пугать, и вообще не производить впечатление; не служить усладой влюбленным коллекционерам; не ставить рекорды на спортивных стрельбищах… Убивать. И мертвые вроде куски металла мечтают делать то, для чего рождены…

Дремлющие в тишине музея клинки сладко грезят о свистящем полете, и о раздающейся плоти, и о срывающихся с заточенного до невидимости лезвля алых каплях… Спусковые крючки гипнотизируют стиснувших рубчатую рукоять: нажми! нажми!! нажми!!!

С оружием нельзя играть. Им надо убивать – или не брать в руки.

Может, Мельничук думал об этом и не так романтично.

Но он знал.

Знал по себе.

Вычистив табельный ствол, тут же убирал его, стараясь не держать в руках сверх необходимого. Редко носил с собой. И никогда не дарил детям игрушек, изображавших оружие.

Он с удовольствием прихлопнул бы “Хантер-хауз”, но… Но, к примеру, у стоявшего сейчас перед ним парня был личный адвокат.

Личный.

В двадцать восемь лет.

Времена…

Адвокат не по уголовным, понятно, делам, но это не важно – если что, набежит целая свора, самых матерых и раскрученных, готовых пустить от майора Мельничука клочки по закоулочкам… Чтоб не трогал без веских оснований молодую бизнес-элиту – надежду и опору российской экономики.

Стиснув зубы, он ждал. Ждал, когда появится первый раненый… Или, хуже того, первый труп… Тогда… Тогда он не будет оглядываться на адвокатов, берущих в качестве гонорара его десятилетнее жалованье.

Труп появился. И не один.

В зоне действия подотряда очистки.

Очень интересные трупы.

Обескровленные…

Ваня думал почти о том же.

О мертвом теле. Чье ухо не украшало его коллекцию. Говорят, первый убитый является потом во сне… Ваня спал спокойно. Мысли об этом приходили днем – не вовремя и

неожиданно.

…Это был старый двухподъездный дом, несколько лет назад расселенный. Не под снос – власти вяло искали инвестора, способного выкупить и капитально отремонтировать…

Корпорация занималась обратным процессом – не к лицу раскинувшей филиалы на трех континентах компании ютиться в арендуемых офисах. Нужно свое здание, с расчетом на перспективу… Предварительным осмотром предлагаемой недвижимости занимался Ваня.

Дом не понравился сразу. Да и место глухое, окраина. Не заходя внутрь, он возвращался к машине, когда услышал крик. Из подъезда. Приглушенный, задавленный…

…Девчонка лет двенадцати-тринадцати сопротивлялась отчаянно, понимала – внутри шансов не будет. Цеплялась за все, попадавшееся под руку. Кричала в короткие моменты, когда от губ отдергивалась укушенная грязная ладонь.

Но противник был гораздо сильнее. Невысокий, мощный – подобранное на помойке женское пальто на груди не сходилось…

Потом не было ничего. Пустота, обрыв пленки.

И, сразу, без перехода – изломанное тело под ногами.

Труп.

Он спал ночами мало, но спокойно – здоровый организм, крепкая психика. Но думал дни напролет.

Поговорил с друзьями, Прохором и Славиком. Те согласились – по разным причинам. В ту ночь к заброшенному двухподъездному дому они шли, экипированные совсем по-дилетантски. Три газовые гранаты – самодельные, из мощной петарды, обвязанной баллончиками SC, – лишь одна сработала как надо. Кастет. Нунчаки. И старый дробовик, оставшийся Ване от брата. Лиха беда начало…

Через полгода появился клуб “Хантер-хауз”.

Подотдел очистки.

Очистки от крыс – больших и не очень.

Мельничук наконец заговорил, медленно подбирая слова: – Иван… Я тебя считаю самым толковым в этом детском саду (кивок на джипы)… И самым ответственным. За все ответственным. И говорю тебе по-хорошему… Может быть, в последний раз по-хорошему – пора прекратить. Заигрались… Потому что может случиться – ваши игры прекратят другие. Не церемонясь, грубо и больно.

Ваня молчал, ждал продолжения. Майор рассматривал его в упор. Спокойное лицо, открытый взгляд широко расставленных глаз. Не он. Майор доверял интуиции – не убийца. Не садистский по крайней мере – в бою, в аффекте еще может быть… Но остальные… За спиной у вожака… Многие с крыс начинали. С собачек. С кошечек. А заканчивали…

Звякнув наручниками у пояса, подскочил лейтенант-собровец. Молоденький. Разгрузка чем только не набита и не обвешана – разве что ПТУРСов нету… Не наигрался. На самом майоре – летний камуфляж, из всей наступательной и оборонительной техники – блокнот с ручкой.

Мельничук глянул вопросительно – лейтенант легонько покачал головой. Не нашли. Предполагаемого орудия маньяка-серийника в джипах нет. Что, конечно, ничего не значит.

Майор подождал, пока отойдет собровец, и продолжил:

– И присмотрись к своим ребятам. Внимательно присмотрись. Если кто-то пропадает вечерами… В одиночку… хм, охотится… Свяжись со мной, очень прошу. А если вдруг увидишь, у кого странное такое оружие… или инструмент… вроде большой двухзубой вилки… с изогнутыми зубцами…

Майор развел пальцы “козой” и слегка согнул, изображая орудие, которое так и не нашли. Но эксперты заверяли – именно такое.

– Если увидишь что-то похожее – позвони немедленно. Не теряя ни минуты.

Большего он не мог сказать, не разглашая служебной информации.

Протянул Ване визитку. Помолчал, вспоминая пятерых одинаково убитых людей. Серию. И плюнул на служебную тайну:

– Были трупы. На вашем “охотничьем участке”. Кто-то играет в Дракулу.

Глава 3

Отъехав пару километров, остановились. Учредители вышли из передней машины и, отойдя подальше от обочины, устроили внеплановое заседание. Вопрос повестки был один: отложить давно планируемую охоту? Или, вопреки всему, продолжить?

Ваня коротко пересказал разговор с Мельничуком и предложил высказывать мнения.

Велись у собрания официальный протокол, мнение Прохора попало бы туда в объеме не более пяти процентов: было многословным, нецензурным и касалось личных и служебных качеств всей милиции вкупе и майора Мельничука в частности. А также намерений выступавшего в отношении поименованных лиц – намерения оказались, прямо скажем, гнусные и попадали под целый букет статей уголовного кодекса, касающихся преступлений против жизни, здоровья и половой неприкосновенности.

Резюмировал Прохор кратко: продолжать. Два снаряда в одну воронку не падают, а проклятая ментовня свирепствует сегодня лишь на шоссе. На худой конец, очки не набирать, ограничиться баллами.

Последней фразе Ваня не поверил. Опережающий его на два очка Прохор стрельбу по крысам уважал не сильно. К тому же – без пяти минут гроссмейстер. Какое там без пяти минут – удачный выстрел занимает доли секунды.

Славик Полухин, как всегда, мялся и колебался. С одной стороны, милиции он побаивался, несмотря на отработанный алгоритм и все меры предосторожности.

Хотя просчитано было все. После чуть не ставшей роковой проверки к укромному месту утилизации машины ездили порознь, с дистанцией в два километра (джип с “грузом”, естественно, сзади), – и поддерживали при этом постоянную связь. Кодированную. Утилизацию Прохор, в мирной жизни химик, придумал надежную. Нету тела – нет и дела, мало ли какие органические жидкости могут плескаться в заброшенных цистернах промзоны… А в розыск обитателей бомжатников обычно не объявляют.

Славик же всегда считал любую перестраховку недостаточной. Он наверняка бы отказался, но одно соображение одержало верх. Сегодняшний объект разведал именно Полухин. И, по принятым в клубе правилам, имел преимущественное право на крупную дичь. Славик жгуче завидовал друзьям, стрелять по юрким крысам не умел и мечтал как раз сегодня заработать первое очко. Стать мужчиной…

И высказался за охоту.

Ванин голос значения уже не имел – вопросы в клубе решались демократическим большинством. Без права вето.

Джипы рванули с места.

Мельничук попал в точку.

В самую больную Ванину точку. Творящиеся в “Хантер-хаузе” дела все меньше и меньше нравились учредителю и ближайшему кандидату в гроссмейстеры. С приходом новых членов – пусть трижды проверенных и отобранных, пусть введенных в курс дела постепенно – ситуация выходила из-под контроля.

В сегодняшнем разговоре Славик был во многом прав, хотя и затеял его исключительно из ущемленного самолюбия. “Мазилки” действительно отчаянно рвутся в гроссмейстеры – и отнюдь не все из них желают собирать для этого коллекцию в полтысячи крысиных хвостиков…

Все чаще раздаются голоса, требующие расширить ассортимент дичи. Крупной дичи.

Мало ли на свете людей-крыс, паразитирующих на человеческом обществе? Достойных метко пущенной пули? Много. Одни торговцы дурью чего стоят… А вот Макс, например, жутко ненавидел риэлтеров-жуликов – у квартиры, приобретенной им взамен проданной в Красноярске, оказался неучтенный наследник. Ни жилья, ни денег, приходится мыкаться по съемным комнатушкам… Пока эти голоса не были решающими. Пока. Но тенденцию Славик уловил правильно. Ваня начинал бояться собственного детища. Мельничук ткнул в созревший нарыв. Если кто-то действительно начал охотиться самостоятельно…

Ваня ничего пока не решил. Он вообще ничего не решал впопыхах, на эмоциях. Кроме редчайших случаев, когда не мог потом вспомнить – как решал и что делал. Тогда решения бывали мгновенные, а действия… Может, потому никто в “Хантере” ему и не перечил. Пока.

Уйти? Просто уйти, предоставив своему созданию расти и развиваться?

В общем, вариант. Далеко клуб не разовьется – без Ваниной финансовой подпитки. Члены подбирались совсем не по принципу материальной обеспеченности… Для “Хантера” настанут тяжелые времена – если он уйдет.

Членство в клубе было пожизненным. Устав добровольного выхода не предусматривал. Вопрос в том, как отнесутся другие к его уходу.

И что предпримут.

– Приехали! – радостно оповещает Славик.

Они выгружаются. Прохор идет ко второму джипу. Он любит покомандовать “мазилками”. И расставлять людей по секторам – его задача. Ошибиться тут нельзя, живо попадешь под пули своих.

В светлой июньской ночи объект хорошо виден. Не жилой, группа зданий производственного назначения. Жилья поблизости нет, можно бы работать и без глушителей. Но устав есть устав – раз проигнорируешь, и пошло-поехало…

– Что здесь? – спрашивает Ваня. Вполголоса, хотя до зданий далеко – дичь не вспугнуть. Ни крупную, ни мелкую.

Пока дружок разъясняет ему диспозицию, оба готовят оружие.

– Птицефабрика была. – Полухин радостно возбужден, голос подрагивает. – Стоптали ее ножки Буша. Большие устояли, а эта ёкнулась. Крыс – немерено. Во-он видишь, из красного кирпича… да нет, левее… во-во, там подмокших комбикормов осталось невывезенных – крысам еще лет на сорок хватит… даже днем так и шныряют… А вон там – логово. Голов пять, не меньше…

– Сомнительно… От жилья далековато… Что им тут делать? Крыс жрать?

– Разведданные точные. Цветметаллы ковыряют. Что по верхам, давно собрано – так из земли кабеля тащат, из стен тоже… Ну и в деревне шуруют, три кэмэ всего… Кстати, весной там девчонка пропала, шестиклассница… Плохо. Плохо дело, если Славик редшл пришпорить его таким дешевым приемом. Неужели Ваня так расклеился и это так заметно? Или совпадение? Эта балаболка редко задумывается над словами…

А Славик говорит мечтательно:

– Пять голов…

Да уж. Пять правых ушей – норма мастера. Только где тебе, малохольному… Это не в “Квэйк” резаться. Славик словно читает мысли:

– Прикроешь спину?

Ваня кивает. Не пускать же его одного в логово… Сам Ваня лишь так и ходил – в одиночку.

Подходит Прохор с “мазилками”, все готовы.

– Веди, Сусанин!

Славик, раздуваясь от гордости и важности, ведет.

Мысленно считает очки и уши.

Он не знает, что эта охота для него – последняя.

Глава 4

– Хайле*, Даниэль! – рука ,быстро чертит в воздухе непонятный знак – не то приветствие, не то никому не известный иероглиф. – Я ждала тебя, брат…

– Хайле, Адель! Я вернулся…

* Не надо ассоциировать приветствие “Хайле!” с поганым нацистским “Хайль!”.

– Ты видел это?

– Адель… Ты же знаешь, кому дано видеть это… Но , Гавриил видел. И держал в руках.

– И?..

– Он умер…

– Сам?!

– Как же он мог еще умереть?.. Он устал… И почти все забыл… Я хотел убедиться наверняка – и взглянул его глазами… Он вспомнил все – и умер. Сам… Я думаю, он давно хотел умереть, но забыл и это. Кстати, сестра… Тебя – он помнил. Смутно, но помнил.

– Хайле, Гавриил! – Два голоса слились в прощальном приветствии.

Они помолчали.

– Что со Стражем, Адель?

– Страж встал на Путь. Как раз сегодня он встал на Путь.

–Встреть его, сестра… Встреть и проведи – проведи, если сможешь, с Любовью… Это тяжелый Путь.

– Я не знаю Любви, Даниэль. Мне не дано Любви. Я послана не Любить…

– Тогда попробуй дать Любовь хотя бы ему… Бездна все-таки будет меньше – даже если тянуться через нее с одной стороны.

– Я попробую, брат…

– Что Мертвые?

– Мертвые готовы. Она мертва – и не знает этого. Он еще жив – и тоже не знает. Он умрет сегодня.

– А Царь?

– Царь еще не наречен… Завтра он пройдет Испытание – и станет Царем.

– Кто наречет его?

– Я! Адель, посланная, чтобы Победить!

– Знаешь, Адель… Ты удивишься… Царь … Мне его жалко…

Она удивилась.

У них были одинаковые глаза – поразительного, небывало-синего цвета.

А в остальном были они не похожи.

Пуля ударяет в хребет.

Тело дергается, скребет конечностями по земле. Телу хочется жить. Жить ему недолго, последние мгновения растягиваются в вечность. Вот и вся загробная жизнь…

Агония затягивается.

Ваня стреляет в голову.

Крыса мертва.

Ваня удивляется себе, своему инстинктивному выстрелу – слишком дороги ремингтоновские “0.22 магнум”, чтобы тратить их на добивание. На добивание крыс.

Тем более чужих крыс.

Но крыс мало, хреновый разведчик из Полухина. Крыс почти нет. И это странно. Неожиданно побывали деротизаторы? С какой радости? Кто станет оплачивать очистку от грызунов фабрики-призрака? Хвостатые дожрали комбикорм и дружной армией двинулись в поход? Говорят, такое бывает… Или что-то стряслось с генераторами? Со всеми сразу? Невероятно…

Газовых гранат они больше не используют. Вместо них – привезенные Ваней из Англии генераторы. Гораздо удобнее. Крыс выгоняет ультразвук. Слабый, на человека не действует. И это хорошо – крупная дичь невовремя не полезет. Пульки крохотные, работать надо филигранно – а то подранок уйдет далеко. Или вообще уйдет. Такой риск не нужен. Лучше брать тепленьких, на лежке.

В логове.

Подтягиваются остальные – злые, разочарованные. С такой охотой до гроссмейстера как до Китая на карачках. Прохор набрасывается на Славика:

– Ты куда нас привел, пидор гнойный?! Что за херня?! Да я дома, в своем подвале, больше настреляю – через день после потравы! Эльдорадо он нашел, мудила грешная…

Заводит сам себя, напирает на сжавшегося Славку. Кажется, готов схватить за грудки, ударить…

Ваня придвигается. Ни к чему такие эмоции, совсем ни

К Чему.

Когда в руках оружие.

– Значит, так, – рубит Прохор, – в логово вместо этого педрилы иду я.

Ваня шагает вперед. Бросает коротко:

– Окстись!

Педагоги трудились не зря, но северные словечки в его оксфордской речи изредка проскакивают. В такие моменты.

Меряются взглядами. Остальные отступили – не дыша.

Прохор отворачивается. Отходит, кроя по матери все и всех – от майора Мельничука до отдаленных потомков Полухина. С остервенением бьет ногой по добитой Ваней крысе – крысиный труп улетает. Вместе с хвостом. Матерный ураган подходит к двенадцати баллам Бофорта.

Но о Ване и его матери – ни слова.

Ваня молчит.

Прохор его тревожит, и началось это давно. Ваня все сильнее подозревает, что Прохор никогда не относился к очистке как к работе – тяжелой, поганой, но необходимой. Просто Прохору это нравится.

Нравится убивать.

Фонари укреплены над стволами – вместо снятой оптики. Но выключены. Рано. Фонари потом – ослепить, парализовать дичь.

Славик и Ваня идут в темноте. Бесшумно. В инфрасвете кирпичный лабиринт кажется еще гнуснее. Ваня недоумевает – почему логово в подвале? Ведь свободна вся фабрика… Лето, тепло… Закрепившаяся до стойкого рефлекса тяга к подвалам? Хм… Что-то многовато странного на сегодняшней охоте. С самой встречи с Мельничуком… Или Полухин и тут напортачил? Логово не здесь?

Ваня недоуменно думает, чего ему хочется больше: чтобы Славик не ошибся или наоборот…

Азарта нет. Боевой злости нет. “Везерби” в левой руке кажется тяжелее.

С тревогой отмечает, что опять задумался об уходе из “Хантера”. Отставить! Не расслабляться! Не время! Дичь опасная, с такими мыслями недолго словить перо… Или кирпич в затылок… Тем более – пять голов…

Непрошеные мысли все равно лезут в голову.

Ничего придумать он не успевает, Славик дважды легонько толкает в плечо. Бесшумные сигналы давно разработаны:

Здесь!

Логово!

Дверь. Мертво вросшая в земляной пол, но полуоткрытая – пролезть можно. За дверью – тишина и темнота. Что, впрочем, ничего не значит. Они снимают приборы ночного видения, аккуратно убирают в подсумки – в ближайшее время не потребуются. Свет белой ночи откуда-то сочится, они ждут, пока глаза привыкнут. Пора. Славик готовится к броску, поворачивается к Ване. Их поднятые ладони легонько соприкасаются – ритуал, “ни пуха ни пера” в бесшумном варианте.

Ладонь Славы подрагивает и влажна от пота.

В первый раз всегда так.

Ваня отступает от двери – метра на два.

Славик включает фонарь.

Пошел!

С воплем спятившего каратиста Славик врывается в логово.

И тут же вопль гаснет, вместо него – глухие хлопки выстрелов.

Один, другой, третий – подряд, панически, целиться при такой стрельбе некогда. Рваные хлопья света мечутся за дверью. Ваня напрягается, вскидывает карабин клевому плечу. Внутрь – нельзя, у Славки все пули шальные. Но из двери дичь не выйдет. Живой – не выйдет.

Стрельба кончается вместе с обоймой.

Секундная пауза.

И – крик. Высокий, громкий…

Славкин.

Ваня ныряет в логово – готовый убивать. Луч фонаря пляшет по стенам.

В логове пусто.

Только Славка. Отчаянно визжит. В визге – вселенская тоска и разочарование.

Это действительно логово, Полухин не ошибся. Но пустое. Грязное тряпье собрано в некие подобия постелей. Скудные подобия мебели – явно с помоек. И жили здесь – подобия людей. Человекокрысы. Но сейчас нет никого.

С кем же ты воевал, хочет спросить Ваня, но молчит. И так ясно – палил.во все стороны с закрытыми глазами. Ваня молчит.

Зато орет Полухин:

– Суки-и-и! Бляди-и-и!! Смылись!!! Услышали, как мы блядских крыс – и смылись! Где-то здесь они… Ничего…

Пихает новую обойму. Та не лезет, перекашивается. Наконец с лязгом становится на место. Славка выскакивает за дверь – искать сбежавшие уши. Его крики мечутся там, в кирпичном лабиринте.

Ваня остается. Хочет кое-что проверить.

Подходит к крысиному ложу, с отвращением щупает грязные тряпки. Второе… Третье… Последнее…

Все ясно. Хочется вымыть руки. Полухин опять ошибся. Тепла крысиных тел тряпки не хранят. Дичь ушла давно… В углу блеснуло. Подошел – бутылка “Льдинки”. Вот это уже интересно… И совсем непонятно. Если только… Он сковыривает пробку и принюхивается – в ноздри бьет аромат сивухи. Да-а,. Многое Ваня видел в жизни. Но чтобы дичь свалила с логова, бросив спиртягу… Под ядерной бомбежкой вынесут.

Загадка природы. Еще одна. Но одно понятно – ничего там Славка не найдет.

Ваня ошибся.

Кое-что Полухин нашел.

Или кое-что нашло его.

С какой стороны смотреть…

Глава 5

Славка вернулся в логово странно молчащим. Винтовка в левой руке, в правой – нож.

Нож-ухорез. Короткое кривое лезвие с заточенной вогнутой стороной.

Ваня не понял: неужели нашел? Странные дела…

– Пойдем, – сказал Славка, не объясняя – куда и зачем.

А Ване вдруг никуда не захотелось идти. Точнее, захотелось – но не с Полухиным и не в темный лабиринт, ему захотелось наверх, на свежий воздух, и шарнуть вдребезги карабином о 'первый камень, и идти налегке, долго-долго идти, и чтоб вокруг была трава, и не было темных подвалов, и темных подъездов, и темных лабиринтов, и темных колодцев, и темных людей. Чтоб было светло.

– Пойдем, – сказал Ваня, не спрашивая – куда и зачем.

И шагнул в темноту, мимо навеки вросшей в землю двери.

Ваня Сорин шагнул – и встал на Путь.

Сам не зная этого.

Путь вел наверх. Туда, где светло.

Но и этого он не знал.

Путь был страшный, и многой крови суждено было пролиться на нем – об этом Ваня догадывался.

А еще на пути его ждала Любовь.

– Ну ты нашел так нашел.

Других слов не было.

Девушка лежала на спине. Прямо на сырой земле. И, казалось, спала. Впрочем, не только казалось – поглядев внимательно, можно было заметить легкое дыхание. А может, то было не дыхание – но грудь ее легко, едва заметно поднималась-опускалась. Весьма красивая, кстати, грудь.

Лежа на спине – отнюдь не самая выгодная поза для демонстрации бюста. Девушку это не портило. Как и отсутствие бюстгальтера под тончайшим платьицем. Черным платьицем.

М-да… Находочка. Спящая царевна. Пардон, а где хрустальный гроб? Где работяги-гномы? И, самое главное, кто тут королевич – я или Полухин? Кому ее целовать-то?

Длинные черные волосы разметались по черной земле – и были гораздо чернее. Наряд прост и скромен – ничего, кроме короткого, до середины бедра, платья. И на ногах – ничего. Ни обуви, ни чулок-колготок… А ноги… Нечасто Ваня встречал такие ноги. Особенно в темных подвалах заброшенных птицефабрик.

Он склонился. Взял ее за руку. Легонько потряс. Коснулся лба.

Девушка не реагировала.

А целовать принцессу отчего-то не хотелось…

– Это не бомжиха, – констатировал Ваня и так очевидное.

Полухин с очевидным готов был поспорить. Что и сделал.

Кто живет в скворечниках? Скворцы. А в крольчатниках? Кролики. В петушатниках? Петухи, ясное дело…

Тогда вопрос: кто это у нас тут в бомжатнике отдохнуть прилег, э?

Неисповедимые пути полухинской бессмертной души читались легко, как азбука для первого класса.

Рыскал по подвалу, пытаясь отыскать улизнувшие уши. Взбешенный сорвавшимся очком. Увидел, ошалел – и схватился за нож-ухорез. Но по хилости своей натуры заколебался. И пошел за Ваней – поделиться ответственностью. Поделился. Спасибо, Славик, век тебе не забуду…

Самое поганое, что с формальной стороны придурок прав на все сто. Бомж – это ведь аббревиатура… А имеющие определенное место жительства девушки спят обычно на белых простынях. Некоторые эстетки – на цветных, более эротичных. Но никак не на сырой подвальной земле…

И жизнь ее принадлежит Полухину – это так. Так записано в документе, скрепленном их кровью. Секунды капали. Надо было решать.

Решать быстро такие проблемы Ваня не мог. Не умел… Полухин нервно улыбнулся и перехватил поудобнее ухорез. Решение сверкнуло мгновенно. Кровь – это серьезно. И своя, и чужая. Подписанные ею бумаги – тоже. Пусть делает что хочет. Но тогда в подвале появится крыса. Большая.

С мелкокалиберной винтовкой в руке. Появится – и долго не проживет.

– Делай что хочешь… – сказал Ваня.

Ваня не стал перехватывать карабин поудобнее, манипулировать с затвором и предохранителем. К чему давить на человека, пока он еще человек?

Ждал и смотрел.

– Это же наркоманка обширявшаяся… Я уж будил, будил… – сказал Полухин жалобно. – Через несколько лет будет старухой, седой, грязной, вонючей, ты сам…

– Делай что хочешь, – сказал Ваня. – Только подумай хорошенько, что же ты на самом деле хочешь. Полухин завыл и швырнул ухорез в угол.

– Пойдем, Слава? – мягко сказал Ваня.

– Ну нет… – Голос Полухина звучал почти как у мужчины. – Я не Сайта Клаус, и жизнь ей не подарил. Она ее у меня выкупит…

И резко, как клинок из ножен, выдернул из нагрудного кармана что-то маленькое. Ваня вгляделся – презервативы…

Ну, комик… Да зачем они ему? И здесь, и вообще? Полухин женщин боится и ничего у него с ними не получается… Даже блядешек боится – из-за СПИДа, клофелина и сутенеров с большими кулаками… Единственный для него выход, дабы спастись от прелестей мастурбации, – жениться на волевой женщине себя старше и зажить моногамной жизнью… Идеальный выход. Если, конечно, не считать крепко спящих по подвалам принцесс-наркоманок… Ладно, хрен с ней, не смозолится красотка, и так из-за нее чуть…

Он шел к выходу. Без фонаря и ночного глаза. В темноте, по сочащимся откуда-то лучикам ночного полусвета. Ремень “Везерби” был небрежно зажат в левой руке. Карабин болтался, цепляя о кирпич стен. На темном орехе приклада и ложи оставались царапины.

Сезон охоты заканчивался.

– Эй, Полухин, где твои ухи? – придурочно завопил Прохор, попытавшись хлопнуть по плечу. Узнал Ваню, сдержал замах: – Виноват, обознался… За нашего Соколиного Глаза принял.

Прохор лгал. Совершенно точно лгал.

Он не принимал его за Славку.

И крик, и замах предназначались Ване. А еще – тем, кто на это смотрит.

Вот так.

Ваня понял все и не понял ничего.

Как он почувствовал?

Нет, не почувствовал – узнал абсолютно точно. Как пишут в романах, понял с кристальной ясностью.

Как?

В сумраке ни глаз, ни вазомоторики не разглядеть. Тон и голос обычно-дебильные. Загадка. Ладно, проехали…

На самом деле – не проехали. Никак не проехали. Только еще подъезжали.

– Ну где он шляется? Валить пора отсюда… – А сейчас Прохор искренен. Интересно…

– Подождем минут десять, дело у него там…

– Обгадился? – деловито предположил Прохор. Дружное ржание. – Так это надолго…

– Десять минут, – отрезал Ваня.

Куда уж ему больше… Изнуренный воздержанием по-лухинский организм на долгие тантрические игры не способен.

Но все происходит быстрее.

Вопль.

Из подвала.

Полухин. Ну что там с ним опять? Наступил на грабли? Забыл дома виагру?

Славка вылетает, не прекращая воплей.

Окровавленный.

– Она меня укусила, она меня укусила, она меня укусила, она меня… – Однообразие с лихвой окупается громкостью.

Молодец, боевая девчонка, неожиданно думает Ваня и командует:

– Аптечку! Быстро!

Дезинфицируя два следа зубов, отпечатавшихся где-то между горлом и подбородком, Ваня не вспомнил майора Мельничука.

И его рассказ о странной двузубой вилке…

Столько всего прошло после встречи на дороге.

Он вспомнит скоро, через два дня.

Но сначала Наташка Булатова окончательно убедится, что сошла с ума.

Глава 6

День для Тарантино начался отвратительно.

Гнусный будильник омерзительно зазвонил в семь утра. Тарантино, толком не проснувшись, махнул рукой по прикроватной тумбочке – проклятый агрегат не замолк и не свалился на пол; пришлось открыть глаза и вспомнить, что сам вчера поставил будильник на окно – чтобы не дотянуться, не выключить, не уснуть снова…

Спустил ноги с кровати… ох какая это гадость – вставать на рассвете, особенно человеку богемы…

На самом деле рассвело пару часов назад, в совсем уж непредставимую для него рань. На сегодня было запланировано важное дело, от которого напрямую зависело будущее Тарантино.

И он встал и подошел к окну – отвратительное солнце золотило крыши безобразных серых домов, в которых наверняка обитали сплошь никчемные, сволочные и равнодушные к искусству двуногие существа… Тарантино сплюнул в горшок с засохшим цветком и отправился в душ. Контрастный душ и тройной черный кофе были ему совершенно необходимы…

Вышел из ванной походкой слегка ожившего зомби, небрежно застелил смятую кровать. Ночь Тарантино провел один, как и всегда, – он не любил женщин. Да и мужчин. Защитники и любители животных, впрочем, тоже могли спать спокойно – их четвероногим, пернатым и водоплавающим любимцам со стороны Тарантино ничего не угрожало.

Он давно влюбился в свою работу.

Обычно такие слова воспринимаются как метафора.

С Тарантино это случилось буквально.

И любовь была не платонической.

Если бы знала, о, если бы знала бойкая рыжая девчонка-продавщица из аптеки в угловом доме, как он использует те несколько пачек презервативов, что она продает ему перед каждой поездкой на съемки…

Она бы не подмигивала так лукаво и понимающе…

…руки ласкают камеру, видоискатель затягивает и манит, как манит других мужчин женское тело, он входит в нее… нет, не в нее – в то, что видит через объектив, камера снимает, дыхание все чаще, из губ рвутся стоны, стоны сливаются в крик, все вспыхивает и расцвечивается, он взлетает на самый верх и бессильно падает вниз …

И Тарантино ослабшей рукой снимает использованный презерватив.

И надевает новый – в преддверии очередного эпизода.

Без этих латексных штучек – штанов не настираешься…

Неудивительно, что актеры у него так рано погибали. Тарантино не мог вовремя крикнуть “СТОП!” своему бессменному ассистенту (и исполнителю главной роли в сериале), немому дебилу по прозвищу Коряга.

Южная окраина.

Кирпичная девятиэтажка.

Из крайнего подъезда вышел человек, казавшийся на вид лет тридцати – тридцати пяти.

Он придержал тяжелую металлическую дверь подъезда, снабженную кодовым замком и могучей пружиной; на улицу уверенно прошагал светловолосый карапуз.

Мальчик шел с деловым видом, относясь весьма серьезно к предстоящему делу – утренней прогулке с папой.

Чуть раньше.

Тарантино, матерясь в душе, сбрил обычной бритвой любовно поддерживаемую на заданном уровне растительность. Искусство требует жертв. Никаких способных зацепить глаз примет у Тарантино сегодня быть не должно.

Папа отпустил дверь (она встала на место со свистящим шорохом, завершившимся зловеще-тюремным лязгом замка) и медленными шагами догнал отпрыска. А тот, обернувшись и подняв голову, махал маме, смутно видневшейся сквозь от века не мытое стекло лестничной клетки. Махал долго, словно расставался навсегда, а не отправлялся на часовую прогулку.

Папа стоял в стороне, метрах в трех, курил равнодушно; потом посмотрел на часы – четверть двенадцатого; взял закончившего прощание сына за руку, и они пошли рядом по тянущейся между домами пешеходной дорожке. Малыш шагал, весело подпрыгивая, с красной пластмассовой летающей тарелкой под мышкой, спрашивал отца о том и об этом; папа отвечал на все вопросы коротко, и серо-стальные глаза его оставались усталыми, очень сонными.

Чуть раньше.

Оделся Тарантино отвратительно – по его меркам. Где любимая куртка-косуха? Где шейный платок непредставимо шикарной расцветки? Где, наконец, стильные темные очечки с линзами размером в копеечку?

Из зеркала смотрел обыденно-гнусный и явно равнодушный к искусству человек. Но не цепляющий глаз.

Незапоминающийся.

Вокруг зеленело и цвело лето – середина июня, свежие листья не успели покрыться серой городской пылью, а спальный район на южной окраине города был богат зеленью: липами и березами, тополями, летящий пух которых порой превращался в настоящий летний снегопад. И кустарниками. Особенно кустарниками. Между кронами перепархивали какие-то мелкие птахи, не то синицы, не то малиновки, шныряли в ветвях, выискивали насекомых…

Папа с сонными глазами не замечал ничего, скользил по окружающему равнодушным взглядом и механически переставлял ноги…

Чуть раньше.

Тарантино выехал из гаража. Жигули “четверка” самого незапоминающегося вида и цвета. Номера, само собой, не фальшивые. Просто владельца давно нет, выписанная у несуществующего нотариуса доверенность нигде не засвечена… Если что, Тарантино с легкой душой бросит лайбу…

На гонорар он купит таких десять.

На гонорар за фильм, в котором не хватает актера…

Город стоял на болоте.

Но этот район – особенно. Когда-то сюда, на окружавшие деревушку Купчино болота, ездили стрелять уток. Относительно недавно, еще после войны… После Великой Войны.

Город рос исполинской, дающей метастазы опухолью – и подмял и поглотил болота. Ревели грузовики, вываливая кучи всякой дряни – дрянь тонула в бездонной прорве, – сверху сыпали новую – тонула и она. Что-то должно было кончиться раньше… Кончились болота – дерьма в Петровом граде хватало. Поверху размазали хороший грунт, – и потянулись вверх, и вытянулись кирпичные и блочные коробки.

Вселяйтесь.

Живите.

Но у болот был бойцовский характер.

Сквозь все и несмотря на все они рвались наверх, И – незастроенные промежутки домов, запланированные как скверики с ровно подстриженной травкой, – исподволь, незаметно обретали болотный вид. Вода пока не хлюпала, но – сначала пролезла и задавила все жесткая болотная трава. Потом тростник – сперва редкий, – все гуще и гуще. Наконец – кусты, невысокие, но густые болотные кусты.

Все возвращалось на круги своя.

Можно было охотиться.

Как раз к такому пустырю-болоту и примыкал безлюдный школьный стадион, где перебрасывались летающей тарелкой папа с сыном. Примыкал вплотную: кончалось футбольное поле – начинались кусты.

Папа кидал тарелку с ленцой.

С неохотой.

Позицию Тарантино занял удобную. Срезал две мешающие ветви – и видел все. А его не видели. Мужик с сонным видом и мальчик – уж точно.

Мальчик, кстати, вроде подходит… Перекрасить в брюнета и…

Но папа прилип к нему прочно… Проклятие… Это может стать третьим за сегодня местом, где ничего не обломится… Загодя и заботливо присмотренным местом. Больше просчитанных точек у него не было.

Да уйдите же, козлы, и пусть придет другой мальчишка, которого никто до вечера не хватится… Бля, свечку поставлю, если здесь выгорит…

Неизвестно, кому сулил Тарантино свечку, он и сам не знал точно, в церкви не бывал сроду…

Но кто-то его услышал…

Папе было тошно.

Папа был не жив и не мертв. Глаза его спали. Надо было что-то делать. После десяти минут изматывающей игры он принял волевое решение. Сказал несколько слов сыну и отправился куда-то целеустремленным шагом. Но медленным. Бывает и так…

Целью похода папы был неприметный, притаившийся во дворах ларек. До ларька метров пятьсот. Немного. Хотя как считать… В миллиметрах это круглая цифра в полмиллиона…

Миллиметры давались папе с трудом…

Когда папа уплыл из вида, Тарантино решил рискнуть. Он ненавидел рисковать, но выхода не было.

Человек, финансировавший его искусство, не любил громких фраз и угрожающих жестов… Но его мирный вопрос “А когда ты, дорогой друг, получил аванс?” значил одно – в следующий раз Тарантино будет отвечать на него с больничной койки. А Тарантино боялся боли.

Как ни странно, боли он очень боялся.

Своей.

И он рискнул.

Глава 7

Этим утром в жизни Вани Сорина произошло знаменательное событие, можно даже сказать – небывалое. Он обнаружил, что стал экстрасенсом.

Не больше и не меньше.

Нет, конечно, Ваня умом понимал, что раз экстрасенсы на свете есть – кто-то, где-то и как-то ими становится. Всё так.

Но как-то все неожиданно вышло. Невпопад. Не вовремя. Над этим обретенным даром надо было крепко подумать… Но Ваня собирался задуматься о другом.

И принять решение.

Ваня по большому счету не был тугодумом. Просто не любил рубить сплеча. Постоянно выходило, что цена его решений высока. Он бы и не хотел – да так получалось.

Но запланированная разборка с самим собой не состоялась. Дар ошарашил внезапно, как кирпич – забывшего надеть каску строителя…

Нет, на самом деле все началось еще вчера… Точнее, сегодня… Еще точнее – ночью, после полуночи. Совсем уж точно: в 02.37. Секунды нужны? Засекать время всех сколько-то значимых событий стало у Вани инстинктивной привычкой… Правда, тогда на часы Ваня взглянул по другому поводу – дара он не заметил. Или заметил, но не придал никакого значения…

Осознал Ваня все утром. Вскоре после звонка в дверь.

Совершенно неожиданного звонка.

У ларька кучковались два мужичка грустно-ханыжного вида.

Вот только не спрашивайте, как можно кучковаться вдвоем, и не намекайте, что кучка из двух индивидов получается какая-то неполноценная. Ханыги не стояли, не сидели, не лежали, не шли и не выполняли упражнение “упал-отжался”. Именно кучковались. … Папа сонными глазами купил бутылку пива.

Подумал – и купил вторую. Другого сорта.

Третье раздумье длилось дольше.

Чувствовалось, что папа с сонными глазами пребывает в жизненном поиске…

Минута прошла – папа ни на что не решился…

На деле счет шел на секунды…

– Я боюсь, Даниэль… Он пал так глубоко, что ничего не услышит. Не пробудится… Не выйдет наружу…

– Боишься?! Ты?!

– Хорошо. Я тревожусь…

– Ничего страшного не случится. Мы начнем все сначала…

– Год подготовки пропадет… А Стражей осталось так мало…

– Что такое год?

– Год – вечность, когда ждешь Его… Если бы ты знал…

– Я знаю. Я помню все. Спящий проснется. Мы победим.

Адель хотелось в это верить…

И она верила…

Адель хотелось надеяться…

И она надеялась…

Адель – блондинка с синими глазами.

После ухода папы мальчик не скучал.

Весело и высоко подкидывал красную тарелку и бежал, быстро-быстро перебирая ножками, – чтобы успеть к месту падения…

Шустрый пацан, подумал Тарантино, крепенький…

Тарелка упала у самого края поля.

Мальчик бежал за ней.

Папа наконец решился – купил третью бутылку.

Ханыги следили за ним без признака интереса. Продавщица отсчитывала сдачу со скоростью утонувшего в смоле вентилятора. Папа внимательно и придирчиво осмотрел последнюю покупку. С нее и начал.

Легкое движение большого пальца – и пробки на бутылке не стало. Она не упала на землю, не улетела вверх или вбок. Ее просто не стало. Папа раскрутил бутылку и поднес к губам. Пиво не булькало, не лилось струей. Пенная поверхность в бутылке рванула вниз со скоростью падающего предмета. Даже быстрее… Пусто.

Ханыги выдохнули в восхищении.

Работал специалист высокого класса.

Предстоял бесплатный цирк.

Глаза папы так и не проснулись.

Автомобиль сверкал и переливался на солнце. Он был прекрасен и загадочен и выехал из таинственного места – из высоченных зеленых джунглей, скрывающих неизвестно какие другие загадки. Антенна над крышей дрожала муравьиным усиком. Рядом с ней вспыхивала и гасла самая настоящая полицейская мигалка…

Мальчик сделал шаг к нежданно явившемуся чуду.

Тарантино коснулся пульта.

Чудо развернулось и покатило обратно в свою чудесную страну.

Забыв про тарелку, мальчик поспешил за ним.

В неведомые зеленые джунгли.

Он не знал, что в джунглях встречаются хищники.

Папа вскрыл вторую бутылку. Тем же способом.

Слава проснулся резко, как от выстрела над ухом. Выстрела без глушителя. И сразу понял – его зовут. Кто и зачем – он не знал. Но надо было спешить. Надо было очень спешить.

По лестнице он бежал.

И застегивал на бегу пуговицы.

Мальчик приятно удивил Тарантино. Деловой пацан и не пугливый. Даже не дернулся от возникшего перед ним неизвестного дядьки. Очень хорошо. Возможно, хлороформ и не понадобится. Пока не понадобится. От кустов до машины пять метров и две секунды, но лучше преодолеть их без обмякшего тельца на руках.

– Зачем тебе такая игрушка, дяденька? – заговорил мальчик первым. – Ведь ты уже большой…

Мальчик строил фразы слишком правильно для четырех лет, на которые он выглядел. Но Тарантино не обратил внимания, ликуя от неожиданного подарка. Вопрос был идеальной подачей.

– Да вроде и не к чему… – сказал он, словно сам удивляясь. – Хотел подарить кому-нибудь, да вот решил поиграть напоследок…

Мальчик не клюнул. Поразительно, но он не клюнул. Искоса смотрел на игрушечный джип. И качал головой, словно не поверил.

Ни одному слову не поверил.

Времени не было. Тарантино пошел ва-банк:

– Хочешь подарю тебе? У меня в машине коробка и пульт управления. Пошли со мной, там все тебе и отдам.

Пульт лежал в кармане, но пацан не должен был заметить эту шероховатость. Ни один из предыдущих не заметил…

– Врешь ты все, дяденька… – сказал мальчик. – И никакой коробки у тебя там нет…

Хлороформ потребуется… И немедленно… Если только… Он ухватил мальчика за руку и сказал с грозной ноткой в голосе:

– Пошли, пошли… Там все и увидишь.

Когда взрослые говорят так, лучше их слушаться… Но мальчик странный… Если начнет кричать… Не важно, пропитанная хлороформом тряпка наготове. Не раскричится… Пискнет и замолкнет. Тарантино двинул через кусты, почти таща мальчика.

Не закричал.

Произнес лишь чуть громче, чем раньше:

– Мне больно! – И после секундной паузы: – Я папе скажу…

Внутри все пело. Скажи, скажи… Дойдем до машины – и говори папе, маме, бабушке… Не услышат.

– Папа, мне больно, – сказал мальчик, быстрее переставляя ноги – чтобы не упасть.

Не орет, надо же, подумал Тарантино. Ты еще эти слова проорешь и простонешь. Пока будет чем стонать.

Папа услышал.

Ханыги не обменивались мнениями, даже не переглядывались.

Просто синхронно, не сговариваясь, решили завязать с употреблением дешевых крепких напитков. Этот фокусник, этот любитель пива, продемонстрировал коронный трюк, заставивший серьезно задуматься о влиянии суррогатного алкоголя на сетчатку глаза.

Что там пиво…

Что там пробка…

На этот раз исчез папа.

Был – и нет его.

Когда его звали, папа умел двигаться быстро.

Очень быстро.

Тарантино не понял.

С ним ничего не случилось. Он продолжал быстро идти к машине, крепко сжимая ручонку пацана. Что-то произошло с окружающими кустами. С тростником. С тропинкой.

Они все застыли – не плыли мимо, не реагировали на торопливые движения ног Тарантино…

На самом деле, конечно, замер он – как на застрявшей в проекторе пленке…

Шагов сзади он не услышал. Просто перед ним возник папа. Не было его – и возник.

От неожиданности Тарантино заорал и напролом рванулся в кусты. Крик умер внутри. Листья и ветви не захлестали по лицу. Застрявшая пленка не двинулась. Он стоял как стоял.

Папа освободил ручку малыша из оцепеневшего захвата. Кажется, два пальца при этом сломались. Два пальца Тарантино – но боли он не почувствовал. Папа же не обратил внимания. Движения его были быстры и точны – и все равно оставались движениями спящего человека. Сомнамбулы. Лунатика. Хотя светило яркое полуденное солнце.

Тарантино казался статуей шагающего человека. Папа провел мальчика за его спину. Слова звучали приказом:

– Иди домой. Не задерживайся и не сворачивай. До звонка дотянешься. Скажешь маме – я скоро приду.

Способность слышать Тарантино не покинула. Думать – тоже. Он не уходит. Он не уходит!!! Он…

Мальчик не спешил выполнить приказ.

– Плохой дяденька обещал подарить мне машинку! – Неприязненный взгляд на Тарантино. Фраза опять звучала по-взрослому.

Джип валялся поодаль, неизбежный производственный расход, руки занимать чревато…

– Домой.

Мальчик поднял, прижал к груди игрушку.

И ушел не оглядываясь.

Тарантино не видел, что происходит за спиной. Но понял – мальчик ушел. И понял еще – все кончено.

Тарантино боялся боли. Но он не думал о том, что сейчас его поволокут и отдадут грубым людям в серой форме, и ему будет больно, а кто-то, давно и тщетно пытающийся вычислить автора кровавых подпольных фильмов, обрадуется, и всплывет тщательно замаскированная студия с аксессуарами и дебилом-садистом Корягой, и Тарантино швырнут в камеру, где будет еще больнее, потому что соседям все расскажут, так всегда делают, и будет совсем больно, всю оставшуюся жизнь будет очень больно, пока все не кончится, и он будет молить, что бы все кончилось скорей, молить, сам не зная, кого молит…

Тарантино боялся боли.

Но ничего такого он не думал.

Просто отчего-то знал – конец. End. Fine.

Дальше ничего не будет.

Кончится все здесь.

И сейчас.

Именно в эту секунду Наташка Булатова поняла так, что никаких успокаивающих сомнений не осталось, поняла с ясностью и отчетливостью хорошего снимка: она сошла с ума.

Поняла она это, именно рассматривая хороший и четкий снимок.

Рентгеновский.

Глава 8

Ваня стал экстрасенсом.

Звучит смешно, но было ему не до шуток. Только этого сейчас и не хватало для полной жизненной гармонии…

В коммерческом отношении дар был бесполезным: Ваня не чувствовал себя способным снимать сглаз и порчу, давать установки на бизнес– и секс-успехи, чистить карму с аурой и привораживать по фотографиям, волосам, ногтям, крови и сперме…

Даже способным банально раскинуть карты Таро – не чувствовал. Никогда не брал их в руки…

Дар состоял в…

Впрочем, по порядку.

Звонок в дверь раздался субботним утром, не слишком рано и не слишком поздно, в 10.31 – на часы Ваня глянул. Он открыл, слегка удивленный.

Сегодня он не ждал никого.

Парень. Молодой, помладше Вани. Домашняя футболка, вытянутые на ногах треники испачканы известковой пылью. Шлепанцы. Вид замотанный и слегка смущенный.

Жизненная история паренька была незамысловата: переехал в их подъезд вчера вечером, квартира – как после самума, осложненного полтергейстом, вещи навалены от стены до стены и от пола до потолка, он пытается разобраться, начал с книг и полок, их больше всего, осталась библиотека от дедушки, надоела, продавать жалко, читать некогда… короче: не будет ли новообретенный сосед так любезен одолжить ему на час-другой дрель со сверлами, у него вообще-то есть, да поди раскопай сейчас… Типичная история, отчего бы и не помочь соседу.

Парень лгал.

Нагло и убедительно лгал.

Во всем.

Не было у него покойного дедушки-библиофила, и квартира не была завалена полками, и стены он сверлить не собирался… И в этот дом не переезжал. Ни вчера, ни когда-то.

Вот так.

Ваня понятия не имел, как и откуда он это знал. Но знал точно. Не догадывался – знал. Чувствовал ложь, как чувствуют цвет, звук, вкус… Шестое чувство во всей своей красе.

Дар был однобоким – знания истины он не давал. Ваня не представлял, зачем парень врет и зачем ему эта дрель…

Помочь могла банальная логика. Едва ли это подстерегающий жертвы по подъездам маньяк, позабывший дома излюбленное орудие… Надо думать, все проще: лжесосед навсегда испарится, а дрель осядет без особого риска в комке – никто землю рыть не станет, менты спустят на тормозах… Просто и изящно, в духе О. Бендера. И прибыльно: сколько за день можно отбомбить подъездов? А дрель – она подороже отвертки будет…

Мысли эти мелькнули быстро – просительная улыбка парня не успела погаснуть.

Открытие нуждалось в проверке. Психика у Вани здоровая, но все когда-то начинается, мог и незаметить, как съехал с катушек, – не заметить за ночными рейдами по подвалам… Если так – зачем обижать человека.

– Одну минуточку, – сказал Ваня дружелюбно.

Дрель была под рукой. Он все и всегда держал так – под рукой. Но Ваня не протянул просимый инструмент парню через порог – вышел на площадку.

– Пойдем. Помогу, – сказал он просто. – Чего одному корячиться…

Посмотрел парню в глаза и улыбнулся.

Неизвестно, что разглядел тот в Ваниных глазах и улыбке. Наверное, ничего хорошего. А может, сыграли нервы.

Парень рванул с высокого старта и понесся по лестнице. Босиком. Очень быстро. Шлеп-шлеп-шлеп босых пяток слились в бурные, продолжительные аплодисменты, перешедшие в овацию. Овация завершилась хлопком двери подъезда. На память о горе-аферисте на площадке остались шлепанцы.

В погоню Ваня не пустился.

Надо было сесть и хорошо подумать.

О многом.

Папа смотрел на Тарантино с вялым и сонным интересом – так недавно он изучал пивные бутылки.

Короткие мысли Тарантино шныряли испуганными крысятами и были похожи, как крысята одного выводка, – в основе всех лежал страх. Затем крысята нашли щелку – все мысли исчезли и осталось только ощущение. Одно, но страшное – будто голову его трепанировали дисковидной насадкой аппарата для обработки костей (название медицинское и сложное, но именно так – Тарантино в деталях был знаком с такими штучками, хотя никого никогда не лечил). Протрепанировали – и отложили крышку черепа в сторону, как с кастрюльки с доспевшим блюдом.

А потом мозг стали терзать безжалостно острые инструменты, их названия и функции Тарантино тоже знал хорошо…

Но это, конечно, лишь казалось: папа стоял где стоял – в нескольких шагах от него.

Было больно.

Говорят, мозг лишен нервных окончаний, ничего не чувствует – Тарантино сомневался. Его актеры вполне натурально корчились в подобных эпизодах. Теперь он убедился.

Было больно.

Было невыносимо больно.

Он бы орал, заходясь диким криком, в самом прямом смысле разрывая связки себе и барабанные перепонки другим, – если б смог.

Он извивался бы с чудовищной, невозможной для человека силой, способной порвать наручники и сыромятные ремни, – если б смог. Он бы смог, он сам видел такое – как крушат железо, ломая кость и разрывая собственное мясо – от страшной боли, – смог бы и он…

Его путы оказались крепче.

Он остался скован и нем.

Он бы умер, как умирали многие – без смертельных ран, просто от боли… Или хотя бы отключился, потерял сознание – ему не дали и этого.

Потом все ушло.

Пришло другое.

Не к Тарантино. К папе.

В серо-стальных глазах появился неприятный красноватый оттенок – папа проснулся. Ничей разум не смог бы спать после короткой экскурсии по закоулкам памяти Та-рантино. Ничей. Ни человеческий, ни…

Папа проснулся.

Долгий-долгий сон кончился.

Люди во сне дышат, сердце их бьется, некоторые разговаривают, иные даже ходят – не прерывая сна. Папа мог все это и еще очень многое. Сон был внешне похож на жизнь – но папа не делал в нем того, для чего был рожден… Или создан…

Его разбудили. Разбудили, чтобы отыскать и убить. Он не знал этого. Знал бы – не смутился. Он давно был не жив ,и не мертв. Он застрял на полпути…

Тарантино не видел ничего. Тарантино отдыхал от приступа дикой боли. Он понял все. Озарение было кратким и ясным. Все мудрецы, исписавшие сотни и тысячи томов в поисках формулы счастья, – глупцы. Всё – красавицы, золото, слава, власть, – все тлен. Тлен даже искусство. Когда тебя понимают – это смешно и никому не нужно…

Счастье – это отсутствие боли.

Тарантино стал счастлив.

Когда она шла по улице, мужчины замирали. В самом прямом смысле слова. Ненадолго, но замирали. Так пять лет назад на утреннем берегу Кулома замер много пьющий браконьер Гаврилыч, забывший свое настоящее имя – Гавриил…

Мужчинам хотелось многого: купить на сжатые в кулаке мятые червонцы цветы, а не поллитру; или немедленно написать книгу, лучшую за все века книгу о любви; или отправиться добровольцем на очередную войну – сейчас и так: в сорок пять, с брюшком, одышкой и пятью диоптриями… Хотелось сделать что-то, чтобы стать достойным ее.

Будем реалистами – не только возвышенного хотелось мужчинам. У сопливых мальчишек случалась первая эрекция, у восьмидесятилетних дедушек – последняя, что уж говорить о промежуточных возрастах.

Но никто не спешил перейти от желаний к действиям. Никто не пытался узнать имя или взять телефон, никто не плелся сзади, тупо уставившись на ее ноги, голоса с южным акцентом не предлагали тут же зайти в ювелирный, дабы немедленно достойно украсить – вах! какие пальчики…

Синие глаза умели не только манить, но и отталкивать.

Женщины не смотрели с завистью. С гордостью – что и они – тоже. Что и их – кто-то видит такими. А если не видит – пусть слепцу будет хуже…

Она проходила, и наваждение таяло. Но не совсем… Люди быстро забывали это видение – чтобы когда-то ночью проснуться с криком, поняв, что все у них не так, что все достигнутое ничего не значит и не стоит, но есть, есть, есть где-то далеко или рядом настоящее и прекрасное – упущенное или незамеченное… Люди просыпались с криком, на мгновение понимали все – и засыпали на мокрой от слез подушке.

Адель шла по улице.

Адель, девушка с золотыми волосами.

Папа рассуждал сам с собой.

Он был похож на проснувшегося в незнакомом месте человека, соображающего – где и зачем он оказался и что здесь предстоит сделать.

Только в отличие от проснувшихся людей папа прекрасно помнил все, что происходило с ним во сне.

Папа поклялся никогда не делать этого. Поклялся тому, кто смог его полюбить. Никогда не делать.,, с людьми. Но Тарантино ведь не человек? Не человек…

Тарантино молчал. Он был счастлив.

Когда папа подошел ближе, когда впервые коснулся Тарантино, когда заглянул ему в глаза и медленно, очень медленно приподнял свою верхнюю губу – Тарантино был безжалостно выдран из счастливой расслабленности.

Пришел страх. Страх новой боли.

– Не бойся, – сказал папа. – Больно не будет.

Невидимые путы исчезли на короткое мгновение – достаточное, чтобы затекшие мышцы обмякли, и Тарантино плавно упал на траву.

Папа не лгал.

Больно не было.

Тарантино умер счастливым-.

Мальчик стоял у подъезда, у железной двери с кодовым замком. Код не срабатывал, ключа не было. Прижимал к груди игрушечный джип. Ждал, пока кто-нибудь войдет или выйдет.

А еще – знал, понимал, ощущал все, что происходило сейчас на пустыре-болоте. И это ему не нравилось. Он стоял, почти уткнувшись лицом в железо двери.

А когда обернулся – перед ним была девушка.

– Хайле*, Царь! – К мальчику никто и никогда так не обращался.

* Для читателей, не слишком внимательно изучающих примечания, а также для политически озабоченных граждан, вынюхивающих всюду красно-коричневый всемирный заговор, стоит повторить: не надо ассоциировать приветствие “Хайле!” с поганым нацистским “Хайль!”.

Но он понял.

– Я не царь, я Андрюша.

Он крепче прижал к груди джип.

– Ты прошел Испытание! Я, Адель, посланная Побеждать, нарекаю тебя Царем! И будет Царствие твое над Живыми!!

Голос гремел, синие глаза сверкали.

Потом она развернулась и пошла.

Каблучки цокали по асфальту – и слышался в том звуке далекий стук копыт, и звон оружия, и зов трубы.

Труба пела тревожно.

* * *

– Совсем кришнаиты поганые умом подвинулись, креста на них нет, еще к ребенку привязалась, стерва бесстыжая, как толь… – Бабка, бывшая единственной свидетельницей Наречения, бормотала монотонно, даже ругательства вылетали без следа эмоций.

Старые люди бывают разными. У одних – не врут поэты – действительно до самой смерти бьются сердца Любящих. Или сердца Воинов. У других не бьется ничего – так, сокращается что-то по инерции. Они мертвы, и не обманывайтесь внешними признаками. Движутся не одни живые. Дергаются даже отрубленные лягушачьи лапки под током.

Старуха была мертва. Продолжая скрипеть на той же ноте, она пошаркала куда-то по своим делам – делам трупа.

Дверь подъезда скрежетнула – выходили люди. Мальчик пронырнул между ними. Андрюшка, нареченный , мчался вверх по лестнице, прижимая к груди трофейный джип.

Впереди его ждало многое.

Прохожие удивились.

Несущийся куда-то со спринтерской скоростью молодой человек остановился мгновенно, опровергнув все рассуждения физиков о времени торможения.

И застыл.

Окажись рядом скульптор – точно бы схватил карандаш и набросал эскиз к будущей статуе. К аллегорической фигуре “Недоумение”. Скульптора не было. Не было также (уже у молодого человека) головного убора, носков и ремня на спадающих брюках. Судя по состоянию шевелюры, расческа у недоуменного юноши тоже отсутствовала…

Слава Полухин не понимал ничего.

Нет, слабо сказано, затертый штамп.

Разве так: НЕ ПОНИМАЛ НИЧЕГО.

Зачем, едва проснувшись, он выскочил из дома?

Куда несся?

И почему остановился?

Дежа-вю какое-то…

Секунду назад ему казалось, что понятно все: и причина, и цель этой гонки… Раз – и все исчезло. Он прекрасно помнил, что делал, проснувшись, помнил до мельчайших подробностей… Не знал только: зачем?

Он стоял долго. В реальность Славу вернул насмешливый мужской голос, посоветовавший застегнуть ширинку.

Он медленно пошел по тротуару… Вердикт десятиминутных раздумий гласил: приснилось что-то…

Вообще-то Слава был весьма внушаем и даже сам себе мог внушить что угодно… Но все равно его эта хилая версия не устроила. Приснилось? Ну да, погано спал сегодня, ну да, кошмары мучили… Бывало с ним такое после рейдов, хоть и не признавался никому в “Хантере”… Бывало – но по улицам с расстегнутыми штанами он не бегал.

Решать проблемы в одиночку Полухин был не способен категорически.

Надо пойти и посоветоваться.

Советовался он всегда с одним человеком…

Глава 9

Образование Вани к точным наукам отношения не имело. К гуманитарным, впрочем, тоже.

Экономика и право.

Экономика и право – науки объемные, состоящие из многих дисциплин. Но экстрасенсорику в их число при верстке учебных планов как-то не включили. Забыли, видимо…

Хотя Ваня подозревал, что ни гуманитарные, ни технические корочки ему тоже бы не помогли. Возможно, чему-то в этом роде учат в какой-нибудь Академии Космического Разума, но и их бутафорский диплом в дальнем ящике Ва-ниного стола не валялся…

Осталось полагаться на здравый смысл и логику. Ни то, ни другое у него не хромало.

Итак: что мы имеем?

Некую особенность организма, ранее неизвестную. Шестое чувство.

Что хотим узнать?

Что, что… Известно что: откуда оно взялось? и что с ним теперь делать?

Физиологические аспекты явления – в сторону. После как-нибудь. Вскрытие покажет.

Дано – доказать. Простенькая такая теоремка из учебника шестого класса.

Когда появилось это, Ваня знал. Ночью, на выходе из подвала… Прохор… Прохор соврал ему – и он почувствовал… Стоп. Может, все началось раньше? А ему просто не лгали? Почему бы и нет, доверять надо людям… Надо найти заведомую ложь.

Он прокручивал ночь и вечер назад, как кинопленку, – дальше, дальше, стоп… Вот оно! Полухин. Они стоят у ворот, готовят оружие… Славка говорит: крыс немерено.. А все не так… Но Ваня ничего не чувствует.

Хм… Но Полухин-то был уверен! Не стал бы так подставляться с пустым объектом, Прохор ему еще припомнит. Прохор злопамятный.

Тогда возникает маленький вопрос, даже два: лжет ли человек, если уверен, что говорит правду? и определяет ли это дар?

Ваня слегка запутался…

Мала статистика, нужен эксперимент.

М-да… а как его поставить? Обратиться к соседям с невинной такой просьбочкой: “Вы соврите мне что-нибудь, но при этом будьте уверены, что все сказанное – правда!” Надо Думать, результатом смелого опыта станет устойчивая репутация ширяющегося наркомана… Нет, к соседям нельзя… Позвонить кому? И что сказать?

Под конец у него мелькнула даже дикая мысль надиктовать ложь на магнитофон и протестировать себя самого… Препона была та же – несовместимость случайной и заведомой лжи.

Ваня оделся и вышел.

Есть идея…

– Страж стоит на Пути, Спящий проснулся. Царь наречен. Что за сомнение гложет тебя, брат?

Когда кто-то тщится делать не данное ему – это смешно. Чаще всего. Но иногда это страшно.

Даниэль сомневался.

Страшен вид несущего Меру, когда он в сомнениях. И лучше не быть тогда на пути его.

Адель – была, ибо путь их общий.

– Царь. И то, что его надо убить…

– Я понимаю тебя, брат… И скорблю с тобой… Но если он взрастет и познает силу свою. Он и сейчас силен. Убивающий был бы повержен им. Даже если бы Спящий не проснулся…

– Страшна наша Битва, сестра… И страшен будет Час ее.

– Извините. Подскажите, пожалуйста, который час? Прохожий бросил беглый взгляд на циферблат.

– Половина первого.

– Большое спасибо.

Соврал, определенно соврал.

Прохожий отошел, Ваня достал часы из кармана. Тридцать пять минут. Понятно, отстают часы у мужика или округлил…

Все ясно. Эксперимент, можно завершать. Десять опытов. Четыре правдивых ответа. Ну, с этими понятно, хорошие часы, идут с точностью до минуты… А вот пятеро лгали, и Ваня это почувствовал… И не важно, спешили или отставали их ходики. Важно иное – ну никакого нет резона преднамеренно врать случайному прохожему о времени… Один, правда, соврал нагло – нет часов, дескать. Спешил, рукав засучить ленился? Какая разница…

Ваня вернулся домой.

Все ясно.

То есть, конечно, ничего не ясно.

Ясно лишь, где он подцепил этот вирус.

В подвале. В очень странном подвале. В подвале, где не было дичи. И где лежала на сырой земле крепко спящая красавица.

Есть версия. Гениальная. Блестящая и неподражаемая. Можно писать фантастический роман в трех частях с прологом и эпилогом. Ау, где тут ближайшее издательство?

Значит, так. Пару миллионов лет назад грохнулся корабль пришельцев. На территории будущей птицефабрики. Но не простых, не всем знакомых зеленых человечков. Эти особенные. Говорят одну правду – по той причине, что все поголовно чуют ложь. Такая уж у них на планете микрофлора – все заражены вирусом правдоискательства. Короче, грохнулись. Занавес. Акт второй. Наши дни. Место то же. Корабль наконец проржавел, и инопланетная зараза просочилась наверх. И ножки Буша тут ни при чем – фабрика накрылась по другим причинам. Народ с нее побежал. Трудно работать стало. Вахтер каждого спрашивает: а не выносишь ли ты, милый друг, чего с родного предприятия? И хрен донесешь родным чадам свежей курятины. Акт третий. Два отчаянных диггера, В. Полухин и…

Стоп. А как же Славка? В нем тоже должно бы прорезаться… Надо…

Как тут же выяснилось, у Полухина могли прорезаться и иные способности. Например, телепатические.

Потому что в этот момент он позвонил в дверь.

Папа поднялся.

Папа вытер губы.

Папа посмотрел вокруг. Далеко посмотрел – не глазами.

При всем несходстве сущностей чувствовал он себя как человек.

Как человек, давший зарок не пить и долго державшийся. А сейчас выпивший первую рюмку. То же самое ощущение легкости и облегчения от опостылевших пут, и легкое смущение, и некий самообман: ну, одна, ну и что, только сегодня – завтра снова завяжу; и глубокое, запихиваемое еще глубже знание: что ничего он не завяжет, что впереди пропасть; но! – шальной кураж от предвкушения сладости, пьяняще-пугающей сладости свободного падения; и – подсознательное желание скорее сделать шаг к краю, к краю пропасти…

Именно так все с папой и происходило…

К тому же то, что лежит сейчас у его ног, – не человек. И никогда не было человеком. Люди чуть по-другому устроены.

А ведь вокруг есть другие не-люди. И много…

– Коряга? – неожиданно говорит вслух папа, вспомнив что-то, выуженное из памяти мертвеца. Тогда еще живого мертвеца… – Коряга… Мерзкое имя…

С этим мерзким именем на устах папа улыбается.

Улыбка страшная.

Он не должен убивать.

У него есть дом. У него есть жена. У него – и это главное – есть сын. Он не должен убивать людей. И он не будет. Людей – не будет.

Да! Все так и было. Все так и есть.

Бродят, бродят по земле не-люди…

И люди…

Вопрос в другом: в грани. В грани меж ними. Спорный вопрос.

Но одно бесспорно: пьяница всегда найдет причину и повод выпить.

А убийца – убить.

Потом папа вспомнил, как его звали. Звали очень давно, и нареченное имя это было важнее и данного при рождении, и записанного в паспорте… Папу звали – Царь Мертвых…

– Да-а-а… Хреновый у тебя видок… Надо срочно выправлять положение… Будь другом, достань из холодильника пару пива… Я сейчас закончу…

Ваня делает вид, что увлеченно стучит по клавиатуре компьютера (на деле не загруженного). Сам наблюдает за уныло потянувшимся на кухню Полухиным. Славка исчезает из прямой видимости, но в прихожей – большое зеркало…

Та-ак….

А ведь не для вида туда пошел…. Изучает нутро холодильника заторможенно, но старательно… Пиво ищет. Которого там нет.

Накрылся сюжет для фантастического романа.

Так что все твое, целиком и полностью… Сам владей и сам все расхлебывай.

Дальнейший разговор не получается. Ваня не может сейчас тащить на себе еще и комплексы, проблемы и заскоки дружка… Скоренько успокаивает шаблонными фразами о нервах, о сорвавшемся очке…

И выпроваживает.

У него еще есть дела… У него сегодня свидание.

Любовное.

Как бы…

Холеные пальцы брезгливо отталкивают рентгеновский снимок. Он скользит по полировке стола.

– Я не знаю и не хочу знать, как вы это сделали. Механика дешевых фокусов меня не интересует. Хотя могу догадываться – слепили из дентина фальшивый премоляр* с лишним корневым каналом, заполненным чем-то рентгено-контрастным… Не важно. Мне любопытна цель этой… Даже не знаю, как назвать…

– Но, Валентин Степанович…

– Не надо, Наташа! Слушать все эти бредни по второму разу не слишком увлекательно. Мне кажется, что вы не совсем верно оценили ситуацию. Да, я интересуюсь паранормальными явлениями. Да, нам сокращают штаты и из трех интернов в поликлинике должен остаться один… Но если вы пытаетесь решить свои проблемы таким способом – вы сошли с ума…

Наташа Булатова и сама так думала…

* Премоляр на языке стоматологов – четвертый зуб человеческой челюсти, следующий за клыком. Пятый, кстати, тоже премоляр – но к делу это не относится.

Глава 10

– Ты опять пил… – Голос женщины негромкий, бесцветный. В нем почти нет эмоций, кроме одной – страха. Но страх – такой, что криком его не выразить. Страх, от которого немеют.

А еще – обреченность.

Он разворачивается и уходит.

Одни говорят, что во многой мудрости есть много печали. Другие попроще: меньше знаешь – крепче спишь. И то, и другое верно, и Ваня убедился в том сполна. На любовном свидании. На любовном. Как бы…

Тамару он не любил.

Хотя надеялся – может, и перерастет эта постельная дружба в нечто большее. Да и пора, двадцать восемь лет, время задуматься о семье и детях. Недаром старики говорили: стерпится-слюбится. А тут и терпеть не надо, нормальная девчонка, они отлично проводят время…

(Будем реалистами. Юношей бледным со взором горящим Ваня не был. Не пришла пока Любовь – увы! – но не загибаться же по этому поводу от спермотоксикоза…)

Был и еще один нюанс.

Производственный.

Вице-директору филиала крупной компании не положено в двадцать восемь лет ходить холостым. Особенно если корни компании – на пропитанном традициями и туманами Альбионе. Незачем подавать поводы к подозрениям в беспорядочных связях или, того хуже, в не туда, куда надо, направленной ориентации.

Допустимый минимум – невеста. Обрученная невеста. Таковой Тамара и числилась – палец на Ваниной левой руке уже четыре месяца давило кольцо. И Тамара ненавязчиво и расчетливо вела дело к тому, чтобы со временем переместить его на правую…

Все шло как обычно – они обычно встретились, и обычно сидели в кафе, и обычно говорили о разном, и назревал обычный культпоход в театр, и еще дальше на горизонте маячили обычные маленькие радости добрачного секса, и…

В театр они не пошли.

Все закончилось в кафе.

Совсем закончилось.

Потому что необычным было одно – он ощущал ложь. Ее ложь. Всю.

Поначалу – на первой и невинной – это даже порадовало. Пряча улыбку, он представлял семейную жизнь с волей-неволей верной женой… Потом он немного встревожился. Потом стал загибать под столом пальцы. Потом – помрачнев, мертвым голосом – стал задавать вопросы… Она что-то почувствовала, пыталась успокоить, говорила много и ласково – а детектор в голове щелкал: ложь, ложь, ложь…

Это была пытка. Для него. И растягивать ее не стоило.

Он снял кольцо. Положил на блюдечко. И соврал первый раз за вечер:

– Ты знаешь, я встретил другую. И полюбил.

Он думал, что то была ложь во благо – и ей, и себе.

Нет.

То было предвидение…

Вечерело.

Слава тупо и бесцельно шел по улице. Он не хотел никуда идти – переставлял ноги, постаравшись полностью отключить от этого процесса сознание. У Полухина была дикая надежда – если шагать именно так, можно неосознанно дойти.

Прийти туда, откуда его позвали. Куда он стремительно бежал и не успел. Туда, где он нужен. Славе хотелось быть кому-то нужным. Он дойдет и узнает все, и все сразу станет понятным, и исчезнут страхи и сомнения, и исчезнут ночные кошмары, и придет что-то новое, он пока не знает что, и появится…

Он ходил так много часов.

Ноги уже не гудели. И не болели. Их не было. Под брюками мерно двигались чужие механические конструкции, не имевшие к Славе отношения. Все впустую. Он ничего не найдет…

Полухин тяжело рухнул на скамейку. Там сидела девушка. Симпатичная шатенка с короткой стрижкой, но Слава подсел к ней не поэтому. Просто механические отростки, сменившие ноги, неожиданно выработали свой моторесурс. Раз – и встали.

На девушку Полухин не смотрел. Он и раньше никогда не знакомился с девушками на скамейках. Он был застенчив, Слава Полухин, хотевший стать мужчиной – убив. И не сумевший.

Бедный глупый Слава…

У девушки был убитый вид – как и у него. Она скользнула по нему равнодушным взглядом.

Через секунду она смотрела на Славу так, как никто из женщин (да и мужчин) на него никогда не смотрел.

С ужасом.

Смотрела туда, где Ваня наложил ночью повязку – теперь грязную, сползшую. Не отрываясь, смотрела в одну точку. Точнее – на две точки…

Чаще бывает так: появляется вещь, которой не было раньше, – и ей придумывают имя – чтобы не ломать язык долгими объяснениями: мол, это почти как вон то, но с перламутровыми пуговицами…

С клубом “Хантер-хауз”* получилось наоборот. Сначала в голову Прохору пришло название – красивое и заграничное, но ничего не значащее. Охотничий домик у клуба появился позже… Появился на самых задах спортивного комплекса завода “Луч”…

* На языке потенциального противника “Хантер-хауз” означает “Охотничий домик” – по крайней мере придумавший название Прохор всегда считал именно так.

Спортивный этот комплекс (или просто – стадион) занимал несколько гектаров в пригороде и не имел ныне к заводу никакого отношения. Хотя все говорили по-прежнему: стадион завода “Луч”. Иногда имена живут дольше нареченных ими вещей – бывает и так.

Здесь не сходились больше под пьяноватые вопли болельщиков в жарких поединках футбольные команды цехов. Не пыхтели значкисты ГТО, готовясь к труду и обороне. Не совершал утренние пробежки вице-чемпион области по боксу Вася Дроздов, слесарь пятого цеха (родной цех, понятное дело, лицезрел чемпиона лишь в дни зарплаты). Теперь здесь было другое.

Серьезные люди расслаблялись после серьезных дел. Говоря по науке – релаксировались. Гольф, теннис, верховая езда, бассейн с сауной… А еще здесь был – вдалеке, неприметно, с краю – “Хантер-хауз”. Охотничий домик.

Изнутри – стены из неошкуренных бревен. Декорация – под ними кирпич. Здесь много декораций. Трофеи на стенах, например. Чучела зверей и птиц. Как-то сибиряк Максим вытащил в лес, на охоту – не понравилось: комары, под ногами хлюпает, дичь прячется… А главное – нет азарта настоящей охоты. Трофеи – декорация, настоящие укрыты надежно…

Вокруг огромного стола восемь стульев – по высоким резным спинкам невинно скачут деревянные косули-зайчики. У каждого здесь свое место, все по табели о рангах… Два стула пусты – Вани и Полухина.

Сигаретный дым уже не клубится – ровное синее марево. Лица в нем странного цвета.

Плохо об отсутствующих говорить не принято. Но в уставе “Хантера” такого пункта нет. О них говорят.

И говорят плохо.

Вечер.

Двое на пустынной улице.

Женщина и ребенок.

Тяжелая сумка тянет руку, у мальчика – крохотный рюкзачок за плечами, тоже набит. Из-под клапана рюкзачка высовывается игрушка – радиоуправляемый джип американской полиции.

Это бегство.

Она ушла, нет – она сбежала, собрав за десять минут что можно, потому что ушедший мог в любой момент вернуться, потому что все клятвы нарушены и все печати сняты, она бежала и не знала – куда; были бы деньги, она бы пошла в первое турагентство, лето, полно горящих путевок, и – не важно куда, далеко, очень далеко – Канары, Тунис, Египет, не важно, как можно дальше, но денег нет, и она не знает, куда бежать, и она уходит – не куда, а откуда, и дорога ее страшна, и впереди…

Глава 11

Это бегство. Женщину зовут Марья.

Пришла ночь.

За окном серый свет.

Или серая тьма.

Серая ночь, которую поэты зовут белой…

Свет на кухне погашен. За столом двое. Родители поудивлялись странному гостю дочери и легли спать – взрослый человек, двадцать третий год идет, своя личная жизнь, да и пора бы, все ждала принца на белом коне,, школьные подруги – вон уже разводятся…

Слава говорит.

О подвале. О девушке с черными волосами. Свет погашен, лиц не видно – и он этому рад. Наташе хочется спросить о многом. Но она молчит – сейчас не время вопросов.

Слава говорит, он уже не может остановиться – как не мог остановить свой утренний бег. Не только про подвал – он говорит все. Скрепленная его кровью бумага превращается в труху и разносится ветром. Слава Полухин исповедуется – первый раз в жизни. Его рассказ странен и страшен.

Но Наташа верит всему.

Сойдя с ума, легко верить всему.

За окном серая тьма.

Или серый свет.

Ночь – лучшее время для мыслей.

Ваня Сорин давно прочитал в каком-то околонаучном журнальчике, что пределы здорового сна лежат между четырьмя и восемью часами – больше вредно, меньше тоже. И с тех пор он не спал больше четырех часов в сутки. Перспектива продрыхнуть ровно третью часть жизни не вдохновляла. Одна шестая – еще туда-сюда… Даже сны ему никогда не снились – абсолютно потерянное время…

У него было о чем подумать.

С нежданным своим даром Ваня разобрался быстро.

Рассудил так: если у тебя есть дар, или талант, или хотя бы валютный счет в коммерческом банке, надо учиться им управлять. Иначе дар или талант либо захиреет и исчезнет, либо превратится в нечто страшненькое… А счет канет вместе с разорившимися банкирами…

Правда, как управлять, та еще проблема. Ясно одно – рассказать об этом нельзя. Никому. Может, конечно, и не налетят вороньем доценты-кандидаты в целях изучения и препарирования, но… Из окружающих слова придется вытягивать клещами, это точно… Сдержанны и молчаливы они станут, окружающие… Ну а семейная жизнь… Да-а… С Тамарой хватило получаса… Разве что поискать глухонемую посимпатичнее… Живут и с такими, записками общаются… Кстати…

Он встал.

Немного поразмыслил у книжной полки.

Вытащил статистический справочник и книжицу в мягкой обложке. Открыл, вчитался. На печатное слово дар не реагировал. Только на изреченное…

Хватит экспериментов.

А управлять надо просто: научиться отключать.

Вот и все.

Четко и ясно.

Со второй проблемой, с “Хантером”, решить сразу четко и ясно не получилось. Проспал в эту ночь Ваня гораздо меньше четырех часов. Зато уснул сразу, бессонница не мучила.

Кошмары тоже.

– Мы в чем-то ошиблись, сестра. Проснувшийся гораздо сильнее, чем мы думали. Как смог он сберечь силы? Такого не было никогда…

– Вокруг много его подданных, брат. Гораздо больше, чем раньше. Они питают его… Ты знаешь, где он?

– Нет. Его разум закрыт. Я только чувствую, как он убивает…

– Пусть. Страж повергнет его, когда придет время…

– На смену придет другой Царь Мертвых…

– Пусть. Кто-то повергнет и его. Но это будет не наша Битва. Где?

– Она сбежала и забрала его с собой.

– Пусть. У Царя Живых много путей, но все приведут к Вратам.

– И все-таки, Адель, мне его жалко.

Стук колес, сын Царя Мертвых, спит. Вихрастая голова на коленях матери. Руки обнимают игрушку – джип американской полиции. Других второпях не взяли.

Звучит голос. Далекий, мертвый, скрежещущий голос:

– Волховстрой. Конечная. Просьба освободить вагоны.

Он плевал на здоровый образ жизни вообще и на свое сердце в частности. С такой работой до почтенных седин все равно не дожить…

Майор Мельничук допил шестую за ночь чашку кофе и закурил очередную бессчетную сигарету. Спать он не мог.

…Все было как в первых пяти случаях: обескровленный труп с двумя характерными отметинами на горле.

И все было не так, совсем не так…

Те пятеро умирали достаточно долго, медленно исходя кровью… Отчего и родилась версия о двузубой вилке и решивших поиграть в трансильванского графа отморозках. Один такой случай в практике майора уже был: пятнадцатилетняя девчонка начиталась-насмотрелась – и съехала. Решила послужить Князю Тьмы. Ну, тот ее и надоумил – пригласила одноклассницу – прыг и впилась зубами в горло.

Едва спасли… Лечат теперь служительницу… А ее подружке всю жизнь в шарфике ходить или с воротником высоким.

Князь там или не Князь, но с родителями малолетней вампирши майору хотелось разобраться. Не на Луне ведь жили, не на полюсе, рядом – комната у девки вся летучими мышами да вампирскими рожами обвешана, распятие перевернутое, книжонок поганых кучи, кассет целая полка…

А как разберешься, ничего и слышать не хотят, стоят на своем, как гвардейцы-панфиловцы: книжонки законно изданы, кассеты не пиратские, а у дочурки психическое расстройство с длинным названием – через годик вылечат… Ну-ну… Вылечат и выпустят… Засов-то на спальне своей поставите?

Нет, что-то было в Святой Инквизиции рациональное, как ее ни пинают… Надо, надо жечь иных авторов на куче их творений.

Ну ладно, та горе-вампирша – дилетантка и самоучка.

Но в этом июне на майорской территории начал резвиться кто-то куда как серьезный. Не зубами грызли – клыки у человека и короче, и уже расставлены… Это же инструмент и выдумать надо, и изготовить… И работать им – не в одиночку. Майор готов был прозакладывать все шансы стать яодполковником – работала группа. И хотя бы у одного в той группе есть неплохие способности планировать акции.

Потому что иначе так не бывает: пять случаев один за другим – и никто ничего. Никто ничего не видел и не слышал. Как ни прячься, как ни выбирай места укромные, следок какой-никакой оставишь… Кто-то человечка подозрительного видел, кто-то из кустов звуки какие слышал… Не бывает серийников-невидимок.

Майор прекрасно знал, что потенциальные свидетели порой шляются по таким местам, что диву только даешься: да как же тебя туда занесло, голуба? Но его люди перерыли весь район. Никого. Нет свидетелей…

Группа. С четким разделением обязанностей: кто-то работает, кто-то прикрывает, кто-то отход обеспечивает… И никаких бессистемных шатаний в поисках жертв – тогда уж точно бы засветились.

“Хантер” на роль такой группы подходил идеально. И был у них толковый парень, способный просчитать все…

От немедленных действий против подотдела очистки майора удерживали два соображения.

Во-первых, интересный подбор жертв. Пятеро мужчин. От девятнадцати до тридцати шести. Не наводит на размышления? Майора навело.

Девица. Приманка. Прием, старый как мир.

Но: никто и никогда не видел в их примелькавшейся компании девиц. Ни разу.

Тоже, конечно, не довод. Но майор знал хорошо: с кем гуляют-тусуются, с тем и на дело пойдут… Или наоборот – после дела той же кампашкой гулеванят. А банда, съезжающаяся с разных концов страны банк, к примеру, взять, – это даже не детектив, это фантастика…

Вторая причина была еще проще: глаза Вани. Ну не верил майор, хоть тресни, что перед ним маньяк-серийник…

И тем не менее майору казалось, что на этой дорожке он с “Хантером” еще встретится. Две группы, работающие ночью на общей территории… Вполне могли где-то пересечься… А может, какой многостаночник и тут, и там подвизался…

Такой вот расклад был у майора до минувшего дня.

Шестой случай перевернул все с ног на голову…

Ночь прошла. Пришло утро.

Глава 12

Такси он остановил в километре от стадиона завода “Луч”.

На своей не поехал, кто знает, как возвращаться придется. К главному входу комплекса не пошел, срезал по зеленке к “Хантеру”. Шел, непринужденно помахивая футляром, какого не постыдилась бы и скрипка Страдивари. Было уже светло.

Шел спокойно.

Все решено, взвешено и отмерено.

Так же спокойно он нырял в логова.

Один, совсем один.

Лишь с карабином “Везерби” в левой руке.

– Куда нам идти? Что нам со всем этим делать? Кто нам поверит?

Солнце заливало кухню, волосы Наташки сверкали свежеотлитой бронзой. Спать обоим не хотелось.

– К Ивану, – твердо сказал Славик. – Больше не к кому. Он ее видел… И возьми фотографию… Она не очень изменилась… Внешне…

Но к Ване они не пошли.

Славик встал.

Наташка спросила что-то не важное, она потом не вспомнила – что; может, где живет этот Иван и как туда добраться…

Славик повернулся к двери.

Наташка успела в этот момент поворота увидеть его глаза… Пустые, тусклые? Нет… Глаза чучела, стекляшки, вставленные таксидермистом – вот что вскользь мазнуло по ее лицу, – она дернулась, словно налетела на что-то невидимое, липкое и гадостное… Славик зашагал в прихожую.

Каждый шаг был быстрее предыдущего.

Что с ним? Наташка огибала стол без нервной торопливости, у них в прихожей хитрый замок, надо крутить в другую сторону, и пока…

Треск.

Наташка пулей выскочила из кухни.

Хитрый накладной замок остался в целости на своем законном месте, так и был прихвачен к двери четырьмя мощными винтами. Но на его язычке болтался изрядный кусок дверного косяка… Дверь была распахнута.

На лестнице стихал топот. В самом низу лестницы.

Наташе стало страшно. Она опять осталась одна.

Он сидел на большом камне.

Камень был прохладным – не успел прогреться утренним солнышком, но гладким – сидеть удобно. А холодок снизу ерунда, бодрит после бессонной ночи… Почти бессонной… Второй подряд – почти…

До “Хантер-хауза” метров сто – в разрыве ветвей охотничий домик был отлично виден.

Руки ласкали дерево и металл: щелк – прицел встал на место….

Интересно, пили вчера? Тогда лежат сейчас похмельные…

…поворот руки – на стволе глушитель…

По крайней мере кто-то точно остался…

…щелк – обойма готова к стрельбе…

И самое главное: где сейчас Прохор? Прохор, любящий убивать…

Он держал карабин на чуть отставленных руках. Ну до чего же красив. Функционален. Ничего лишнего. Стоит дорого. И – ничего не стоит без руки, которая его держит…

Его левой руки…

Ваня встал с камня.

И поднял оружие.

Наташка и сама не ждала от себя такой прыти. И решительности.

А может, ее толкал страх – снова остаться одной.

Впрыгнула в кроссовки и понеслась по лестнице. Удивленные голоса родителей в глубине квартиры проигнорировала – после, после, некогда… На улице сразу поняла, что в-спринте ей со Славиком не тягаться… Хорошо хоть никуда не свернул, оставался в прямой видимости.

Она отчаянно замахала катящему мимо “жигуленку”. Тормоза скрипнули.

Водитель откровенно ржал над бесплатным шоу и не менее откровенно намекал, что не стоит за таким и гоняться, есть получше, только глянь вокруг, да не туда глянь, налево глянь, глупая…

Потом посмотрел на стрелку спидометра – ржание обрезало.

Он кончил все одним ударом.

Удар был страшный, мужчины в его семье всегда отличались силой…

Темное ореховое дерево раскололось, ствол отлетел от ложи, ствольная коробка изогнулась дугой – именно она приняла удар о камень на себя. Осколки идеально отшлифованных, безумно дорогих линз прицела сиротливо поблескивали на траве. И, по большому счету, ничем не отличались теперь от бутылочных… Спусковой крючок уцелел под скобой, торчал вроде по-прежнему… но как-то сиротливо, не вызывая желания нажать.

Несколько секунд он стоял молча и неподвижно, как над телом павшего друга. Глаза были сухи.

…Искалеченные, искривленные останки никак не хотели ложиться в достойный Страдивари гроб. А гроб не хотел закрываться. Он ударил по крышке ногой, с трудом защелкнул один замок…

И пошел к “Хантер-хаузу”.

Еще не все закончено.

По счастью, деньги у Славика нашлись. Наташка, понятно, о такой мелочи на бегу не подумала.

Прикусивший язык водитель схватил мятую бумажку, странно на них посмотрел и с места газанул по пустынной улице. Славик пытался виновато улыбнуться – не получалось. Отпустило его резко, как и вчера. И точно как вчера осталось лишь тоскливое ощущение ушедшего знания.

Наверх, к родителям и раскуроченной двери, не хотелось. Но там остались фотографии Наи. Ее подруги Наи.

Старой школьной подруги.

Полгода назад подруга попросила Наташу срочно вставить ей выпавшую пломбу – вечером уезжала. А через месяц пришла снова – сказав, что гинеколога, косметолога и стоматолога надо иметь своего, персонального и личного. А качество Наташиной работы ее вполне устраивает…

Именно в тот день Наташа и заподозрила, что банально и просто сошла с ума.

Свихнулась.

Сбрендила.

Поехала крышей.

Спятила.

Тронулась умом.

Шизанулась.

и т.д. и т.п.

Но сейчас она подозревала гораздо более страшное.

Она в порядке.

С ума сошел окружающий мир.

В “Хантере” пусто. Никого.

Однако – вчера явно были. Интересно, интересно… И ни одной пустой бутылки, ну надо же… Впрочем, это не важно. Теперь – не важно.

Он грохнул футляр на стол, напротив места Прохора. Вместо заявления. Заявления о выходе из клуба. Прохор поймет. Прохор поймет все. Когда надо – Прохор понятливый.

Ваня подошел к большому деревянному шкафу. Взглянул на вторую сверху узкую деревянную панель, разделяющую полки – несекретные полки. Сейф. Его личный сейф – сейф мастера.

Открывать и смотреть не хотелось… И он дернул панель на себя – не набирая код и не отключая механизм самоликвидации… Внутри зашипело.

Смотрел с опасливым интересом – наблюдать вживую Действие заморского механизма не приходилось. Он был – для экстренных ситуаций, таких в “Хантере” пока не случалось. Теперь – случилась…

Не полыхнуло бы… Сплошное вокруг дерево.

Не полыхнуло. Сработало как надо – хотя было рассчитано на уничтожение дискет да бумажек.

Внутри что-то лопалось со звоном, и что-то шипело с потрескиванием, и что-то просто шипело, и через непредставимо малую щелку пробился-таки резкий спиртовой запах… Все длилось ровно десять минут – он засек время – и кончилось. Не полыхнуло – только аромат нагревшегося дерева напоминал о русской бане – о бане, в которой к великому горю собравшихся вдребезги разбилась трехлитровка со спиртом…

Вот и все. Нет коллекции мастера. Да и мастера – больше нет. Правда, остался другой…

Он резко, чтобы не передумать, рванул вторую панель. Тоже сейф. Сейф Прохора. И вышел на крыльцо, не слушая змеиного шипения.

Солнце уже поднялось над окружающими “Хантер” деревьями – осветило и ослепило. Он не стал жмуриться и прикрываться ладонью. Глаза у него никогда не слезились – не часто, но такое бывает. Что-то со слезными железами. Не умел Ваня плакать.

Он представил лицо Прохора, открывающего сейф – и улыбнулся. Потом на секунду пожалел, что вдребезги разнес карабин “Везерби”. Но лишь на секунду. А затем снова улыбнулся. Он нажил врага, страшного врага – и сам знал это.

Но!

У него не осталось ничего.

Не осталось оружия.

Не осталось как бы любви.

Не осталось дела, страшного и кровавого – но нужного. Он считал – нужного.

Ничего.

Теперь что-то появилось…

Хотя бы Прохор…

Ваня улыбался.

Он не знал, что все кончилось и началось вновь. Что Путь его страшен и долог, но – он только что миновал развилку и впереди его ждет все. Оружие. Дело. И Любовь.

Глава 13

Нехорошее число – тринадцать. Хотя, как сказал один преуспевший в арифметике товарищ, – сакральное. Но – нехорошее.

Я*, конечно, не суеверен.

Но рисковать не хочу.

* Примечание соавтора: Мне не то чтобы просто надоело убирать лезущую с солдафонской настойчивостью на страницы повествования личность подполковника ****ва, хотя и этот факт имеет место… Но главная причина, по которой я решил предоставить слово этому самозваному “наставнику кадетов”, – желание дать понятие об уровне образования и интеллекта людей в погонах, которым до сих пор еще доверено в нашей стране столь многое – от ядерного оружия до права воздействовать всеми способами в течение двух лет на души молодежи… В принципе особых сомнений этот уровень и так ни у кого не вызывает. Известно, как способствует мышлению изучение Уставов и хождение строем. Но иногда самый действенный прием Дискуссии – дать оппоненту высказаться до конца и полностью. Без комментариев. И – большинство услышавших его сделают правильные выводы. Итак – слово подполковнику ****ву.

В главе с подобным номером так и гляди – случится, что-то страшное. Мрачное. Жестокое. Кошмарное. Чудовищное.

Убьют кого-нибудь; или обворуют; или нанесут телесные повреждения разной степени тяжести; или, не дай Бог всем нам (нимфоманки не в счет), – изнасилуют или принудят к действиям сексуального характера; или вовлекут несовершеннолетних в преступную деятельность; или воспрепятствуют осуществлению избирательных прав; или причинят имущественный ущерб путем обмана и злоупотребления доверием; а то еще и необоснованно откажут в приеме на работу или необоснованно уволят с работы беременную женщину или женщину с ребенком до трех лет – и это не говоря о таком рвущем сердце и леденящем кровь кошмаре, как злостное уклонение от уплаты средств на содержание детей или нетрудоспособных родителей…

Но это все семечки, не больно-то и страшно. Но в тринадцатой главе может произойти и действительно ужасное. Нет, не так.

Вот как: ДЕЙСТВИ-И-И-И-ТЕЛЬНО УЖА-А-А-А-СНОЕ!!!! (это, по задумке, надо провыть замогильным голосом).

То, что лишит вас покоя днем, и аппетита за обедом, и аппетита за ужином, и аппетита за завтраком, и аппе… (ах, у вас трехразовое питание? ладно, проехали), и сна в постели, и потенции в постели, и контроля над мочеиспусканием в постели (что, что? на полу спите? ну жизнь у вас, однако – ни поесть, ни поспать толком…), и… тьфу на вас, даже с мысли сбили… – короче, произойдет то, что лишит вас всего и даст взамен новое и гнусное: внеплановое отключение горячей воды и внеплановый визит тещи; подложенную свинью (вам) и неподложенный вовремя памперс (вами); брак без секса (у вас) и секс без брака (у вашей дочери); сон разума, рождающий чудовищ, и сон ужасов с Чубайсом в главной роли – мое дыхание рвется на длинной фразе, но я хочу закончить (кстати, никто не напомнит, с чего я там начал?)… проклятый склероз…

Короче, случится КОШМАРНОЕ, чему нет места в уголовном кодексе Российской Федерации, и кодексах стран ближнего и дальнего зарубежья, и в уложении о наказаниях Российской империи, и в кодексе Наполеона, и в Судебнике Иоанна, и в Судебнике другого Иоанна, и в Судебнике Казимира, и в Судебнике Беги и Агбуги (не знаете, кто такие?), и в Правде Ярослава, и в Правде Ярославичей, и в Комсомольской Правде!, и в римском праве, и в германском праве, и в Законнике Билоламы, и в Законнике Е. Сухова (т.т. 1—3), и даже в выбитом на древних плитах УК царя Хаммурапи…

БУДЕТ ПРИНЯТ ЗАКОН ОБ АЛЬТЕРНАТИВНОЙ ВОЕННОЙ СЛУЖБЕ.

Вот это действительно страшно.

Я уже боюсь. И писать тринадцатую главу не буду.

Ладно, господа кадеты…

Передохнули?

Продолжим.

Да не дрожите вы так, господин кадет, заранее, особо страшного пока не будет – следующая глава о Любви.

Глава 14

Шестое убийство, самое кошмарное, все перевернуло с ног на голову.

Майор Мельничук ничего не понимал. Абсолютно.

В действиях серийников логика всегда есть. Хоть и маньяки. Страшная и нелюдская, но логика.

А еще есть, говоря по науке, – модус вивенди. Майор, иностранных слов не жаловавший, говорил просто: манера.

Манера у маньяков всегда одна и та же. Стиль. Фирменный почерк. Не спутаешь.

Если уж взялся серийник убивать в подъезде, справа от лифта и половинкой старых ножниц – так до конца и будет, пока не повяжут или не прикончат… В подвал жертву не потащит, хоть тот и будь рядом. И за финку не схватится – хоть она под ногами валяйся. Лифт и ножницы. Модус вивенди.

Мельничук, любивший порассуждать на досуге отвлеченно, видел причину этого однообразия в еще одном иностранном слове: импринтинг. Впечатывание. Запечатление.

Пример: свежерожденный щенок разлепляет глазки и видит… кошку. И все – она его мать! Импринтинг. Запечатле-ние. Не замяукает, понятно. Но матерью считать будет пожизненно… Пример простой и классический, хотя, конечно, до маньяков от него еще далеко.

Пример поближе: любовная инициация. (Пардон, оговорился… Любовь тут ни при чем.) Короче, первый половой акт. Пройдут годы, пройдут десятилетия, и мужик будет свято верить, что тянет его к женщинам только одного типа – и тянет исключительно согласно его, мужика, личным качествам и душевным потребностям… Нет, не то чтоб к другим не тянет, но там все по-иному, там проще: сунул-вынул-побежал… А тут души высокие порывы, тут мост для двоих через вечность… И мечется, и ищет свой идеал этот бедняга – напрочь позабыв о лишившей его в восьмом классе девственности соседке, случайно заглянувшей за солью… Ищет, глупый, женщину мечты – блондинку с родинкой на правой груди и легким запахом пота из-под мышек… Поиск труден. Ладно волосы, ладно запах, но родинка? При первом знакомстве грудь демонстрируют редко… Пока еще дойдет до детального осмотра – время, силы и деньги тю-тю… Добился – осмотрел – а нету! – и что дальше? Вот тебе, милая, на такси – мы совершенно разные люди? И снова искать… В общем, жизненная трагедия.

А это не трагедия. Это импринтинг. Впечатывание. Запечатление.

И у маньяков так. Да и не только у них.

Первый мертвец впечатывается. Проверено. И когда-нибудь всплывает.

Может, Мельничук думал об импринтинге и модусе ви-венди не так цинично. Он не был циником, хотя и был майором милиции.

Но он знал этот принцип: А шестое убийство перевернуло все с ног на голову. При всей внешней схожести – все не то. Манера не та. Модус вивенди сломался.

Вместо глухой, под рассвет, ночи – солнечный полдень.

Вместо пустынного пригорода – хоть и окраина, но все же город, место людное…

Только вилка, точнее, следы от нее на горле – прежние.

Но и здесь все не так! Те пятеро умирали медленно, кровь шла, можно сказать, самотеком… А здесь… Медики дивились – все почти мгновенно, словно в дело пустили кошмарный вакуумный насос…

Загадка.

Нет, люди майора не зря получали зарплату. И не зря получали пайковые, и за выслугу лет, и доплату за звание… Они даже не зря бесплатно ездили в общественном транспорте.

Они рыли землю. Они обшарили пустырь-болото до последнего кустика. Они обыскали окрестные дома и дворы. Они опросили кучу ничего не видевших и не слышавших свидетелей. Они грамотно вычислили свидетелей, которые могли что-то видеть и слышать – гулявших рядом папу и мальчика. Больше того, установили их адрес – на звонки в дверь никто не отзывался…

Не надо травить тупые анекдоты про ментов! Они работали.

Им просто не повезло…

Зато повезло женам и домочадцам двух ханыг, кучковавшихся в тот день у ларька.

Ханыги (клянусь! бывает не только в романах!) твердо встали на путь исправления. Не пили. Проводили вечера с семьями. Искренне собирались обратиться в бюро по трудоустройству… И у ларька больше не кучковались…

Нет худа без добра. Но, увы, и добра без худа не бывает. Диалектика…

Мельничук не услышал рассказ ханыг.

О том, как папа пил пиво. С какой скоростью. Это бы многое прояснило майору…

А так – майор Мельничук ничего не понимал. Абсолютно.

Он не знал, что проснулся Царь Мертвых.

А я ведь обещал – про Любовь…

Извините, кадеты…

Любовь и кровь – они рядом не только в стихах бездарных поэтов. Проверено. А тем, кто называет это литературщиной в плохом смысле, можно лишь посочувствовать. У них тоже бывает любовь – но всегда с маленькой буквы.

И, одновременно, можно им позавидовать – они не знают, как льется кровь. Льется из раны, а не из пореза, и не из пробитого скарификатором пальца или проткнутой иглой вены – и льется вся. Без остатка…

Но я ведь обещал – про Любовь…

Виноват. Сейчас исправлюсь…

Скажите мне вы, певцы высокой любви и знатоки женских душ, или вы, превзошедшие все умелости секса, или вы, умудренные сединами и опытом, познавшие и радость встреч, и горечь ухода любимых, скажите хоть кто-нибудь:

Как можно встретить женщину своей мечты?

Молчите…

Кто там пискнул: случайно?

Выйти из строя! Два наряда вне очереди! На первый раз…

Не бывает случайностей в жизни. Бывает разгильдяйство, пренебрежение уставом и несвоевременное использование индивидуальных средств защиты. Да-да, и этих тоже.

Продолжим.

Никак ее нельзя встретить, женщину своей мечты.

Никак и нигде.

Нигде: ни в баре или на дискотеке, ни на умной лекции или дурацком концерте, ни на вечеринке у друга или в лапах врага, ни на выставке высоких мод или нудистском пляже, ни на вершине Монблана или в легшей на грунт субмарине… Нигде. И никак: женщину своей мечты не толкнешь случайно в метро, и неожиданно не застрянешь с ней в лифте, и не пересечешься с ней взглядами, перебирая гнилую картошку на овощебазе, и даже вдруг не опознаешь ее в извивающейся вокруг шеста стриптизерше или, того хуже, в прибывшей по вызову девочке…

Какая же это мечта, если она перебирает картошку или ездит в метро? Показывает стриптиз или продается за деньги? Смешно даже…

Во всех этих местах женщину своей мечты не встретишь.-Можно встретить просто Женщину. И внезапно понять, что она навсегда твоя, а ты ее, и увидеть, что и она это понимает, и слова почти не нужны, и впереди у тебя Она и Вечность, а по бокам – Бездны, шаг влево или вправо – падение без конца, в тоске и зубовном скрежете от потерянного всего, и нужно, и можно сделать шаг вперед, к Ней, и это навсегда, и можно даже остаться на месте, лишь протянуть руки, потому что она все знает и чувствует, и с ней происходит то же самое, и тогда она сделает этот шаг сама, – но вы шагаете оба, и…

Так Ваня встретил Адель.

Глава 15

– Толканутые… – подумал вслух Ваня. Из “Хантера” он шел к шоссе напрямик, через стадион завода “Луч”.

На этот раз эльфы-лучники, подумал он уже про себя.

Возможно, Ване, с его оксфордским акцентом, и не стоило говорить “толканутые”. Может, по правилам адаптации чеканной английской мовы к языку родных осин и берез стоило сказать: “толкиенутые”… Но в Англии Ваня не был четыре месяца, акцент слабел, к тому же в любом случае все бы его и так поняли… Да и понимать оказалось некому – до толканутых он еще не дошел, вокруг никого не было…

И ничего.

Ничего у него не было – лишь неизвестно зачем свалившийся дар чувствовать ложь и маячившая впереди разборка с Прохором…

И Ваня, исключительно от непривычного ему безделья, решил немного полюбоваться благотворительным спектаклем труппы “Галадриэль со товарищи”…

Народная мудрость гласит: всяк сходит с ума по-своему.

А народ всегда прав, не верите – спросите у проводящих опросы социологов.

Вот и толканутые бывают разные.

Совсем дурные – и почти нормальные.

Бегающие по лесам-полям – и геройствующие в компьютерных сетях под звучными псевдонимами Фродо, Гэн-дальф, Бильбо, Арагорн и т.п. (Даже, говорят, какой-то паскудник Саурон появился – власть над миром захватить мечтает. А пока, для тренировки, рассылает вирусяги кому ни попадя…)

Бывают толканутые чисто книжные – долистают неподъемный кирпич Дж. P.P. до конца – и давай опять с начала штудировать.

Бывают и практики – что-то там мастерят, мечи-посохи-луки ладят. И Кольца Власти – власть штука заразная, даже для толканутых.

И, наконец, бывают толканутые богатые и бедные.

Бедные – они все больше на ролевках, на природе, с любовно выстроганным мечишком у пояса…

Богатые строгать стыдятся, а на природу и ролевки у них времени мало.

Но!

Богатые тоже чего-то такого хотят: обонять дым бивачного костра, и ощущать плечом обтянутое кольчугой плечо друга, и пить горьковатый эль из помятой, прошедшей бои и походы фляги, и слушать скорбящую и торжествующую песнь о давних Победах, и пересчитывать оставшиеся в колчане стрелы, думая о завтрашней Битве… Богатые хотят хоть ненадолго, хоть на миг, но почувствовать себя Воинами…

Ваня был прав – богатенькие толканутые эльфы соревновались в стрельбе из лука на стадионе завода “Луч”. А три недели назад имел место турнир мечников – здесь же. И Ваня стал его свидетелем – опять-таки возвращаясь из “Хан-тера”.

Убогое это было зрелище… (Турнир, не возвращающийся Ваня. Ваня три недели назад был в порядке. В относительном – что-то назревало, что-то висело в воздухе…)

Убогим был турнир – не антураж и не купленные за большие деньги “старинные” мечи-новоделы…

Убоги были бойцы.

Ваня ровно семнадцать минут простоял, потешаясь над неуклюжими потугами мечников-эльфов, и мечников-хобби-тов, и даже одного мечника-мага. Потом ушел – дела. Ушел, продолжая потешаться. Хотя и сам с фехтованием был не в особых ладах… Десантным ножом владел хорошо, это да.

И ножом-ухорезом… Тогда владел…

Но мечи, сабли, кончары, эспадроны, шашки, клычи, палаши, шпаги и примкнувшие к ним рапиры? К чему?

Он тогда не знал, что когда-то его оружием станет меч.

Он тогда ушел, а турнир продолжился.

Убогий был турнир. Позорный.

И убого закончился – победитель оказался самозванцем. Замаскированным перумнувшимся. Его, конечно, разоблачили, и дисквалифицировали, и лишили главного приза, и с позором выгнали…

Но нехороший осадок остался.

А если серьезно – учитесь владеть мечом, господа кадеты.

Пригодится.

Стрела летела. Стремительно. Беспощадно.

Метко.

Она звенела, как готовая лопнуть струна.

А воздух – пел.

Стрела пронзила цель…

Почти самую середину мишени – чуть-чуть пониже.

Стрелок – дородная королева эльфов – опустила лук. Достала вторую стрелу… Из эльфийской толпы несся ропот одобрения и невнятные “хайле”*…

* Не стоит путать “хайле” толканутых с приветствием “Хайле!”. У толканутых “хайле” произносится, словно рот капитально забит полупережеванной пищей.

Неизвестно, как одевались в свое время королевы эльфов. У науки точных данных нет. Но надо думать, не так, как эта… Эта… Как бы попроще… Нет. Проще не получится.

Тогда так: она была одета примерно как североамериканская карнавальная индианка-сиу, попавшая вместо карнавала – но в любовно сшитом для него костюме – в психиатрическое отделение больницы им. Дж. Принстона (федеральный округ Колумбия) во время проведения в поименованном отделении рождественского утренника-маскарада – и принявшая в нем активное участие, осложненное рукоприкладным конфликтом с главврачом и двумя чуть поддавшими по случаю Рождества санитарами.

Представили?

Зримо?

При чем тут конфликт и санитары?

Довожу: якобы охотничий кафтан королевы, с бахромой и прочими прибамбасами, – был сшит хорошим и дорогим портным. По фигуре. А фигура у королевы была… Внушительная. Величественная. Королевская была фигура.

Короче, лопнул кафтан под мышкой – когда лук натягивала. Внушительность не ушла, а некая постконфликтная потрепанность добавилась…

…Стреляла королева хорошо. Метко. На вид и не скажешь.

Хотя нет, нет… было… было что-то в ее глазах, и умеющий читать по глазам прочел бы это. Королева могла стать Воином. Давно, очень давно. Не стала. Может, испугалась, а может – заблудилась, выбрав на развилке Пути не. ту дорогу…

Но стреляла она метко, не чета своим подданным.

Стрелы кучно ложились в центр мишени. Мишень, кстати, была своеобразная. Изображала здоровенного гоблина – явно страдавшего синдромом Дауна – с нарисованными на нем (на гоблине, не на синдроме) концентрическими кругами. Центр, понятное дело, в районе сердца. Туда и летели стрелы.

Лишь единожды стрела сорвалась с руки – королева изрядно занизила. А может, и не занизила – мстительно хотела кастрировать заклятого врага эльфийского народа…

Но на фоне потуг прочих стрелков и этот неудачный выстрел был достижением – те даже края аллегорической фигуры зацепляли редко – расстояние до мишени, как ни странно, оказалось приличным…

Похоже, королева всерьез вознамерилась взять приз – золотой венец, возвышавшийся на шесте, увитом чем-то сти-лизованно-эльфийским. Венец как венец – тонкий обруч с символикой Перворожденных (как ее себе представляют толканутые). Но золотой. Впрочем, золото было подозрительно самоварного цвета – не иначе как фальшивое. А может, и впрямь настоящее, просто проба низкая, эльфы (конкретно эти) – народ зажиточный.

Мишень сменили – на новую, точно такую же. Королева принимала завистливые поздравления подданных и искоса поглядывала на шест с венцом.

Ваня подошел чуть ближе. Шоу нравилось. Что, интересно, еще отколют эти комики?

Через секунду Ваня забыл все: и свои сегодняшние потери, и свои вчерашние потери, и свое вчерашнее обретение, и грядущий конфликт с “Хантером” вообще и с Прохором в частности, и дурацкое шоу, и королеву, не ставшую Воином, и кастрированного беднягу гоблина, и поблескивающий на шесте венец, и… Он увидел Адель.

Глава 16

Он впервые увидел Адель, когда она поднимала лук. Прекрасную лучницу с синими глазами. Золотые волосы стягивал простой кожаный шнурок – чтобы не развевались, не мешали стрелять.

Они все равно развевались – но стрелять не мешали…

Адель подняла лук…

И Ваня понял, что лучше ее нет никого…

Адель натянула тетиву…

И Ваня понял, что должен быть рядом с ней – всегда и везде, и не важно где, и не важно как; а если не будет – то кончится все и ничего не начнется…

Адель отпустила стрелу…

Стрела летела.

Она звенела, как готовая лопнуть струна.

А воздух – пел.

И Ваня понял, что нашел Любовь… И не говорите – так не бывает. Бывает! И будет всегда!

А те, кто точно знает, что бывает и так – вы, господа поэты, – берите гусиные перья и пишите про это стихи! Но хорошие стихи – избавьте от пошлых метафор: мол, Адель промазала и угодила Ване в сердце…

Адель-Лучница никогда не промахивалась.

Такое можно увидеть только в кино, и то не в каждом фильме. В основном в сериалах о благородном разбойнике Робин Гуде. Но там, понятное дело, работают мастера спецэффектов…

На стадионе завода “Луч” таковых не наблюдалось.. Но стреляла Адель эффектно. Семь стрел.

Первая вонзилась в центр мишени. Идеально в центр. Торчала, слегка подрагивая.

После второго выстрела стрела продолжала одиноко подрагивать в центре. Одна. Но – вторая! Первая упала. Выстрел был в одну точку.

Ваня не слышал реакции собравшихся и почти не заметил результата выстрела.

Он смотрел на Адель.

Она была прекрасна, когда стреляла, – Адель-Лучница.

Впрочем, Адель была прекрасна всегда.

Третья стрела…

Четвертая…

Все один к одному – до седьмой стрелы. До последней.

Все шло быстро, и лишь перед финальным выстрелом Адель сделала паузу…

Короткую паузу.

Седьмая стрела расколола шестую. Вдоль. Ровно пополам.

Она опустила лук и отошла с позиции для стрельбы… Даже не подходя к мишени.

Да и зачем? В рваную дырочку на гоблинском сердце можно было просунуть палец. Один. Второй уже не помещался… Вопрос о победителе был снят.

Адель опустила лук и отошла с позиции для стрельбы… Она шла не к толпившимся эльфам. Она была чужая среди них. Эльфы знали ее – но Адель была им чужая…

Она шла к Ване.

И он понял – все. Все кончилось. Потому что сердце его остановилось. Это не метафора – совершенно конкретно перестало сокращаться. Кровь замедлила свой бег – и тоже остановилась. И наползала тьма – из углов, с краев того, что он видел, и оставалось лишь светлое пятно в центре… Там была Адель.

Конец, подумал Ваня и обрадовался: лучше умирать, видя Ее (он не знал имени, просто Она), чем оскаленную морду человекокрысы с занесенным куском арматуры – было, было, с ним однажды такое! – и тут же мимолетный оскал крысы исчез, он вышвырнул его из умирающего мозга – была только Адель. Конец, подумал Ваня – и был счастлив.

Потом все кончилось и началось снова – потому что Адель улыбнулась ему…

И он стал жить.

А может, все было не так. В смысле, не так романтично. Но пару ударов сердце Вани Сорина точно пропустило…

Вопрос о победителе был снят.

Королева эльфов поняла это сразу – и, колыхаясь величественным королевским телом, подбежала к Адель – поздравлять.

– Ах, Аделиночка, это бесподобно. – Ее щебечущий голос был совсем не королевский. Имя Аделиночка сначала резануло по слуху – ну не могло, не могло быть у Нее такое дурацкое имя! – и тут же отозвался дар: ложь! Отозвался болью.

Королева щебетала еще и еще, и это было больно – она слишком много лгала. Ване ложь вообще была неприятна чисто физически: но на вранье повелительницы эльфов он реагировал почему-то особенно остро…

А та говорила, как они все любят Адель, и как всегда рады ее видеть, и как она, королева, с огромной радостью возложит сейчас венец на эту прекрасную голову, и… – а в голове Вани билось болезненно-гулким молотком: ложь, ложь, ложь… Хотя – на словах о прекрасной голове молоток сделал паузу.

Ваня стоял неподалеку, и слышал их разговор, вернее, монолог королевы, и хотел отойти, спастись от долбящегося наружу молотка, и не мог, и… Но тут произошло чудо.

И тут с Ваней произошло чудо. Обыкновенное маленькое чудо…

Тьфу, господин кадет, как не стыдно… Ну при чем тут Адель?

И при чем тут Любовь?

Разве Любовь происходит? Разве она обыкновенная? Или маленькая?

Маленькое и обыкновенное, господин кадет, – это у вас. Чуть ниже пряжки ремня…

Я не про Любовь, я про чудо. Суть чуда была проста: Ваня научился управлять своим даром. А именно – отключать. Только не спрашивайте, как он это делал…

Кто спросил: как?

Так, опять вы, кадет… Экий вы, право, любознательный… Придется работать с вами индивидуально.

Вопрос: вы можете объяснить, господин кадет, как вы закрываете глаза?

Да я не про это, я сам знаю, что по команде “отбой”, меня интересует механика процесса.

Что? Веки опускаются? Верно, но не исчерпывающе. Вы можете рассказать в деталях и подробностях, как работают мышцы, опускающие ваши веки, как сокращаются их мио-фибриллы и как расщепляется при этом АДФ? Вы вообще знаете, что такое АДФ? И я не знаю, не суть важно, главное – расщепляется. А может, вам знакомы процессы, происходящие в вашей оптической системе “роговица-хрусталик”, когда работают ваши мышцы, опускающие ваши веки, закрывающие ваши глаза по команде “отбой”? Не знакомы…

Вот так и Ваня Сорин не знал, как он делает это – отключает свой дар.

Как все-таки отключал? Запущенный у вас, кадет, случай. Этиология в тумане, прогноз неутешительный.

Встать! На кухню шаго-о-ом… арш! Доложитесь дежурному.

Гностик выискался…

Остальным довожу: чистым разумом мир не познаешь. Инструмент нужен. Орудие. Желательно – острое. Нож для чистки картофеля вполне подойдет.

Увидите – вернется другим человеком.

Еще вопросы?

Тогда продолжим.

Труба зовет.

Глава 17

Немая сцена.

Звуков нет. Это не сон – но все звуки куда-то делись. Бывает.

Они едут. Колеса беззвучно крутятся. Это не электричка – здесь нет электричек. Это не скорый поезд – у них нет денег на скорый поезд.

Это – называется “подкидыш”.

Вагоны похожи, очень похожи на электричку – но слишком грязны, скамейки изломаны и похабно исписаны. Мир сквозь мутные стекла кажется мертвым. Дым – в вагонах здесь курят. И пьют. И едят. И просто живут. И все это едет. Вокруг много мертвых, но оставшиеся в живых не пугаются – привыкли. Какая разница – мертвецы довольно бодро ходят, что-то вкладывают в мертвые рты и мерно двигают челюстями. И курят. И пьют. Только не живут – но внешне это мало заметно.

Мальчик не спит – сжался на скамейке, возле окна в мертвый мир. В окно он не глядит. Он смотрит на игрушку – джип американской полиции. Марья вообще никуда не смотрит.

“Подкидыш” ползет вечность. Останавливается у каждого семафора. В каждой деревушке. Деревушки разные – в одних теплится жизнь. Другие – кладбища. Погосты. Но притворяются живыми – как и их обитатели.

Билетных касс нет ни в тех, ни в других. Билеты продает человек с толстой сумкой – он тоже толст. Он подходит к ним. Многие не замечают, но он мертв. Он что-то говорит Марье, мертвые губы шевелятся.

Билета у нее нет, денег тоже. Мертвые губы раскрываются шире и чаще – кажется, что сейчас полезут черви. Она уходит с мертвым человеком.

Мальчик остается один.

Она возвращается через двадцать минут или двадцать веков – все часы здесь стоят. Проезд оплачен.

Ей все равно. Все не важно.

Важно – чтобы жил ее сын. Андрюшка. Нареченный .

Звуки так и не появляются. “Подкидыш” ползет вечность.

Ползет на север.

У каждого, если вглядеться внимательно, можно обнаружить некую внешнюю черту, не просто отличающую его от других – замечательную.

Вглядитесь. У кого-то это волосы, у кого-то глаза. У кого-то очки в небывало красивой, привезенной из Парижа оправе…

У Коряги, верного ассистента и бессменного исполнителя главных ролей в фильмах Тарантино, такой чертой были руки. Даже не целиком руки – кисти рук. Пальцы…

Они, и кисти, и пальцы, были сильны и довольно велики – но выверенная до долей миллиметра пропорциональность и соразмерность не давали этого заметить. Руки были изящны – и не портили их ни обломанные ногти, ни старые шрамы, ни полувыведенная татуировка с женским именем – просто не могли испортить.

Они были красивы – и отчасти искупали другие черты Коряги, не зря получившего свое прозвище.

Жаль, что в свое время на пути владельца этих рук попался Тарантино, а не какой-нибудь скульптор… Скульптор бы ваял, взяв их за образец, руки скрипача-виртуоза – водящего смычком по струнам, но играющего на человеческих душах, на самом светлом и чистом, что есть в них. Скульптор бы ваял руки нейрохирурга, спокойные и уверенные руки, ведущие скальпелем тончайший разрез, тончайшую нить между жизнью и смертью, не имеющие права дрогнуть и ошибиться руки – и не дрожащие и не ошибающиеся…

Впрочем, скальпель был и так привычным для Коряги орудием.

Тарантино (качество для эстета редкое) был большим поклонником скрупулезной, детальной точности: снимаешь фильм про жизненный поиск врача-офтальмолога – так и будь добр, используй в качестве реквизита в ударных (точнее – в режущих) сценах не какой-нибудь, а именно глазной скальпель.

Но и более грубые, даже страшноватые на вид орудия не портили впечатления от сжимавших их пальцев и кистей Коряги – и крупные планы этих прекрасных рук за работой эстет Тарантино считал своей творческой находкой…

Сейчас эти руки держат не изящный скальпель, и не грубый топор для разделки туш, и не оснащенный какой-нибудь хитрой насадкой аппарат для обработки костей.

Руки Коряги держат голову.

Его собственную голову.

Безголовое тело стоит на коленях, вытянув руки вперед и вверх – словно приносит жертву кровавому богу или вручает дар кровавому царю…

Коряга стоит на коленях долго, часа два, но мышцы его, даже мертвые, продолжают выполнять полученный извне приказ.

Его еще никто не нашел, но найти должны скоро.

Дверь студии, никогда не отворявшаяся без сложнейшей системы паролей и условных знаков, – распахнута.

Утреннее солнце палит.

В студии темно, окон нет.

Поток слепящих лучей, как театральный прожектор, вы хватывает коленопреклоненную статую. Царь Мертвых – тоже эстет.

Ваня Сорин был реалистом. А также атеистом, и материалистом, и рационалистом, и… Недостающее добавьте сами – сколько “измов”, твердо и прочно попирающих землю и не улетающих в астральные выси, вспомните – столько и вписывайте. Не ошибетесь. И даже негаданное обретение дара Ваниных жизненных устоев не поколебало, не содрогнуло, не пошатнуло, не накренило, не опрокинуло и не разнесло в куски направленным взрывом.

Ну – дар. Ну и что?

Читал Ваня в далеком детстве книжечку про страну слепых. Они, бедняги, изолированно от прочего мира прожили пару-тройку веков в затерянной у чёрта на куличках горной долине – и были поголовно незрячи с рождения. Почему, Ваня не помнил – не то там климат был не того, не то вода плохая… Вопрос: чем могли объявить тамошние властители дум циркулирующие в долине смутные слухи о возможности оптического познания мира? Ответ: мракобесными выдумками, околонаучными спекуляциями, ловкими шарлатанскими фокусами, близорукой доверчивостью отдельно взятых ученых и кознями подкупленных Ватиканом сектантов. А также тлетворным влиянием Кашпировского.

Могли объявить – и объявили. Но, что характерно, вполне материалистических законов оптики вся эта риторика не поколебала, и не содрогн… (см. выше).

Лучи света как раньше преломлялись, так и теперь рассеиваются.

То же и с даром – и никаких шарлатанских козней. Явление пока не объясненное, хотя в принципе и в перспективе – наверняка объяснимое. Тем более что час назад Ваня научился дар отключать.

Ваня был реалистом.

Но, возвращаясь домой и даже подходя к дому, про свой дар он не думал.

И про его использование в практических целях – не думал.

Ваня думал про Адель.

Будем реалистами и мы. Ведь сколько ни пиши слово Любовь с большой буквы, но… От размера буквы суть не меняется, буква – это так, две черточки*…

В общем, Ваня следовал маршрутом “стадион “Луч” – собственная квартира” вполне приземленно, сначала на такси, потом пешком вдоль своего бесконечно длинного, напоминающего коленвал дома. Ногами шел, а не парил на любовных крылышках в эмпиреях. И слово “Любовь” даже в мыслях не упоминал – ни с большой буквы, ни с маленькой.

* Житейский совет: пишите все-таки большие слова с большой буквы. С прописной. Даже если так пока не думаете. Если вы считаете, что процесс письма однонаправленный: подумал – написал, то вы слегка ошибаетесь. В любом процессе обратная связь наличествует, пусть и малозаметная. Пишите с большой! Глядишь, и в голове что-то сдвинется в нужную сторону…

После Тамарки он с этим словом стал еще осторожнее.

Он просто думал, что встретил боевую и спортивную девчонку, стреляющую из лука не хуже, чем он из карабина, а может, лучше, к тому же симпатичную, а такое редко бывает, насмотрелся он страхолюдных рекордсменок, а тут все одно к одному, вплоть до расставания с Тамаркой, и почему бы ему с ней не свести поближе знакомство, благо первый огневой контакт прошел успешно, подошла сама, когда он стоял обалдевший от ее стрельбы (нет, все-таки она стреляет из лука лучше, чем он из карабина, совсем забросил тренировки на стрельбище), подошла и сказала, что ее зовут Адель, и он вздохнул облегченно после дурацкой Аделиноч-ки, и они быстро стали на “ты”, и она сказала, что может научить и его, раз это так ему понравилось и если он этого хочет, а он, сейчас поразмыслив, решил, что, конечно, хочет, обязательно надо научиться, лук вещь полезная, всегда пригодится для… для… в общем, знакомство надо продолжить обязательно, и он это сделает, она сказала, что послезавтра у нее здесь выездка, но недолго, всего час, а после, если он придет и захочет, они обязательно постреляют, и он, конечно, придет, и они постреляют, а потом пойдут куда-нибудь еще, и постелью все в первый раз не закончится, на вид она не из таких, но и не ханжа явно, так что почему бы и нет, молодому здоровому парню воздержание вредит, достаточно глянуть на Славку, и…

Вот так Ваня и думал.

И не надо искать противоречия. Ну, с той главой, где у него перестает биться сердце, и все внутри переворачивается, и разверзаются небеса, и в ушах звенит музыка высоких сфер в аранжировке композитора Мендельсона.

Нет тут никаких противоречий.

Бывает и так, и так.

Причем одновременно.

Но – на разных уровнях.

Диалектика, господа кадеты, диалектика…

Человек – сложная боевая система. Многоуровневая. И не все его тактико-технические характеристики достаточно изучены.

Доступно излагаю?

Глава 18

Прохор увидел достойный Страдивари футляр. Открыл.

И понял все. Он был понятлив, когда надо, – Прохор. А жесток был всегда.

И еще, Ваня не ошибся в догадках, – Прохор любил убивать. Нравилось.

Свой личный сейф Прохор открыл чуть позже…

Итак, материалист и рационалист Ваня Сорин шел вдоль своего бесконечно длинного, напоминающего коленвал дома, и думал про Адель…

Отставить!

Виноват, думал он в тот момент уже про Славика Полухина, и про вред чрезмерного полового воздержания, и про явную связь последних полухинских закидонов с этим самым вредом и этим самым воздержанием, и о необходи…

Ладно, чтобы не растекаться мыслью, не скакать серым волком и не парить сизым орлом (хотя тема для каждого носящего погоны животрепещущая и актуальнейшая), скажу кратко и по-военному.

Ваня думал:

С женщинами надо спать.

Регулярно.

Всем.

Даже Полухину.

Особенно Полухину.

Вот. Учитесь, пишущие.

Если краткость – сестра таланта, то армия – прибежище муз.

А теперь серьезно.

Мысли были вполне материалистические и рациональные. Но тут вылезла оппортунистка-жизнь со своим критерием истины, сиречь с практикой. Вылезла из-за очередного изгиба дома-коленвала и опрокинула чеканные, как поступь римских легионов, Ванины рассуждения. Точь-в-точь так опрокидывали слоны Ганнибала пресловутые легионы.

Опровержение было столь же по-военному короткое и четкое, как и опровергаемая мысль. Даже чуть короче:

Полухин спал.

С женщиной.

На скамейке.

У Ваниного дома. Можно смеяться.

В тот же момент.

Открыв свой личный сейф, Прохор отреагировал не совсем для себя обычно.

Не разразился длинной матерной тирадой.

Не врезал кулаком по безвинному шкафу.

Не пнул высоким шнурованным ботинком по первому подвернувшемуся предмету.

Стоял, молча смотрел в обугленное нутро сейфа.

А потом подумал, что убьет Ваню.

И заодно – Полухина.

Сладкая парочка спала сидя, прислонившись друг к другу. Ваня удивился, но ничего удивительного тут не было.

Полностью бессонная ночь плюс предыдущие частично бессонные ночи (у обоих – по разным причинам) плюс два часа ожидания у Ваниного подъезда…

Ваня улыбался, глядя, как посапывающий Полухин елозит головой по плечу незнакомой, но симпатичной шатенки.

А потом они проснулись, не сразу поняв, где они и что с ними происходит, и поднялись с Ваней в его квартиру, и… И стало не до улыбок.

– Что за странное имя – Ная?

Ваня спросил это так, словно имя обнаруженной Славиком в подвале девушки было самым темным пятном во всей рассказанной Наташей истории.

– На самом деле ее зовут Наоми. Не знаю, откуда такое имя… Но по-другому сократить трудно…

Ваня молчал. Шутливая мысль о родстве Наи с известной манекенщицей даже не пришла в голову. Слишком жутковатые вещи рассказала Наташа. Слишком хорошо они стыковались с тем, что произошло в темном сыром лабиринте по заброшенной фабрики. И с тем, что происходило со Славкой потом. И со странными словами майора Мельничука.

Но самое главное – Наташа не лгала. Ни словом.

Вот впервые и пригодился странный дар, непонятно как связанный все с тем же подвалом.

Разговор у них был долгий.

Она рассказала, как заподозрила у себя не то галлюцинации, не то начинающиеся расстройства психики – после второго визита Наи. Визит был как визит, ничего страшного, крохотный, ничем не осложненный кариес…

Но ей не понравились два зуба Наи. Два премоляра. Две нижние четверки. Нет, на вид все было в порядке, никаких кариесов, сколов эмали, десны тоже в идеальном состоянии… Но у хорошего стоматолога (а она себя таким считала, несмотря на малый стаж, и хотела стать еще более лучшим) – у хорошего стоматолога взгляд цепкий, профессиональный. Ему и в карточку заглядывать почти не надо – хорошо помнит, что и где у данного больного во рту растет… Тем более интерн* – у него эти самые рты таким потоком, как у штатного врача, не идут.

* Интерны на медицинской службе – полный аналог прапорщиков на службе военной. Как вторые из них – промежуточный этап эволюции человека от рядового к офицеру, так и первые – от студента к врачу. Практикуются под наблюдением кураторов, каковые за все не то и не там ампутированное интернами и отвечают. А кто желает подробнее, господа кадеты, тот может сходить в личное время в медчасть и расспросить интерна Кали. Только воли рукам давать не советую – у девочки черный пояс, и не на халате – на кимоно.

Нижние четверки Наи стали другие. Чуть-чуть, но другие. Стали чуть острее и чуть длиннее… У премоляров вершина достаточно плоская… Но все, в общем, оставалось в допустимых пределах. За одним маленьким исключением – месяц назад зубы были другие. И, с точки зрения классической медицины, не могли за этот срок так измениться.

Если оставить в стороне душевные терзания и сомнения в собственной зрительной памяти и психической полноценности, то Наташа поступила вполне разумно и хладнокровно. Нарушив при этом клятву Гиппократа – солгав больному не ради его спасения. Хотя – кто знает?

Она ничего не сказала Нае про свои странные наблюдения. Но соврала – что обнаружила подозрительное темное пятнышко – может обернуться кариесом. И попросила прийти через месяц.

Ная пришла, и все повторилось. Четверки еще чуть-чуть подросли. И чуть-чуть сильнее заострились… У человека такого быть не могло. Не нынешней формы премоляров – но скорости их изменения. Не могло. Точка. Наука не допускает. А у кого могло быть, Наташка примерно догадывалась.

Если опять оставить за кадром сомнения и терзания, то последовавшие действия Наташи разумными и хладнокровными назвать трудно.

Она перечитывала всю изданную на эту тему ахинею. Она пересмотрела идиотские кассеты с дракульно-вурдалачьей тематикой. Она сдуру сунулась в некое оккультное общество. (Для экономии места и времени скажем одно – пять-шесть статей УК по тем оккультистам плакали. Давно и горько.) Наконец – рисковая девчонка! – она пригласила Наю в гости.

Ная пришла. Ная отбрасывала тень и даже отражалась в зеркале. Ная без опасения и без видимых глазу последствий взяла в руки протянутую Наташкой библию. Ная согласилась примерить якобы недавно купленный Наташей серебряный крестик – опять же без последствий. Ная докушала-таки котлету, концентрация чеснока в которой превышала предельно допустимую раз в десять. Тут последствия были – несколько замедленный темп жевания и брезгливо сморщенный носик. Но их стоило отнести на естественные погрешности и допустимые ошибки эксперимента.

Результаты смелого опыта можно было толковать двояко.

Либо Наташа все же сошла с ума, а Ная самая обыкновенная девушка. С редким, правда, именем.

Либо во всех дебильных книгах и кассетах не было ни слова (кадра) правды.

Дальнейшая фабула (без терзаний) была проста.

Или Ная затаила обиду на Наташу за ее котлетный тест, или были другие причины, но она долго не появлялась и не звонила. Не так давно появилась. С глубоким периодонтитом. – Необходим был рентгеновский снимок.

И его сделали.

– Я, конечно, не Кювье, – задумчиво сказал Ваня, рассматривая снимок. – Но, по-моему, твоя подруга – человек странный и малосимпатичный. Я имею в виду – в рентгеновских лучах. А в жизни она ничего…

– Да, она красивая, – равнодушно сказала Наташа. И не слышалось в ее словах ни радости за подругу, ни зависти.

Наташке было все равно. Гораздо больше ее интересовало строение и функциональное предназначение нижней челюсти Наи.

Ваня, конечно, не был Кювье. И даже в рентгеновских снимках разбирался слабо. Но суть была ясна…. Наташа тоже не приходилась Кювье родственницей, и объяснения ее пестрели предположительными глагольными формами и сослагательными наклонениями. Но суть была ясна. Почти ясна.

На деформировавшейся (по неизвестным причинам) челюсти имело место некое образование (тоже неизвестной этиологии) – предположительно группа мышц неизвестного назначения, расположение которых позво…

Проще говоря, нижние четвертые премоляры Наи торчали из десен на треть размера своей коронковой части. И могли выдвигаться – на всю рабочую длину. Действительно, странно и малоприятно.

К тому же в мутировавших зубках возник дополнительный канал. Сквозной, открытый наружу – и чем-то заполненный. Ваня не хотел даже гадать – чем. И особенно – говорить об этих догадках Полухину.

Утомленный Полухин, кстати, дремал в это время на диване… (На весть об уходе Вани из “Хантера” он отреагировал равнодушно: а-а-а-а, тогда и я уйду – и зевнул.)

Устав продираться сквозь дебри непонятных терминов, Ваня спросил самое главное:

– Где она сейчас? Ная?

– Две недели никто трубку не берет… Я трижды ездила, не заставала, никто из соседей ничего не знает… Она одна живет… жила…

Ваня молчал. Он задал все вопросы. И получил все ответы. И знал – все это правда. Он размышлял.

Мельничук не сказал, когда начались игры в Дракулу… Но “Хантер” последние две недели на охоту не выезжал, это точно. Интересные, однако, совпадения получаются… Первый после перерыва выезд – и тут же напарываемся на спящую прекрасную вампиршу… Ладно, пусть будет совпадение. Бывали и покруче.

Тут вариантов два. Либо Ная (или нечто, бывшее раньше Наей) по-прежнему ночует в подвале… Стоп. Ночует? а не днюет ли? ночь тогда начиналась… закаты сейчас поздние… Славку она укусила в третьем часу… Проснувшись… Тогда…

Ваня оборвал себя, поняв, чем занимается. Он уже начал работать. Он уже планировал операцию. Банальную такую операцию. Охоту на вампира. Да-а…

Наташка тоже молчала. Она своих вопросов не задала. Но должна была задать…

– Почему ты мне поверил? – начала она с наименее трудного.

Ваня молчал. Наташка в упор смотрела в серые, широко расставленные глаза. Ваня молчал. Обсуждать после всего еще и загадочный дар…

– Потому что ты говоришь правду, – сказал он. – И я был в том подвале…

С подвалом был связан ее второй вопрос, и очень не хотелось его задавать… Но она задала.

– Ты убивал? – сказала Наташа. – …Людей?

Она ждала что-то вроде сбивчивых ночных излияний Полухина, только в более осмысленном варианте. Оправданий. Оправданий себя. Оправданий себя перед своими мертвыми…

Он сказал:

– Да. Так было надо. Помолчал и добавил:

– Та охота завершилась. Навсегда. И, по-моему, – начинается новая. У меня есть мысль, как легко отыскать твою подругу… Бывшую подругу… Даже если она не ночует на фабрике.

И Наташа поняла, что она не одна. Теперь —.не одна. Пять месяцев одиночества закончились.

Где-то далеко пела труба.

И Ваня ее слышал.

Вы спросите: что это за труба? Не есть ли это слуховая галлюцинация автора?

Нет.

Это, знаете ли, такой литературный прием. Называется рефрен. Задает некий ритм произведению. Поэма все-таки (см. подзаголовок)*.

* Примечание соавтора: о причинах удаления упомянутого неудачного подзаголовка см. в предисловии.

Поэма о Воинах.

А главное качество Воина не объем бицепсов, не скорость реакции, не меткий глаз и острый слух, не умение использовать в качестве оружия всё – от баллистической ракеты до зубочистки.

И не способность, отвердев сердцем, смотреть, как гибнут другие, – и, переступив, уверенно шагать к победе.

И даже не умение правильно выбрать цвет знамен.

(Битва идет давно, знамена опалены и пропитаны кровью, и глаз с трудом отличает одно от другого – смотреть надо сердцем.)

Даже не это.

Главное качество Воина – музыкальный слух.

Речь не о гуслях-балалайках и прочих гудковых, клавишных, щипковых, смычковых и ударных. И даже не о загадочном инструменте синтезаторе, пользующие который думают, что и из него льется музыка…

Речь о трубе.

Труба звучит всегда.

И главное – ее услышать.

Вовремя.

ЧАСТЬ II

ЛЮБОВЬ

Глава 1

Майор Мельничук, когда ехал сюда, не понимал – зачем едет. Модус вивенди последнего случая вообще уже ничему не соответствовал.

Приехав – понял.

…Люди в форме и в штатском деловито работали в студии Тарантино. Деловито – но с перерывами. Выходили на улицу. Вид и аромат близлежащих кустов неотвратимо портился. Не успевшие позавтракать радовались экономии продуктов и средств.

Обычно тело убитого стараются не трогать до окончания работы экспертов. Не трогали и здесь – старались обходить подальше. Эксперты, впрочем, трудились не слишком активно. Стояли у коленопреклоненной статуи, протягивающей кому-то и куда-то свою голову. Чесали в затылках. Гадали, как можно заставить мышцы окоченеть в таком положении.

Еще гадали – каким из многочисленных наличествующих в студии жутковатых орудий было совершено преступление. На вид – не подходило ни одно. Голова словно была отгрызена. Зубами.

Убитого они не жалели. Успели посмотреть часть не смонтированных материалов на оказавшейся здесь видеодвойке. Коряга, несмотря на черную маску, вполне узнавался. В основном по рукам. По снятым крупным планом рукам.

Майор Мельничук, когда ехал сюда, не понимал – зачем едет.

Приехав – понял.

У майора были крепкие нервы, и навидался он всякого. Видывал и схожие сцены, разве что не столь сюрреалистичные. Но здесь не хватало одной непременной для подобных зрелищ детали – крови. Крови не было вокруг ни капли. Труп был полностью обескровлен. Причем очень быстро – будто поработал кошмарный вакуумный насос.

Прямой и непосредственной связи с убийством на болотистом пустыре майор пока не увидел. По понятным причинам изображение Тарантино на найденных пленках отсутствовало. И своих фотографий Тарантино в студии не держал.

Конечно, какие-то цепочки взаимосвязей и закономерностей начали проясняться, но в общем и целом майор Мельничук не понимал ничего.

Он не знал, что Царь Мертвых проснулся.

И голоден.

Внимание, кадеты!

Тема занятия – переоценка ценностей. И недооценка.

Слушайте же.

Вам скажут, что не стоит переоценивать себя.

Не верьте.

Вам скажут, что гордыня – грех, а скромность – добродетель.

Не верьте.

Скромность хороша лишь для скромных. Скромных духом и телом, скромных делами и помыслами, скромных, ибо нет у них – чем гордиться.

А гордыни боятся лишь те, кто не знает, что такое гордость.

Гордитесь собой, кадеты.

И живите так, чтобы вами гордились другие.

И всегда переоценивайте себя. Воины, переоценившие себя и свои силы, идут в бой и достигают победьг – там, где нельзя победить. Нельзя – так думают скромные, смиренные и недооценившие себя.

Но это все абстракции и красивые символы.

Рассмотрим на конкретном примере.

Встаньте, кадет! Да-да, именно вы.

Итак:

Ваши товарищи по роте две недели назад явно допустит ли переоценку ваших умственных способностей, в личное время отправив вас для приобретения трехлитровой емкости спиртосодержащего напитка, известного в гражданских кругах населения под кодовым названием “первач”.

Далее:

Вы сами переоценили свои способности к бегу вообще и к бегу по пересеченной местности в частности, когда пытались скрыться от гарнизонного патруля с означенной емкостью под мышкой.

Далее:

Вы переоценили свой глазомер, в данном случае выражавшийся в способности к поражению живой силы противника гранатами и иными орудиями и устройствами метательного назначения – когда пытались воспрепятствовать задержанию вас означенным патрулем путем метания в него означенной емкости с означенной жидкостью.

Стыдно, кадет! Воин обязан уметь быстро бегать, точно и далеко метать предметы и хоть немного при этом соображать…

Но это все физический аспект явления.

Рассмотрим моральный.

Велик ли моральный ущерб?

Отнюдь нет: разбитая емкость и десять суток гауптвахты.

Иную, грустную и отталкивающую картину видели бы мы, будь во всех трех случаях допущена недооценка.

Итак, что бы мы видели?

Мы видели бы ваших боевых товарищей, уныло и бес-Цельно слоняющихся по казарме – вместо того чтобы с оживленным энтузиазмом мыть стаканы и нарезать закуску, с надеждой высматривая на горизонте вашу отягощенную емкостью фигуру – если бы, недооценив ваши умственные способности, они отказались от этого авантюрного предприятия.

Мы видели бы патрульных, грубо, но радостно нарушающих Устав Гарнизонной и Караульной службы путем поглощения означенной жидкости из означенной емкости – если бы вы, кадет, недооценив свои спринтерские и стайерские возможности, покорно отдались бы в их руки. Кстати, в процессе поглощения наверняка бы звучали грубые и циничные солдафонские шутки в адрес нашего кадетского корпуса. А это, господа кадеты, уже другой вопрос – вопрос о чести мундира!

Что? Что бы мы увидели, если бы господин кадет, недооценив свои метательные возможности, не метнул в патруль емкость?

А я думал – вы догадаетесь…

Нет, нет, мы видели бы не повторение варианта номер два.

Мы видели бы, как означенный кадет пишет рапорт на отчисление и пытается применить свои способности на альтернативной гражданской службе.

Вывод по конкретному случаю: переоценивая свои силы, кадет действовал интуитивно, но правильно!

И я горжусь им.

Резюме по проблеме: Не стоит любить себя чересчур – закончится нарциссизмом на фоне перманентной мастурбации. Уважайте себя. Гордитесь собой. И – переоценивайте свои силы!

Все, переоценка закончена.

Пять минут перерыв.

Ваня Сорин свои способности переоценил. Точнее – переоценил возможности своего дара, когда решил с его помощью легко и просто отыскать Наю.

Впрочем, все по порядку.

Вечер.

Квартира Вани. На столе крупномасштабная карта. Очень подробная – именно по ней готовились все акции “Хантера”. Диалог напоминает допрос на детекторе лжи. Но детектора нет, детектор – Ваня.

– Она до сих пор ночует на фабрике?

– Да.

– Она ночует в другом месте?

– Да.

– Это подвал?

– Да.

– Это в том же районе?

– Да.

Ответы Наташи ничего не значат – она проинструктирована на все вопросы отвечать только “да”. А уж Ваня разберется что к чему…

Допрос закончен. Полухин допрошен чуть раньше. Он очень старался. Ему смертельно надоели утренние пробежки.

Результат одинаков у обоих – нулевой. Дар молчит. Молчат Слава и Наташа – они не знали, что это и зачем. Знали одно – так надо. Если Ваня говорит – так надо…

Они не писали устав. Они не скрепляли его кровью. Они не искали это. Это – само нашло их. Нашло, подняло на ноги и поставило в строй. А в строю всегда есть командир. И не бывает “людей-винтиков” – просто счет иногда идет на секунды и нет времени на подробные объяснения…

Но дар молчит. И Ваня понимает почему. И Наташа, и Славик по большому счету ничего не говорили. Смысла в тупо повторяемых “да” было не больше, чем в свисте ветра или шелесте дождя… А дождь и ветер не лгут – и не говорят правду.

Дар молчит.

Глава 2

Маленький северный городок.

Грязноватый. Но что-то светлое есть. И мертвых не так много…

Голод.

Простое человеческое чувство. Проще – только желание облегчиться. Но это – у сытых.

Ящики.

Грязные. Деревянные. Длинный ряд. У ящиков – люди. На ящиках – товар. Детище рыночной экономики. Плод (или выкидыш?) сна разума г.г. Гайдара и Чубайса.

Джип американской полиции стоит на земле. Ящика нет.

Марья.

Андрюшка рядом. Губа закушена. Слезы на глазах. Он не похож на Царя Живых.

Упитанный мужчина с брезгливой усмешечкой. И с отпрыском. Ревизует ящики. Он так и прошел бы мимо – с усмешечкой. Но отпрыск тянет рукав.

И (ликуйте, младореформаторы! работает ваша модель!) – Акт*.

Акт купли-продажи.

Чуть рваная купюра – туда.

Джип – обратно**.

Дешевое кафе. Голод отступает на заранее подготовленные позиции.

* Предупреждаю, кадет! Еше намек на эту тему – и ваш ближайший акт состоится с туалетом второй роты. После отбоя. С зубной щеткой в руках. Заодно даю вводную: дежурившие вчера по кухне наказаны. Вторая рота освобождена от строевой подготовки. У всех что-то с желудками. И с кишечниками.

** Отставить предупреждение! Отставить туалет! В чем-то вы правы, кадет… туда-обратно… И у Чубайсов с Гайдарами как у людей… Кто бы подумал…

От каждого человечишки, пусть самого гнусного и омерзительного, пусть вызывающего оторопь своим существованием и недостойного существовать, – может остаться что-то хорошее.

Маленькое.

Крохотное.

Но может.

Вот и от Тарантино осталось.

Дар молчал. Легкий путь привел в тупик. Надо работать головой. И, когда придет время, – руками.

План Вани был прост: найти Наю, красивую девушку с черными как ночь волосами. И, найдя, спросить прямо: она вампир? убивала людей?

Если ответит “да” или солжет, то…

Быстро и сразу.

Правда, где-то на периферии сознания крутились мысли о неведомых ему (а кому ведомых?) способах лечения вампиризма. Слишком красива была Ная… Убивать оскалившу-юря человекокрысу легче.

Теперь Ваня думал, как разыскать ее. Разыскать без помощи дара.

Он пока не знал, что главное не это, потому что проснулся Царь Мертвых.

И голоден.

Наверное, из Прохора смог бы получиться неплохой солдат. Даже командир – мазилками по крайней мере он руководил толково.

А еще – он умел ждать. И – не давать волю эмоциям. Многие, знавшие Прохора, скажи им такое – удивились бы. Не поверили. Зря.

Все эмоционально-матерные тирады, и судорожно сжимающиеся кулаки, и удары этими кулаками по столу и ногами по подвернувшимся предметам – все это было приемом. Тактическим.

Не для демонстрации другим – хотя и на них эффект производило. Для себя. Чтобы спустить пар в свисток. Чтобы не убить – прямо тут и сейчас.

Когда Прохор смотрел в почерневшее нутро своего сейфа – никаких внешних проявлений не было. Пар ушел внутрь. Но Прохор не взорвался от этого внезапного скачка давления – не схватил винтовку и не бросился убивать виновных. Или невиновных – кто подвернется. Пар сжался в крохотный, не больше пули, комок – но давление внутри пули было чудовищным. Пуля сидела под сердцем.

Прохор стоял и молчал – в той же позе, у раскрытого сейфа. Могло показаться, что он потерял способность двигаться и думать. Но мозг работал, хотя и давал некие сбои в логике.

Прохор не верил в совпадения. Не верил, что в охотничьем домике взяли и наложились в пространстве-времени сразу два маловероятных события. Не верил, что Ваня оставил ему послание (смысл послания был однозначен, Прохор давно и недобро приглядывался к Ване) и мирно удалился – а таинственный некто, почти в то же время, неведомым способом вскрыв надежнейшие замки и отключив в принципе неотключаемую сигнализацию, забрался в “Хантер-хауз”. Забрался с единственной целью – уничтожить любовно собранную коллекцию Прохора.

Про мазилок, имевших ключи, Прохор даже не думал. Те хорошо его знали – и боялись. На такую опасную для жизни шутку мазилки не решились бы.

Ключи еще были у Вани и Полухина.

Но последнего Прохор отмел решительно и сразу. Кишка тонка.

Оставался Ваня. Даже без демонстративно выложенного на стол футляра других вариантов не было. Оставался человек, научивший Прохора всему – всему, что тот сейчас считал своей жизнью, своей настоящей яркой жизнью (остальное – семья, работа – мелькало дурным полусном). Человек, которого он опасливо уважал, даже побаивался… А теперь – перестал. Увидев сейф и футляр – перестал… Особенно футляр.

(Ваня ошибся в одном. Даже веря, что цель твоя чиста, а знамя свято, – нельзя ставить в строй кого угодно. Сначала делают Воинами, а потом дают в руки оружие…)

Прохор стоял. Думал.

Наверное, из Прохора смог бы получиться неплохой солдат.

Мозг работал четко, несмотря на всю глубину стресса, – но некоторые сбои в логике все же были.

Потому что он решил убить Ваню.

Но, заодно, – и Полухина.

Хочу воззвать к вам, господа с чистыми руками и добрым взглядом из-под очков, любящие жить и не любящие побеждать.

Кто вам говорит, что я рассказываю про солдат?

Все говорят?

Вы не любите солдат…

Понимаю…

Да, конечно, солдаты это кровь, и грязь, и смерть, и грохочущие сапоги, и плач детей, и пылающие дома, и расколотое небо, и недоцелованные парнишки, идущие на убой…

И распятый Бог.

Понимаю. Залитые пивом гамбургеры в вашем чреве испуганно булькают, когда по улицам гремят сапоги. И окно Интернета уже не кажется вам спасением.

Да и сам я к солдатам – не очень. Нужны, кто бы спорил… Так и ассенизаторы нужны, но запах, господа, запах!

Ваня Сорин солдатом не был. Он был Воином.

Про них и рассказ.

Глава 3

Очередная утренняя пробежка Славика во вторник началась как обычно – неожиданно, примерно через час после рассвета. И завершилась – как обычно. То есть тоже неожиданно. Понятия “как обычно” – “неожиданно” являются противоположными. Но в данном случае сошлись в диалектическом единстве – в Славе Полухине.

И каждое утро постепенно росли количественные показатели – длина дистанции и скорость бега, вызывая подозрения в грядущем, и очень скоро, качественном скачке.

Смысл грядущего скачка был пока не ясен ни Ване, ни Наташе, ни самому Полухину. Вся их предыдущая жизнь, весь ее опыт отрицали такой скачок – но скачок приближался, дабы отринуть этот опыт. И, возможно, – жизнь…

Полухин пробежал чуть больше трех с половиной километров – по спидометру Ваниной машины.

За шесть минут двадцать семь секунд – по Ваниным часам.

Среднюю скорость бега вычислите сами.

Учите арифметику, кадеты.

И диалектику. Пригодится.

Ваня Сорин работал. Нет, не так…

Ваня Сорин пребывал на своем рабочем месте. Вот. На вице-директорском…

Это был второй трудовой день после набитого событиями уик-энда. Первый прошел довольно странно – Ваня не мог потом понять и вспомнить, что он в понедельник делал. Как трудился. Как вице-директорствовал. И когда делал – тоже не понимал, что творит.

Надо думать, что некие, внешне кажущиеся осмысленными действия Ваня вчера все же совершал. Поскольку персонал не встревожился, а начальство (директор филиала м-р Полански) недоуменных вопросов не задавало. Но все же что-то было не так, и дама-референт (никаких секретуток, не шарашкина контора!) перехватила слегка непонимающий взгляд м-ра Полански.

Адресованный Ване взгляд.

Шел второй день рабочей недели…

Директор, упомянутый м-р, фактом своего существования, а также своей фамилией подтверждал одну известную поговорку (ту самую, про омен и номен*).

* Подзабывшим язык Калигулы напомним: русский аналог – “назвался груздем (Поланским) – полезай в кузов!”

Происходил он из второго поколения натурализовавшихся британских поляков и фамилию носил соответствующую – за что и пострадал. Загремел директорствовать филиалом в страну казаков и пьяных белых медведей. Был выпихнут буквально пинком. Не важно, что поляк – натурализовавшихся русских под рукой не оказалось. Славянин? – вперед! – чемодан, вокзал, Россия. А так не хотелось покидать новую родину. Все же дикая у них там, на островах, страна, хоть и мать парламентаризма. Нравы жестокие… Короче говоря – выезжая в Соединенное Королевство на ПМЖ, меняйте фамилию.

По-русски Полански говорил плохо – сильный британский акцент осложнялся так и не выветрившимся польским. Но говорил. Упражнялся. Слушателям этих упражнений казалось, что принесенную дворецким утреннюю овсянку Полански, следуя вековым традициям, в рот запихал – но проглотить, ввиду отвратности вкуса, не решается. Так и ходит. Так и говорит.

Утром вторника м-р сказал Ване следующее:

Нет, не могу… С детства ненавижу овсянку… Попробую по-другому.

Утром вторника м-р Полански четким строевым шагом подошел к вице-директорскому рабочему месту. Выложил папку с бумагами. И внятными, членораздельными жестами попросил Ваню разобраться с содержимым оной папки. А также изложить мнение о пресловутом содержимом оной папки—в письменном виде. Плюньте на Илону Давыдову, учите язык жестов, с любым объяснитесь.

Пардон. Вернемся к теме. Ну его, этого м-ра Полански с его номеном и его овсянкой… Надоел.

Но одно добавить таки надо. В эти два дня Ванин дар на слова Полански не реагировал! Никак! Овсянка, сэ-э-э-э-эр…

Ваня трудоголиком не был. Хотя дисциплину трудовую Уважал, да и работоспособность имел феноменальную, кого попало вице-директором не назначат. Но сегодня что-то сломалось. Вернее, сломалось вчера, но сегодня факт поломки игнорировать стало невозможно… Да и скрывать – тоже… Дурацкие протоколы о совместных не пойми с кем намерениях какого-то там производства казались филькиной грамотой. Знакомые английские буквы складывались в знакомые слова – но смысл ускользал. И иные мысли возвращались и возвращались в голову…

…Он потратил час на изучение папки, а затем письменно изложил свое мнение. Суть мнения свелась к одной фразе:

“Прошу уволить меня по собственному желанию…”

Труба звала.

И он ее слышал…

Оставив машину, он пошел пешком. Он шел сквозь зеленеющий июньский полдень и не жалел ни о чем.

Не жалел о зря потраченных, как теперь стало ясно, семи годах…

О неожиданно ставшем вдруг никому не нужном дипломе.

Об ушедших на ветер немалых деньгах Маркелыча.

И о дурацком оксфордском акценте.

Не жалел.

Он шел сквозь зеленеющий июньский полдень и не жалел ни о чем.

Шел и отводил руками тянущиеся к лицу ветви…

Вокруг шелестела листва…

Пуля сверлила воздух.

Пуля была крохотная, неказистая, серенькая, простая донельзя – ни латунной, ни медной оболочки, ни стального сердечника, ни даже залитой внутрь капельки ртути – лишь носик пульки Прохор аккуратно надпилил тонкой пилкой лобзика – примерно на треть ее длины*… Пуля казалось несерьезной, игрушечной, похожей на те, коими подвыпившие папы во время семейной прогулки по парку аттракционов пытаются показать своим женам и чадам – какими они, папы, были лихими солдатами, – показать, паля из пневма-шек по опрокидывающимся медвежаткам-зайчикам… Пуля на практике опровергала расхожую идиому про девять граммов свинца – даже до знакомства с лобзиком Прохора она весила всего два с половиной грамма – а после этого знакомства стала еще легче… Пулю послал в полет не сверкающий барско-заграничным видом патрон “.22 магнум”, способный и маленькой пулькой натворить больших дел, и не “.22 лонг райфл”, способный натворить не меньше, – серая пулька покинула гильзу такого же серого цвета, дешевую и затрапезную гильзу, тировую, школьно-тировую, трениро-вочно-тировую, старую, еще досаафовскую, даже не для смешных досаафовских рекордов созданную гильзу и отнюдь даже не полностью заполненную порохом – внутри, на донце, лежала лишь крохотная его щепотка…

Пуля казалась не умеющей убивать.

Но пославший ее в полет человек этому хорошо научился.

Он умел убивать.

И любил.

* Именно так и были устроены первые разрывные пули, примененные в 1899 г. англичанами в сражении при Блумфонтейне. Кстати, их название “дум-дум” отнюдь не является звукоподражательным, имитирующим попадание означенной пули в головной мозг. Просто под Калькуттой, в местечке Там-дам или Дам-дам (местные ханжи, супруги английских сагибов, произносили Дум-дум, так и закрепилось), впервые развернулось массовое производство означенных пуль.

Наташа и Славик ждали Ваню.

Ждали с минуты на минуту – позвонил, сказал что с работой закруглился и скоро будет (смысл первой части фразы они тогда не поняли).

Ждали с надеждой – ничего нового и тревожного за Ванино отсутствие не произошло, но… Командиру не стоит надолго отлучаться от бойцов. От молодых необстрелянных бойцов…

Ждали с растущим беспокойством – конечно, “скоро буду” можно трактовать по-разному, но… Тревога замаячила на дальних подступах.

Ждали у него на квартире – там был их штаб, и лазарет, и склад амуниции, боеприпасов, оружия, короче, маленький боевой лагерь их маленького отряда.

Арсенал, правда, оказался небогат: нож-ухорез без патетических ударов о камень был отправлен в мусорный контейнер, карабин стал посланием Прохору, а оставшиеся многочисленные глянцево-красивые коробки с крохотными патрончиками ничему и никому помочь не могли*…

Оставшийся пять лет назад от старшего брата дедовский дробовик Ваня давно отвез на родину, в Усть-Кулом… Винтовка Полухина хранилась в “Хантере”, и забирать ее ни у кого желания не было.

Имелась в наличии единственная штатная единица оружия.

Десантный нож.

* Автор неточен. Пули, вынутые из пусть даже малокалиберных патронов, и порох, высыпанный из гильз означенных патронов, помочь могут многому. При наличии у ищущих такой помощи двух разноразмерных емкостей, с широким зазором входящих друг в друга, – и простейшего, изготовляемого за пять минут, запально-вос-пламеняющего устройства. – Примеч. рецензента.

Глава 4

Личный состав отряда не давил на воображение своей многочисленностью. Приходилось совмещать должности.

Ваня – командир, он же замполит, он же зампотех, он же зампотыл, он же командир взвода разведки, он же весь упомянутый взвод, он же… – не имеющих желания изучать состав и структуру ПВДНа (противовампирного дивизиона) сразу отошлю в конец списка – …он же механик-водитель единственного транспортного средства. Не джипа – внедорожники хоть и были куплены Ваней, но числились за другими членами “Хантера”, Прохором и Максом… Будем реалистами – даже самые положительные герои самых высокоморальных романов к налогам относятся… Как бы сказать… Вы читали те романы? Хоть один высокоморальный герой заполнял там налоговую декларацию? То-то…

Наташка – военврач, она же бессменный дежурный по кухне, она же главный специалист по стратегии, тактике и вооружению врага… (После долгой и жаркой дискуссии они решили, что в изученной Наташей-огромной навозной куче вампирско-упырьских книжек и кассет вполне могут оказаться рациональные зерна.)

Полухин – пациент медчасти, успевший безнадежно влюбиться в упомянутого военврача. Но ничем своих чувств не выдающий (так по крайней мере казалось Славке…).

После звонка прошло больше часа.

Командир где-то задерживался.

Личный состав тревожился.

Паники пока не было.

Пуля попала в основание черепа.

Или в самое навершие позвоночника – со стороны чего смотреть. Короче говоря, крохотный серенький комочек свинца попал в границу шеи и головы…

Ударившись в атлант*, пулька взорвалась, разлетелась на несколько неровных кусков. Ртути в ней не было, как не было ни латунной, ни медной оболочки, ни стального сердечника, ни заполненного выгорающим в полете трассером донца, – но пулька была из жесткого и ломкого, сплавленного с сурьмой свинца, а начальный разрез на носике сделал тонким лезвием лобзика Прохор…

* Атлант – последний, или первый (откуда считать), позвонок, на который опирается череп. Непонятно почему назван в честь мужа широко известной по древнегреческим мифам Кариатиды.

Пуля разлетелась на несколько кусочков, они полетели вперед-вверх, и вперед-вниз, и вперед-в-стороны, а один, совсем крохотный, искривленный, – даже развернулся, выскочил назад, прорвав кожу…

…Следующего шага он не сделал – казалось, ветка, только что отведенная рукой, вернулась и ударила по затылку с утроенной силой, пришлось падать, падать, падать… он падал целую вечность, зеленая трава неслась в лицо со скоростью света и все не могла долететь, и, не долетев, – почернела, и удара лицом о землю он уже не ощутил.

Как по его карманам ползают руки Прохора, он тоже не чувствовал.

Прохора, любящего убивать…

Звонок в дверь.

Они ничего не сказали, не двинулись с места. В скрестившихся взглядах читалось одно и то же: у Вани есть ключи! И должен он был прийти почти час назад… Ошиблись дверью? Детки шутят?

Небольшая пауза. Два звонка, один за другим. Более настойчивые.

Наташа выскользнула из шлепанцев и неслышной тенью метнулась к глазку. За дверью раздались звуки непонятного происхождения. Словно рассыпалась изрядная охапка мелких и неуместных в городе березовых поленьев…

Наташа прильнула к линзе, тут же выпрямилась и сделала рукой отчаянный жест: ничего не видно!

Старинный прием – не хотите, дабы соседи лицезрели, как вы целуете провожаемую домой девушку – залепите глазок жвачкой, во рту она вам сейчас все равно не понадобится. Могло случиться такое и на Ваниной площадке. Но Наташа не поверила в совпадение…

Ее глаза скользнули по прихожей. Полухин куда-то делся. И тут в замке легонько скрежетнул ключ…

Она бесшумно, не звякнув металлом, выхватила из ящика с инструментами молоток. Не самый тяжелый, были там и помощнее, но этот лежал на самом верху. К тому же пришелся вполне по руке.

Скрипучий скрежет смолк, манипуляции с замком прекратились. Но неизвестный и незваный гость не спешил воспользоваться плодами своей победы над механическим стражем двери, даже если таковая виктория и действительно имела место…

С площадки опять донеслись ни на что не похожие деревянные звуки… Пальцы Полухина ухватили Наташу, потянули в комнату. Там он одобрительно кивнул при виде молотка и жестами поставил его носительницу справа от двери, сам встал слева. В руке Полухин сжимал десантный нож…

Входная дверь скрипнула.

Наташка стиснула молоток до боли в суставах.

Нож в руке Полухина мелко дрожал.

– Не ждали? – Голос в прихожей.

Ванин голос…

Тенденция, однако, наметилась у скрипящих пером и терзающих клавиатуру, бубнящих в диктофон и строчащих на машинке… У писателей, не любящих сантиментов и много знающих о настоящих играх настоящих мужчин. Тенденция говорить уже на первой странице о главном своем герое (нарушая все данные парнем подписки и портя жизнь доверившемуся человеку) – говорить, кем был он совсем недавно. Сообщать, что главный герой воевал в Афгане, и не в стройбате; или в Чечне, и тоже отнюдь не в стройбате; или во Вьетнаме (к забугорным все сказанное вполне относится), и не сапером – лишь рубил саперной лопаткой узкоглазые вьетконговские головы.

Не жалко вьетконговцов, сами напросились” жалко читателей. Оставьте им интригу! Загадку оставьте! Ведь сразу ясно, что и на гражданке герой может привычно крушить и мочить в сортире встреченные порно– и наркомафии, и национальные мафии всех оттенков кожи, и террористические мафии всех оттенков политического спектра, и коррумпированные чиновничьи мафии – вообще не разбирая оттенков… Заодно перепадет по сопатке соседу героя, дяде Коле, имеющему обыкновение спьяну метелить жену.

Все понимают всё с первой страницы – и ужасаются. Мафиози перестают свирепо морщить бритые затылки и, ужаснувшись, – ложатся на матрасы. Сортиры испуганно закрываются на переучет. Сосед дядя Коля, ужаснувшись, откладывает жену, отставляет бутылку и вдумчиво изучает дианетику®. Некоторые читатели даже закрывают от ужаса книгу – все на той же первой странице…

Тенденция, однако…

Но из песни слова не выкинешь, и страница отнюдь не первая, и читателей давно интересует: где и как провел Ваня свои лучшие годы, от восемнадцати до двадцати?

Скажем коротко, по-военному:

Ваня служил.

Там было жарко.

Там стреляли.

И убивали.

Убивал и он.

Выездное заседание охотничьего клуба “Хантер-хауз” продолжалось в глухом уголке пригородной зеленой зоны, километрах в пятнадцати от стадиона завода “Луч”. Присутствовали все шесть списочных членов, оставшихся после выбытия Вани и Полухина. Хотя в этом уединенном месте тесным кружком стояли и обменивались мнениями лишь пятеро. Шестой лежал лицом вниз и не принимал активного участия в разговоре. И не прислушивался к разговору. Он был мертв.

Впрочем, все по порядку.

Наверное, из Прохора смог бы получиться неплохой солдат. Даже командир – информацию по крайней мере он до подчиненных доводил толково, сжато и точно, без лишних эмоций. Однако, когда надо, мог говорить эмоционально и артистично. Прохор был не чужд ораторского искусства.

Его речь на внеплановом собрании была достойна Цицерона, морально уничтожающего изменившего отечеству Катилину, или Энгельса – мешающего с грязью ренегата Каутского, или самого человечного человека, картаво матерящего на заседании ЦК политическую проститутку Троцкого… В речи Прохора роли политических проституток достались, понятно, Ване с Полухиным. Но лексика была вполне по-ленински ненормативна.,.

И основная тема, и лейтмотив, и рефрен были просты: заложат.

Ослабели у ренегатов нервишки, стали спать беспокойно – заложат от страха. Решили соскочить на полном ходу, купив себе индульгенцию, – заложат для отмазки. Нет очков и баллов негусто (это уже о Полухине) – заложит из банальной зависти. Боится потерять неформальное лидерство (это уже о Ване), не может тягаться с подпирающим молодняком – заложит из ревности. И так далее, в том же направлении…

Доказательства измены были не слишком убедительны – но сходили за таковые в эмоциональном запале. Прохор работал в бессмертной сталинской манере: сам задавал вопросы и тут же отвечал на них. С кем майор Мельничук беседовал на шоссе тет-а-тет? С Иваном! А раньше? С Иваном! Кто притащил их на пустой объект? Полухин! Кто вполне мог, уходя, нашпиговать “Хантер-хауз” ментов-скими “жучками”? Почему они встречаются здесь, не пойми в какой тмутаракани, опасаясь пресловутых “жучков” и откровенной милицейской засады? Из-за Ивана с Полухиным! И что же теперь с этими блядьми делать? Прохор прекрасно знал, что с ними делать, – но хотел, чтобы то же самое сказали другие.

Сзади пискнуло: морду набить?!

Обсуждения этот писк даже не заслужил, проигнорировали. Голос потверже: дак что? как они, так и их… кто воо-ще все затеял? Другой, коротким вердиктом: мочить! Слово сказано, но Рубиконом тут и не пахнет – натренировались на крысах. Больших и не очень. Шока нет, звучит вполне по-деловому. Пискнувший про морду мгновенно все понимает и перестраивается, пищит иное: мочить и на утилизацию! Тут сегодня лучше в меньшинстве не оставаться, игры в демократию закончились…

– Никого вы не замочите! – Голос твердый и уверенный. – Хватит, поиграли! Клуб кончился – откройте устав! Двое учредителей из трех вышли из состава – клуба больше нет… Можете собирать новый и охотиться на кого угодно. Без них. И без меня…

Последние фразы сибиряк Максим говорит уже повернувшись спиной, уходя. И не оглядывается. Зря. Выстрел Прохора – глухой хлопок, глушитель поставлен. Макс подгибается в коленях и падает лицом в траву.

Прохор обводит взглядом остальных. Медленно, подолгу останавливаясь на каждом. Охотники отводят взгляд либо стараются изобразить готовую на все подчиненность. Они тоже полюбили убивать, но…

Но меньше, чем Прохор.

– Не ждали? – проворчал Ваня, протискиваясь в прихожую с грудой кольев в охапке. – Что не открывали-то?

Личный состав молчал ошалело, медленно подтягиваясь к командиру и продолжая сжимать членовредительные орудия… Ваня посмотрел – и понял все. Хотелось рассмеяться, но он себе не позволил.

– Молодцы, бдительности не теряете. Я чуть задержался, в рощицу заскочил… Может, и не врут дурные фильмы – пригодятся когда-нибудь колья-то осиновые? Как мыслишь, Натали?

Она, постепенно отходя от стресса, кивнула.

Ваня кивнул ей в ответ и улыбнулся как можно шире. С такими бойцами навоюешь…

Что свежевырезанные колья понадобятся не как-нибудь, а очень скоро, Ваня не стал говорить. Этой ночью он снова посетит подвал заброшенной птицефабрики.

В одиночку.

Посетит и попробует найти для разговора Паю… Для разговора с осиновым колом в левой руке… Свиданьице… .

Но сначала, этим вечером, Ване предстояла встреча более приятная.

Мысль о ней он пронес сквозь все вампирские заморочки.

Встреча с Адель.

– Утилизировать – далеко и рисково. – Прохор протягивает им нож-ухорез, затем две саперные лопатки. – Вы двое – выковыряйте пулю из шеи. Чтоб никаких вещ-доков! А вы – копайте яму. Во-он там, за кустами. Дерн аккуратно срезать, квадратами. Возьмете брезент в машине, два полотнища, землю – на него. Оставшуюся заберем с собой… Этого – тоже на брезент…

Тот же пискля робко интересуется: зачем увозить землю?

Прохор благодушен. Все отлично. Никто не дернется, а сейчас еще больше замараются – в прямом и в переносном смысле… Прохор объясняет терпеливо, почти дружески:

– Здесь, знаешь ли, люди иногда бывают… Кострища видел? Каждые выходные на шашлыки-пикники сюда… Холмик увидят: что, мол, за могилка объявилась? А заделаем все как было, ровненько – и комар носа не подточит… – Он делает паузу и шутит: – Но если хочешь – пометь место и носи цветочки на Троицу…

Прохор только что убил человека.

Новая коллекция начата.

Прохор счастлив.

Глава 5

Ваня пришел рано.

На час с лишним раньше – не к концу выездки у Адель, а к началу. Как так оно получилось – сам не понимал. Чисто случайно. Вроде всегда рассчитывал и планировал время рдеально… А тут выехал чуть раньше, ехал чуть быстрее – ну и набежал запас времени… Ладно, походит часок, приведет мысли в порядок…

Так успокаивал себя Ваня, разгуливая в зеленке у стадиона “Луч” – здесь было проложено несколько троп для всадников. Мысль переждать этот час в “Хантере” даже не приходила в голову…

Казалось, Адель ничуть не удивилась его досрочному появлению.

– Привет, – сказала Адель. – А у меня подруга в самую последнюю секунду отказалась. Позвонили ей на сотовый – все бросила и убежала. Конь оседлан… Скажи, ты сможешь держаться в седле? Брюки и сапоги тут легко взять напрокат…

Мог ли он держаться в седле? Ха! Да он мог не ударить лицом в грязь перед лордами, баронетами и седьмыми в роду виконтами на знаменитой английской скачке за лисицей – и на паре охот не ударил, между прочим. Иные подзабывшие традиции баронеты и особенно их баронет-ши ударяли – разбрызгивая грязь и загаживая охотничьи костюмчики от Блумарин и Роберто Ковалли, а Ваня – нет. И брюки с сапогами для верховой езды у него нашлись – в машине, абсолютно случайно. Завалялись от последней лисьей охоты, надо думать.

Патологоанатомы были из мазилок никудышные.

Да и инструмент им Прохор подсунул – не очень. Кривой, как коготь неведомого зверя, с заточкой на обратной стороне лезвия, – нож-ухорез на роль скальпеля годился мало. У Прохора была и нормальная охотничья финка, но он намеренно дал ухорез – пусть попыхтят, пусть измажутся кровушкой – во всех смыслах…

Они пыхтели…

Они мазались…

Они превратили в изодранное месиво шею и не только – всё от лопаток до затылка. Прохор смотрел с усмешкой – по-лубрезгливой-полу… Нехорошая, в общем, была усмешка.

Наконец на дрожащую и окровавленную ладонь мазилки ложатся результаты трудов: три когда-то серо-свинцовых кусочка… Теперь они липко-красные. Прохор даже не глядит, от таких фрагментов любой эксперт-баллистик свихнется, цель задания была в другом.

Подходят с докладом – яма готова! – двое других. Во взглядах, мельком брошенных на тело Макса, читается радость – им-то досталось экологически чистая работа… Глупцы. Рядом с Прохором радоваться опасно.

– Значит, так… – Прохор задумчиво смотрит на саперные лопатки в их руках.

Остро, полукругом отточенные лезвия от работы слегка затупились, но подойдут. Даже лучше…

– Значит, так, – повторяет он. – Небольшой мешок мы даже отсюда и даже днем на утилизацию вывезем, не проблема… Но следок к нам оставлять – незачем… (кивает двоим с лопатками) Этому – башку и лапы – долой. Инструмент – тот же. Топоров не припасли как-то…

Взгляды мечутся между телом, лопатками, Прохором… и винтовкой Прохора. Особенно часто останавливаются на винтовке. Писклявого мазилку (он был землекопом) трясет крупная дрожь… Плетутся выполнять. Медленно, словно надеясь, что случится чудо, что спустится бог на машине и отменит кошмар, куда их против воли втянуло…

Чуда не случается. Бога нет.

Выполняют приказ.

Прохор стоит к ним спиной – зрелище отталкивающее. Но и долетающие звуки – гнусны. Удары затупившегося по мягкому. Слова: “да, блядь, держи ровней… вытягивай… да не так… сам пидор… криво рубишь, между позвонков надо… чему, блядь, в шко… бэ-э-э-э-э-э-э-э…”

Фраза блевотно обрывается, но удары не смолкают. В мягкие, чавкающие звуки вплетаются другие – сталь о кость.

Прохор улыбается. Все отлично, дело сделано. Теперь у него действительно команда. Настоящая, повязанная – а не сборище спасающих мир идеалистов. Не подотдел очистки.

Прохор любит убивать сам. Но в команде можно убить больше.

Прохор улыбается…

И думает о Ване.

– Аделиночка – это так, мелкая женская месть… За отказ стать у них эльфийской принцессой… Аделаэлью. И за то, что не стала учить стрельбе из лука этих… одышливых бухгалтеров… Я слишком уважаю лук.

Ваня кивнул. Все, что она говорила, – попадало в точку… Свое оружие надо уважать – не больше и не меньше. Они ехали бок о бок. В седле Адель держалась примерно так же, как и стреляла из лука. А может – и лучше…

Что говорил он сам – Ваня не помнил. Что-то уж говорил, надо понимать… Но сам себя не слышал и ничего потом не вспомнил – видел и слышал только ее…

– Но все зовут меня Адель. Хотя, стыдно сказать, в паспорте написано Аделаида-Виктория… У предков порой бывает черный юмор… Я для утешения перевожу как Адель-Победительница. Правда, говорят, это не совсем точно…

Ване казалось, что ее голос… Впрочем, не будем о том, что казалось Ване. Скажем просто – влюбился парень по уши. Адель могла точно так же рассказывать, что записано в паспорте ее белой кобылы, – и он слушал бы с тем же восхищением в глазах…

Лишь к концу часовой конной прогулки он понял главное. Самое главное. Дар молчал, не реагировал на ложь – словно онемел вместе со своим хозяином. А Ваня его не отключал, напрочь позабыв про эту свою особенность… Или дар нежданно сломался, или…

– Соври что-нибудь, – попросил Ваня вдруг, ожидая, что сейчас на него посмотрят по меньшей мере с недоумением. Он ошибся.

– Зеленое что-то небо сегодня… – взглянула вверх Адель. – К вечеру каменный дождь соберется…

Соврала. Вердикт дара однозначен: соврала. Значило это только одно – за предыдущий час ни одной лжи не было. Никакой не было. Ни продуманной, ни случайной, ни по незнанию, ни по ошибке, ни по… Не было. Пока он сам не попросил.

Синие глаза следили за его недоуменной мимикой… Потом Адель засмеялась…

Другая парочка в это время была занята гораздо более прозаическим делом.

Слава Полухин страдал от жесточайшего расстройства желудка, а Наташа Булатова пыталась что-то предпринять по этому поводу.

Дело происходило на Ваниной квартире. Полухин последнее время здесь и жил, не казал носа в свою общагу. Наташа, сокращенная-таки из поликлиники и плотно наблюдавшая за Славой днем, первые две ночи переночевала у родителей, затем спросила разрешения у Вани – и переехала с сумкой. Не насовсем, понятно, – пока не завершится история с Наей и укушенным ею Полухиным… Родители Булатовы для виду поворчали о темпора-моресах, втайне радуясь – уж пора, пора дочурке, хотя бы так для начала, а там, глядишь, и до загса дойдет, и до внуков, и… Они мельком видели Ваню, подъехавшего за Наташкой и ее сумкой, – и не поверили, что перед ними брачный или иной аферист, заманивающий в сети порока и преступления доверчивых двадцатитрехлетних стоматологов…

А в остальном они были вполне современные предки и не шарахались от добрачного секса, как Новодворская от портрета Сталина…

Нет. Нехорошо сказано. Для Вечности писать надо, а кто там, в Вечности, вспомнит эту самую… Попробуем иначе.

Наташины родители искренне, но ошибочно радовались за нее, не совсем верно оценив отношения своей дочери с Ваней Сориным. Да и вообще они были вполне современные люди и не шарахались от добрачного секса, как черт от портрета Новодворской…

М-да, бывает… Клинический случай ошибок по Фрейду. Сами виноваты, сколько можно крутить мадам Валерию по ящику. Нашли топ-модель…

Ладно, скажем коротко, по-военному:

Родители все поняли.

Не поняв ничего.

Отпустили Наташу.

Жить у Вани.

Новодворскую – отставить!

Наташка в отчаянии рухнула на стул. Все было напрасно. Желудок Славика не желал принимать ничего. Одновременно пациент жаловался на жесточайший, сводящий с ума голод – и требовал немедленно эти муки облегчить. Ситуация…

Диетологом, равно как и гастрологом, Наташа не была – и воспоминания об этих проскоченных галопом по Европам на первом курсе дисциплинах было самое смутное. Но обращаться к светилам упомянутых наук желания не возникало. Наташа и без светил догадывалась, какое кушанье скорее всего может умерить страдания Полухина, на свою беду отыскавшего в подвале девушку с разметавшимися по сырой земле волосами…

Слава жалобно стонал, скрючившись на диванчике, – голодные рези в желудке крепчали… Вид у пациента был безобидно-жалкий, но Наташа прекрасно помнила субботнее утро, трупно-пустые глаза Полухина, его мертвую поступь и дверь… В щепки рассроченную надежную дверь.

Что делать, она не знала.

Премоляры, да и прочие его зубы Наташа осматривала три раза в сутки. Пока никаких изменений, лишь один запущенный кариес… Но этот голод… Началось все неожиданно, час назад… Любую еду желудок отвергал мгновенно… У нормальных людей Чувство голода при рвоте исчезает напрочь и надолго… У нормальных… Полухин сквозь стоны твердил, что умрет, если немедленно, сию минуту, чем-нибудь не подкрепится.

Мобильник Вани оказался отключен.

Можно было не играть с собой в наивные прятки. И не делать вид, что все дело в ее далекой от гастрологии специализации. Стоило сказать себе прямо и честно: Славке нужна кровь. И скорее всего…

Человеческая кровь.

Она с тоской подумала: сколько же ему хватит, чтобы хоть приглушить эти муки? И с тоской посмотрела на запястья…

На свои запястья.

Казалось, девушка крепко спала.

Спала мертвым, неподвижным сном – лишь внимательно приглядевшись, можно было заметить, как грудь ее легко, едва заметно поднималась-опускалась. Но способных вглядеться и заметить рядом не было, да и процесс с дыханием не имел ничего общего, кроме самых внешних, первичных, признаков…

Сердце не билось – перистальтика сосудов обеспечивала крайне вялый ток по ним крови… Впрочем, кровью сию способную ужаснуть любого гематолога субстанцию назвать было трудно. И функции у псевдокрови были другие. Как и у лимфы, тоже весьма отличающейся от аналогичной жидкости живого человека… Печень, мутировавшая, увеличенная почти втрое, была главным центром, главным средоточием, главным движущим механизмом этой системы квазижизни…

Казалось, девушка крепко спала.

Но сны не видела…

Длинные черные волосы разметались по черной земле – и были гораздо чернее. Шея казалась на этом фоне белоснежной, принадлежащей не живому существу, но мраморной статуе – ни пятнышка, ни родинки. След любовной игры – круглый отпечаток перешедшего в легкий укус поцелуя – тоже исчез с прекрасной шеи.

Исчез давно, почти полгода назад.

Исчез быстро – не прошло и недели.

Исчез, не замеченный никем со стороны – высокий воротник, шарфик, тональный крем – никто не удивился двум крохотным, но глубоким ранкам-проколам среди отпечатков зубов. Да и зажило тогда все на удивление быстро.

…Когда-то существо называло себя Наоми или просто Наей. Теперь оно не называло себя никак. Существо уже не умело говорить и почти не могло мыслить – развивавшийся крайне медленно, исподволь, процесс трансформации последние три недели покатился все сминающим горным обвалом. Камешком, толчком, обрушившим лавину, послужил, как ни странно, рентгеновский снимок. Вернее, незначительное гамма-излучение, выданное дентальным рентгено-аппаратом… Хотя старт процесса ускорился на неделю-другую, не более…

А вот красоту она сохранила. Можно даже сказать, стала красивее, гораздо красивее, дойдя до того тончайшего лезвия, где прекрасное балансирует на грани уродливого и отталкивающего… И трудно было взгляду человека оторваться от того, что звалось не так давно девушкой Наей. Особенно взгляду мужчины…

Но если отбросить все эти мелкие странности – казалось, она крепко спала.

Спала, чтобы вскоре проснуться.

Глава 6

Всадник ехал им навстречу.

Всадник на вороном коне…

Длинные черные волосы наездника были стянуты на лбу тоненьким кожаным шнурком – как у Адель, стрелявшей из лука. И – бывают же совпадения! – точно такие же глаза украшали лицо всадника, такого же редкого синего цвета… А в остальном – были они не похожи.

Ваня наверняка не заметил бы его, увлеченный беседой со своей спутницей. Но молодой человек (на вид – лет тридцать) придержал вороного.

– Привет, Адель! – Рука быстро прочертила в воздухе непонятный знак – не то приветствие, не то никому не известный иероглиф.

Ваню всадник на вороном коне поприветствовал простым кивком. Но то не был барственно-снисходительный, небрежный кивок, столь хорошо всем знакомый… Нет, то был кивок военного – быстрый и короткий поклон человека, не гнущего спину, но уважающего себя и заранее уважающего незнакомого пока человека… “Честь имею!” – такими подзабытыми словами можно перевести это молчаливое приветствие.

Впрочем, незнакомыми они оставались недолго. Адель не стала играть в глупо-жеманную игру “Алиса и пудинг” – последовали два уверенных жеста и всего три слова:

– Иван… Дэн… Познакомьтесь…

Рукопожатие Дэна было сильным – без малейшей попытки эту силу продемонстрировать. Ване он сразу понравился, но… где-то там, глубоко, в самых недрах души, шевельнулся червячок ревности. Он знаком с Адель… он давно знаком с Адель… такой видный парень… они…

Ваня, кровавя душу, вытащил упиравшегося червячка и безжалостно раздавил двумя пальцами. Затем – широко улыбнулся Дэну.

– Вам обязательно надо познакомиться поближе и поговорить, – сказала Адель. – Ты знаешь, Дэн, Иван прекрасно разбирается в лошадях, и в оружии, и в охоте… Даже, кто бы мог подумать, – в английской гонке за лисицей…

(Вот так… Ваня и сам не понимал и не помнил, что говорил за минувший час… Выходит, поведал и свои бирмингемские приключения… Нет, определенно влюбился…)

– Познакомимся. Поговорим, – сказал Дэн. – Но сейчас вам стоит поспешить, запаздываете – Наржиев будет рвать и метать. Сами знаете, какой зануда…

И они разминулись. Разъехались в разные стороны.

…Заводя коня в денник, Адель сказала, словно несколько минут назад слышала предсмертный писк раздавленного Ваней червячка:

– Я люблю Дэна. Он мой брат. Единокровный, по отцу – но впервые встретились мы не очень давно… Бывает и так.

Так вот откуда эти небывало-синие глаза у обоих. И можно предполагать, почему Адель представила брата сокращенным именем Дэн, а не Денисом или Данилом. После рассказа об Аделаиде-Виктории логично ожидать, что на Дэне черный юмор их общего предка разродился каким-нибудь Дендромидонтом-Власием….

Адель продолжила:

– Вполне возможно, что вы подружитесь… Некоторые увлечения Дэна тебе наверняка понравятся… Он просто помешан на оружии. И на умении им владеть.

Хорошо сказано, подумал Ваня. Опять в точку. Он не терпел дурацкий термин “боевые искусства”. Результатом и конечной целью искусства не может быть окровавленный труп человека. А иначе, если понапрасну крушить кирпичи, доски и другие полезные стройматериалы – для шоу, для публики, для камер, – тогда почему “боевые”? Но ведь Адель сказала и нечто другое…

– А остальные? – уточнил Ваня. – Я имею в виду – увлечения.

Несмотря на мимолетность знакомства, Дэн не показался человеком, иные увлечения которого могли отвратить Ваню. Ну не показался, и все! Не выглядел Дэн способным часами сражаться в компьютерных играх, или проводить вечера на дискотеках в поисках легкосъемных красоток, или отправляться в страну розовых грез верхом на шприце или таблетке… Хотя на впечатления, особенно первые, дар Вани не распространялся.

– Про остальные не уверена, – задумчиво протянула Адель. – Например, Дэн интересуется вампирами… Вполне серьезно, на научной основе. К такому можно относиться по-всякому…

Ваня промолчал. Бывают, конечно, совладения в жизни… Но так много и за такой короткий временной отрезок… На пришедшую удивительно кстати информацию нельзя было отреагировать радостным: “Ой, как здорово! А у меня тут как раз профильная проблемка нарисовалась! Не глянете, часом?” Нет. Надо было сесть и задуматься о природе этих совпадений.

И об источнике.

Глаза стонущего все сильнее Полухина перестали бесцельно метаться по комнате. Но осмысленности взгляд отнюдь не обрел – наоборот, все больше напоминал глаза чучела. Вставленные таксидермистом стекляшки… И эти стек-лянно-мутные линзы сошлись на одной точке.

На Наташе.

Они шли по городу, по его центру – даже в свежем и зеленом июне серому и пыльному… Шли вроде бесцельно – Адель попросила остановить машину, где Ване удобно: у нее возникла потребность побродить по старым улицам, и он, при желании, может составить компанию…

Он опять не очень понимал и потом не мог вспомнить, о чем они говорят… Не о стрельбе из лука, это точно. Хотя Ваня оказался талантливым учеником. На “Луче”, сразу после первого урока, Адель сказала прямо: в ряды английских лучников Черного Принца (тех самых, что двенадцать стрел в минуту и рыцаря в доспехах – насквозь) – в их ряды Ваню после недолгого испытательного срока приняли бы. А ее, спросил он, в смысле – к Черному Принцу? Обрезала бы волосы и надела мужскую одежду, засмеялась она. Нельзя, убежденно сказал он, нельзя обрезать такие волосы – уж лучше пусть король Эдди Третий потеряет и Аквитанию, и все шансы на французскую корону. Она опять засмеялась…

Адель остановилась неожиданно, легонько удержав за рукав Ваню. Показала рукой вперед и вверх. Аляповатая вывеска гласила, что мадам Клементина, ведунья, вещунья и ясновидящая (само собой, в энном поколении, отягощенная всеми возможными дипломами астральных и иных академий, а также свидетельством частного предпринимателя и выданной соответствующими органами лицензией) – короче говоря, добрая колдунья и белая магичка Клементина готова осчастливить всех желающих за разумную плату. Осчастливить всем, чего душа попросит, – длинный список полезных услуг мелким шрифтом занимал весь низ вывески. И, странное дело, между строк можно было как-то понять, легким таким намеком уловить – астральным киллерством мадам Клементина тоже не побрезгует. За отдельно обговоренную плату.

На печатное слово дар Вани не реагировал – но для анализа данной рекламы он и не требовался, и так все ясно… Кстати, в общении с Адель дар свой Ваня старался держать выключенным – убедившись, что имеет дело с исключительно правдивым человеком – и не желая портить впечатление случайной, незначительной ложью, которая, будем реалистами, у любого может нечаянно вырваться… Иногда дар все же включался – так, словно бы самостоятельно, могут открыться глаза, которые бодрствующий человек зачем-то решил держать закрытыми… Но и в таких случаях дар молчал. Адель не лгала. Ни единым словом…

Полухин встал.

Сделал шаг.

Второй – быстрее первого. Глаза мертво блестели.

Шагал он к Наташе.

– Зайдем? – предложила Адель, указывая на вывеску мадам Клементины, гадалки и прорицательницы.

– Зачем? – удивился Ваня. Адель не казалась человеком, способным заинтересоваться астралом, эзотерическими тибетскими тайнами или даже самым банальным столоверчением…

– Знаешь… Есть такие дни, и я их чувствую… В такой день надо подойти к первой попавшейся цыганке – и очень внимательно прислушаться к тому, что она скажет. Пусть даже это заведомая шарлатанка, дело не в ней… Сегодня – такой день. Зайдем?

– Зайдем, – согласился Ваня. В конце концов, он и сам теперь немного маг и телепат… Стоит взглянуть, как устраиваются коллеги по цеху…

…У гадалки имелась секретарша. Или референт. А может – ассистентка в общении с астралом. Но к Клементине она их сразу не пустила:

– Подождите, пожалуйста, у мадам Клементины посетитель. А затем ей нужны будут несколько минут, чтобы восстановить силы… Общение с астралом очень тяжело дается…

Ваня не стал проверять, лжет ли она… Зачем? Все правильно. Клиента надо правильно ориентировать с самого начала. Что это за маг, к которому можно попасть легко и просто, словно в платный ватерклозет? И у которого ты первый и единственный за три часа посетитель? Несолидно…

Они подождали. Секретарша (референт?) попыталась развлечь их светской беседой, одновременно настроив на возвышенное. Для затравки поинтересовавшись, какое направление современной науки они поддерживают: считающее вирусы за примитивные, но живые существа? или принимающее за механическую комбинацию носителей вредной информации?

Вопрос был риторический – в ответ на задумчивое молчание ассистентка поведала дзеновский коан, или, проще говоря, – притчу.

Суть коана была проста: на днях один давно и успешно дзенькнувшийся буддист реинкарнировался в гуляющий по сети компьютерный вирус… И продвинутая дзен-обществен-ность до дыр скребет затылки: есть ли это достижение желанной нирваны? или цепь перевоплощений началась снова, с самого низшего звена?

Ваня не успел посоветовать прибегнуть для решения аналогичных проблем к антибиотикам либо антивирусным программам – за драпировкой мелодично дзенькнул гонг.

Референтка сделала приглашающий жест.

Посетитель, кстати, мимо них так и не продефилировал. То ли растворился в астрале, то ли и впрямь существовал лишь в воображении ассистентки… Впрочем, у прорицательницы мог быть и другой выход…

Они зашли.

Ясновидящей Клементине было лет сорок, и она действительно косила под цыганку: кольца-серьги, юбки-бусы, огромная цветастая шаль. Но если есть хоть доля истины в науках антропометрии и физиогномике, цыганка из нее была – как из Вани абориген Антарктиды.

Последовала всенепременная преамбула об астральных и прочих силах, безмерно увеличивших способности, с рождения присущие Клементине, происходящей из древнего, со времен фараонов, цыганского рода… Пересыпанная звучными терминами и хорошо отрепетированная речь мягко подошла к главному: чем могучие силы белой магии могут послужить уважаемым клиентам?

Ах, погадать… Ничего проще… Гадать и прорицать многостаночница Клементина была готова как угодно и на чем угодно. Карты Таро? – легко. Обычная цыганская колода? – еше проще. Кофейная гуща? – вы какой предпочитаете: мокко? арабику? Руны? Мо? Бобы? Мышиные кости? Пепел сожженного нетопыря? Есть и такие ингредиенты, пожалуйста… Банальная хиромантия? Или недавно обретшая признание иридоскопия? Не жалуемая иными профанами френология?

Уставший от этой логореи Ваня хотел было ляпнуть, что доверяет лишь старому проверенному кельтскому гаданию по свежевынутым человеческим внутренностям… Интересно, найдутся ли у Клементины аксессуары для подобного выяснения высшей воли: каменный алтарь, жертвенный нож и юноша-раб? Очень может быть. Желания клиента были для ясновидящей законом…

Адель выбрала банальную хиромантию в цыганском ее варианте.

Гадание по ладони.

Глава 7

Печора. Печора-городок и Печора-река. Речной вокзал.

Пустынно и гулко – настоящей навигации здесь в июне нет. В июне по северным притокам еще сходит лед – и весь в Печору-матушку… Но некоторые отчаянные головы плавают и сейчас – лавируют между льдин. С доплатой, понятно, – и за риск, и за срочность.

Мальчик и Марья.

Ждут.

Ждут долго.

Старичок, благообразный, давно за ними наблюдавший: Да нет, молодка, не будет сегодня Генки-Самолета, точно говорю – не будет… У Клавки загулял, это дня три, дело известное. Да и не отвалит на ночь глядя, точно тебе говорю… Ночи даром что светлые, а льдину не заметишь – каюк, передавай Нептуну приветы…

Старичок делает паузу, скорбно шевелит губами. Словно считает жертвы белых нрчей и Коварных льдин, передавших Нептуну старичковы приветы.

Продолжает: Ты вот чего, молодка… Чего тебе тут ночь маяться и дите маять? Отправляйся-ка ко мне ночевать, я человек старый, урону и ущербу тебе не случится… А утром поглядим, что там Генка…

Звучит все разумно.

Голос добрый, глаза тоже.

Марья готова поблагодарить и согласиться.

Неожиданно вмешивается мальчик: Страшный дядька все врет! Нельзя к нему идти!! Нельзя!!!

От крика старичок отшатывается, лепечет что-то успокаивающее. Лицо по-прежнему благостное, но из глаз, из глубины, – настоящее, змеиное…

Марья подхватывает Андрюшу и убегает от страшного старика.

Выскакивают на улицу. Навстречу – веселая разнополая компания. Один из них – высокий, чуть пьяный, обнимающий рыжую женщину лет на десять себя старше, – Генка-Самолет.

Через час они отплывают. О деньгах вопрос не стоит. Тех, кто ему нравится, Генка возит бесплатно. Андрюшка – понравился. Четырехлетний светловолосый мальчик Андрюшка.

Нареченный

Ничего сногсшибательного гадалка на ладони у Адель не разглядела. Обычный набор. Отнюдь даже не хиромантиче-ский – с линиями жизни и здоровья, с островами на них, с венерическими и прочими буграми… Никаких буфов Клементина не упоминала – банальная цыганщина: любовь на пороге, суженый-ряженый (взгляд искоса на Ваню), дальняя дорога со счастливыми хлопотами, но есть и проблемы – направленное на Адель чье-то крайне недоброжелательное оккультное воздействие и маячащая поодаль злая брюнетка-разлучница… Короче, Клементина ненавязчиво намекала, что простым гаданием ограничиваться грех, что необходимо пустить в дело кое-что из ее крупнокалиберного и проверенного в астральных битвах арсенала: приворот-отворот, или ритуал четырех стихий, или коррекцию судьбы, или заговор на удачу, или снятие порчи… А также, для верности, не помешало бы провести жесткую зачистку венца безбрачия. На худой конец – мягкую.

Слов было много.

И все – ложь.

Художественно-кармический свист ведуньи оказался почти таким же болезненным для Вани, как и вранье королевы эльфов… После первых трех фраз он закрыл свой дар как можно плотнее – и, как ни странно, что-то прорывалось… Может, реклама не во всем врала и действительно у Клементины какой-никакой стихийный талант имелся?

Клиентка казалась слегка разочарованной и подряжать белую магичку на нелегкую борьбу с венцом безбрачия не спешила… Зато Адель взяла левую руку Вани, повернула ладонью вверх и протянула Клементине. И если вы подумали, что твердокаменный реалист и материалист Ваня тут же вырвал из оккультного плена свою конечность и разразился гневной филиппикой о вреде духовного опиума – то вы, как всегда, ошиблись. После неожиданного прикосновения Адель он сидел с глуповато-счастливым видом и наверняка позволил бы ясновидящей сделать с собой все что угодно… Хоть бы взять ржавый скальпель да и отчекрыжить ему без наркоза тот самый венец безбрачия, не дающий Клементине спать спокойно. Сама-то, интересно, замужем?

Вещунья начала вещать.

Но…

Но странным стало то вещание…

Другой голос.

Другой тон.

Другое строение фраз.

Все другое. Голос Клементины гремел и звал за собой, резко контрастируя с ее лицом – испуганным.

– Вставай, Страж! Поднимайся и становись на Путь! Битва уже идет, и трубы ревут, и тысячи коней роют копытами землю! Встань, Страж, и открой глаза! Пришел Час, и ждет тебя Оружие твое! Пройди Испытание и стань тем, кто ты есть! Путь твой прост и сложен, Страж! Упокоить Мертвую! Повергнуть Царя! Закрыть Врата! ВОССТАНЬ, СТРАЖ!!! ПРОЗРЕЙ!!!

Последние слова Клементина буквально проревела. И смолкла. Немо ловила ртом воздух. В предбаннике испуганно закудахтала ассистентка… Тут же и к самой потомственной цыганке вернулся дар голоса, ее вполне обычного голоса:

– Как же это… нет… само… нет… не бывает… – обращалась она не к посетителям – к себе. Очень растерянно обращалась. И – не врала. Сейчас – ни единым словом не врала…

Адель потянула Ваню. За драпировкой действительно имела место крутая лестница второго выхода. Ясновидящая продолжала что-то лепетать сама себе и на их уход внимания не обратила… Но самое иррациональное и загадочное было не в этом. Про гонорар за эффектный сеанс хиромантии мадам Клементина забыла! Так что есть, есть необъяснимое в серой череде будней, есть место чудесам в нашей обыденной жизни!

Но иногда – очень страшным чудесам.

И жестоким.

Тоненький звоночек тревоги тренькнул, когда Ваня открыл дверь. Входную дверь своей квартиры. Чувство опасности было у него интуитивным. А может, и благоприобретенным… И в отличие от дара чувствовать ложь порой давало сбои – иногда молчало о реальной угрозе, иногда вовсю сигналило о мнимой.

Но пару раз спасало жизнь – в логовах.

Он замер на пороге.

Тишина и темнота.

Расширенные ноздри втянули воздух – ничего? Хотя… наличествует посторонний запашок… Сквозь неплотно задернутые шторы сочилась серость. Внезапно он разозлился. Почти по-настоящему разозлился. Почти – потому что понимал, что делает…

Тихо протянул руку и…

Щелкнул выключателем и нырком, влево уходя с директрисы, скользнул в квартиру. Зрачки сузились почти мгновенно. Когда Ваня злился, все так у него и бывало – почти мгновенно.

Никто не выстрелил, никто не бросился с холодным оружием или без такового. Не коснулась ноги – и тут же, с неслышным щелчком чуть в стороне, не ослабла растяжка – даря три бесконечно долгих секунды жизни… Все тихо. Ложная тревога? А колокольчик продолжал заливаться в мозгу, никак не желая признать ошибку второго рода.

Комната. Диван. Сладко и умиротворенно посапывающий Полухин. В одежде и обуви… Ладно, с этим в порядке. Где Наташа? Мать твою, где же Наташа?

Она была на кухне.

Бледная… нет, серая – но попыталась улыбнуться. Получилось плохо. Глаза пустые, движения заторможенные.

– Что у вас тут происходит? – Другого вопроса он придумать не смог…

И Наташа ему рассказала.

Рассказала все.

Глава 8

– Ты – вампир. И с этим надо что-то делать. Отбросить всю словесную шелуху, все вздохи-стоны, все пустое сочувствие и идиотское недоумение: ах, я не хотел! И мы не хотели. Но так вышло. И с этим надо что-то делать.

Полухин от этих слов Вани еще больше сжался на стуле. Глаза испуганно распахнулись – нормальные, живые человеческие глаза…

Наташа думала, что самое страшное было – когда в подступивших сумерках умиравший от необъяснимого голода Славик вдруг замолчал, встал и направился к ней. Решительной мертвой походкой. С мертвыми глазами.

Она ошибалась.

Не то было самым страшным.

Тогда она справилась, и довольно легко, – схватила со стола фонарь (некогда крепившийся над стволом покойного “Везерби”), включила, направила мощнейший луч в глаза Славика… Он скорчился, отступил – а у нее мгновенно и ярко, как этот луч фонаря, зажглась мысль: чем можно накормить Полухина без кровопролития…. Вполне подтвердившаяся мысль…

Все оказалось до смешного просто – голод (жажду?) Славы умеряли самые обыденные яйца. Куриные. Сырые.

Тогда, по большому счету, все оказалось не страшно.

Страшное было сейчас – когда двое мужчин сидели друг против друга и один говорил другому без следа резких эмоций: ты – вампир. Ты вампир, и с этим надо что-то делать. И в глазах читается ясно: если сделать ничего не удастся – вампир будет убит. Без ненависти, без пустого сочувствия и идиотского недоумения. Быстро и по возможности безболезненно.

Наташке было страшно.

– Есть два варианта, – продолжил Ваня, не дождавшись от Полухина ни слова. – Первый: обратиться к родной науке. Официальной. Вариант сомнительный, может закончиться психушкой. Или, если вдруг поверят, – участью собак Павлова. Но от неофициальной науки помощи не будет, какими бы доками они себя в этих делах ни объявляли. Посмотрел тут я на них… Короче – шанс у тебя небольшой. Но наличествует. Шанс на то, что сразу напорешься на человека умного и способного непредвзято анализировать самую дикую информацию. Решай. Времени на сомнения не осталось. Обращаемся к науке или пытаемся выпутать тебя своими силами?

После долгого молчания обращаться к науке Славик отказался.

– Тогда несколько вопросов для проверки. Поиграем опять в детектор лжи. Заранее ответов я тебе не предлагаю, не надо твердить “да” как заведенному. Отвечай, что думаешь. Но коротко. Приступим. Ты вампир?

– Я не знаю.

– Час назад тебе хотелось крови?

– Я не помню…

– Зачем ты подходил к Наташе – когда она осветила тебя фонарем?

– Я не помню…

– Где сейчас Ная?

– Не знаю…

– Она тебе снится?

– Мне не вспомнить снов…

– Ты слышишь ее голос? Внутри?

– Не знаю. Мне не понять…

– Не понять – что? Голос есть – и не понять: чей?

– Я не знаю. Я многого не помню. Что было только что… Нет… Не что… Не помню, как было… Что думал… Что чувствовал…

Полухин сбился с коротких и четких ответов, но Ваня его не одергивал. И так все ясно. Дар опять не смог помочь. Полухин не врал ни в чем – и никакой ясности это не добавляло… Оставался один выход.

Живой детектор не пригодился.

Попробуем пеленгатор.

Тоже живой…

Если…

Пеленгатор потребуется, если красивая девушка Ная сменила место ночевок.

Сменила логово.

– Страж получил Предвещение, брат. И близится его Испытание. Ты видел Стража, Даниэль. Что можешь ты сказать о нем?

– Страж очень силен, сестра… Страж может и должен повергнуть Царя Мертвых. Вопрос в том, как найти Царя. Царь сильнее с каждым часом, и мне все труднее чувствовать его. И однажды мертвых Царю не хватит…

– Мы успеем, брат. И Царь Мертвых – все же не главное. Главное – . И Врата.

Адель, всадница с золотыми волосами, ликовала. Она не повторит ошибки пятилетней давности. Ошибки, чуть не погубившей все. Ошибки, после которой ей пришлось четыре года выбираться из непредставимой дали.

Ошибки теперь не будет.

Страж пройдет свой Путь с открытыми глазами.

И рядом со Стражем весь Путь будет она, Адель.

Адель, посланная побеждать.

– Значит, так. Слава: я сейчас схожу в магазин, куплю яиц побольше. Сразу разобьем, сольем в посудину. При малейших признаках голода – пить немедленно. Досыта. Сколько влезет. Все таблетки, что будет давать Натали, – принимать без возражений и разговоров. Дальше. Наташа: твоя за…

Ваня посмотрел на ее посеревшее, с черными кругами лицо и закончил неожиданно:

– Отставить! Наташа, твоя задача – как следует выспаться. Единственная и самая главная. По исполнении – доложишь. А Слава поедет со мной…

Это был риск.

Возможно, это был смертельный риск – выходить на вампира бесспорного и активного, имея в тылу другого, потенциального, в любую минуту способного пробудиться. Это был риск, но с Наташей он их вдвоем сейчас не оставит… Придется рискнуть.

Он взял из стоящей в углу коллекции два кола. Два осиновых кола. Подумал и добавил к ним третий. Оружие новое, незнакомое, мало ли что…

– Поехали, – сказал он Славику. – Незачем откладывать. По всему судя, это реальный шанс избавиться от всей этой ерунды. Тебе избавиться. Найти, пока не поздно, Наю, и… Поехали. Яйца купим по дороге, с голоду помереть не дам.

– Куда поедем? – вяло и сонно спросил Полухин.

– На птицефабрику, Слава, на птицефабрику. В подвал. В гости к Нас. Вечером и в начале ночи, по слухам, она бывает дома…

Исходя из имеющейся информации, Ваня рассуждал логично и здраво.

Но слухи – на то и слухи…

Часто лгут.

У “Континента”, снаружи, блядешки не тусовались. Обидно.

Обидно, но вполне объяснимо – к ночи наползли черно-густые тучи, готовилась феерическая июньская гроза. Воздух давил. Воздух был переполнен невидимым электричеством. Еще не капнуло, не сверкнуло, не грохнуло – но люди в этой подступающей на два часа раньше положенного ночи чувствовали себя уверенно только под крышами и за стенами…

А бляди – тоже люди.

И поголовно забились внутрь “Континента”… Обидно, туда Костику было нельзя – всенепременно напорешься на какую Ларискину подружку. Проверено. Третье следствие из всеобщего закона бутерброда.

Самое большее, что он мог себе позволить, – это приоткрыть в сумерках переднюю дверцу, сделать приглашающий жест и быстренько укатить с подсевшей ночной бабочкой. Но влияние сегодняшнего атмосферного электричества на жизнедеятельность этих насекомых Костик уже уяснил…

Он был оптимистом. Что ни делается – все к лучшему. Опять же у “Континента” прописался один и тот же небольшой, но не слишком дружный коллектив – все уже перепробованы, новенькие ох как редко появляются… А еще, блин, трубят об упадке нравов, о сочинениях десятиклассниц, мечтающих стать путанами. Где они, эти десятиклассницы? Где, господа моралисты? Помечтают, помечтают – да и идут потихоньку учиться-работать. И мужа себе присматривать…

Но что ни делается – все к лучшему. Придется, конечно, прокатиться до Московского шоссе. Но там есть шанс подцепить настоящую профессионалку, не то что тутошние колпинские маши… Правда, от профессионалки можно и самому подцепить, чуть расслабься только… Вон Вован-Рыба расслабился как-то… Сунул плечевой за щечку без презика, идиот. Думал, козел, – рот все-таки. Ага. Список подарочков был аж из шести пунктов, причем ровно половину названий Рыба и Костик слышали впервые – а уж они дилетантами в этом деле себя не считали…

…Девушку он увидел неожиданно и мимолетно, когда до выезда на шоссе оставалось меньше километра. Фигура появилась ненадолго на обочине, в светлом пятне фар, – и шагнула в сторону. Успев при этом призывно махнуть Костику.

Тормоза завопили, Костик выскочил из машины. Мимолетное видение впечаталось в сетчатку, казалось, навеки: высокая и стройная фигура, черные волосы – длинные, распущенные. Лицо, грудь, ноги – не мог, физически не мог Костик рассмотреть их в подробностях, но как-то понял, как-то почувствовал – были прекрасны. Он бросился за исчезающим видением, ни на секунду не задумываясь, даже не предполагая, не беря в голову, что перед ним подрабатывающая чуть в стороне от трассы блядь-любительница, боящаяся связываться с профессионалками – те не остановятся ни перед чем.

Ничего такого Костик не подумал. Он устремился за девушкой, торопливо идущей между двойным рядом тополей, обрамляющих дорогу. Девушка обернулась и снова поманила Костика.

Она была прекрасна.

Он понял все.

Никакая, конечно, это не блядешка, глупо было и думать, но у девушки что-то случилось, всякое в жизни случается, в том числе и с прекрасными девушками, в том числе и в густых кустах лесозащитной полосы дороги, и тогда девушкам приходится звать на помощь, и он, конечно, поможет, поможет просто так, совершенно не намереваясь вдуть ей там, на ночной траве, или на заднем сиденье “корвета”, он лишь попросит, ненавязчиво попросит телефон, чтобы завтра вечером вместо опостылевшего блядохода позвонить ей и сказать, что ему двадцать шесть лет, он молод, здоров и достаточно обеспечен, а еще – ищет любовь, ищет давно, но не там и не так, наверное, он не знает, где искать, и, заблудившись, – просит у нее помощи, и она ему ответит, конечно, ответит, и все наносное и чуждое уйдет из его жизни: и стерва Лариска, и приятели-дебилы вроде Рыбы, и глупые любительницы из “Континента”, и профессионалки с шоссе с мертвыми глазами и душами… и придет другое, то, чему он сейчас даже не в силах дать название, но наверняка прекра…

Мысли Костика, когда он протискивался вслед за попавшей в беду девушкой сквозь густой кустарник, были непривычно чистые и возвышенные. Но организм отреагировал на них, на эти мысли, привычно и стандартно – бурной эрекцией.

Так Костик и умер.

С эрекцией.

Глава 9

– Совсем поганцы молодые совесть потеряли, раньше было – мужик водки выпьет, погуляет и спать ложится, а теперь с утра самого ранешнего вон ползают, дури своей проклятой ищут, ну что ты на меня зенки свои наркоман-ские вылупил, иди, иди своей дорогой, иди говорю, пока милицию не вы-ы-и-и-и-и-и-и-и…

Монотонный, без малейшего следа эмоций, старческий бубнеж внезапно сменился тонким криком, в свою очередь столь же внезапно оборвавшимся. Как ни странно, этот крик, исчезнувший вместе с издававшим его существом в густых, буйно разросшихся кустах жасмина, тоже был эмоций лишен – так, звук высокого тона, не слишком длинный и достаточно громкий – не более того.

Большинство граждан, проживающих за окнами, выходящими прямо на пресловутый жасмин, этот звук не разбудил. А немногие проснувшиеся тут же уснули снова. Те же, кто в этот ранний час уже бодрствовал, – не обратили внимания… Последовавшего другого звука – неприятного, всасывающего, но еще более быстрого и тихого – и вовсе никто не услышал.

…В общем, это была довольно безобидная старушка. Даже не доставлявшая особого дискомфорта своим несмолкающим старческим брюзжанием – в конце концов, достаточно отойти за пределы слышимости. И даже немногим видящим ауры (коллег м-м Клементины я в виду не имею) от старушки хлопот было не так много – если не подпускать к ней детей и при встрече переходить на другую сторону улицы. Короче говоря, вполне мирная и не виноватая ни в чем старушка.

Не виноватая даже в том, что лет двадцать назад с ней случилась жизненная неприятность – старушка умерла. Впрочем, для нее самой и подавляющего большинства окружающих сей факт остался незамеченным – многие принимают за жизнь способность передвигаться, издавать некие звуки и осуществлять процессы, связанные с поглощением, обменом и выделением всевозможных веществ… Но старушка, повторюсь, ни в чем не была виновата.

И уж тем более в том, что Царь Мертвых проснулся.

И был голоден.

Прлухин стартовал.

06.37 – посмотрел Ваня на правое запястье. (Часы он, как и многие ведущие активный образ жизни левши, носил на правой руке. Хотя в самое последнее время это превратилось в массовую моду, наряду с дзюдо, горными лыжами и ставшим поговоркой выражением про сортир.)

Полухин стартовал и понесся по пустынной улице, набирая скорость. Чтобы не привлекать внимания ранних пташек, он был экипирован в адидасовский спортивный костюм и белые кроссовки. Ваня неторопливо покатил следом…

…Вчерашний визит на заброшенную птицефабрику дал нулевой результат. Подвал оказался вызывающе, демонстративно пуст. Не было крыс. Не было бомжей. Не было скудной обстановки их логова (заодно испарилась и бутылка “Льдинки”). И, самое главное, нигде не было спящей на сырой земле принцессы с длинными распущенными волосами. Девушки Наи. Вампира.

Ваня затратил больше половины ночи, бесплодно обыскав все подвалы всех помещений фабрики… Слегка утешило одно – Славка никаких неприятностей не доставил. Спокойно проспал все это время в машине. Полухин в последнее время очень много спал.

…В беге Славика наметилась, впервые за его утренние пробежки, новая особенность. Он не бежал исключительно по прямой, как в предыдущие четыре раза. Отмахав метров семьсот по проспекту, свернул под углом тридцать градусов на заросший чахлой растительностью пустырь (дело происходило на юго-западной окраине города). На пересеченной местности полухинский бег почти не замедлился, и бежал Славка опять прямо.

Ваня хмыкнул, прикинул, где бегун должен выскочить на асфальт, и прибавил газу, объезжая пустырь…

– Господи! Да где же вы раскопали и почему скрываете такое чудо? – набросился на Ваню запыхавшийся толстячок полуспортивного вида.

Ваня занимался важным делом – пытался тут же, в полевых условиях, примерно определить местонахождение источника таинственного зова, срывающего по утрам Славика с места. Если их с Наташей догадки верны, если они правильно нашли и определили зерна истины, похороненные в куче видеовурдалачьего и печатно-дракульного дерьма, – то Ная именно там. Красивая девушка Ная. Вампир.

Полухин отходил в машине от кросса, на этот раз почти пятикилометрового. Ваня торопливо набрасывал на подробнейшей карте города и окрестностей маршрут сегодняшней пробежки – линия, хоть и ломаная, некое общее направление давала… Изображенные маршруты понедельника и вторника (прямые линии) – продолженные, пересекались далеко за пределами карты. Навскидку – чуть правее города Гусь-Хрустальный. Этот небольшой, но славный традициями своих мастеров городок на роль российской Трансильвании подходил мало.

Сегодняшняя точка полухинского старта была специально вынесена значительно западнее предыдущих. И полученный пеленг должен был дать желанный треугольник ошибок…

От этой-то увлекательной геометрии отвлек Ваню запыхавшийся толстячок полуспортивного вида.

– Простите, я забыл ваше имя… Вы от какого общества? – тараторил толстячок, и сам напрочь забыв представиться. – Впрочем, не важно… На городские ваш самородок уже заявлен? Корзинин о нем знает? Видел его? Ведь тут прямая дорога в сборную, уверяю вас… Такая феноменальная скорость при полном отсутствии техники… Что же будет, если… Извините, опять забыл ваше имя… Лицо знакомое, но… Ведь вы из “Буревестника”? Как, простите, ваша фамилия?

От спортивного энтузиаста надо было срочно избавляться.

– Моя фамилия капитан ФСБ Сорин, – сказал Ваня сурово. – Вы стали свидетелем индивидуальной тренировки бойца отряда спецназначения под действием экспериментального спецсредства “Прилив-24М”… Кстати, вы не представились. Сейчас подъедет машина сопровождения – доложите им анкетные данные, место работы, адрес, семейное положение и прочую необходимую информацию. Потом проследуете с ними в расположение части для проверки сообщенного.

И Ваня склонился над картой с крайне деловым и озабоченным видом. А когда через пять секунд поднял голову – энтузиаста не было. Нигде. Если не рассматривать варианты с дематериализацией и мгновенным нырком в канализационный люк, то восемьдесят метров до угла ближайшего здания толстячок преодолел за означенные пять секунд.

Тоже неплохо.

В это утро майор Мельничук окончательно уверился, что имеет дело с двумя группами сатанистов и последователей трансильванского графа – впрочем, вполне возможно, происхождение они имели общее, впоследствии разделившись на кружки по интересам…

Два преступления произошли с небольшим разрывом во времени – и в минувшие ночь и утро отметились обе банды…

“Традиционалисты” прикончили в кустах у дороги Колпино – Пушкин молодого человека, заслужившего среди своих знакомых устойчивую репутацию сексуальной пираньи, бросавшейся на все, что шевелится и имеет вторичные признаки противоположного пола… Гадать, за каким рожном этот Казакова полез в кусты, не приходилось. Модус вивенди остался прежним – здоровенная двузубая вилка и относительно медленное кровоистечение…

“Новаторы”, взявшие на вооружение вакуумный насос неизвестной конструкции, по всему судя, окончательно обнаглели. Прикончили старушку в кустах ровнехонько под окнами двенадцатиэтажки. А окон в таком домишке, если кто не знает, очень много. Но отморозкам, похоже, было на все наплевать… Свидетели, несмотря на ранний час, обязаны были отыскаться. И не отыскались.

Мельничук рвал и метал, даже самолично ходил по квартирам – и все напрасно. Почему-то никому в интересующие майора десять минут не захотелось и не потребовалось выглянуть в окно. Раньше выглядывали. Позже тоже. А тут даже на старушечий крик никто не среагировал. Загадка…

Ближе к обеду майор перестал ломать голову. Потому что в его широко раскинутые сети попалась первая рыба.

Первый сатанист-вампир.

Ваня скрипнул зубами.

Треугольник ошибок получился ублюдочный, напоминающий бредовую фантазию учителя геометрии, осилившего Кастанеду аж до шестого тома… Две стороны означенного треугольника тянулись на восток, почти параллельно – и пересекались далеко за пределами карты, где-то в измененной реальности. Усредненная линия сегодняшнего пеленга шла почти по бессмертной трассе Чкалова – Байдукова – Белякова, нащупавших шестьдесят с лишним лет назад кратчайший маршрут авиаударов по противнику номер один: через Северный полюс в Америку…

Вывод однозначен: Ная не имела постоянного логова и залегала на дневку, где придется. И – была достаточно мобильна.

Полухин смотрел виновато и затравленно. Дома ждала Натали, уверенная, что Ваня найдет способ развязаться с этим кошмаром. А способа не было. Пойти по приблизительному (более чем приблизительному – линия ломаная!) утреннему пеленгу, осматривая все объекты? Не выход. На заброшенные фабрики, благо их не так много, может, времени до ночи и хватит… Но подвалы домов? Всех – и жилых, и расселенных? Подвалы прочих зданий и сооружений? Наконец, на закуску, все подземные коммуникации? Дивизия полного состава до заката могла управиться. Но без гарантий.

Способа не было.

Зато был вовремя подвернувшийся специалист по вампирам.

Удивительно вовремя… бывают же совпадения, а?

Единокровный брат Адель.

Всадник на вороном коне. Дэн.

Несмотря на характерное имя, Иванушкой-дурачком он не был – дурачком, доверчиво ступающим за клубком по неведомой дорожке в поисках того-сам-не-знаю-чего.

И не был романным героем, вроде бы и умным, и проницательным, но по воле автора прозревающим лишь к кульминации: ах, ах, ах! это не дерево, это злой крокодил!

Что его ведут, Ваня понял давно.

Глава 10

Дракон издыхал.

Дракон тянулся на север, к покрытому льдами океану – умерить, притушить пожирающий нутро огонь.

Не дотянулся.

Издох…

И все птицы неба тьмы веков пожирали и растаскивали труп дракона – остался лишь огромный хребет, вросший в землю с юга на север, от жарких степей до студеного океана.

Так описывают происхождение Уральских гор романтики. Реалисты и практики гнусят что-то про платформы и геосинкинали, про восходящие тектонические движения, про… А ну их, реалистов. Скучно. Пусть уж будет дракон.

Кулом берет начало на Полярном Урале – сиречь в самой пасти дракона. И текут ледяные воды его через тундру, мимо сопок-гольцов, и через лесотундру, издалека похожую на самый банальный еловый лес средней полосы… Похожую – лишь подойдя вплотную, можно увидеть, насколько ели ниже обычных и как далеки друг от дружки – корни широко раскидываются по тончайшему слою оттаявшей над мерзлотой почвы.

А Кулом катит и катит серо-стальные воды по бескрайней и безлюдной равнине – и кажется: течет бесцельно, никому не нужно, в никуда… Течет совершенно напрасно и исчезает где-то за горизонтом в разверстой пасти земли, бесследно поглощающей реку…

Но это только кажется…

Парма.

Сероватая, как сталь клинка, вода Кулома лижет берег у их ног. У ног мальчика и женщины.

Чуть накренившийся бревенчатый дом. На двери тронутый ржавчиной замок. Окна – в бельмах ставень. У северной стены, в тени, – скукоженный, почерневший, но не исчезнувший сугроб – такой здесь июнь.

Марья молчит. Она родилась и выросла в этом доме – и покинула его навсегда. Она думала – навсегда. Все возвратилось страшным сном. Теперь это их дом. Ее и сына. Сына Андрюши.

Нареченного Царя Живых…

Что его ведут, Ваня понял давно.

Только полный дебил мог по-прежнему считать все происходящее набором совпадений и случайностей. Ваня дебилом не был.

И в самом деле интересное кино получается: “Хантер”, по разным причинам две недели не охотившийся, – наконец выезжает. Выезжает на птицефабрику, где Полухин случайно обнаруживает девушку Наю. Девушку лишь по виду. Девушку, имеющую обыкновение ночевать на сырой земле – и каждый раз на новом месте. Но в эту ночь Ная ночует на фабрике – совпадение. Бывает.

И здесь же, в подвале, Ваня обретает непредставимый ранее дар. От кого обретает? На работу Наи такой подарок не похож… Наин дар – вот он, пожалуйста… У Полухина. Во всей красе. Так что даритель кто-то другой… Но именно здесь и именно сейчас. Опять совпадение… Бывает.

Совпадение номер три: все вышеизложенное как-то так случайно совпадает во времени с моментом, когда Ваня всерьез задумывается о смысле своего пребывания в “Хантере” – вернее сказать, доходит в этих раздумьях до крайней точки. До поворотной точки. По другому совпадению, и “Хантер” (в лице Прохора), похоже, тоже начал о чем-то таком задумываться. И к вечеру пятницы до кое-каких выводов дошел. Так совпало.

На этом фоне о совпадении приступа любовного томления у Полухина с пробуждением Наи (только что летаргически, никак не растормошить, спавшей) – о таком совпадении и говорить не стоит. Смешной пустяк.

Ну вот вроде и все, больше в ночь на субботу интересных совпадений не было. Зато субботним утром и далее…

Если коротко: сначала и Ваня, и Слава почти одновременно обнаруживают, что принесли-таки кое-какие трофеи из подвала, не порадовавшего обилием хвостов и ушей… Вот это, пожалуй, единственное случайное совпадение: чуть задержись либо поспеши сие осознание и понимание – ничего кардинально бы не изменилось.

Дальше начинаются встречи-совпадения: Славика с Наташей, Вани с Адель. Весьма маловероятные совпадения: Полухин в жизни не подсаживался на скамейки к одиноким девушкам, а Ваня чаще всего десятой дорогой обходил тусовавшихся на “Луче” толканутых. Но вот совпало, что поделаешь…

И начинается форменная свистопляска.

Наташа своим диким рассказом (а поди не поверь – когда тут, опять по совпадению, дар чуять ложь прорезался!) берет за руку и прямиком вводит в мир вампиров, оборотней и прочих инкубов-суккубов. Причем, что интересно, вполне

реальных и материалистичных вампиров – отбрасывающих тень, отражающихся в зеркалах и даже позволяющих запечатлеть себя на рентгеновской пленке. Никакой мутной мистики. Загадки есть, но – чисто физиологические и психологические. Адель же… Адель… Адель напрямую выводит на Дэна. На человека, сумевшего при самом мимолетном знакомстве внушить к себе уважение, но – вот уж совпадение так совпадение – интересующегося вампирами. На вполне научной основе.

И – опять Адель! – приводит Ваню к гадалке. К астральной многостаночнице мадам Клементине. Которая выдала предсказание в повелительном наклонении, больше похожее на инструкцию. На приказ. Не совсем пока ясный ввиду отсутствия части вводной информации, но тем не менее…

Кстати, изреченное Клементиной интересно и следующим: пророчица лгала – когда исследовала ладонь Адель. И была правдива – когда удивленно бормотала себе под нос в самом конце сеанса. Так утверждал дар. Но про самое главное, про касавшееся Вани пророчество-приказ, – дар молчал. Напрочь. Поневоле подумаешь, что мадам ничегошеньки в тот момент сама не говорила – лишь работала живым ретранслятором. До сих пор такой результат в работе дара, вернее, отсутствие результата, был в одном-единственном случае: когда Наташа с Полухиным тупо озвучивали чужие, навязанные им “да”. (Овсянка м-ра Полански не в счет – тот сам не понимал, что изрекал, и окружающие тоже – где уж тут дару разобраться…)

Отчасти это (правдивое? ложное?) пророчество толковалось однозначно… Страж – надо понимать, рабочий псевдоним самого Вани. Боевое, так сказать, прозвище. Л'омм де герр. Путь – все, что с ним творится с вечера пятницы. А может, и раньше… Мертвая, которую надлежит успокоить, – Ная, это ясно, тут и к мадам Клементине ходить не надо… Дальше ясного меньше. Испытание… Испытание может устроить, к примеру, Прохор – легко и просто. Или майор Мельничук – почему бы и нет? Да и Наю грех со счетов списывать, кто знает, какие у нее теперь силы и возможности…

Ну а дальше в пророчестве (приказе?) – темный лес. Кто этот царь? Где эти ворота? Клементина (или некто ее устами) предлагала совместить с охотой на вампиршу заодно и обязанности дежурного по КПП, а заодно уж, чтобы не было в промежутках между открытиями-закрытиями ворот скучно, – потренироваться в качестве героя-тираноборца. Примериться к роли Халтурина или А.И. Ульянова.,. А то (учитывая привычку к огнестрельному оружию с хорошей оптикой) – Л.Х. Освальда. Но кто мишень? Кто этот царь, тиран, самодержец, сатрап, душитель свободы? Гнида казематная кто? Кого повергать-то?

Не слишком ясно.

Но что его ненавязчиво вели, Ваня понял.

И даже мог догадываться – кто.

В широко раскинутые сети майора Мельничука попалась первая рыба. Первый вампирствующий сатанист – или по крайней мере весьма обоснованно подозревавшийся в этом индивид. И майор решил было, что…

Впрочем, по порядку.

Главная улика лежала на столе Мельничука – здоровенная вилка для мяса. Не для потребления означенного мяса в пищу, в рот такое орудие не влезет, – для готовки. Двузубая вилка. И слегка изогнутая…

Судя по всему, изначально жутковатое орудие было трех-зубым – средний зубец небрежно выломан…

Рядом лежали улики дополнительные – мутно-ксерокопированные книжонки пестрели летучими мышами и перевернутыми распятиями. Наверху – рукописная поэма, самолично рожденная в муках задержанным. Сатанист-ская, понятно… Хотя автор утверждал и названием, и корявым белым стихом обратное: “Нет Сатаны!” Как выяснилось из предварительной беседы – исключительно с вредительскими целями. Отвлечь внимание и облегчить Князю Тьмы прорыв в расположение потерявшего бдительность противника.

Сам сатанист Суриков скорчился на стуле напротив майора. На вид было служителю Тьмы лет семнадцать, на деле – не исполнилось и шестнадцати.

Майор вздохнул. Взял в руки вилку.

– Так кто конкретно отломил средний зубец?

– Да говорю же… – забормотал пойманный дьяволо-поклонник, – папаша пьяный пиво открывал, ну и…

Майор снова вздохнул. Папаша то был или нет, пьяный или трезвый – дела, по большому счету, не меняло. Оставшиеся зубцы не соответствовали ранам на шеях убитых. Раны были расставлены шире – даже на вид.

Мельничук брезгливо отложил сатанинские книжонки, глянул на исписанные полудетским почерком листки. Пробежал глазами одну страничку виршей. Орфографических ошибок сатанист Суриков вроде не допускал, но знаки препинания игнорировал.

Нет Сатаны.

И не может быть

Ибо мир нуждается в Создателе

Но не в Разрушителе

Ибо нужен плотник

Чтоб построить дом

А разрушит его время

Нужен садовник

Чтоб посадить дерево

Но погибнет само оно

И поразятся бесплодием ветви его

И вода стечет на землю с вершин

И горячее остынет

А твердое рассыплется

Ибо к Хаосу стремится природа

И нет Сатаны.

– Послушай, Суриков, а фамилия Больцман тебе ничего не говорит? – задушевно поинтересовался майор у служителя Тьмы. – Или, может, ты термин “энтропия” где-нибудь слышал?

Майор заканчивал юрфак, но на досуге почитывал книжки из разных областей знания.

С Больцманом сатанист знаком не был, хотя имел нехорошие подозрения о его национальной принадлежности. А про энтропию, естественно, слышал. Но слегка подзабыл: то ли это редко практикуемое половое извращение, то ли агрегатное состояние мозга после приема новейших синтетиков… Короче, Суриков был мыслителем-самородком.

Майор вздохнул в третий раз и стал набирать номер Галочки – капитана Галины Старопановой, курировавшей таких вот нелегких подростков.

…Сбагрив с рук сатаниста, майор вышел в коридор управления. Было тошно. Опять пустышка. А штабель трупов растет. И тут судьба доказала, что с интуицией у майора все пока в порядке – и недаром он предчувствовал, что скоро опять столкнется с притихшим вроде “Хантером”.

Посланницей судьбы была женщина лет тридцати, в отличие от большинства посетителей сего заведения не спешащая поскорее покинуть его стены. Посланница стояла с выписанным пропуском на выход и пыталась что-то втолковать скучающему старлею Нелидову. Отнюдь не прислушивавшийся к их разговору Мельничук уловил знакомую фамилию и насторожился…

Больше всего сейчас он напоминал учуявшего дичь сеттера.

Сорокапятилетнего, изрядно облысевшего сеттера.

Но не утратившего чутье.

И хватку.

Глава 11

Так кто же вел его этим странным путем?

Исподволь, незаметно, от развилки к развилке?

В общем, после громогласного пророчества Клементины ответ на этот вопрос Ваня себе уже представлял. Смутно, но представлял.

Некие люди (назовем их пока так) хотят, чтобы он встал на их сторону в где-то идущей и невидимой миру схватке. Невидимой – но страшной и жестокой. Почему Ваню хотят призвать под одно из знамен, за какие такие боевые или морально-волевые качества – это уже другой вопрос. Но – хотят. И представители тех людей – Адель и Дэн.

Однако есть некая шероховатость во всем этом построении. Почему так все запутано? Знаки, пророчества, блестяще спланированные случайности?

Если цель ясна и честна, то почему бы не прийти и не сказать прямо: слушай, парень, тут один нехороший богатый человек по прозвищу Царь хочет стать еще богаче и гоняет через именуемый Вратами горный перевал караваны с дурью. С дурью, от которой вполне законопослушные граждане приобретают привычку днем спать, а ночью рыскать в поисках кровушки. И пора, парень, заканчивать с этим безобразием. А кроме нас – некому. Но у нас в команде не хватает хорошего пулеметчика…

Никто не пришел.

Никто так не сказал.

Значит?

Либо Битва идет на таком уровне, что любого рассказавшего о ней сразу посчитаешь психом – без каких-либо вариантов.

Либо – втемную тебя готовят к чему-то гнусному. Не успеешь оглянуться, как увязнешь по самую маковку и очутишься в подручных у того самого Царя. Караваны охранять будешь.

(Однако! Что там о коммерции и коммерсантах ни думай, но большой бизнес логике мышления учит кристальной. И те семь лет прошли – не зря!)

Но второй вариант не проходил. По одной маленькой причине.

Дар.

Попробуйте кого-нибудь, наделенного даром чуять ложь, использовать втемную… Лучше и не пытаться. Безнадежно.

Тут Ваня вспомнил деда. Своего родного деда по отцу. И кое-что заподозрил.

Дед всплыл в памяти центральным персонажем короткометражного фильма “Детство Ивана”. Примерно такого:

…Дед сидит на лавочке у их дома. Курит. Он единственный в семье курит – ушел на Великую Войну мальчишкой и вернулся через четыре года мужчиной с седыми висками и неизменной папиросой во рту. Остальные Сорины, и мужчины, и женщины, табак не признают. Корни семьи – из раскольничьей старины. Минувшие десятилетия старую веру из них повыбили, последние два поколения уже полные атеисты – но отвращение к табаку осталось. И дед смолит – лишь на улице. Специально сладил себе лавочку…

Дед отнюдь не стар – пятьдесят с небольшим. Через два года его не станет. Мужчины Сорины умирают молодыми – неприятная такая фамильная особенность…

Ване четыре года. Ваня стоит перед лавочкой и излагает замысловатый сюжет, в финале которого на Ваниных штанах появилась огромная дыра. По сюжету, понятно, Ваня в ее генезисе никак не замешан – более того, активно пытался оному появлению воспрепятствовать.

Сюжет логичен. Сюжет тесно сплетен с имевшими место фактами. Сюжет оснащен мелко-уточняющими деталями, делающими его абсолютно достоверным.

Дед не верит. Ничему. Дед не ругается, курит с улыбкой, но не верит.

Только сейчас, почти четверть века спустя, Ваня понял, что на его памяти никто и никогда деда не обманывал.

Успешно не обманывал.

Никто.

Никогда.

Похоже, дар оказался наследственным.

Телефон замяукал – и загорелое лицо деда, его статная фигура на фоне серой речной глади подернулись дымкой и исчезли.

Звонил майор Мельничук – сказал, что им необходимо поговорить. О клубе “Хантер-хауз”. Ваня сообщил, что недавно покинул ряды сей организации – навсегда. Майор настаивал на разговоре. Правда, обеспечить его проведение силовыми методами пока не грозил… Ваня согласился осветить интересующие майора аспекты – но где-нибудь на нейтральной территории. Сошлись на не изобилующем клиентами кафе невдалеке от РУВД и назначили время – через два часа. Конец связи.

Майор, как при помощи дара убедился Ваня, не врал и никаких ловушек не готовил.

Действительно хотел поговорить.

И то приятно…

В последнее время в голову Татьяне Степадеевой мысли приходили исключительно гнусные. И не менее гнусные приходили подозрения.

Касались они ее здоровья – а подозрения такого рода куда как живучи, и никакие анализы, и никакие исследования, и никакие чудеса самой современной функциональной диагностики, и никакие гениально чуткие пальцы кудесников старой доброй пальпации – ничто не в силах разорвать удушливые объятия этих подозрений. Есть самый реальный шанс погибнуть от самовнушенной, психосоматической ас-фикции. В терминах медицинской науки – синдром Лаоко-она и сыновей…

Татьяна заподозрила самое страшное.

Что на самом деле она умерла.

И умерла давно.

Ей даже казалось, что она знает, где это произошло и когда.

Где: В старой гостинице, выходящей окнами на старую площадь, на вздыбленную громаду собора и бронзовых ангелов на углах его крыши, встопорщивших позеленевшие бронзовые крылья…

Когда: Давно, почти пятнадцать лет назад… В ту самую ночь. В ту самую, после которой старые стены и перекрытия гостиницы перестали существовать… Ночь была платой. Платой ей, Татьяне. Контора пошла по стопам Клеопатры, дарившей ночи отдавшим прекрасной царице тело и душу… Особенно душу.

Таня отдала душу артистично и красиво, можно даже сказать – талантливо. И муза порхала над ее пальчиками, когда обличающие строки выскакивали из старой машинки “Москва”. Муза порхала и позже – когда Первый отдел отвернулся и зажмурился – и из институтской светокопировальной поползли копии статьи-листовки. Не улетела муза (они, музы, страсть как любопытны), и когда вдохновленные читатели надиктованного Конторой опуса ставили подписи под гневным и ниспровергающим творением Тани – и попадали на карандаш.

Иные, впрочем, попали не единственно на карандаш – на только-только входящие в моду дубинки-демократизаторы тоже. Но были сами виноваты – не стоило принимать так уж всерьез полет Таниной творческой фантазии и спешить на старую площадь защищать от сноса старое историческое здание – достаточно было поставить имя и фамилию на подколотых к зажигательной прокламации белых листках… Вполне достаточно. Но они пошли, и муза испуганно упорхнула – музы не любят злобного мата, и ударов по почкам, и грубо защелкнутых на запястьях наручников.

Таня за эти перегибы не отвечала, свое дело выполнив блестяще, и получила заслуженную награду. Татьяна Степадеева стала последним в мире человеком, самым последним, переночевавшим там, где такой же бесконечной ночью писал своей кровью и умер – Он, поэт и гений, хоть малую толику страшного и прекрасного дара которого хотела Таня получить. Унаследовать в прощальную ночь…

Теперь Татьяна Степадеева подозревала самое страшное.

Что в ту ночь она умерла.

Ее нынешняя как бы жизнь напоминала мимолетное существование растений-эфемеров короткой весной в пустыне. Весной для Татьяны и ее политического альманаха (именно ее! не единственно ночь была наградой – она получила все, о чем мечтала, и получила быстро… но так же быстро все полученное обесценилось) – весной для нее и ее издания становилось преддверие очередных выборов.

Альманах, на страницах полусотни экземпляров которого старые бойцы обменивались друг с другом воспоминаниями о минувших днях стотысячных митингов и сладостной агонии режима, – альманах перед выборами оживал, как спрятавшийся глубоко в почве пустыни корень эфемера оживает от весеннего дождя – и распускался, и расцветал листками-приложениям – в каждый дом! в каждый почтовый ящик! – и вновь терзали усталые уши читателей звонкие Танины передовицы.

Этой весной дождевая туча прошла мимо. Вернее – не дошла… Туча валялась в грязном подъезде, уткнувшись головой в ржавую радиаторную батарею. Рядом валялся опустошенный “стечкин”. А хорошо знакомого кейса с двумя кодовыми замками не валялось. Кейс канул вместе с содержимым. Твердокаменные борцы на панихиде суровели лицами и клялись так не спустить и так не оставить. Акулы пера и микрофона надрывались в догадках о кейсе: миллион зеленых? два? Татьяна молчала, горько поджав губы, – она знала. Не один и не два – всего-навсего шестьсот пятьдесят тысяч, – но весна прошла мимо. Эфемер не расцвел. Нежизнь и несмерть продолжались…

Она сидела на скамейке все того же сквера. Вокруг шумела та же площадь. Громоздился собор. Император железной рукой сдерживал танцующего на задних копытах коня. Гостиница – снесенная и вновь отстроенная – казалась той же самой. Той же самой, где почти пятнадцать лет назад она….

Где она умерла.

Татьяна вскочила.

Схватилась за воротник.

Показалось – оттуда, из прошлого, из призрачного гостиничного номера сдавила горло призрачная веревка. Таня рухнула, пытаясь бороться, пытаясь разорвать давящую горло петлю… А со стороны, метнувшимся к ней прохожим, виделось другое – Татьяна умирает.

Прохожие ошибались. Умерла она давно. И петли никакой не было.

Просто мимо шел Царь Мертвых.

И был голоден.

Медики удивлялись волне странных смертей вроде молодых и вроде здоровых. Кивали на нехороший июнь: днем жара, парит, по вечерам грозы, давление скачет – гипертоников и сердечников такая погода режет как косою.

А молодых среди них нынче… Оно и понятно: экология, стрессы, ритм жизни бешеный. К тридцати изнашиваются, как раньше к пятидесяти. Впрочем, и старых среди внезапно умерших (а точнее – переставших двигаться) хватало.

Медики кивали на погоду. Они тоже не знали, что проснулся Царь Мертвых.

И утоляет голод – как умеет.

Глава 12

– Я ушел из “Хантера”. А карабин сдуру шарнул о камень и выкинул. Теперь, наверное, неприятности с лицензионно-разрешительной будут.

– Ерунда… – рассеянно сказал Мельничук. – Подскажу, какую бумагу сочинить для отмазки, даже штрафа не выпишут… Тут в другом вопрос. Ты Краковского Максима хорошо знаешь?

– Ну-у, неплохо…

Они с Максом были знакомы несколько месяцев. Знал его Ваня достаточно для того, чтобы при нужде доверить прикрывать спину, – а чтобы узнать лучше, надо сходить в бой, под пули.

– Скажи, Иван… Он – обязательный человек?

– Да. Без всяких раздумий: да. Уж если что скажет, то сделает точно. Никаких причин для отказа от своего слова не признает… До глупого порой доходит.

– Вот и сестра его то же самое говорит… Старшая. А вчера он ее не встретил с иркутского поезда… И дома, в смысле, на съемной квартире, его нет… Даже записки не оставил. Сестра – к нам. Но для розыска нет оснований. Рано. Мысли есть светлые, Иван? У меня почему-то только темные…

Ваня промолчал. Светлых мыслей не нашлось. Макс так никогда не поступал. И не поступил бы – живой и свободный.

– Сдается мне, – сказал Мельничук, – в клубе после твоего ухода состоялись выборы капитана. И Краковский вытянул черную метку. Хотя искать его никаких причин нет и долго не будет. А когда и если появятся – дело это ко мне наверняка не попадет. Так что наш разговор насквозь неформальный…

В кармане подал голос мобильник. Наташка? Опять что-то с Полухиным? Он выдрал трубку из кармана, даже не взглянув на майора в поисках формального разрешения от ветить на вызов. Наплевав на банальную вежливость и утонченную корпоративную этику. Мельничук, впрочем, не обиделся.

“Да… Я… Что же тут непонятного… Да… Ну надо же… Да нет, согласен… Когда?.. Буду… До связи”.

Выключил трубку, вернул в карман. Пожал плечами с легким извинением: дела, дескать. Бизнес.

– Я хотел тебе сказать напоследок одно, Иван… – Майор поднялся из-за столика. – Хорошо, конечно, что ты развязался с этими охотничками. Но… Культурный человек, нагадив, пусть и по нечаянности, – за собой прибирает. Всегда.

Майор ушел. Не прощаясь, не протягивая руки. Ваня остался. Мельничук опять был прав. Вампирская свистопляска не дала задуматься о том, что может произойти в “Хантере” после его ухода… Что-то произошло, и прибирать за собой придется. Потому что сейчас звонил Прохор. Еще одно простенькое, уже переставшее удивлять совпадение.

Был Прохор на редкость вежлив и тактичен, сказал, что не .понимает Ваниного решения, но принимает его – и предлагает встретиться для обсуждения кое-каких вопросов о разделе имущества клуба. Например, вопроса о судьбе двух джипов…

Все это была ложь.

Раздел имущества Прохора не интересовал. Судьба джипов – еще меньше. И Ваня догадывался, что его интересует. Или кто. Но – решил все-таки встретиться.

Появилась пара вопросов.

К Прохору.

У Вани были в этот момент два желания. Противоположных.

Первое: чтобы Адель была с ним рядом. Всегда. Везде. Что бы ни произошло, что бы ни кончилось и ни началось, что бы ни рухнуло и вновь не восстало…

Второе: сейчас он хотел поговорить с Дэном один на один.

Может быть, как-то эта дилемма и отразилась на лице. Но едва ли – Адель и сама понимала, когда воинам надо серьезно поговорить. Только вдвоем.

– Извините меня, – сказала она коротко. —Я не люблю длинные и научные рассуждения. К тому же я много раз слышала их от Дэна – это его любимая тема. А дел у меня сегодня много. Я ухожу. Извините меня.

Адель, как всегда, не лгала – и Ваня это чувствовал.

Но одну вещь она не сказала. Самым важным для нее на сегодня делом было вновь попытаться нащупать в огромном городе Царя Мертвых – и дело это представлялось почти безнадежным. Царь оказался неимоверно силен и наглухо закрывал свой разум – открываясь на короткое время поглощения очередного подданного.

Пока подданных Царю хватало. Пока.

Но скоро он начнет убивать живых.

Царя Мертвых надо было разбудить, и они разбудили его – чтобы наречь Царя Живых и дать ему часть силы отца… Но, пробуждая, они совершили ошибку. Страшную ошибку.

Они не знали – кто есть Царь Мертвых. И кем был раньше.

Не знали всех его сил.

И – не знали его в лицо.

Итак, господа кадеты, тема занятия – физиогномика.

Тезис: Врага надо знать в лицо.

Рассмотрим на банальном примере. На всем известном примере о трех усатых мужчинах.

Итак:

Один усатый штатский изрек мысль: если Враг не сдается, его уничтожают.

Логично. Здраво. Но неполно и половинчато. Сразу встает вопрос: что делать с Врагом, который сдался? Или – только с изобразившим в своих интересах, что сдался?

Невеликого интеллектуального потенциала штатского мужчины на полное решение вопроса не хватило. Умер от перенапряжения мозговых извилин. Грубо говоря – дезертировал, оставив в умах разброд и шатание. Смутную такую неясность: не то применять к поднявшему лапы вверх Врагу высший гуманизм, не то просто высшую меру.

Разброд преодолел и неясность ликвидировал другой усатый мужчина. Заодно ликвидировал и всех врагов: и не сдавшихся, и сдавшихся, и изобразивших, что сдаются. Ликвидировал всех, кого считал врагами. Мысли вслух второй усатый мужчина изрекать не любил и властителем дум себя не считал. Зато хорошо считал врагов. Но – не знал их в лицо.

Эмпирическое знание подхватил и развил третий усатый мужчина. Этот вообще не умел почти ничего: ни изрекать умные мысли, ни считать врагов или что-либо еще, ни, естественно, знать их, врагов, в лицо. Умел только уничтожать. Что и делал – с размахом, но бессистемно, уничтожив в конце концов и самого себя вкупе с женой и любимой собакой.

Такая вот история. Достаточно грустная и кровавая.

Выводы.

Первый: Врага надо уничтожать. Всегда. Везде. Вне зависимости от положения его верхних конечностей.

Второй: Врага надо знать в лицо. Иначе за Врага можно легко принять тонкошеих мальчишек, впервые взявшихся за оружие и перепутавших цвет знамен. Или штатских, живущих на территории, объявленной Врагом своею.

Вопросы по физиогномике есть?

Замечательно. Тогда у меня есть два вопроса к господину кадету, вчера находившемуся в увольнении и не узнавшему начальника нашего корпуса, гулявшего в штатском платье с женой и дочерью. И обратившемуся (я имею в виду кадета) к упомянутой дочери с целым рядом предложений, содержащих намек на интимное развитие событий в случае согласия на означенные предложения.

Формулирую первый вопрос: Сколько увольнений, господин кадет, ориентировочно осталось до конца вашего обучения?

Хм, цифра приблизительная, но порядок совпадает.

Второй вопрос: Сколько из означенных увольнений вы проведете в расположении корпуса за изучением портретов вышестоящего начальства, начиная с заместителя командира вашей роты?

Вопрос риторический, можете не отвечать.

Остальным советую: тренируйте зрительную память, господа кадеты! Особенно память на лица. Начальство, как и Врага, необходимо знать в лицо.

Занятие закончено, все свободны.

Кстати: выше голову, кадет! По достоверным слухам, дочь господина начальника корпуса весьма вами заинтересовалась…

Глава 13

– …Связана с проблемой так называемых призраков. Мало кто относится и к этой проблеме, и даже к самому термину “призрак” с должным пониманием. Призрак в их представлении – нечто пугающее, звенящее цепями и заставляющее кровь леденеть в жилах. А заодно порой изрекающее глупые пророчества и практикующее полтерге-стические шуточки… Однако все эти представления не мешают людям смотреть на призраки давно умерших людей – на натянутой белой простыне или на телеэкране – и не падать в обморок с заледеневшей в жилах кровью… Кофе или чай?

Ваня улыбнулся. Последние слова Дэна резко контрастировали со всей его длинной тирадой о призраках как более общем случае упырей и вампиров. Рассуждения были интересные, но Ваниной конкретной проблемы пока не касались.

– Чай. Если можно – без сахара…

Все окружающее их казалось плодом странной ошибки. Ошибки ассистента режиссера, перепутавшего результаты кинопроб, – и в результате актер, призванный сыграть роль героя Воина, оказался в декорации для съемок эпизодов о высоколобом ученом – о книжном черве и кабинетной крысе…

Полки с книгами, стол, заваленный ими же (переплеты из потемневшей кожи), огромный глобус Бэра – не новодел, старинный, на террах-инкогнитах скалятся потемневшие чудовища, наверняка там обитающие… Карта звездного неба – ровесница глобуса. Неизвестные и непонятные Ване измерительные приборы и инструменты…

Короче, на этом фоне идеально бы выглядел ветхий седой ученый… Желательно в мантии. Впрочем, дабы исправить несоответствие, достаточно было сменить точку зрения, встав возле упомянутого глобуса и увидев Дэна на фоне другой стены: оружие, оружие, оружие… Исключительно холодное, оборонительное (несколько меньше) и наступательное (всех видов). На этом фоне Дэн смотрелся вполне органично.

Хотя нет… Нет! Органично Дэн выглядел везде – а расхожий штамп о том, что Воинам чужды науки, разорвите и выбросьте.

Воинам подвластно любое оружие.

Вопрос к вам, господа с чистой совестью и белоснежными одеждами, на которых никто и никогда не увидит самого крохотного пятнышка крови.

Кто вам говорит, что я рассказываю про оружие?

Рассказываю со сладострастием свихнувшегося на смертоносном железе маньяка? Рассказываю на уровне детальной порнографии?

Все говорят?

Вы не любите оружие…

Понимаю…

Когда скрещиваются два взгляда: ваш – добрый, из-под очков – и немигающий, бездонно-черный взгляд оружейного дула – тогда происходит переоценка многих ценностей. И всегда – не в вашу пользу.

Вы боитесь оружия.

И не желаете слышать и представлять, как движение пальца преодолевает сопротивление пружины, и поворачивается барабан, и хищный клюв курка поднимается – чтобы, сорвавшись, устремиться вперед и вниз невидимым глазу ударом, и этот удар рождает взрыв – тоже невидимый глазу, и уставшая ждать пуля со сладкой болью дефлорации выдирается из шейки гильзы, и нарезки ствола врезаются в ее мягкое свинцовое тело, разрывая тонкие латунные одежды, и пуле больно, но она скользит, вращаясь и сминая себя, – быстрее, быстрее, еще быстрее – все десять дюймов ствола быстрее, – и на долю секунды вокруг вспыхивает прекрасный и сияющий мир – лишь на долю секунды! – но она, пуля, успевает познать его за короткое мгновение своего полета – и, долетев до конца траектории и своей жизни, разлетается сладостным взрывом-оргазмом – разлетается в стороны кусочками свинца, и каплями ртути, и осколками кости, и брызгами мозга…

Вы правы. Неэстетично все это как-то…

Да я и сам к оружию – не очень…

Нужно, конечно, кто бы спорил.

Но – мертво, и нечего заниматься реанимацией и фетишизацией.

Да и железо – не главное.

Главное оружие Воина – его мозг. Остальное – придатки. Рабочие инструменты. Периферийные устройства…

Главное – иметь сердце Воина, и душу Воина, и разум Воина.

О том и рассказ.

Дэн продолжал:

– Ныне забытый фантаст Ефремов написал замечательный рассказ. Замечательный не художественными достоинствами, их там нет, а идеей. Идеей, позволяющей понять суть призраков и привидений. Сюжет рассказа прост: в силу ряда наложившихся факторов, физических и химических, в некой пещере сто миллионов лет назад образовался природный аналог фотоаппарата. Образовался – и сделал снимок. По еще более странной случайности не просто пейзаж окрестных гор – но цветной портрет остановившегося у входа в пещеру динозавра. Ефремов был серьезным ученым, и с научной точки зрения такой фотоснимок вполне реален. Вот и весь сюжет. И весь он, целиком и полностью – ключ к пониманию проблемы призраков и привидений, и, соответственно, – вампиров-вурдалаков-упырей… Можно представить и даже рассчитать природные не фотоаппараты, но проекторы, даже видеоплейеры… Где носителем воспроизводимой информации является мозг человека, вернее, его воспоминания либо представления… Там, где нет людей, – не бывает и призраков. Иные природные воспроизводящие аппараты гораздо совершеннее придуманных людьми – изображения голографические, даже осязаемые. Наличествует и обонятельная компонента… Призраки могут быть, кстати, как умерших, так и живых – зафиксированы многочисленные случаи якобы появления отнюдь еще не умерших людей за сотни и тысячи километров от их реального местоположения… Возможны и случаи воспроизведения неодушевленных объектов. Природному аппарату все равно, что считывать из мозга, – и появляются так похожие на настоящие оазисы в пустыне… Или “Летучие Голландцы” в океане. Или НЛО в ночном небе. Все это призраки и привидения. Но сильнее всего пугают людей изображения умерших…

Ваня слушал Дэна и медленными глотками допивал чай – бодрящий, с незнакомым, но приятным ароматом.

Все это было интересно, но практической пользы в деле вычисления дневной лежки девушки Наи он пока не видел. Ная не напоминала считанное из мозга изображение, пусть даже и объемное и осязаемое. Вполне реальная девица с очень неприятным устройством нижней челюсти…

И Ваня решил слегка нарушить правила этикета, направив свободно льющиеся мысли хозяина в нужное русло. Потому что дома оставался Полухин – один. Наташа была командирована в читалку за ненужной, по большому счету, информацией о влиянии древних коптских крестов (деревянных, желательно осиновых!) на бродячих мертвецов… Отправил ее туда Ваня – чтобы не оставлять со Славкой. Сейчас тот был один. Без пригляда…

– Все это интересно, – сказал Ваня, отставляя пустую чашку истинно оксфордским жестом. – Но меня больше интересует проблема вампиров. Мертвецов, пьющих кровь живых.

– Тут немного сложнее… Вымыслом и небывальщиной вампиров целиком и полностью объявлять, естественно, нельзя. Недаром под разными именами они фигурируют в фольклоре практически всех народов. И недаром наиболее пострадавшие от вампиризма этносы не практикуют сокрытие мертвых в земле или в иных местах… Индуисты и многие другие (кстати, и наши дохристианские предки – древние славяне и скандинавы) кремировали и кремируют до сих пор. Аборигены Океании – бросают мертвых в море, а там уж акулы или крабы быстро доводят их до безопасного состояния. Интересный момент – эскимосы Северной Америки суть потомки и осколки того же суперэтноса, что и полинезийцы. Многие эскимосы из глубинной, центральной части материка моря в глаза не видят… Но мертвых, однако, упокаивают схоже, не зарывают, не хоронят – поднимают на деревья. А птицы и мелкие хищники быстро и с успехом заменяют акул. И дело тут не в мерзлоте под ногами, в которой трудно вырыть могилу – потомки других этносов в тех же условиях находят способы похоронить, – навалив пирамидку из камней, например… Недальновидные, прямо скажем, способы. Наконец, некоторые племена избавляются от потенциальной опасности вампиризма ритуальным поеданием трупов. Но это практикуется редко и в местах, где с белковой пищей совсем туго… Кстати: еще чаю? Бутербродов не желаешь? Есть в наличии ветчина…

Юмор у Дэна тоже наличествовал.

Но черный…

Осиновый кол был утоплен тупым концом в диван, туда, где сходились вертикальные и горизонтальные подушки, – и торчал под углом примерно сорок пять градусов.

Острый конец – ровно зачищенный, весьма похожий на конец карандаша, взятого у чертежника с большим стажем, – находился как раз на уровне груди. На уровне сердца.

Полухин, бледный, со странно блестящими глазами, долго смотрел на сходящее на нет деревянное острие. Затем стал расстегивать рубашку.

– Христиане, мусульмане, иудеи – наследники другой древней традиции, связанной с культом мертвых. Их, мертвых, в этой традиции тоже боятся – но не уничтожают, а стараются задобрить. Либо пассивно, не уничтожая, от них оборониться… Кстати, создатели не таких уж дебильных фильмов о докторе Индиане Джонсе эту тенденцию обороны уловили неплохо. Вспомни: там войти в древнюю усыпальницу, гробницу, пирамиду просто (относительно, конечно, ловушек с капканами и при проникновении хватает)… Но самое интересное и страшное тем не менее начинается с археологом или грабителем могил именно на выходе. И все эти милые сюрпризы нацелены не на гробокопателей – тех логично уничтожать на входе, пока не влезли, не осквернили… Вывод: все гробницы, усыпальницы, курганы – суть крепости, укрепления которых направлены внутрь. И защищают живых от опасных мертвых. Наши современные кладбища – это вконец вырожденный вариант старой оборонительной системы. Гроб из тонких досок вместо многотонного каменного саркофага, одинокий камень, прижимающий покойника… деревянный крест – чисто символический, даже не доходящий до сердца… чепуховая оградка… Все это было бы смешно, если бы не было опасно. Интуитивно или осознанно чувствующие угрозу люди предпочитают нарушать застарелые традиции – и пользуются крематориями…

Или цистернами в промзоне, подумал Ваня. Цистернами с растворяющей любую органику химией. Тоже хороший способ. Проверенный.

От рассуждений Дэна об опасных мертвецах до уже месяц не ночующей дома девушки с редким именем Наоми было по-прежнему далеко, но Ваня наводящих вопросов не задавал – тема захватила. Однако было в рассказе Дэна некое противоречие, которое стоило разрешить немедленно, дабы далее не запутываться еще больше…

– Я не понял одного, Дэн. Призраки и привидения, о которых ты рассказал, и их частный случай, то есть вампиры, – есть нечто малореальное, эфемерное – проекция, воспроизведение из нашего мозга, так? А трупы, от которых надо оборониться, и все оборонительные системы – это весомо, грубо, зримо. Не вижу связи. Налицо противоречие.

– Противоречия нет. Налицо диалектическое единство. Люди не понимали реального механизма возникновения призраков. Считали – мертвые встают из могил. И оборонялись как могли. Призрак, реально пьющий кровь, – фикция, а кровь в данном случае – метафора, синоним жизненной силы. Вспомни: многие тысячелетия никто и понятия не имел об инфекциях. Умереть от раны, травмы, от имеющей очевидный повод болезни – это было вполне понятно и объяснимо. А вот медленно слабеть без видимой причины… Недолго и подумать, что кто-то пьет твою жизненную силу, сиречь кровь. Кто? Призраки, мертвецы, ясное дело. Напуганный мозг включал на полную мощность воспроизведение всех страхов, всех воспоминаний о недавно умерших, ну и… Кстати, заметь, какие средства борьбы с якобы вампирами были эмпирически найдены? Чеснок – одно из мощнейших природных бактерицидных средств. Развешенные по стенам его связки не отпугивали вампиров, но выделяли пахучие эфирные масла с сильным противоин-фекционным действием. То же самое – серебро и святая вода… Ионы серебра обладают аналогичным бактерицидным действием… А пьющих кровушку призраков, извини, не бывает.

Дэн говорил чистую правду – дар работал сейчас четко, без малейших сбоев.

Вот так. Вполне логично доказано, что Ная не существует. Вернее, вместо нее существует микроб-переросток, преображенный суеверным сознанием Вани, Наташи и Славика в девушку с распущенными черными волосами. Две ранки на шее Полухина, надо понимать, просто стигматы. А дальнейшие действия просты, как бином Ньютона: скупить в окрестных лавочках наличные запасы чеснока и развешать по стенам.

Но сказал Ваня не это:

– Хорошо, пусть призраки не питаются кровью. Вопрос: существуют ли в реальности живые или бывшие когда-то живыми люди, использующие кровь в качестве главного или хотя бы необходимого элемента питания? И если существуют, то как с ними бороться?

– Хорошо формулируешь… Уважаю, – сказал Дэн. – Отвечаю: да, существуют. Именуются они так же, как и мифические встающие из могил мертвецы-кровопийцы, – вампирами, вурдалаками, упырями… инерция мышления, что поделаешь. Относятся к классу некробионтов…

Некробионты – термин, введенный в шестидесятых АБС. Была такая организация в глубоком подполье – Академия Борьбы с Сатанизмом. Ну, в относительном, конечно, подполье… Кто надо – про нее знал и, когда надо, – советовался. В том числе и по поводу некробионтов. Без этих советов мы могли потерять дорогого Леонида Ильича еще году в семьдесят седьмом… А дорогой Константин Ус-тинович вообще бы не стал никогда генсеком.

– Они тоже?!!

– Нет, ты не понял, они не носились по ночным коридорам Кремля, щелкая окровавленными зубами… Хотя и были некробионтами. Некробионты, пусть они и не живы, но своим специфичным болезням тоже подвержены. Вампиризм – одна из них. Кстати, на Руси и до АБС о некробионтах знали, но употребляли термин не латинский, чисто родной: хлоп-тун, или живой труп… Вудуистское название “зомби” никто из серьезных людей не использует – Голливуд слишком опошлил.

Все было правдой. Полной правдой. И Ваня все равно ничего не понимал. Бывает и так… Случается с правдой такое.

– Не понимаю! Как можно быть некробионтом? Живым трупом? Как это возможно совместить: жизнь и смерть в одном теле?

– Очень просто, – сказал Дэн. – Сейчас объясню.

И все объяснил.

Доступно.

Глава 14

Если спросить кого угодно: чем живой человек отличается от мертвого? – ответы, несмотря на то что все их многообразие будет определяться уровнем формальной воспитанности спрошенного, по сути, окажутся одинаковы. Одни вопрошаемые с дурацким ржанием начнут яростно сверлить давно не стриженным ногтем собственный висок, другие вежливо и сочувственно улыбнутся и постараются ненавязчиво изменить тему разговора – но и те, и другие посчитают спрашивающего либо дебилом, не понимающим очевидных вещей, либо решившим попрактиковаться в софизмах и алогизмах словоблудом.

Действительно, ну кто же этого не знает?

Мертвые не кусаются, не дышат, не ходят, не мыслят. Некие физические и химические процессы в их телах происходят, но связаны исключительно с разложением и гниением – и отсюда же проистекают все процессы обмена различными веществами между мертвецами и окружающей их средой…

Список же того, чем могут заниматься живые в отличие от мертвых, может занять десятки и сотни томов. Главное:

– живые движутся – самостоятельно, силой собственных мышц;

– получают и преобразовывают энергию для своего движения путем расщепления сложных органических молекул;

– дышат, а также иными способами обмениваются с окружающей средой химическими соединениями, выводя отходы вышеназванных процессов и поглощая необходимые для них, процессов, продолжения вещества;

– живые способны размножаться;

– наконец, живые мыслят – не все, этот признак необходимым для живых не является, однако для их идентификации вполне достаточен: кто мыслит – тот и жив.

Все это просто.

Все это тривиально.

И все это – не так.

Начиная с Гальвани, третировавшего электротоком безвинно обезглавленных лягушек и даже отдельно взятые лягушачьи лапки, – двигательная активность мышц как признак жизни потеряла свою актуальность. А развитие медицины вообще и техники реанимации в частности доказало, что можно остаться живым, утратив возможность дышать, или прекратив самостоятельно осуществлять функцию кровообращения, или разучившись добывать энергию, переваривая пищу и расщепляя сложные органические вещества…

Искусственное оплодотворение, а затем и клонирование вывели и размножение из разряда признаков, отделяющих живых от мертвых… Да что там клонирование, это довольно безобидная игра на нервах сентиментальной публики, – есть в медицине примеры и пострашнее. Мертвые (во всех смыслах мертвые, погибшие, к примеру, в автокатастрофах) матери успешно, по нескольку месяцев, донашивают (долеживают?) на системах искусственного жизнеобеспечения свой плод до кесарева сечения… после чего указанные системы отключают, и мертвец-инкубатор отправляется на кладбище… (Кстати, связанных с ритуальными услугами граждан не удивят и даже не насмешат истории об эрекциях у трупов мужского пола. Знают – случается и такое.) Ну а мышление, как уже было сказано, никогда необходимым признаком жизни и не являлось.

Здесь у гипотетических оппонентов появляется простое, но конкретное возражение: во всех перечисленных примерах источники энергии – внешние. Покойный Луиджи Галь-вани пользовался постоянным электрическим током от лейденской банки, современный аппарат ИВЛ работает от сети 220 В / 50 Гц и т.д. и т.п.

Неубедительно. Мертвые сердца раз за разом сокращаются от импульсов крошечных имплантированных кардио-стимуляторов, срок службы внутренних источников питания коих скоро превысит долговечность человеческого организма, – опыт Гальвани в чистом виде. Однако несчастную безголовую лягушку г-да оппоненты считают мертвой, а человека с кардиостимулятором – отчего-то живым. Нет, надо придумать критерий жизни более убедительный, чем внешний либо внутренний источник питания. Ах, у лягушки не то что мышления, но даже отражения объективной реальности не происходит? Ввиду отсутствия отрезанной безжалостным Гальвани отражалки? Опять вы про мышление, г-да материалисты… Хорошо. Значит, когда означенный индивид с кардиостимулятором в мертвом сердце спит без сновидений – с вашей точки зрения он одинаково жив либо одинаково мертв с означенной лягушкой.

Стоит подробно рассмотреть все вышеизложенное с грубо или воспитанно посчитавшими вас дураком собеседниками – и их снисходительная уверенность сменяется яростным чесанием затылков в поисках надежного и простого критерия, отличающего живых от мертвых. Некоторые такого критерия не находят – и комкают спор с чувством своей бессильной и недоказуемой правоты. Другие произносят запретное для материалистов и скептиков слово “душа”.

Этот критерий срабатывает надежно, но и он не проводит между жизнью и смертью тонкой, как лезвие бритвы, грани. Граница размыта и широка, как бульвар в новострой-ках. Там разместились и клинические мертвецы-коматозники, и эмбрионы* на ранних сроках развития, и лица, спящие длительным летаргическим сном без сновидений, и полутрупы, искусственно замороженные в ожидании не то Страшного Суда, не то будущего прогресса медицины…

* Человеческий эмбрион получает душу на 4-й неделе развития. Позже любой аборт – убийство.

И – некробионты. Хлоптуны. Живые мертвецы. Многочисленные нестройные колонны некробионтов маршируют по данной границе-бульвару – куда-то по своим мертвячьим делам… Душа их мертва. Или если г-дам материалистам так воспринимать материал удобнее – мертвы весьма обширные участки головного мозга, отвечающие за многие аспекты нервной деятельности. Например, некробионты никогда не видят сны. Не могут творить – хотя порой пытаются выдать за творимое плагиат, или эклектичное смешение чужого и чуждого, или механическое повторение сотворенного самим хлоптуном – еще до его смерти… Не могут живые мертвые и Любить – хотя совокупляются и размножаются вполне исправно.

И все было бы не так страшно, но, к сожалению, означенные участки мозга отвечают не только за умственную деятельность, но и за физическую. Результат: опять правы г-да материалисты – мертвые не могут псевдожить без внешних источников энергии. И – паразитируют. Но не на энергосетях РАО ЕЭС – на нас с вами, на живых.

Вампиризм – крайний, вырожденный случай такого энергетического паразитирования – для функционирования неживого и не-мертвого тела требуется регулярно поглощать кровь, желательно – человеческую. Заменители не до конца совместимы с вампирским организмом. По большому счету – это болезнь. Болезнь некробионтов. Неизлечимая. А если материалистов и поклонников точных наук интересует механика существования некробионтов, хлоптунов, живых мертвецов на клеточном и молекулярном уровнях, а также способы, которыми не желающее упокоиться тело заменяет энергетику умершей души банальным подворовыванием энергии у живых, – эти любопытствующие граждане могут ознакомиться в ЦГАЛИ с семнадцатым и восемнадцатым выпусками рукописного альманаха АБС и прочитать большую обзорную статью Б.Ч. Приап-Коагулянтского* – особенно вторую ее часть, раскрывающую химизм некроби-отических процессов.

* Не стоит раскрывать псевдоним автора статьи, скончавшегося в 1992 г. Стоит лишь намекнуть, что под ним скрывался в прошлом крупнейший советский ученый-биохимик, кавалер орденов и лауреат премий, отказавшийся от продолжения научной карьеры и ставший одним из активных членов, а впоследствии и руководителем подмосковного “корабля” духовного объединения, именуемого атеистами “сектой скопцов”.

Психология некробионтов, к сожалению, еще ждет своего серьезного и вдумчивого исследователя. Даже систематизация поведенческих реакций живых мертвецов проведена поверхностная – слишком уж омерзителен предмет изучения.

– Должен покаяться: я сразу понял, что твой интерес к встающим из могил мертвецам-кровопийцам объясняется лишь незнанием специфики предмета. И мог сразу и коротко рассказать про больных вампиризмом некробионтов… Но… Знаешь, не с кем поговорить об этом по-настоящему, потому и начал от Адама и Евы. Кому про такое расскажешь? В лучшем случае будут считать безобидно съехавшим на фильмах “ужасов”. В худшем – не безобидно. Адель… Адель знает, что все это правда, она видит ауры и может замечать вокруг некробионтов… Но мои теоритезирования на эту тему ей до чертиков надоели. Так что, Иван, извини за долгую лекцию не по теме.

– Ничего. Было интересно. Но есть вопрос: как убить вампира-некробионта? Легенды про осиновый кол – вранье?

– Убить его нельзя – он и так не жив. Можно упокоить – чтобы перестал двигаться. А кол – не вранье. И не обязательно осиновый – тополиный, осокоревый, по беде – любой не хвойной породы. Но недавно, не больше месяца назад, срезанный. И не в сердце, сердце вампира мертво. В печень. В принципе, если все это знать – совсем нетрудно. Сверхспособностей у них нет, в летучих мышей не превращаются, силой и реакцией запредельной не обладают, интеллект деградировавший. Есть, правда, суггестивные способности… Но вполне преодолимые.

Да, все так оно и было. Дар сомнений не оставлял.

– Для живых вампиризм заразен?

– Да. Но полноценными вампирами они не станут. Если только укус случайно совпадет со смертельной душевной болезнью…

Дэн не добавил – и если укусивший окажется. Царем Мертвых. Не добавил – ибо редко кто выживает после укуса Царя.

– Окружающим особо бояться не стоит. Но для самого укушенного все может обернуться плохо, – продолжил Дэн. – Очень плохо. Если затянуть с лечением.

– А как лечить?

– Упокоить вампира. – Казалось, Дэн слегка удивился наивности вопроса.

– Но как его найти? Вампира?

– Есть такой приборчик…. – Дэн порылся на столе, –вытащил из кучи странных конструкций одну, небольшого размера, и протянул Ване. – Прими на память о нашем разговоре. У меня таких несколько. В полость стрелки надо поместить каплю крови укушенного и раскрутить на рассвете…

Гироскоп, подумал Ваня. Скорее даже гирокомпас. Изящная подставка, несколько бронзовых окружностей, вложенных одна в другую… В самой середине – стрелка-сосудик. Но всегда указывать эта стрелка будет не на Полярную звезду, как в обычных гирокомпасах… На Наю, девушку с распущенными черными волосами. На вампира.

– Они наиболее слабы под вечер, до полуночи,, – сказал Дэн словно между прочим.

Ваня смотрел в бездонно-синие глаза и думал, что их обладатель скорее всего знает все: и о нем, и о Славке, и о Наташке, и о девушке-вампире Наоми.

А он, Ваня, знает только одно.

Каким будет Испытание.

Его Испытание.

Полгода назад.

Она была красавицей.

Не той красотой – что в глазах смотрящего, в которую надо долго вглядываться, дабы увидеть и понять – никого красивее для тебя на свете нет. Ее красота била наповал – достаточно держать глаза открытыми.

Она могла выбирать из многих – и, выбрав, могла без особого труда заполучить любого. Почти любого… И, как часто в таких случаях бывает, выбор ее оказался странен.

Даже страшен.

Черные волосы разметались широкой волной – и на белых подушках казались еще чернее. Он – стоял у окна. Молча. Неподвижно. Смотрел на бесконечный хоровод снежинок. Смотрел очень долго – казалось, он забыл обо всем. Или просто спал.

Но это лишь казалось. Она позвала – и он оказался рядом. Быстро. Почти мгновенно. Когда его звали – он бывал очень быстр. И – очень нетороплив, и ласков хотя странными порой казались его ласки. Страшноватыми. Но девушке с редким именем Наоми – нравились.

Губы ласкали, губы, руки – прекрасную грудь. След недавней любовной игры – круглый отпечаток перешедшего в укус поцелуя на ее шее – почти не виден под слоем тонального крема – никто и не увидит, никто не удивится двум крохотным, но глубоким ранкам-проколам среди отпечатков зубов.

Она отдается ему, закрыв глаза. Его серо-стальные глаза открыты.

Но спят.

Света на лестничной площадке не было.

Они столкнулись у Ваниной двери – два темных силуэта. Выскользнувшая из лифта Наташа и легко отшагавший шесть этажей вверх Ваня. Она отшатнулась было, но тут же узнала знакомую плечистую фигуру – и выдохнула с облегчением. Она шла из Публички медленно, неуверенно и… сразу все стало легко и просто, не надо думать и гадать, как встретит ее Славик. Бедный Славик… Бедный – пока он Славик…

…Кол был утоплен тупым концом в диван – и торчал острием под углом примерно сорок пять градусов. Полухин лежал на полу, рядом. Неподвижный. Голый по пояс. Наташка вскрикнула.

Ваня нагнулся, взял за руку. Пульс есть. Не ахти, но есть… Перевернул – поперек левой стороны груди протянулась царапина… Глубокая, рваная, заполненная спекшейся кровью – скорее даже рана. Глаза закрыты – обморок? На паркете небольшое кровавое пятно – натекло. Понятно… Ладно, не смертельно, жить будет…

Наташка, не дожидаясь распоряжения, уже подходила с аптечкой. Ваня внимательно посмотрел на острие кола – торчащее как раз на уровне сердца.

– Знаешь, он хотел стать мужчиной… – Слова падали медленно, как камни на дно реки. – По-всякому хотел… А сейчас, по-моему, – стал.

Немая сцена. Звуков нет, звуки ушли в самоволку.

“Хантер-хауз”. Прохор один. Мрачен, лоб хмурится. Все просчитано, до крохотных мелочей, – но Прохору тревожно. Он хорошо знает Ваню.

Крыльцо. Вечерний сумрак. Крупно: ноздри Прохора втягивают воздух. Раздуваются.

Уходит решительным шагом. Впереди мигающие отблески огней, музыка (но она не слышна).

Чуть позже. Возвращается с девицей. Молодая, но не чересчур. Лет восемнадцать. Прохор не любит рисковать ни в чем. Крашеная. Короткая юбка. Красивые ноги. Большая, немного уже отвисшая грудь.

Чуть позже. Внутри. Девица, наклонившись, опирается о стол. Юбчонка задрана, блузки нет. Прохор ритмично двигается сзади.

Крупно: ладони мнут грудь. Большую и чуть отвислую.

Крупно: лицо Прохора – все тревожней. На лбу капли пота.

Чуть позже. Прохор стоит лицом к зрителям. Ниже его пояса – затылок девицы мерно движется вперед-назад. Крупно: лицо Прохора – недоуменная злость нарастает.

Чуть позже. Девица (теперь – совсем голая) ложится, почти падает на пол, на медвежью шкуру. Лицом вниз. Шкура искусственная, но этого не видно. Прохор наваливается сверху.

Крупно: лицо девицы. Искажено. Рот раскрыт, но крика не слышно. Ей больно. Не привыкла к анальному сексу. Еще не привыкла. Сейчас видно, что мех медведя – фальшивый.

Крупно: лицо Прохора. Облегчение, лоб разглаживается – ненадолго.

Чуть позже. Девица одевается. Прохор протягивает ей деньги. Губы девицы раскрываются, недовольно кривятся. Прохор бьет ее по лицу. Она берет деньги. Уходит.

Прохор один.

На лице тревога.

Глава 15

– Тебя убьют, – обреченно сказала Наташа.

Он с чисто академическим интересом активизировал дар – идти в “Хантер” все равно было надо. Дар тактично промолчал. И то ладно…

Полухин спал. Он спал с каждым днем все больше и больше. После вчерашнего инцидента с осиновым колом проснулся лишь на утреннюю пробежку – а может, и на нее не проснулся, может, так и несся, не просыпаясь… Изъятие крови из пальца для гировампирского компаса Славу тоже не разбудило.

Приборчик, кстати, работал безупречно. Три взятых на рассвете из разных точек пеленга дали идеальный, как в учебнике, треугольник ошибок, который удалось отлично привязать к карте. Звучит банально, но Ная пристроилась на дневку где-то на кладбище. На относительно небольшом пригородном кладбище…

Несмотря на желание закончить все немедленно, Ваня понимал, что рысканье по могилкам с прибором в руках и заглядывание во все укромные кладбищенские места добром не кончится. Днем по крайней мере. Вызовут милицию, обвинив в хулиганстве, осквернении и прочих грехах… Не говоря уже о том, как могут отреагировать служители порядка и простые граждане на свежий труп с колом в печени – и на Ваню рядом. Доказывай потом, что дамочка полгода как мертва. Хотя вскрытие Наи, конечно, принесет массу нового и познавательного патологоанатомам…

Ладно, до полуночи время будет. Народ у нас хоть и воспитывали семьдесят лет в духе материалистического атеизма, но кое-каких суеверий так до конца и не искоренили. И по ночам ухаживать за могилками почивших родственников никто не стремится. Даже если ночи – белые.

А сейчас надо было идти в “Хантер-хауз”.

Наташа достаточно знала о клубе со слов и Полухина, и самого Вани, чтобы сделать простой, но логичный вывод.

– Тебя убьют, – сказала она обреченно.

И он ответил ей.

Он сказал ей слова, которые ему никто не говорил раньше. Слова, которых он не знал раньше сам – или думал, что не знает. Теперь он узнал их и понял, что они истинны.

Он сказал:

– Воина нельзя убить. Воин может только пасть. И это – истина.

Что за внешний вид, господин кадет?

Да нет, я не про сапоги, хотя и ими не мешало бы заняться… Я, как бы сказать попроще, интересуюсь генезисом не соответствующего вашему полу вторичного признака, украшающего, несмотря на свойственную означенному признаку парную природу, левую сторону вашей груди в гордом одиночестве…

Разрешите взглянуть? Та-ак. Граната. Потрудитесь объяснить, господин кадет.

Да-а-а… Тяжелый и запущенный случай неумения четко и кратко выражать свои мысли. Но ключевые слова: “воин”, “плен” и “никогда” в вашем лепете, кадет, выделить все же можно.

Понимаю. Наседающие враги и истекающий кровью господин кадет, выдирающий зубами кольцо из прикрученной над сердцем гранаты… Романтично. Красиво. Тогда послушайте, господин кадет, одну историю, лишенную красоты и романтики:

Их дни слились в калейдоскоп – однообразный и страшный. Постоянно что-то новое – но все по кругу. Сырой зиндан —. ночная поездка в скачущем джипе, мешки на лицах – подвал укилого вроде дома – опять поездка – пещера где-то в горах – стрельба неподалеку – снова поездка – опять подвал… Кормили мало, били много. Иногда заставляли работать – вот лопата, копай и не спрашивай, радуйся, что не свою могилу. Среди них был парень – копал плохо, медленно, да и ходил с трудом – ногу ему прострелили, чтобы не бегал слишком быстро. Парень убил расслабившегося конвоира. Лопатой. По горлу. Затем убивали парня. Медленно, с перекурами. Отпиливали голову двуручной пилой. Орал страшно. Пока было чем. Заставляли смотреть: отвернувшихся – били, закрывших глаза – били. А потом…

Потом их спасли. Вытащили. Какой-то олигарх набирал какие-то очки в каких-то своих играх. В Ханкале журналюги – целились камерами, тыкали микрофоны в губы. Они рассказывали – мертво, без эмоций. Рассказывали все. Рассказали и про парня. Их глаза были мертвы. Хотя нет… Нет!Было, было что-то живое в глазах у одного из них – когда прилетевшая мать обнимала и рыдала, что никогда и ни за что не пустит больше на войну сыночка-кровиночку. Было что-то в глазах… Через год вернулся контрактником. Тем долгий плен не грозил, тех кончали сразу, на месте.

Вот и вся история, господин кадет… А сейчас извольте проследовать в учебный класс и вернуть на место учебную гранату.

Воины в плен попадают. Иногда. Редко.

Воины не сдаются.

Он шел через стадион завода “Луч”. Шел к охотничьему домику. К “Хантер-хаузу”… Но про охотников и про их домик Ваня в этот момент не думал.

Он думал про Адель.

Никаких следов воскресных эльфийских игрищ, конечно, не осталось – но у Вани была хорошая зрительная память. И в ней, в этой памяти, вновь толпились неуклюжие лучники-эльфы, и их королева посылала стрелу за стрелой в истыканного гоблина…

А потом Адель поднимала лук…

И стрелы вонзались одна в другую…

А потом, сразу, без перехода – ноги сжимают теплые бока коня, и она рядом на широкой тропе, и вечернее солнце заливает все добрым светом, волосы Адель сверкают в нем – и кажется, что на голове у нее – золотой венец…

Ваня шагал к “Хантеру”.

И тогда, именно тогда, понял – он любит Адель.

Без “как бы”. Без идиотских рассуждений о спермотоксикозе.

Просто любит.

И надеется, что на той войне, куда его так настойчиво и вместе с тем ненавязчиво приглашают, – они будут вместе. Всегда вместе.

А сейчас предстояла не война – маленькая зачистка тылов. Как говорит майор Мельничук: культурный человек за собой прибирает. Ладно. Приберем.

В “Хантере” его ждали.

– Проходи, присаживайся… – Прохор говорил спокойно, чуть ли даже не равнодушно. Очень чуткий слух надо было иметь, чтобы услышать – чего Прохору это стоит.

И – единственный среди собравшихся в “Хантере” – Прохор сидел.

Затылок давил холодный металл. Отказываться от приглашения и с порога начинать танец с саблями не стоило. Проще тогда было не приходить. Ваня шагнул вперед, к столу, не обращая внимания на упертый в затылок ствол. Трое других мазилок целились в него с трех сторон. Расставил их Прохор грамотно – мертвых, непростреливаемых зон в “Хантер-хаузе” не оставалось. И на директрисы друг другу мазилки не попадали… А кроме того, у двоих вместо мелкашек – охотничьи дробовики. Тоже грамотно. Если дойдет до дела – с пригоршней дроби трудней разминуться, чем с крохотной пулькой.

Нет, из Прохора точно смог бы получиться неплохой солдат. И, возможно, даже командир. Личный состав он разместил идеально, оставив и резерв – себя. Винтовка игрушечного вида лежала у него на коленях – но Ваня знал, на что способна эта игрушка в руках Прохора. И на что способен Прохор с этой игрушкой в руках.

– Присаживайся… – повторил Прохор, когда Ваня подошел к стулу с высокой резной спинкой, отодвинутому от стола. Ствол от затылка так и не оторвался.

Ваня сел. Заметил слева, боковым зрением, неуместный в “Хантере” предмет меблировки – ванну. Пожелтевшую, явно подобранную на свалке чугунную ванну со слегка облупившейся эмалью… Вот так. Бутыли и канистры с чем-нибудь едким не видны, но должны быть и они. Все понятно и непонятно ничего. При таком раскладе им стоило сразу, у двери, стрелять в затылок – и в ванну. На утилизацию. Ладно, господа. Хотите разговоров – будут вам разговоры.

– Руки за спинку стула! – Жесткости в голосе Прохора добавилось. Но – глубоко и для очень чуткого уха! – добавилось и неуверенности. Слишком легко все шло…

Ваня послушно завел руки за спинку – и чуть не рассмеялся вслух. Когда увидел, что швырнул Прохор одному из мазилок, переместившемуся Ване за спину… Наручники. Точнее – какие наручники.

Да, из Прохора смог бы получиться неплохой солдат. Но командир – никогда. Грамотный командир проверил бы выполнение поставленной подчиненному задачи, проверил бы лично и на практике, и устроил бы дураку-подчиненному разнос, и поставил бы задачу более толковому, а за отсутствием таковых в конце концов сам бы произвел необходимые действия и достал бы тем или иным путем предмет, получивший по извращенной фантазии своих создателей кодовое название “нежность”…

Ничего такого Прохор не сделал – кивнул в ответ на доклад: наручники куплены! Доклад был лжив. На вещевом рынке был куплен, как формулируют знакомые с законами люди, “предмет, похожий на наручники”.

Предмет был юго-восточно-азиатского производства, и Ваня, так уж получилось,. оказался с ним знаком. Тамара слыла девушкой продвинутой и хорошо понимала, что добрачный секс надо по возможности разнообразить – дабы не опостылел и успешно превратился в брачный. И однажды притащила упомянутый предмет и другие аксессуары схожего плана. Разнообразие такого рода не понравилось обоим, но с техническими характеристиками похожего на наручники предмета Ваня успел ознакомиться.

Как бы наручники щелкнули. Ствол наконец отлип от затылка. Мазилки, медленно расслабляясь, опуская оружие, постепенно все передвинулись в поле зрения Вани… Получилось это у членов “Хантера” неосознанно, инстинктивно – жались к вожаку. К Прохору.

Ваня, собственно, этого и хотел.

Хотел взглянуть охотникам в глаза.

С водителями и легковых, и грузовых машин происходило нечто странное.

Идущего по обочине пешехода они не видели. Не замечали, и все тут. Как-то получалось, что у каждого из них находилось, куда взглянуть – в зеркало заднего вида, или на указатель топлива, или на коленки спутницы, торчащие из-под юбки, или… В общем, проезжая мимо, они смотрели куда угодно, только не на шагающего по обочине пешехода.

Очень быстро шагающего.

Неимоверно быстро.

Если бы ту ходьбу узрел вдруг знакомый нам полуспортивный толстячок – удивился бы, и возликовал бы, и бросился бы звонить неведомому Корзинину, и, брызгая слюной энтузиазма в трубку, кричал бы этому наверняка авторитетному в спорте человеку, что по чистой случайности обнаружил будущего чемпиона двух грядущих Олимпиад по спортивной ходьбе.

А может, и не кричал бы. Может, как и водители, не заметил бы смазанную быстрым движением фигуру – и, соответственно, не удивился бы, и не возликовал, и не порадовал бы Корзинина… И еще двое людей наверняка бы не удивились такой скорости передвижения, даже разглядев пешехода, – два бывших ханыги, кучковавшихся у ларька в летнее субботнее утро. Просто посчитали бы еще одним фокусом известного им иллюзиониста…

Водители и легковых, и грузовых машин идущего по обочине пешехода не видели. Но у каждого из сидевших за рулем почему-то находилась причина, чтобы чуть отвернуть влево, объезжая невидимого им путника. Кому-то казалось, что впереди на асфальте неприятная выбоина, кому-то ничего не казалось – но руки сами собой выворачивали руль.

Впрочем, продолжалось это недолго. На повороте шоссе путник сошел с него и так же быстро двинулся напрямик, через пригородные поля. Шел он по идеальной геометрической прямой – впереди, в десятке километров, пересекавшей стадион завода “Луч”.

И охотничий домик.

“Хантер-хауз”.

Глава 16

– Макс жив? – настойчиво повторил Ваня.

– Жив, жив… увидитесь скоро… – процедил Прохор. Все шло не так. Совсем не так. Все его тщательные расчеты рассыпались прахом…

Они, расчеты Прохора, строились на неизбежной схватке с Ваней – с такой же неизбежной победой ввиду подавляющего преимущества и эффекта неожиданности. Все варианты сценария так и начинались – со схватки и с победы. И все сразу пошло не по сценарию.

Ваня не возмущался оказанным приемом, не пытался что-то делать или хотя бы протестовать. Заведенные за спину руки и наручники на запястьях он словно и не заметил, как будто всегда сидел в такой позе на председательском месте “Хантера”. Демонстративно оставленная на виду ванна, судя по всему, впечатления не произвела ни малейшего. Мазилки мялись, мазилки жались к вожаку… Мазилки были не в счет. Все было между ним и Ваней – и противник сидел со скованными руками, пять стволов были готовы мгновенно вскинуться и ударить по нему свинцом – но победителем себя Прохор не чувствовал. Чувствовал лишь, как нарастает тревога. Все шло не так…

И, как всегда в таких случаях, Прохор крепче стиснул цевье лежащей на коленях винтовки. Обычно это помогало…

– Макса вы тоже утилизировали? – спросил Ваня, кивнув на ванну.

Очень спокойно спросил.

Тут сорвался один из мазилок – впервые кто-то, кроме Вани и Прохора, подал голос в этой сцене:

– Да! Да!! Да!!! И тебя сейчас, у-у-у-ё-ё-ё… – Вскочивший мазилка дергал ручку затвора, забыв, что патрон уже дослан – дергал чересчур резко, нервно – патрон перекосило, заклинив, – мазилка рвал на всю силу, сминая крохотную латунную гильзу…

Как ни странно, не сжатое в руке оружие, а именно эта истерика подчиненного успокоила Прохора.

Почти успокоила.

Все было бесполезно.

Макса они убили, это понятно, – ошибка исключена, Ванин дар мог помочь сделать блестящую карьеру следователя или дознавателя по уголовным делам.

Убили – и все замазаны в этом деле по уши. Не только Прохор, как на то подспудно надеялся Ваня. Мертвые глаза, мертвые лица – спасать тут некого. И вытаскивать отсюда некого…

Надо уйти, пока действительно не изрешетили и не пихнули в ванну с кислотой. Уйти и – не держатся же они стаей круглые сутки – взяться за кого-нибудь из мазилок в индивидуальном порядке. Хотя бы вот за этого, за Толика, дергавшего затвор и получившего плюху от Прохора.

Насчет тела нервный мазилка соврал – тело Макса они пока не утилизировали. Значит – где-то припрятали… С помощью дара вывернуть Толика наизнанку – полчаса работы. А остальное пусть уж Мельничук доделывает, с телом убитого Макса и с чистосердечным признанием Толика на руках, – а у меня, извините, товарищ майор, дела. Своя маленькая война…

Возможность того, что Прохор и компания, попав на нары, рано или поздно поведают о сгоревшей Ваниной коллекции ушей, – эту возможность Ваня не рассматривал. Не упустил из виду – из виду он не упускал ничего и никогда. Но сильно подозревал, что его война начнется (а может, и кончится) гораздо раньше, чем развяжутся языки у этой компании. Да и тогда, кроме их слов, ничего против него не будет…

Он все понял и все решил. Осталось самое простое.

Встать и уйти.

Прохор проигрывал схватку.

Не с Ваней – тот уже покойник, только воображающий себя живым, – схватку неизвестно с кем за души мазилок. Если все так и пойдет, если ничего не сделать и ничего не переломить – у него никогда не появится надежной, готовой на все команды, с которой… (Что можно свершить с такой командой, Прохор и сам до конца не представлял, планы крутились в голове грандиозные, но весьма смутные…) Команды не будет, останется лишь стайка шакалов, готовая трусливо разбежаться в любую минуту, стоит отвернуться…

Говоря откровенно, Прохор был глуп – хоть и научился хорошо убивать, и многому другому научился. Потому что из шакалов воинов не сделать, как ни старайся. Из них даже волков не сделаешь – генетика не та.

Но Прохор по крайней мере успокоился. От души врезал Толику – и успокоился. Говорят, в истерике успокаивает полученная затрещина. Выданная тоже помогает, проверено…

Ладно. Сплотить мазилок схваткой и победой не вышло. Хорошо. Адреналинчику можно и по-другому прибавить. Жестокостью, например. Не простой, не мальчики уже, насмотрелись… Небывалой —для них. Непредставимой —даже для них. Эх, Ванька, Ванька… Не захотел подарить рождающейся команде красивой победы. Ну что же… Звукоизоляция здесь хорошая. Надежная. Никто и ничего снаружи не услышит.

Прохор встал. Прохор улыбнулся.

Гнусно улыбнулся…

Эту пародию на наручники можно было открыть за три секунды. Хоть и скованными руками, заведенными за высоченную, расширяющуюся кверху резную спинку стула. Открыть любой согнутой проволочкой – так, надо думать, и рассчитано, – дабы затерявшие ключ в пылу любовной страсти парочки не нарушили невзначай друг другу кровообращение…

К сожалению, он не догадался засунуть в обшлаг рубашки или под браслет часов ничего подходящего на роль отмычки – даже самой завалящей проволочки у Вани не было… Трех секунд, потребных на открывание, тоже не нашлось – Прохор встал, Прохор подходил неторопливо и уверенно, и по лицу его было видно – время разговоров закончилось.

– Я тебя мочить не буду, – довольно равнодушно проинформировал Прохор. – Как бы ты ни просил. Я тебя утилизирую. Но не сразу. Не совсем сразу…

– Ты, как всегда, забыл одну вещь… – спокойно сказал Ваня.

– Какую? – насторожился Прохор. Сегодня он ничего не забыл. Сегодня он ничего не мог забыть.

– Тазики. Подставь своим орлятам четыре тазика… Они же у тебя не то что бледные – уже зеленые… Весь интерьер изгадят.

– Ты-ы-ы-ы… бля-я-я-я… – взвыл Прохор, все его спокойствие как ветром сдуло – удар был не в бровь, а в глаз.

– Ты что такой нервный, Проша? Никого не убил с утра?

Прохор ненавидел, когда его так называли. И Ваня это знал.

Все намерения ужаснуть и потрясти мазилок жестокостью спокойной, бесстрастной, неторопливой – и тем самым более кошмарной – исчезли.

Прохор заорал и ткнул стволом винтовки Ване в лицо – как бильярдным кием. Не попал – лица там уже не было, – безвинно пострадал, расколовшись, резной деревянный не то зайчик, не то ежик… С мутно-голубых глаз словно слетела пелена – пылающий взгляд Прохора жег, как кислота.

Еще одного звука за треском дерева и диким воплем Прохора никто не услышал либо не обратил внимания.

То был звук рвущегося металла…

– Я удивляюсь тебе, сестра. Это Испытание, причем самое начало его. Испытуемый должен пройти все либо погибнуть. Другого Пути у него нет…

Широкая тропа. Белый конь и конь вороной идут бок о бок. Адель сама удивляется себе. Много Испытаний видела она и сама была испытуемой… По-всякому заканчивались те Испытания. И ничья смерть не может потрясти Адель-Лучницу, Адель, посланную побеждать. Не может, но… Ей сейчас хочется почему-то развернуть белого коня и галопом поскакать назад. К охотничьему домику. К “Хан-тер-хаузу”…

Она с трудом, с огромным трудом сдерживает это желание и спрашивает о чем-то Даниэля – сама не понимая, о чем.

– Нет, я не знаю, где сейчас Царь Мертвых, он закрыт, он давно не…

Она не слышит дальше. Царь Мертвых? При чем здесь Царь Мертвых? Она ведь… Мысли путаются. Впервые у Адель путаются мысли – ясной и стройной остается только одна: развернуть коня и скакать в “Хантер-хауз”…

Даниэль смотрит на нее. Во взгляде его синих глаз смешалось все – но больше всего в них понимания…

Белый конь и конь вороной мерной рысью удаляются от охотничьего домика… Испытание каждый проходит в одиночку – это закон. Пусть испытуемый погибнет – но вмешиваться не должен никто.

Они не знают, что с другой стороны к “Хантеру” приближается некто, кому законы не писаны. Некто, готовый вмешаться. Некто, почуявший своих врагов, разбудивших его. Разбудивших, чтобы убить. И почуявший затеянное ими Испытание…

У него хорошее чутье.

Его имя – Царь Мертвых.

– Куда? Пропуск покажи! У нас по пропускам тут стро…

Охранник на главном входе спорткомплекса хамил безбоязненно – облик вошедшего никак не позволял отнести его к богатеньким завсегдатаям “Луча”.

Посетитель шел, как будто охранника тут не было. Страж турникета встал. Отодвинул недопитый стакан с чаем. Одернул кургузый камуфляж. Сделал суровое лицо. Выдвинулся из-за стола и протянул уже руку – ухватить незваного гостя за плечо…

Охранник был мертв – давно. Но не знал этого – не знали и другие…

Вошедший коротко взглянул ему в глаза.

Секьюрити пошатнулся. Рот раскрылся и схлопнулся, пытаясь ухватить куда-то исчезнувший воздух – безуспешно. Рука слепо зашарила по нагрудному карману. Тело в кургузом камуфляже сползло на давно не мытый пол – дернулось и затихло.

Охранник не умер – лишь перестал двигаться.

Царь Мертвых прошел мимо. Без пропуска.

Все произошло быстро.

Прохор ткнул стволом винтовки, как бильярдным кием, – разбить лицо, выбить зубы, заколотить гнусные слова обратно в глотку. Вместо хрустко поддающейся кости – жесткий удар о дерево. Мгновенным кадром – Ванина рука на винтовочном стволе. Рука в браслете наручника – в одиноком браслете.

Приклад рвется из рук – и вырывается, – громко ударяется о столешницу. Стол – словно в ответ – встает дыбом и бьет Прохора в лицо. В лоб. Слепящая вспышка. Грохот – страшный, рвущий перепонки, – это дробовик в закрытом помещении. Звук удара, звон стекла – слабо, сквозь заложенные уши.

Прохор рычит, не слыша сам себя. Смахивает кровь со лба. Вспышка перед глазами гаснет, столешница опять на месте. Короткий взгляд вокруг: мазилки застыли растерянными манекенами, один переламывает дробовик – дымящаяся гильза медленно вылетает из ствола и еще медленней, словно сквозь прозрачный сироп, летит к полу…

Ванин стул опрокинут. Окно – тройной звукоизолирующий стеклопакет – исчезло. Вани нет тоже.

Прохор рычит снова. В руках изогнутое нечто, только что бывшее его винтовкой. Прохор выдирает из рук мазилки “маузер-автомат”, недавно принадлежавший Максу. Выпрыгивает в окно.

Оставшиеся растерянно переглядываются. Никто не спешит следом. Мазилки успели полюбить убивать.

Но жить они любят больше.

Глава 17

Он не помнил, как выбрался из “Хантера”.

Не помнил – и все. Догадывался, что разорвал пародию на наручники – браслеты до сих пор украшали запястья. Предплечье саднило, рукав намокал красным… Зацепило? Пулька? Дробина? Он не помнил.

Ладно, ерунда. В мякоть, считай – царапина. Но жгут наложить стоит.

…Выстрел – знакомый глухой хлопок. Кончик раскаленного шила полоснул по боку – вскользь. Хриплый вой за кустами – Прохор не примерился к новому оружию. Пока не примерился. От второго выстрела Ваня уходит нырком —магнумовская пулька с противным звуком сверлит листья и ветви.

Выстрелить в третий раз Прохор не успевает – цель мгновенно исчезает в густой зеленке.

Ваня не мчится в слепой панике. Это не бегство – отступление. Зигзаг, другой, петля, крутая смена курса – у неопытного преследователя всегда срабатывает рефлекс: мчаться по направлению, в котором исчезла дичь. Хотя опыт у Прохора есть…

Ваня выскакивает на набитую копытами тропу. Бежит ровно, стараясь не обращать внимания на боль в боку. Геройствовать не стоит и не стоит играть в прятки-пятнашки с пулями. Прохор в третий раз не промахнется – стоит отступить.

Временно отступить.

До того, как стать охотником на крыс и бомжей, Прохор занимался охотой на зверей и птиц. Нравилось ощущение: вот что-то живое летит-бежит, ты нажимаешь на спуск – и оно бьется окровавленное… замирает… Можно чувствовать себя властелином жизни и смерти. Почти богом.

Так что по кровавому следу Прохор пошел вполне грамотно. Пожалуй, в “Хантере” только сам Ваня да убитый Прохором сибиряк Максим смогли бы так уверенно, угадав общее направление движения, переходить от одного крохотного красного пятнышка к другому…

Распутывая выписанный Ваней по зеленке зигзаг, Прохор немного успокоился. Руки больше не дрожали от ярости. Теперь он не промахнется, даже из незнакомого оружия. Прохор вышел на избитую копытами тропу – и несколько метров внимательно обшаривал ее глазами, пока не увидел небольшое, с горошину диаметром, кровавое пятнышко – в окружении пятнышек-спутников совсем уже мелкого размера…

Все понятно. Дичь перешла на бег. Быстрый бег по ровной тропе. Пустячная ранка этому не помешает… А Прохор слишком долго прослеживал изгибы следа среди кустов. Километрах в трех-четырех тропа загнется к шоссе, Ванька голоснет и уедет… И у “Хантера” (да и у Прохора лично) проблем в ближайшем будущем прибавится. Самых поганых проблем.

Он рванулся было следом – и тут же погасил порыв. Фора велика, не успеть… Хотелось выть. Мягкий топот копыт за спиной показался подарком судьбы.

Прохор перехватил поудобнее винтовку и стал ждать, когда из-за поворота тропы покажется так нужный ему конь.

Тот не заставил себя ждать и появился.

Вместе с всадником, разумеется.

Но это уже были детали.

Не важные.

Ваня поздно отреагировал на стук копыт за спиной. Хотя услышал его давно. Но при этом звуке мысли о том, что начать работу с “Хантером”, пожалуй, стоите Прохора, ставшего опасным, мгновенно сменились мыслями об Адель. Сегодня, в четверг, у нее опять была выездка… Четверг… А все началось в ночь на субботу… И утром воскресенья он встретил Адель… Прав был старик Эйнштейн – относительная штука время… За шесть дней он стал старше на шесть лет. Или на шестнадцать. Или на двадцать шесть…

Обернулся он поздно – успел увидеть торжествующую улыбку Прохора, сидевшего на коне странной бледной масти. И глушитель на стволе “маузера” – направленный прямо в голову…

Прохор нажал на спуск.

Ваня прыгнул.

Ваня прыгнул. Прыгнул на Прохора. Прыгнул навстречу выстрелу.

Прыжком футбольного вратаря, достающего мертвый мяч из девятки.

Прыжком тигра, ломающего спину буйволу. Прыжком Воина, попирающего смерть. Пуля вздрогнула и отвернула. Совсем чуть-чуть, но этого хватило.

Промах.

Они столкнулись. Конь осел на задние ноги. Ваня с Прохором упали по одну сторону коня. “Маузер” – по другую. И…

Простите, поклонники Брюса Ли, и Чака Норриса, и куда-то-там-сигающего Стивена, и кому-то-там-дающего Жан-Клода, и что-то-там-вспоминающего Арнольда, и даже чему-то-там-скалящегося Джеки Чана. И многих, многих других.

Простите!

Хотелось рассказать вам о великой драке Вани с Прохором, и о потасовке, и о мордобое, и о мочиловке, и о лупи-ловке, и о махаче, и о зубовыбивании, и о ребросокрушании, и даже о через-забор-ногу-задирании. А также о великом торжестве шаолиньского духа.

Для любящих натурализм, физиологию, анатомию, патологоанатомию, судебную медицину и другие точные (и не очень) науки хотелось добавить к выбитым зубам и сокрушенным ребрам еще и лопнувшие аорты, и порванные печени, и отправленные блуждать почки, и выколотые моргалы, и порванные пасти, и отгрызенные уши (позвольте, Леонид Аркадьевич, воспользоваться случаем и передать привет г. М. Тайсону!), и отшибленные рога, и прободенные язвы, и воспалившиеся простаты, и внезапно разверзнувшиеся уретры, и случайно вырвавшиеся ветры, и даже (простите, милые дамы!) выпавшую прямую кишку…

Достаточно? А то медицинская энциклопедия длинная.

Хотелось рассказать… Но этого не было.

…все кончилось.

Прохор лежал лицом вверх. Лежал на животе.

Не надо было щупать пульс и прикладывать к губам зеркало. Потому что не может смотреть в синее небо лежащий на животе человек. Если, конечно, еще жив…

Все было. И все вернулось.

Словно сам Иван вернулся в грязный подъезд, где он стоял над первым своим Мертвым и с тоской и отчаянием твердил себе:

Зачем? Зачем? Зачем?

Теперь он знал зачем.

Или думал, что знает.

Мазилки, хоть и казались полностью задавленными в последнее время Прохором, тем не менее кое на какую инициативу в критические моменты были способны. И за свою жизнь поборолись отчаянно, но безуспешно.

Когда запертая стальная дверь охотничьего домика, обшитая деревом лишь для маскировки, влетела внутрь вместе с косяками – вошедшего встретили не одни панические вопли, но и стрельба. Правда, беспорядочная – но активная. Глухо хлопали глушители мелкашек, четырежды грохнули выстрелы дробовиков…

И – тоже четырежды – по мере того как слабела пальба – раздавался короткий всасывающий звук.

Будто работал кошмарный вакуумный насос.

Глава 18

– Мутный случай… – неопределенно протянул эксперт.

Вечерело, воздух опять полнился предчувствием грозы. Труп Прохора положили на носилки. Положили на живот, лицом вверх. И быстро прикрыли тканью – при отсутствии прочих повреждений развернутая на сто восемьдесят градусов голова давила на психику сильнее иных окровавленных ран и выпущенных кишок.

– Ничего мутного, – жестко сказал майор Мельничук. – Сам слышал рассказ пострадавшего. Ну, того, что с ключицей сломанной…

Пострадавшие в “Хантер-хаузе”, понятное дело, ничего ни майору, ни эксперту рассказать не смогли. Расспросить полностью обескровленные трупы вообще дело достаточно сложное.

Хотя, конечно, возможное – но требующее определенного рода знаний и подготовки… Так что Мельничуку с экспертом пришлось удовлетвориться рассказом конника, неудачно встретившего на узкой тропе Прохора.

– О чем тут спорить? – давил майор. – Сбросил мужика с коня и поскакал как бешеный. Ну и сверзился, сломал себе шею…

Майор отлично понимал, что все произошло иначе. Но был готов стоять на такой версии вмертвую. Потому что сам сказал слова, которые по долгу службы не должен был говорить, – о прибирающих за собой культурных людях. И понял, кто высадил окно в “Хантер-хаузе” и за кем бешено скакал Прохор с винтовкой в руке. Вот только наблюдавшаяся в охотничьем домике картинка не соответствовала понятию майора о культурных людях…

Вообще о людях.

Значит – опять что-то совпало во времени и пространстве. Мельничуку хотелось найти в “Хантере” что-либо, что позволит наконец расставить все по местам – и не вводя в игру новые фигуры. Например, обнаружить в укромном тайничке окровавленный вакуумный насос. И – мечтать так мечтать – с отпечатками покойного Прохора… Да-а-а…

Эксперта заботило другое.

– Ну и что я написать должен? Как он умудрился, падая, так башку своротить? Как мне изложить это прикажете?

– Изложишь как-нибудь… – равнодушно сказал Мельни-чук. – На фоне того, что ты напишешь про тех четверых, особенно про того, что с головой отгрызенной, – тут любая лажа проскочит, уверяю. Пиши, пиши, не стесняйся…

Эксперт тяжело вздохнул. Его слегка мутило. Но – не вырвало. Сегодня, впервые с начала кошмарной серии, – не вырвало.

Быстро люди привыкают все-таки…

Ко всему.

С покрытой молодой листвой кладбищенской березы о чем-то уныло каркали два ворона здешних мест. Темнело.

На кладбище было пусто. Собиралась очередная июньская гроза – неподвижный воздух был полон электричеством. Но на действии подаренного Дэном прибора это не сказывалось. Некробиотический гирокомпас работал безупречно.

Карта, линейка, циркуль и транспортир не были нужны. Все определялось визуально. Взятые с трех точек кладбища пеленги пересеклись на единственном на всем погосте сооружении, отдаленно напоминающем склеп…

А может, то был и не склеп, а какой-нибудь мавзолей – в предназначенных оборонить от мертвых фортециях Ваня разбирался слабо. Короче говоря, это было небольшое, с гараж легковой машины, серое каменное здание заброшенного вида. Облупившиеся стилизованные колонны, синие витражные окна, частично выбитые…

Ваня перехватил поудобнее букетик, где между четырьмя гвоздиками был скрыт укороченный кол. И пошагал к склепу-гаражу-мавзолею…

Именно здесь лежал вампир. Бывшая Наташина подруга. Бывшая красивая девушка Ная.

Очень красивая…

Она открыла глаза сразу, лишь заскрежетали намертво приржавевшие дверные петли… (Краем сознания Ваня удивился – как сама-то сюда просочилась?)

Она открыла глаза сразу, луч фонаря отразился уже в открытых – вспыхнувших красными стоп-сигналами.

Затем она открыла рот – премоляры выдвинулись из гнезд на всю длину… Казалось – выскочили с легким лязгом, как клинки из ножен… Но это только казалось.

И – мгновенно, без драматических пауз, премоляры еще не закончили выдвижение – гибкое стройное тело метнулось вперед. Нацелившись пастью прямиком в горло.

Он закончил все одним коротким ударом осинового кола.

Точно в печень.

Снаружи хлестал ливень. И было темно. Он пробыл внутри около часа – хотелось уйти, сбежать, немедленно исчезнуть из склепа. Но он стоял и смотрел – что бывает с вампирами, когда кончается их не-жизнь… Нежизнь мутировавших, хищных некробионтов, продляющих свое противоестественное существование ценой чужой крови и чужой жизни…

Он стоял и смотрел – хотя зрелище было мерзкое. Нежизнь ничуть ни меньше жизни не желает покидать нашу реальность… В результате от Наи не осталось ничего – даже обугленных головешек.

Он вышел из склепа.

Ливень хлестал по лицу, смывая все. Ветвистая молния ударила в землю – и он увидел. Двое стояли неподалеку – Адель и Дэн. Он пошел к ним медленно, походкой усталого бойца.

– Добро пожаловать! – сказал Дэн, протягивая правую руку. – Вставай в строй, Страж!

А в левой руке… В левой руке почти небрежно, как изящную тросточку денди, он держал осиновый кол. Весьма похожий на сгоревший в печени Наи…

– Подстраховка… – сказал Дэн, перехватив взгляд. – Как бы не закончилось Испытание, упускать эту дамочку мы не собирались.

Он держал руку ладонью вверх – и ладонь Ивана опустилась на нее. Сверху легла узкая и сильная рука Адель.

Страж встал в строй. Молнии сверкали, и дождь хлестал – но на этих троих почему-то не падал. И где-то далеко – но уже гораздо слышнее – тревожно пела труба.

Труба звала.

ЧАСТЬ III

НАДЕЖДА

Глава 1

– Как же такое случилось?! Как вышло, что этим кошмарным Царем Живых стал ребенок?!! Ребенок четырех лет?!

– Его нарекла я.

Иван смотрел в синие глаза и ничего не понимал. Кроме одного – это не ложь.

– Но зачем?

– Иначе нарек бы другой. Но – выросшего, в полной его силе… Тогда все было бы хуже…

Слишком многое свалилось на него в этот день. Нет, Иван не надеялся, что покончит с Наей – и все тут же вернется на круги своя: и вице-директорство, и размеренный романчик с Тамаркой, и… И уйдет обратно дар – не то благословение, не то проклятие…

На это Иван не надеялся. Некоторые вещи необратимы.

Шесть дней. Шесть дней назад он ехал на охоту с футляром карабина “Везерби” на коленях… Ехал на заброшенную птицефабрику. Шесть лет. Шесть жизней. Шесть эпох назад все это было…

Сейчас из беседы с Адель и Дэном всплыли крайне интересные вещи. И крайне отталкивающие. Оказывается, у Наи и ей подобных есть повелитель – Царь Мертвых. И повергнуть его должен именно Иван, сиречь Страж, – причем это отнюдь не самоцель, но лишь средство лишить части сил и убить существо еще более страшное – Царя Живых. Но главное было даже не в этом.

Царь Живых был ребенком.

Ребенком четырех лет.

И его надо было убить.

– Что же такое кошмарное может вырасти из этого самого Царя Живых? – обреченно спросил Иван. Обреченно – ибо Адель ему не лгала, и убить Царя должен был именно он.

– Я не знаю, – серьезно сказала Адель. – Я не знаю, кем может стать . Он может стать правителем, который начнет ядерную войну. Или ученым, который изобретет что-то глобально смертельное. Может, станет основателем новой религии, учащей убивать. Или умирать. Я не знаю, и никто не знает. Но кем-то он станет.

Ивану тоскливо.

Ивану страшно.

Потому что все, что она говорит, – правда.

– Скорее всего никем уже не станет. Не успеет: я нарекла его до срока – дабы убить. Но он может успеть сделать главное – проложить дорогу Врагу. Идет Битва, Страж… Очень давно идет, и силы почти равны. Обеспечить победу может самая малость… Например, открытые в чужой тыл Врата.

Адель смолкает, смотрит на Дэна. Именно тот должен убедить Ивана в главном. Точнее – задать главный вопрос.

– Я должен спросить тебя трижды, Страж. Идешь ли ты с нами?

–Да.

Особого выбора нет… Когда такие дела, надо вставать в строй – с той или иной стороны. Любой нейтралитет или пацифизм – просто предательство. Надо сделать выбор. Сделать даже с риском ошибиться в цвете знамени; у Воинов есть способ исправить подобную ошибку – простой, быстрый и честный.

А на что способен Царь Мертвых – Иван видел. В “Хан-тере”, вернувшись туда после схватки с Прохором. Впечатляло. И если еще опаснее…

– Вторично вопрошаю тебя, Страж. Идешь ли ты с нами, зная, как долог и труден Путь?

–Да.

Но почему же эта повестка пришла именно ему? Только потому, что все мужчины его семьи были так сильны и выносливы? И участвовали во всех за последние семьдесят лет войнах? Во всех без исключения? А может, и в более ранних – просто семейные предания резко обрывались на семидесятилетнем рубеже… Или главная причина – в даре?

– В третий раз вопрошаю тебя, Страж. Идешь ли ты с нами, зная все, что ждет тебя на Пути?

На Пути ждет , которого надо убить. А если они ошибаются? Если есть хоть один шанс из миллиона, из миллиарда – что они ошибаются? И это никакой не Царь, а обычный четырехлетний мальчик? Тогда ценой ошибки станет жизнь одного-единственного ребенка. Ценой бездействия станут жизни многих, может быть – всех…

Иван не знал, что сказать.

Ладно, у него есть дар. И даже если мальчишка сам не знает, кем ему суждено стать, – на прямой вопрос он так или иначе ответит… Тогда Иван узнает все.

А если… Ладно. Любая присяга – кусок бумаги. Любой скрепленный кровью договор – кусок бумаги. Их можно разорвать – если готов тут же заплатить за это жизнью. И если заплатишь. Немедленно. Мертвые сраму не имут.

– Да, – сказал Иван.

Прозвучало это, как и в первые два раза.

Уверенно.

– Ты уж извини, Страж… Что мы тебя так экстренно… вербанули. Цейтнот, времени не было делать, как учили: знаки, знамения, подходы, намеки, притчи…

Кто же ты такой, Дэн? Кто, где и чему тебя учил? Иван понимал, что не может об этом спросить. Пока – не может. Придет время – и он будет знать все.

Бездонно-синие глаза чуть затуманились воспоминаниями. Дэн продолжил:

– Да и меня, честно говоря… Тоже на ерунде в свое время подписали. Молодой был. Победить хотел, а сдохнуть – нет. Но шансов никаких не было. Ну и… Короче, не сдох. Рванули вчетвером из зиндана – и вплавь через Евфрат…

Он сейчас не изрекал, не вещал и не вопрошал. И не занимался велеречивыми наукообразными разъяснениями. Иногда Дэн выражался именно так – простым и грубоватым языком прошедшего полдесятка горячих точек контрактника.

Иван подумал: Евфрат?! Это же…

– У Саддама сидели? – обнаружил он знание геополитики и обычной географии. И тут же понял – что сказал не то. Дымка воспоминаний в синих глазах исчезла.

– Да, почти в тех краях, – сказал Дэн, думая уже о другом. – Завтра мы должны найти Царя Мертвых, Страж. Или попытаться найти. Пищи Царя – некробионтов – все меньше на его пути. Скоро он начнет превращать в них живых. Честно говоря – уже начал.

Царь Мертвых – название достаточно условное.

Царь Мертвых в отличие от иных сильных мира сего подданными своими не правит. Не издает указы, эдикты и ордонансы, не выступает с ежегодными посланиями к конгрессам и парламентам, не отправляет в отставку правительства, не проводит референдумы и не созывает Генеральные Штаты. Наконец, даже не выкрикивает свою монаршую волю с высокого балкона дворца.

Царь Мертвых подданными питается. Напрямую, от живых, Царь получать энергию не может – и получает опосредованно, через хлоптунов. Паразитизм в квадрате… Живые мертвые после контакта с Царем способность к псевдожизни утрачивают и становятся просто мертвыми.

Царь Мертвых – некробионт, но некробионт особого рода. Как и прочие хлоптуны, Царь Мертвых рождается человеком – но не любой из людей способен стать им. Отнюдь не любой….

Факт тривиальный до банальности: большинство обладателей мозгов активно используют не более десяти процентов от числа мозговых клеток. Царь Мертвых относится к тому меньшинству, что мы зовем гениями, или одержимыми, или святыми, или людьми паранормальных способностей, или блаженными*, или уникумами, или еще как-нибудь, – к тем, кто способен использовать содержимое черепной коробки гораздо активнее.

Душа Царя мертва.

* Выражение “блаженны нищие духом” – отнюдь не шутка и не кокетство духом богатых. Пресловутые десятипроцентники о богатствах духа вообще не задумываются, они других богатств ищут… У иных же аппетит приходит во время еды, и владеющий семидесятью процентами своих возможностей – тоскует об остальных тридцати, и алчет продвинуться дальше, и вполне искренне, без тени кокетства, считает себя нищим духом…

И мертвы обширные участки мозга, отвечающие за многие аспекты нервной деятельности. Но! Мозг развитый, использующий куда более тех несчастных десяти процентов, способен перекидывать, переключать утрачиваемые функции на иные, уцелевшие участки мозга – факт медикам известный. (Люди умственного труда, к примеру, быстрее и легче восстанавливают двигательные способности после инсультов, чем. скотообразные маргиналы: и у тех, и у других поражены клетки мозга, отвечающие за одни и те же функции тела – но у первых есть некий резерв поддающихся управлению синапсов.)

Царь Мертвых способен на многое, не доступное обычным некробионтам.

Он способен спать и видеть сны – странны и пугающи сны его, но не это главное.

Он способен творить – страшно сотворенное им и опасно для душ живых, но не это главное.

Он способен даже Любить – кошмарны плоды Любви его, и может породить он Царя Живых, и поделиться с ним силой и властью своей. И способствовать приходу дней царствия сына своего, и будут дни эти последними для живущих. И это – главное.

Престол Мертвых часто пуст – ибо трудно, почти невозможно убить великую душу, не затронув тела. Хотя, конечно, не правы те, кто насчитал лишь пять Царей – павших ранее, шестого – правящего, и седьмого – чье царствие будет последним. Не правы, ибо видели и сочли лишь явных Царей Мертвых, заодно занимавших и земные троны.

Другой вариант редок – когда два Царя сходятся в беспощадной схватке за всемирную власть над мертвыми душами. Редок, но более страшен – явись, к примеру, ядерное оружие в мир лет на десять раньше – и человечество давно бы вкусило всех ужасов Последнего Дня…

Но и не занимающие формальных престолов Цари Мертвых крайне опасны. И ошибаются признающие за ними право на существование и даже позитивную роль в очистке от некробионтов, в том числе и от вампиров. Ничего тут позитивного нет, и вот почему.

Если подданных (т.е. пищи) Царю не хватает – он их делает. Из живых. В масштабах, сравнимых с масштабами действия тактического оружия массового поражения. Тем и опасен.

На прощание Адель поцеловала его. Чувственного в этом поцелуе было немного, но…

– Ты ангел, – прошептал Иван. Сам не знал, как вырвалось. Не любил он таких слов. Иван был атеистом. Бога нет, если гибнут дети. Но он сказал и повторил:

– Ты ангел!

– Да… – покладисто согласилась Адель. И, если дар не ступил на скользкий путь дезинформации, не солгала.

Адель была ангелом.

Иван и сам отчасти догадывался…

Вот и прозвучало слово “ангел”. Прозвучало сигналом к атаке.

Атаку предвижу с обоих флангов – одновременно. Обычно для атакуемого это заканчивается печально… Раньше по крайней мере всегда так бывало, во все века и эпохи – от Канн до Сталинграда. Завершалось полным окружением. А как сказал один известный стратег, окруженное со всех сторон подразделение должно непременно сдаться*.

* Этим дебиловатым стратегом-паникером был некий телефонист Ходоунский (персонаж романа Ярослава Гашека), озвучивший сию мысль в беседе с бравым солдатом Швейком. Жаль, что австро-венгерская военная жандармерия не вздернула мордастого дезертира Я. Гашека еще в далеком 1915 году. Он, Гашек, ведь не только шуточки шутил да на имперские знамена публично гадил. Он и у нас, в Заволжье и в Оренбуржье, отметился. Покомиссарствовал. С размахом и кроваво. Так оно и бывает – всегда. Из нежелающих побеждать комиссары и зондерфюреры получаются грамотные. И не слишком тешьтесь надеждой загнать их в санитары-альтернатившики – выносить за больными утки… Что им ваши утки. Убивать-то они готовы. Просто пасть ради Победы боятся.

Положение пиковое. Слева грохочет железная поступь когорт ортодоксов-материалистов, на ветру реют штандарты с родоначальниками, стенают в обозе прикованные к колесницам победителей эмпирио– и прочие критицисты, и неумолчно бьет барабан: нет! нет! нет! Нет бога, нет чертей, нет ангелов… Есть лишь источники и составляющие части.

Справа топот копыт – разворачивается в атакующую лаву кавалерия религиозных ортодоксов… Тех самых, что уверены: у демона рога, хвост, волосатые козлиные ноги и смрадно-серное, никаким орбитом и диролом не спасаемое дыхание. А ангелы, соответственно, парят… И парят, и парят, и парят… Потому что сесть не могут. Не на чем им сидеть. Ввиду функциональной ненадобности седалищной части организма.

Окружают… Кольцо смыкается.

Но пусть сдаются грезящие об альтернативной службе Швейки-Гашеки. Мы сорванными голосами процитируем гвардейца Камброна… И будем драться.

А не-ортодоксам напомним одну уже прозвучавшую вводную.

Человек – сложная боевая система. Многоуровневая. Не все его тактико-технические характеристики достаточно изучены. И не стоит забивать головы зловонными адскими безднами и высшими материями эмпиреев. И ангелы, и демоны – все это мы. Но на разных уровнях.

Доступно излагаю?

Непонятно? Трудно? А что, господа кадеты, в этой жизни легко? Легко только армейские повестки в унитаз бросать, и то пока фановая магистраль не засорится – тогда начинаются трудности.

И ароматности.

Глава 2

Слава Полухин умирал страшно.

Лечение не помогло, самая надежная и радикальная хирургия – осиновый кол в печень укусившего вампира – запоздала.

Процесс, поначалу в виде легкого недомогания, начался в тот момент, когда гладко выстроганное дерево обугливалось в корчащемся теле Наи. Агония наступила через полчаса после возвращения Ивана.

Агония была долгой.

Очень долгой…

Полухин горел.

Горел в полном смысле этого слова – заживо и изнутри, без видимых глазу дыма и пламени. Иван слышал о таких случаях – на уровне сказки, страшноватой легенды, – о сгоравших дотла людях. Сгоравших без пожара, без малейшего возгорания окружающих предметов. Ходили страшилки об остававшихся порой в постелях маленьких кучках золы – лежавших на белоснежных, ничуть не обуглившихся простынях…

Человек на три четверти состоит из воды – и это затягивало агонию. Тончайшие струйки горячего пара вырывались из пор кожи – окна в комнате давно запотели. Пор не хватало, кожа – на глазах высыхающая, становящаяся ломкой – лопалась, покрывалась трещинками – и из них тоже валил пар…

Громких криков не было: легкие и трахеи обуглились в первую очередь – вместе с другими внутренними органами. Но звуков раздавалось достаточно. Более чем достаточно.

И страшные то были звуки.

Содержимое растерзанной аптечки валялось на полу.

Наташка не выдержала – убежала в другую комнату. Убежала после получаса отчаянных попыток помочь, облегчить, экспромтом найти лекарство… Убежала, когда стало ясно – не поможет ничто.

Иван остался. Стоял рядом. Смотрел. Только Воинам стоит смотреть до конца на такое – чтобы никогда не закралось сомнение, чтобы не дрогнули сердце и рука в момент решающего удара.

…Вид и звук были еще не самым страшным в этой сцене. И даже не запах, хотя зловоние было кошмарным.

Полухин оставался в сознании. Кричать не мог, но оставался в сознании. Почти до конца – внутренний жар шел мимо мозга. Почти до конца… Почерневшие, обугленные куски мышц отваливались с костей, глаза лопнули, брызнув мутно-горячей жидкостью, – а Славик все пытался что-то не то сказать, не то показать Ивану… Что-то, открывшееся ему в эти минуты…

Велика порой цена за право остаться живым.

* * *

Парма.

Кулом катит серые воды – из откуда-то в никуда…

Белая ночь. Действительно белая – не серое марево в болотном граде царя-реформатора.

Белая ночь за окном чуть накренившегося бревенчатого дома. Родительского дома.

Марья у окна. У нее лицо старухи.

Андрюша посапывает в кровати – утомился… Новое место, новые впечатления… Андрюша крепко спит. Андрюша – нареченный … Жизнь как-то наладилась. Жизнь, она всегда так – или обрывается, или как-то налаживается. Их жизнь не оборвалась – пока.

Марья у окна. У нее лицо старухи.

Ей двадцать четыре года.

…Тонкий слой мелкого пепла повторял контур скорчившегося в агонии тела. На полу, на паркете – с дивана Полухин скатился, а вернуть его обратно Иван не смог – горячее тело рассыпалось в руках… Дерево паркета ничуть не пострадало.

Тонкий слой невесомого пепла… Все, что осталось от Славы Полухина – желавшего кого-нибудь убить, чтобы стать мужчиной. Не убившего. Но все-таки ставшего – мужчиной.

Он смотрел на слой пепла, повторивший контур скорчившегося тела.

Потом – преклонил колена над тем, что осталось от павшего.

Глаза были сухи.

Смыв испачкавшую лицо и руки черную жирную сажу, Иван вспомнил про Наташу. Ушла, убежала из квартиры? Грех винить…

Она не ушла. И не убежала.

Она стояла у окна. В другой комнате. Смотрела в мутную серую пустоту за окном – и не видела ничего. Стояла у самого окна, скрестив на груди руки, вцепившись пальцами в плечи, – держала себя в руках в прямом и полном смысле слова.

Молчала.

Не обернулась на шаги.

Слов у него не было. Он подошел сзади, обнял ее. Провел рукой по коротким каштановым волосам.. Потом еще и еще – Иван гладил ее по плечам и волосам, он аккуратно и нежно разжал ее втиснувшиеся в плечи пальцы – отдавал ей часть своей силы и брал взамен ее боль…

И – чувствовал, как сжавшийся камень снова превращается в человека.

В девушку.

Глава 3

А ведь Иван неспроста так обнимает Наташу…

Известно, что может вдруг случиться, если молодой мужчина двадцати восьми лет от роду, вполне здоровый и из себя не урод, обнимает – пусть с целями-то самыми невинными, пусть думая всего ободрить и утешить, – обнимает девушку двадцати двух лет от роду, тоже вполне здоровую и с вполне привлекательными внешними данными…

Всякое тут может случиться. В том числе и это…

С пишущими гражданами, когда на бумаге дело доходит до этого, происходит нечто странное. Одни настолько воспаряют духом, что прочитай их вирши, скажем, слабо разбирающийся в земной физиологии инопланетчик-тарелочник – так бы и остался, бедняга зеленокожий, в блаженном неведении о способах размножения землян. Потому что от описываемых пиротехнических эффектов – вспыхиваний, и воспыланий, и возгораний, и самовозгораний, и явных поджогов, и даже взрывообразных, измеряемых в кило– и мегатоннах оргазмов – детей появиться не может, вообще ничего хорошего появиться не может, кроме головной боли у пожарной охраны и вечно занятой линии “01”…

Есть и другой подвид пишущих – вроде не воспаряющих, вроде как остающихся на земле, но… Но несколько, мягко говоря, преувеличивающих возможности своих персонажей. Физиологические возможности. У них, у персонажей, все и всегда работает с недостижимой даже для НАСА и Росавиакосмоса безотказностью… А в нужный момент – не взрывается, но извергается: потоками, ручьями, водопадами…

Трудно понять пишущих.

Вроде ведь с некоторыми из них это бывало, может, даже со многими – так и почему же не написать правду? Коротко, ясно, по-военному? Глянешь на них, на авторов, – на вид вроде здоровы, почитаешь – и ясно: пора им в медчасть… Одним (у которых при этом все вспыхивает и взрывается) – к психотерапевту, по поводу крепнущей пиромании. Вторым (у которых водопады и заливающие все струи) – к урологу, ибо у здоровых мужчин при этом мочеиспускательные сфинктеры надежно перекрываются…

Есть и третий подвид пишущих – ставящие перед началом этого многоточие. И переходящие к следующей главе. Короче, уцелевшие мамонты соцреализма…

Но не про мамонтов речь. Сами вымрут. Есть причина, по которой не хотелось рассказывать про это…

Наташа была девственницей.

Бывает такое на двадцать третьем году жизни – и не только с обиженными природой по части ума или внешности. Бывает. Проверено.

Предвижу вопли возмущенных Иваном ханжей-моралистов: ДА КАК ЖЕ ТАК?!! Ведь он же Адель любит?!

Любит. Но бывает и так, господа моралисты. С кем так не бывало, может первым взять камень и первым его в Ивана…

Не понял… Это все первые?! Тогда слушай мою команду! В колонну по три стано-о-о… вись! Шаг-о-о-ом… за камнями, направление юго-юго-запад, дистанция порядка километра …арш!!

Нашлись моралисты… Там, кстати, в указанном направлении, за поворотом имеют место неразгруженные платформы со щебнем. И злой как черт старшина, второй час безуспешно ожидающий обещанную рабочую силу. Увидите – вернутся другими людьми.

Оставшимся довожу: не хотел я про это рассказывать.

Но расскажу.

Коротко.

По-военному.

Без струй и взрывов.

Она стояла у окна. В другой комнате. Она не видела ничего – там, за окном. Глаза открыты – но перед ними пустота. Черная пустота. Она ушла на середине жуткой агонии, когда все стало ясно – и неизбежный финал, и то, что они ничего не смогут сделать, ничем и никак не помогут… Сбежала. Это была не слабость души, есть зрелища, которые могут выдержать только родившиеся с сердцем Воина – да и то не все… Она не кричала, не билась в истерике – стояла у окна, скрестив на груди руки, вцепившись пальцами в плечи – и не чувствуя, что на плечах останутся синяки… Она держала себя в руках в полном смысле слова…

Когда он подошел, когда он обнял ее, она поняла, что кончилось все, кончилось все и навсегда, потому что иначе бы он оставался там – до конца. И – она крепилась и Держалась, пока была одна, все медленно ползущие минуты, пока была одна, а сейчас, когда он пришел и обнял ее, что-то в ней сломалось и рассыпалось – ее била крупная Дрожь, и рождались где-то внутри, где-то очень глубоко внутри, но искали дорогу наверх и, конечно, нашли бы ее, эту дорогу, – рыдания…

Он гладил ее по плечам и волосам, он аккуратно и нежно разжал ее втиснувшиеся в плечи пальцы – он отдавал ей часть своей силы и брал взамен ее боль… Она развернулась – от окна к нему и – впервые за последние минуты увидела что-то, кроме черной пустоты, – его серые глаза. Сила шла от них – к ней, а боль – обратно. И она смотрела в эти глаза, она положила руки ему на плечи – и ей захотелось, чтобы исчезло всё, всё вокруг, чтобы исчез весь этот жуткий, залитый кровью, слезами и страхом мир – а они бы остались, остались в маленькой капсуле, в уцелевшей спасательной шлюпке взорвавшегося космического корабля – и чтобы капсула была с непрозрачными стенками, и чтобы летела в другую Вселенную – чистую и светлую… И Наташа полетела туда – прикрыв глаза и полуоткрыв губы…

Потом она многого не вспомнила, хотя и старалась… Она не помнила, как оказалась на кровати, а он оказался рядом – может, обмякли и подкосились ноги, а может, он ее приподнял и осторожно положил, – она не видела и не помнила ничего, потому что глаза ее были закрыты, а губы нашли его губы… Она не помнила, как он раздевал ее – наверное, нежно и бережно, раз все стерлось, – и в памяти осталось лишь два момента: как она совсем не стеснялась своей груди, а она давно стыдилась ее, ей казалось, что на фоне роскошного бюста Наи у нее малозаметная грудь-замухрышка, и это было ее вечной проблемой и комплексом, а сегодня и сейчас она не стеснялась – ни когда куда-то делась прикрывающая грудь ткань, ни когда осторожные, ласкающие пальцы коснулись сосков – ни потом, когда соски ее впервые узнали, на что способны язык и губы мужчины… И еще одно запомнила она про эти минуты – как лежа на спине, выгнувшись, поднимала бедра вверх, помогая ему – уже нетерпеливо…

Потом была рука, только его рука… Она постаралась развести бедра как можно шире, еще шире, она постаралась раскрыться – она знала, что хорошо в первый раз не будет, и лишь хотела, чтобы не было больно и страшно… Рука не спешила, рука не торопилась, но страшно ей стало все равно – когда наконец его палец впервые осторожно проник в нее и тут же вышел обратно – чуть быстрее, чем проник… Он понял все! Он понял все, и все может стать как этой весной, когда она решила – будь что будет – плюнуть на принцев и покончить наконец со всем этим… Покончить и начать, но все равно ничего не вышло – не у нее не вышло… Но сейчас все было не так, не было округленных глаз, и не было дурацких вопросов, и не было суетливых движений, и не было маскирующей бессилие грубости – опять была лишь рука, еще более неторопливая и нежная…

…Он не вошел в нее, не вошел еще ничем, даже снова пальцем, когда ей вдруг стало стыдно – ей казалось, что горячая жидкость переполняет ее, и поднимается все выше, и сейчас покажется, выступит, расплещется снаружи – и его пальцы попадут в это болото, это неправильно, это слишком много, так не должно быть, у нее было уже… она целовалась с парнями… и даже… но так не было – и ей было почему-то стыдно, и она успела подумать, что, когда он наконец войдет в нее, она умрет со стыда – но тут он вошел, даже едва начал входить в нее, опять пальцем – и стыд куда-то исчез, она не умерла от стыда – она раскрылась еще, она раздвинула бедра шире, еще шире, хотя только что это казалось ей невозможным, – и подалась вперед и вверх, навстречу его руке – нетерпеливым движением… Она уже не думала, никак не думала, что хорошо в первый раз быть не может, и хотела уже не только избежать боли и страха…

Она не видела, чем он вошел в нее, но поняла, что – нет, нет, еще не оно, еще не случилось главного, чего она желала все сильней и сильней, а боялась все меньше и меньше… Поняла потому, что сейчас он спустился, спустился ниже, спустился вдоль нее губами – подбородок, шея, свод груди – и сейчас губы и язык ласкали ее сосок – и сосок увеличился, набух, он никогда не увеличивался и набухал так – ей казалось, что он стал огромным, просто гигантским, что таких ни у кого не было и никогда не будет… А потом губы занялись его, соска, родным братом – маленьким братишкой-заморышем, – а воспитывали и учили всему выросшего первенца уже пальцы правой руки… Пальцы его правой руки…

А левая оставалась там же – там, где она хотела все ему дать и все получить от него… Она чувствовала, как у нее внутри напряглось, сначала испуганно напряглось – взяв во влажно-упругий плен желанного, но незнакомого пришельца, – и она постарались раскрыться, раскрыться, не разводя бедра, их развести шире было нельзя, она постаралась раскрыться там, не зная и не понимая, чем и как она это делает, но желая раскрыться и впустить его далеко, так далеко, как он хочет – и даже дальше, так, как хочет того она, и – о чудо! – все у нее получилось, и пришелец, скорей даже герольд, посланник, предвестник того, главного и желанного, ждать коего сил оставалось все меньше, – вошел, вошел уверенно, но все равно нежно, вошел глубоко, так глубоко, как хотел, —. и даже глубже, так, как того хотела она… И был в ней, и ласкал ее… Но этих ласк ей стало уже мало… Она застонала – в первый раз…

Ее губы изнывали, они жаждали его губ, и она впервые взяла инициативу на себя – неуверенно, словно спрашивая: можно? – она повлекла его вверх. Его губы вернулись к ее губам, но! – она чувствовала, она прекрасно чувствовала, с каким сожалением расстаются они с ее грудью – с грудью, которой она никогда уже не будет стыдиться, которой она всегда будет гордиться – потому что он хотел, потому что лучший в мире мужчина хотел ласкать и ласкал ее грудь именно так… Ее руки, сначала неуверенно – волосы, шея, плечи – и очень целомудренно опускались вниз – все дальше и все уверенней…

Она хотела, она очень хотела, она сгорала от этого желания – коснуться там – она не называла это даже в мыслях – она была современная, хоть и девушка – она читала книги, и смотрела фильмы, она знала, что как устроено и для чего служит, но никогда не прикасалась к этому и даже не рассматривала вблизи вживую… Она коснулась там вскользь, словно случайно, словно нечаянно, коснулась и повела руку дальше, на секунду замерев от ожидания его реакции… Его правая рука скользнула тут же вниз с ее груди, взяла ее ладонь, покрыла сверху и положила туда, где она только что мимолетно прошла легким касанием, – и научила всему, нет, конечно, не всему, все еще впереди, она еще рассмотрит это подробно и внимательно – нет! хватит!! к чертям ханжество – она еще рассмотрит подробно и внимательно его член – никаких “это” – так, и только так, она будет называть – недолго, пока не придумает настоящее и нежное имя… Ей хотелось рассмотреть все вблизи и в подробностях, и не только рассмотреть – она вполне современная, хоть и девушка – она попробует, она обязательно попробует все-все, что можно сделать с его членом, и вкус попробует непременно тоже, но это потом, это чуть позже, а сейчас она хочет одного, и только одного…

Он снял ее руку так же осторожно, как и положил, и чуть передвинулся, не переставая целовать ее и ласкать грудь, и она поняла: сейчас! сейчас!! сейчас!!! – и застонала через закрытые поцелуем губы. Застонала от счастья.

…Она почувствовала, как что-то покинуло ее, и пришло другое – медленно, очень неторопливо, и было оно больше, гораздо больше, и входило туго, все внутри раскрывалось, разворачивалось и принимало назначенное природой и долгожданное – потом она (и он?) почувствовала мягко-упругое сопротивление какой-то преграды, и движение приостановилось, и она опять застонала, нетерпеливо и громко, и…

И подалась вперед, нетерпеливо и резко, как долго взводимая пружина, и одновременно обхватила его сзади – вжала, буквально втиснула в себя… И закричала – впервые во весь голос закричала. Но не от боли – многое пыталась вспомнить Наташа потом про этот вечер, но боли вспомнить так и не смогла…

…Он вошел в нее, вошел глубоко, так глубоко, как хотел, – и даже глубже, так, как того хотела она; крик ее не смолкал, все внутри сокращалось и тут же расслабляясь снова, все быстрей и быстрей, и она чувствовала, как в нем, ставшем сейчас частью, неотъемлемой частью нее, в ответ рождаются и рвутся наружу такие же сокращения – и слышала, как он тоже стонет, впервые стонет…

Эту ночь, начавшуюся именно так, они провели вместе. И много чего еще было той ночью… Не было лишь страха – у нее… И боли – у обоих.

Хотя рядом, за стеной, – тонкий слой мелкого пепла повторял контур скорчившегося в агонии тела.

Но смерть спрятала свое жало, и не было победы ее… Чужую смерть тоже надо уметь побеждать.

Глава 4

В жизни не спущусь больше в метро, подумал Иван. Лучше, если никак иначе нельзя, – отмахать пешком половину города.

А вслух спросил, когда они наконец выбрались из этого кошмарного подземелья:

– Почему в метро так много мертвых? Ходячих мертвых? Некробионтов?

– Не знаю, – ответил Дэн. – Да и никто, видимо, из живых не знает. Никто всерьез психологией некробионтов не занимался… Больно уж мерзко.

Действительно, омерзительней некуда. Все бесконечно-длинное утро они вдвоем с Дэном катались в метро. Бесцельно – в надежде случайно встретить Царя Мертвых. Так китобои старых времен на вид бесцельно бороздили зеленые доля планктона – любимой пищи кита; бороздили в надежде встретить Левиафана, владыку морей, – встретить и повергнуть в бою…

Некробионтов – любимой и единственной пищи Царя Мертвых – в подземельях метро хватало с избытком. Ходячие мертвецы бойко спешили куда-то по своим мертвячьим делам, делая вид – что и они живые. Никто ничего не замечал или не хотел заметить. Хотя, как и говорил до начала поиска Дэн, увидеть мертвого несложно… Иван научился почти мгновенно. Это было совсем не трудно.

Но омерзительно.

– Эмпирические знания о поведении некробионтов имеются в избытке, – продолжил Дэн. – И их всех – хлопту-нов, живых трупов – тянет под землю. Всех, не только больных вампиризмом. Да ты и сам, наверное, заметил. Когда упокаивал по подвалам…

Дэн ошибался.

Тогда, в подвалах, Ваня не замечал ничего – живые перед ним или мертвые. Он научился различать их лишь сегодня. И именно сегодня Наташа Булатова впервые (и не без оснований) заподозрила, что полюбила…

Когда ошибается посланный нести Меру, тот, кто ошибиться не может в принципе, – это страшно. Страшно последствиями такой ошибки для других…

Даниэль ошибся.

Он прекрасно знал, что Царями Мертвых не рождаются – становятся. Но Даниэль не знал, кем был Царь Мертвых до того, как стал Царем, и до того, как уснул, усыпив сам себя в полугипнотическом трансе. Даниэль даже никогда не видел Царя – глазами. И все равно разбудил его – чтобы использовать и убить. Слишком заманчива была перспектива. Слишком благоприятный подворачивался шанс. .

…Пробудившегося Царя Мертвых в метро и вообще под землю не тянуло. Царь неторопливо шел под жарким июньским солнцем – и, как всегда, был голоден… Попадавшиеся на пути хлоптуны переставали двигаться – медики констатировали естественные причины, а голод Царя на время отступал, приглушенный высосанной некробиотической энергией…

Кровь требовалась Царю значительно реже. Он легко мог бы обойтись без нее – но кровь пьянила. Придавала некую остроту остаткам его ощущений… И – некий смысл его нежизни…

Царь, начав запой с благих намерений, уже не видел разницы – кровь ли это хлоптунов, опасных для живых, или кровь не менее опасных живых, или кровь никому не опасных людей, подвернувшихся в несчастный для себя момент Царю…

Энергии не хватало.

Хлоптунов поблизости не было.

Царь, не задумываясь и не приближаясь, убил ближайшего к себе живого – румяная кукла со ставшей мертвой душой продолжала мерно шагать куда-то. Царь, по-прежнему не приближаясь, высосал хлоптуна досуха – побледневшая кукла схватилась за воротник и осела на асфальт.

Царь Мертвых, не оглядываясь, ушел – голод на какое-то время стих.

Даниэль, разбудивший его, не знал, кем был Царь раньше. Даниэль никогда не видел лица Царя Мертвых… Но как Царь убивает – Даниэль чувствовал. Чувствовал издалека.

Дэн замолчал на полуслове. И застыл – обернувшись.

– Царь Мертвых, – выдохнул он спустя несколько секунд. – Только что убил. Там, километрах в трех… Не успеем… След остывает. Но стоит попробовать…

– Ловим тачку? – предложил Иван. Дэн покачал головой. Действительно, средняя скорость катящего мимо потока автомобилей уступала скорости велосипедистов, юрко шнырявших между машинами. Заметно уступала…

– Придется побегать, Страж. Вперед!

Они бежали.

Прохожие вжимались в стены. Милиционеры глотали свистки. Машины тормозили – испуганно. Они бежали быстро, но надо было бежать быстрей. Потому что Царь Мертвых уходил. Они не успевали. И оба чувствовали это. Ивану хотелось крикнуть: “Быстрее, бля, быстрее!!!” Но он прокричал-прохрипел (с оксфордским акцентом), и фраза длилась чуть ли не километр:

– Не могли бы вы, досточтимый сэр, оказать мне маленькую любезность и слегка ускорить процесс переставления ваших нижних конечностей?

Воины и в бою могут пошутить.

Дэн крикнул-выдохнул в три приема:

– Иди! На! …!

Воины в бою не выбирают слов.

Они не успевали.

След таял. Царь Мертвых был далеко. И уходил быстро. Но они успели.

Потому что Царь Мертвых почуял погоню. Развернулся и пошел им навстречу.

– Вот он! Царь Мертвых!

Дэн не обознался – дар уверенно подтвердил его слова.

Иван остановился, взглянул на застывшую в тридцати шагах от них фигуру – Царь Мертвых тоже смотрел на них. Стоял Царь в самом центре сквера – у мерно журчащего фонтана.

Они приближались – медленно.

Иван рассматривал Царя. Царя Мертвых, которого ему сейчас надо было убить.

На вид – человек как человек. Лет тридцать пять… Или больше? Судя по глазам – серо-стальным, с неприятным красноватым отблеском, – больше… Значительно больше. И – было что-то в этих не-живых и не-мертвых глазах, от чего у Ивана ни на секунду не мелькнуло сомнение. Расспрашивать Царя и пускать в ход дар не было нужды. Иван хорошо – спасибо Дэну – научился видеть этим утром. Перед ними действительно был Царь Мертвых – и только что убивший живого человека…

А еще – Царь показался Ивану смутно знакомым. Очень смутно… Детское воспоминание? Полустертое юношеское?

Не важно. Царя необходимо повергнуть, и он сделает это, он чувствует в себе силу сделать это… Не важно, что вокруг не черный лабиринт подвала, а солнечный, многолюдный центр города…

Он двинулся вперед, привычно вгоняя тело в ритм.

Ритм тут же сломался – жесткая ладонь легла Ивану на плечо.

Голос Дэна:

– Остановись, Страж!

Лишь увидев Царя – увидев глазами, – он понял, как сильно ошибся. И какова будет цена у этой ошибки.

– Остановись, Страж!

Иван обернулся – недоуменно.

– Я ошибся, Страж, и только сейчас понял, в чем. Тебе нельзя проливать кровь Царя… По крайней мере здесь и сейчас.

– Почему?

– Нет времени на долгие объяснения, Страж. Поверь на слово. Если он повергнет тебя – будет плохо. Если ты его – будет еще хуже.

Иван поверил – дар подтвердил все сказанное. Но не объяснил. Хуже – это как понимать? Хуже чего? Хуже этой бродящей в образе человека смерти? Иван так и спросил у Дэна.

– Все, кого ты видишь вокруг, – погибнут. И многие другие. А этого города не будет. Вообще. Даже обгоревших руин.

Дэн не врал. И не ошибался.

Царь Мертвых стоял в нескольких шагах и со спокойным равнодушием смотрел на их переговоры.

– Так что? Так и отпустим? И что дальше?

– Его повергну я! – твердо сказал Дэн. – Главное – не вмешивайся. Чтобы ты ни увидел – не вмешивайся. Ты не должен убить Царя Мертвых даже случайно. И не должен пролить его кровь – если прольешь хотя бы каплю… начнется такое… Короче, лучше дай ему уйти – если вдруг… да нет, уйти я ему не позволю…

Он сделал два быстрых шага к Царю. Вызов на поединок был прост, как на деревенских танцульках:

– Отойдем? Разговор есть… А то тут народу… Потолкуем без свидетелей.

Действительно, место людное… Колонны собора наступали на площадь с трех сторон. Еще чуть-чуть – и окружение будет полным. Кому-то колонны казались лапами огромного зверя, кому-то – деревьями тянущегося к небесам сада…

На их напряженную троицу уже начали обращать внимание. Вроде ничего угрожающего пока не происходило, но… Мамаши подхватывали чад и искали другое место для прогулки – подальше от фонтана. Прохожие шли в обход центра сквера, мало-помалу образуя мертвую зону… Какой-то милиционер-камикадзе, выплюнув свисток, шел к ним, разминая руку с дубинкой.

– Отойдем? – повторил Дэн. Царь молча кивнул. Они отошли.

Камень. Сплошной камень.

Ровная каменная пустыня – и небо над ней тоже каменное.

Но с этого неба светит солнце – тускло-красное. Камень кажется залитым кровью.

Отошли так уж отошли, думает Иван. Ему неуютно здесь, в каменном мире… Он сильно подозревает, что это трюк, хитрый фокус, все рядом, все буквально в полушаге – и сквер, и собор, и спешащий к ним милиционер… Но как ; сделать шаг обратно, Иван не знает. И он наблюдает за действом, что разворачивается под каменным небом. Наблюдает со стороны.

Дэн на коне – на вороном коне. Волосы его развеваются, и лик прекрасен. Глаза мечут синие молнии. Голос звучит как тысяча труб:

– Я – Даниэль, посланный нести Меру! И число войска моего тьма тысяч! Прими вызов на смертный бой, Царь Мертвых! Прими и назови имя свое!!

И увидел Иван:

Бесчисленное конное войско явилось за спиной Даниэля – от каменного горизонта до каменного горизонта. И брони всадников пламенели гиацинтом, а львиные морды коней извергали огонь и дым…

Царь Мертвых промолчал.

Но и за ним, и впереди него, и по бокам его тоже встала армия – армия мертвых. Теснились ряды зомби, теряющих куски гниющей плоти, и прокатывался сухой треск над бесконечными колоннами скелетов, и окружали Царя отборные полки живых еще мертвецов – самых опасных и страшных.

Цари Мертвых не правят своими подданными, но могут призвать их в час опасности – и мертвецы восстанут. И придут на свой последний бой – бой после смерти…

Велико и сильно было войско Даниэля – но не могло сравниться силой и числом с армией мертвых. Ибо мертвых всегда больше, чем живущих в каждый час жизни…

Иван понял – найдется и ему дело под каменным небом. Ему почему-то нельзя убивать Царя – пусть. Спину Дэна от этих ходячих трупов он прикроет.

– Назови имя свое!!! – повторил Даниэль, и тысяча труб звучала в его голосе. А войско ответило лязгом тьмы тысяч мечей, выхваченных из ножен.

– Меня зовут Осип, – глухо сказал Царь Мертвых.

Пылающий красным взгляд его скрестился с синими клинками глаз Даниэля.

И – пропали мертвые. Сгинули, растаяли без следа и остатка колонны, полки и уходящие к каменному горизонту шеренги. Иван обернулся – одинокий всадник попирал каменную пустыню копытами вороного коня. Войско Дэна тоже исчезло.

Иван понял:

Царь Мертвых был когда-то Воином, и не будет беспощадной и страшной мясорубки живого с мертвым – будет поединок. Один на один.

Воин всегда останется Воином.

Даже павший —

После своей смерти.

Даже ставший не-человеком —

Застрявший между жизнью и смертью.

Было так:

На коне вороном мчался всадник с прекрасными синими глазами к неподвижно стоящей фигуре. И сотрясался камень земли. И сотрясался камень неба.

И все было иначе:

Две вспышки – красная и синяя – метнулись навстречу друг другу в черной пустоте пространства.

И слились в беззвучном взрыве – взрыве, стирающем миры и рождающем звезды.

И было все по-другому:

Не успевшие утащить чад мамаши, и не успевшие свернуть в сторону случайные прохожие, и поигрывающий дубинкой мент – все затормозили, замедлили почти до незаметности скорость своих движений…

Только Дэн скользнул вперед быстро, кошачьей мягкой поступью опытного бойца, – и так же быстро и опасно скользнула навстречу ему обманчиво-расслабленная фигура Осипа, Царя Мертвых…

Адель остановилась.

Остановилась неожиданно и резко – словно до нее донесся неслышимый другими звук. Тревожный звук: выстрел? крик, полный смертной тоски? зов трубы?

Спутница и собеседница ее (в минувшее воскресенье подвизавшаяся в роли королевы эльфов) не услышала ничего, но тоже остановилась – пораженная. На сетчатке ее глаз отпечатывалась еще девушка с золотыми волосами, и соответствующий сигнал шел в мозг – но Адель рядом с короле-вой уже не стояла.

Осознание несоответствия между объективной реальностью и субъективным ее восприятием заняло меньше половины секунды – реакция у эльфийской владычицы оказалась неплохая, – но Адель была уже далеко.

…Все смазалось и слилось в бесконечную серую ленту: дома, деревья, люди. Прохожие не вжимались в стены домов от ее быстрого бега, чувствовали лицом мимолетное дуновение или касание – но не видели ничего…

В голове билась лишь одна мысль: КТО? Страж? Дэн?

О том, что Стражей осталось так мало; и о том, что шанс выполнить свою миссию – почти последний; и о том, что она послана не Любить, а Побеждать – ступая к Победе по чьим угодно телам, – обо всем этом Адель-Лучница не думала. Думала лишь: Иван? Даниэль? Жаждала успеть, и знала, что не успеет, и все вокруг смазывалось и сливалось в бесконечную серую ленту… Адель не успела.

…Вороной конь рухнул, забив в агонии ногами; подковы крошили камень в мелкую, невесомую пыль – в облаке этой пыли исчезла темная фигура Царя Мертвых и не был виден упавший всадник. Каменное небо свернулось, как выпущенный из рук свиток…

…Две столкнувшиеся в космической пустоте вспышки – красная и синяя – слились в едином беззвучном взрыве и погасли, исчерпав и взаимоуничтожив свою энергию. Пришла чернота…

…Два тела лежали у ног Ивана. Два мертвых тела. Голова Осипа, Царя Мертвых, была повернута под странным углом к телу. Под скомканной кожей шеи – месиво позвонков, струйка крови изо рта – иссякшая. Наработанный удар рукопашника поставил точку в затянувшейся не-жизни Осипа.

Дэн был прекрасен даже павший. Синие глаза смотрели вверх, бледное лицо казалось спокойным и умиротворенным… Горла не было, вместо горла болтались какие-то лохмотья, и не красные – серые…

Так пал Даниэль, всадник на вороном коне. Третий Всадник, посланный нести Меру. Ангел Последнего Дня.

Хайле, Даниэль!

Хайле, брат Воин!

Мир вокруг возвращается в обычное состояние – но медленно, очень медленно.

Мамаша-наседка, обняв крыльями отпрыска, удаляется со скоростью дрейфующего континента.

Нога мента, спешащего к ним с дубинкой, опускается с быстротой маятника Часов Вечности.

Рука касается плеча Ивана.

Адель.

Она молчит, она не спрашивает о том, что здесь произошло. Она смотрит на мертвых, и ей все понятно без слов – почему в бой вступил Даниэль. И как пал. Пал – победив.

Адель опускается на колени. Приподнимает голову Дэна. Нет, Даниэля.! Целует, закрывает синие глаза и медленно, с трудом, поднимается. Впервые она что-то делает—с трудом.

– Прощай, ангел…

Иван не знает, что сказать. И что сделать. Когда все так – не утешают. Слов нет. Он молчит. Она смотрит вдаль.

– Дай мне умереть так же. Победительницей. Не молит. Просит. Гордо. Голова не наклонена ни на волос.

Поворачивается к Ивану:

– Пойдем, Страж… Наш Час впереди. Труба поет – печально и звонко. Царь Мертвых повержен. Остался . Труба зовет.

Глава 5

Генерал-майор шумно схлопнул папку и нехорошо посмотрел на просто майора.

– Ну и кто из нас сошел с ума? Ты, я или эксперты?

Майор Мельничук промолчал. Вопрос был риторический. Но про себя майор знал точно – он с ума не сходил.

Генерал снова открыл папку, снова вгляделся в фотографии.

– Ты хочешь сказать, что вот это он? Этими вот зубами? Головы?

Мельничук молча пожал плечами. Коллективное помешательство экспертов представлялось маловероятным, а любой прикус уникален – как генокод, как дактилоскопическая карта, – и генерал, и просто майор знали это.

Генерал опять закрыл папку – уже без звуковых эффектов. Спросил:

– А семья… этого? Жена, ребенок?

Генерал ни по имени, ни по фамилии Осипа не назвал. И даже человеком – не назвал. Генералами отнюдь не всегда становятся по блату. Генеральские звезды и по-настоящему заслуживают. Этот – был из настоящих.

– Семья цела, – ответил Мельничук. – Семью мы нашли. На Севере, в Коми… Его корни оттуда, и ее тоже.

– Ну и??

– Сходил к ним участковый. Сбежала жена попросту. После первого убийства, надо понимать, что-то почувствовала – ребенка в охапку и на малую родину. Приезжать, забирать тело и хоронить мужа отказывается. Говорит, что проведет там все лето по меньшей мере…

Майор Мельничук хотел сказать, что, будь его воля, он посмертно наградил бы парня, поставившего ценой жизни точку в карьере монстра-серийника. Но не сказал, ничего. Что павшим наши железки на ленточках? Память – лучшая награда. Пока майор жив – будет помнить. И детям расскажет про этого павшего.

…Потом, когда Мельничук ушел, генерал в третий раз открыл папку – почитать напоследок. Генерал знал, что больше этих документов не увидит. “Х-файлы”, где собраны самые разные истории, порой леденящие кровь, порой поражающие загробным юмором, но всегда необъясненные и загадочные, – такие “секретные материалы” существуют не только в больном воображении заморских киношников. Когда-то, впервые узнав о сей картотеке, генерал, как и многие до него, загорелся идеей – сдуть пыль со старых папок и попытаться распутать, используя самые современные достижения и методы, хоть что-то из копившейся полтора века чертовщины…

Тогда ему – подполковнику – этого не позволили.

Теперь генерал-майор стал мудрее.

И знал – некоторых вещей знать не стоит.

– Нас осталось двое, Страж. И нам надо спешить – Час близок.

– Но как найти этого самого Царя Живых? И на первого-то, считай, случайно напоролись… Я так не умею. Система нужна. План какой-никакой…

– План прост, Страж. – с тех пор как наречен Царем – может быть где угодно. Но придет Час – и он окажется в одном-единственном месте. У Врат. Именно там и именно ты должен повергнуть его. Убить. Здесь ошибки быть не может – я видела его. Я нарекла его. Его кровь – пролитая тобой, и только тобой, – уничтожит Врата и… И поможет нашей Победе.

Да, все именно так и было. Адель не лгала и не ошибалась. Но… Мог ошибиться дар. Впервые. Все когда-то случается впервые.

Ему было тоскливо. Он мечтал оказаться на одной войне с Адель – с лучницей на белом коне. Но что главный противник примет вид четырехлетнего ребенка – этого Иван не ожидал. Хотя если вдуматься и повспоминать… Гнать впереди себя под выстрелы женщин с маленькими детьми – находились время от времени такие выродки среди носящих оружие.

– И где они? Эти ворота? – мрачно спросил Иван.

– Далеко отсюда. Далеко на Севере. У реки, берущей исток на Полярном Урале. В старой и заброшенной раскольничьей деревушке. Я была там однажды, давно… Тогда Час был далек, и Врата были закрыты крепко. А сейчас и у нас, и у Царя мало времени… Час близок.

– Ты знаешь название деревни? – с нехорошим подозрением спросил Иван. – Знаю. Деревня звалась Гедонье, – сказала Адель.

Иван понял, почему на Путь был призван именно он. Решил, что понял…

Родиной своей Иван считал Усть-Кулом. Что было вполне логично: там и родился – на дому, при пассивном содействии полупьяного фельдшера.

Но корни семьи Сориных лежали в другом месте. Не в удаленном – но в другом… В старой раскольничьей деревеньке, что была затеряна в верхнем течении Кулома и звалась Гедоньем.

И – открою небольшой секрет, господа кадеты, – Иван Сорин был моим земляком…

Кстати, раз уж мы, кадеты, на привале решили поговорить об истории мест и людей, – несколько поколений назад семья Ивана носила другую фамилию: односельчане называли их Сарины или даже Сарьины… В Сориных предков Ивана превратили грянувшие после революции переписи, а также малограмотность и неисправимый окающий акцент куломских аборигенов.

Настоящей своей фамилии Иван не знал.

Но память о малой семейной родине не стерлась у трех поколений, живших уже в Усть-Куломе. О Гедонье… Название сие, по большому счету, ничего не значит. Но с ним, с названием, по странному совпадению, случилось то же, что и с семьей Сарьиных. При основании деревня была наречена по-другому.

Назвали деревню Гедеонов Колодезь. Точно и емко – в честь святого старца Гедеона, приведшего паству в куломскую глушь. Уходили, понятно, от царя-реформатора, как и прочие раскольники. Но старец в отличие от коллег-староверов Антихристом Петра не считал. Лишь Предвестником. Приход Антихриста они ждали.

И готовились. Много лет готовились.

Это насчет Гедеона…

А Колодезь?

Тоже было дело.

По приходу на новое место старец… Да что я все: старец, старец… Лет сорок на вид мужику было, плечи – сажень. Старец, господа кадеты, – это в старой вере звание, типа полковника.

Так вот, по приходу старец первым делом поставил не церковь. Гедеоновцы церквей не признавали – нельзя с Ним общаться через крышу, молились на вольном воздухе. И не ,дом первым поставили, не амбар, не овин, не конюшню…

Кто сказал: нужник?

Встать! Шаго-о-ом… до кустов и обратно, две минуты на все …арш! Вот засранец…

Гедеон поставил сруб колодца. Не выкопал – колодец там был. Уже был. Поставил за ночь сруб из принесенных с собой лиственничных бревен. А может, и не лиственничных. Разное говорят. Вокруг колодца и жили…

Не всегда спокойно жили.

Поручик Преображенский Колычев, что весь край от Печоры до Вычегды от раскольников очищал…

За что очищал?

За уклонение от святого солдатского долга, от службы в армии. Не хватало царю людишек – на стены Нарвы посылать, в невских болотах топить, полтавские поля удобрять. Глуп был царь-батюшка, хоть и назвали Великим. Все хотел Карлу числом солдат задавить. Не знал, что солдаты гибнут, а побеждают – Воины.

Так вот, поручик Колычев команду послал – под государеву руку гедеоновцев вернуть. Ну и пожурить маленько…

Тяжко та команда шла, медленно – будары против течения бечевой тянули, с припасами. И с пищалями – для по-журения. Дошли иль нет – неведомо. Но не вернулись.

Что и как там случилось? Не знаю. Знаю лишь, что Гедеон паству учил не одними молитвами Антихриста встречать. Им в петровские рекруты без надобности. У них своя война шла…

Второй Предвестник, кстати, тоже команду посылал. Шаблонно они, Предвестники, мыслили… Полное впечатление, что им в одной и той же Академии одни и те же генералы лекции читали.

Так вот, второй Предвестник тоже команду послал, но хилую – семеро всего активистов.

В колхоз вступайте…

Какой, на хрен, колхоз, война у нас тут, не видите? Две атаки отбили, третью ждем, самую страшную…

Кака така война? С Антихристом? Так-так, мало что подкулачники, еще и мракобесы религиозные… Ну, пеняйте сами.

Чаво, чаво? Ет'то куда вы нас с Кулома, с мерзлоты-то, сошлете-выселите? В землю Ханаанскую, к рекам млечным?

Ну, слово за слово – и та команда не вернулась.

Но второй Предвестник был не чета первому, торопыге-недоучке. Тот-то: тяп-ляп, шлеп, чпок – на болоте городок – столица Империи…

Второй мудрее был. И страшнее. Ждать умел. У него все по плану – по пятилетнему. До следующей весны ждал, пока пороги да перекаты кул омские водой высокой не покрылись. А тогда…

Тогда прицепили баржу к буксиришке паровому с гордым именем “Товарищ Рудзутак”. На баржу – гепеушники, и не только…

Что скрывать: не любили гедеоновцев соседи – кто добирался до них порой. А кому еще добираться? – охотники, золота там не мыли от веку.

Но охотник тоже человек, обхождение любит. Как с пар-мы выйдет, ему что надо?

Да не с Пармы… Довожу, господин кадет, упрощенно: парма, если с маленькой буквы, – большое такое место, где елки растут. Тайга, короче. Или лесотундра…

Так вот, охотник, с пармы выйдя, чего ведь хочет?

Шкурок на спиртяжку поменять, да в баньку первым делом, ну и молодка если попадется сговорчивая… А тут: иди своим путем, прохожий, война у нас…

Не любили гедеоновцев. Не похожих, других – всегда не любят. Много добровольцев пошло с карабинами охотничьими… Без них, думаю, и третья бы команда – за первыми двумя отправилась…

Короче, не стоит долго о грустном…

Кто пал – тот пал.

Что сгорело – то сгорело.

Живым сказали – или едете новую жизнь строить, или…

Одни поехали – бабы да детишки… Другие остались.

С иных постов не уходят – даже мертвыми. Навсегда остаются.

Но дети выросли. Мало нас осталось. Кто жив – воюет. И учит Воинов.

Ладно, кадеты… О старых войнах можно бесконечно говорить. Но они прошли. А наша – сейчас…

Привал закончен!

Па-а-а коням!

Труба зовет.

Провожала его Наташа.

Аэропорт оказался пустынно-гулок – Наташа не была здесь несколько лет и удивилась. В памяти со школьных лет, с полетов к морю, на отдых, с родителями оставались оживленные и шумные толпы… Сейчас залы “Пулково” казались еще больше – и жизнь в них едва теплилась…

И летное поле тоже удивило Наташу – девчонкой она могла часами смотреть на него, выспрашивая отца о самых разных моделях постоянно улетающих, прилетающих, куда-то выруливающих самолетов… Сейчас на сером бетоне виднелось лишь несколько уныло-одинаковых “тушек”.

Они почти не разговаривали – слов не было у обоих.

Наташа не слишком поверила во внезапное желание Ивана посетить родные места и повидаться с уцелевшими родственниками. И она сильно подозревала, что история, начавшаяся для нее почти полгода назад, не закончилась со смертью Наи и Полухина. Но Иван ничего не объяснил и не рассказал, и Наташа знала только одно: она будет ждать и молиться, чтобы он вернулся.

Репродуктор прогнусавил о посадке на ухтинский рейс.

Наташка внутренне сжалась. Надо было прощаться – но она не знала: как? Они так и не поговорили после той прекрасно-нереальной ночи, и она не могла понять, нужен ли ей этот разговор, и доскональное выяснение взаимных отношений, и дотошное расставление всех точек над – или просто-напросто хочется другого: чтобы эта ночь повторилась снова. И повторялась еще много-много раз.

Иван попрощался с ней у стойки регистрации просто: поцеловал в губы. Поцелуй оказался целомудренным – но! – обещал все. Одновременно. Бывает и так.

Она стояла как тогда, как в детстве – почти прижавшись лицом к огромному, во всю стену, стеклу. Автобусы до трапа теперь не полагались – цепочка крохотных на необозримом поле фигурок тянулась к застывшему вдали самолету. Одна обернулась и помахала ей.

И Наташа поняла. Не стоило лгать себе, успокаивая: что она устала ждать принцев на белых конях или “мерсах”, и что от этой усталости сделала непродуманный шаг, и что ее шаг, по редкому счастью, оказался удачен, но ничего такого уж глобального с ней не произошло, произошло банально-возрастное, просто чуть-чуть позже, чем у других, и…

Лгать себе не стоило.

Наташа Булатова полюбила.

Полюбила Ивана.

Казалось – внизу бескрайняя заснеженная тундра. Но то были облака – и, странное дело, не похожие на те, что лежали под крылом во время перелетов в Англию и обратно… Странно… Вода в парообразном состоянии везде вроде одинаковая, что над пустынной тайгой, что над беспросветно заселенной Европой.

А может, все дело в том, что на Север в последние годы Иван летал по единственному делу – хоронить родных.

Впервые он летел на родину по другому поводу – близких родственников у него не осталось. Отец не вернулся с необъявленной войны, когда Ванятка лежал в колыбели, дед умер еще до того, как внук пошел в школу. Брат Саня утонул пять лет назад, мать похоронили позапрошлым летом, за месяц до нее тихо и незаметно ушла жившая в Парме тетка…

Близких родственников не осталось, дальних он не знал: семейные связи распались в начале тридцатых – в то страшное время распалось многое, так до сих пор и не восстановленное…

Оставался, правда, Маркелыч – в каком-то дальнем колене родня Сориных.

Маркелыч в отличие от многих историю семьи своей и рода знал прекрасно – и в родстве пребывал, казалось, со всем их северным краем…

Был Степан Викентьевич Парфёнов (с чего его все звали Маркелычем? – загадка) потомственным северным рыбаком: и отец, и дед, и прадед, и все предки вплоть от легендарного Парфёна, бежавшего в эти места от царя-реформатора Петра, – все занимались рыбным промыслом. Ловили всегда по старинке, не слишком оглядываясь и на царские установления об охране рыбных запасов, и, позднее, на декреты Совнаркома.

Говоря проще – браконьерствовали.

Когда Маркелыч вступил на тернистый наследственный путь, штрафы и изъятия сетей за незаконный лов как раз . сменились тюремными сроками. Степа Парфёнов был ловок и удачлив, да и с инспекторами умел договариваться, – но и он получил в конце концов пять лет, тогдашний максимум. Рубил лес здесь же, в Коми, а когда вышел – власти возрождали рыболовецкие артели, осознав факт, что рыб-совхозам осваивать затерянные в тайге озера невыгодно, что больше там наловит по договору ватага из пяти-шести человек, а то и одиночка с десятком сетей.

Получалось, что сидел Маркелыч вроде и ни за что; но он на власть не обиделся, сколотил артель и занялся знакомым делом. Конечно, то была не вольготная жизнь старых времен – весь улов приходилось сдавать по фиксированным ценам, весьма заниженным… Но в ватаге Парфёнова паи всегда выходили в конце сезона куда выше, чем у других, – как никто знал он и парму, и озера; умел безошибочно определить, стоит или нет начинать лов на той или иной лам-бе; и рыбьи стаи находил, казалось, верхним чутьем, без всякого эхолота. Соответственно и народ мог отбирать в артель придирчиво – многие к нему стремились, но пьяницы и лодыри получали от ворот поворот.

Когда задули-засвистели сквознячки перестройки и слово “кооперация” стало приобретать новый смысл, у Степана Викентьевича скопился уже изрядный капиталец; и в отличие от многих других, доставших деньги из дальних захоронок, в торговлю он не кинулся – так и занимался наследственным делом.

Потом, когда другие успешно прибирали к рукам магазины и фабрики, под контролем Маркелыча оказалась добыча и переработка рыбы на территории с пару европейских стран размером (заодно – и производство снастей да лодок, и кое-какое строительство, и пакет акций речного пароходства, и даже инвалютный рыболовный туризм).

Попытались обложить Парфёнова данью хваткие бритоголовые ребята из Сыктывкара – он не спорил, соглашался: да, защита нужна; да, готов на это дело отчислять положенные проценты; да, но вот путина-то только начинается, все в снасти, в лодки вложено, через пару месяцев приезжайте…

Но отправившиеся в условленный срок за долей баскаки из тайги не вернулись, как иногда не возвращались из рейдов слишком жадные рыбинспекторы… Маркелыч по спутниковому телефону тем же простачком прикидывался: мол, приезжали, отдал все положенное, куда делись – не знаю, дело темное, закон – тайга, прокурор – медведь. И больше на связь не выходил.

Отправили разобраться команду бойцов на пяти джипах – оружием обвешаны, прямо Рэмбы какие-то, чуть не птурсы везут в багажниках. И тоже – канули.-Со всеми джипами, стволами и птурсами. Бесследно растворились на территории двух Франций…

Поговаривали, что Маркелыч тем временем слетал прямым рейсом в Москву, поклонился балыками нежнейшего посола кое-кому из знакомых по зоне, в своем деле на самые верха забравшимся; посидели, выпили водки под тающую на языке рыбку, повспоминали былое, потолковали о жизни…

И – тоже ходили слухи – пришла из Первопрестольной малява смотрящим за автономией: “К Маркелычу не касайтесь, он мужик правильный, занимайтесь нефтью и всем остальным, а рыбой он заниматься будет”. Так оно было или иначе – но бойцов и птурсы списали в расход, никто больше на Маркелыча наехать не пытался… Стал он некоронованным императором всея тайги и окрестностей – без малейшей чванливой гордости этим титулом.

А еще – был Маркелыч дальним, двадцатая вода на киселе, родственником Ивана Сорина.

Глава 6

Усть-Кулом.

Всё возвращается… Приходит срок – и всё возвращается. Но не все.

– Маркелыч-то? И-и, Ванятка… Маркелыч еще по весне с пармы не вернулся… На вертолете летел с Цильмы-то, он все больше вертолетом нонче… Ну и не нашли-то ни его, ни вертолета сгонного… Надо было как деды, по земле да по воде… А в небе, с Богом рядом, только ангелы летать-то должны, людям негоже…

Приходит срок – и всё возвращается.

Но не все.

Восемь лет назад.

Маркелыч часто ставил в тупик своих бизнес-консультантов.

Они – лощеные, в пиджачках и галстучках – не могли порой понять логику этого небритого, демонстративно носящего кирзачи и ватную тужурку мужика.

Несомненно, в мотивах его поступков что-то было – ведь сделали же они, эти поступки, обычного когда-то рыбака хозяином почти всех рыбных промыслов на территории пары Франций. И много чего другого – хозяином.

Логика явно была. Но – не понимали.

Вот и сейчас – зачем, скажите, так упорно финансировать обучение и карьеру Сорина-младшего? Обучение – ладно, но зачем Маркелычу свой человек в забугорной корпорации, ну никак с его бизнесом не связанной? Акции такого гиганта не скупишь, не леспромхоз на Куломе… Чтобы парнишка чаще в Англию мотался? Так купить путевку – и дело с концом…

Маркелыч им ответил, поскребя щетину:

– Так ведь, это… Тут не в том дело-то, чтоб он там… Тут дело – чтоб он не здесь… Другим станет…

Внятно и вразумительно. Но вопросы логики Маркелыча волновали мало, по житейской тайге его вела обостренная сверх предела звериная интуиция. Он добавил:

– Саньку б еще куда пристроить…

Но здесь не могла помочь (или помешать?) даже таранная воля Маркелыча. Саня Сорин к тому времени уже встретил на дискотеке в убогом пармском клубе шестнадцатилетнюю соплюшку Машу. Марью. Марию.

А Ваня уехал в Питер.

Надолго. И стал другим. Все реки текут…

Но приходит срок – и всё возвращается к истокам.

Усть-Кулом.

Он увидел ее.

Увидел на убогой, до ужаса убогой улице. (Господи! А в детстве казалось, что – здесь живут. Что – так и надо!) Улица тянулась к высокому, обрывистому берегу Кулома – последнему берегу, здесь он, суровый полярный изгнанник, приникал к груди матери Печоры – и слившиеся их воды разливались широко, как море…

Улица была убогой.

Но – не вся.

Большая часть – да, там жались друг к другу строения – нелепые, обтянутые рубероидом по крышам и даже по стенам, с крохотными слепыми окошками (большие – лишние дрова в долгую северную зиму…). Строения лепились плотно, как солдаты в строю ублюдочной армии. Армии, позабывшей о победах, способной лишь копать канавы и разгружать вагоны… Убогая была улица.

Но – не вся!

На отшибе, на обрыве, рискованно (весной Кулом суров и страшен, и серо-стальные холодные клинки воды подсекают и обрушивают берега) – в стороне, на высоком обрыве, стояли высокие ладные дома с большими окнами.

Там жили потомки спецпереселенцев из старой раскольничьей деревушки Гедонье. Там родился Иван.

Он увидел Адель на фоне ублюдочных домишек – и они, как в детстве, вновь показались обиталищами живых людей. Друзей. Надежных и проверенных в бою друзей. Да! Когда вас трое, а их пятеро, и вы в шестом классе, а они в восьмом – это бой. Смертный бой до Победы…

А скудная пародия на газон – от травины до травины полметра – показалась бескрайним лугом, напоенным ароматом дивных цветов, наполненным жужжанием пчел и шмелей и трепетом крыльев чудесных бабочек…

Собственно, подобного и следовало ожидать – он увидел Адель.

Но… Со зрением Адель-Лучницы, посланной побеждать, тоже на мгновение что-то случилось… Семь стрел одна в одну в этот момент Адель бы не вонзила…

Адель-Воин, посланная побеждать.

Только побеждать.

Усть-Кулом.

– Хайле, Страж!

Впервые она приветствовала его так. Он – оценил.

– Хайле, Адель!

Он не стал спрашивать, как она добралась в Усть-Кулом, как догнала его… В последнее время он старался задавать как можно меньше вопросов – но делать как можно больше выводов из увиденного и услышанного.

– Царь рядом, – сказала она без долгих предисловий. – В Парме. Ты знаешь, где это? Иван знал.

– Там же и то, что тебе надлежит взять. Это отыскал Даниэль, но только Страж может взять и даже просто видеть это… И только это может повергнуть Царя Живых. Ничто иное над ним не властно.

Он не стал спрашивать ни о чем. В Парме все сам увидит. И все сам поймет.

– Нам пора, Страж. Нас ждут…

Улыбчивый парень лет тридцати, терпеливо ждавший в моторке-казанке, помрачнел, увидев Адель не одну – со спутником. Но ничего не сказал, разве что дернул шнур стартера чуть резче необходимого…

Казанка понеслась вверх по Кулому.

Гедонье. Ровно век назад.

Через двадцать один год после второй отбитой попытки Прорыва старец Гедеон наконец понял, кто будет его преемником. Впрочем, старцем Гедеон и сейчас не выглядел – на вид мужик в самом соку, от силы на излете пятого десятка… Но о преемнике подумать стоило. Не о заместителе, обязанном принять команду, если старец падет в бою, – о Преемнике. Которому можно оставить дело всей жизни, всей своей очень долгой жизни, – оставить целиком и полностью.

До сих пор такого рядом не было – хотя вырастил старец бесстрашных бойцов и толковых командиров. Воинов. Но Преемника не было, и лишь сейчас Гедеон понял, кто им в свое время станет.

Иосиф.

Двадцатилетний Иосиф, зачатый в горячую ночь Победы. Горячую и в переносном, и в прямом смысле – Гедеонов Колодезь догорал, отстраивать потом пришлось заново – тем, кто уцелел в нелегком бою. Иосиф был зачат с молодой вдовой Якова Сарьина, павшего в тот страшный день – Книга Гедеона именно так, и только так, наставляла утешать, и другого утешения не признавала, – был зачат самим Гедеоном. Именно Иосиф должен был стать со временем Преемником – понял старец, заглянув в день двадцатилетия в серо-стальные глаза сына. Гедеон ошибся. Ошибся, пожалуй, впервые в жизни, и грех винить его за ошибку: когда много десятилетий вокруг лишь верные, верность их начинаешь считать неизменной и естественной – и ищешь меж них лишь Силу.

Неимоверно велика оказалась цена той ошибки.

Преемником Иосиф не стал.

Не стал, прельстившись очень скоро иным служением.

Прельстил его пришедший (вернее – принесенный умирающим) в Гедонье человек страшный и яростный, имевший много имен. Товарищ Андрей – так звали пришельца подобные ему. Казимир Янович Захаржевский, он же Самуил Дорибаум, он же Анджей Буровский, он же… – много разных имен числилось в розыскных листах человека, и многими прозвищами называли знавшие его. Не знали лишь, как ласково звала его в детстве мать – и была ли вообще она у товарища Андрея.

Человек умирал – истощенный, обмороженный, бог знает откуда и сколько верст прошагавший весенней, но еще заснеженной пармой. Умирал – и не мог умереть, не передав кому-либо своей ненависти и страстной своей ярости.

Он бредил, он выплевывал страшные слова вместе с кровью и с кусками своих легких. Он то кричал, то шептал еле слышно – и нашедшему его в парме Иосифу приходилось низко нагибаться, чтобы услышать. Иосиф слушал и запоминал все, до последнего слова, —. и перед мысленным взором его распадались престолы и рушились могущества, и землю потрясала поступь покрытых язвами и лохмотьями полчищ, и море крови нависало огромной, готовой поглотить весь мир волной, и готовился выйти из моря того Освободитель.

Иосиф понял, что его обманывают. Не сейчас – его обманывают давно, с самого детства. И с детства стоит он под чужими знаменами.

Через три дня товарищ Андрей умер.

Иосиф не стал искать неофитов в Гедонье. Просто исчез пару месяцев спустя – по Кулому шли, сталкиваясь со страшным грохотом, белые громады, – и исчезнувшая вместе с Иосифом легкая, с низкими бортами лодка-гулянка никак не могла добраться целой в этом ледяном аду до низовьев, до Печоры…

Его считали погибшим.

Но в конце следующего лета куломский рыбак Маркел Парфёнов принес весть: младший сын его, Викентий, тоже ранее бывавший в Гедонье, встретил среди сольвычегодских мастеровых парня, очень похожего на побрившегося и подстриженного Иосифа. Рабочие парня, несмотря на молодость, крепко уважали. И звали – товарищ Осип.

Питер.

Она смогла провести одна восемнадцать часов – не больше и не меньше.

Потом рванула в “Пулково”, не дожидаясь утра.

На Ухту рейсов не было, туда летали два раза в неделю. Подвернулся борт на Сыктывкар – дорогой, коммерческий, – и через два часа Наташа уже сидела в кресле “Як-45”.

Только не спрашивайте, зачем она это сделала.

Сам не знаю.

Она не была Воином.

Наверное, Наташа могла стать Воину верной подругой и растить достойных сыновей, видящих отца лишь в кратких передышках сражений, но Воином она не была.

Так зачем? Не знаю…

Можно знать все: чем пахнет раннее утро перед атакой; и какой болью отдает плечо после выстрела – на третий день затяжного жестокого боя; и насколько тяжелее становится друг, которого выносишь на плечах из пекла, – в тот момент, когда понимаешь: не донес; и с каким звуком внутри ломается ребро – твое ребро – от попавшей в него пули. Можно знать все – и даже тактико-технические характеристики заморского противоракетного комплекса “Патриот”. Лишь одно не дано знать нам, братья Воины: за что любят нас наши подруги…

И на что способны при этом.

Глава 7

Другая Битва. Другой Воин.

Амбразура жжет лицо. Глаза слепит, глаза хотят лопнуть – и хоть так отдохнуть.

Двадцать семь часов.

Двадцать семь часов подряд. Смены нет – и не будет. Он не помнит, когда в последний раз ел и спал. В ушах ревет труба. И, параллельно, – гремит барабан. Неприятное сочетание. Под барабан маршируют солдаты. Под барабан казнят изменников. Он не хочет слушать и слышать этот неумолчный стук – но барабан гремит.

Все громче и громче.

Амбразура жжет лицо. Глаза слепит, глаза хотят лопнуть . – и хоть так отдохнуть. Патронов очень мало, надо экономить каждый. Указательный палец уже не слушается, нагло двинул в самоход – он пускает в ход средний. Надо жать на спуск. Надо драться. Потому что труба зовет.

Но! – страшное сомнение. Его ли это Битва? Может ли он сделать хоть что-то – здесь?

Барабан гремит…

Три года назад он услышал самое страшное: что он дезертир. Что он не взял автомат и не пошел победить или пасть. Ничего страшнее мужчина не может услышать от женщины. От любящей и любимой женщины.

Барабан гремит… И почти заглушает трубу – но труба все равно слышнее.

Это была чужая война. Чужие самолеты рвали чужое небо – и от чужих бомб рушились чужие дома. Но там гибли дети.

Он не пошел.

И услышал – что он дезертир.

Если он ошибся. Если он вдруг ошибся…

Амбразура компьютера жжет лицо. Глаза слепит, глаза хотят лопнуть – и хоть так отдохнуть. Патронов очень мало, около сорока, если считать знаки препинания, – и надо экономить каждый.

И он понимает, что если немедленно не заснет хоть на пару часов – умрет. Прямо здесь и сейчас.

Умирать не хочется. Хочется уснуть. И он ложится. Но – в ушах гремит барабан. Барабан рвет перепонки. И он понимает – бунт в тылу. Банальный бунт организма. Организм нагло требует привычную дозу – и не желает выполнять команду “отбой”. Чуть больше суток назад он решил, что не хочет выкуривать две с лишним пачки в день, – и перестал. У организма – другое мнение, он требует дозу…

А барабан в ушах – просто-напросто повышенное давление. Все элементарно. Сосуды тоже требуют дозу. Тук-тук-тук сердца напоминает о скорострельном оружии. У сердца свои претензии к работодателю. Все просто. Но под барабан никак не уснуть – и он начинает банально умирать. Прямо здесь и сейчас.

В квартире – он один. В аптечке – банальный набор: от головы, от живота, от гриппа. Хорошо быть здоровым человеком. Но иногда опасно. Телефон? “Скорая”? Телефон давно отключен, приходили какие-то бумажки, звучали какие-то звонки с предупреждающим о чем-то механическим голосом – но было не до них…

Жри! подавись! получи свой никотин и дай уснуть!

Лайтовская сигарета лишь подкашивает ноги. У второй он отрывает фильтр, прикуривает от первой…

Поздно! – злорадно отвечает организм. Раньше надо было думать!! Сейчас возьму и сдохну!!!

Он рычит.

И гасит сигарету о ладонь. Медленно. Больно. Злости и боли хватает, чтобы выползти из дому и поплестись к аптеке…

До аптеки сто шагов. Шаг, второй, третий… Вокруг весна. Четвертый, пятый… Дойду, думает он, не сдохну… Шестой, седьмой…

Другая Битва. Другой Воин.

Незачем всем менять штык на перо, а автомат на клавиатуру…

Вывод из этой истории гораздо проще. В бою может случиться всякое. Такое – тоже. Индивидуальную аптечку – держать под рукой! И – уметь пользоваться!

Парма.

Хибара неподалеку от берега. Неказистая, но крепкая. Из лиственничных бревен – а они здесь редкость. Гаврилыч привез их издалека, из низовьев, по Печоре и Кулому…

Рука чертит воздух в приветствии. Адель наклоняет голову.

– Здесь жил великий из сильных… Хайле, Гавриил!

Кажется – издалека, из непредставимой Бездны, – эхо ответа.

Иван вспоминает Гаврилыча. Неисповедимы пути… Этот постоянно пьяный старик…

Стоп! Пьяный? Иван, часто бывавший у родни в Парме, не раз видел Гаврилыча выпивающим. Да и многие видели. Любил пить на виду, в компании. В любой компании. Но пьяным… Нет, пожалуй, никто и никогда не видел старого браконьера валяющимся в алкогольном сне – а подобное зрелище и для Пармы, и для Усть-Кулома более чем обыденное, пили здесь всегда крепко, блаженно дрыхнущим на земле алкашом не удивишь никого. Но Гаврилыч… Даже шатающимся после выпитого старика не видели.

Стоп! Снова стоп!! Старик?! Седая щетина, морщины на загорелом лице – пацану Ване казался стариком, понятно, но дело не в этом… Иван увидел Гаврилыча в первый раз больше двадцати лет назад, приехав мальчишкой в Парму, в гости к тетке. Выглядел тот лет на пятьдесят с лишним – тогда. Значит… Значит, при их последней встрече, два года назад, в Усть-Куломе, на похоронах матери Ивана, – должно было Гаврилычу по меньшей мере перевалить за семьдесят. Должно было… Только…

Только выглядел он на те же пятьдесят с чем-то лет – крепкий мужик, не поддающийся старости. Вот так… Можно, конечно, предположить, что много лет назад, когда ничего о себе, кроме имени, не помнящий Гаврилыч вышел из лесотундры, лицо его небывало, лет на тридцать – сорок, старили следы свежих страшных ожогов и еще более свежего и страшного обморожения. Можно. Заодно можно придумать, почему следы эти постепенно и без следа рассосались….

…Иван не знает, что у Гавриила, прозванного в Парме Гаврилычем, полностью пропали не только шрамы от ожогов и обморожений – гораздо раньше точно так же исчез след от выбившей глаз и вдребезги раскурочившей правую половину головы пули. Пулеметной пули.

Потому что расстреливали их из пулеметов…

Гедонье. Семьдесят лет назад.

Расстреливали их из пулеметов – из двух старых максимок и пяти новеньких дегтяревских ручников (они уже четыре года, на год раньше, чем в РККА, сменили в Конторе старые добрые льюисы для проведения массовых акций).

Расстреливали всех – и уцелевших, и раненых, и даже павших: о загадочной живучести гедеоновцев слухи ходили самые странные.

Расстреливали заодно и стариков, и подростков, и женщин с детьми – но лишь тех, кто наотрез отказался грузиться на баржу, прицепленную к паровому буксиру с гордым именем “Товарищ Рудзутак”.

Расстреливали на краю неширокой и неглубокой лощины, промытой сбегавшими к Кулому вешними водами, – возиться и рыть в мерзлоте предписанную специнструкцией братскую могилу, конечно, не стоило – в сотнях километров от ближайшего жилья смешно и глупо. Расстреливали на краю лощины, сбрасывали вниз и, закончив, кое-как присыпали – соскобленной с южных склонов пригорков чуть оттаявшей землей да головешками с догоревших пожарищ…

Расстреливали тщательно – но все равно казалось, что кроваво-горелое месиво на дне лощины дышит, шевелится – словно кто-то не желает умереть и готовится восстать и вновь сразиться со своими убийцами. Это давило на нервы – и лишь железная воля командира удерживала карателей от немедленного отплытия – а тот не хотел уходить, не найдя того, что искал, – того, что увидеть и взять мог только он… Поиски не принесли результата – на третий день “Товарищ Рудзутак” задымил вниз по реке.

Затянутый в черную кожу командир стоял на носу буксира. Курил. На вид был он лет тридцати. Но внимательно взглянув в глаза его – серо-стальные, с неприятным красным оттенком, – умеющий читать по глазам мог понять, что командир гораздо старше.

Тогда они, эти кроваво-серые глаза, еще не спали.

Парма. Сейчас.

– Смотри внимательно, Страж! Это должно быть здесь…

Иван смотрит. И изумляется. Из хибары вынесено все. Все мало-мальски ценное; лишь на стенах рваные сети – память о последнем увлечении Ловца Душ Человеческих.

Но!

На полу, на самом видном месте, сверкает и переливается это. Маленький кинжал с рукоятью в форме распятия. Серебряный кинжал.

Иван нагибается. Не решается прикоснуться. Почему никто не унес? Что-то не так. Глаза Адель широко открыты. Она смотрит вниз, на грубо струганные доски пола. Над которыми наклонился Иван. Смотрит мимо кинжала…

Рука Ивана тянется. И останавливается. Он выпрямляется.

– Почему ты говоришь – зло.?Ведь оно… кинжал?

– Это – оружие Стражей. У него нет имени. Иные называют это Мечом Господним и думают, что оно дает силу Господа. Все не так, сила в руке… В твоей руке, Страж…

Вот как. Меч Господень, не больше и не меньше… Маловат твой Меч, Господи…

– Ты уверена, что оно лежит для меня? И почему никто не забрал? Раньше?

– Да. Гавриил хранил его для тебя. И никому не дано видеть это. И удержать в руках.

– А сам… Гаврилыч?

Назвать старика Гавриилом не поворачивался язык.

– Гавриил когда-то был Первым Стражем… В руках его это обращалось мечом из света и пламени. И пронзало Небо и Землю. Очень давно…

Гаврилыч, пронзающий небо и землю… Да-а… Но она не лгала. Никогда и ни в чем она ему не лгала.

Ну что же, Страж… Пора на пост… Бери оружие сам, раз разводящий тебя не дождался.

– Бери оружие, Страж. Бери левой рукой.

– А какой же еще? Я левша.

– Это всегда будет на твоей ладони. Невидимое другим и не мешающее тебе. Достаточно сжать пальцы… Страж нагнулся. Взял оружие. Трубы пели.

Сыктывкар. Аэровокзал.

Печора не принимала. Ухта не принимала. Усинск не принимал.

И, конечно, не принимал Усть-Кулом. Он был слишком близко – каких-то сорок километров – от центра гигантского облачного купола, повисшего над землей неподвижно. И низко. А центр – был в Парме.

Самолеты не летали.

Авиаторы матерились.

Синоптики чесали в затылках.

Наташа металась по аэропорту потерявшей детеныша тигрицей.

Она нашла людей. Она умоляла. Она грозила. Она плакала. Она пыталась расцарапать чье-то лицо и пыталась отдаться. Она встала на колени.

Она улетела в перегруженном вертолете.

Кому-то пришлось остаться.

Вертолет полз между облаками и лесотундрой – и ему было тесно.

Полз в Усть-Кулом.

Наташа молилась.

И не знала: поможет?

Глава 8

Парма. Сейчас.

Оружие Стражей оказалось замечательно простым в использовании. Почти как дар – когда Иван научился отключать и включать тот по своему желанию.

Крохотный серебряный кинжал, видимый только ему, уютно устроился на левой ладони – словно прирос, но при этом не мешал выполнять рукой ни одно из обыденных движений и действий. А еще – Иван чувствовал, что нигде и никогда без его воли оружие руку не покинет – нельзя его ни забыть, ни обронить, ни дать похитить.

Немного смущал декоративный размер. Но не в размере, в конце концов, дело. Еще в “Хантере” он убедился, что и крохотная пулька способна творить большие дела.

– Что теперь? – спросил Иван, освоившись с оружием. – Сразу к Царю? Чтобы не оттягивать?

Он уже знал все. Или думал, что знает все. Знает, что нареченный – мальчик Андрюшка. Сын Маши, когда-то изрядно вскружившей голову Сане Сорину. Утонувшему на Куломе старшему брату Ивана. Самый обычный мальчишка… Но отец его – Осип. Царь Мертвых. А Даниэль говорил, что гораздо опаснее. И Адель говорит то же самое.

Проблема…

Решить ее некому – только ему, Ивану. Стражу. И – крохотному оружию на его левой ладони. Ладно… Надо посмотреть вживую на этого Царя. Надо глянуть на эти ворота…

– К Царю нам нельзя, – твердо сказала Адель. – Сейчас нельзя. Ты не можешь пустить оружие Стражей в ход немедленно. Точнее – можешь, но эффект будет странен. Ты погибнешь. Просто исчезнешь. Погибнут и исчезнут все, кто при этом окажется рядом. Исчезнет и Царь – но он единственный вернется. Очень скоро. Через несколько лет… С новыми силами.

Адель не лжет. Ни единым словом. Иван не отключает дар – но не из недоверия. Он верит ей. Он боится, что Адель может допустить ошибку…

Но Адель права.

Во всем.

Иван не понимает. Тогда – зачем все?

– Это сделано мудрыми руками, – терпеливо объясняет Адель. – Страж может стать ренегатом. Или – ему может изменить разум. Редко, но случается. Если такой Страж доберется до этого… Может случиться беда. У оружия Стражей присутствует нечто вроде сознания – на самом примитивном, эмпатическом уровне. Должно пройти не меньше нескольких часов – чтобы вы настроились друг на друга. И чтобы оружие убедилось – твои мысли чисты. Иначе – все будет как я говорила…

Все – чистая правда. Иван думает, что подобную защитную цепь стоит встраивать в любое оружие. Начиная со складного ножа. Не помешает, совсем не помешает…

– И как провести эти несколько часов?

– Побудь один. Бодрствуй. Уйди в лес и постарайся не думать ни о чем…

–А ты?

– Я попробую пока заняться Царем Живых… Чтобы за Эти часы не случилось непоправимого…

– Но как? Ты же сама говорила… Что должен я, что никто из живых не властен над Царем…

– Все так. Живые над ним не властны. Я найду мертвого. Он тоже не сможет многого, но… Но с его помощью нам будет легче.

Иван морщится. Мало приятного – прибегать к помощи мертвых.

– Хорошо, – говорит он. – Тогда я пошел. Раньше начнем – раньше Закончим. Адель кивает.

И улыбается. Улыбка ее горька. Дорогую цену заплатила Адель за свое знание об оружии Стражей. О Мече Господнем.

Страшную цену.

Гедонье. Семьдесят лет назад.

Расстреляли их тщательно – но все равно казалось, что кроваво-горелое месиво на дне лощины дышит, шевелится – словно кто-то никак не желает умереть и готовится восстать и вновь сразиться со своими убийцами.

На седьмой день так и случилось. Но сражаться было уже не с кем – каратели уплыли. Восставший со дна лощины был похож на труп, на любой труп из той груды, что неохотно выпустила его из-под себя, – рваные пулевые отверстия на груди и в боку, правая половина головы разбита пулей, глаз вытек…

Но Гедеон был жив. Оружие, видимое лишь Стражам, поблескивало на изуродованной, лишившейся двух пальцев ладони. Второй Меч Господень лежал в надежном тайнике, хранившем Книгу Гедеона, и был укрыт в самой Книге, запечатанной семью печатями. Старец проверил – каратели тайник не нашли. Потом он поискал уцелевших – их не было. Ни одного…

Не хотелось жить и Гедеону – но он стал жить.

Сладил сруб из тонких стволинок здешних елочек – мороз старца не донимал, он давно научился не чувствовать жары или холода. Еды хватало: Гедеонов Колодезь был настоящей крепостью – неприкосновенные, на случай долгой осады, запасы в глубоко уходящих в мерзлоту погребах могли прокормить одного человека в течение долгих десятилетий. И прокормили – в течение этих десятилетий, потому что старец никуда уходить не собирался. Пост бросать было нельзя.

Он ждал Прорыва – в одиночку. Бесконечная полярная зима сменялась раз за разом коротким полярным летом – он ждал. Раны зажили, и шрамы бесследно исчезли, глаз и пальцы восстановились – он ждал. Сорок долгих лет промелькнули одним коротким днем – он ждал.

Первый и последний Страж ждал Прорыва.

И дождался.

Парма.

Хибара – такие здесь зовут балками.

Балок как балок, только грязный – снаружи и изнутри. Вонь. На грязных стенах – плакаты с голыми женщинами, тоже грязные. На грязном столе лежат деньги – много.

Мужчина, сидящий у стола, улыбается. Неприятно – многих зубов не хватает, оставшиеся черны. Глаза бегают: с денег на Адель, с Адель – на деньги. Потом – короткий взгляд на дверь.

Мужчина давно мертв, но не знает этого.

– Ты все понял? – Адель говорит стоя.

– Ну дак, за такие башли и кайтух прорюхает… Тока вот… еще бы аванес махонький…

Он крадучись встает, делает шаг к ней. Адель не реагирует. Пестрящая наколками рука ползет по платью. Адель молчит, синие глаза давят, толкают, отшвыривают мужчину. Он не чувствует ничего – он мертв. Рука ныряет в вырез…

Страшный вопль мертвеца, выдернутая рука обожжена, пальцы почернели, обуглились.

– Ты все понял, раб? – повторяет она, словно ничего не было. Голос и тон те же, но теперь – слабо, издалека – в них слышен отзвук битвы. Которая уже идет.

Он бормочет что-то утвердительное.

– Тогда иди!

Новое бормотание – кажется, про нехватку бензина на такой далекий путь…

– Иди! Тебе достанет всего! Он идет.

Глава 9

Окрестности Пармы. Вечер.

В лесотундре полным-полно грибов. В средней полосе их, появляющихся в июне, зовут колосовиками. Здесь ничего не колосится – со времен Никиты Сергеевича, свято убежденного, что и на мерзлоте должна расти кукуруза. Но грибов – много.

Привыкая к питерской жизни, Иван мимолетно удивлялся, что грибы там ездят искать. В парму (в ту, что с маленькой буквы) грибы ходят собирать. Чувствуете разницу? Грибов здесь немерено – зеленый мох усеян белыми пятнышками. В средней полосе похожие, но с коричневыми шляпками, грибы зовут подберезовиками. Здесь в основном елки – но белоголовым подберезовикам, на это, похоже, наплевать…

А Ивану наплевать на грибы.

Он сидит под невысокой елью, мягкая моховая кочка подается под телом лучше самого комфортного кресла. Рядом – оружие Стражей. Когда надо, оно легко покидает левую ладонь.

Ну и как на него настраиваться? Как дать ему настроиться на себя?

Иван не знает – сидит и смотрит. Смотрит на кинжал. На оружие Стражей. Память Ивана – память не ума, память предков, память крови – тянется, пытается пробиться в сознание вереницей смутных образов, но пока он не понимает их. Пока.

У оружия Стражей тоже есть память – примитивная, рудиментарная память металла. Оружие помнит немногое – чьи глаза могут увидеть его. И чьи руки взять… А еще крохотный серебряный кинжал помнит пронзившую его вспышку боли и яростной силы – пронзившую в тот момент, когда погиб в самоуничтожающем пламени его брат-близнец – другое оружие Стражей.

Другой Меч Господень.

Москва – Вена – Гедонье – Парма. Тридцать лет назад.

Шила в мешке не утаишь. Наземного ядерного испытания, недавно запрещенного конвенцией, – тоже. Западные агентства и радиостанции заходились истеричным лаем, обвиняя коварных коммунистов-клятвопреступников во всех смертных грехах.

МАГАТЭ* было гораздо сдержаннее, тон прозвучавшего в Вене заявления оказался мягок: ребята, да признайте вы, что случилось что-то нештатное, мы вас слегка пожурим – и дело с концом. МАГАТЭ всегда уважало Советский Союз – до Чернобыля по крайней мере…

ТАСС отбивалось как могло и умело – обвиняя во всем буржуазных инсинуаторов и непонятный каприз природы – землетрясение на Полярном Урале. Дескать, земная мантия тряхнула стариной, вспомнив, как давным-давно рожала в муках Уральский хребет….

Впрочем, вся риторика ТАСС была направлена вовне границ Союза – внутри коротенькое, на десяток строк, и никем не замеченное заявление прозвучало лишь спустя три недели после происшествия… Никто не обратил внимания: ну землетрясение, ну эпицентр в необычном месте, ну сколько-то там баллов по какой-то там шкале – ну и что? Ни жертв, ни разрушений нет.

Но посвященные люди в посвященных конторах не верили сказочке о землетрясении – сами ее и сочинили. Посвященные ломали голову и заставляли непосвященных рыть носом землю. Никому не понравится такая нештатная ситуация – когда пусть у черта на куличках, пусть в безлюдной лесотундре – взрывается не пойми что неизвестного происхождения мощностью почти в мегатонну. Где в следующий раз такое ЧП стрясется?

* МАГАТЭ – международное агентство по атомной энергии. Образованная в 1957 г. специализированная организация ООН со штаб-квартирой в Вене.

Вертолеты прочесывали парму частым гребнем – не то что ни одного неисследованного квадратного километра – ни одного пропущенного гектара не осталось. Счетчики Гейгера молчали – мертво. Посвященные недоуменно сошлись на том, что байка с землетрясением нежданно угодила в десятку. Пригласили инспекторов МАГАТЭ – пускай тоже поищут и подивятся…

…Одинокую фигуру, сначала ползущую, потом бредущую по лесотундре, с вертолетов не заметили. А заметив – не обратили бы внимания. Охотник, кому еще. Зеки по снегу в бега не подаются, ждут “зеленого прокурора”.

К окраине Пармы Гедеон вышел спустя почти месяц после странного землетрясения. После запрещенного конвенцией наземного ядерного взрыва. После попытки Прорыва. Прорыва, остановленного им в одиночку, ценой гибели Меча Господня и собственной жесточайшей амнезии… И не только амнезии.

Был старец страшно обожжен и одновременно обморожен. Половина костей сломана – а крови Гедеон потерял больше половины. И – не помнил о себе и вообще обо всем ничего. Вспомнил спустя пару недель лишь собственное имя. Прежнее имя, стародавнее, носимое когда-то в миру. Мирское имя старца Гедеона было Гавриил.

В Парме его прозвали Гаврилычем.

Парма. Ночь.

Марья корчится на полу. Пытается встать, ничего не получается.

Грязный мужчина мастерски владеет этим ударом, он отрабатывал его много лет. Обездвижить, оставив в сознании. И раньше времени не убить – мужчина не очень любит совокупляться с остывающими трупами…. Но сегодня он послан за другим.

Ночь – светлая, как день. Река. Обмякшее тельце на днище моторки. Царя Живых убить нельзя, можно связать маленького мальчика. Широкий скотч пронзительно трещит – как натянутая кожа барабана под штыком…

Ревет изношенный “Вихрь” – он стар, но не сломается – его достанет на долгий путь.

Лодка летит по Кулому.

Степь. Граница. Рассвет.

Последний урок – урок перед боем.

Степь пахнет пожаром. Горит далеко, на другом берегу реки, – но ветер дует оттуда. И доносит гарь, и стонущую под копытами степь, и звон оружия, и далекий зов трубы.

Они – на этом берегу. Вместе. Пока еще – вместе.

…Ну что, господа кадеты… Что знал и умел – тому вас научил. Дальше – сами, братья Воины. Пора прощаться.

Что? Не закончил про Ивана и Адель? Добились они своего или погибли?

Вот так… Вот так и бывает. Учишь, учишь… Думаешь – Воин, а он все кадет… Да не умирают Воины! И не погибают! Даже павшие… Они Побеждают.

И вы идете – Победить. Или Пасть. Но тогда – то и другое сразу.

А я?

Я пока остаюсь… Сами видели – опять целый эшелон желторотых. Нельзя их сразу – в огонь… Убьют.

Но, братья Воины, никто не думает, что я тихо умру в обнимку с уткой, клизмой и капельницей? Никто… Воины так не думают. Ни о себе, ни о других Воинах…

Труба еще позовет.

А про Адель и Ивана я вам сейчас доскажу. Коротко, по-военному.

Но сначала – попрощаемся.

Чтобы труба не застала врасплох.

Хайле, братья Воины!

И никогда не говорите: Победа или смерть!

Только Победа!

Степь.

Эскадрон на рысях входил в обмелевшую, узкую по летнему времени реку. Последние кони еще не замочили подков, а передние шеренги уже поднимались на пологий берег.

На тот берег.

Он – остался на этом.

Звонко пел корнет-а-пистон, и река бурлила под копытами, и капли воды, разлетаясь в стороны, казались алмазами в лучах рассветного солнца.

Еще один алмаз упал на пожелтевший ковыль – на этом берегу. Одинокая слеза. Воины плачут так. Иногда. Редко…

А про Ивана и Адель он кадетам досказал.

Коротко.

По-военному.

Парма. Утро.

Рассвета нет – солнце не исчезало, лишь наполовину окунулось в лесотундру – а сейчас вынырнуло обратно… Настройка закончилась – в какой-то момент Иван понял, что может делать оружием все – и оно ему подчинится.

…Иван идет по улице поселка. Где сейчас Адель, он не знает. К Царю (к мальчику Андрюше?) Иван хочет сходить в одиночку.

Поселок пуст и кажется мертвым, но Ивану не надо спрашивать дорогу – он помнит дом на берегу, проходя мимо которого Саня Сорин замолкал на полуслове. Чуть покосившийся дом из серых бревен. Совсем рядом. Иван идет туда уверенным шагом – и замирает.

Навстречу – Наташка.

Он ни о чем ее не расспрашивает.

И ни о чем не рассказывает.

Просто они идут к Царю Живых вместе.

К маленькому светловолосому мальчику.

К Андрюше.

Адель-Лучница ликует. Как никогда близок час торжества ее. Скоро сойдутся в Гедонье, в старой раскольничьей деревушке:

Она.

Страж.

И оружие Стража.

Кровь Царя прольется. Или не Царя – если…'Если сомнения Стража справедливы. Когда Страж сомневается в чем-то – это серьезно. Это очень серьезно, но… Теперь Адель все равно – сбылось ее Наречение или нет. Потому что теперь она знает – и Даниэль, Третий Всадник, жизнью своей заплатил за это знание. Она знает, кем был Царь Мертвых – до того, как занял свой трон. Сейчас Адель все равно, стал ли его сын – мальчик Андрюша – Царем Живых или нет. Кровь мальчика, пролитая Стражем – именно и только Стражем, – в любом случае сделает свое дело.

Сбудется, что предначертано. Страж зряч – и ошибка пятилетней давности не повторится. Страж смотрит ее глазами – он сделает все как надо, и не дрогнет рука его. И – самое главное, в чем совсем недавно не могла она признаться даже себе – Стража ведет ее Любовь. Любовь Перэой Всадницы, посланной Победить… Победа будет едина – ее и Стража! И един будет их Путь – прекрасный и страшный – до самого своего конца – тоже страшного. Но – прекрасного! Потому что Адель нашла Любовь…

Адель-Лучница ликует.

Час близок.

Кулом. Утро.

Лодка летит вверх по реке – моторка грязного мужчины.

Все изменилось. уже не связан – сидит на скамейке, смотрит на вцепившегося в рукоять “Вихря” человека с мертвыми глазами. Мертвого человека.

Мальчик наречен Царем Живых. Но мертвыми он тоже может командовать. И он командует: быстрее! Мертвец и его старый мотор стараются. Очень стараются.

Лодка летит вверх по Кулому – к заброшенной раскольничьей деревушке.

К Гедонью.

Глава 10

Парма.

Иван осторожно опускает Марью на кровать. Наташа делает что может – но может она немногое. Удар мертвого мужчины – смерть в рассрочку. Губы шевелятся почти беззвучно, Иван низко наклоняется к ним – но понимает все.

Каменеет лицом. Нет никакого Царя Живых. Есть маленький мальчик в лапах человекокрысы. Все вернулось. Борца с вселенским злом из него не получилось и не получится – извини, Адель. Придется заняться знакомым делом. А оружию Стражей на его левой ладони придется заменить карабин “Везерби” – тоже извини, не для этого тебя делали…

Иван идет к берегу Кулома, на ходу выдает инструкцию Наташе. Наташа останется здесь, с Марьей. Он скоро вернется. Все будет в порядке.

Повезло. На берегу лодка-гулянка с мотором – длинная, деревянная, с низкими бортами. На дне снасти – кто-то собирается на рыбалку. Самого рыбака не видно. Иван выкладывает сети и какие-то свертки на береговой песок, берется за шнур стартера – извини, браток, порыбачишь в другой раз. Мне тут срочно поохотиться надо.

Мотор не успел взреветь – сзади крик.

Наташин.

– Я люблю тебя! – выкрикнула она.

Он обернулся.

Вот и все. Конец всему. Сейчас он скажет, какая я хорошая или какие у меня красивые глаза, а у меня не красивые глаза, у меня сейчас заплаканные глаза, или он ничего не скажет, и это будет еще хуже, он подойдет и поцелует, или проведет рукой по волосам, или мы снова будем ночью вместе, если доживем до ночи, или, что всего страшнее, – он соврет, что любит меня, думая, что так лучше…

– А я тебя нет, – сказал Иван. – Извини.

Усть-Кулом – Гедонье. Месяц назад.

Рыжий конь поднялся на дыбы со свирепым ржанием, передние копыта яростно рассекали воздух – а задних копыт, и ног вообще, не было – конское тело заканчивалось, на манер русалочьего, рыбьим хвостом. Даже скорее не рыбьим – закрученным в спираль хвостом змея, дракона, и жало на конце того хвоста напоминало огромный меч, обращенный для удара туда же, куда и копыта.

Компания именовалась “Кэльпи-авиа” (ее владелец – не знавший чужих языков и произносивший по слогам заковыристо-иностранные слова – обожал такие названия) – гидросамолеты, авиетки, вертолеты, рейсы в дальние поселки и на затерянные в тайге и тундре промыслы. А изображенный на серо-голубом борту вертолета рыжий жеребец с рыбоящерным хвостом, надо думать, и являл собой пресловутую кэльпи – водяную лошадку кельтских мифов.

– А не слетать-то нам на Кулом, в верховья, а? – раздумчиво спросил Степан Викентьевич Парфёнов, более известный под прозвищем Маркелыч. – Что и как разведаем, может, промысел поставим… Места там вольготные… Как думаешь-то, Аполлоша?

Молчаливый пилот вертолета, названный Аполлошей, не стал отвечать на обращенный, по видимости, к нему вопрос.

Он не первый год летал с Маркелычем (заодно выполняя обязанности телохранителя и личного врача) – и знал, что на деле это приказ, ясный и недвусмысленный. И требующий немедленного исполнения.

Но сейчас произошло небывалое – пилот медлил, покрытое старыми шрамами и ожогами лицо выражало сомнение. Страшное сомнение. Пилот не стал отвечать, но очень внимательно посмотрел на Парфёнова. Тот кивнул, ничего не добавив. Бездонно-синие глаза на изрезанном морщинами загорелом лице Маркелыча глядели без тени неуверенности. Пилот пожал плечами и полез по приставной алюминиевой лесенке в кабину. Аполлоша, кстати, было прозвищем – пилот носил фамилию Саранчук.

…Летели не над извилистой лентой Кулома и не напрямик – Маркелыч предпочел зайти к Гедонью с северо-востока, дав изрядного крюка над болотистой тундрой. Рисковый мужик, презирающий любые страхи, – иногда Маркелыч бывал острожен до маниакальности. И мог выжидать долгие месяцы, делая вид, что позабыл о своих прежних планах, – выжидать, чтобы нанести стремительный и беспощадный удар.

Сейчас он выжидал пять лет. Пять лет, прошедших после экспедиции Сидельникова. Ничего за эти пять лет не произошло. Ни один Страж не появился в Гедонье – даже слепой, даже забывший все. Не появился пусть и случайно…

Все кончено.

Гедеоновой Стражи больше нет.

Нет Стражи Колодезя.

Долгое, бесконечно долгое служение Парфёна, Маркела, Викентия, Степана – у него было много имен – подходило к концу. Точнее – входило в новую стадию.

Очень скоро он понесет миру то, что послан нести.

И возьмет с мира то, что послан взять.

Маркелыч улыбался – страшно. Синие глаза горели – еще страшнее. Казалось, достаточно этим глазам глянуть на людей – и они начнут убивать друг друга.

…Все произошло неожиданно. И быстро. Стрелки приборов сошли с ума. Саранчук терзал ручки и тумблеры. Молния ударила в вертолет. Ударила снизу – из идеально-круглого блюдечка тундрового озерца. Маркелыч взвыл. Саранчук вцепился в штурвал. Попытался перевести винт в демпфер… Вторая молния. Тут же – третья. Обломки рухнули в болотистую тундру.

Так пали эти двое – первые из сильных.

Хайле!

Их не искали – здесь. О последнем маршруте Маркелыча не знал никто. Для всех он полетел на Цильму – проведать тамошние промыслы.

…А крошечное тундровое озерцо, выплеснув всю энергию, стало на время самым обычным водоемом – правда, без рыбы и иной живности. На короткое время – до первой случившейся в округе грозы. Двадцать четыре подобные ловушки окружали по широкому периметру Гедеонов Колодезь. Их создатели понятия не имели об авиации, в том числе о боевой, – но знали толк в борьбе с Драконами неба. Система ПВО опустевшего Гедонья до сих пор работала надежно…

Впрочем, к северу от Колодезя, на студеных берегах Печорской губы, тоже имелись кое-какие сюрпризы – для зверей, любящих вылезать из моря…

Синяя Курья. Перекат Ольгин Крест.

Удар. Мотор ревет бешено и впустую.

Иван глушит его, запрокидывает. Не просто срезана шпонка – винт слетел. Камень. Валун. Все, отдавались… Неизбежная на воде случайность. Весел нет. Хозяин лодки не удосужился положить, разгильдяй. Или не успел. Теперь в Парму, тихим ходом. Сплавом…

Нет!!!

Обратно нельзя, Иван знает. Тогда будет плохо. Царь он или не Царь – мальчику будет плохо. Тот урод, что покалечил Марью, шутить не станет. Пополам порву…

Порви, порви…

Но сначала догони.

Думай, Страж.

Лодка скользит вниз по течению. Он опускает руку в Кулом. Бр-р-р…

Тут же переваливается за борт – не оставляя себе времени для раздумий и сомнений. И не подумав – что будет делать на берегу, если доплывет.

Скоро выясняется, что вопрос это риторический. Потому что он не доплывет. Потонет. Утопнет. Булькнется. Сгу-ляет к Нептуну. Или к Голому Гансу…

Тело крутит судорога, сердце объявляет ультиматум: все, ребята… шабаш… сколько можно? я останавливаюсь! еще пять ударов – и точно останавливаюсь… четыре., три… два…

Но Иван вдруг понимает – что доплывет.

Потому что на берегу появилась Адель.

Она делает все, что может, – ее силы вливаются в его ослабевшие руки и ноги, сердце испуганно прикидывается дурочкой: да я что? нельзя пошутить, что ли? уже стучу, стучу…

Ноги у Адель подкашиваются, но она стоит. В ушах колокола и рев драконов. Все ее силы – у Ивана. Хочется оплыть на песок и закрыть глаза. Она стоит.

А он плывет. —

Плывет к ней.

И все-таки тонет. Тупой каприз паскудницы-природы. Валун на дне, поток воды. Завихрение. Турбулентность. Короче – водоворот. Иван исчезает.

Секунда.

Вторая.

Третья.

Десятая. Она – с ним.

Она тонет вместе с ним.

Она захлебывается вместе с ним.

Она задыхается – пальцы рвут воротник, забыв, что воротника нет.

Пальцы рвут шею – кровь хлещет.

Она идет к воде.

Она любила его и не спасла.

Она отдала все, что у нее было, – и не спасла.

Она сделала все, что могла, – и не спасла.

Сейчас она сделает, что не может.

И отдаст – что осталась. Осталось немногое.

Ее Любовь.

И жизнь.

А не может она – плавать. Не научилась как-то. Да и зачем рожденному летать, на самом деле…

Она идет на воду.

Глаза мечут молнии.

Смерти нет. Есть Победа. И Любовь…

Ангел Гнева идет!!!

Трепещите!!!

Расступайтесь!!!

Вода трепещет…

И покорно расступается.

Она идет по мокрому песку. Справа и слева – дрожат вертикальные стены воды. На песке – рыбы. Шевелятся, раскрывают рты… И Иван. Он не шевелится.

Адель опускается на колени. Касается холодного лба.

И плачет.

Впервые за свою Вечность – плачет.

Она не умела плакать. А все оказалось просто – достаточно узнать Любовь. И попрать смерть.

Адель-Победительница, прекрасная всадница на белом коне, – рыдает как девчонка.

Слезы падают и становятся сапфирами. И мешаются с рубинами – это ее кровь. Кровь из разодранного горла. Иван открывает глаза.

Они на берегу.

Она смотрит в его глаза и видит там себя. И смеется – очень молодо смеется. Она молода – только что умерла и родилась. Как ты здесь оказалась? – разлепляет губы Иван. Она смеется, не может остановиться. Шла… ха-ха… слышу: ха-ха… кто-то булькает… хи-хи-хи-хи…

Истерика.

Говорят, в таких случаях помогает пощечина.

Иван целует ее.

Ольгин Крест, чуть позже.

– Тебе надо спешить, Страж. Нам надо спешить. Царь близок к Вратам. Человек, похитивший мальчика, – не властен над Царем. Хоть он и мертв – подчинил его своей воле. Цари Живых могут многое, очень многое…

Все это – правда. Значит… Гнаться за взбесившейся человекокрысой не стоит? Надо преследовать Царя? Но как? На чем?

– Я бы и рад спешить… Адель, ты, часом, левитировать не умеешь? Как ты здесь оказалась? Если умеешь – подбрось тут недалеко, до Гедонья…

– А сколько платишь? – смеется она.

– Сговоримся, шеф… Полетели?!

– Я не умею левитировать. Я лишь могу оказаться там, где есть ты. Издалека, из очень далекого далека. Это легко – оказаться там, где тебя ждут. И откуда протягивают руку.

В Гедонье их никто не ждет. Только . Или маленький мальчик Андрюшка.

– Плохи дела… . Дела плохи.

На реке – ни лодки, ни катера.

– Ты не боишься мертвых, Страж?

Он удивлен вопросом. Он хочет пошутить, что мертвые не кусаются… Но теперь Иван знает – мертвые кусают живых. И он говорит:

– Не боюсь.

– Второй раз спрашиваю я тебя, Страж: ты не боишься оживших мертвых?

Он понимает, что это ритуал – неведомый ему. И отвечает то же самое.

– И в третий раз спрашиваю я тебя, Страж: ты не боишься своих оживших Мертвых?

Он молчит. Он не готов встретить своих мертвых. Пока не готов. Ему нечего сказать им.

Где-то поет труба.

Совсем уже близко.

Он говорит:

– Не боюсь.

Кулом.

Береговой откос. Пять лет назад здесь пристал катер Сани. “Маша-Целка”. Теперь – моторка мертвого мужчины.

Маленький мальчик выпрыгивает на берег.

Мертвый сидит неподвижно. Он выполнил все приказы.

Новых нет.

Мальчик легко идет вверх. Вверх по склону.

Сзади хриплое бульканье.

Мальчик оборачивается:

– Не знаю, дяденька… Делай что хочешь… Только ты хорошо подумай – что же ты хочешь. Это понять не просто, дяденька…

Мальчик поднимается. И уходит.

Мужчина сидит. Думает. Или ему кажется – что думает.

Сидит долго.

Потом разувается.

Достает ружье.

Клацает зубами по дулу. Давит пальцем босой ноги на спуск. Мозги летят к небесам. Зеленые, гнилые – мозги трупа.

Не долетают и падают вниз.

Глава 11

Кулом. Ольгин Крест.

Адель говорит слова на незнакомом языке.

Страшные слова, запретные слова – до Последнего Дня не должны звучать они. Но звучат здесь, на пустынном берегу.

Воды чуть ниже переката беззвучно раздаются. Посреди реки застывает катер. Когда-то белый с синим, сейчас к этим двум цветам обильно добавился коричневый – от ржавчины. И зеленый – от водорослей. Потоки воды изливаются из разбитых иллюминаторов, из рваных дыр в бортах. Изливаются – и иссякают. Полустертые красные буквы названия: МАША.

Катер Сани Сорина.

Корабль-призрак.

“Маша-Целка”.

“Мария Целеста”.

Иван проглатывает комок в горле.

Комок раздирает горло в кровь.

Питер – Кулом. Пять лет назад.

Сидельников не был кабинетным интеллигентом-профессором, как сначала подумал о нем Гедеон, ставший просто Гаврилычем. Не был он и маскирующимся под ученого мародером, любителем старых икон, – как подумал о нем Гав-рилыч потом. Он был и тем, и другим – одновременно.

Пожалуй, немного Сидельников старался походить на доктора Индиану Джонса – сорок семь лет, легкая проседь, очки почти без диоптрий, верховая езда, стендовая и пулевая стрельба, черный пояс, вместо знаменитого хлыста – нунчаки. Студентки млели. Аспирантки – тоже. Он, не будь дурак, – пользовался.

Серьезно занимающиеся наукой .люди, заслышав его фамилию, морщились – но мимикой и ограничивались, плохого о Сидельникове не говорили. Боялись связываться: был он злопамятен и – все знали – имел дружков-подружек среди профессуры, ходившей во власть во время первой демволны – и не до конца еще из той власти вычищенных.

На тусовке “Демориала”, посвященной какой-то всеми давно забытой дате, Сидельникову и досталась полупрозрачная папочка с несколькими ксерокопиями старых оперативных документов. Вручившая папочку дама неопределимого возраста страдала логореей и неизлечимыми дефектами речи – но главное он понял. Ему предлагали написать статью о гонениях, коим подвергались бедные верующие в годы тоталитаризма, на примере почти поголовного уничтожения малочисленной секты раскольников-гедеоновцев…

Для виду согласившись, он получил папку в безраздельное пользование. Статью Сидельников писать не собирался ни секунды, заинтересовавшись другим. Два дня назад на его электронный адрес пришло письмо-запрос из-за океана – от посредника, помогавшего Сидельникову сбывать кое-какие раритеты. Серьезные и богатые люди заинтересовались конкретной рукописью семнадцатого века – Книгой Гедеона. И были готовы заплатить за нее хорошие деньги. Вопрос был в одном – где и как искать Книгу… Полупрозрачная папочка, по странному стечению обстоятельств, давала ответ.

Сидельников, расскажи кто ему, в жизни бы не поверил, что и запрос, и папочку с ксерокопиями организовал один и тот же человек – малограмотный северный рыбак, зимой и летом ходивший в кирзачах и в ватнике с обрезанными рукавами (в кармане – спутниковый телефон и визитки с золотым тиснением). Маркелыч не хотел рисковать в главном своем деле. Четверть века назад Гедеонов Колодезь тоже казался пустым и мертвым – но Мечник на рыжем коне видел (не глазами), что осталось от группы прорыва, и слышал рассказ ее чудом уцелевшего командира – Саранчука.

Сидельников, расскажи ему кто об этом, в жизни бы не поверил.

Зато другие – давно и с большой тревогой поглядывавшие на безвылазно засевшего на севере Второго Всадника – поверили сразу. И за день до отъезда спешно собранной малочисленной экспедиции к Сидельникову пришла девушка с золотыми волосами и запиской от коллеги, доцента Райзера, – коллега просил взять с собой его студентку и зачесть ей поездку как летнюю практику.

Русскоязычный И. Джонс посмотрел на кандидатку в практикантки – и сразу понял, зачем ориентированный не совсем на девушек Райзер поспешил от нее избавиться – дабы пресечь на корню любые сцены ревности от нынешнего своего томного и пухлогубого аспиранта… Посмотрел – и тут же утонул в бездонных синих глазах, напрочь забыв перезвонить коллеге.

Впрочем, Райзер не црг объявить записку подлогом, а практикантку – самозванкой. Уже – не мог.

Кулом. Ольгин Крест. Сейчас.

– А ты?

– Этот путь закрыт для меня, Страж… Ты позовешь меня – из Гедонья. Поспеши, Страж! И… я…

Она не закончила. Впервые Адель-Лучница не закончила изрекаемую мысль. Еще один сапфир упал на прибрежный песок – на радость грядущим геологам.

Иван смотрит на Кулом. На катер. Катер застыл неподвижно, быстрая серая вода Креста обтекает его без буруна, без всплеска. Одежда Ивана еще мокра. Бр-р-р… Но если взять чуть левее, мимо водоворота… Все равно: бр-р-р!!!

Он смотрит на левую ладонь. На оружие Стражей. И идет к воде.

Крик сзади:

– Страж!!

Он оборачивается. Губы Ад ель-Победительницы дрожат. Бездонно-синие глаза полны слез.

– Я люблю тебя, Страж…

Воин, прошедший тысячу Битв, Адель, посланная побеждать, подбегает к нему – совсем как шестнадцатилетняя девчонка подбегает к восемнадцатилетнему пареньку – уходящему победить или пасть.,..

Время остановилось.

Звезды погасли.

Горячее остыло.

Холодное нагрелось.

Воды стекли.

Горы сравнялись с равниной.

Жидкое застыло.

Твердое рассыпалось.

Материя собралась в плотный комок.

Вселенная умерла.

И Дух не витал – не было его, и не над чем было витать.

Не было Духа.

Была Любовь.

И – Все Взорвалось!

И бешеные потоки раскаленных частиц плазмы разлетались, и притягиваясь друг к другу, собирались огромными скоплениями, и звезды зажглись и выбросили из себя потоки чуть менее горячей плазмы, не улетевшей так далеко, стиснутой петлей тяготения, и родились раскаленные шары зародышей планет, и шары эти остывали, твердея, и миллиарды оборотов вокруг звезд были мертвы, и хаотичный бесконечный калейдоскоп атомов породил наконец хитрую и сложную молекулу, способную воспроизвести себя, и процесс пошел, и все более сложные системы хитрых молекул воспроизводили себя, не зная, что уже живы, а потом вдруг узнали, но так же долго жили, не задумываясь: отчего? зачем? – а потом задумались, ломая головы, или где и в чем там еще у них бродили мысли, и исписали тысячи томов, или в чем там они запечатлевали эти мысли, и сломали тысячи копий, или что там у них вместо них было, в спорах о Большом Взрыве (что взорвалось? откуда взялось, дабы взорваться?) или об Акте Творения (кто творил? из чего? и, главное, чем занимался до Акта? одиноко мастурбировал вне времени и пространства?), и не знали, не знали, не знали, что: Что все для них началось на пустынном берегу Кулома – когда время остановилось.

Ольгин Крест. Сейчас.

Страж поднялся с песка. И протянул руку Адель. Музыка родившейся Вселенной рвала уши. Он сглотнул, прогоняя наваждение.

– Скажи, Адель… Если мальчик… Если Царь погибнет – что тогда? Все закончится? Мы будем жить долго, мирно и счастливо? Чтобы умереть в один день?

Голос ее был полон печали:

– Нет, Страж… Не совсем так. Будет Битва. Явится Он – во всей силе и славе своей, и мы с тобой будем скакать у левого стремени Его, и трубы будут петь, и кровь будет остужать раскалившиеся клинки… И мы падем – вместе и рядом. В один день и час.

Она не лгала. Все так и будет.

Спасибо, Адель… За правду. Счастье бывает страшным. Но… Ладно. Никто и не планировал жить вечно, в конце концов. Битва так Битва. Лучше уж так – под трубу, чем в темном подвале… Или под капельницей.

– Иди, Страж… Иди и призови меня – оттуда. От Врат.

Голос ее был полон Любви. И он пошел – не оглядываясь.

Лучше не оглядываться, когда впереди такой конец Пути. А позади – любящая и любимая женщина. Страж пошел к “Марии Целесте”. По серо-стальной воде Кулома, Словно посуху.

Гедонье. Сейчас.

Страшное место.

Все вокруг мертво, и мертво давно, – и вместе с тем нет. Бывает и так.

Маленький мальчик идет среди останков деревни. На Севере дерево сохраняется долго, особенно лиственница – условия для гниения неподходящие. Сохраняется – если не вмешается огонь.

Гедонье выжигали, старательно и целенаправленно. Но кое-что уцелело. Мальчик, он же , идет неторопливо… Он что-то ищет.

И скоро найдет.

Глава 12

Кулом. Корабль-призрак.

Все повторяется.

Корабль мертвых несется вверх по реке.

Призрак стоит у штурвала – зыбкий, полупрозрачный.

Призраки в каюте – три Призрака.

Ивана Призраки не замечают.

Они о чем-то горячо спорят, призрачные губы шевелятся. Ни звука не вылетает из них. Сквозь призрачных пассажиров видна обстановка каюты – колеблющаяся, нереальная. Но такая, какой была когда-то. Если смотреть не сквозь них, напрямую, – сырость, осклизлая плесень, разложение, тлен…

Страж в каюте. Он не боится Призрака-брата, но… Он сидит в каюте, на краешке полусгнившего дивана. За иллюминатором мелькают берега – быстро, гораздо быстрее, чем пять лет назад. И Призраки движутся быстрее живых.

Иван замечает странную вещь – порой призрачные слова и призрачные жесты обращены к пустому вроде месту… И он понимает – один из пассажиров “Маши-Целки” еще жив. Пока жив.

За иллюминатором мелькают неприветливые, суровые берега.

Корабль мертвых несется вверх по реке.

“Мария Целеста”.

Гедонье.

Остановился.

Это была воронка. Очень большая воронка, вмятина в земле.

Внизу, в центре, были Врата. Он остановился на краю.

Андрюша.

Кулом. Береговой откос.

Пять лет назад здесь пристал катер. “Маша-Целка”.

Теперь – все повторяется. Иван выпрыгивает на песок. Дальше пути его и Призраков расходятся.

Рядом – моторка грязного мужчины. В ней – труп в последней стадии разложения. Страж не обращает внимания, бежит по откосу вверх.

Песок не осыпается под ногами.

Гедонье.

Крохотную фигурку на краю огромной воронки он видит издалека.

Воронка поросла густой и зеленой травой, для мерзлоты – редкость.

Врата Страж видит чуть позже.

Гедонье.

У них одинаковые глаза – у Царя Живых и Стража. Серые. Как сталь клинка. Как вода Кулома. Взгляды скрещиваются. Кажется – слышен звон столкнувшегося булата. И – далекий зов трубы.

Рука.

Узкая и сильная ладонь у него на плече.

Адель.

Он не один.

Впереди самое страшное – но он не один.

Врата не потрясали воображение. Спасибо Голливуду и его порталам, и телепортам, и звездным вратам, и внепро-странственным проходам, и подпространственным туннелям, и надпространственным калиткам, и гиперпространственным форточкам. И лично Стивену Спилбергу – есть и за океаном порядочные люди.

В общем, Врата как Врата.

Двухмерные и мерцательно-переливающиеся. Довольно большие – даже водитель-первогодок на бэтээре легко въедет. Только такое впечатление – БТР за этими воротами не сильно поможет. И БМП, и алюминиево-смешная БМД, и средний танк, и даже танк тяжелый – не помогут.

Звуки из-за ворот доносились вроде даже и не слишком угрожающие. Деловито-уверенные. Словно непредставимых размеров Звери жили там своей звериной жизнью – без надрыва, без яростного рычания и дикого воя. Но совсем не хотелось оказаться вовне – среди источников этих звуков. Еще меньше хотелось пустить Зверей внутрь, сюда…

А перед воротами был алтарь. Простой куб из матово-черного камня. На алтаре лежал . Он не двигался – безвестные создатели снабдили алтарь невидимыми, но эффективными путами. Но говорить Царь мог.

И говорил.

Страшны были слова его…

Голос Царя гремит и сотрясает все вокруг. Четырехлетний ребенок не может издавать такие звуки – но издает.

– Ты пытаешься оспорить Предреченное, глупый Страж? Кто ты? – вопрошу я тебя, и не сможешь ты ответить. Ибо не знаешь имя свое! Ты носишь имя, будто ты жив, но ты мертв! Ты – мертвый сын давно мертвых отцов! И не тебе спорить с Предреченным! Выйдут Звери, и будет им дано вести войну со святыми и победить их! И люди будут искать смерти, но не найдут ее; пожелают умереть, но смерть бежит их! И приидет царствие мое! Я, отворил Врата, и никто не сможет затворить их!

Оружие Стражей чуть подрагивает на левой ладони. Царь продолжает вещать. И слова его – не просто слова. Алтарь начинает дергаться и раскачиваться. Невидимые путы готовы лопнуть. Звуки из-за ворот становятся громче. Равнодушие из них уходит – слышится торжество. Но, может, это лишь кажется…

Адель бледна и напряжена. Руки ее выполняют пассы – быстрые, перетекающие из одного в другой, неразличимые глазом.

Царь Живых смолкает. И закрывает глаза.

Алтарь перестает раскачиваться. Из-за ворот рычание – разочарованное.

Адель отирает холодный пот со лба. Видно, насколько нелегко ей дались последние минуты.

– Убей его, Страж. – В голосе усталость, ничего больше. Иван медлит. Потому что не может понять – лгал Царь или нет. Дар молчит. Молчит, словно и нет его. Так же было с гадалкой. С мадам Клементиной.

Врата колеблются. Незваное и страшное готово прорвать тонкую мерцающую завесу.

Надо решать.

И он решает.

Рука поднимается.

Левая рука.

И – одновременно с этим подъемом – оружие Стражей удлиняется. Превращается в сверкающий меч, направленный острием вниз.

Меч срывается и падает.

Неотвратимо.

Безжалостно.

Ничто и никто не может остановить руку Стража, когда в ней оружие его.

Меч летит вниз.

В сердце Царя.

Глава 13

Гедонье. Пять лет назад.

Адель застонала. Застонала от боли. Не будь это так больно – даже для нее, – она бы по достоинству оценила старую выдумку Гедеона-Гавриила. Старец, казалось, предусмотрел все – в том числе и возможность того, что перенести оружие Стражей – запасное оружие Стражей – или даже стать его хранителем придется кому-либо, не способному ни увидеть, ни взять в руки Меч Господень.

Футляром, контейнером, сейфом для Меча служила Книга Гедеона. Но – несъемным футляром. Семь печатей запечатывали Книгу – и никто на земле не мог открыть ее. Никто на земле, и под землей, и на небе, и под небом – не мог… Снаружи, сверху – голоса. Крик Сидельникова – в катакомбы под Гедоньем доморощенный доктор Джонс не полез. Печати жгли руку небесным огнем, Адель застонала от боли.

Взяв Книгу, она пошла назад. И вверх.

Адель застонала.

Меч глубоко увяз в камне алтаря – по самое перекрестье. Рядом с Царем Живых.

Страж не может промахнуться, и никто не может остановить руку его. Никто, кроме Стража. Правая рука Ивана до сих пор сжимала запястье левой…

Он медленно, по одному, разогнул скрюченные пальцы. Поработал кистью, восстанавливая кровообращение.

За Вратами – торжествующий рев.

Царь Живых, сын Царя Мертвых, не открыл глаза. Лежал с мертвенно-спящим лицом. И был похож на самого обыкновенного четырехлетнего мальчика.

Мальчика Андрюшу.

Все изменилось.

Все не так стало вокруг.

Зеленая трава почернела и съежилась. Вокруг – кольцом, стеной встали кусты с багровыми листьями. Небо покраснело, и, кроме солнца, появилась на нем луна. Луна была как кровь.

Вокруг воронки и Врат плескалось море – стеклянное море, смешанное с огнем. Волны нависли, готовые поглотить. Врата ходили ходуном.

– Убей его, – мертвым голосом сказала Адель. – Убей, ибо сейчас станет поздно. Если хочешь, Страж, – убей первым ударом меня, а вторым – Царя. Я согласна заплатить такую цену.

Она не лгала.

– Я прошу: оставь меня одного, – сказал Иван. – Ненадолго. Я должен все решить сам. Адель исчезла.

Ничего решить он не успел.

Ветви кустов не трещали, листья не шуршали. Кусты даже не раздвигались беззвучно. Человек прошел сквозь них. Или наоборот – ветви и листья прошли сквозь приближающегося к Ивану человека.

Был он высок и статен, и одежды его сверкали. Умиротворенное лицо его… Лицо его вызывало желание преклонить колени – не больше и не меньше.

Иван остался стоять.

– Трудный выбор? – спросил человек, не тратя время на приветствия. – Но никто его за тебя не сделает, Страж. Очень тяжело порой выбирать… Мой совет – выбирай всегда меньшее Зло…

Голос человека был благозвучным. И, как и лицо, – умиротворенным. Но – ни лжи, ни истины в его словах не было. Дар молчал.

А не пошел бы ты со своими советами… обратно в кусты. Иван подумал это про себя, не решаясь произнести вслух. Но человек, очевидно, владел даром телепатии.

– Я уйду. Но выбор останется. Надеюсь – ты не ошибешься. Не хочется терять этот мир, слишком много вложил я в него…

И он исчез. Растаял в кустах.

От торжествующего и яростного воя за воротами у Ивана заложило уши. А не взять ли меч и не прогуляться туда? – подумал Иван. Так ли страшны эти Звери, как все о них толкуют?

Особого энтузиазма идея не вызывала.

И воплотить ее он не успел.

Адель была послана в этот мир побеждать. Она не признавала поражений.

Даже окончательного – смерти – не признавала. Только Победа! Она была Воином.

Адель ринулась в атаку. В последнюю атаку – дабы использовать последний шанс. Живым из такой атаки не вернулся бы никто… И хотела она одного – пасть, победив.

Адель-Лучница была Воином.

Его левая рука потянулась к мечу. Потянулась уверенным движением. Иван закусил губу – до боли, до крови – и остановил руку. Это было не его движение. Чужое присутствие ощутил он в своем разуме. И через секунду понял – чье.

Адель!

Адель была внутри него…

В эту секунду их мысли были общими, и не нужен был дар, дабы понять все.

И ему показалось, что он понял все.

Она любила его. Она хотела умереть с ним рядом в Последней Битве. Она никогда и ни в чем ему не лгала.

Просто Адель не называла некоторых имен…

И имени Пославшего ее…

А лгала – чужими устами. Думая, что лжет во благо…

Уходи!!!!!

Он вышвырнул ее из себя стремительно и безжалостно. Показалось, что слышится ее исчезающий вскрик: “Я люблю тебя, Стра-а-а-а…”

И еще показалось – что она умирает.

В небе, в белом летнем небе над старой раскольничьей деревушкой Гедонье зажглась звезда. Яркая, режущая глаз. Это была злая звезда.

Кулом. Сейчас.

Все повторяется. Корабль мертвых несется вниз по реке. Призрак стоит у штурвала. Призраки в каюте – четыре Призрака.

Призрак-Адель здесь.

Теперь – здесь.

На столе Книга. Книга Гедеона. Она полупрозрачна, как и всё тут. Призраки спорят над Книгой – трое. Им не дано видеть – что внутри.

Оружие Стража.

Призрачный Страж стоит у штурвала.

Он не ведает – что он Страж. Что его оружие рядом. Лопнула связь времен – отцы пали слишком рано. Воинов некому было учить. Но Страж что-то чувствует. Неясное, но грозное – потому что он Страж.

Призрак-Адель ликует. Призраки иногда ликуют – и их ликование страшит. Час близок. Оружие найдено. Есть Страж, забывший себя. И другой, тоже забывший,, – его младший брат. Кровь прольется, и все сбудется. Грянет Битва, и Он явится в силе и славе своей, и она будет скакать у стремени его: Адель-Победительница, лучница на белом коне.

Она ошиблась в Страже.

Даже забывший все – он Страж. Призрак-Саня оставляет штурвал, ставит рычаг на фиксатор и требует Книгу. Книгу Гедеона. Книгу Стражей.

“Мария Целеста”. Пять лет назад.

Саня Сорин сам не очень понимал, что делает.

Память Сани – память не ума, память предков, память крови – дотянулась, пробилась в сознание вереницей неясных образов, но он воспринимал их смутно. Знал только – происходит то, чего не должно происходить.

У Меча Господня тоже была память – примитивная, рудиментарная память металла. Оружие помнило немногое – чьи глаза должны видеть его. И чьи руки – взять… И крохотный серебряный кинжал – пронзающий небо и землю Меч из пламени – рвался к руке Стража. Спящего Стража – пробужденного внезапным звуком трубы. Тянущегося к своему оружию – и не знающего, как пользоваться им…

Саня Сорин поставил рычаг на фиксатор. Зашел в каюту, И потребовал Книгу Гедеона.

Адель не могла отказать. Не могла. Когда Страж требует свое, ему не отказывают. И Адель швырнула Книгу в лицо Саньке – на! ешь! этот хлеб тебе не по зубам, слепой Страж! Она была в ярости, так не должно быть, он слеп, он что-то чувствует, но ничего не знает, и ему все равно не снять печатей с Книги…

И в ярости она была прекрасна.

Но она ошиблась в Саньке. Снова она ошиблась в Страже. Воины бьются до конца: даже слепые, даже забывшие все, даже мертвые.

Санька не стал снимать печати. Он, сжигая руки, просто разорвал Книгу. Пополам.

Синие глаза сверкали яростью. И ненавистью. И – были прекрасны.

Сидельников раскрывал и закрывал рот с негромкими булькающими звуками. Двое спутников его – онемели. Меч прыгнул в руку Сане – видимый только ему. Смутные образы в голове Стража и примитивный эмпати.ческий разум оружия слились воедино – и столкнулись со страстной и яростной ненавистью Адель. Страж и Меч превратились в единое оружие – не рассуждающее, но знающее цель…

Оружия Стражей Адель не видела.

Оно вонзилось ей в сердце – и все вокруг исчезли. Исчезли все, кто был на борту “Марии Целесты”.

Сидельников.

Двое его спутников.

Саня Сорин – проснувшийся Страж.

И – Адель.

Вернулась только она…

Сейчас.

Полупрозрачные актеры повторяют драму пятилетней давности: Призрак-Санька вонзает призрачное оружие… Но сейчас все немного не так. Что-то иначе. Ненависти и ярости в призрачных синих глазах нет… В них слезы. Иногда призраки плачут.

Удар.

Призраки исчезают.

Ольгин Крест.

Старый, покрытый водорослями катер медленно погружается. Призраков на нем нет. Живых тоже. Теперь исчезает и корабль.

Прощай, “Мария Целеста”.

Воды смыкаются.

Глава 14

Он остался один.

Из прокушенной губы текла кровь.

Он не замечал.

Он навеки остался один.

Но были ворота – и был мальчик на алтаре.

Сын Осипа – Царя Мертвых.

И был меч, торчащий из камня.

Решай, Страж.

Теперь проще.

Последней Битвы плечом к плечу с Адель не будет.

Теперь любая Битва только твоя.

Решай.

Ладно. Нужна кровь? Нужна кровь Царя?

Из ворот стремительно высунулся рог – неимоверной длины и толщины. Окровавленный. И снова исчез. Да-а-а, зверушка…

Все уже было и все будет вновь. На алтаре лежит мальчик. В кустах сидит Бог. И говорит: убей. Убей, нужна кровь. Убей, ягнята у меня кончились. Знаешь, тебя все-таки нет. Мало ли кто может шуршать кустами. Если надо убить мальчика – тебя нет.

Нет.

Но ворота есть.

И я их закрою. Попробую закрыть.

Он делал все быстро, чтобы не передумать.

Меч легко вышел из камня.

Легко вознесся над головой.

Но падал – казалось – медленно.

И, рассекая воздух, – стонал.

Марья закричала. Страшно, пронзительно. Наташка подскочила – распахнутые глаза Марьи жгли огнем. Крик превратился в слова. Кричащие.

– Останови-и-и-и его! Останови-и-и-и…

– Кого остановить, Машенька? Все будет хорошо, Ваня поехал за мальчиком, он спасет его от того страшного человека, все будет хорошо, ты знаешь, как Ваня любит детей…

– Он убьет его.

Крика не осталось в помине. Марья говорила быстро, негромко и четко.

…конечно, она любила Саньку, любила всегда, просто была молодой и глупой, и сама не понимала, и хотела похвастаться, дура, перед подружками, хотела хвастаться долго, какая она была дура, гордилась таким ухажером, думала, все равно он никуда не уйдет, и все у них впереди, и не торопилась, и могла бы долго не торопиться, пока он не приплыл из Усть-Кулома с этой, он так смотрел на эту, что она не смогла не поторопиться, и не пожалела, и было хорошо, и когда “Маша-Целка” уходила в свой последний рейс, название было неправильное, и потом она поняла, что осталась одна, и поняла, что ее стало двое, и приехал Осип, он приезжал каждый год, и каждый год звал ее замуж, и…

Марья больше не говорила. И не кричала. И, кажется, не дышала. Тогда закричала Наташа.

Меч стонал, рассекая воздух.

Иван стонал вместе с ним.

Хотелось, очень хотелось – остановить, отвести удар.

Он не мог.

Меч закончил свой путь. Меч ударил. Сначала крови не было. Иван смотрел и рыдал в душе. Его левая рука, левая кисть, дрогнула. И стала падать на траву. На сожженную траву. Он провожал ее взглядом. Такая родная… Такая знакомая… Вот свежая царапина на мизинце. Вот след от кольца на безымянном. Вот старый-старый ожог на ладони… Прощай, рука, нам хорошо было вместе… Крови все не было.

И боли не было. Меч – хорошее оружие. Острое. Оружие Стража.

Левая кисть упала на траву. На черную траву. Указательный палец сгибался и разгибался, будто опять нажимал на спуск карабина “Везерби”. И тут кровь хлынула. Фонтаном. Нужна кровь?? Подходите! Получайте!

Он водил культей, как пожарник брандспойтом, в шальном последнем веселье. Кровь била далеко, неимоверно далеко. Она долетела до нависших волн горящего стекла – они погасли. И исчезли. Чуть коснулась кустов – их не стало. Оросила ворота – они на удивление легко и быстро схлоп-нулись в сверкающую точку. Он ждал – оттуда, извне – адского воя и скрежета, ждал борьбы и победы… Ничего. Точка исчезла. Даже обидно. Он разочаровался – ненадолго. Надолго его не хватило…

Кровь иссякла.

Жизнь иссякала тоже…

Иоанн пошатнулся.

Посмотрел вокруг.

Не было ничего под небом.

Только алтарь.

Только мальчик с мертво-спящим лицом.

Только он сам – ненадолго. Кровь иссякла.

Он завыл.

Он терзал и мял свою культю – крови не было.

Он сжал изо всех сил, зная, что сейчас упадет и не встанет.

Одна маленькая капля упала на лоб мальчика.

Веки дрогнули…

У-у-уф…

Царь ты, Царь… Веселенькое тебя ждет пробуждение… В компании однорукого трупа… Ничего, справишься, не маленький, четыре года, считай Воин…

Иоанн бредил, уже стоял на коленях.

Мягко клонило набок. Но он все хотел что-то сказать Царю.

Совсем забыл, если встретишь такую девушку, зовут Адель, если жива – ты сразу узнаешь, она очень красивая, скажи, что я…

Иоанн упал.

И замолчал.

Он прошел Путь.

В небе над старой раскольничьей деревушкой Гедоньем дрогнула звезда. Медленно покатилась по небу. Быстрее, быстрее… Исчезла.

Это была злая звезда.

Эпилог

– Дяденька, не умирай!!! Слышишь меня? Не смей умирать! Вставай, дяденька… Открывай глаза!

Все правильно. Но так или иначе придется умереть. Так – от потери крови. Иначе – на рогах Зверей, если они сейчас входят в ворота. Стоит попробовать умереть стоя и с раскрытыми глазами…

Встань, Страж!

Открой глаза!

Он встал. Он открыл глаза.

И увидел новое небо и новую землю.

Ворот не было.

Нависшего над ними стеклянного моря не было.

И не было алтаря.

Осталась воронка, заросшая зеленой травой. Трава шелестела под ветром.

Где был алтарь – точно в том месте – стоял колодец.

Старый замшелый колодец, но ворот был цел – треснувшая бадья висела под ним. В полушаге от сруба стоял мальчик Андрюшка – бывший – и с тревогой смотрел на Иоанна.

Он машинально протянул руку к вихрастой голове – инстинктивный жест, когда ребенок смотрит с тревогой. Протянул левую руку.

Рука была.

Его рука.

Нет, не его…

Не было свежей царапины на мизинце, и следа от кольца на безымянном, и старого-старого ожога на ладони – а в остальном похожа, все на месте.

Нет, не все.

Не было меча, или кинжала, – не было его оружия. Оружия Стража.

Иоанн растерянно провел взглядом по траве – и понял, что меча нет – но он где-то рядом. И Страж может взять его в любой момент. Он может взять. Но правой рукой.

Он взглянул на часы – еще один инстинктивный жест. И бесполезный. Прошли века, прошли эпохи – и механизм стоит сто, миллионов лет. Или не прошло ничего – и стрелка застряла на тех же цифрах.

Он ошибся. Стрелка бодро бежала по кругу.

Прошло примерно полчаса.

Он протянул руку Андрюше: пойдем отсюда, все кончилось.

Не кончилось ничего. И ничего не началось. Просто все остановилось.

Застыл в полете легкий ветерок и шепчущая что-то ему трава; застыла неуверенная, робкая улыбка – только-только появляющаяся на лице мальчика. Застыла маленькая ладошка, протянутая навстречу его руке. Двигаться мог один Иоанн.

Опять! Хотелось завыть… Глотку саднило, глотку жгло оставшимся внутри криком.

Он протянул руку к бадье.

– Не стоит! Здесь горькие воды… Голос за спиной.

– Ну что, Страж? Тяжело? Нелегкий был спарринг?

Спарринг? Это – спарринг?! Иоанн поворачивался целую вечность… По склону воронки к нему спускался человек. В камуфляжной одежде, обагренной кровью. Усталая походка, высокий залысый лоб, трехдневная щетина. Опасности от человека не исходило. На вид лет пятьдесят, подумал Иоанн, не зная, за сколько идет этот год: за век? за тысячелетие? за эпоху? На каждой войне своя выслуга лет.

– Шучу, Страж, – насчет спарринга. – Человек подошел почти вплотную к Иоанну и срубу колодца. – Молодец, хорошо дрался… У нас там тоже было жарко…

Иоанн услышал – легким дуновением, бесконечно далеким эхом – там, откуда пришел человек – топот миллионов белых коней, и звон бесчисленного оружия, и пронзительный, печально-торжествующий зов трубы… И шум крыльев птиц, всех птиц неба – прилетевших пожрать трупы врагов.

Человек уселся прямо на землю, прислонился спиной к зеленым от мха бревнам. И с наслаждением вытянул ноги.

– Садись, ангел… Покурим?

Прежде чем сесть, Иоанн заметил странную вещь. Лицо незнакомца он видел отлично, мог разглядеть каждую мелочь – но камуфляжная форма его плыла, перетекала из ниоткуда в никуда – деталей понять невозможно. Одну, достаточно необычную, Иоанн все-таки разглядел – неясно мерцающую продолговатую нашивку (имя? личный номер? группа крови?) – но была она почему-то не на груди или рукаве, а на бедре… И прочитать это имя (или не имя) было невозможно.

Человек порылся в помятой пачке (надпись и картинка на ней плыли – как и униформа) – выбрал две нераскро-шившйеся папиросы, протянул одну Иоанну. Никогда в жизни Иоанн не курил. Но понял – сейчас он закурит.

…Они курили молча, сосредоточенно – два Воина в короткой передышке боя.

Человек встал, загасил окурок о подошву высокого шнурованного ботинка. Иоанн поднялся секундой позже. Человек осторожно коснулся Андрюши – так и замершего на одной ноге и с протянутой ладошкой – и усадил его на траву. Туда, где только что сидел сам. И отер застывшую на щеке мальчика слезу…

Потом медленно огляделся вокруг. И – вслед за ним Иоанн увидел то же, что и он. Тела. Груды тел. Груды мертвых тел. Даниэль – прекрасный даже в смерти. Мрачный Осип. Марья… И Марья? Прохор и охотники. Гавриил. Улыбающаяся Ная. Многие другие.

Ближе всех к Иоанну лежала Адель.

Он убил ее.

Все-таки убил…

Убил, не желая того.

Убил, когда безжалостно вышвырнул из своего мозга.

Только так и можно убить любимую и любящую…

– Нелегкая была жатва, Страж…

– Зачем? Зачем? Зачем?

– Когда-то здесь упала звезда. И стал Колодец. А каждому Колодцу нужен Страж… Колодцы ведут вниз…

– Значит, ворот не было? Декорация? Значит, не было Царя? Все – декорация? Инсценировка? Значит, все было напрасно? Но зачем?

Два кивка и одно покачивание головой.

– Почему напрасно? Ты легко мог уничтожить бутафорские Врата и распахнуть реальный Колодец. По-настоящему, во всю ширь, Колодец открывает лишь кровь Стража – пролитая другим Стражем. И вот тогда было бы тяжко…

– Значит, это… – Иоанн показал на спящего Андрюшу.

– Да. Это Страж. Будущий твой преемник. Но не скоро…

– А они? Даниэль и… Адель. Демоны?

– Почему? Ангелы обладают свободой воли. И кто-то выбирает Агнца, кто-то —Дракона… Драконы, знаешь, они ведь тоже привлекательны – огонь, мощь, натиск…

– А остальные? Вещунья, Царь и этот… из кустов…

Человек досадливо поморщился.

Мертвый Даниэль восстал. Мертвые губы раскрылись трубным гласом, словно он опять вызывал на смертный бой Осипа:

– И ты веришь шарлатанам?!! Балаганным чревовещателям?!!

Устами мертвого говорил человек. Человек? Ладно, пока Иоанн будет считать его человеком – за неимением других вариантов.

Больше он ничего не спрашивал. Медленно обводил взглядом своих мертвецов. Он и так знал все о каждом. О Даниэле – долго мерившем чужие жизни и получившем той же мерой; о Гаврииле – уставшем и сломленном, о все забывшем Гаврииле – но сохранившем меч Стражей пять долгих лет. Об Осипе, о Страже-ренегате, сумевшем наконец умереть.

И об Адель.

Об его Адель.

О прекрасной всаднице на белом коне. Об ангеле Дракона.

Человек спешил. Но не торопил – ни словом, ни жестом.

Иоанн отвернулся от мертвых и повернулся к человеку. Глаза были сухи. Мертвецы исчезли.

– Ты даже не попрощался… – Казалось, человек удивился.

– Зачем прощаться с мертвыми?

– Ангелы не умирают. Просто долго возвращаются… Когда она восстанет из Бездны, новые звезды вспыхнут вместо старых… Прощайся.

– Через Бездну?

– Что такое Бездна против Любви? Даже смешно… Жаль, что я давно разучился смеяться… Прощайся же, глупый ангел!!!

– Я люблю тебя…

– Я знаю. И я вернусь… Я вернусь. Ты только жди…

– Я буду ждать. У нас все начнется сначала…

– И ты опять убьешь меня ?

–…Да.

– Я люблю тебя, Страж… Я возвращаюсь…

Бездна смолкла. Звезды будут гаснуть тысячи лет. Миллионы. Он будет ждать. Чтобы все повторилось. Все. Чтобы Любить… Чтобы снова отправить в Бездну свою Любовь. Прекрасную всадницу на белом коне, лучницу в золотом венце. Адель. Ангела Дракона.

Человек молчал. Лицо у него было странное, словно он жалел, что забыл – как смеются и плачут. Потом он сказал:

– Знаешь, ангел, звезды гаснут медленно. Но вспыхивают быстро. И Бездна значительно меньше, чем ты думаешь, – если через нее тянутся с двух сторон. И ничего не повторяется, все бывает иначе – потому что, кроме Любви, есть Надежда.

Он медленно пошел вверх по склону.

– Я ухожу. Моих ребят нельзя оставлять надолго… Ты знаешь свой пост. Смены не будет. Прощай.

– Как звать тебя?

– Мое имя знаю только я. Конспирация. Война все-таки…

На самом верху он обернулся:

– Будет совсем плохо, знай – я есть, я рядом. И знай еще: я есть всегда. Даже когда гибнут дети. Но тогда мне очень больно…

21.03.2002 – 02.05.2002

Content

Виктор ТОЧИНОВ
ЦАРЬ ЖИВЫХ

Предуведомление соавтора

* * *

Пролог

ЧАСТЬ I ЖЕСТОКОСТЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

ЧАСТЬ II ЛЮБОВЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

ЧАСТЬ III НАДЕЖДА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог