Андрей ТРОИЦКИЙ

КУКЛОВОД

Пролог

Глубокой ночью возвращаться из области в Москву не самое приятное занятие. Тем более, когда ты крепко выпил. Три твоих приятеля, сидящих в салоне автомобиля, выпили больше твоего. Пятигодовалая «Волга», уже побывавшая в двух авариях и одном капитальном ремонте, издает какие-то странные, скрипящие и лязгающие звуки. И еще протяжное мычание, похожее на стон умирающей старухи.

Дорога тоже оставляет желать лучшего. Осень, только что кончились три дня беспрерывных дождей, и вот неожиданно ударили ранние заморозки. Асфальт скользкий, как каток у дома пионеров. Двухрядная дорога, виляющая из стороны в сторону, так и норовит выскочить из-под колес.

Авария, если ей суждено случиться, обязательно случиться.

Сидевший за рулем Игорь Акимов не подумал сбавить скорость, когда машину занесло первый раз. Он крутанул руль в сторону заноса, выровнял «Волгу» и продолжил разговор, будто ничего не случилось.

Собственно, весь разговор свелся к обмену мнениями о свадьбе приятеля, с которой и возвращались по домам четверо мужчин. Вопрос, хороша ли невеста, уже провинтелировали и закрыли. Сошлись в том мнении, что такой знойной женщине, похоронившей второго мужа, можно смело отдаться. Если выпьешь поллитровку. Но обязательно с прицепом.

Дальше разговор закрутился вокруг непосредственно свадьбы. Тут и вспомнить особенно нечего, ничего выдающегося. Стол – так себе, музыка – средней паршивости, даже приличной драки с битьем посуды не случилось. Только какой-то пьяный мужичок, из местных, деревенских, неизвестно от кого получил в морду еще в самом начале застолья. И всю свадьбу провалялся в поперек темных сеней. О мужичка спотыкались, все, кто выходил на улицу курить или по нужде. Но оттащить пострадавшего в сторону никто не догадался. Одно хорошо – водки было много, море разливанное. Все упились под завязку. Жених перепутал невесту с тещей. А тесть уснул в салате.

Но люди, сидевшие в «Волге», все профессиональные водители грузовиков, на беду не смогли слишком уж злоупотребить гостеприимством хозяев. Остаться на второй или даже на третий день гулянки, чтобы оттянуться по полной программе. Через несколько дней всем четверым предстоял дальний и, главное, очень ответственный рейс через Россию до южной границы Казахстана, до самого Чимкента. Выпили – и ладно. Остальное можно наверстать по возвращении.

Акимов не часто отвлекался на разговоры, не слушал собеседников и не внимательно следил за опасной дорогой. Он был занят своими мыслями. Все складывается, как нельзя лучше. Свадьба – уважительный предлог для возлияний. Редкие фонари. Дорога, схваченная корочкой льда. Плохая резина. Скорость под сто. Встречные машины слепят фарами дальнего света. Они едут, куда надо. Навстречу серьезной аварии. Все логично и убедительно. А эта встреча совсем скоро.

Акимов изучил этот маршрут основательно, поворот за поворотом, километр за километром. Сейчас они свернут налево, а там до окружной останется последний отрезок, двадцать восемь километров. Дорожных указателей и километровых столбиков на этом участке почти нет. Зато в начале подъема на обочине укреплен и подсвечен лампочками высокий рекламный щит.

На щите изображена физиономия человека, не имеющего определенного возраста и даже половой принадлежности. В зубах человек держит кусок хлеба, намазанный то ли шоколадной пастой, то ли коричневым гуталином, то ли собачьими экскрементами. И надпись аршинными буквами понизу: «Бодрость на весь день». Такую редкую красоту нельзя не заметить.

Сразу за щитом, на двадцать шестом километре дорожная насыпь поднимается высоко. Внизу крутой склон под углом сорок пять градусов. Склон обрывается глубоким оврагом. Если машина пробьет утлое металлическое ограждение, а машина его непременно пробьет, придется долго кувыркаться.

Слегка протрезвевший Сергей Федоров, сидевший на переднем сидении, толкнул Акимова в бок.

– Игорь, не увлекайся. Сбавь маленько.

Акимов только рукой махнул.

– Да ладно. Что я, первый раз в седле.

Так, вот он рекламный щит, уже показался. Акимов медленно прибавлял газу. С заднего сидения раздался смех. Начался подъем. Акимов мысленно перекрестился. Лишь бы не влететь в темноте в массивную металлическую опору заграждения.

Навстречу «Волне» несся «Москвич» с включенными фарами. Пора, надо ловить момент. Акимов осторожно убрал с баранки левую руку, нащупал пальцами ручку двери. Когда до встречной машины оставалось метров сто, Акимов вывернул баранку вправо. Взвизгнули тормоза.

– Черт, колесо лопнуло, – закричал он.

«Волга» влетела на бордюрный камень. Сидевший спереди не пристегнутый Федоров ударился головой о лобовое стекло. «Волга» легко пробила ограждение, разгоняясь, подпрыгивая, покатила вниз по склону.

Акимов дернул ручку, толкнул плечом дверь. Оттолкнувшись двумя ногами от пола, выпрыгнул из машины. В полете он сумел сгруппироваться, влетел спиной в кусты боярышника, приземлился на бок и покатился вниз. Машина продолжала движение. Ускоряясь, она перевернулась на крышу, снова встали на колеса. Проехала метров пятьдесят вниз, пока боком не уткнулась в пригорок над оврагом.

Акимов сел, ощупал руки и ноги. Кажется, кости целы. Прихрамывая, он побежал вниз, к «Волге». На бегу вытащил из кармана и раскрыл перочинный нож. Добежав до машины, опустился на колени возле правого переднего колеса, с силой вогнал лезвие в покрышку, повернул его. Сложенный нож бросил в темноту.

Он открыл переднюю дверцу, заглянул в салон. Федоров, запрокинув голову назад, громко стонал. Акимов тронул его за плечи, приподнял ноги пострадавшего, подложил руку под спину. Крякнув, оторвал человека от сидения. Пронес несколько шагов на руках, опустил на мокрую траву. Склонившись над Федоровым, пошлепал его по щекам.

– Как ты, Сережа?

– Ничего, – Федоров застонал. – Только вот ноги… Совсем не чувствую ног. Что с ногами?

– Ничего. Ничего такого. Потерпи немного.

Видимо, с Федоровым дело плохо, сломан или поврежден позвоночник. Акимов вернулся к «Волге», одного за другим вытащил пассажиров с заднего сидения. У одного открытый перелом голени. Акимов снял с себя куртку, скинул рубаху. Оторвав рукав, наложил повязку выше перелома. У последнего третьего пассажира видимых травм нет. Ладно, врачи разберутся, что к чему. Главное, все остались живы. Слава Богу.

– Сейчас, я за «Скорой».

Акимов бросился вверх к дороге. По крутой насыпи он передвигался на карачках, хватаясь руками за скользкую траву, за колючие кусты. Влажная рыхлая земля сыпалась под ботинками, ноги скользили по насыпи. Наконец, он выбрался на магистраль. Возле поврежденного ограждения уже собрались люди, остановились машины, которых выходили водители и пассажиры.

– У кого-нибудь есть мобильный телефон? – закричал Акимов. – «Скорую» вызвать.

– У меня есть.

Какой-то мужчина уже протягивал Акимову трубку.

Глава первая

Жизнь Евгения Викторовича Каширина, возглавляющего инвестиционную. фирму «Горизонт», устойчивая и налаженная жизнь преуспевающего бизнесмена, вдруг развалилась, рассыпалась на части. Весь этот обвал, это страшное крушение быта, надежд и планов, заняло всего лишь несколько коротких будних дней.

Первая туча появилась ниоткуда еще в четверг на прошлой неделе. Даже не туча, так, легкое облачко. В первой половине дня Каширин обнаружил, что под рукой нет мобильного телефона. Он внимательно осмотрел стол, надеясь найти трубку под бумагами. На всякий случай заглянул в стеллажи стенного шкафа – и там нет. Он прошелся по всему третьему этажу, который арендовал «Горизонт», сунулся в кабинеты подчиненных. Трубки не было нигде. Тогда Каширин спустился вниз, дошагал до платной стоянки, где здешний служивый люд оставляет свои автомобили. Но не нашел трубку и в салоне новенького «Лексуса».

– Черт, мобильный телефон сперли, – пожаловался Каширин охраннику стоянки. – И, главное, никто не признается.

Сторож безмолвно развел руками.

Каширин вернулся на рабочее место, позвонил в компанию, обслуживающую сотовые телефоны, заявил о пропаже и наказал, чтобы номер немедленно отключили. Каширин принялся за работу, успокоив себя той мыслью, что теперь, когда сотовый телефон потерялся, его меньше станут беспокоить по пустякам. Хорошо бы сейчас запить горечь утраты чашечкой сладкого кофе. Тьфу, опять неприятность.

Секретарь Евгения Викторовича неожиданно не вышла на работу, и только в середине дня позвонила из дома и объявила, что уходит с должности. «Хотя бы месяц еще поработай, – попросил Каширин. – Пока тебе замены не найду. Я же зашиваюсь. Кофе сварить некому». «А я заболела, взяла больничный», – сухо ответила секретарь и, даже не попрощавшись, положила трубку. Стерва чертова.

Каширин выругался вслух и прошелся по кабинету, как тигр по клетке. Без секретаря действительно плохо. В пятницу к середине дня Каширин просто утонул в бумагах. Октябрь подходит к середине, запарка и аврал. Нужно разбираться месячным отчетом, в котором, разумеется, напортачили. А тут еще всю, не разобранную секретарем корреспонденцию, все письма и деловые бумаги, курьер стал пачками сбрасывать на его рабочий стол.

Каширину некогда было копаться в бумажном мусоре. Он отключил телефон, попросил курьера оставлять все послания в приемной и принялся за работу. В ту же пятницу ближе к вечеру Каширин кое-как разгреб дела, сам заварил себе чашку кофе и выпил его, успокоившись той мыслью, что и без секретаря он не помрет. Месяц протянет, а там найдется замена. Каширин сунул телефонный штепсель в розетку.

* * *

И тут среди ясного неба грянул гром.

Затрезвонил телефон, и когда он снял трубку, мужчина с незнакомым голосом попросил позвать Каширина. После долгих «извините» и «простите», мужчина представился: Рачков, референт Надежды Петровны Ореховой. «Вы нашу телеграмму не получали?» – спросил Рачков. Каширин ответил, что телеграммы ему не приносили. И тут вспомнил, что еще вчера велел курьеру не доставлять в кабинет корреспонденцию. Вероятно, телеграмма со вчерашнего дня пылится на столе секретарши.

«Значит, вы ничего не знаете?» – спросил Рачков. Каширин уже начинал злиться на бестолкового референта: «А что я, собственно, должен знать?» «Она погибла», – брякнул Рачков. «Кто погиб?» – не сразу сообразил Каширин. Как и всякий обеспеченный человек, которому было что терять в земной жизни, при упоминании о смерти, он ощутил острое душевное беспокойство. «Кто погиб?» – Каширин привстал с кресла.

Наконец, Рачков сделал внятное короткое сообщение, после которого Каширин на минуту лишился дара речи. Оказываться позавчера Орехова на служебной машине отправилась по делам область. На Минском шоссе, водитель управлявший ее «Фольксвагеном» выскочил на полосу встречного движения, лоб в лоб столкнулся с «Уралом», груженым круглым лесом. «Фольксваген» всмятку, весь передок собрался гармонью. Вызывали спасателей, чтобы срезать крушу автомобиля и вытащить тела. Водитель умер мгновенно.

«Его надо было просто отскребать от сиденья», – пояснил Рачков. Орехова еще жила какое-то время. «Скорая» приехала спустя сорок минут после аварии. Женщину даже успели довести до ближайшей районной больницы. Но все это – лишь пустые хлопоты, не приходя в сознание, она умерла в приемном покое.

«Надежда Петровна не пристегнулась ремнем безопасности. А сидела на переднем сиденье. Бедра сломаны, обе руки, ребра, ключицы, вся переломана», – все добавлял Рачков, будто эти кровавые подробности теперь имели хоть какое-то значение. "Похороны завтра, отпевание начнется в одиннадцать. Это в церкви рядом с главным входом в парк «Сокольники, – закончил Рачков. – Вы придете?»

Каширин испытал приступ головной боли. «Да, разумеется, приду».

Он положил трубку, встал из-за стола, вышел в приемную. Поздний вечер, пятница, сотрудники инвестиционной компании разошлись по домам. Он долго копался в бумагах, сваленных на столе секретаря, пока не нашел телеграммы. Точно, вчера утром прислали. А курьер, расписался за телеграмму, бросил ее на стол и обо все забыл.

Каширин перетряхнул все ящики рабочего стола секретарши, но так и не нашел ни одной таблетки аспирина. Он вернулся в кабинет, долго мерил пространство шагами, чувствуя, что головная боль усиливается. Упав в кресло, обхватил голову руками.

Ужасная трагедия, относительно молодая, полная сил женщина гибнет нелепой смертью только потому, что ее придурок водитель очень торопится на тот свет. Жаль Орехову, чертовски жаль. Лет десять назад они начинали общий бизнес, одно время были близки. Увлечение оказалось таким сильным, что Орехова даже хотела бросить ради Каширина мужа и детей. Но вовремя одумалась, призадумалась о двух малых сыновьях. Какой им пример, ну, и так далее…

Потом их дороги разошлись, любовь выродилась в дружбу, а деловые связи сохранилась. Да, Орехова человек хороший. Была, – поправил себя Каширин. Он думал о том, что, возможно, за всю прожитую жизнь встретил лишь одного хорошего человека. Так ведь и то удача – одного хорошего человека в жизни встретить.

Но теперь, после ее гибели, на передний план выступают совсем иные проблемы. Финансовые. Три месяца назад Орехова, возглавлявшая строительную фирму «Степ», взяла у фирмы Каширина кредит в три миллиона долларов. Срок погашения – середина октября. Каширин даже в записях не копался: он и без бумажки помнил, что Орехова должна вернуть деньги в следующий понедельник.

Теперь понятно: скорее всего, кредита в назначенный срок не вернешь. После смерти Ореховой в «Степе» будут долго делить должности и стулья, выяснять внутренние проблемы. Не первый раз Каширин сужал деньгами свою старую знакомую, прежде не было речи об отсрочке платежей. Орехова платила вовремя, без лишних напоминаний.

А что теперь? Обеспечением кредита стала партия технических алмазов, хранящихся в сейфе Каширина. Хорошо хоть эти алмазы есть. В прошлый раз Каширин, выдававший кредит Ореховой, взял в его обеспечение недостроенный коттедж в Подмосковье. Сомнительный залог, более чем сомнительный. Правда, в прошлый раз и сумма была на целый порядок меньше, где-то тысяч триста зеленых или того меньше. Впрочем, попроси Орехова денег, Каширин дал ей просто под честное слово. Он не учел одного обстоятельства: люди не живут вечно, тем более люди порядочные, честные. Но вот как все повернулось.

В принципе, технические алмазы товар вполне ликвидный. В случае если новые хозяева «Степа» откажутся платить, можно не подавать в арбитраж, судиться с ними – дохлый номер, счета «Степа» наверняка окажется пустыми. А сейчас руководители «Степа» будут тянуть время. Пока не растащат всю компанию по нитке. А потом и спросить будет не с кого.

Итак, можно продать эти алмазы. Правда, на три миллиона долларов они вряд ли потянут. Эксперт, оценивший мелкие камушки, сказал, что за них можно сбросить от силы за два миллиона шестьсот тысяч. Но это легко сказать – продать камни. Покупателя придется икать долго, возможно, очень долго. А убытки… А проценты… А упущенная прибыль… Об этом лучше сейчас и не думать.

Он долго прикидывал варианты, но около десяти, позвонил вниз водителю, сказал, что выходит, и спустился к машине. Этим поздним слякотным вечером Каширин еще не понял всего масштаба случившегося. Не ощутил, что земля ушла из-под ног, земля разверзлась, а он начал свое падение в пропасть.

Но дна у этой пропасти нет.

* * *

На следующее утро в одиннадцать Каширин вошел во дворик большой церкви по левую сторону от главного входа в парк «Сокольники». Он бросил мелочь нищим, перекрестился на пороге храма, поднялся вверх по вытертым каменным ступеням.

В дверях церкви он натолкнулся на заместителя Ореховой представительного седовласого мужчину лет пятидесяти по фамилии Кобылкин. Заместитель с чувством потряс руку Каширина, захлюпал сопливым носом и сморозил какую-то банальность в то духе, что смерть не щадит никого из нас.

Отпевали сразу трех покойников. Орехову, гроб которой стоял посередине, ближе к алтарю, и каких-то старушек, которые, судя по их желтым сухим лицам, пережили свою смерть на добрых четверть века. Гробы были установлены на постаментах, сбитых из листовой фанеры и покрытых красным плюшем. Набилось много народу. Люди, знакомые и незнакомые тесно обступили гроб.

Муж Ореховой, съежившийся, какой-то жалкий, стоял у изголовья гроба, опустив глаза к полу. Протиснувшись вперед, Каширин положил охапку гвоздик к ногам усопшей, снова шагнул назад. Лишь единственный раз он долгим взглядом всмотрелся в женское лицо – и опустил глаза, почувствовав в горле ребристый не дающий дышать комок. Он подумал, что женское лицо осталось не изуродованным, светлым и чистым.

Больше смотреть на Орехову Каширин не смог. Видеть в гробу свою любовницу, пусть даже бывшую любовницу, это выше его сил. Все равно, что видеть в гробу самого себя.

Через минуту появился батюшка в черной рясе с золотым шитьем и, взмахивая дымящимся кадилом, принялся бубнить бесконечную молитву. В церкви горело множество свечей, они быстро оплывали, пахло горячим парафином. Да и батюшкино кадило распространяло вокруг себя какую-то совершенно особую сладковатую вонь, напоминающую дух гниющей человеческой плоти. Когда Каширину стало совсем невмоготу дышать спертым вонючим воздухом, он выбрался из толпы, чувствуя внятные позывы подступившей к горлу тошноты. Вышел на крыльцо церкви и долго так стоял с непокрытой головой.

А дальше началась обычная похоронная рутина. Вынос гроба, автобусы с тем, кто собрался на кладбище. Каширин сел в машину, велел водителю пристроиться в хвост похоронной процессии. На кладбище оркестр играл слишком громко, музыканты внятно фальшивили, то и дело сбивались на мажорный лад. У могилы каждый желающий мог взять слово, вспомнить трагически погибшую женщину. На удивление, собравшиеся говорили много и охотно. Даже очередь из выступавших образовалась. Каширин и здесь стоял в стороне, его воротило от подобных церемоний. В итоге наговорили целые горы высокопарных фраз, в которых бесполезно искать хотя бы горошину смысла.

Последним решил выступить заместитель Ореховой Кобылкин. Теперь, считай, глава фирмы. Тиская в руке кепку, выдал очередную порцию белиберды: о вечной памяти, торжестве человеческого духа и почему-то душевной красоте. Вопрос, чьей только красоте? Собственной что ли?

Слушая весь этот лепет, Каширин вспомнил: в молодости Кобылкин работал акушером в гинекологическом отделении одной из московских больных. С работы его турнули за то, что он слишком уж активно помогал забеременеть бесплодным пациенткам. Позже он нашел себя в строительном бизнесе. Вот они, превратности судьбы.

* * *

Когда вся трихомудия, наконец, завершились, родственники, друзья и знакомые покойной неторопливо двинулись к воротам кладбища, Каширин поравнялся с Кобылкиным на узкой асфальтированной аллее. Они обменялись общими ничего не значащими фразами. И тут Каширин попытался свернуть разговор в деловое русло. Он спросил Кобылкина, в курсе ли тот относительно кредита. Кобылкин нахмурился и молча кивнул головой.

– Надежда Петровна по договору должна вернуть деньги в понедельник, – сказал Каширин. – Теперь, когда вы заняли ее место, думаю, недоразумений не возникнет?

Кобылкин брезгливо сморщился всем лицом, так сморщился, будто съел гнилой лимон.

– Евгений Викторович, хочу вам напомнить, – ответил Кобылкин. – Мы на кладбище, а не в ломбарде. Мы только что похоронили близкого всем нам человека.

Кобылкин осуждающе покачал головой, ускорил шаг. Каширин придержал его за рукав пальто.

– Я помню, – кивнул Каширин. – Помню, кого мы похоронили.

К черту все условности. Он не хотел отступать. Кобылкин снова сморщился и, наконец, надел кепку, прикрыв головным убором продолговатую плешь на затылке.

– На кладбище не вспоминают о денежных счетах, – сказал он. – Жалко, что вам, человеку умному и чуткому к горю, приходится объяснять эти прописные истины. Очень жалко. Кстати, вы едите на поминки?

Вот сволочь Кобылкин, пять он вывернулся, ничего конкретного не ответил. Свернул на свое. Поминки у него.

– Нет, на поминки не еду, – сказал Каширин. – И все-таки я вынужден напомнить…

– Сейчас об этом слушать не хочу, – лицо Кобылкина сделалось злым.

Каширин остановил Кобылкина посередине асфальтовой дорожки, намертво вцепившись ему в рукав пальто.

– Нет, послушай. Я ведь не какой-нибудь еврей процентщик, ростовщик, который сидит в своей сырой норе и ждет… Ждет свою жертву, доведенную судьбой до жизненного края. Чтобы содрать последнее. Я глава инвестиционной компании. По существу менеджер, который распоряжается деньгами. Не своими собственными, а чужими. Я не из своего кармана дал в долг Ореховой. Это деньги пайщиков. С меня спросят и основную сумму, и проценты по кредиту. Это чужие деньги…

От могилы к воротам неторопливо шли притихшие люди. Некоторые из них останавливались, оглядывались на двух мужчин, выбравших для денежного спора не самое подходящее время и место. Наконец, Кобылкин высвободил свою руку.

– Успокойтесь, – сказал он. – Все наши договоренности сохраняются. Но поймите, нужно время, чтобы привести дела в порядок. Мне нужно войти в курс. Дайте хотя бы неделю.

Каширин не верил ни единому слову. Этот черт сто бочек наговорит… Каширин ловил удивленные взгляды людей и думал, что, действительно, стороны он выглядит, как последний идиот. Нет, даже хуже идиота. Но что ему делать?

– У меня нет этой недели, – чуть не застонал Каширин. – Это чужие деньги. Не мои и не ваши.

– Хорошо, хорошо, – часто закивал Кобылкин. – Поговорим обо всем прямо в понедельник. Вот в понедельник и поговорим.

Быстрым шагом едва не бегом Кобылкин бросился к воротам, смешался с толпой людей. Каширин поднял голову кверху. В вышине серого неба каркала, нарезала неровные круги огромная ворона. Худшие опасения Каширина сбывались. Но жила еще и надежда, авось, и удастся выбраться из этого смертельного штопора.

* * *

С кладбища Каширин отправился не на московскую квартиру, а в загородный дом в недалеко от кольцевой дороги. Большой дом, строительство которого растянулось аж на пятилетку, и прошлым летом, наконец, благополучно завершилось. В доме Каширина ждала молодая жена Марина и горячий обед.

Он отпустил водителя до понедельника, отказался от обеда и стал бесцельно слоняться из комнаты в комнату. Новый приступ мигрени, возвращавшийся каждый день, застал Каширина в гостиной. Он полез в сервант, вытащил упаковку таблеток, сунул в рот парочку пилюль, запив их водой из горлышка бутылки.

– Что это ты за таблетки принимаешь?

Марина хотела войти в комнату, но остановилась в дверях, наблюдая за мужем. Голубые джинсы в обтяжку подчеркивали девичью стройность бедер, кофточка цвета осенней жухлой травы тесно облегала иные прелести юного тела. И зачем Марине нужно постоянно подчеркивать, что она моложе мужа чуть не на двадцать лет моложе? Зачем нужно напоминать, что на нее молодые парни оглядываются? Напоминать, что она следит за собой, за своей фигурой?

Но за кем ей еще следить, если она целыми днями одна торчит дома? Только и остается, что за собой следить. Тренажеры, сауна, массаж… Но зачем все это подчеркивать постоянно? К месту и не к месту. И еще она подкрашивает губы, брови ресницы, волосы осветляет. Будто не у себя дома находится, а пришла в кабак повертеть задницей перед мужиками.

Каширин вдруг с грустью подумал, что слишком стар для этой девочки. Настроенный на грустный лад, он еще подумал, что, возможно, умрет, когда Марина даже не успеет слегка увянуть.

– Так что это за таблетки?

Этот простой бытовой вопрос почему-то вдруг вывел Евгения Викторовича из себя. Он с чувством бросил пузырек с лекарством на прежнее место, хлопнул ящиком серванта так, что зазвенела посуда в его стеклянном чреве.

– Не волнуйся, – Каширин скрипнул зубами. – Сегодняшнюю ночь ты сможешь спать спокойно. Я не стану тебя будить. Эти таблетки не для улучшения потенции.

– Какая муха тебя уку…

Каширин не дал жене договорить. Он воскликнул:

– Кстати, если ты не знаешь. Этими делами в постели я еще способен заниматься без говеных таблеток. Без стимуляторов способен тебя…

Он хотел употребить матерное слово, но вовремя нашел синоним.

– Еще без таблеток способен тебя иметь. Без пилюль. Мне не нужно этого дерьма, «Виагры» и всего прочего. Я и без него способен…

Марина не дослушала монолог мужа о его половых возможностях. Поджала губы и молча вышла из комнаты. И черт с ней, пусть катится.

Спустя пять минут Каширин удивился своему поступку. С чего это он, за полтора года женитьбы никогда не повышавший голоса на Марину, с чего он вдруг взорвался. Каширин побродил по комнате, подошел к камину и долго разглядывал фотографию своей дочери Ольги от первого брака. Уже взрослая, самостоятельная девушка. Учится на первом курсе института, как бишь этот чертов институт называется? Или дочь учится уже на втором курсе? Или уже на третьем? Бежит время, всего не упомнишь. Вот же проклятая память.

Каширин упал на диван у окна и уставился в потолок. Иногда, в минуты душевного откровения, он спрашивал себя: возможно, женитьба на Марине – его ошибка? И сейчас спросил, но не нашелся с ответом. Развод с бывшей женой и эта новая женитьба слишком дорого ему достались. В любом смысле слова, дорого. И, прежде всего, в материальном, в финансовом смысле.

Бывшая жена не страдала отсутствием аппетита, напротив, ее потребности росли день ото дня. Кроме того, она где-то разыскала молодого провинциального адвоката с бульдожьей хваткой, на редкость сволочного типа. Под стать себе. А у самого Каширина сердце на проверку оказалось слишком добрым, слишком мягким. Он уступил буквально во всем, удовлетворил все претензии, подписал все бумаги.

Ольга, разумеется, осталась с матерью. А Каширину пришлось начинать жизнь с начала. А ушлый адвокат с острыми зубами теперь пожинает чужие плоды. Он оформил брак с бывшей женой Каширина.

Хоть бы этому адвокату кто помог с балкона двадцатого этажа грохнуться. Или с обледенелой платформы под колеса товарного поезда сорваться.

Нет, с адвокатами ничего такого не случаются. Эти ребята берегут себя, даже правил дорожного движения не нарушают. Они доживают до глубокой счастливой старости. Не болеют и умирают легко, скоропостижно, окруженные стайкой благодарных внуков. Будущее внуков, разумеется, обеспечено.

Каширин ворочался на диване. Он чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. И ошибался. Настоящие несчастья были совсем близко, но еще не начинались.

Глава вторая

В поздний октябрьский вечер бензоколонка, расположенная не на бойком месте, а на дальней окраине Москвы, в отдалении от широких магистралей и кольцевой дороги, напоминала рождественскую елку.

На высоте трех метров по периметру ровно стриженых газонов с чахлой пожелтевшей от ранних холодов травой протянули электрическую гирлянду из разноцветных лампочек. Над будкой, где скучала средних лет женщина оператор в обществе тоже немолодого охранника, водрузили десятиметровый шест. Концы гирлянд, опоясывающих станцию, поднимались вверх, сходились на вершине шеста.

Свет лампочек бил в глаза и раздражал двух молодых людей, которые в этот промозглый вечер нашли себе не самое приятное занятие. Они, прикрытые со стороны бензоколонки кустами шиповника, уселись на корточки, посматривали на подъезжающие автомобили и разговаривали только для того, чтобы забыть о холоде.

Сперва говорили о заработках слесарей на столичных автосервисах, затем о выпивке. Но эта тема как-то быстро сама собой выдохлась. Накануне Артем Чулков скромно отметил свой двадцатипятилетний юбилей, поздним вечером в полном одиночестве выкачал большую бутылку водки. Теперь он томился похмельем, и водочный диспут не находил в душе приятного живого отклика. Чулков сплюнул на траву белую тягучую слюну и пригладил огромной лапой рыжую коротко стриженую голову.

– Хватит об этом. Давай о бабах что ли.

Помощник Чулкова Коля Рогожкин понимающе кивнул.

– Как скажешь. Рассказывай о бабах.

Чулков откашлялся в кулак и начал короткий, минут так на десять, рассказ о разорительной для себя связи с одной очень интересной потаскушкой. Начал с присказки:

– Чем больше женщин, тем меньше денег – это арифметика…

Свое повествование он закончил словами:

– Когда я встретил эту суку через год, ее нос совсем провалился. От сифилиса. Губы черные…

Рогожкин поморщился так, что под шапочкой зашевелились уши.

– Тьфу ты. Давай больше не будем о бабах, – сказал он. – Лучше снова о заработках. Или о евреях. Или о чем хочешь.

Чулков, как старший и более опытный из друзей, пять дней назад получил заказ. Нужен новенький «Мерседес» Е-класса. Объем двигателя, цвет значения не имел. Главное – пригнать машину в гараж перекупщика Рифата не позднее, чем через шесть дней. Аванс на месте. Окончательный расчет через неделю, когда машина, перекрашенная, с перебитыми номерами, с новыми документами уйдет к покупателю. Надбавка за срочность двадцать процентов. И еще можно поторговаться.

«Почему именно Мерс Е-класса? – спросил Чулков Рифата – Почем, скажем, не С-класса?». «Когда ты отучишься задавать идиотские вопросы? – Рифат покачал головой. – Один умник вроде тебя, только с деньгами, хочет иметь именно такую машину. „Мерс“ с круглыми фарами. Дались ему эти фары. Так сделаешь или нет?». Чулков молча кивнул головой. Заказ принят.

Такие поручения доводилось выполнять и прежде. Чулков думал, что и на этот раз осечки не получится. Он уже месяц держал на прицеле армянина, недавно купившего такую машину. Армянин оставлял свою красавицу у подъезда, и сигнализация в тачке довольно простая, с такой долго возиться не придется. Однако, как дошло до дела, армяшка вместе с «Мерседесом» неожиданно исчез.

Чулков навел справки. Оказалось, клиент уехал по гостевому приглашению то ли в Штаты, то ли в Израиль. А машину продал какому-то земляку. Пришлось искать другие варианты. Но они, эти варианты, отпадали, как желтые листья с сохлой ветки. Чулков обзвонил всех знакомых. Облом, облом, облом… И вот они здесь, возле бензозаправки. Их шанс – один из тысячи. Или того меньше?

* * *

– Сегодня не наш день, – Рогожкин посмотрел на светящийся циферблат наручных часов. – Зря только тут мерзнем. Уже третий час пошел. И все мимо. Надо уходить.

Чулков мысленно согласился со словами Рогожкина, но в слух возразил.

– Если долго не везет… Значит, на скоро фарт покатит.

– Через час я умру от обморожения.

– Слушай, с меня неустойку возьмут, если завтра тачки не будет в гараже у Рифата, – голос Чулкова сделался тусклым. – Я ведь подписался на это дело. Он на меня все концы повесит.

– Забудь ты об этом. Подписался… Концы повесит, стрелки переведет… Неустойка какая-то… Херня все это.

– Ну, может, неустойку платить не придется. Но хороших заказов мы еще как минимум полгода не увидим. В наказание.

– И хрен с ним, с Рифатом, с этой мордой, – сказал Рогожкин. – И с его заказами долбанными. Сам пусть этим занимается. Почему грязная работа достается нам, а он стрижет купоны?

Продолжая сидеть на корточках, он поднял воротник короткой матерчатой куртки на синтепоне, натянул на уши вязаную шапочку.

Разноцветные огоньки мигали над бензоколонкой, переливались, отражаясь в мокром асфальте. Это электрическое великолепие дополняли два рекламных щита с верхней подсветкой. Женщина оператор, следуя указаниям своего работодателя, включила иллюминацию ровно в одиннадцать вечера. Бензоколонка, расположенная на открытом месте, хорошо просматривалась со всех четырех сторон, огоньки стали видны издали, однако ажиотажа не возникло и «Мерседесы» поблизости не наблюдались.

Время от времени, с интервалом в три-пять минут, к станции подъезжали легковушки, владельцы которых, вставив «пистолет» в бензобак, подходили к окошку, рассчитывались, заправляли автомобили. Через пару минут машины растворялись в темноте. Чулков проводил взглядом «Вольво», снова сплюнул под ноги, вслух ответил на собственные мысли.

– Дрянь, старье ржавое.

Он встал на ноги, чтобы немного размяться, сделал несколько шагов взад-вперед, поежился, снова присел на корточки. Достав из кармана самодельный нож с шестнадцатисантиметровым очень узким клинком из нержавеющей стали, деревянной рукояткой и навершием из кованой латуни, он стал вертеть нож в руках. Затем, держа большим и указательным пальцем за рукоятку, опустил вниз острие. Разжал пальцы, нож, сверкнув двухсторонней заточкой клинка, воткнулся в сырую землю.

– Ничего перышко? – спросил Чулков.

– Не носил бы ты его с собой. А то по пьяни ударишь кого.

– Коля, запомни: пером не бьют, пером суют.

Чулков вытер нож о темные брюки, спрятал его во внутреннем кармане куртки. Рогожкин поочередно зажимая ноздри носа большим пальцем, высморкался, достал сигареты. Прикрывая ладонью огонек зажигалки, он глубоко затянулся, но так и не почувствовал тепла, только неприятную горечь на сухих губах.

Чулков потер ладони, глянул в сторону и прищурился, как тигр перед прыжком. Клюнуло.

«Мерседес» темно синего цвета медленно подъехал к станции. Мужчина средних лет невысокого роста выбрался из машины, и даже не потрудился захлопнуть за собой дверцу. Его светлая шерстяная куртка в свете мигающих разноцветных огней отливала всеми красками радуги. Вставил «пистолет» бензонасоса в бак, мужчина неторопливо подошел к будке, пригнул голову, что-то сказал оператору, полез за кошельком.

* * *

Водитель, расплатившись за бензин, возвращался к машине. Он смотрел себе под ноги, засовывая в глубокий внутренний карман куртки кожаное портмоне с серебряными уголками. Расчет с оператором занял ровно пятьдесят секунд.

Этого времени Чулкову хватило, чтобы выскочить из кустов, пригнувшись так низко, что руки едва не волочились по асфальту, добежать до автомобиля, заглянуть в салон. Никого. Хозяин тачки даже ключи не вынул, оставил в замке зажигания. Чулков встал во весь свой прекрасный рост, обошел машину сзади.

Водитель, наконец, засунул бумажник в карман, поднял глаза и застыл на месте. До «Мерседеса» оставалось всего несколько шагов. Но дорогу преграждал здоровый парень с короткой рыжей шевелюрой. Парень доброжелательно улыбался. Но улыбка получилась жалкой, да и Чулков оказался слишком плохим психологом.

– Здравствуйте, – он продолжал с усилием улыбаться. – Сегодня ровно год, как открылась наша бензоколонка. Мы хотим подарить вам набор гаечных ключей. Как юбилейному покупателю. Абсолютно бесплатно. Задаром.

Мужчина поправил на носу очки с бесцветными стеклами без оправы. Он, как всякий разумный человек, которому предложили получить товар за бесплатно, испытал душевное неудобство, похожее на испуг. Даже отступил на шаг. Не очень верится, что такой рыжий амбал с идиотической улыбкой здесь трудится. Что этот идиот способен получить работу даже на паршивой бензоколонке. Мужчина секунду раздумывал, не позвать ли на помощь охранника, но так и не принял решение.

Чулков был выше своего оппонента на полголовы, поэтому чувствовал себя уверенно. Он шагнул вперед.

– Бесплатные гаечные ключи. Как юбилейному…

Мужчина свел брови, раздраженно махнул рукой, не дав Чулкову договорить.

– Спасибо. Мне не нужны никакие ключи. Тем более бесплатные.

– Вы их еще не видели…

– И не увижу. Не хочу.

Времени на дальнейший диспут не осталось. Если продолжать разговор, можно все испортить окончательно.

Чулков коротко развернулся и слева ударил мужчину в нижнюю челюсть. Но тот оказался готов к нападению. Он успел выбросить вперед правую руку. Кулак Чулкова пробил эту защиту, но лишь скользнул по челюсти противника, задел щеку, ушел вверх.

Зато боковой удар справа пришелся точно в ухо. Блеснули очки, слетевшие с носа мужчины. Но, как ни странно, противник Чулкова, видимо, имевший навыки и опыт кулачного боя, устоял на ногах. Мало того, отступив назад, он довольно чувствительно пнул Чулкова носком ботинка в опорную ногу. Чулков даже не почувствовал острой боли, он на мгновение просто растерялся. Он не ждал сопротивления от человека средних лет, к тому же находившегося в более низкой весовой категории. Никак не рассчитывал, что тот устоит на ногах, пропустив такой жестокий удар.

Мужчина сунул руку в карман куртки. Он дернул кверху локоть, но рука почему-то не вылезала из кармана. Чулков понял, что сейчас его ход. Последний ход. Треснули, рассыпались очки, раздавленные чьим-то каблуком.

Чулков успел выхватить нож и ударил первым.

Тонкий клинок вошел слева точно под пятое ребро. Мужчина тонко вскрикнул, вытащил правую руку из кармана, схватился за грудь. Чулков резко дернул рукоятку ножа вверх. Клинок обломился, остался в груди владельца «Мерседеса». Мужчина снова вскрикнул, на этот раз совсем тихо. Плюнул кровью, пискнул и, закатив глаза, повалился спиной на асфальт.

* * *

Рогожкин на ватных, занемевших от долго сидения на корточках ногах дошагал до будки в тот момент, когда от нее отходил водитель синего «Мерседеса». Подойдя на расстояние шага к окошечку, он широко распахнул куртку, стараясь загородить оператору весь обзор. Женщина подняла на Рогожкина глаза, похожие на бесцветные пуговицы. Он, обдумывая вопрос, стянул с головы шапочку, сунул ее в карман и поскреб затылок. Странно действует холод. До костей промерзнув на осеннем ветру, Рогожкин стал туго соображать. Чтобы сформулировать простейший вопрос, требовалось огромное умственное напряжение.

– У вас есть этот, как там его, – Рогожкин наморщил лоб. – Как там его, черт… Моторное масло у вас есть?

Придумывая и задавая свой вопрос, он разглядывал через стекло помещение бензозаправочной станции. Виден письменный стол, за которым сидит женщина. На столе кассовый аппарат, навалены какие-то бумажки, поверх них журнал с кулинарными рецептами.

Рогожкин кожей чувствовал, какие-то события сейчас происходят за его спиной. Но оборачиваться, смотреть назад нельзя. Это может насторожить оператора. Она тоже захочет посмотреть, что там…

– Масло? – переспросила женщина, будто плохо слышала вопрос.

– Да, да, – кивнул Рогожкин. – Масло. Машинное масло.

– Вон, перед вами. На витрине.

Рогожкин повернул голову направо, куда показывала пальцем женщина. Действительно, рядом с окошком оператора оборудована небольшая витрина, где на полках расставлены фляжки и канистры с маслами, присадками и автокосметикой. Он сделал вид, что разглядывает товар, а сам наблюдал за внутренним помещением.

Комната небольшая. В углу на тумбочке маленький телевизор. У стены рядом с телевизором стоит гладкоствольное помповое ружье. В экран неподвижным взглядом уставился усатый охранник. Он, одетый в камуфляжную форму, подпоясанный ремнем, имел бы весьма бравый вид. Но дело портил натягивающий пятнистую курку отвислый живот.

Рогожкин услышал за своей спиной несколько коротких реплик, какую-то непонятную возню.

– А антифриз есть?

Рогожкин придвинулся вплотную к окошечку и еще шире распахнул полы куртки. Лишь бы чертова баба ничего не услышала. Слава Богу, телевизор включен. Нет, ничего она не услышит. А охранник слишком далеко сидит от окошечка.

За спиной Рогожкина раздался тонкий крик, похожий на женский. Рогожкин, мгновенно сориентировавшись, выхватил из кармана носовой платок и высморкался так громко и смачно, что нос мгновенно покраснел. Женщина глянула на покупателя удивленно. Казалось, она не могла понять, как страдающий насморком человек может издавать подобные, похожие на женский крик звуки. Рогожкин развернул в руке сопливый платок, словно искал на нем сухое место, чтобы снова высморкаться. Он доброжелательно улыбнулся.

– Антифриз…

– Да вон же все на витрине, – женщина поморщилась. – Смотрите сами.

– Спасибо, спасибо. Большое спасибо.

«Лишь бы сейчас никто не подъехал, – думал Рогожкин. О, Господи. Лишь бы никто не подъехал. Господи, помилуй. Лишь бы пронесло».

* * *

Чулков, ухватил мужчину за щиколотки ног, задрал их до уровня своей груди и потащил тело к кустам.

Чулков шел спиной вперед, волоча за собой мужчину, оказавшегося слишком тяжелым для своей весьма скромной комплекции. По мокрому асфальту тянулась кровавая, казавшаяся черной, полоса. За кустами Чулков, разжал руки. Присев на корточки, потрогал кончиками пальцев шею своей жертвы, слева, под нижней челюстью. Пульса, разумеется, нет. Что ж, с длинным клинком в груди, под пятым ребром, люди не живут. Точнее, живут, но не долго.

Мужчина лежал на спине, уставившись широко распахнутыми глазами в небо, словно внимательно считал звезды в его холодной темноте, и никак не мог их сосчитать, сбивался. На груди, на белой рубашке выросло темное пятно почти правильной круглой формы. Чулков, преодолевая страх и брезгливость, обшарил внешние карманы светлой шерстяной куртки. Так и есть – пистолет. В темноте и не разберешь, что за модель, ясно, что иностранный. Чулков сунул пистолет за пазуху.

Мужик, обороняясь, хотел пристрелить его. Но пистолет, видимо, зацепился курком или выступом рукоятки за подкладку куртки. В распоряжении Чулкова оказалась лишняя секунда. Вроде бы, фора во времени небольшая, но она-то все и решила. Чулков не оплошал, не промахнулся. Он хотел пошарить и во внутренних карманах светлой куртки, но побоялся испачкать руки кровью.

Чулков видел, как Рогожкин топчется у окошечка бензоколонки, разговаривает с оператором. Трясет в руках какую-то прозрачную пузатую бутылку. Тянет время, отвлекает. Чулков поднялся на ноги, и тут только заметил, что его все-таки угораздило запачкать руки. Правая ладонь вся в крови. И с тыльной стороны левой руки тоже заметные крупные пятна. Вытирать руки о траву уже не осталось времени.

Чулков вышел из кустов, подошел к машине, вытащил из бензобака «пистолет» бензонасоса, вставил его в держатель.

Он оглянулся назад. Все в порядке, отсюда, со стороны бензоколонки человеческое тело, лежавшее за кустами на желтой траве не было заметно. Почти не было заметно. Эти проклятые лампочки. Вокруг слишком светло. Но, скорее всего, этого мужика не найдут раньше завтрашнего утра. В восемь часов на колонке пересменка. Придут новый оператор, охранник. Они и углядят этого клиента. Но до восьми – вся ночь и добрая половина утра.

Чулков устроился на водительском месте, захлопнул дверцу.

* * *

Охранник, видимо, считал ниже своего достоинства обращать внимание на сопливого покупателя машинного масла и антифриза. Оператор обернулась к охраннику, то ли ответила на его вопрос, то ли сама о чем-то спросила, Рогожкин не расслышал. Женщина улыбнулась, охранник показал пальцем на экран телевизора и засмеялся.

Рогожкин бросил короткий взгляд за спину. «Мерседес» с раскрытой передней дверцей стоял на прежнем месте. Но где люди? Вокруг никого. Ни Чулкова, ни водителя не видно.

– Антифриза дайте, пожалуйста. Вон тот, крайний двухлитровый флакон.

Рогожкин покопался в карманах и сунул в окошечко деньги. Черт, куда же делся этот придурок Чулков? И где водитель? Оператор поднялась со стула, сняла с полки прозрачную бутыль с голубой жидкостью, через окошко сунула ее покупателю. Рогожкин принял бутыль, не зная, что делать дальше, повертел ее в руках.

Он тянул время, встав в пол-оборота к окошечку, сделав вид, что читает надписи на этикетке, скосил глаза в сторону. Из кустов появилась рыжая башка Чулкова. Он подошел к машине, повозился у бензоколонки, сел за руль. Фу, порядок.

– Спасибо, хороший антифриз, – еще раз поблагодарил оператора Рогожкин.

Помахивая бутылкой, он подошел к машине, открыл дверцу и упал на переднее сидение.

– Мать твою, что ты возился целый час?

Чулков помолчал секунду, наконец, чужим деревянным голосом сказал:

– Я только что убил этого мужика.

– Убил? – Рогожкин вытаращил глаза. – Мать твою…

Он обхватил голову руками и тихо застонал.

– Да пошел ты. Сам бы с ним разбирался, умник. Все, поехали, а то блевону.

Чулков резко взял с места, развернулся и погнал машину по темной дороге. Через пару минут веселые огоньки бензозаправочной станции исчезли за поворотом.

* * *

Проехав два десятка километров по кольцевой дороге, Чулков свернул в сторону области. Сидевший рядом Рогожкин молчал, грыз ногти и часто вздыхал. Могло показаться, он остро, до черноты перед глазами, переживает, что заурядный угон машины превратился в мокруху, терзается мыслью о смерти невинного человека. Нет, Рогожкин уже решил для себя, что муки совести в его положении непозволительная роскошь. Будь, что будет. Пусть случится все, чему суждено случиться. А, снявши голову, по волосам не плачут. Вот и вся мораль.

Он думал о другом, думал, что подвеска нового «Мерседеса» жестковата, и это хорошо, по-спортивному. На крутых поворотах автомобиль долго не раскачивается, а стабилизируется очень быстро. Машина наворочена по полной программе: кожаный салон, трехсотый двигатель. Вообще, в этой тачке есть все, от гидроусилителя руля до бортового компьютера и кондиционера. Наверное, приятно посидеть за рулем тачки стоимостью сто тысяч долларов. Разумеется, приятно. Даже очень приятно, если от машины не пахнет свежей кровью. Не воняет мертвечиной. От этой ох как попахивает. Еще Рогожкин подумал, что мать сейчас вернулась со смены, а его, как всегда, нет дома. Отчим, скорее всего, дрыхнет…

– Надо позвонить Рифату, – сказал Чулков. – Если его нет в гараже, пусть приезжает. Срочно приезжает.

– Увидишь телефонную будку, остановись.

– Да какого хрена, будка, – процедил Чулков. – Разуй глаза. Вот мобильный телефон. Внизу, под приборной доской.

Рогожкин поднял темную трубку, включил аппарат и набрал номер. Три длинных гудка. Голос Рифата показался таким близким, словно тот сидел на заднем сидении.

– Это я, – обрадовался Рогожкин. – Мы все сделали, едем.

– Давай, я на месте, – Рифат положил трубку.

– Ждет, – сказал Рогожкин.

– Может, не будем говорить ему… Ну, об этом?

– Надо сказать, – покачал головой Рогожкин. – Я сам скажу. А там пусть решает.

Попетляв по спящим улицами улицам пригородного городка, «Мерседес» оказался на его окраине, в производственной зоне. Бесконечные заборы, темные коробки заводских корпусов, трубы, плюющие в звездное небо серой копотью. Ни людей, ни машин. Здесь легко заблудиться, если хорошо не знать дорогу.

Рифат Шабаев, даривший краденым автомобилям новую жизнь, арендовал большой ведомственный гараж в одном из номерных НИИ в ближнем Подмосковье. В добрые старые времена институт занимался оборонкой и процветал, теперь он, разоренный, лишенный заказов, натурально загибался от бедности и сводил концы с концами, сдавая арендаторам свои помещения.

Чулков сделал последний поворот, промчался метров триста по прямой и затормозил. Машина встала, как вкопанная. Решетку радиатора от ржавых ворот отделяли считанные сантиметры.

– Хорошие тормоза, – Чулков почему-то грустно вздохнул и трижды посигналил короткими гудками.

Рогожкин дважды прочитал надпись, выведенную на бетонном заборе красной масляной краской: «Стой. При входе на вахту предъяви пропуск в развернутом виде». Из калитки, прорезанной в воротах, вышел человек, одетый в длинный полушубок с лохматым воротником, подошел ближе, через стекло заглянул в лицо Чулкова. Человек кивнул и исчез за калиткой. Послышался шум запускаемого мотора, лязгнули приводные цепи, створки ворот качнулись, поползли в стороны, открывая дорогу.

* * *

Рифат уже спустился из конторы вниз. Ожидая гостей, он стоял посредине двора, под фонарями, закрепленными на стенах кирпичных боксов. Высокий, черноволосый в белом свитере с высоким горлом, он напоминал немолодого спортсмена, затевающего в поздний неурочный час легкую разминку.

Чулков с Рогожкиным вылезли из машины, отступив в сторону, молча наблюдали за Шабаевым. Рифат несколько раз обошел машину, заглянул под капот, сел на водительское место и вылез с видимой неохотой. Он, скупой на похвалу и добрые жесты, не часто позволял себе улыбаться. Но на этот раз улыбнулся. Все, пора портить заказчику настроение, решил Рогожкин. Он откашлялся в кулак и коротко рассказал Рифату все, что случилось на бензоколонке.

– У этого типа был пистолет, – подал голос Чулков. – Он хотел меня пристрелить.

– Жаль, что он этого не сделал, – Рифат с ненавистью глянул на Чулкова.

– Еще бы секунда – и он меня уложил. Я защищался. Я хотел просто вырубить его, пару раз двинуть по репе. И не смог как следует вмазать. Я совсем задубел, пока ждал эту тачку. Руки сделались непослушными. Удар вышел вялым.

– Все, я не хочу слышать того, что я не хочу слышать. И не расстраивай меня лишний раз. Это хреновая грязная работа.

– Да ладно, эта тачка стоит целое состояние.

Чулков, рассчитывая на понимание и, возможно, даже сочувствие, скорчил жалобную морду.

– Она ничего не стоит, – усмехнулся Рифат. – Ни гроша. На ней кровь. Что я буду делать с этой телегой?

– Тоже самое, что делаете с другими тачками, – Чулков быстро уставал от пустых препирательств. – И кто знает, что на ней кровь? Только мы двое и вы. Новые номера, новые бумаги. «Мерседес» это не «Астин Мартин». «Мерседесов» в Москве полно, пруд пруди.

– Пруди, – передразнил Рифат. – Рассказывай все как есть, мне нужна история этой машины. От и до. Как вы на нее вышли?

Чулков шагнул вперед, опустив голову, встал перед Рифатом, как провинившийся школьник.

– Я искал подходящую машину три дня. Были варианты, но все сорвалось. Моя подружка работала на той бензозаправке. Месяца полтора назад она рассчиталась, ее рассчитали. Ну, это не важно. Короче, я просил ее брать на заметку, какие машины приезжают туда вечерами заправляться. Регулярно приезжают. Меня интересовали дорогие иномарки. Чтобы, когда подвернется случай… Ну, понятно. Она и рассказала об этом «Мерседесе». Вечерами он там часто останавливался. Видно, его хозяин рядом живет. То есть жил… И я решил попробовать. Ну, подождать. Мы ждали два дня.

– Черт бы вас побрал. Я обещал человеку, что тачка будет обязательно.

– Значит, оставляете машину? – обрадовался Рогожкин.

Прежде чем ответить, Рифат добрую минуту боролся с собственной жадностью. Он морщил лоб, загибал пальцы, что-то тихо шептал, пуская пар из носа. Наконец, жадность победила.

– Оставляю, живодер ты хренов. Но никакого аванса не получите. Ни рубля, ни копейки. Все, это не подлежит обсуждению. Когда тачка уйдет, поговорим. Не раньше чем через неделю денег не ждите.

Рогожкин понял, что торговаться бессмысленно, Рифат не уступит. Теперь нужно где-то ловить попутку и добираться до Москвы, до дома.

Глава третья

Понедельник не принес Каширину приятных сюрпризов. Весь рабочий день он названивал в фирму «Степ». Как ни странно, ни один из телефонов не отвечал. Молчал и домашний телефон Кобылкина, после гибели Ореховой оставшегося в фирме за главного. Лишь под вечер Каширин сдался, решил отложить это дело до следующего дня.

Вторник Каширин начал с бесконечных звонков в «Степ». Снова у Кобылкина никто не снимал трубку. Часов в десять утра ответила секретарша. Девица разговаривала таким сонным голосом, будто только что очнулась после летаргического сна.

– Кобылкина сегодня не будет. А кто это говорит?

Каширин представился и спросил, когда Кобылкин намерен появиться на работе.

– Попробуйте позвонить завтра во второй половине дня.

– Но хоть кто-то из руководства на месте?

– Никого нет, – секретарша зевнула. – И сегодня вряд ли кто появится. Сами понимаете…

Каширин положил трубку и решил действовать. Он вызвал адвоката инвестиционной фирмы, старого еврея Рахинсона. Коротко объяснив ситуацию, передал ему документы и приказал, чтобы тот немедля ни минуты составил исковое заявление в арбитраж. Подавать заявление в суд в ближайшие два дня не следует, но нужно иметь его под рукой. Рахинсон долго знакомился с бумагами. И когда понял, о какой сумме идет речь, глаза просто вывалились из орбит. Казалось, зрачки вот-вот коснутся толстых выпуклых стекол очков.

– Три миллиона долларов? – Рахинсон хотел ошибиться. – Плюс проценты в полмиллиона?

– Все правильно, – кивнул Каширин. – Нас хотят кинуть именно на три с половиной миллиона. Причем долларов.

Рахинсон вскочил на ноги, заметался по кабинету, захлопал руками, как подбитая камнем птица хлопает крыльями. И вправду, в своем темно синем костюме он напоминал огромную галку. И нос длинный, как клюв. Адвокат, пощелкав клювом еще пару минут, улетел сочинять исковое заявление.

Каширин созвонился со своим старым знакомым Нарышкиным, коммерческим директором одной из московских фирм. Еще вчера Нарышкин выразил заинтересованность в приобретении технических алмазов. Но сегодня его тон не излучал оптимизма, голос звучал блекло.

– Трудные времена, старик, – сказал Нарышкин. – Помочь тебе можно. Но о наличных и речи быть не может. Давай так: пришлю к тебе своего эксперта. Он оценит эту фигню. Ты сбросишь процентов двадцать от оценочной стоимости. Это как минимум. А дальше поговорим.

– Мне срочно нужны деньги, – сказал Каширин. – Просто подыхаю, как нужны.

– Нет, старичок, – Нарышкин зачмокал губами. – Наличманом рассчитаться не могу. Если придем к соглашению, выдам тебе вексель со сроком погашения четыре месяца.

– Хорошо, я подумаю.

У Каширина оборвалось сердце. Алмазы стоят приблизительно два с половиной миллиона. Эксперт Нарышкина занизит цену, ну, процентов на двадцать. Еще двадцать процентов надо сбросить. Затем Каширин получит вексель со сроком погашения четыре месяца. Это слишком долгий срок. Но нет никакой гарантии, что вексель примут к оплате. У Нарышкина репутация человека не слишком чистоплотного в делах.

Каширин долго загибал пальцы, наконец, вслух подытожил свои вычисления:

– А сам с хреном остаюсь, – сказал он.

Короче, этот вариант не проходит.

* * *

Ровно в час дня дверь кабинета распахнулась оттого, что с другой стороны в нее пнули носком ботинка. Каширин поднял глаза от бумаг и, встав на ноги, заспешил пожать лапу некоему Литвиненко.

Сопровождал Литвиненко какой-то сопляк в очках, в черном костюме и галстуке, с мордой важной, как у министра. Гости безмолвно расселись в креслах перед столом Каширина. Литвиненко сунул в рот сигарету и подождал, когда молодой человек поднесет ему огонька. Каширин сел за стол, замялся, не зная, с чего начать.

Хороших новостей не было, а посетители пришли сюда не для того, чтобы покалякать о превратностях погоды. Литвиненко нежно погладил ладонью бритую наголо шишковатую голову и начал сам, без лирических предисловий.

– Хреново получается, – сказал он. – Ну, с этим кредитом. Совсем хреново.

Литвиненко выпустил дым из заросших шерстью ноздрей и надолго замолчал. Так, выходит, Литвиненко все знает, – решил Каширин. И о кредите, и о проблемах с его возвратом. Впрочем, удивляться тут нечему.

По долгу службы Литвиненко обязан знать все, что происходит в инвестиционной компании «Горизонт». Он начальник службы безопасности, по существу, правая рука Вадима Ступина. А Ступин… Ну, тут и объяснять ничего не надо. Он большой человек, учредитель «Горизонта», владелец основного пакета акций. В жилетном кармане Ступина наверняка помещается десяток таких инвестиционных компаний. Плюс парочка коммерческих банков, казино, горы недвижимости и еще много чего.

Каширин только руками развел, молчаливо соглашаясь с оценкой «совсем хреново».

– И что думаешь делать? – спросил Литвиненко. – Кажется, кредит стал невозвратным.

Каширин подвинул пепельницу на противоположный край стола, но Литвиненко сделал вид, что не заметил этого движения. Стряхнул пепел на ковер. Молодой человек в очках сидел на стуле, как истукан, уставившись в пустой дальний угол кабинета. Кажется, он не слушал разговора, а забавлял себя, постукивая кончиками пальцев по крышке лежащего на коленях кейса.

– Наш юрист сейчас составляет исковое заявление в арбитраж, – ответил Каширин. – Это, во-первых. Во-вторых, я начал переговоры о продаже залога, взятого под кредит. Тех самых технических алмазов. В-третьих…

– Заткнись лучше, – Литвиненко погасил окурок о каблук своего сапога. – В-третьих, я знаю что. Ты скажешь, что мы можем наехать на этого засранца, заместителя Ореховой. Ну, на Кобылкина можем наехать. Например, отвезти его за город, положить в гроб и закопать в землю. Часов на восемь. Чтобы он, сука драная, лежа в гробу на метровой глубине, подумал о вечных ценностях. И о прелестях мира. Так, я тебя спрашиваю?

Каширин молча пожал плечами. Хотя бы так, решил он, лишь бы деньги вернуть.

– А потом мы его откопаем и получим бабки, – продолжал Литвиненко. – Мне приходилось заниматься такими делами. И вот что я скажу. Часов за восемь, проведенных в гробу, в могиле, люди здорово умнеют. Мы закопали – откопали, закопали – откопали… А он лежит в гробу и умнеет сука, умнеет…

Литвиненко глубокомысленно поковырял в носу, вытащил оттуда длинный волос.

– Лежа в земле, люди начинает понимать: деньги не главное дерьмо на этом свете. А если человек не поумнел, значит, мало там полежал. Пусть еще десять часов отдохнет. Все рано заплатит. А когда заплатит, можно его зарыть и больше вообще не выкапывать. Такого умного.

– Я и говорю, из Кобылкина можно выбить эти деньги, – сделал осторожный прогноз Каширин.

– Да, можно выбить, запросто, – согласился Литвиненко. – Это небольшая проблема. Сущий пустяк. Но теперь об этой возможности надо говорить в прошедшем времени. В прошедшем, догоняешь? Если бы ты пришел ко мне хотя бы в пятницу, этот вариант сработал. А ты вместо того, чтобы ко мне лететь… Ты полетел на крыльях любви к молодой жене, ее задницу чесать.

Каширин сжался в кресле. Сейчас ему хотелось схватить со стола тяжелую пепельницу, круто развернуться и со всего маху запустить ее острым краем в лысую башку Литвиненко.

– А сегодня, в понедельник, поздно заниматься этими делами, – Литвиненко плюнул на ковер. – Потому что Кобылкин слинял в Германию. В субботу, вечерним рейсом. Так донесла моя разведка.

– Значит, Кобылкин не поехал на поминки Ореховой? – тупо переспросил Каширин.

– На кой хрен ему эти поминки? – Литвиненко длинно матерно заругался. – Сейчас он наверняка в Штатах. Сто процентов. У него была открытая виза. Где прикажешь его искать? Где-то между канадской и мексиканской границей. Большой район поисков. А час назад мои ребята выяснили, что все счета этого долбанного «Степа» пустые. А те коттеджи, что они строили, уже проданы или заложены банкам. С них не хрена взять кроме конторских столов и устаревших компьютеров.

* * *

Каширин схватился руками за голову, до боли сжал ладонями виски. Значит, все было кончено еще в субботу. Точнее в пятницу. А еще точнее, в четверг. В тот самый день, когда погибла Орехова. Кобылкин подсуетился, по фальшивым контрактам перевел деньги за границу, разбросал их по десяткам счетов в разных банках разных стран. А перед Кашириным на кладбище просто ломал комедию. Мать его… Его мать так…

– Тебе платят хорошую зарплату, – продолжил Литвиненко. – За что ее платят? Чтобы ты эффективно, с умом управлял чужими деньгами. Ты это понимаешь? Чужими.

– Помню, я об этом всегда помню, – кивнул Каширин. – Но до сих пор осечек не было. Я как мог…

Литвиненко выпятил нижнюю губу и снова сплюнул на пол табачную мокроту.

– Да не гони ты порожняк. Не было у него осечек. Ты дал три лимона своей бывшей любовнице, старой подстилке. Дерьмовой шлюхе дал деньги.

– Орехова не шлюха. Она надежный человек. И при чем тут любовница…

– Надежный. Ты даже не получил нормальное обеспечение кредита. Ты обосрался. Ты в дерьме по уши. И еще что-то вякаешь про арбитраж. Советы мне даешь. Пошел в задницу со своими советами. Теперь я тебя спрашиваю: что мы будем делать?

Во рту Каширина пересохло, он с трудом выдавливал из себя слова.

– Не знаю. Не знаю, что делать.

– Итак, три миллиона, плюс проценты, еще пол-лимона. Этот долг на тебе. Мой шеф хочет получить его через четыре дня. В субботу.

– Где же я возьму такие деньги?

– Срочно продавай эти чертовы алмазы. Залезай в долги. А пока я должен предпринять некоторые меры предосторожности. Начнем твоего недвижимого имущества. Прекрасный дом на Рублевском шоссе, зимним садом, сауной, джакузи, участок на тридцать соток. В твоем доме четыре сортира. Зачем тебе четыре сортира? У тебя много задниц? Ладно, этот домишко потянет тысяч на восемьсот долларов.

От волнения Каширин вдруг заговорил сиплым утробным голосом чревовещателя.

– Дом стоит миллион триста тысяч. Как минимум. Плюс земля.

– Заткнись, я сказал восемьсот, – ответил Литвиненко. – Далее. Четырех комнатная квартира на Ленинском. Ну, пусть будет для ровного счета двести тысяч. На твоем личном банковском счете полмиллиона долларов с копейками. Итого, ты стоишь полтора миллиона долларов.

Литвиненко вытащил из кармана бумажку, что-то нацарапал на ней, кинул бумажку на письменный стол Каширина.

– Это счет, на который ты сегодня же переведешь со своего счета полмиллиона. Сейчас же ты составишь бумаги: дарственную на свою квартиру и дарственную на загородный дом на имя Ступина, а также генеральную доверенность на мое имя. Клади свой паспорт на стол.

Каширин долго копался в карманах пиджака, пока не вспомнил, что паспорт в верхнем ящике стола. От волнения Каширина начала дергаться верхняя губа. Она поднималась вверх и опускалась вниз. Было щекотно. Неожиданный тик быстро прошел.

– Бери бумагу и пиши, – скомандовал Литвиненко.

Каширин и пальцем не пошевелил. Он сидел в кресле, словно манекен, и тупо разглядывал дверь своего кабинета, будто на ее гладкой поверхности вдруг проступил невиданной красоты восточный узор.

Тут неожиданно ожил сопляк в очках.

Он поставил кейс на стол, открыл крышку. Когда молодой человек поднялся со стула, в его правой руке Каширин увидел пистолет. Обогнув письменный стол, молодой человек подошел вплотную к Каширину. Приставил дуло пистолета к его виску.

Литвиненко, внимательно наблюдавший за этой сценой, сказал:

– Пиши. Иначе случится самоубийство. Финансисты нередко сводят счеты с жизнью. Прямо на рабочем месте. Знаешь, что произойдет после твоей смерти? Молодая и красивая жена удавится с горя. В одном из сортиров твоего дома удавится на бельевой веревке.

Каширин испытал странное ощущение. Он почувствовал, как под толстой кожей ботинок, под теплыми носками вдруг, за одно мгновение, пальцы на ногах похолодели. Сделались деревянными, чужими. Он пошевелил пальцами, убедился, что нижние конечности еще слушаются своего хозяина.

Литвиненко придвинул Каширину тонкую стопку белой бумаги и ручку.

– Пиши, я сказал.

Каширин сглотнул слюну.

Молодой человек, не отрывая дуло пистолета от виска Каширина, большим пальцем поставил курок в положение боевого взвода. Каширин снова пошевелил пальцами ног и подумал, что вот сейчас на этот стол, заваленный деловыми бумагами, вылетят его мозги. Крови будет много. На стеклах, на стенах. Молодой человек наверняка испачкает светлые манжеты рубашки. Жалко рубашку. И до Литвиненко долетят кровавые брызги, хотя тот и далеко сидит.

Каширин, чувствуя правым виском холод металла, взял ручку и под диктовку Литвиненко написал три документа: дарственные на загородный дом, на московскую квартиру и генеральную доверенность на имя Литвиненко. Затем он прочитал тексты и ужаснулся тому, что только что сделал.

Молодой человек отступил в сторону, положил бумаги, паспорт Каширина и пистолет в свой кейс, захлопнул крышку, щелкнул замками. Литвиненко впервые за весь разговор позволил себе улыбку, кривенькую, какую-то похабную.

– Не велики деньги два-то лимона. Я уверен, кентарь, ты успеешь собрать эту сумму за четыре дня. Если соберешь три лимона, получишь назад свою квартиру и чертов загородный дом с сортирами. У тебя есть друзья, у которых можно занять бабки. И, кроме того, есть эти алмазы. Скидывай их. Кстати, не забудь сегодня же перевести деньги со своего банковского счета. Вон бумажка. Чтобы я больше тебе об это не напоминал. Врубился?

– Да, – кивнул Каширин. – А если не успею собрать два миллиона?

Каширин чувствовал приближение мучительного приступа головной боли. Литвиненко встал со стула, нагнулся вперед и своей лапой потрепал Каширина по щеке. Дружественный, примирительный жест. В понимании Литвиненко.

– Если я не успею? – снова спросил Каширин.

– Не задавай наивных вопросов, чувак. Ты сам все знаешь лучше меня. У тебя целых четыре дня в запасе. Только не теряй зря времени.

* * *

Трудно получить взаймы любую, даже саму скромную сумму, когда у тебя большие неприятности. Эту истину Каширин открыл для себя поздним вечером во вторник.

За вторую половину дня он предпринял, по крайней мере, полсотни попыток одолжиться. Он дважды перелопатил записную книжку, силясь найти номер того человека, который скажет «да». Но это слово, как на зло, исчезло из лексикона всех людей, которых еще вчера Каширин считал своими добрыми друзьями.

«Да ты что, такие бешеные деньги, – сказал друг юности, ныне влиятельный банкир. – Два лимона. Сейчас я сам думаю, у кого бы две сотни перехватить на недельку». «Слушай, я ведь на Бога ради прошу, – упорствовал Каширин. – И даже не как твой друг. Все официально. Ты получишь залоговое обеспечение от инвестиционной компании „Горизонт“. Технические алмазы ценой в три миллиона. Только после этого открываешь кредитную линию. Проценты по траншу я буду гасить ежемесячно, начиная с ноября. Всю сумму верну ровно через полгода».

Последовала долгая пауза. «Ладно, я подумаю пару недель над твоим предложением, – сказал банкир. – Но заранее ничего не хочу обещать. Такие вопросы решает совет директоров». Каширин чуть не застонал: «Я не могу ждать две недели, пока ты будешь думать. Мне срочно нужны деньги. Срочно». «Евгений, не будь ребенком, ты знаешь, как делаются такие дела», – ответил банкир чужим голосом.

Каширин нашел в себе силы еще на несколько подобных, похожих один на другой телефонных разговоров. Наконец, закрыл телефонную книгу и стал бродить по кабинету. Такое впечатление, что о его бедах знает уже вся Москва. У плохих известий длинные ноги. А ведь люди, с которыми он разговаривал, кое-чем обязаны Каширину. Он с ненавистью пнул ногой тумбу письменного стола.

– Суки. Твари неблагодарные.

Но если достать к субботе хотя бы половину требуемой суммы, один миллион долларов, можно просить Литвиненко об отсрочке следующего платежа. Литвиненко не откажет.

Если ты должен человеку пятьдесят тысяч долларов, считай себя трупом. Если ты должен два миллиона, кредитор не даст тебе ни то, что умереть, простудиться тебе не даст. Логика деловой жизни. Так утешал себя Каширин, но себе не верил. Главное сейчас добыть этот клятый миллион. А там видно будет, там уж он как-нибудь перекрутится. Глядишь, появится свет в конце тоннеля. Там, глядишь, само рассосется.

Только в десять вечера Каширин вспомнил, что внизу его дожидается водитель персональной машины. Вспомнил, но продолжал мерить шагами кабинет.

А может, прямо сейчас…

Каширин остановился под люстрой. Ведь есть же еще один вариант. Ехать в РУБОП, накатать там заявление. Так и так, сегодня в отношении меня имело место вымогательство. Преступники, угрожая оружием, физической расправой потребовали переоформить на свое имя… Ну, и так далее. За вымогательство сейчас, не то, что в прежние годы, мотают длинные сроки. Да, теоретически такой вариант существует.

Вот только интересно, сколько времени проживет Каширин после того, как заявление попадет к ментам? Пару дней, неделю или целый месяц? И как он погибнет? Тоже вопрос. Автокатастрофа… Неосторожное обращение с огнем… Или просто пуля в подъезде того самого дома на Ленинском проспекте… Нет, дохлый это номер с РУБОПом.

Хуже всего сейчас приехать на Рублевку, увидеть Марину и начать разговор. Тягостный, ужасный разговор. Как, каким языком объяснить жене, что этот дом больше им не принадлежит? И городская квартира тоже им не принадлежит. Где найти те слова, чтобы объяснить необъяснимое?

Разумеется, после этой катастрофы, этого крушения, хорошей высокооплачиваемой работы Каширину уже не видать. Специальность финансиста придется забыть навсегда. Года через три он окончательно потеряет квалификацию. Чем жить?

Банковский счет пуст. Первое время можно перебиваться случайными заработками, он продаст «Лексус». Впрочем, и машину наверняка заберут за долги. Сегодня у Литвиненко до этой мелочи просто руки не дошли. Но что делать дальше? Брать в руки дворницкую метлу?

И, кстати, где теперь жить? В каком месте? Перебраться хотя бы на время к родителям Марины? Нет, этот вариант отпадает. Тесть старше Каширина всего на четыре года. Он такая грыжа, такой приставучий, гнусный мужик. Обожает вопросы с подковырочкой и обязательно задаст эти вопросы: «Вас, Евгений Викторович, за растрату уволили или как? Вы что же, украли чужие деньги? Это хорошо, что украли. Хоть на курорт нас с матерью отвезете за чужой-то счет. А судить вас будут? Ну, все, мать, суши сухари».

Паяц, шут гороховый. Он ненавидит Каширина. Прежде терпел, ясно, почему терпел, из-за денег. А теперь отыграется. Придется врать, изворачиваться, унижаться перед ним. Нет, этого, последнего унижения Каширин просто не вынесет. И теща станет подпевать мужу. Да они заживо сожрут Каширина. Без соли. И не подавятся.

Лучше снять квартирку, малогабаритную, самую дешевую. По деньгам. Теперь придется, хочешь, не хочешь, по одежке протягивать ножки. Каширин на минуту представил себе молодую красавицу жену, разодетую, ухоженную, облизанную персональной массажисткой и педикюршей. Представил ее в интерьере убогой малогабаритной конуры – и на душе сделалось совсем погано.

Вот Марина стоит у плиты и варит, помешивает в кастрюле вонючее, несъедобное варево из костей и мясных жилистых ошметков. Помещение тесной квартирки, заставленной чужой обшарпанной мебелью, насквозь пропитали миазмы бедности.

А он, Каширин, привыкший к кухне дорогих ресторанов, сидит за кособоким столом и облизывается. Он голоден, он отщипывает пальцами хлебный мякиш, бросает в рот скудные серые крошки. Он ожидает порцию этой горячей баланды, которая согреет его безутешную душу.

Возможно, он со временем даже привыкнет к такой жизни, к грошовому существованию полного жизненного банкрота. А Марина… Она сбежит куда угодно, без оглядки босиком сбежит после недели такой с позволения сказать жизни. Хотя терпения жены и на неделю не хватит.

Боже, от всего этого с ума сойдешь. Фирменно рехнешься, если зациклиться на таких мыслях. Хоть сейчас вызывай скорую психиатрическую помощь – и езжай в Кащенко.

* * *

Удача улыбнулась Каширину, когда он, ошалевший от головной боли и собственных мыслей, стоял у распахнутого окна. С высоты третьего этажа со смертной тоской в глазах разглядывал черный политый вечерним дождем асфальт. На столе запищал телефонный аппарат.

Рухнув в кресло, Каширин снял трубку и узнал излучающий дружелюбие голос старого знакомого, американского бизнесмена Мартина Бентона. Каширин так обрадовался этому звонку, что забросил ноги на стол. И как он раньше не вспомнил о Бентоне? Американец ворочает большими деньгами, очень большими, в его силах помочь Каширину. Поприветствовав старого знакомого, перекинувшись общими фразами, Каширин перешел к делу.

– Два миллиона долларов наличными? – переспросил американец.

Бентон почти свободно разговаривал на русском языке.

– Всего-навсего два миллиона, – через силу пошутил Каширин. – Под хорошую гарантию. В обеспечение кредита я предоставлю технические алмазы. Они оценены экспертами в два с половиной миллиона. Заключение у меня на руках. Алмазы в сейфе.

– Если это так важно для тебя, приезжай прямо сейчас, я в своем офисе, – сказал Бентон. – Я не доверяю телефонам.

Бентон не доверял не только телефонам. Он не доверял почти всем русским людям. Возможно, в этом недоверии таилась разгадка его финансовых успехов.

Несколько лет назад Бентон, полный самых масштабных планов и здорового оптимизма, прилетел в Россию, чтобы здесь продолжить свой бизнес. На третий день своего приезда Бентон пешком прогуливался по городу, наслаждаясь красотой древней столицы. Черт дернул Бентона пересечь мост через Москву реку и оказаться на заплеванной территории оптового рынка, примыкающего к Киевскому вокзалу.

Другой черт дернул Бентона купить у лоточника три жареных пирожка с мясом. На обратной дороге Бентону стало плохо. Следующие два дня американец провел в реанимации института Склифосовского, где бригада врачей с трудом отстояла его жизнь.

Со времени своего отравления и чудесного воскрешения Бентон сильно изменился. Бизнес в России он все-таки начал. Но из оптимиста, человека широких взглядов он превратился в осторожного, подозрительного ретрограда. Правда, подозрительность Бентона распространялась не на всех русских, Каширин был приятным исключением. В свое время он кое-чем помог Бентону. Американец помнил добро.

Переговоры Бентона и Каширина закончились далеко за полночь. Каширин, отпустивший своего водителя, заказал такси и вышел на улицу расслабленной вихляющей походочкой. Он не был пьян, он был счастлив. Каширин сел в поджидавшую его желтую машину с шашечками и велел водителю ехать на Рублевку.

«Если это сладкий сон, то пусть я лучше не просыпаюсь», – думал Каширин

Глава четвертая

Рогожкин сидел на кухне и, мерно позвякивая ложкой о дно тарелки, завершал свой обед. Скромное меню состояло из горохового супа и куска вареного мяса из той же кастрюли. Рогожкин посмотрел на часы и решил: спешить некуда, время в запасе есть.

До места работы рукой подать. Всего два квартала, отделяли его от музея трудовой славы машиностроительного завода, где Рогожкин занимал скромную должность экскурсовода. Хочешь, езжай в музей на автобусе, хочешь, пешком прогуляйся.

Рогожкин водил экскурсии по трем тесным залам заводского музея четыре раза в неделю. Платили в музее не то чтобы много. И не то чтобы регулярно. Да и сама заводская слава, в честь которой и был создан музей, в свете последних веяний времени представлялась вещью эфемерной, даже сомнительной.

Но такая работа имела целый ряд преимуществ. Главное – она давала экскурсоводу много свободного времени. Не нужно ежедневно восемь часов протирать штаны в присутственном месте, крутить баранку или стоять у станка. Провел экскурсию – и свободен.

Он устроился в музей по знакомству полтора года назад, решив, что трудовая книжка должна быть где-то пристроена. Производственный стаж – не последнее дело, не пшик, не хвост собачий. И опять же пенсия… Впрочем, что толку заглядывать в дальнюю даль? Состариться, дожить до этой пенсии, если срочно не завязать с угоном автомобилей, шансов так уж немного. Обязательно нарвешься на большие неприятности, рано или поздно нарвешься. А там уж жизнь пойдет только под гору.

Рогожкин поставил тарелку в раковину, прошел по коридору в свою комнату, надел, светлую рубашку, скромный серый костюм, повязал галстук. Он причесывался перед зеркалом шкафа, когда затрезвонил телефон. Рогожкин вышел в коридор, снял трубку. Голос Чулкова показался слишком напряженным, деревянным.

– У нас неприятности, – сказал Чулков.

– Какие неприятности? – не сразу сообразил Рогожкин.

– Серьезные. Вчера вечером в гараж к Рифату приехали какие-то мужики. Избили его в рабочем кабинете. Так отделали, что все стены кровью забрызганы. Потом затолкали в багажник нашего «Мерседеса» и увезли неизвестно куда.

Вместо ответа Рогожкин присвистнул.

– А сегодня утром в гараж нагрянули менты, – продолжал тяжело дышать Чулков. – Московские омоновцы, следователь с Петровки и еще целая свора народа. Не поймешь откуда. Провели обыск, выемку документов, опечатали помещения. Короче – полный мрак. Правда, никого не задержали. Механики уже разбежались.

– Откуда ты все это знаешь?

– Механик звонил, Борисыч. Это все не телефонные разговор. Я и так много чего сказал. Чего не следовало. Хотя прослушку на твой аппарат вряд ли накинули. Надо срочно увидеться. Срочно.

– У меня экскурсия через час начинается.

– Да пошла она к матери твоя экскурсия. Дело пахнет вазелином, подставляй одно место – так вопрос ставится. Надо что-то решать.

Рогожкин потер ладонью лоб. Он думал, что сегодняшнюю экскурсию школьников старших классов отменить уже нельзя, слишком поздно ее отменять. Но закруглить всю эту бодягу по быстрому, в темпе вальса – это реально, это запросто.

– Не могу я отменить экскурсию. Но быстро все закончу. Давай в семь в «Поднебесье», лады?

– Только без опозданий, – Чулков положил трубку.

Рогожкин выглянул за окно: тучи, с утра ходившие по небу, разродились проливным дождем. Пройдя в коридор, он сел на низкий стульчик, придвинул к себе начищенные до блеска ботинки.

Из своей комнаты вышел отчим Сергей Степанович, всклокоченный и небритый. В своей полосатой пижаме он напоминал очумелую зебру, вставшую на задние копыта. Он остановился перед пасынком и стал внимательно наблюдать, как тот завязывает шнурки.

– Доброе утро, – сказал отчим.

– Добрый вечер, – ответил Рогожкин.

– Разве? – удивился Сергей Степанович.

Рогожкин, надевая плащ, придумывал новую остроумную колкость.

– Я ухожу на работу, – сказал он. – А вы на работу сегодня не собираетесь? А, совсем забыл… Вас же сократили. Впрочем, могу помочь вам с работой. Замолвить словечко.

– Спасибо, ты меня, кандидату технических наук, уже предлагал определить должность. Мусорщика на заводе.

– А хоть бы и мусорщика. У нас любой труд почетен. Лишь бы деньги платили.

Рогожкин закрыл за собой дверь и пешком спустился вниз. Три месяца назад отчима турнули с должности инженера. С тех пор он томился дома от безделья, то ли переживал по поводу своего увольнения, то ли делал вид, что переживал. Сергей Степанович вяло подыскивал себе новое место, обзванивал знакомых, слонялся по квартире в своей полосатой пижаме и бренчал на гитаре.

Рогожкин раскрыл зонт и заспешил к остановке автобуса. На сердце было тяжело и тревожно.

* * *

Группа девятиклассников во главе с очкастой учительницей неопределенных лет тесно обступила Рогожкина и, казалось, внимала каждому слову экскурсовода. Ребятишки слушали внимательно, учительница часто дергалась: то теребила складки строгого жакета, то поправляла на носу косо сидящие очки с выпуклыми линзами.

Помещение заводского музея с высокими мутными окнами, казалось, насквозь пропиталось нафталином и пылью веков. Все три маленьких зала тесно заставлены макетами тепловозов, электровозов, двигателей, спрятанными под колпаки из прозрачного оргстекла. Стены чуть не до потолка завешаны стендами с фотографиями известных личностей, трудившихся на заводе или посещавших его еще со времен царя Гороха до наших дней. На полках и стендах навалены образцы бытовой мелочевки, которую сегодня штамповали на заводе.

– Взгляните сюда. Это Юрий Семенович Фроловцев. Его биография удивительна, похожа на приключенческий роман. Он пришел на завод, когда ему еще не исполнилось шестнадцати. Встал к токарному станку…

Рогожкин поднял кверху указку, прикоснулся ее острым концом к фотографии мордастого хмыря в пенсне, помещенной посередине стенда. Фотография Фроловцева, имевшего удивительную биографию, заметно поблекла, ее глянцевая поверхность облупилась оттого, что в нее регулярно, четыре раза в неделю, тыкали острым концом металлической палочки.

– … Через полгода экспедиция капитана Фроловцева достигла полюса. Там Фроловцев убил белого медведя. К сожалению, чучело белого медведя до наших дней в музее не сохранилось. Сгорело при пожаре шестьдесят третьего года.

Первое время Рогожкин робел перед экскурсантами, в основном школьниками и пэтэушниками, страдал от собственного косноязычия. Но быстро вжился в роль, теперь над прежними комплексами можно только посмеяться. Однако сегодня от экскурсовода отвлекали плохие мысли, зароившиеся в голове после разговора с Чулковым. Рогожкин говорил не слишком складно, иногда путался в словах. К тому же он часто совершенно не к месту употреблял засевшее в голове словосочетание «так называемый». Рогожкин говорил:

– На полную мощность завод начал работать в начале тридцатых годов. Многое для становления предприятия сделал его первый так называемый директор Сизов. И сегодня, в трудные времена, так называемая администрация делает все, чтобы коллектив был сохранен. Так называемый коллектив…

Рогожкин показал на действующий макет дизеля, выполненный в масштабе один к двумстам.

– А здесь вы видите агрегат, который одним из первых был запущен в так называемую серию. Это произошло… Вот, пожалуйста… Так называемый агрегат работает…

Рогожкин решил не запускать макет, чтобы попусту не отнимать время у себя и у школьников, которые, разумеется, не по собственной воле оказались в заводском музее. Он, не задумываясь, машинально лепил фразы, как лепят пельмени. И думал о другом: что за люди избили Рифата и куда его увезли?

Ясно, приходили не милиционеры. Эти не станут избивать человека в рабочем кабинете, для мордобоя есть другие, более подходящие места. Тогда кто же приходил к Рифату? Возможно это давние враги. Пришли, чтобы свести счеты, успокоил себя Рогожкин. Мало ли у Рифата врагов?

– На этой фотографии вы видите, как знаменитый скрипач Давид Ойстрах, побывавший на нашем заводе, знакомится с устройством дизельного агрегата. Вдохновленный дизелем Ойстрах дал на заводе так называемый концерт.

О самом плохом думать не хотелось. Не хотелось сказать правду самому себе. Истина, похоже, совсем безрадостна. К Рифату приходили друзья мужика, убитого на бензоколонке. Чулков сказал, что Рифата затолкали в багажник «Мерседеса». Того самого «Мерседеса». Наверняка Рифата уже нет в живых. И умер он не самой легкой смертью, плохой смертью умер человек.

А перед смертью ему задали кое-какие вопросы и постарались, чтобы татарин ответил на эти вопросы честно, искренне. Постарались, чтобы он не соврал, чтобы сказал правду. Спросили, например, кто именно угонял тачку? Кто пришил ее хозяина? Но Рифат большой упрямец. Но если он что-то сказал… Быть беде.

Рогожкин взглянул на наручные часы. Что ж, он честно отбарабанил целый час. Много басен рассказал. Теперь пора все это закруглять.

– Многие из вас придут сюда, на наш завод, – он обвел притихших школьников строгим взглядом. – Придут, чтобы здесь, в этих стенах, выражаясь высоким штилем, написать так называемые трудовые биографии. Написать их на чистом листе своих судеб. Так называемых судеб… Что ж, в добрый час, скажу я вам. В добрый час. На заводе ждут вас. С нетерпением.

Рогожкин положил указку на стол.

– А теперь можете задавать вопросы.

– А вы сами, разумеется, стояли у станка? – спросила учительница.

– Да, разумеется, – кивнул Рогожкин. – Не стоял. То есть стоял. Но не на этом заводе. На другом стоял.

Учительница осталась довольна содержательной экскурсией. Рогожкин отвел ее в сторону и предложил написать пару строк в книге отзывов. Свои впечатления от музея и от экскурсии. Пусть у директора музея, любившего просматривать книгу отзывов, об экскурсоводе останется хорошая память.

* * *

Рогожкин купил у метро скромный букет из пяти белых гвоздик. В ресторане-казино «Поднебесье» он был своим человеком. Поэтому внутрь он зашел не через парадный подъезд, как другие посетители, а через служебный вход. Пожал руку охранника, скучавшего на вахте.

– Светка пришла? – спросил Рогожкин.

– Пришла недавно, – охранник зевнул. – Что-то ты с цветами. Как жених.

– Вот как раз сегодня хотел ей предложение сделать, – то ли пошутил, то ли сказал правду Рогожкин.

По винтовой металлической лестнице поднялся на второй этаж, прошел длинным узким коридором в гримерную, где переодевались к выходу на сцену артисты кордебалета. Не постучавшись, толкнул дверь в конце коридора, как раз напротив женского туалета. До начала выступления оставался час с хвостиком, поэтому в гримерной сидели только две девушки. Светка в одном углу, ее подружка в другом, каждая у своего зеркала.

– Здравствуйте всем.

Рогожкин закрыл за собой дверь, стянул с себя плащ, пристроил его на вешалке. Он подошел к Светкиному столику, опустил цветы в вазу. Чмокнул девушку в подставленную для поцелуя щеку, сел на свободный стул рядом с ней.

– Когда даришь девушке цветы, снимай с них целлофан, деревня, – сказала Светка.

– Виноват, исправлюсь.

Светка придвинулась ближе к зеркалу.

– Кстати, для музейного работника ты слишком много зарабатываешь. Подозрительно много. Подозрительно. Почти каждый день подарки. То цветы, то конфеты.

Светка криво усмехнулась. Цветы и конфеты она, артистка кордебалета, разумеется, за подарки не считала, но и на более серьезные подношения кавалера не рассчитывала. Светка поплевала на кисточку и стала подкрашивать ресницы. Рогожкин понял, что сегодня поговорить вряд ли удастся. У него плохое настроение. Светка тоже не в духе, значит, лучше не начинать. Но другого времени уже не будет.

– А мне цветы забыл купить? – скала другая девушка. – Обещал ведь.

– Денег у него не хватило, – ответила за Рогожкина Света.

Кажется, эту вторую девушку звали Верой. Рогожкин точно не помнил, как зовут девушку, поэтому, обращаясь к ней, постарался не называть имя.

– Погода сегодня, еще та, – сказал он. – Не летная погода. Совсем замерз.

– Иди в бар, летчик, согрейся, – ответила то ли Вера, то ли не Вера, продолжая водить темным карандашом вдоль бровей.

– Так я и сделаю, – он протянул руку, тронул Светку за плечо. – Я хотел поговорить. Может, в коридор выйдем?

Рогожкин подумал, что, может, в коридор выйдет Вера. Но та, кажется, не понимала намеков.

– Говори здесь, – ответила Светка. – Какие секреты?

– У меня проблемы, – начал Рогожкин.

– У всех проблемы, – продолжила за него Светка. – На работе получил выговор?

– А меня серьезные проблемы. Большие неприятности. Возможно, мне придется на время ухать из Москвы. Не знаю точно.

– Что не знаешь точно?

– Не знаю, нужно ли мне уезжать из Москвы.

Рогожкин хотел продолжить свою мысль. Хотел сказать: «Уезжать мне из Москвы или здесь, сидя на заднице, дожидаться смерти. Дожидаться, когда меня найдут и открутят к чертовой матери голову». Но произносить эти слова в присутствии Веры по крайней мене не очень умно. А, может, и Светке не обязательно знать о его неприятностях. Рогожкин замолчал, решив, что сказал все, что хотел сказать.

Светка отнеслась к сообщению очень спокойно, даже не отложила в сторону кисточку. Рогожкин, уязвленный таким равнодушием, пожал плечами. Что тут скажешь? Тут Вера подала голос из своего угла.

– Кажется, Василевская собралась делать операцию на носу. Давно пора. Я вообще не понимаю, как с таким длинным носом ее выпускают на сцену.

– Розинбергу нравятся носатые бабы, – сказала Светка.

Рогожкин вспомнил Розенберга, плешивого театрального продюсера, по совместительству ведавшего кордебалетом в казино.

– Точно, после операции Розенберг ее бросит, – заключила Вера.

Рогожкин принюхался. Вентиляция в ресторане-казино была устроена таким странным образом, что в гримерную проникали запахи кухни. Почему-то самые неаппетитные, самые неприятные запахи. В настоящей момент в гримерной пахло прокисшим луковым супом и подгоревшей гречневой кашей. Эти запахи будоражили воображение. Рогожкину, ощущавшему приступы аппетита, мгновенно расхотелось ужинать.

– Может, сегодня после твоего выступления, куда-нибудь сходим? – спросил Рогожкин.

– Сегодня не могу. Дела.

Света не потрудилась объяснить, какими делами занята вечером. Она поднялась со стула, взялась за края кофточки, сняла ее через голову, бросила на спинку стула. Затем расстегнула «молнию» юбки, бросила юбку на стул, стянула колготки. Сняла бюстгальтер, оставшись только в темных трусиках.

Светка совершенно не испытывала неудобства от присутствия Рогожкина, будто перед ней на стуле сидел не молодой мужчина, а некое бесполое существо или просто не одушевленный предмет. Рогожкин внимательно разглядывал голую белую спину и то, что пониже спины. Если посмотреть в зеркало, была видна Светкина грудь.

– Подари мне свою фотографию, – вдруг попросил Рогожкин. – Ну, на память. Может, не увидимся больше.

– Увидимся, – ответила Светка.

Но просьбу выполнила. Оставаясь в чем мать родила, если не считать темные трусики, полезла в ящик гримерного столика, вытащила оттуда цветное фото, протянула Рогожкину. Тот сдул с фотографии сухую пудру, стал разглядывать снимок.

Светка застыла на эстраде, улыбается, раскинув в стороны руки. Из одежды на ней – лишь красный лифчик, расшитый блесками, такие же трусы. На голове высокий развесистый убор из серебряных перьев. Красота. Рогожкин сунул карточку в карман, встал, еще раз глянул на Светку. Дама сердца подтолкнула поклонника к двери.

– Все, иди, иди – сказала она. – Сейчас девчонки придут. А бесплатный стриптиз ты уже видел.

* * *

Рогожкин занял место на высоком мягком табурете у барной стойки, оглядел почти пустой ресторанный зал, еще темную эстраду и принялся разглядывать красивые бутылки на полках. Народ начнет подсасываться через полчаса, не раньше. Часов в восемь в зале выключат верхний свет, зажгут на столах свечи, на эстраду выбегут девочки и начнется веселье. Так называемое веселье, поправил себя Рогожкин.

– Чего тебе?

Костя, молодой костлявый бармен, очень торжественный, в белой рубашке и темной бабочке встал напротив Рогожкина, поставил локти на стойку.

– Пивка кружечку.

Вот и у этого сегодня плохое настроение, – решил Рогожкин, едва глянул в сумеречное лицо Кости. Бармен и вправду был мрачнее тучи.

Перед открытием заведения в подсобке он разбавлял красное французское вино неизвестного происхождения сивухой. Расставив полупустые бутылки перед собой на столе, Костя через воронку доливал в благородное вино самопальную красноватую жидкость. Затем припадал губами к бутылочным горлышкам, пробовал полученное пойло на язык, сплевывал в раковину.

Но раньше времени явился ресторанный метрдотель, вечно сующий нос не в свои дела, сделал замечание. Пришлось сворачивать бурную деятельность. Метрдотель мог пожаловаться непосредственному начальнику Кости. Удалось разбавить лишь три бутылки, маловато. А за вечер через бар уходило не меньше восьми бутылок французского красного.

Костя поставил перед Рогожкиным кружку светлого пива и, пока не было других посетителей, решил переброситься с ним парой слов.

– Чулков заходил, – сказал бармен. – Тебя ждал. А потом ушел. Сказал, что скоро вернется. Похоже, у вас неприятности.

– С чего ты взял?

– В зеркало посмотри на себя, поймешь. Кстати, Светка вчера после выступления села за столик одного типа. Так Светка прямо в купальнике, в котором выступала, села за его столик. Потом сходила переоделась. Они вдвоем посидели еще часок. А потом отчалили. Делай выводы.

Костя поднял кверху длинный указательный палец.

– Что за тип?

– Он тут появляется время от времени. Очень богатый чувак. Дорогой прикид, золотая цепь, браслеты толщиной в палец. Довольно молодой, но уже с третьей женой развелся. Похоже, у них у них со Светкой роман наклевывается. Уже наклюнулся. Может, этот хрен и сегодня придет. Будь готов. Если этот чувак сюда явится сегодня, ты знаешь, что делать.

– Что именно?

Рогожкин в два глотка выпил половину кружки.

– Вымой ему голову в унитазе.

– Мне сейчас не до этого хмыря.

– Тогда считай, ты получил у Светки отставку. У тебя никаких шансов.

* * *

Рогожкин наблюдал, как через наполнявшийся посетителями зал к бару шагает Артем Чулков. На плече большая нейлоновая сумка. Чулков, бросил сумку под стойку бара, пожал руку Рогожкина и забрался на табурет.

Костя поставил перед ним кружку пива. Чулков помолчал, дожидаясь, пока Костя отойдет к другому краю барной стойки, где только что устроилась средних лет парочка. Мужчина в темном костюме и дама в норковом палантине, прикрывающим голые плечи.

Осветилась сцена, заиграла тихая музыка.

– Могу предложить красного французского вина, – голос Кости стал едва слышен. – Чудесное вино, прямо из Бордо. Рекомендую.

– Хорошо, – ответил мужчина. – Налейте два бокала.

– Значит, дела такие, – сказал Чулков. – Мы поимели не того человека. Хозяин этого проклятого «Мерседеса» какой-то московский авторитет. Люди, которые увезли Рифата, бандиты. Теперь, после того, как они разобрались с татарином, станут искать нас с тобой. Сегодня авторитета хоронят. Его друзьям пока не до нас. А завтра – будут настоящие неприятности. Жди.

– Уже жду, с утра, – кивнул Рогожкин. – Случилось худшее. Это я понял по твоему голосу, когда по телефону разговаривали. Но как бандиты вышли на след? Всего два дня назад мы пригнали тачку к Рифату – и нате, все уже известно. Слишком скоро все случилось. Скорее некуда.

Чулков пригладил ладонью рыжую шевелюру.

– Я посоветовался с умным человеком. Только что от него, разговаривали в его тачке. Я все рассказал, как есть. Шаг за шагом. Короче, мы сами напортачили. Когда взяли машину, поехали к Рифату, то воспользовались мобильным телефоном. Помнишь, там был мобильный телефон? Ты набирал номер Рифата.

– Ну, помню.

Рогожкин не стал задавать лишних вопросов, мол, откуда эта информация. Не стал спрашивать, с каким умным человеком советовался Чулков. И так все ясно. Двоюродный брат Артема – старший следователь по надзору городской прокуратуры. Хороший советчик и информированный человек. Видимо, поделился тем, что знает. Дал парочку бесплатных советов.

– Когда нашли труп, менты поинтересовались, был ли у покойного мобильный телефон. А дальше побывали в компании, в которой обслуживался абонент, взяли распечатку телефонных звонков, которые были сделаны с этого аппарата. Они ведь там фиксируют все. Кто звонил, кому… Выяснилось, что последний звонок был сделан в этот гараж, Рифату. По номеру определили адрес…

– Понимаю, мы погорели на молоке. Все ты: звони с этого телефона, зачем будку искать. Все ясно. Но вот вопрос: почему первыми к Рифату приехали бандиты, а не менты?

– Да потому что какой-то мать его урод продал ментовскую информацию бандитам. Потому что и ментам деньги нужны, а информация – тот же товар. У них это называется утечкой. А в переводе на русский язык – смертный приговор. Тебе и мне.

Рогожкин мысленно согласился с Чулковым. Он прав. Бандиты не станут разбираться, кто совал перо хозяину «Мерседеса», а кто в стороне стоял. Прихлопнут обоих. Но если повяжут менты, тоже радости мало. В следственном изоляторе вряд ли удастся пережить хотя бы одну единственную ночь. Проснешься утречком, а сокамерники твоей головой в футбол играют. Сдаться ментам – та же смерть. Только отсроченная, ну, может, дня на два, на три. Два-три дня – это не существенно. Итак, что же делать?

– Что же делать? – спросил Рогожкин вслух.

Чулков в ответ пожал плечами. Видимо, какой-то спасительный вариант ему уже предложил брательник. Все понятно и без глупых вопросов. Надо сваливать из города. Чем скорее, тем лучше. А Чулков молодец, пришел сюда с сумкой. Видно, заранее собрал свои пожитки, домой нынешним вечером возвращаться не собирается. Предусмотрел вариант поспешного отступления, подготовил запасной аэродром.

Бармен Костя остановился с другой стороны стойки напротив Рогожкина, кивнул головой куда-то в зал и, скорчив страшную рожу, заговорщицки заморгал глазами. Рогожкин не сразу понял язык мимики и жестов. Костя, не двигая губами, прошипел:

– Только не оборачивайся в зал прямо сейчас. Вон тот чувак, новый друг твоей Светки. Третий столик прямо от тебя. Он чернявый такой, в синим костюме. Кстати, его зовут Гарик.

Дождавшись, когда бармен отойдет в сторону, Рогожкин повернул голову влево, отсчитал третий столик. Сидят два здоровых коротко стриженных парня, один в сером, другой в синем костюме. Действительно, солидный чувак, лет тридцать с лишним, ботинки из крокодильей кожи. Судя по золотым цепям – крутой. Рогожкин тронул Чулкова за плечо.

– Вот за третьим столиком от нас сидит новый кадр Светки.

Чулков даже головы не повернул.

– Да хрен с ним, с кадром. И со Светкой твоей тоже. У тебя жизнь висит на волоске, а ты голову забиваешь ерундой.

– Да, да, конечно.

Рогожкин вслух согласился, но продолжал краем глаза наблюдать за третьим столиком. Про себя он решил, что рожа у Гарика на редкость паскудная. И что только Светка нашла в этой сволочи с собачьим ошейником на шее?

Мужчина в синем костюме поднялся на ноги, что-то сказал своему собутыльнику и пошел через зал к выходу. Рогожкин снова тронул Чулкова.

– У тебя пушка та, ну, которую ты забрал на автозаправке… Пушка с собой?

– Вон, в сумке, – Чулков показал пальцем вниз, под стойку бара. – Сверху шмотья лежит. Затем тебе пушка?

– А вдруг у него свой ствол имеется?

– Ну и дурень же ты, – сказал Чулков. – Какой же ты дурень. Отморозок.

Рогожкин присел на корточки возле сумки, расстегнул «молнию», нашарил пистолет, сунул его под брючный ремень. Встал, прикрыв полой пиджака торчащую из-за пояса рукоятку пистолета.

– Я скоро вернусь, – сказал Рогожкин. – Хочу тому мужику пару слов сказать.

* * *

В ресторанном туалете, отделенным от фойе двумя дверьми и тамбуром, стояла такая звонкая пронзительная тишина, что было слышно, как капает вода из крана.

Рогожкин огляделся по сторонам: у писсуаров никого. Видимо, Гарик уже зашел в кабинку. Рогожкин медленно опустился на колени, прижал ладони к кафельному полу, наклонил вниз голову. Из этой позиции можно увидеть ботинки из крокодильей кожи, покрытые слоем лака. Такие блестящие ботинки, будто их хозяин только что помочился на собственную обувь.

Так, занята одна кабинка из пяти, вторая от стены.

Рогожкин встал на ноги, неслышно подкрался к двери, обеими руками обхватил ручку, развернув плечо, резко дернул ее на себя. Металлический крючок, державший дверь с другой стороны, вылетел из гнезда.

– Какого хрена? – спросил Гарик и замолчал.

Поклонника Светки Рогожкин настиг не в самый подходящий момент. Гарик, повернувшись задом к унитазу и лицом к открытой двери, стоял перед Рогожкиным совершенно беззащитный, не способный к сопротивлению. Обеими руками он поддерживал спущенные штаны. Видимо, рассчитывал хорошо, в свое удовольствие посидеть в кабинке. Предусмотрительно снял пиджак и повесил его на гвоздик, вбитый в фанерную перегородку, на бачок унитаза положил свернутую трубочкой газету. Значит, собирался еще и почитать.

Застигнутый врасплох, Гарик не знал, что делать. То ли снова надевать брюки, то ли… Окончательное решение он так и не принял. Гарик увидел за поясом бесцеремонного молодого человека, за брючным ремнем, рифленую рукоятку пистолета. И быстро понял, что в его положении безопаснее не делать резких движений, не выражать возмущение и вообще не выступать.

Рогожкин шагнул вперед.

– Ты Гарик? – спросил Рогожкин.

– Да, я это он. То есть, я это я.

Рогожкин выхватил из кармана фотографию Светки и сунул ее под нос мужчины.

– Узнаешь ее? – спросил Рогожкин.

– Не узнаю. То есть узнаю.

Гарик подтянул кверху штаны, хотел застегнуть «молнию», но не успел.

– Так вот, она тебе передает… Привет передает.

Рогожкин убрал фотографию в карман, развернулся и слева съездил Гарика по зубам. Тот поднял руки, закрывая лицо. Штаны упали на пол.

– А вот тебе от третьей жены привет.

Рогожкин справа ударил конкурента в верхнюю челюсть. И добавил слева по носу.

Гарик тяжело плюхнулся задом на унитаз, спиной сдвинул с места бачок. Закрыв глаза, откинул назад голову. Кажется, вырубился. Рогожкин пошарил руками в карманах висящего на гвоздике пиджака. Бумажник, паспорт, водительские права, сигареты, зажигалка.

Рогожкин не тронул чужой бумажник, а паспорт и водительское удостоверение переложил в свой карман. Затем он сдернул с шеи Гарика золотую цепь, зашел в соседнюю кабину. Бросив цепочку в унитаз, спустил воду. Гарик, запрокинув голову назад, продолжал сидеть на унитазе. Он пускал розовые слюни на белую сорочку и, выдувая из носа кровавые пузыри.

Гарик начал тихо стонать, видимо, через пару минут придет в себя, бросится на поиски своего обидчика. Или не бросится… Это не уже важно. Рогожкина к тому времени здесь не будет.

* * *

Выйдя из туалета, он пересек фойе, заполненное снующими взад-вперед людьми. Что за кипеш? В ресторанном зале Рогожкин заметил, что за короткое время его отсутствия здесь произошли большие перемены. Музыка перестала играть, освещенная эстрада снова погрузилась во тьму, зато включили верхний свет.

Опрокидывая стулья, навстречу Рогожкину спешили люди. Протолкавшись сквозь толпу, Рогожкин нос к носу столкнулся с барменом Костей, тоже бегущим к выходу. Ухватил того за руку, притянул к себе.

– Что тут стряслось?

– Чулков… Там… Там…

– Что там?

Кажется, страха или от волнения у Кости зуб на зуб не попадал.

– Пришли два парня. Подошли к Чулкову. И спрашивают: ты Чулков? Он ответить не успел. Короче, его пристрелили.

– Какие парни? Как пристрелили?

– Из двух пистолетов.

– Подожди.

– Отстань ты, отстань…

Костя вырвал рука и побежал дальше.

Рогожкин прошел несколько метров и остановился. Под стойкой бара, свернувшись калачиком, на боку лежал Артем Чулков. Под его рыжей головой образовалась небольшая кровавая лужица. Эта лужица все увеличивалась, росла прямо на глазах.

Рогожкин сорвался с места, бросился за сцену, к служебному выходу. Попетляв по коридорам, подбежал к дверям, ведущим на улицу. Знакомый охранник, не имевший права бросить пост, застыл в ожидании новостей.

– Ну, чего там? – спросил охранник.

– Пришили кого-то, – выдавил из себя Рогожкин. – Вызывай милицию.

Уже выскочив на улицу, под дождь, он вспомнил, что забыл плащ и зонт в гримерной. Но не возвращаться назад же из-за таких мелочей.

Глава пятая

В среду Каширин заметно ожил, даже повеселел.

Первую половину дня Каширин провел в хлопотах. К субботе Мартин Бентон должен перевести на счет инвестиционной компании «Горизонт» два миллиона долларов. Передачу алмазов назначили на завтра.

Каширин заперся в кабинете, чтобы подготовить все сопроводительные документы и, главное, привести в порядок собственные мысли. Кое-как покончив с писаниной, он заварил в чашке кофе, расслабил узел галстука и сунул в рот сигарету. Свет не без добрых людей, пусть даже эти люди подданные Соединенных Штатов. Когда два миллиона долларов, грубо говоря, в кармане, а самые худшие страхи позади, можно спокойно подбить бабки.

Да, он потерял многое. Сгорели деньги на личном банковском счете, псу под хвост квартира на Ленинском проспекте. Кстати, купленная и отремонтированная всего полгода назад. Квартира, которую он даже не успел до конца обставить приличной мебелью, в которой прижиться не успел.

А загородный дом… Это уж душевная боль совсем особого свойства. Кровоточащая рана на сердце. Но дом остался в прошлом, и эта страница жизни перевернута. Нужно быть мужчиной. Сорок девять лет, еще рано ставить на себе крест. А Марина… Все неприятные известия, всю правду Каширин сообщит ей завтра.

Он хорошо подготовится к разговору с женой, обдумает каждое слово, каждый жест. Он посвятит этому разговору весь вечер. Прогнозируемые последствия? Истерика – это раз. Слезы – само собой. Легкий обморок, переходящий в глубокий сон – вполне возможно. Но не более того. Нужно лишь правильно построить беседу. Начать, скажем, с рюмки хереса. Это для расширения сосудов.

Слезы на женских щеках быстро высохнут. Ведь не молодая жена наживала своим потом и умом потерянное добро. Утром Каширин уже позвонил знакомому управляющему автосалоном, предложил купить по сходной цене свой почти новый «Лексус». Денег от продажи машины хватит хотя бы на первое время, а там уж все постепенно войдет в новую колею. И жизнь покатится дальше.

Марина любит Каширина. Хочется в это верить. Если так, сможет понять: карьера финансиста, это все равно, что работа сапера. Ошибки дорого стоят. Главное – Каширин жив. С него не сняли скальп. Ему не сделали массаж ниже живота и не спустили отрезанную мошонку в сортир. Все остальное в сравнении с этим – ничего не значит.

Тогда, после прошлого развода с женой и раздела имущества, когда все оно, это имущество, почему-то досталось бывшей супруге и ее любовнику адвокату, Каширин тоже начал почти с нуля. Но ведь сумел же он быстро подняться. Есть связи, есть знакомства, есть добрая репутация.

Да, один раз он уже начинал жизнь сначала. Больше не хочется. Но придется.

Не все так плохо. И вообще: хватит самоедства. Сейчас можно бы спуститься в итальянский ресторанчик, хорошее заведение. Он заслужил второй завтрак: макароны с куриным фаршем, политые томатным соусом, фруктовый десерт. Да, для поднятия тонуса нужно выпить чего-нибудь красненького, с градусами. «Кьянти» подойдет. Пара стаканов. Каширин минуту раздумывал, не взять ли с собой на обед и Рахинсона. Юрист не такой уж зануда, знает много еврейских анекдотов, с ним можно весело посидеть. Но тащить Рахинсона на обед именно сегодня, нет, это не слишком умная мысль. Юрист наверняка зациклился на иске в арбитраж и тех убытках, которые, по его мнению, понесет «Горизонт».

Сегодня он не интересный собеседник.

Каширин отправился в ресторан один. За обедом, продолжавшимся добрых полтора часа, он позволил себе не два стакана «кьянти», а все четыре. Дождливые серые облака разбежались по небу, когда он покинул уютное заведение, пошагал до своей конторы и пешком поднялся на третий этаж. В знаки природы Каширин не верил.

Он подошел к двери кабинета, хотел вставить ключ в замочную скважину, но дверь распахнулась сама. Каширин остолбенело застыл на месте.

* * *

Он не узнал свой кабинет. За столом на месте Каширина сидел мужчина средних лет в сером костюме, по-хозяйски копался в ящиках стола, выкладывая на пол их содержимое. Полки стенных шкафов распахнуты настежь. Забравшись ногами на стул, в них копается еще один мужик. У стены, опустив глаза к полу, сиротливо жался оставшийся без обеда Рахинсон и заместитель бухгалтера Кракова. Двое молодых незнакомых людей, устроились в креслах у окна, бегло просматривали бумаги, а затем складывали их в большие картонные коробки из-под оргтехники.

Мужчина в сером костюме поднял мутные глаза, прищурился и посмотрел на Каширина брезгливо, как на дохлую кошку, раздавленную грузовиком.

– Что здесь происходит? – Каширин сделал шаг вперед.

– Здесь в присутствии понятых, – сидящий за столом мужчина в сером костюме кивнул на сжавшегося под его взглядом Рахинсона, – происходит обыск и выемка документов. Меня зовут Вощук Семен Георгиевич, старший следователь управления по борьбе с экономическими преступлениями.

Мужчина встал, обогнул стол, подошел к Каширину на расстояние шага и сунул ему под нос какую-то сложенную вчетверо бумажку.

– Можно?

Каширин взял бумагу, расправил ее в предательски задрожавших пальцах: ордер на обыск. Вернув бумажку следователю, вопросительно посмотрел на заместителя бухгалтера Кракову, но та лишь пожала жирными плечами, демонстративно отвернулась.

– А что, собственно…

Каширин не договорил, слова застряли в горле. Надо бы заявить, что милиция не имеет права учинять подобное беззаконие: врываться в офис, шарить по всем углам и так далее. Каширин оборвал себя. Глупо, тысячу раз глупо. Ведь ему только что предъявили ордер на обыск, значит, менты действуют по закону.

Тогда что же заявить? Что он, Каширин, не станет давать показания без адвоката? Так вот же он, адвокат Рахинсон, уперся задом в стену, опустил глаза, как провинившийся школьник. И даже рта раскрыть, пикнуть не смеет.

– Все-таки я хочу знать, – Каширин постарался, чтобы голос звучал спокойно, без дрожи. – Хочу знать, почему… Зачем этот обыск и, как вы выражаетесь, выемка документов?

– Я отвечу на ваши вопросы, – сказал Вощук. – Позже. Не здесь. Сейчас мы с вами проедем в одно место. Там поговорим.

– В какое еще место? – сердце екнуло. – Проедем прямо на Петровку? Туда?

– Поближе, – усмехнулся Вощук. – В районное управление внутренних дел. А сейчас попрошу у вас ключи от сейфа.

Вощук вытянул вперед раскрытую ладонь. Каширин покопался в карманах, вложил в ладонь тяжелую связку ключей. Следователь безошибочно выбрал нужные ключи, подошел к стоящему в углу кабинета большому двустворчатому сейфу, напоминающему допотопный холодильник. Покопавшись минуту, открыл сперва одну, затем другую створку.

– Понятые, попрошу подойти к столу, – объявил Вощук поставленным голосом эстрадного конферансье, косо глянул на Каширина. – И вы тоже подойдите.

Каширин приблизился к столу, стал наблюдать, как Вощук выкладывает на стол шесть прозрачных продолговатых упаковок с техническими алмазами, мелкими, размером и цветом напоминающие грязноватый речной песок. Следователь долго шарил руками в темной пустоте сейфа, обернулся к Каширину.

– Где ты держишь наличку?

– В бумажнике, – Каширин похлопал себя по карману.

– Шутник.

Вощук заглянул за сейф. Убедился, что тесное пространство за задней стенкой сейфа пусто. Следователь, видимо, заранее знал, что именно и где именно ему предстоит искать. И найти. Он сел за стол, спросил Каширина, что находится в прозрачных упаковках.

– Технические алмазы.

– Прекрасно, – почему-то обрадовался следователь, и обратился к молодому человеку, стоящему ногами на стуле. – Петя, садись на мое место. Составляй протокол изъятия.

Каширин безучастно наблюдал, как Петя, вытащив из портфеля чистый бланк, заполняет протокол мелким старушечьим почерком, как в бумагах расписываются понятые. Напряжение последних дней неожиданно переродилось в апатию.

– Заканчивайте тут без меня, – скомандовал Вощук. – Опечатывайте кабинет. Через час пришлю за вами машину. А мы поедем.

Он подтолкнул Каширина к двери.

* * *

В интерьер следственного кабинета, тесного, вытянутого, как пенал, с высоким зарешеченным окном, вносил оживление лишь цветной календарь, прихваченный к стене кусочками клейкой ленты. Полуголая девица, лежа в шезлонге, скрестила ноги и блаженно улыбалась.

Каширин сидел через стол от Вощука, заполнявшего бланк протокола. Отвечая на анкетные вопросы, помимо воли поднимал глаза кверху, разглядывал ноги девицы. Все веселее, чем лицезреть унылую бесцветную физиономию следователя.

– Мне нужен какой-то документ, удостоверяющий вашу личность, – сказал Вощук. – Куда вы дели свой паспорт?

А вот взять и сказать ему правду: паспорт под дулом пистолета у меня отобрали бандиты. Отобрали, чтобы переоформить на себя все мое имущество: дом, квартиру. Как поступит этот следак? Побежит задерживать бандитов и вымогателей? И с места не двинется. Попыхтит, почешет репу и скажет, что вместо паспорта сгодятся и водительские права.

– Я уже говорил, паспорт остался дома, – сказал Каширин. – Водительские права подойдут?

– Давай хоть права.

Вощук взял права, склонился над протоколом. Через минуту, вернул документ его владельцу и предупредил Каширина об ответственности за отказ или уклонение от обязанностей свидетеля.

– Значит, я всего-навсего свидетель?

– Сегодня свидетель, – на лице Вощука играла токая змеиная улыбочка. – А вот завтра прокурор вынесет постановление о привлечении вас в качестве обвиняемого. Всему свое время.

– Вы обещали объяснить, чем вызвано это, – Каширин развел руки в стороны.

– Технические алмазы, обнаруженные в вашем сейфе, это валютная ценность. А ваша компания «Горизонт» не имеет лицензии на операции с драгоценными металлами и природными камнями. Вы совершили противоправную сделку. Приняли эти камни в качестве обеспечения кредита. Статья сто девяносто первая пункт два.

– И сколько же мне, – Каширин усмехнулся, – могут намотать? То есть напаять. Ну, если дело дойдет до суда.

– Теперь до суда точно дойдет, не сомневайтесь. А санкция – от пяти до десяти лет лагерей с конфискацией имущества. Или без таковой.

Каширин хотел сказать, что из имущества у него остались лишь носильные вещи и автомобиль «Лексус», который уже завтра будет продан. Но сказал совсем другое:

– А что с алмазами?

– Пока они арестованы, но скоро будут конфискованы. Вам алмазов больше не видать. Это однозначно. Наймите себе хоть целую армию адвокатов – алмазы к вам не вернутся. Кстати, банковские счета «Горизонта» тоже арестованы.

Каширин еще до конца не верил в то, что произошло.

– Слушайте, я возглавляю инвестиционную компанию. Я деловой человек. И вам, наверное, есть, чем заняться. Давайте с вами договоримся. По человечески договоримся. Моя профессия в том и состоит, чтобы эффективно вкладывать деньги, получать обеспечение под кредиты. И мне совершенно без разницы, чем брать залог. Алмазами, табуретками, деревянными чурбанами. Лишь бы эта хренота, то есть залоговое обеспечение, было ликвидным. Ну, покрывало выданный кредит. Понимаете?

– Разумеется. Мы в УЭПе не лаптем щи хлебаем.

– Вот я и взял это техническое сырье в качестве обеспечения кредита в три миллиона долларов, выданного фирме «Степ». Деньги я выдал «Степу», а они мне – алмазы. Понимаете?

– Значит, этот факт вы признаете? Прекрасно.

Вощук склонился над протоколом, что-то долго записывал на бумаге. Каширин заерзал на жестком стуле. Доказывать, что алмазный порошок не валютная ценность, а техническое сырье – смысла нет. Такие доказательства не для слабых умов. А этот Вощук явно не гигант мысли. Но ведь даже со следователем можно поговорить по человечески, что-то ему объяснить на пальцах. Должен понять.

Каширин старался облекать свои мысли в самые простые доходчивые фразы.

– Если вы арестуете эти проклятые алмазы – я пропал. Это все равно, что меня к стенке поставить. И шлепнуть без суда. Вы у меня не алмазы отбираете, жизнь отбираете. Я отвечаю за кредит, за чужие деньги, я обязан их вернуть. Не будет алмазов – не будет денег. А не будет денег – не будет меня. В живых меня не будет.

– Ну, не драматизируйте ситуацию. Пропадут, то есть поступят в доход государства, только алмазы. А с вами… С вами по закону. Расстрельной статьи вам не светит.

Каширин попробовал зайти с другого боку.

– Прошу вас, давайте договоримся. Ну, как люди. Вы человек и я человек. Значит, мы можем договориться. Уголовное дело еще не завели? Вот и хорошо. Значит, можно договориться. Ну, лично с вами. Я не слишком богатый человек. Но сейчас в этой ситуации готов, так сказать, пойти на издержки. Понимаете?

Каширин выставил вперед руку, потер большой палец об указательный. Вощук, до которого дошел смысл иносказаний, дернулся, как от удара, подскочил на стуле.

– Ты что же мне взятку предлагаешь? Взятку, мне? Мне, который… Мне, которому… Финку в спину… Мне, который вас… Нас…

«Еще бы тебе заточку в бок и кирпичом по дурной башке», – додумал фразу Каширин. Он запоздало жалел о своих словах. Следователь задохнулся от злости, не смог говорить дальше. Только прерывисто отдувался и пучил белые глаза.

– Что вы, – дал задний ход Каширин. – Я в другом смысле. В том смысле, что я готов сотрудничать со следствием. Помогать, ну, и все такое.

– Это другое дело, – остыл Вощук. – Тогда приступим.

Дальше начались бестолковые неграмотные вопросы, ответы на которые Каширин уже давал. Только на это раз вопросы были для протокола: «От кого получили алмазы?», «Когда именно?», «Как оформляли сделку?» И прочая белиберда. Сдохнуть можно от всей этой загробной риторики.

Каширин машинально шевелил языком, разглядывал красотку на цветном календаре и прикидывал: как могло случиться, что именно сейчас, именно сегодня в его офис нагрянул УЭП. Менты слишком ленивые люди, чтобы по собственно инициативе начать оперативную разработку Каширина. Возможно, леность главная профессиональная черта ментов. Да и он сам птица не столь высокого полета, чтобы в эту разработку попасть.

– Сколько лет вы были знакомы с Ореховой?

– Не помню точно. Лет десять или больше.

Каширин морщил лоб: каким макаром он влип в историю? Анонимный доброжелатель капнул, скажем, по телефону: Каширин совершает противозаконные сделки с драгоценными камнями. А менты поверили и со всех ног кинулись изобличать подозреваемого. Как же, они кинутся… Анонимный звонок или письмо – не основание, чтобы проводить обыск, изымать документы, возбуждать дело.

– Доводилось ли вам прежде принимать он Ореховой в обеспечение кредитов драгоценные металлы или природные камни?

– Не доводилось.

Никакой прокурор, самый круглый дурак, не даст добро на обыск на основании сомнительной анонимной информации. А вот если к прокурору придти с заявлением конкретного лица. А к заявлению пришпилить конторской скрепкой копии документов, подтверждающие правоту заявителя. Тогда другое дело, тогда перед ментами зеленая улица. Они почешутся, если точно уверены: лажи не будет.

– Вы состояли с Ореховой в интимных отношениях?

– Нет, не состоял.

Что же остается? Куда тянутся концы? К заму Ореховой Кобылкину. Заявление и документы в УЭП подкинул именно он. Сам Кобылкин или его доверенное лицо. Взаимные неприязненные отношения с Кашириным, завить, неудовлетворенное тщеславие. Кобылкин мстительный сукин сын. Недаром Каширин сто раз советовал Ореховой: гони его к черту с работы. Рано или поздно он подставит или тебя или меня. Все руки не доходили. Каширин решился на вопрос.

– Скажите, заявление на меня поступило от господина Кобылкина?

Вощук нисколько не смутился.

– Вам еще имя назвать? – усмехнулся он. – Заявление поступило от честного человека. Слава Богу, такие люди не перевелись.

– Да уж, слава Богу, – согласился Каширин.

Следователь передал Каширину исписанные бланки протокола, тот даже читать не стал, расписался на каждой страничке.

– И еще вот здесь распишитесь.

Вощук подал новую бумажку. «Подписка о невыезде, – прочитал Каширин. Обязуюсь без разрешения следственных органов или суда не отлучаться с места моего жительства и являться по первому требованию следственных органов или суда. Подписку отобрал следователь Вощук». Каширин расписался.

– Можете идти, – кивнул Вощук. – Сидите дома. Возможно, уже завтра я вас вызову.

– Буду ждать, – Каширину не хотелось шутить.

Он вышел из здания управления внутренних дел, остановил такси. Сейчас он поедет на работу, заберет со служебной стоянки «Лексус», затем к Марине. Надо объясниться сегодня же. Теперь тянуть нельзя.

* * *

В фирме с музыкальным названием «Орфей» Игорь Акимов занимал ничем не примечательную должность, что-то вроде завхоза. На самом деле он был далеко не последним человеком, круг обязанностей имел весьма широкий. Генеральный директор фирмы Яков Семенович Гецман доверял Акимову порой весьма щекотливые и ответственные дела, порой, дела рискованные.

Но случилось так, что подчиненный здорово подвел своего начальника. Служебный автомобиль, за рулем которого находился пьяный Акимов, попал в серьезную аварию. Дорожное происшествие – дело житейское, с кем не случается. Тем более есть смягчающие вину Акимова обстоятельства. Возвращаться со свадьбы друга трезвым – это уже из области фантастики или идиотизма.

И не то плохо, что служебная «Волга» пошла на списание. Если разобраться, пяти-годовалую рухлядь и жалеть не стоит, она свое уже отбегала. Вина Акимова лежала в иной плоскости. Он, опытный водитель, стал виновником происшествия, результаты которого не спишешь на лопнувшую покрышку и скользкую дорогу. Два пассажира, сидевших сзади, оказались в больнице. Список костей, которые они наломали, получается очень длинный: голень, два бедра, ключицы, предплечье…

Сидевший на переднем сидении рядом с Акимовым Сергей Федотов не сломал ничего или почти ничего. Так, какую-то ерунду в основании позвоночника. И тем не менее именно ему повезло меньше всех. Федотов чуть было не сыграл в ящик. Пять дней реанимации. А теперь койка, корсет, недвижимость, первые пролежни, которые начинают проявляться медленно, как синяки на побитом теле, и попахивать. Из ближайших перспектив – кресло-каталка. А там, может, и на костыли встанет.

Акимов оказался трезвее своих товарищей. Именно он успел открыть дверцу летевший под откос машины и вывалиться из нее в темноту ночи. И травмы совершенно пустячные. Получил их, когда ударился грудью о баранку: трещины в четвертом и пятом правых ребрах.

Даже стыдно за такие царапины.

* * *

Последний разговор с начальством на неприятную тему происходил на враждебной территории – в шикарном кабинете Гецмана. Акимов сотню раз пересказавший историю той аварии разным людям не старался выгородить себя, представить все в выгодном свете.

Он сделал самое правильное из того, что мог сделать. В сто первый раз он рассказал правду. И еще сообщил, что готов загладить вину всеми силами. Яков Семенович Гецман не выпер подчиненного с работы, не высчитал деньги за раскуроченную «Волгу» и даже не плюнул Акимову в морду, хотя имел моральное право.

Сейчас Гецману не до мелочных счетов. Ему не до эмоций, чужого раскаяния, соплей и всего этого дерьма. Предстояло важное дело: перегон двух грузовиков из Москвы через весь Казахстан, до границы с Узбекистаном. Машины почти укомплектованы грузом, можно сказать, стоят под парами. А вот водители, которые должны в четыре дня перегнать грузовики до места назначения, больные, все переломанные, валяются в какой-то больнице у черта на куличиках и писают кровью под себя.

– Ты сам сможешь сесть за руль?

Гецман с силой ткнул открытой ладонью в грудь Акимова. Попал в четвертое больное ребро, но Акимов даже не поморщился.

– Я смогу, – кивнул Акимов.

– Нужны еще люди. Можно, конечно, взять парней из моей охраны. Но с грузовиками эти парни в натянутых отношениях. Тут нужны профессионалы. Ничего там особенного не требуется. Ведь не в экспедицию на Марс отправляем. Нужно просто доехать до места. Но без аварий и всякого дерьма.

– Сделаем.

– Что, мать твою, сделаем? Все, что можно, ты уже сделал. Отправил в больницу трех лучших водителей. А мне крутись. Я ведь не могу дать объявление в газете: на такую-то работу срочно требуются квалифицированные водители. Не та работа, чтобы о ней в газете писать. И рейс отложить не могу.

Акимов, внутренне напряженный, стоял перед начальником навытяжку, как рядовой перед генералом, почти не дышал.

– Я найду людей, – сказал он. – Надежных людей, за которых могу поручиться. Хороших водителей. Не хуже тех, что… Ну, вы понимаете.

Акимов не задумывался над своими словами, но он точно знал: в лепешку расшибется, но водители будут хоть из-под земли, хоть со дна морского. Хотя утопленники на эту работу не требуются.

– И что, есть люди у тебя на примете?

– Есть.

Хотелось добавить: «Так точно, есть», но он вовремя сообразил, что разговор происходит не в солдатской казарме. Игорь Акимов не обладал холуйской натурой. Он не раболепствовал, не пресмыкался, не ползал на брюхе. Он не знал, чем по утрам пахнет задница начальника. Но всегда помнил, что многим обязан Гецману.

Яков Семенович вздохнул, сел в кресло и расслабил узел галстука. Хорошая примета. Не то, чтобы Акимов уже прощен, но начальственное сердце уже помягчело. Немного оттаяло.

– Отличные ребята, – продолжал врать Акимов. – Водители, возможно, не самые лучшие в Москве. Но дело свое знают. И, главное, всегда могут подставить плечо. Помочь в трудную…

Гецман состроил такую плаксивую рожу. Кажется, он собрался блевонуть прямо на ковер.

– Брось ты эту сраную лирику: помочь, подставить плечо… Где ты слов только таких нахватался?

– У меня есть старые связи, знакомства. Короче, это моя забота.

– Разговаривай со своими знакомыми так. Если будут спрашивать, что за груз, говори: солярка в бочках. И в ящиках кое-какой инструмент, запчасти для буровых. Вознаграждение – две с половиной штуки в баксах. Тебе лично десять штук. Ты ведь старший и, кроме того, материально ответственное лицо.

– Могут спросить: почему такая высокая оплата?

– Отвечай: за срочность. А я платить меньше не хочу потому… Сам знаешь, почему. Нужно, чтобы груз доехал.

– За все про все у тебя три дня, – сказал Гецман. – На четвертый день машины должны выехать.

– У, мне и двух дней хватит, – улыбнулся Акимов.

Пронесло. Гецман вроде не сердится. А водителей Акимов, разумеется, подберет. А там все пойдет, как по маслу.

Глава шестая

Каширин вышел из такси и поежился. Ветер гнал с реки темные низкие тучи, обещавшие ночной ливень. Каширин прошагал до территории стоянки, до освещенной изнутри служебной будки. В ней коротали время за шашками и ужином два охранника. Молодой – тезка Каширина Женя. И старик Семен, отчество которого вылетело из головы.

Постучав пальцами в стекло, Каширин сделал приветственный жест, намереваясь пройти дальше. Но тут охранники почему-то повставали со своих стульев, о чем-то переговариваясь, пошлепали к двери. Старик Семен спустился вниз по ступенькам, Женя остался в будке.

– А я думал, вы уж не придете.

Семен, говорил с усилием, слова с трудом выходили из набитой пищей пасти. В одной руке сторож держал огромных размеров бутерброд, точнее разрезанный надвое батон белого хлеба, внутрь которого поместились шмат колбасы и длинные перья зеленого лука.

– Почему же я не приду? – удивился Каширин.

Тут сердце, почуяв недоброе, неровно толкнулось в груди. Каширин глянул на освещенную фонарями территорию стоянки, огороженную забором из металлической сетки. Нашел глазами то место, где должен был стоять новенький «Лексус», о продаже которого он договорился с директором автосалона еще утром.

Машины не было. Каширин, не веря самому себе, поводил глазами из стороны в сторону. Сплошь чужие тачки.

– Так, так ведь, – старик широко разинул пасть, блеснул стальными коронками, укусил бутерброд. – Так ведь… Му-му-му… Бе-бе-бе…

И дальнейшие слова получились невнятными. Каширин, ожидая, когда старик прожует, ожидая внятных объяснений, набрался терпения. Охранник, совершив глотательное движение, шагнул к Каширину. Дыхнул ему в лицо ароматом зеленого лука и свеженьким перегаром.

– Так ведь продали вы машину, – сообщил он.

Каширин и в этой ситуации постарался удержать себя в руках, хоть внешнее спокойствие сохранить.

– Послушай, Семен, как твое отчество?

– Отчество? Архипович.

– Ну и отчество, – сказал Каширин. – Звучит. Так вот, Семен Архипович. Будь любезен, если тебя это не слишком затруднит… Расскажи мне, кому я продал свою машину?

Архипович сморщился всем своим некрасивым лицом, напрягая память. Прикладывая колоссальные умственные усилия, он старался выдавить из себя имя покупателя.

– Ну, там как его. Ну, из вашей конторы начальник. Который здесь свою машину ставит.

Пытаясь ускорить процесс, помогая своей голове, старик свободной рукой похлопывал себя то по ляжке, то по ягодицам.

– Лысый такой. А, Паша Литвиненко. Вот его как зовут.

– Так, так, – сказал Каширин.

Надобность в наводящих вопросах отпала. Разумеется, Литвиненко сегодняшним дрем донесли: Каширин задержан, алмазы конфискованы. И тот успел посуетиться, забрать то малое, что не успел забрать накануне. Машину. Примчался в «Горизонт», когда бывшую инвестиционную фирму покинули милицейские опера, взяли из сейфа секретарши ключи от машины.

И узнали ведь, где лежат ключи. Зря Каширин держал там дубликат. Хотя, какая теперь разница? Литвиненко справился бы с замком и без ключа. А сторожа его хорошо знают, мешать не станут. А уж если им бутылку поставить, ну, тогда и проводят с оркестром.

Карлович смачно икнул. Видимо, организм отказывался принимать пищу всухомятку.

– Он документ показал, то есть генеральную доверенность. Сказал, что вы ему продали машину. Я еще сказал, мол, хорошая машина. И он тоже говорит: хорошая.

– Была хорошая, – машинально подтвердил Каширин. – Лайковый салон, светлый.

– Я что-то неправильно сделал?

– Все правильно. У вас там, в будке телефон. Я позвоню?

– Звони, какой разговор.

Старик отступил в сторону, пропуская бывшего авто владельца вперед себя. Поднявшись на три ступеньки, Каширин очутился в тесном помещении, пропитанным густым спиртным духом, мешавшимся с ароматами чеснока и лука. Пожав потную ладонь своего тезки, Каширин сел за столик, накрутил знакомый номер мобильного телефона. Соединили после второго гудка.

Кажется, Литвиненко не ждал, что сегодня услышит голос Каширина. Даже удивления не стал скрывать.

– Значит, тебя отпустили?

– Под подписку. А ты многое успел, пока я со следователем разговаривал. Машину…

– Брось. Я бы на твоем месте об этом даже не заикался. Сейчас половина одиннадцатого. Ты вот что, приезжай без четверти двенадцать к складам на задах Казанского вокзала. Ты был там со мной. Жди возле ворот. Есть разговор.

Каширин вспомнил темные лабиринты складов, где странная жуть невольно охватывает человека, где посторонней помощи, без проводника легко заблудится и светлым днем. А сейчас в этой темнотище, в этой грязи… Сделалось не по себе. Склады определенно хорошее место для мокрухи. Несколько ударов по голове фомкой. А потом изуродованное тело долго катается по стране в рефрижераторном вагоне, заваленное промерзшими свиными тушами и коробками с куриными окорочками.

– Может, завтра поговорим? Хоть с утра?

– Ты чи-во совсем оборзел? Охренел совсем или как, частично? Кто кому должен? И какие деньги? Не вздумай не придти. Не заставляй себя искать. Когда я говорю приезжай, люди на цирлах бегут. Штаны теряют на бегу. Ты, кстати, откуда звонишь?

– Со стоянки. За машиной пришел.

– Вот прямо оттуда и езжай. Прямой наводкой.

– Хорошо, возьму тачку и еду.

Каширин положил трубку, секунду подумал, набрал номер загородного дома на Рублевке. Долгие гудки. Черт, где же болтается Марина? У соседей? Но есть же домработница. Вот, хорошо, что о ней вспомнил. Завтра же надо ее рассчитать. Нищие люди не имеют домработниц. А Каширин теперь почти нищий.

Он еще дважды набрал тот же номер, но трубку так никто и не снял. Выйдя из будки, Каширин остановился у кромки тротуара, поднял руку.

* * *

На пол дороге к Казанскому вокзалу эмоции отступили, Каширин, сидя на заднем сидении стареньких «Жигулей» смог почти спокойно обдумать положение. Куда он так быстро едет на ночь глядя? Выражаясь высоким слогом, на встречу с судьбой. Говоря по существу, искренне: едет на свои похороны. А если так, стоит ли спешить?

Он тронул водителя за плечо:

– Поворачивай, поедем на Рублевку. Сочтемся.

Каширин, полный самыми недобрыми предчувствиями, извертелся на месте, каждую минуту смотрел на часы. Вот, уже без четверти двенадцать. Литвиненко пунктуальный человек, он уже топчется у складских ворот, ждет. Сегодня ему придется долго ждать.

Приехали на место уже заполночь. «Жигули» остановились перед красно-белым шлагбаумом, отделявшим тамошний мир от земного быта простых людей. Территория дачного городка, обнесенная кирпичным забором, поверх которого пустили три ряда колючки, жила своей обособленной жизнью. От ворот были видны светящиеся окна шикарных особняков, облицованных темным канадским кирпичом. На вымощенных фасонными плитами улицах горели стилизованные под старину фонари.

Каширин расплатился с водителем, но не отпустил машину, велел ждать. Он ступил на землю, поднял воротник плаща. Начал накрапывать холодный дождик, вдалеке прокатился раскат грома. Из рубленого дома, сложенного возле ворот, навстречу Каширину вышли трое высоких парней в форменных куртках. Как на подбор, рослые и здоровые, не чета тем забулдыгам с автомобильной стоянки. Все знакомы Каширину в лицо. Он махнул охранникам рукой.

– Откройте шлагбаум. Мне проехать надо.

Никакого движения. Парни стоят, переглядываются друг с другом. Наконец, старший выступает вперед, становится с другой стороны шлагбаума и отрицательно качает головой.

– Вас, Евгений Викторович, велели не пускать, если приедете. Распоряжение начальства. Извините.

– Очень интересно, – Каширин не нашел другого ответа. – Объясни, что тут произошло.

– Днем приезжали новые хозяева. Осмотрели дом. А ваша супруга собрала чемодан и уехала.

– Велели не пускать, – тупо повторил Каширин. – Очень мило.

– Это распоряжение начальства. Поскольку у вас теперь здесь нет дома… Ну, сами понимаете. Посторонним лицам сюда хода нет.

– Да, да, понимаю. А как же вещи?

– Завтра с утра будет начальство. Приезжайте, разговаривайте с ними. И вещи заберете. Отдадут вещи.

Каширин развернулся, дошел до машины и упал на заднее сидение.

– Куда теперь? – спросил водитель.

– Давай к метро Спортивная. Там гостиница есть, покажу.

– А, знаю этот клоповник, – кивнул водитель.

Марина, когда ее вышвырнули из дома, наверняка отправилась к родителям. Чтобы услышать слова утешения. Но тесть не упустит возможности подлить масла в огонь: «Я же тебе говорил, твой муж плохо кончит. До чего, сволочь, опустился. Дом продал, слова не сказав жене. На улицу ее выгнал. Мразь. Одно слово – мразь. Ничего. Еще побогаче мужа найдешь. И, главное, не такого старого пентюха». И дальше в том же роде.

А, может, сейчас рвануть в квартиру на Ленинском? Каширин взглянул на часы. Литвиненко, не дождавшись его у складов, наверняка тоже отправится туда. Так что, Ленинский отпадает, если жизнь еще дорога.

Водитель высадил ночного пассажира возле гостиницы, получил расчет и с легким сердцем помчался домой.

Перед тем, как войти в холл гостиницы и начать поиски знакомого администратора, который не потребует у приятеля паспорт, Каширин решил уточнить, сколько при себе денег. Остановился под уличным фонарем, вытащил бумажник. Долго пересчитывал деньги. Совсем не густо, но на несколько дней хватит.

Каширин вдруг представил себя со стороны.

Человек, чья молодость в прошлом… Мужчина без дома, без документов и, видимо, уже и без семьи, ночью стоит под фонарем, считает последние гроши. Еще та картина. Слеза прошибает. Каширин вздохнул и зашагал к парадному входу в гостиницу, светящемуся тусклыми огоньками.

* * *

Николай Рогожкин уже третий день проживал в той самой гостинице, куда ночью приехал Каширин. Рогожкину нравилось здесь все. Он не замечал пещерного убожества своего номера, не ощущал привкуса машинного масла в стряпне столовой, что на первом этаже. Он радовался, что живет на свете, а не умер от пули, как рыжий Артем Чулков.

Новую жизнь Рогожкин начал в тот самый вечер, когда вышел из ресторана-казино «Поднебесье» и растворился в темноте позднего вечера. Он битый час бродил по улице, разглядывал освещенные витрины и мучительно соображал, куда направить стопы. Домой нельзя. Что остается?

Рогожкин покопался в записной книжке и остановил выбор на знакомой женщине по имени Виктория, не слишком симпатичной, и к тому же годившийся ему в матери. При всех минусах этого варианта в нем есть несомненные плюсы. О существовании Виктории Рогожкин стеснялся рассказать даже покойному Чулкову. Значит, нежданные гости в небольшую однокомнатную квартиру в Новых Черемушках не нагрянут.

И еще несколько плюсов: женщина – бездетная вдова. А может, врет, что вдова. Цену себе набивает. Скорее всего, она и за мужем-то никогда не была. Впрочем, это не важно. У псевдо вдовы найдется спальное место. Плюс ужин.

Рогожкин позвонил Виктории из телефона-автомата. Долго напрашиваться в гости не пришлось. «Сейчас выезжаю», – пообещал Рогожкин, получив добро, и заспешил в фотоателье «24 часа».

«Мне на паспорт», – сказал Рогожкин приемщице и уже через минуту, освещенный со всех сторон электрическими лампочками, сидел на стуле перед объективом камеры. Карточки были готовы уже через четверть часа, но снимки Рогожкину не понравились. Какой-то он непричесанный и глаза блестят так, будто подряд два косяка выкурил или хорошо ширнулся. Еще тот видок, диковатый. Но пересниматься не хотелось.

Решив не тратиться на такси, Рогожкин добрался до Черемушек на метро, а дальше автобусом.

Переступив порог квартиры, он галантно приложился губами к руке хозяйки, к случаю облачившийся в бордовый халат с глубоким вырезом. Он увидел в комнате скромно накрытый стол с бутылкой посередине. Водка – это хорошо, это кстати. Но сначала дела.

«Давай перенесем все это на полчаса», – предложил Рогожкин. Он попросил у хозяйки ацетон, пилочку для ногтей, пинцет и клей. Уединившись на кухне, долго разглядывал украденный в ресторанном сортире паспорт. Так, Алексашенко Юрий Павлович, тридцати одного году, прописан в Москве, родился в Череповце. Не единожды женат. Последний брак расторгнут два месяца назад. Что ж, ему можно позавидовать. Человек многое успел в жизни.

Рогожкин приступил к делу.

Поставил на плиту чайник, подержал над паром ту страницу паспорта, куда была вклеена фотография его бывшего владельца. Затем вырезал точно по размеру свою фотографию, на пару минут поместил ее в теплую воду. Обтер карточку носовым платком. При помощи пилки для ногтей и монетки выдавил на размякшей в воде фотобумаге нечто, напоминающее уголок объемной печати. Взял в руки тюбик клея…

Рогожкин проканителился с паспортом больше часа, но остался доволен плодами труда, своими золотыми руками.

Никто не скажет, что фотография на ксиве переклеена. Он спрятал торчащий из-за брючного ремня пистолет в кухонной полке, за банками с крупой, вернулся в комнату. Ужин на столе давно остыл, а хозяйка, кажется, готова была надуть густо накрашенные губы. Изголодавшийся Рогожкин быстро сметелил под водочку грибы, вареное мясо и картошку.

Ужин закончился, наступил час расплаты.

Рогожкин вздохнул, скинул трусы и голяком полез на диван. Под одеялом его уже ждала Виктория. Все по справедливости: должна же стареющая женщина получить свой бонус, свои премиальные. Заслужила.

Утро воскресного дня началось с лирики: чашки кофе и домашних блинчиков с творогом. Кормит баба сносно, и вообще, обстановка приближенная к домашней. Еще одну ночь с любвеобильной Викторией, пожалуй, пережить можно, – решил Рогожкин. Сил хватит на двух таких.

Но залипать во вдовьем гнездышке надолго, нет, это не для таких натур. Не для него. Кроме того, теперь у Рогожкина новый паспорт, новая жизнь. С новой ксивой на кармане дышалось легко. И кофе имел совсем иной, особенно приятный вкус. Виктория выкатилась в прихожую проводить молодого кавалера.

– Когда тебя ждать? Вечером?

– Я вернусь, – неопределенно пообещал Рогожкин, стоя одетым в дверях. – Но не сегодня. И не завтра.

* * *

Надо бы позвонить матери или отчиму. Но воспользоваться домашним телефоном Виктории Рогожкин не рискнул. На телефоне он уже обжигался. Он вошел в будку ближайшего телефонного автомата, накрутил домашний номер.

Трубку снял Сергей Степанович: «Коля, где ты пропадаешь?» Возможно, волнение отчима было искренним. «Мать дома?» – задал свой вопрос Рогожкин. «На работе. Коля, к нам уже дважды приходили какие-то незнакомые мужики. Тебя спрашивали. И по телефону звонят без конца. Мы с матерью не знаем, что делать. Тебя что, уволили из музея?» «Сам уволился, – соврал Рогожкин. – Можете сходить, попроситься на мое место. Вас, человека с ученой степенью, возьмут». «Схожу», – то ли шутя, то ли серьезно ответил отчим.

«Если еще будут меня спрашивать, скажите: он уехал из Москвы, – повысил голос Рогожкин. – Надолго. Завербовался в геологическую партию. Это правда. Я звоню из аэропорта. Самолет через полчаса». «Куда, куда ты завербовался?» «Все подробности письмом, – крикнул Рогожкин. – Как прибуду на место, сразу пущу письмецо. Матери привет. Пусть за меня не беспокоится».

Он вышел из телефонной будки, сел на автобус. Через полтора часа он сунул в окошечко администратора гостиницы паспорт на имя Алексашенко, взял одноместный номер, заплатил вперед за пять дней вперед.

Поднявшись на третий этаж, он осмотрел свои апартаменты. Узкая кроватка, тумбочка, платяной полированный шкаф и радиоприемник на стене. В комнате было жарко. Раздевшись до нижнего белья, Рогожкин сунул пистолет под подушку, выглянул в окно: тишина и запустение.

Включив радио на полную громкость, повалился спиной на кровать, скрестил руки на груди.

Теперь, когда он в относительной безопасности, пять дней спокойной жизни ему обеспечены, надо бы подумать о деньгах. Найти легкий и быстрый заработок. Например, обчистить номер какого-нибудь рыночного торгаша. Но люди, проживающие здесь, в этой дыре, не слишком богаты. А осторожные торговцы, не оставляют деньги в номерах. Значит, на приличный навар нечего рассчитывать. Кража – крайний вариант.

Можно занять денег без отдачи. Скажем, у той же Виктории занять. Но много она не даст. А из-за мелочи пачкаться не хочется. Можно угнать машину и впарить ее какому-нибудь лоху с рынка. Сомнительно. К машине потребуют хоть какие-то документы. Можно, в крайнем случае, продать пистолет.

Все варианты так себе, один дохлей другого. Под звуки эстрадной музыки он задремал.

* * *

Акимов решил действовать быстро, без передышки. Нужно искать надежных людей, не откладывая это дело ни на минуту. Он заперся в своем тесном кабинетике, из единственного узкого окна которого можно было разглядеть все живописные детали местной, весьма обширной помойки.

Присев на подоконник, он поставил на колени телефонный аппарат, раскрыл записную книжку на первой странице и начал обзвон знакомых. Так всегда, если человек позарез нужен, то он в командировке. Или в отпуске. Или в больнице. Или уже на погосте. Акимов набрал номер верного человека, своего старого приятеля, представился, когда ответила жена.

– Он тяжело болен, – ответила жена.

– Так болен, что и к телефону подойти не может?

– У Пети неприятности. Все утро лежит на диване. У него даже понос открылся.

– Жаль. А я хотел предложить ему работу на две с половиной тысячи долларов.

– Ой, подождите. Пожалуйста. Ой, он сейчас встанет.

– Не стоит беспокоиться. На мою работу люди с поносом не нужны.

Короткие гудки отбоя.

Боже мой, в городе, где живут почти три миллиона автомобилистов нельзя найти приличного водилу. Акимов даже вспотел от натуги. Он скинул пиджак, распахнул форточку. Не обращая внимания на густые помоечные ароматы, продолжил свое дело. Перевернув двадцатую страницу записной книжки, Акимов матерно заругался.

Палец, которым он накручивал телефонный диск, онемел до полного бесчувствия. Хватит дергаться, как карась на уде. Надо остановиться, сосредоточиться, вспомнить конкретные имена.

Акимов поставил телефон на подоконник. На ходу мысли яснеют. Он стал расхаживать по бугристому, покрытому линолеумом полу кабинетика, безотчетно принюхиваясь к запахам, идущим сквозь форточку.

«Вот он подлинный аромат жизни – помоечная вонь», – подумал Акимов. От бесполезного хождения мысли не прояснились, кажется, наоборот, голова только затуманилась. И тут телефон разразился неприятной металлической трелью. Акимов снял трубку и сразу узнал голос своего молодого знакомого Коли Рогожкина, который официально числился музейным экскурсоводом, но на самом деле прокручивал какие-то темные делишки. Угонял машины на заказ, приторговывал ворованными со складов автомобильными запчастями.

Короче, крутился, как умел. Но не слишком преуспел в своем бизнесе. «И как я о Рогожкине сразу не вспомнил?» – хлопнул себя по лбу Акимов. Даже не обменявшись с Рогожкиным общими фразами, Акимов сходу предложил тому хорошую работу. В нескольких фразах описал, что именно предстоит сделать, и какой хороший навар выходит с дела.

– Если ты в принципе не против, то надо срочно встретиться, – сказал Акимов. – Это не для телефона.

Рогожкин старался не показать своей радости.

– Я не против. А еще один человек не требуется?

– Что за человек?

– Хороший. У него в Москве неприятности. Он хочет на время слинять.

– Обсудим при встрече. Приезжай немедленно.

Акимов тоже не хотел показать своей радости. Так, сразу два водителя найдены. Правда этот мужик с неприятностями… И что это за неприятности? Мужик под вопросом. Но тут выбирать, задницей крутить некогда. Кто попадется – тот попадется.

– Жду тебя, – закончил разговор Акимов.

Положив трубку, он снова принялся лопатить записную книжку. Стоп. Как же он забыл про Величко? Вот память. Сейчас Величко кантуется у своей подружки, какой-то сучки. Акимов перевернул несколько листков, нашел нужный телефон. Голос Величко показался ему невеселым.

– Работаю в какой-то лавочке, где зарплату обещают выдать макаронами, – сказал Величко. – Но пока только обещают.

– Может, найдется для тебя хорошая работа. Давай вечером часиков в восемь подсасывайся в «Пупок».

– Эту рыгаловку еще не закрыли?

– Пока пыхтит. Жду.

Акимов потер ладони. Все решилось даже скорее, чем он предполагал. До отъезда три дня. Нужно все обкашлять с Величко и Рогожкиным. Остальное время уйдет на то, чтобы затарить грузовики. Короче, в график он укладывается.

А завтрашний вечер придется посвятить Джеку, своей любимой собаке породы колли. Можно сказать, единственному члену семьи. И единственному настоящему другу. Надо выполнить тяжкую обязанность…

* * *

В то утро Рогожкин спустился на первый этаж, в буфет.

Прошло уже три дня его гостиничной жизни. А хороший приличный заработок пока не светил. Первую половину вчерашнего дня Рогожкин обзванивал знакомых, предлагая свои услуги в качестве водителя. Поступило одно предложение, но согласиться Рогожкин не спешил, обещал дать ответ через пару дней. Над таким предложением еще думать и думать…

Вторую половину дня он валялся на боку, штудируя объявления в рекламной газете. Утром Рогожкин решил, что пора действовать решительно. Так, лежа на диване, можно совсем опуститься. Ниже московской канализации.

Постояв в раздумье у буфетного прилавка, он сосчитал деньги, взял три пирожка с капустой, тарелку гречневой каши и два стакана сладкого кофе с молоком. Устроился за столиком в углу у стеклянной витрины, не торопясь, принялся за еду. Через пару минут к тому же столику с тарелкой и стаканом в руках подошел Каширин, вежливо спросил разрешения присесть.

– Приземляйтесь, – разрешил Рогожкин.

Каширин сел на противоположный стул, надкусил пирожок и через стекло рассеянным взглядом стал разглядывать пожелтевшие деревья, словно пришел не завтракать, а любоваться осенним пейзажем.

Сухая гречка не полезла в рот Рогожкину. Он присмотрелся к соседу. Дорогой пиджак, золотая заколка в шелковом галстуке, швейцарские котлы с хрустальным стеклом.

Для командировочного или челнока с рынка – слишком шикарно. Вшивота, которая обосновалась в гостинице, не носит золотых заколок, швейцарских часов и твидовых пиджаков. Как сюда, в мелкое вонючее болотце, залетел этот важный гусь? Но выглядит мужчина каким-то расстроенным, побитым.

Наблюдательность не подвела Рогожкина, Каширин и вправду был расстроен. Только что он предпринял третью попытку дозвониться на квартиру родителей жены, поговорить с Мариной. Первый раз к телефону подошел тесть: «Марина гуляет с собакой». И все, бросил трубку. И через сорок минут Марина все еще гуляла с собакой.

Каширин выждал еще полчаса и снова накрутил номер. И снова трубку поднял тесть. На этот раз Сергей Иванович даже не потрудился сказать, вернулась ли его дочь с собачьей прогулки. Он сразу начал орать в трубку: «Ты вытряхнул жену из дома. Как кошку вытряхнул. И теперь совести хватает звонить сюда, мне домой».

«Я хочу поговорить с Мариной, а не с вами, – ответил Каширин. – Она моя жена. Я хочу с ней поговорить». «Да пошел ты к черту, – тесть перешел на высокую визгливую ноту. – И не звони сюда больше. Никто не подойдет. И не вздумай приехать. Охотничье ружье я зарядил. Получишь картечью в морду. Прямо в поганую морду. Пускай потом меня судят. Но за смерть такого подонка как ты, судить меня не станут. Спасибо скажут».

Дальше – отборный мат. Хватит маразма. Теперь бросил трубку Каширин. Побродив по тесному номеру, чувствуя странный зуд в сжатых кулаках, он спустился в буфет.

Рогожкин, кое-как справившись с гречневой кашей, снова взглянул на Каширина. Тот, отодвинув в сторону тарелку, пригубил кофе.

– Почему вы ничего не едите?

– Эта пища слишком жирная для меня, – сказал Каширин. – Слушай парень, ты хочешь заработать?

Рогожкин, в последнее время ломавший голову над этой проблемой, только пожал плечами.

– Смотря сколько. И каким способом.

– Много дать не могу.

Каширин назвал сумму – в пересчете на доллары – десятка.

– Но зато это верные деньги. Нужно отвезти письмо по одному адресу. Окей?

– Нужно бы накинуть. Впрочем, ладно, и этого хватит.

Рогожкин подумал, что лучше не борзеть. За такие деньги много желающих найдется письмо отвезти. Когда денег нет совсем – и десятка зеленых деньги.

– Заранее благодарю.

– Умоляю, не надо благодарности. Просто заплатите.

Через минуту Каширин с Рогожкиным вышли из буфета. В газетном киоске, помещавшимся в вестибюле гостиницы, Каширин купил конверт и тонкую ученическую тетрадь.

* * *

Каширин занимал номер на том же третьем этаже, в противоположном конце коридора, окнами не на улицу, а во двор. Комната Каширина были попросторнее, в отличие от номера Рогожкина, здесь стоял холодильник, телевизор и письменный стол. Пол покрывал истертый, но еще вполне приличный шерстяной ковер.

– Хорошо тут у вас, – Рогожкин с завистью оглядел номер. – Так жить – и помирать не надо. И сколько вы платите за эту роскошь? За телек и все прочее?

– Нисколько. Мой старый приятель тут администратор. Уступил мне номер на недельку. По дружбе.

– Ну, у вас хорошие друзья. Кстати, как вас зовут?

Каширин, представляясь, назвал себя по имени отчеству и фамилии. Рогожкин после короткого раздумья решил назваться подлинным именем, внешность Каширина внушала доверие.

– Коля Рогожкин.

Каширин достал из кармана «Паркер» с золотым пером, вырвал из тетрадки листок, начал быстро писать: «Марина, все то, что произошло вчера, имеет свою историю». В нескольких общих фразах Каширин описал злоключения последних дней, попросил у жены прощения за то, что не нашел времени объясниться с ней, все рассказать.

Рогожкин, понимая деликатность момента, отвернулся к окну.

Заканчивалось письмо словами: «Постарайся меня понять. Где сейчас нахожусь, тебе лучше не знать. Возможно, нам угрожает опасность. Пока поживи у родителей, на Ленинский не езди. Нужно время, чтобы все немного улеглось. Через неделю свяжусь с тобой, решим, как жить дальше. Ответь только одно: могу ли я рассчитывать пусть не на прощение, но на твое понимание? Обнимаю, Евгений».

Каширин послюнявил языком клей на уголке конверта, запечатал его. Адрес написал на отдельном листочке, протянул послание Рогожкину.

– Передашь в руки Марине. Красивая такая блондинка примерно твоего возраста. Пусть прочитает письмо при тебе и даст ответ на словах. Или напишет. Ты, вижу, умный парень. Ты и без ответа все поймешь по ее глазам. Расчет получишь, когда вернешься. А это деньги на такси. Туда и обратно. Жду тебя здесь. Поторопись.

– Разумеется. Иногда мне кажется, что я просто рожден для того, чтобы развозить чужие письма. А кто эта Марина, жена?

Каширин кивнул.

– Только она сейчас у своих родителей. У меня с тестем напряженка.

– А по телефону позвонить ей нельзя?

– Если я позвоню, ты останешься без денег.

Рогожкину вдруг мучительно захотелось похвастаться.

– У меня тоже есть жена, – заявил он. – Ну, не жена, невеста. Она балерина. Вот.

Он вытащил из кармана завернутую в носовой платок фотографию Светки из ресторанного кордебалета. Одетая лишь в красный купальник и головной убор из длинных серебряных перьев, девушка стояла на сцене и улыбалась публике.

– Красивая?

– Просто слов нет.

Каширин подтолкнул молодого человека к двери.

Глава седьмая

Рогожкин сэкономил на такси, спустился в метро. Ехать пришлось через весь город, на Преображенку.

Поднявшись на поверхность, он решил поддержать настроение. Выпил бутылочного пива, немного подумал, съел пару сосисок, обильно сдобренных горчицей и кетчупом. Вспыхнувший в горле пожар, залил все тем же пивом. Над городом уже сгустились осенние ранние сумерки, когда Рогожкин, наконец, двинулся на поиски Халтуринской улицы.

Пребывая в самом благодушном настроении, он поплутал по дворам. Пару раз спросив дорогу у прохожих, он нашел нужный дом, типовую панельную девятиэтажку. Кодовый замок в подъезде был сломан. Сверившись с адресом, нацарапанном на бумажке, Рогожкин поднялся на седьмой этаж. Прислушиваясь, перед дверью двадцать шестой квартиры. Тихо. Ни человеческих голосов, ни звуков телевизора.

Он надавил кнопку. Звонок запел соловьиной трелью. Опять ни звука. Кажется, к двери соседней квартиры кто-то подошел с другой стороны, смотрит на Рогожкина через глазок. Ясно, любопытные соседи. Он снова и снова давил пальцем на кнопку звонка. Длинная противная трель электрического соловья пела на все лады. И снова тишина.

Эта чертова Марина навострила лыжи в неизвестном направлении. И тесть Каширина, подхватив в охапку свою половину, двинул куда-нибудь в гости. Что теперь делать? Дожидаться их возвращения? Или пилить обратно в гостиницу? Зря он сосал пиво, зря пожадничал, тащился сюда на метро. Глядишь, поехал бы на такси, застал девчонку дома.

Рогожкин плюнул на пол. Дверь соседней квартиры приоткрылась на длину цепочки. Женщина высунула нос на лестничную клетку.

– Не знаете, где ваши соседи? – спросил Рогожкин.

– Вы из милиции?

– Нет, почему обязательно из милиции? Я их родственник. Дальний. Принес письмо.

Рогожкин вытащил запечатанный конверт. Цепочка упала, дверь раскрылась, женщина шагнула на площадку.

– А вы чей родственник? – женщина перешла на шепот.

– Мужа Марины. Вы знаете Марину? Вот я родственник ее мужа Евгения Викторовича. Притащил от него письмо.

– А что ее муж в отъезде?

Тупое любопытство соседки окончательно истощило терпение Рогожкина.

– Да, он в отъезде. С оказией передал письмо.

– Значит, муж Марины пока ничего не знает?

– Что должен знать ее муж?

Что-то здесь не так. Рогожкин шагнул вперед. Женщина не ответила. Испугавшись не понятно чего, живо отступила обратно в квартиру, захлопнув дверь перед самым носом собеседника. Щелкнул верхний замок, затем нижний, сдвинулась щеколда.

Что так испугало эту бабу? Рогожкин в недоумении позвонил в квартиру.

– Эй, что здесь случилось?

Глухой голос соседки донесся из-за двери:

– Убирайся отсюда, родственник. А то милицию вызову.

– Тьфу, мать вашу, психи долбанные.

Рогожкин снова плюнул под ноги. С милицией лучше не встречаться. Он, быстро перебирая ногами, спустился по лестнице вниз, вышел из подъезда, прибавил скорость, завернул за угол.

* * *

Покружив по двору, он вернулся на прежнюю позицию, к подъезду, твердо решив не уходить пока не передаст письмо. Он осмотрелся по сторонам, в глубине сквера на скамейки делили бутылку красного два человека с фиолетовыми лицами. Неопределенного возраста мужик и старик с бородкой клинышком.

Рогожкин приблизился к собутыльникам, вежливо поздоровался, присел на дальний край скамьи. Хорошая позиция для наблюдения за подъездом. До Рогожкина долетал едва слышный разговор соседей.

Мужик что-то взволнованно бухтел, но так тихо, что слов не разобрать. Дед прерывал рассказ собеседника восклицаниями «А то» и «Елки-моталки». Пьяная болтовня, – решил Рогожкин, но продолжал прислушиваться.

Еще он разобрал слова «девка», «тряпка» и «насмерть». Рогожкин вытащил из кармана сигареты, протянул раскрытую пачку соседям по скамейке. Дед отказался, а мужик охотно закурил.

– А что тут стряслось? – полюбопытствовал Рогожкин.

– Девку из двадцать шестой квартиры убили, – сказал мужик. – С крыши сбросили. Пошла гулять с собакой. И – смертельный исход. А девчонка – моя соседка, между прочим. Может, по телевизору все это дело покажут.

Видимо, мужчина был исполнен гордости оттого, что именно его соседку, а не чью-то еще, сбросили с крыши. Сердце Рогожкина защемило.

– А девка-то молодая?

– Ясный хрен, не старая.

– Как все случилось-то?

Мужик, чувствуя себя центром всеобщего внимания, охотно начал историю, которую рассказывал уже не первый раз не первому человеку.

– Пошла она с собакой гулять. Утром дело было. А собака пудель. Вот она возвращается с пуделем, в подъезд входит. А минуты через три ее скидывают с крыши. Не собаку, а девку. А собака долго еще по подъезду бегала. Нашла свою дверь, села и лает. Ну, родители из квартиры вышли, а дочь искать не стали. Мол, может, внизу задержалась. Никто из соседей не видел и не слышал, как ее выбрасывали. А старуха мимо проходила, смотрит на газоне в кустах девка лежит. Ну, эта старуха крик и подняла.

– «Скорая» приезжала? – спросил Рогожкин.

– Труповозка, – уточнил другой старик. – А потом менты. Составили бумагу. А «скорая» позже приезжала. Мать этой девушки с сердечным приступом в больницу отвезла.

– А почему ты думаешь, что ее сбросили? – обратился Рогожкин к мужчине. – Может, она сама счеты свела, ну, с жизнью?

Мужик налил полстакана красного, предложил Рогожкину. Когда тот отказался, выпил сам, вытер ладонью губы.

– Чудак. Я ж к ней подходил. Видел ее на газоне. Лежит, руки в стороны, юбка до трусов задралась. А рот заткнут тряпкой и чем-то замотан. Когда люди сами жизнь кончают, так они рот себе не затыкают. А девку, видно, ждали в подъезде. Чем-то стукнули. В рот тряпку, чтобы не орала. На крышу вытащили – и вниз. Но менты, ясно, напишут: самоубийство. Им бы головастиков ловить, а не бандитов.

– Так ты сам видел тряпку у нее во рту? – переспросил Рогожкин.

– Послушай, парень, я работаю электриком в ПТУ для слабовидящих, – сказал мужик. – Но у самого зрение сто процентов. Алмаз. Говори тебе – у нее изо рта торчала грязная тряпка. Большая грязная тряпка.

– Спасибо за компанию.

«Вот же, бляха, отвез письмецо», – подумал Рогожкин. Он поднялся, быстро дошагал до угла дома, еще ускорил шаг, глядя себе под ноги. По невнимательности Рогожкин сильно толкнул плечом какого-то зазевавшегося мужчину пешехода.

– Что с тобой, парень? – крикнул тот. – Тебя что, автобус сбил?

– Пошел ты, – огрызнулся Рогожкин. – Что б тебя самого автобус сбил.

Он поймал такси, велел водителю мчать на «Спортивную». Но тут сообразил, что теперь спешить уже некуда.

Через сорок минут Рогожкин переступил порог номера. Каширина поднялся с дивана ему навстречу. Рогожкин молча прошел через комнату, выключил телевизор.

– Я привез плохие новости, – сказал он.

* * *

Заперевшись в номере, Каширин всю ночь рассказывал Рогожкину, первому встречному молодому человеку, историю своей жизни. Историю своих взлетов и падений. Историю встречи, знакомства, романтической влюбленности в свою последнюю жену Марину. Затем он рассказал про свою взрослую дочь, которая теперь живет с его первой женой и отчимом адвокатом. Каширин устал от собственных слов. Под утро кончилась водка, Каширин совсем выдохся, как шампанское, оставленное на ночь в стакане.

Он закончил свой рассказ словами:

– Наверное, не достаточно просто любить женщину. Надо еще уметь показать, что ты ее любишь. Не симулировать любовь. А дать женщине понять, что ты ее любишь. Дорогие подарки не счет. Хотя не так уж их было много, дорогих подарков. Главное, я не умел показать свою любовь. Ты меня понимаешь?

– Почему нет? Понимаю. А кем работала ваша жена?

– Моей жене не нужно было работать. А ты, расскажи о себе что-нибудь, – попросил Каширин. – У тебя есть родители? Ты с ними ладишь?

Рогожкин ответил охотно. С давно никто не разговаривал по душам.

– У меня есть мать, отец умер три года назад от сердечного приступа. Он был свойский мужик. Часто повторял: не позволяй разговаривать с собой по-хамски. И еще он говорил: никогда не спи с проститутками. Сам отец эти правила частенько нарушал. Теперь у меня отчим.

– А мать тебя не разыскивает?

– В последнее время моя мать с отчимом только и делают, что ругаются. В основном из-за денег. Отчима выгнали с работы. И началась эта ругань. Наверное, они и сейчас, среди ночи, ругаются. Даже не заметили, что меня нет. Они сосредоточились на деньгах и своей перебранке.

Рогожкин закрыл глаза. Вдруг вспомнился один хороший вечер, когда к отчиму пришли его старые институтские приятели, кто с женой, кто в одиночестве. Накрыли большой стол, посадили за стол и его. Мать наготовила несколько плошек мясного салата, купили много водки, пива и десертного вина.

Отчим играл на гитаре, хором пели какие-то старые песни. Одна песня печальнее другой: «Возьмемся за руки, друзья, возьмемся за руки друзья, что б не пропасть по одиночке». Рогожкин всмотрелся в лица друзей отчима. Все мужики как на подбор худые, кожа на лицах серая, нездоровая, одеты кое-как. Вот собрались, вспоминают молодость, жалуются на болезни.

Отчим пытается шутить, как умеет: "Я из того счастливого поколения романтиков, кого наша великая Родина вспоила портвейном «Агдам» и вскормила колбасой «Чайная». Все смеются. Такой юмор до людей доходит, ведь собравшиеся из того же самого счастливого поколения. Еще раз подняли рюмки за дружбу и по новой затянули: «Что б не пропасть поодиночке…»

Рогожкин тогда подумал, что такие люди пропадут. Вместе или поодиночке. Но пропадут непременно. Уже пропали. Когда песня закончилась, мать отняла руку отчима от гитарного грифа, надолго прижалась губами к его раскрытой ладони. Мать плакала от счастья.

– А может, отчим и хороший человек.

Этими словами Рогожкин подвел итог своим размышлениям.

Он осмотрелся. Каширина в комнате не было. К этому времени Каширин заперся в ванной, полил голову холодной водой и долго рассматривал в зеркале свое отражение. В эту минуту он во всем винил только себя самого. Он ненавидел себя в эту минуту. Каширин плюнул в свое отражение в зеркале. Его шатнуло в сторону, плевок не достиг цели. Вязкая слюна висела на кафельной плитке. Каширин вышел из ванной. Прямо в костюме лег на кровать, закрыл глаза и провалился то ли в глубокий сон, то ли в обморок.

Рогожкин потушил свет, сел в кресло, вытянул ноги и тут же уснул.

* * *

Проснувшись в двенадцатом часу утра, Каширин сполоснул лицо, попросил у горничной утюг, выгладил на письменном столе пиджак и брюки. Рогожкин вошел в номер, поставил на подоконник бутылку крепленого вина. Он справился с пробкой без штопора, просто пропихнул ее пальцем в бутылку.

– Куда это вы собираетесь?

– По делам.

Ночь откровений кончилась. А утром хмурый, погруженный в самые мрачные мысли Каширин не был расположен к долгому разговору. Натянув брюки, он встал перед зеркалом, проверяя, ровной ли получилась складка.

– Значит, решили ехать к ним? – Рогожкин разлил вино по стаканам. – Ну-ну. Езжайте.

Каширин отказался от вина, взял в руки телефонный аппарат, набрал номер тестя. Голос Сергея Ивановича звучал почти спокойно, без истерического надрыва.

– Да, Женя, – сказал тесть. – Видишь, какое горе.

– Я скоро приеду, – ответил Каширин.

Собеседники не слушали друг друга.

– Я только что получил свидетельство о смерти. Скоро придет агент из похоронного бюро. Женщины тут, соседки… Помогают…

– Поговорим при встрече, – сказал Каширин. – Наверное, понадобятся деньги. Я постараюсь что-нибудь достать.

– Хорошо, – тесть всхлипнул и положил трубку.

Каширин поставил аппарат на прежнее место, надел пиджак. Он шагнул к двери, но Рогожкин встал на его дороге.

– Подождите, сядьте на минуту, – сказал он. – Скорее всего, это не несчастный случай. Вашу жену убили. Подумайте, с какой целью? Минуту подумайте спокойно.

Каширин остановился, но садиться не стал.

– Я сейчас не в том состоянии, чтобы думать. Тем более спокойно.

– А вы все-таки попробуйте. Хорошо, я подумаю за вас. Вслух. Вашу Марину убили для того, чтобы обнаружить ваше присутствие. Вот единственная цель. Вашим врагам нужно, чтобы вы пришли к родителям Марины. Или нарисовались на похоронах. Им нужны вы, а не Марина. Когда вы явитесь на похороны или придете к тестю, вас прихлопнут. С той или с другой стороны. Менты или бандиты.

– А если бы у тебя убили близкого человека, мать убили, – Каширин осекся. – Ты что, не пошел бы на ее похороны?

– Однозначно – не пошел. Покойнику не поможешь. А вы идите, если мечтаете умереть в муках. Вас с крыши не сбросят. А повесят на цепи вниз головой. И какой-нибудь подонок бильярдным кием станет стучать по вашему животу. Пока кишки изо рта не полезут. Вы этого хотите?

Каширин сел на стул.

– А ты что предлагаешь?

– Предлагаю – уехать из города. В гостинице вас рано или поздно найдут. Вы не в ладах с законом, не в ладах с бандитами.

– Я не в ладах с самим собой.

– Тем более надо уехать. Один знакомый предложил мне работу: перегнать пару грузовиков. По территории все России и дальше. Через Казахстан. Сперва я думал отказаться. Но теперь соглашусь. Потому что у меня появился напарник – вы. И работа ничем не хуже других, обещают очень хорошо заплатить. Вы справитесь с грузовиком?

– В армии я служил в автомобильном батальоне. Давно это было. Но руки все помнят.

– Права и паспорт при себе?

– Права при себе. Паспорт только заграничный. Гражданский бандиты отобрали. А когда нужно выезжать?

– Скоро. Так вы согласны?

Каширин поскреб затылок.

– Почему бы и нет? Наверно, ты прав. Мне нужно уехать.

– По рукам, – обрадовался Рогожкин. – Ночью вы рассказывали, что те бандиты, которые вас прижали, Литвиненко и его хозяин Ступин… Что они владеют какими-то заведениями в Москве. Кабаки, еще что-то. Я хочу знать, где их центральный офис, где сидит этот Ступин.

– Зачем тебе это?

– Перед отъездом передам ему привет от вас.

* * *

Два месяца назад рецидивист Василий Сергеевич Величко покинул места лишения свободы и нашел временный приют в Москве под крышей старой знакомой. Последний раз Величко отсидел совершенно пустяковый срок, четыре года. По совершенно пустяковому делу, на котором не наварил ни копейки и засыпался, как мальчишка. Вспомнить стыдно.

Не успел Величко опьянеть от воздуха свободы, как наклюнулась парочка верных дел. Однако возвращаться в сырой холод мордовских лагерей почему-то не хотелось именно теперь. Василий Сергеевич решил поставить крест на воровском законе и попробовать жизнь законопослушного гражданина. Ведь существуют же на свете люди, которые ведут добропорядочную жизнь и временами даже не бедствуют. А с пользой и удовольствием проводят время. Можно попробовать.

Три дня Величко натирал ноги, предлагая работодателем свою не сломленную лагерями физическую силу, плюс несколько рабочих профессий, соглашался на любую оплату. На четвертый день пожилая женщина, торчавшая во дворе в любую непогодь, остановила Величко и сделала ему неожиданное предложение.

– Тут у нас за тем вот домом открылся комитет…

Старуха морщилась всем лицом, стараясь вспомнить точное название того самого комитета.

– Ну, короче что-то вроде комитета бедноты. Туда помощь разную свозят коробками. Гречка там бывает, консервы рыбные, сухое молоко. А они ее распределяют. По старухам, инвалидам… Ну, выдают, кто нуждается. Кто бедный.

– Я в помощи не нуждаюсь.

Величко промок и продрог за день бесполезных поисков работы и, пожалуй, дармовая банка консервов была бы кстати. Но гордость взяла свое.

– Я не инвалид.

– Вижу, что не инвалид, – старуха, напрягая тонкую шею, смотрела на Величко снизу вверх. – Но там рабочий нужен. Их коробки разгружать и вообще, по хозяйству.

– А, рабочий, – Величко почувствовал, как зачесались руки. – Это можно.

– Вы сходите туда, – продолжала старуха. – Главное, там начальник очень душевный человек. Любарский Илья Семенович. Не откажет. Вы от него просто в восторг придете. Такой дельный человек.

Комитет бедноты занимал не убогий сырой подвал, а большое светлое помещение в несколько комнат на первом этаже, с полу до высоких потолков заставленное коробками с иностранными надписями.

Любарский, средних лет мужчина, не вышедший ростом, действительно оказался сердечным и очень доброжелательным человеком. Он долго хлопал Величко по плечу, раз десять пожал его руку.

– Нам нужны такие парни, как ты. Очень нужны. Сам видишь, сколько груза. Приходится нанимать местную пьянь для разовой работы. Но с тобой… У, мы горы свернем. И навсегда забудь, что ты бывший уголовник.

Величко, давно отвыкший от приятных речей, расцвел душой.

– Правда, есть заминка, – погрустнел Любарский. – Зарплату положить не могу. Расчет будет продуктами. Но в наше время продукты – это те же деньги. Трудовик мне твой не нужен, паспорт не требуется. Я людям без документов верю. Кстати, у тебя есть большой погреб для продуктов? Теперь придется выкопать. Иначе хранить негде будет. А на своем темном прошлом ставь крест. Лично я тебе верю.

Следующие три недели Величко трудился, не покладая рук, до седьмого пота. Очередей из стариков и инвалидов возле комитета бедноты не наблюдалось, зато машины с продуктами шли одна за другой. Коробки из одной машины перегружали в другую, та уезжала неизвестно куда. Но у подъезда уже стояла третья.

– Как самочувствие? – иногда спрашивал Любарский, отрываясь от бумаг.

– Да вот, гружу потихоньку.

– Давай, действуй. Нечего себя жалеть. Благое дело мы тут делаем: нищим людям помогаем. И вот что. Это самое главное: забудь о своем преступном прошлом. Навсегда забудь об этом позоре. И не вспоминай даже.

Величко хотел ответить, что давно бы забыл о своем преступном прошлом, если бы Любарский сам не напоминал о нем каждые четверть часа. Но Величко промолчал.

Новые машины все подъезжали и подъезжали. Любарский только успевал писать и переписывать накладные и сопроводительные документы.

* * *

Неожиданно поток машин иссяк, Любарский дня три не появлялся на месте. Наконец, вышел на работу, притащив с собой местного участкового милиционера, которому по доброте душевной нагрузил три сумки продуктов.

Величко вошел в кабинет начальника, решив деликатно напомнить Любарскому о своем существовании. Обещанных продуктов он не получал еще ни разу. Но Любарский, выслушав просьбу, только отмахнулся, мол, сейчас не до мелочей, не до тебя.

Величко ткнулся в дверь начальника спустя пару часов, когда уже стемнело.

– Опять ты? – удивился Любарский.

Участковый, который коротал дежурство в комитете бедноты, отвернулся к окну. Величко помялся у двери.

– Вы обещали дать хоть что-то из харчей подбросить. Я уже четвертую неделю работаю…

– Четвертую неделю? – почему-то разозлился Любарский. – Я тебя сам спросить хочу. Чего ты сюда все ходишь? Чего ты все шакалишь?

– На работу вроде как…

– Вот именно: вроде как. Чего ты унижаешься? Здоровый лоб. А совесть свою в тюрьме оставил. А может, и не имел ее никогда, совести?

– При чем тут совесть?

– Думаешь, я кило гречки я тебе отдам, уголовнику, а не нищей старухе? Не бабке отдам, которая с голоду вся опухла? Вся, понимаешь, от голода отекла? Не дам тебе ничего. Вот мое слово. Не получишь ты тут ни шиша. И не ходи сюда больше. Не унижайся.

Любарский толкнул локтем участкового, ожидая поддержки законной власти. Тот только плечами пожал. Дело ваше, служебные споры не входят в мою компетенцию.

Величко стоял на пороге и сжимал кулаки. Хотелось разломать этому Любарскому морду. Разломать на мелкие части. Но тот правильно подгадал время для разговора. Привел участкового, отоварил его продуктами. Еще сверх тех трех сумок харчей выделил две бутылки растительного масла и, видно, еще кое-чего, покрепче. Все по уму сделал.

Оставалось только дверью хлопнуть.

Величко вернулся на квартиру сожительницы Галины Грибовой. Решил отвезти душу, пропылесосив комнату.

– Ну, где твоя помощь гуманитарная? Кинули? Выкусил?

Величко заскрипел зубами.

– Этот еврей Любарский за день ворует больше, чем я своровал за всю свою жизнь. За день вагон ворует, не меньше.

– Вот бы и поучился у него, умного человека, как жить надо. Эх ты, вахлак немытый.

Пьяненькая Грибова с сигареткой в руке, подбоченясь, встала под люстрой. Фикса блестела во рту, как фонарик.

– Что, смешно, сука?

Величко был так зол, что хватил свою сожительницу по спине кишкой от пылесоса.

Галина разразилась плачем, замешанном на матерной ругани. Величко заткнул уши ладонями. Последнее время, когда он видел вечно пьяную Галину, у него возникало одно очень сильное желание, желание почти непреодолимое. Хотелось взять в руки бензопилу.

Немного успокоившись, Величко встал у окна, вытащил пачку папирос и стал разглядывать пустой вечерний двор. Все. Честной жизни он наелся от пупа. Пора завязывать с честной жизнью.

* * *

Конец дня и начало вечера Каширин посвятил сборам в дорогу. Он купил на рынке большую нейлоновую сумку, спортивный костюм, белье, термос, кое-какие мелочи туалета. Эта суета не оставляла времени на размышления. Часов в восемь вечера, раздувшаяся от вещей сумка была собрана, застегнута на все «молнии» и замочки. Кажется, теперь все готово.

Полчаса Каширин просидел в служебном кабинете своего старого приятеля администратора гостиницы Стаса Гущина. Выпили по двести пятизвездочного дагестанского, но лучше не стало. И разговор по душам не пошел. Каширину было тошно, а портить настроение хорошему человеку не хотелось. Он поднялся, пожал руку Стасу и закрыл за собой дверь.

Каширин вернулся в номер и решил, что всегда остается еще одно дело после того, как сделаны все дела.

Он набрал телефон бывшей жены, надеясь, что трубку возьмет не она и не ее теперешний муж адвокат, а дочь. Ну, повезло хоть один раз за две последние недели. Трубку действительно сняла Оля.

– А, папа, я почему-то тебя сегодня вспоминала.

– Странно, почему вдруг? – усмехнулся Каширин. – Чем занята?

– Пишу рассказ, то есть небольшое эссе, – ответила дочь. – Нам преподаватель современного русского дал такое задание. Напишите рассказ на тему «Человек, встреча с которым изменила вашу жизнь».

– И что, у тебя есть такой человек? Ну, встреча с которым изменила твою жизнь?

– Представь себе, есть, – голос дочери зазвучал гордо.

– Надеюсь, это не торговец наркотой, – вздохнул Каширин.

– Он студент.

– Ну, одно другому не мешает, – Каширин уже потерял интерес к студенту, к предмету разговора. Теперь он сам толком не знал, зачем позвонил.

– Папа, у тебя голос какой-то скрипучий… Странный.

– Тут заскрипишь, – сказал Каширин. – Ты просто забыла мой голос, мы редко перезваниваемся в последнее время. Но сегодня у меня есть целых две новости. Первая плохая. А вот вторая… Вторая очень плохая. Новость первая: я уезжаю. Возможно, надолго. Возможно, за границу. Новость вторая: у меня убили жену.

– Как убили? Ты меня пугаешь. Папа…

– Ее просто сбросили с крыши девятиэтажного дома. Ладно, всеми новостями я поделился. До свидания. Я позвоню, когда вернусь. Если вернусь.

Каширин положил трубку. Он вышел из номера, прошел до противоположного конца коридора, постучал в дверь Рогожкина. Никто не открывал. Каширин вернулся в свой номер, лег на кровать и уставился в потолок. Интересно, человек умирает во полета, во время своего падения с высоты или от удара о землю?

Глава восьмая

Рогожкин и не планировал возвращаться в гостиницу раньше семи вечера. Он доехал на такси до спортивного магазина в районе метро «Профсоюзная». Побродив по торговому залу, среди тренажеров, стационарных ламп для загара и стендов с кроссовками, он лишь разочаровано покачал головой. В углу, возле кассы он приметил светло зеленую шестнадцати килограммовую гирю. То, что надо.

Рогожкин пробил чек. Перед тем, как вынести покупку из магазина, он завернул гирю в целлофановый пакет, подхватил гирю за ручку и вышел.

С тяжелой поклажей пришлось прошагать целый квартал. В доме семнадцать помещался центральный офис фирмы «Меган», которой владел бывший начальник Каширина некто Ступин. Он же, по всей видимости, заказчик убийства жены Каширина. Перед подъездом офиса Рогожкин сбавил шаг, покосился на вывеску «Меганы».

Золотая табличка, буквы черные. Подъезд освещен. Над ним большой овальный козырек из легких металлоконструкций, стекла и цветной пластмассы. Рогожкин прошагал мимо, завернул за угол. Войдя во двор дома, прикинул, какой именно подъезд ему нужен.

В парадном никого, за ближней дверью слышен собачий лай. Поднявшись в лифте на восьмой этаж, он спустился на один пролет вниз. Выглянул в окно. Порядок. Рогожкин поставил гирю на пол, снял с нее пакет, достал из кармана толстый синий фломастер. На гире печатными буквами написал; "Привет из фонда «Горизонт».

Рогожкин поднял шпингалеты, растворил обе створки окна, поставил гирю на подоконник. Приподняв ее, вытянул руки вперед и разжал пальцы. Рогожкин проводил гирю долгим прощальным взглядом.

Гиря летела вниз, как огромный круглый снаряд с ручкой, набирая ускорение. Через несколько секунд она врезалась в светящийся козырек над парадным входом в фирму «Меган». Далеко, на десятки метров разлетелись осколки стекла и пластмассы. Раздались чьи-то истошные крики. К месту происшествия уже сбегались первые зеваки. Из офиса высыпали служащие, спрашивая друг у друга, что случилось.

Рогожкин выскочил из подъезда, пробежал двор.

Через минуту он присоединился к толпе зевак у подъезда. Разрушения и вправду велики. Под ногами валялось битое стекло, разноцветные осколки пластмассы. Из стены торчали алюминиевые конструкции, скрюченные ударом гири и пришедшие в полную негодность.

Вывеска «Меганы» погасла. Искрила разорванная электропроводка. Мало того, что нет больше козырька над подъездом. Гиря расколола все три мраморные ступени, поднимавшиеся вверх к парадным дверям от тротуара.

Какой-то тип из охраны, склонясь над гирей вчитывался в надпись на ее зеленом боку. "Привет из фонда «Горизонт». Охранник подхватил гирю и побежал передавать привет начальству.

Рогожкин постоял еще пару минут и, довольный собой, с чувством выполненного долга, отправился в обратный путь.

* * *

Хмурое утро не обещало солнечного просвета. Зарядивший еще с ночи дождь, кажется, не собирался давать себе передышки, лишь сделался холоднее.

В последний день своего пребывания в Москве Василий Сергеевич Величко решил навестить старое кладбище в городской черте, отдать долг памяти покойной матери. Величко даже удивился самому себе. Странная идея его посетила – побывать на кладбище. Особенно, когда она приходит в голову человека в день его рождения.

Сколь же времени он здесь не появлялся? Лет пят шесть, может, больше. Забыл он тут все. Через полукруглые ворота в стене из красного кирпича он вошел на территорию кладбища, долго бродил среди старинных усыпальниц, построенных еще в ту пору, когда деда Величко не было на свете. Читал надписи на надгробьях, словно надеялся найти какие-то значительные, важные для себя слова.

Но эпитафии казались банальными и пресными. «Спи спокойно», «Мир праху твоему», «Покойся с миром», «Скорблю и помню» и всякая прочая муть и низкая туфта. Читать тошно.

Величко долго брел по асфальтовой аллее, разрисованной желтыми и бордовыми листьями. Над аллеей разрослись древние дубы, набирались сил молоденькие жиденькие клены, сорный подлесок. Величко шел, куда несли ноги. Дождевые капли срывались с мокрых листьев и, подхваченные сырым ветром, летели вниз. Народа вокруг никого. Впрочем, чего тут шататься живому человеку? С какой радости или по какому делу?

На кладбище давно не хоронили, делая редкие исключения для всяких важных шишек и членов их семейств. На самом деле Василий Сергеевич искал поворот к могиле матери. Вот, кажется, здесь.

Стоящая на круглом гранитном постаменте плачущая дева печально горбила каменную спину, уткнувшись в ладони миловидном личиком. Из спины девицы росли небольшие потемневшие от времени крылышки. Величко свернул направо, на тропинку, петлявшую среди могильных оград. Потом повернул налево. Вот она, могила матери.

Ограда местами поржавела. А внутри ограды нет никаких плачущих дев и гранитных стел. Только покосившийся железный крестик с едва различимой фамилий, датой рождения и смерти. И листьев нападало – целый желтый сугроб. Величко раскидал листья ногой, выровнял криво стоящий крест. Ничего, заведутся в кармане хоть какие-то деньги, придет сюда поправит загородку, покрасит ее. А пока – и так ладно.

Он вытащил из кармана плаща чекушку, ногтем большого пальца подковырнул пробку. Все-таки день рождения, пусть на душе будет немного веселее. Припав к горлышку, в три больших глотка опустошил содержимое пузырька. Вытащил из кармана кусок ставриды, завернутый в носовой платок.

– Да, мать, у меня сегодня день рождения, – сказал он вслух. – Сорок четыре годика брякнуло.

На пару минут он задумался: что было хорошего в его прожитой жизни, в этих сорока четырех годиках, которые брякнули именно сегодня, в будний серый день. Друзья? Мура это все. Друзей в природе не существует, их заменяют собутыльники. В прошлом – одни ошибки. А в будущем? Все те же ошибки, похожие на старые. Ни жены, ни детей. Хотя, если разобраться, жена и дети – тоже мура на машинном масле. Одни алименты с этими детьми и женами.

Главное – совершенно нет денег. Вот проблема.

Подведя горькие итоги, он размахнулся, забросил пустую посудину подальше. Вот и все, сыновний долг отдан. Прикрыв калику на сухую ветку, он вышел на тропинку, решив не возвращаться той же дорогой, пройти в обратном направлении, там должна быть автобусная остановка.

Величко прошел длинной аллеей и тут неожиданно наткнулся на совсем свежее захоронение, чуть не час назад кого-то закопали. Высокий холм черной земли весь заставлен венками. Величко прочитал надпись на ленте одного из венков: «Любимой бабушке от вечно любящих внуков».

Как же, любящие внуки… Они, небось, в данный момент делят бабкины тряпки, золотые побрякушки и собачатся друг с другом. Величко осмотрел могилу внимательнее. Много живых цветов, совсем свежих.

Он выбрал три букета, самых пышных, красивых, стряхнул землю. И, довольный неожиданной удачей, зашагал к выходу. Народу почти не попадалось. Невдалеке от ворот на пластиковом ящике из-под бутылок устроилась старуха нищенка. Аккомпанируя себе на гармошке, она тянула жалобные кладбищенские песни. Слушателей у старухи не было. Величко порылся в кармане плаща, выгреб несколько мелких монет и положил их в протянутую старухину ладонь.

– Поешь песни целыми днями, – сказал Величко. – Жизнь у тебя, видать, веселая.

– Куда уж веселей, – ответила старуха.

Величко пришлось проторчать битый час под жестяным навесом над воротами кладбища, пока не нашлись покупатели на два букета цветов. Третий букет он решил оставить себе.

* * *

Величко вернулся на квартиру своей сожительницы Галины Грибовой только к обеду. Но обедом в дома не пахло. Все как обычно. Галина вечно растрепанная в грязноватом халатике вышла в прихожую, почесывая спину, и приняла из рук кавалера роскошный букет белых роз.

Видно, все утро провалялась на диване и теперь боролась с плохим настроением, зевотой и собственной ленью, которая не знала границ. Может, даже не умывалась с утра.

– Надо же, какие нежности при нашей бедности, – Галина повертела букет в руках, не зная, что полагается делать с цветами. – Дома жрать нечего, а он деньги на пустяки выкидывает. Стырил цветы что ли?

Величко скинул плащ, переобулся в домашние шлепанцы, готовые развалиться от ветхости.

– Купил я цветы. Сегодня у меня день рождения. Ну, вот решил отметить.

– Тогда поздравляю. Только не знаю чем. Может, в постель пойдем?

Величко отрицательно покачал головой.

– Сегодня мне это в лом.

– Тебе это всегда в лом. Тебе никогда не хочется.

Галина раскрыла пасть для нового зевка.

Проворчала еще что-то невнятное, почесала задницу и сунула цветы в банку, даже не налив в нее воды. Величко, как всегда готовый молча выслушивать пустые бабьи упреки, на которые не обращал внимания, подумал: может, хоть сегодня чаша сия его минет. Обойдется без бабьей трескотни.

Он молча ненавидел эту женщину, вздорную и тупую. Кажется, Галина платила ему той же монетой. Но уходить отсюда, с этого лежбища, было некуда. Приходилось терпеть.

Все упреки Галины в основном касались единственной проблемы – но главной. Величко, сколько не мыкался, сколько не обивал казанные пороги, не мог найти работы. Трудно устроиться даже землю копать или таскать мешки, если нет прописки. А из документов в кармане Величко только справка об освобождении. Длинная портянка, засаленная чужими руками. Сто раз показанная разному начальству и сто раз отвергнутая с добрым человеческим советом: «Вытри этой ксивой свою задницу».

…Он пошел на дело от полной безысходности.

Судя по наводке, квартира принадлежала богатому бизнесмену, оптовому торговцу зубной пастой и стиральным порошком. Хозяин в отпуске с любовницей, где-то в теплых странах греет геморрой. Больше на хате никого. Настроение прекрасное, погода шепчет. Этот шепот природы похож на шуршание крупных купюр в кармане.

Величко действовал по уму, без суеты и спешки. Хорошенько прозвонил квартиру, вырубил в подъезде телефоны перед тем, как взяться за отмычку. Он закрывает за собой дверь, прислушивается. Темная просторная прихожая тиха и таинственна, как кладбище рождественской ночью.

И тут вспыхивает верхний свет. Неизвестно откуда выскакивает этот мужик в майке без рукавов и длинных, ниже колен, трусах. Глаза ошалелые, изо рта пена. И держит в правовой руке… Величко присмотрелся внимательнее, что за предмет держал хозяин. Не нож и не пушка. Беспортошный бизнесмен держит в руке трехцветный тюбик с отвинченной крышечкой.

Величко рисковал получить в лоб струйку зубной пасты или крема для бритья. Да, все это надо было видеть. Сперва стало смешно, а потом хозяин заблажил, как худая баба. Надо было что-то делать. Тут миром не решишь…

Вот он – полный облом. Хозяин почему-то дома, из ценностей – только коробки со стиральным порошком и этой клятой зубной пастой.

Если бы этот хмырь не визжал, как свинья… Если бы не орал, как тенор Большого театра на хоровой спевке… Ясно, остался бы жив. Торговал своей пастой и прочей ерундистикой. Ну, взял бы Величко тюбик пасты для нужд личной гигиены – всего убытков. Пусть этот гад себя винит и зубную пасту, не на кого ему обижаться. Вообщем, он получил все, что заслужил.

Одни неудачи, обломы, лажа, непруха, рогатки, вязы.

Второй случай совсем свеженький – позавчерашний.

Там все вышло хуже не придумаешь. Когда баул с вещами был загружен и упакован, вдруг явились хозяева. И опять кипеш, опять шум, вой, драка. Едва успокоил хозяев. Правда, кровищи много было. Хоть ведром собирай. Хорошо хоть Величко был выпивши, иначе не смог бы этого сделать.

Уже упакованную сумку пришлось оставить на месте, в прихожей. Если толкать этот грязный товар через барыг, менты сядут на хвост Величко и повяжут уже на следующий день. А то и раньше.

Он ушел пустым. Проходными дворами дотопал до хаты Грибовой. Ну, если на тебе крови от ушей до кончиков ботинок, надо как-то объясниться с женщиной. Короче, пришлось рассказать все, как было. «Хоть бы колечко какое взял», – всхлипнула Грибова. «Что, мне пятнашку на зоне париться из-за хренова колечка?»

Полночи Величко стирал в ванной одежду.

Сегодня муки Величко должны кончиться. Кажется, ему удалось поймать удачу за толстую задницу. И поиметь ее по полной программе.

Старый кореш, с которым Величко в свое время делил лагерную пайку и миску баланды, предложил вполне приличную, да что там приличную, просто шикарную работу. Перегнать грузовик с соляркой по всей территории Казахстана, до южной границы.

Весьма возможно, обратно в Москву Величко уже не вернется. Заплатить обещали баксами. Если он получит хотя бы половину обещанного, считай, стал богатым человеком. Давно хочется уехать в те места, где целый год можно прожить за сто баксов. А таких мест много…

Пора заканчивать эту московскую бодягу. И с этой ленивой тварью Галей Грибовой тоже пора того… Пора ставить на ней жирную точку. Красного цвета. Это будет не слишком больно. Для Гали. Ну, вскрикнет пару раз, ногами подергает. А может, все обойдется даже без вскриков и стонов. Совсем тихо. Как говорится, дело мастера боится. И цветы сгодятся. Ей же на могилу. Продукт двойного назначения.

Величко развалился в кресле напротив телевизора, уставился в светящийся экран пустыми глазами. Галина вошла в комнату, села на диван и стала размазывать по лицу какую-то дрянь с тошнотворным запахом. По телеку передавали дневную сводку криминальных новостей. Молодой напомаженный охламон в милицейской форме сообщил, что жильцы дома по Изумрудной улицы были потрясены жестоким убийством своих соседей. Мужа и жену зарезали прямо в прихожей их квартиры. Видимо, хозяева, вернувшись домой в неурочный час, застали грабителя на месте преступления.

Хмурый пожилой опер, у которого съемочная группа взяла интервью, сообщил, что отрабатывается сразу несколько версий. Одна важней другой. Затем последовало лирическое отступление. Показали потрясенных соседей, ахи, охи, сопли и стоны. «Погибшие были чуткими отзывчивыми людьми, – говорила пенсионерка с красным носом. – Я часто заходила к ним за солью. И они никогда не отказывали. Все время наливали мне. То есть давали мне соль. Или спички».

– Да, теперь тебе придется спички за свои деньги покупать, – усмехнулся Величко. – Такая трата. Такое неудобство.

Галина отложила в сторону свою вонючку под названием крем, поднялась с дивана, остановилась сзади Величко и выразительно шмыгнула носом. Это шмыганье носом могло означать лишь одно: Галина собиралась сообщить какую-то очень важную вещь. Она погладила Величко по голове, потрепала его волосы и, наконец, разродилась:

– Вася, ты должен пойти и во всем сознаться, – сказала Галина каменным голосом. – Чистосердечное признание облегчает… То есть смягчает… Ты должен…

Величко не огрызнулся, вздохнул ей в тон. Вот и пойми бабью логику. Вчера она была готова надеть на палец колечко, снятое с еще теплого трупа. А сегодня: ты должен сознаться и покаяться. Нет, эту логику мужчине понять не дано. Это выше человеческого понимания.

– Да, да, Галя. Сейчас я как раз об этом и думаю. Пойду и сознаюсь. А что мне терять? Через десять, ну, пятнадцать лет выйду еще не старым человеком. Не совсем старым. И ты еще будешь в полном соку. В соответствии.

– Вася, я говорю совершенно серьезно.

– И я серьезно, – кивнул Величко. – Ночью сегодня об этом думал, глаз сомкнуть не мог. Мальчики кровавые, девочки кровавые. И все такое в глазах. Нельзя с этим жить.

– Васечка…

– Только к тюрьме приготовиться надо, не на курорт собираюсь. Там в ванную я белье бросил. Простирни на скорую руку. А я другими делами займусь.

– Хорошо, Вася.

Вот единственные разумные человеческие слова, которые он услышал за последний день. А может, месяц. Когда Грибова вышла из комнаты, Величко еще некоторое время машинально переключал телевизионные каналы. Какую чертовню показывают. Взглянув на часы, решил, что пора потихоньку собираться в дальнюю дорогу.

* * *

Смеркалось, когда Акимов подъехал к своему дому. Поднялся на второй этаж, открыл дверь. Включил в кухне верхний свет и задернул занавески. Он не снял ботинки и куртку, все равно сейчас снова уходить.

Джек не встретил хозяина еще в прихожей, как прежде. Только сейчас, поскуливая, вошел в кухню, задрал кверху острую бело-желтую морду. Акимов вытащил из спортивной сумки, положил на стол и раскрыл пакетик с нежным говяжьим фаршем. По кухне поплыл запах парного мяса. Джек облизнулся, сел рядом со своей миской, ожидая угощения.

В пакетике фарша грамм триста, но Джек не съест и третьей части.

Четыре месяца назад собака стала издавать странные звуки, похожие на овечье блеянье. Через пару дней Акимов заметил другую странность. Джек долго пил воду из миски, а воды почему-то не убавлялось. Акимов отвел Джека в ближайшую лечебницу.

Пожилой врач ветеринар с седыми отвислыми усами оказался внимательным человеком. Он ощупал пальцами собачье горло и печально покачал головой. Затем написал на бумажке адрес ветеринарной академии, передал бумажку Акимову. «Если хотите, обратитесь туда, – сказал врач. – Я могу ошибаться, но я не ошибаюсь. У собаки рак пищевода. Она умрет месяца через четыре. От сильных болей и от истощения. Опухоль уже большая, пища почти не поступает в организм».

«Что вы посоветуете?» – сердце Акимова сжалось до боли. «Усыпляйте собаку, – врач пожал плечами. – Зачем мучить животное?» «Я сперва все-таки проконсультируюсь, – ответил Акимов. – Вы же сами сказали, что можете ошибиться».

Акимов выложил в миску говяжий фарш, ушел в комнату. Он не мог смотреть, как Джек будет давиться не проходящим через горло фаршем.

Акимов долго возился возле шкафа, собирая в дорогу сумку. Отсортировывал те тряпки, что возьмет с собой. Остальное пусть остается. Завтра он уедет. И в эту квартиру вернется не скоро, а может, не вернется никогда. Кажется, все. Вещи собраны, в комнате чистота, даже пыль с зеркала вытерта.

Старик ветеринар не ошибся. Откладывать с Джеком больше нельзя. Надо все кончить сегодня, другого времени не будет.

Акимов вернулся в кухню. Полчаса прошло, а Джек не съел и ста граммов фарша. Акимов присел на корточки, обнял собаку за шею.

– Ничего, дружище. Говорят, у собак, как у людей, есть другая, следующая жизнь.

Акимов поднял собаку на руки. За последние две недели Джек сильно похудел, весил не как пяти-годовалый взрослый пес, а как восьмимесячный щенок. Акимов донес Джека до прихожей, вышел на лестничную клетку. Пинком ноги захлопнул дверь.

Он положил собаку на заднее сидение. До ветеринарной лечебницы всего четыре квартала. Акимов ехал медленно.

* * *

В смотровой его встретил не старичок с усами, а здоровый молодой врач с косоватым ускользающим взглядом. В коротком халатике с засученными рукавами, обнажавшими плотные жилистые предплечья, он напоминал рубщика мяса. Выслушав Акимова, сказал, что все сделает в наилучшем виде.

– Слушай, уколи его морфином, – попросил Акимов. – Пусть хоть кайф словит перед смертью. Я заплачу, сколько надо.

Молодой врач усмехнулся.

– К морфину у собак иммунитет. Чтобы убить такую собаку, нужно десять ампул. От пяти ампул ваш Джек только опьянеет.

– Я заплачу, – повторил Акимов. – Сколько бы ни стоило.

Врач назвал цену. Акимов полез в бумажник и отсчитал деньги. Джек сидел у его ног и блеял по овечьи.

– Будете на это смотреть? Или как? – спросил врач.

– Не буду, – покачал головой Акимов. – Не могу.

Он сел на корточки, последний раз обнял Джека, поцеловал его в нос и глаза. Затем поднялся, вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь.

Оставшись наедине с собакой, врач подхватил Джека, перенес в соседнюю комнату, посадил на хирургический стол. Достав из-под стола рулон клейкой ленты, плотно замотал собаке пасть, чтобы не визжала от нестерпимой боли после укола.

Затем он выбрал большой шприц и десятисантиметровую толстую иглу. Взял с полки флакон нашатырного спирта, наполнил шприц. Опрокинул собаку на бок. Сделал укол в грудь, утопив иглу шприца между ребер.

Затем он сбросил Джека на пол. Собака билась в судорогах, каталась по полу, пыталась царапать слабыми лапами кафельные стены.

Джек умер через десять минут после укола от отека легких. Врач снял клейкую ленту с морды Джека, положил собаку на стол. Бумажной салфеткой обтер морду от кровавой пены.

Произведя эти манипуляции, позвал из коридора Акимова.

– Умер ваш Джек, как уснул, – сказал врач. – Кажется, даже улыбался перед смертью.

– Спасибо. Вы могли бы его похоронить? Я заплачу.

– Вы уже за все заплатили, – улыбнулся ветеринар. – Не надо переплачивать. А собаку оставьте здесь. Трупы мы утилизируем.

Акимов вышел из одноэтажного здания ветеринарной лечебницы. Накрапывал мелкий холодный дождь. Казалось, он что-то сделал не так, неправильно. Но ошибку уже невозможно исправить.

Глава девятая

Глухая московская окраина в районе нефтеперерабатывающего завода утопала в грязи и проливном дожде. А в просторном ангаре, в свете люминесцентных ламп, в тепле и сухости ждали своих водителей два груженых «Урала».

Кузова автомобилей под высокими брезентовыми тентами были заставлены жестяными герметично закрытыми бочками. По двенадцать бочек в грузовике. На каждой бочке пугающая надпись, выполненная красной масляной краской: «огнеопасно».

Под надписями по трафарету вывели черепа со скрещенными костями. Это для тех, кто не умеет читать. И еще на каждой бочке мелом, видно краска кончилась, написали короткое пояснение: «солярка». За бочками, в глубине кузовов один на другой сложили продолговатые сбитые пятидюймовыми гвоздями ящики защитного цвета.

Сорока пяти килограммовые ящики были не маркированы, не имели надписей ни мелом, ни краской, зато по бокам к ним приколотили деревянные гладко струганные ручки, чтобы удобнее таскать эту тяжесть. На эти длинные ящики сверху положили несколько коротких ящиков, некрашеных, сбитых из занозистых не струганных досок.

Глава фирмы «Орфей» Яков Семенович Гецман поздним вечером прибыл на место, чтобы лично проинспектировать груз. Полез в кузова автомобилей. При свете фонарика, который держал Акимов, пересчитал ящики и бочки. Перепачкав брюки мелом, Гецман спрыгнул вниз, сам застегнул карабинчики тентов. Гецман обошел машины, ладонью постучал по бортам, а носком ботинка по покрышкам. За дверью ангара, в темном дворе ждали давно прибывшие на место водители: Величко, Каширин и Рогожкин.

Довольный результатом поверхностного осмотра, Гецман отправился в дальний конец ангара. Зашел в снятый с колес строительный вагончик, служивший административным помещением. Он сел на стул, приоткрыл створку окна, чтобы было слышно все, что происходит в ангаре, задернул сатиновую занавесочку. Теперь сам Гецман, невидимый со стороны, мог наблюдать за происходящим.

Следом за начальником в бытовку вошел Акимов. Плотно прикрыв за собой дверь, сел на скамейку. Все слова уже были сказаны, все вопросы заданы, но последние указания, они самые важные.

* * *

Гецман хлопнул себя ладонями по коленям.

– Итак, маршрут ты знаешь. Через Рязань, Пензу, Куйбышев. Границу с Казахстаном пересекаете в районе Оренбурга. Далее Аральск, Кентау. До самой границы с Узбекистаном. Это недалеко от Чимкента. По моим прикидкам, вы должны уложиться в четыре дня. Прибавим еще пару-тройку дней на непредвиденные обстоятельства. Поломки, мало ли что… Грузовики не новые. Кстати, в мотелях и гостиницах лучше не останавливаться.

– И публичных домах тоже не останавливаться, – усмехнулся Акимов. – Потому что дорого.

– Пусть водители меняют друг друга за рулем каждые часа три-четыре. Чтобы меньше уставали. Ты старший. Держи людей на коротком поводке. Им платят большие деньги, они должны их отработать. Ты за них поручился, ты за них отвечаешь. Доберетесь до условленного места, передадите машины таджикам. А потом возьмете билеты до Москвы. Здесь отдохнете.

– Да уж, здесь отдохнем.

– Грузовики будут сопровождать на «Жигулях» два моих парня, Воронцов Юра и Витя Гуж. Ты их знаешь. Они поедут сзади вас. Случись нештатная ситуация, ну, с милицией, с местечковой братвой или что… Вообщем, ваше прикрытие – это их забота. С пограничниками тоже все схвачено. Вам остается только крутить баранку. Вопросы?

– Ни одного.

– Ну, Игорь, не знаю, что еще тебе объяснять, что добавить. Накладные, путевые листы – у тебя. Все бумаги в порядке. Двигай. Дорога трудная. Но ты все это дерьмо лучше меня знаешь. Сам жил в Казахстане.

– Об этом я стараюсь не вспоминать, – сказал Акимов. – О том, что я там жил. И как жил.

Акимов пожалел о своих словах, откровения с начальством – это уже роскошь. Лишние слова.

– Можешь оставить мне ключи от своей квартиры, – сказал Гецман. – Не волнуйся. У меня они будут в сохранности. Пришлю нашу уборщицу вытереть пыль, цветы полить.

– Заранее благодарен.

Акимов на секунду задумался, в его планы не входило оставлять Гецману ключи от квартиры. Но и отказаться нельзя. Гецман человек с острым нюхом, весьма подозрительный, еще заподозрит какой-нибудь подвох. Акимов вытащил из кармана связку ключей, протянул их Гецману.

– Теперь зови своих водителей, напутствуй их. И по коням. Да, последний совет: не делай ничего такого, чего не сделал бы я.

Гецман поднялся, крепко пожал руку Акимов, похлопал его по плечу. Когда тот вышел из бытовки, Гецман придвинул стул к окну.

Через щель в занавесках он разглядывал пространство ангара, способное вместить пассажирский самолет среднего класса. Он видел грузовики, водителей, видел Акимова, отдающего последние команды.

Напустивший на себя строгость Акимов, знал, что начальник его видит и слышит. Работая на зрителя, старался говорить громко, веско.

– «Уралы» – машины вам знакомые, – говорил Акимов. – Технические характеристики известны: нечто вроде боевой машины пехоты только без вооружения и брони. В салоне из удобств обогреватель и пепельница.

Акимов прошелся перед водителями, остановился перед Рогожкиным и ткнул ему в грудь пальцем.

– Ты поедешь вместе с ним.

Теперь палец Акимова был направлен в сторону Величко.

– А я поеду вместе с ним, – Акимов кивнул на Каширина. – Оптимальное сочетание. И прошу не спорить.

В эту минуту Величко захотелось именно поспорить.

– А чего я должен ехать с этим сопляком? – пробасил он.

– Почему бы и нет? – Акимов был готов к любым вопросам. – Коля Рогожкин хороший парень. У него прекрасное пищеварение. Его не пучит, он не страдает хроническим метаболизмом.

– Чего-чего? – не понял Величко.

– Он не будет всю дорогу пердеть и портить воздух, вот чего. И вообще, у Коли почти нет человеческих недостатков. Он даже не голубой. Вопрос исчерпан?

– Закрыт, – кивнул Величко.

– Кому первому садиться за руль, решайте сами, – добавил Акимов. – Все, парни. Первую машину веду я, вы следуете за мной. За вами «Жигули».

* * *

Гецман не хотел светиться перед водителями, не хотел выступать. Но распоряжения, которые отдавал Акимов, слушал внимательно. Сердце Гецмана билось легко и спокойно. На Акимова можно положиться, он умеет себя поставить. В эту минуту Яков Семенович забыл тревоги последних дней и вспомнил сына, восьмиклассника Антона. Это свежее воспоминание заставило Гецмана улыбнуться.

Сегодня за завтраком Антон вздумал пожаловаться отцу на директора школы. «Он ко мне придирается, – говорил Антон. – Учителя ему капают, а он меня достает. Хоть бы ты его немного…» Антон не договорил, только просительно посмотрел на отца. Гецман допил кофе. «Передай своему директору, дословно от меня передай вот что, – Яков Семенович налил себе вторую чашку. – Если он еще раз к тебе придерется, ему пустят кровь. Скажи: у меня отец крутой гангстер, он пришлет своих ребят. И они превратят голову директора в задницу».

Гецман глотнул кофе, вспомнил внешность директора школы. Лысоватый, затюканный мелкими делами, пришибленный жизнью дядька. Смотреть на него больно. А костюм… Он насквозь провонял нафталином, наверное, пошит лет десять назад. Не меньше.

«Хотя, у твоего директора и так вместо головы зад. Моим ребятам долго возиться не придется, – Гецман заливисто рассмеялся. – Сынок, не слушай меня. Я же шучу. В твоей школе прекрасный директор. И учителя очень хорошие. Ты директора слушай. И вообще… Старайся». Антон выглядел разочарованным: «Жаль, что ты шутишь. Лучше бы ты вправду пустил ему кровь».

Семен Яковлевич встал из-за стола, потрепал сына по голове. «Вот вырастишь, сам ему кровь пустишь. А потом вырежешь из старика больное сердце. Положишь его сердце в холодильник, станешь любоваться своей работой. О кей? Вот и ладно. Теперь у тебя в жизни есть цель». Довольный собственным остроумием Гецман стал собираться на службу.

Он считал, что хорошая шутка и вообще здоровый юмор улучшает работоспособность. И еще важен воспитательный момент, правильное общение с сыном. Внизу у подъезда Гецмана уже ждал представительский «Мерседес».

…Сейчас из своего окошечка Гецман видел, как водители расселись в машины, минут десять прогревали двигатели. Наконец, «Уралы» тронулись. Но Гецман не вздохнул с облегчением. Он вдруг подумал, что теперь все еще только начинается.

* * *

За руль второй машины сел Величко.

Рогожкин не попытался завести знакомство с напарником. Едва машина тронулась, сон быстро сморил его. Стянув кроссовки, Рогожкин повалился боком на широкое сидение, поджав под себя ноги. Сновидения Рогожкина оказались короткими, какими-то отрывочными.

Виделось ему, будто они вместе с рыжеволосым другом Артемом Чулковым гуляют в Парке Культуры. Бредут неизвестно куда берегом Москвы реки. День летний, яркий, вокруг полно народа. Дети сосут мороженое, обнимаются парочки, старики выползли погреться на солнце.

Все чему-то радуются. Один Чулков сосредоточен и хмур. «Может, пивка рванем по кружке?» – предлагает Рогожкин. Чулков отрицательно качает головой: «Такую жару с пива пот прошибает». Они бредут дальше, Чулков ведет пальцем по гранитному парапету набережной. «А, может, сосисок купим, – снова предлагает Рогожкин. – Жрать хочется». Чулков грустно качает головой: «Мне не хочется. Себе купи».

Рогожкин останавливается.

"Погоди, разве тебя не убили тогда? В том кабаке, в «Поднебесье»? Чулков кивает: «Убили. Уже схоронили меня пять дней назад. На Кунцевском, рядом с бабкой. Хорошее место, тихое. Будешь в тех краях, заходи». Теперь понятно, почему Чулков такой хмурый: чему радоваться, если тебя грохнули?

Рогожкин трет лоб, силясь понять происходящее: «Подожди. Если тебя схоронили, так чего ж ты тут… Среди живых… Ты ведь должен там, на Кунцевском лежать. Чего ж ты тут ходишь?» Вопрос остался без ответа.

Почему-то средь бела дня пальнули салют. Народ, то ли напуганный, то ли обрадованный этим внезапным залпом, пришел в движение, люди со всех ног побежали неизвестно куда. Может, представление смотреть на летней эстраде. И Чулков потерялся в толпе.

От второго залпа салюта Рогожкин проснулся.

Хмурилось раннее утро.

Серый залитый дождем асфальт отражал серое небо. Дорога в четыре ряда поднималась в гору. С обеих сторон шоссе обступил влажный хвойный лес. Рогожкин посмотрел на наручные часы: половина шестого утра.

Он согнулся, натянул на ноги кроссовки и, окончательно расставаясь со странным сном, глубоко зевнул. Впереди по небу полоснула извилистая бело-голубая молния. Неровный вибрирующий раскат грома, похожий на залп салюта, прокатился в вышине.

Величко сидел за баранкой недвижимый, как каменный болван с острова Пасхи. Он только бросил короткий косой взгляд на молодого соседа и снова забыл о его существовании. Но Величко хмурился ради понта. В душе его расцветала и пела весна.

В прежние молодые годы он считал Москву столицей денег, удачливых жуликов и барыг. Он думал: если уж в Москве у человека не пошли дела, то нигде, ни в одном другом городе земли, у него ничего не получится.

Со временем строй мысли радикально изменился. Величко стал думать: если уж в Москве тебя не посадили, значит, нигде, ни в одном другом городе точно не посадят. Теперь он уже далеко от Москвы, от этого проклятого места, где его сажали дважды. И не уйди он сейчас из-под носа у ментов, не воспользуйся моментом, сел бы прочно. Надолго бы сел.

– Давайте подменю, – предложил Рогожкин.

– Вот ровно в утра шесть подменишь. Вроде как расписание у нас будет.

– Ладно.

Рогожкин вытащил из сумки пачку сигарет, раскрыл ее, протянул напарнику. Тот вытащил сигаретку, достал зажигалку. Поплыл голубой дымок, кабина грузовика показалась Рогожкину уютней родного дома. Ехать бы так и ехать. Он снова нырнул в сумку, вытащил фотографию Светки, девушки из варьете «Поднебесье». Показал фотографию Величко.

– Моя невеста, – пояснил Рогожкин. – Ждет меня обратно. В балете выступает.

Величко прищурился, разглядывая фотографию. Полуголая Светка в головном уборе из серебряных перьев и красном бикини с блестками улыбалась, словно предвкушала скорое свидание с любимым женихом.

– Значит, люди деньги платят, чтобы на это дело посмотреть? – в голосе Величко слышалась нотка сомнения. – Дураков везде хватает.

– Это же не просто сиськи или задница, – вступился Рогожкин. – Это искусство.

При помощи завалявшийся в кармане булавки, он закрепил фото на приборном щитке. Полюбовался своей работой, а заодно уж плоским животом Светки и выпуклой, грудью, которой явно тесноват красный лифчик.

Женщины… Притягательная, неисчерпаемая, просто бездонная тема. Разговаривать с попутчиком о женщинах, все равно, что разговаривать с евреем о сионизме.

– А вы женаты? – спросил Рогожкин.

– Вдовец, – поморщился Величко. – Когда последний раз выписался с зоны, дважды успел обжениться. Правда, гражданским браком. Последняя моя жена Галя недавно утонула в ванной. Когда стирала белье.

– Ай– ай-ай, – посочувствовал Рогожкин.

– А до нее я пробовал жить с другой женщиной. Что-то вроде законного брака, но мы тоже не расписывались. Так вот, мы жили с той женщиной вполне нормально. У нас все получалось. Но у меня слишком тяжелый характер. И рука тяжелая. К тому времени я уже пропил все фантики, которые оттягивали карман. Меня сняли с общака. А она страдала. Вообщем, через полгода нашей совместной жизни я перерезал веревку, на которой моя жена удавилась. Еще теплая была.

– Вы, наверное, сильно переживали?

– Сейчас уж не помню. Наверное, переживал. Но у меня было время, чтобы придти в себя. Ума хватило не заводить ребенка.

– Время лечит, – согласился Рогожкин.

– А потом я встретил Галю. Ну, ту самую. Которая в ванной утонула.

Рогожкин остался доволен знакомством с Величко. Хороший мужик, компанейский малый и ко всем своим прочим достоинствам полный псих. Душевно больной человек. С таким мужиком приятно разделить дальнюю дорогу. Путь не будет слишком скучным.

В зеркальце заднего вида маячили белые «Жигули», машина сопровождения.

* * *

Администратор гостиницы Станислав Гущин закончил работу и сдал смену в десять вечера. А дальше по программе, во всех деталях отработанной за восемь лет службы на этом месте.

Надев плащ, Гущин вышел с заднего служебного входа. Дошагал до машины, оставленной на асфальтовом пятачке справа от здания гостиницы. Открыв дверь, занял водительское место, вставил ключ в замок зажигания.

Вдруг услышал странный шорох позади себя, хотел оглянуться. Но тут в затылок Гущина ткнулось холодное пистолетное дуло. Он услышал характерный щелчок курка, который поставили на боевой взвод.

– Сиди, сука, и не рыпайся.

Тонкий почти мальчишечий голос показался незнакомым.

Гущин испугался, но сумел взять себя в руки, не запаниковал. Нежданная беда уже случилась. Теперь можно не держать пальцы крестиком. Гущин решил, что его собираются ограбить. Заберут бумажник, вышвырнут из машины… Может, сорвут с шеи золотую цепочку с крестиком. Что ж, будь, что будет.

Но произошло другое. Откуда-то из темноты позднего вечера показался мужчина в черном плаще, постучал кулаком в правое боковое стекло. Гущин потянулся, открыл переднюю дверцу. Мужчина сел рядом, снял с головы кепку. Неприятное лицо, бритая наголо шишковатая башка.

Гущин узнал мужчину: Павел Литвиненко. По слухам, влиятельный гангстер. Этот не станет угонять жалкую «девятку», вытаскивать бумажник или срывать золотую цепочку. Не тот масштаб. Что понадобилось влиятельному гангстеру от скромного администратора? Какие мысли, какие планы прячутся под этой шишковатой лысиной?

– Поехали. Надо поговорить.

Гущин тронул машину, вырулил на дорогу.

– Куда ехать? – спросил он.

– Сейчас налево, – сказал мужчина. – Потом прямо.

На этом душевный разговор оборвался. Гущин ехал, куда ему показывал Литвиненко. Ни одна шальная мысль не пришла в голову Гущина. Он ни на секунду не забывал о приставленном к затылку пистолете.

Хотелось верить, что все закончится хорошо. Если бы его хотели грохнуть, то все оформили бы на месте. Зачем кататься по городу? Значит, действительно предстоит разговор. Вот только о чем? ,0 Можно легко догадаться. Спрашивать будут о Каширине. Тот несколько дней отсиживался в гостинице, прятался от кого-то, вчера съехал. И теперь Литвиненко станет интересоваться, где искать Каширина. Сердце защемило, Гущин решил для себя, что в живых его не оставят.

…После двенадцатичасового дежурства Гущин чувствовал себя свежим и отдохнувшим. День выдался на редкость спокойным. Все утро он проскучал в вестибюле за стеклянной перегородкой, отделявший служебное помещение от гостиничного холла. В полдень он попросил дежурного посидеть на его месте.

Сам же перехватил пару бутербродов, заперся в своем кабинете, вырубил телефон. Пристроив одежду на спинку стула, повалился на диван, накрылся с головой пледом.

В течение четырех часов ничто не потревожило глубокий сон администратора. Он прекрасно выспался, сполоснул лицо у рукомойника, облачился в костюм и через четверть часа сидел за рабочим столом перед стеклянной перегородкой. Какой хороший день. И какой мерзкий вечер. Оказывается, Гущин отдыхал перед смертью

…Через полчаса машина остановилась перед воротами какого-то склада или нежилого барака. Темный ряд окон, запертые наглухо ворота, обитые ржавым листовым железом. Висячий замок.

– Вылезай, – приказал Литвиненко. – Ключи сюда.

Литвиненко протянул к Гущину раскрытую ладонь.

Через полчаса раздетый до майки и трусов Гущин стоял босыми ногами на шатком деревянном стуле. Его руки были связаны за спиной, шею перехватывала веревочная петля. Конец веревки был привязан к потолочному крюку. В тесной комнате нечем было дышать. Возможно, последний раз ставни и окно здесь открывали лет десять назад. Кроме того, Литвиненко и сопровождавший его молодой человек не выпускали изо рта сигареты. С потолка свешивалась, торчала перед самыми глазами лампочка на коротком шнуре. Нестерпимо яркая, слепившая глаза. Приходилось щуриться, Гущин почти ничего не видел кроме лысины Литвиненко. Эта лысина блестела, как натертое бархоткой медное блюдо.

– Я не знаю, где сейчас Каширин, – повторил Гущин.

– Ты не спасешь его своим молчанием.

– Но я, правда, не знаю, где он.

– Он опустил нас на огромные деньги, – говорил Литвиненко. – Эту суку все равно найдут и замочат. Это вопрос времени. Сережа, дай огонька.

Литвиненко прикурил новую сигарету от зажигалки своего помощника.

В свои сорок один год Гущин считал свою карьеру законченной, потому что не видел значительных перспектив профессионального роста. Ну, можно пересесть из кресла администратора гостиницы в такое же кресло администратора, но гостиницы классом повыше. Вот и кончены перспективы. Но тщеславные амбиции не терзали душу. Хрен с ней, с карьерой. Но зачем умирать? Как же не хочется умирать…

– Ты, наверно, чувствуешь себя героем, – Литвиненко закашлялся и сплюнул на пол мокроту. – Репортаж с петлей на шее. А, что-то в этом роде? Дурак ты недоделанный.

– Каширин прожил в гостинице четыре дня. Или пять. А потом уехал.

– Все-таки ты мудак, – покачал головой Литвиненко. – Каширина замочат. Он тварь. Но тебе-то зачем подыхать?

– Постояльцы не докладываются мне, куда уезжают.

– У тебя есть хороший костюм, чтобы в нем лечь в гроб?

– Моя смерть будет ошибкой…

Литвиненко рассмеялся и отошел в сторону. Гущин испытывал дрожь в голых коленях. Он понимал, что Литвиненко и сопляк, который его сопровождал, заметили эту дрожь, эту слабость.

– Если бы я знал, – начал Гущин, – то обязательно…

Голос тоже задрожал… Парнишка в темном костюме и галстуке, безмолвно простоявший весь разговор в углу комнаты, подошел к стулу, на котором стоял Гущин. Коротко замахнулся ногой, выбил стул из-под его ног.

* * *

Заканчивались первые сутки путешествия.

Слякотный день быстро сменился дождливым темным вечером. Рогожкин, уже второй раз менявший за рулем Величко, испытал первую усталость. На выезде из какого-то городка, Величко попросил сбавить скорость. Он хотел взять проститутку.

Но проституток, которые работали на остановке дальнобойных грузовиков перед мотелем, сегодня не было видно. Словно проливным дождем смыло девочек. Лишь одна-единственная женская фигурка, какая-то недоделанная, слишком тонкая, вытянутая, маячила под фонарем на обочине.

– Выбора нет, – сказал Величко. – Придется эту брать. Ты ее будешь?

Рогожкин отрицательно покачал головой. Он притормозил, женщина вскочила на подножку, запрыгнула в кабину. Сложила мокрый зонт и поежилась. Совсем молодая девчонка, может, и восемнадцати не исполнилось. Черно-белое летнее платье, не по сезону.

– Мне двадцать пять километров по шоссе, – сказала женщина. – Подвезете?

– Ты уже села, так чего ж спрашивать?

Величко, не теряя времени, приступил к делу. Достал из-под сидения бутылку крепленого вина, зубами сорвал пробку. Припав к горлышку, он сделал пару жадных глотков.

– До ю вонт то лав ми? – спросил Величко.

– Чего? – не поняла женщина.

– Это по-английски, – объяснил Величко. – Я бы мог еще кое-что сказать. Но ты не поймешь. И мой английский совсем заржавел. Он бесполезен. Вообщем, я спросил тебя, хочешь ли ты трахнуться прямо сейчас или сначала выпьешь? Выпьешь портвейна? Или начнем с орального секса?

– Я не хочу трахаться и пить не хочу, – ответила женщина. – Я только попросила меня подвести. И все.

Сидевший за рулем Рогожкин внимательно слушал чужой разговор. Это интереснее, чем радио. Хотелось еще и посмотреть, что происходит рядом справа, но он боялся отвлекаться. Скользкая дорога, полутемная, с редкими тусклыми фонарями, сделалась совсем узкой и извилистой. А, между тем, рядом уже началась странная возня. Копошение с вздохами и всхлипами. Рогожкин все-таки оторвался от дороги, скосил глаза в сторону.

Величко повалил женщину себе на колени. Грубыми руками, похожими на суковатые дубины, лапал за грудь и зад. Потом, задирая кверху подол, стал стягивать с нее платье. Долго любоваться трогательными сценами любви Рогожкин не мог.

Правое переднее колесо грузовика попало то ли в рытвину, то ли в открытый колодец. Рогожкина сильно тряхнуло, подбросило вверх. Он подпрыгнул на сидении, вцепился в руль, с усилием выровнял машину.

– Ну, земляк, не туда смотришь, – сказал Величко. – Осторожнее правь. А то сломаешь мне самую важную деталь. И отправят меня бабы на списание.

Рогожкин больше не отвлекался от дороги. А на соседнем месте продолжалась возня, женские всхлипы и сопение Величко.

– Отстань, отлепись, тебе говорят, – шипела женщина.

– Ну, поласковее, ну, давай, – гудел Величко.

– Я не какая-то вонючая дешевка, – отбивалась женщина. – Мой отец очень большой человек. Он работает на железной дороге. У него даже свой кабинет есть. Я пожалуюсь отцу. Он тебя…

– Да хоть генеральному прокурору, детка, жалуйся.

Величко на минуту отстал, забулькал вином. Утолив жажду, усилил натиск. Но пассажирка продолжала упрямо отбиваться.

– Не трогай меня своими граблями, дурак, – женщина прерывисто дышала. – Отстань. Не трогай, морда пьяная. Отцепись. Фу, слюнявый. Фу…

* * *

Наконец, голоса стихли, возня прекратилась. Рогожкин посмотрел направо. Величко сидел, блаженно откинув назад голову. Его штаны были приспущены. Из-под сидения торчала всклокоченная женская голова.

– Молодец, молодец, – бормотал Величко. – Ты настоящая шпагоглотательница. Тебя надо в цирке показывать.

…Шоссе сделалась шире. Появились фонари и дорожные указатели. Значит, город или поселок уже рядом. Рогожкин прочитал на голубом щите название населенного пункта и тут же забыл его.

Действительно, вдоль дороги вытянулся небольшой городок, сплошь пятиэтажки из светлого силикатного кирпича. Благополучно миновав освещенную изнутри будку дорожно-постовой службы, машины сбавили ход, выехали на главную улицу.

Женщина уже удобно устроилась на сидении, поправила платье и прикончила недопитую Величко бутылку вина. Она толкнула Рогожкина в бок и показала рукой куда-то вперед.

– Вот там меня выброси. Возле кафе «Светлячок».

– Будет сделано.

Величко полез за пазуху, зашуршал бумажками, сунул в женскую руку пару мятых.

– А ты не очень щедрый.

– Хватит с тебя.

Рогожкин, увидав неоновую вывеску «Светлячка», притормозил. Женщина спрятала деньги в лифчик, пролезла мимо Величко, распахнула дверь. На подножке остановилась.

– Если ты захочешь меня еще раз увидеть…

– Не захочу, – покачал головой Величко. – Хорошего понемножку.

– Но если захочешь… Мой телефон нацарапан на стене в сортире «Светлячка». Мужское отделение, первая от двери кабинка.

Женщина спрыгнула с подножки на асфальт, помахала зонтом.

– Я подумаю, – крикнул Величко и захлопнул дверцу. – Вот же сучка. Ломалась, ломалась… А теперь сама меня клеит. Думал, хоть в дороге бабы дадут отдохнуть.

Глава десятая

Полоса проливных дождей и ненастья кончилась где-то под Самарой. Низкие тучи медленно разошлись, в просветах яркого голубого неба заблестело солнце. Путь от Самары до Оренбурга прошли по сухой дороге, ровно, с короткими остановками возле придорожных закусочных.

Оренбург проезжали в конце дня, ближе к вечеру, когда в домах еще не зажигали свет. Каширину, прежде не бывавшему в этих местах, город ничем не запомнился. Он показался большим и плоским, полным деревянных домов старинной постройки. Вообщем, напоминал деревню, разросшуюся до невероятных размеров. Сейчас Каширина не занимала такая лабуда, как достопримечательности и красоты осенней природы.

Он, отвыкший долгими часами сидеть за рулем, чувствовал усталость в глазах. От этой усталости серая дорога меняла цвет, она вдруг темнела или, напротив, начинала светлеть, словно подсвеченная лампочками. Каширин видел по обочинам то, чего не мог видеть ни один человек: красные и зеленые горошины, фиолетовые пятна, похожие на синяки, странные желтые блики, напоминающие солнечных зайчиков. Он не хотел жаловаться Акимову на недомогание.

Хорошо, Каширин догадался купить в московской аптеке импортные глазные капли. Пару капель под нижние веки – и на время окружающий мир приобретал нормальные очертания, цвета и оттенки. За последний час Каширин уже дважды пускал капли в глаза.

Придерживая руль локтем правой руки, оттягивал вниз глазные веки, пальцами левой руки сжимал пластмассовый флакончик, стараясь, чтобы жидкость попадала точно под веко. Машину трясло на плохой разбитой дороге. Глазные капли часто пролетали мимо цели.

Когда проезжали городской рынок, Акимов сказал:

– Хочешь, остановимся. Купишь жене пуховый платок.

– У меня нет жены, – ответил Каширин. – Трагически погибла.

– Тогда самому себе купи платок, – засмеялся Акимов. – Вы все время мерзнешь ночами. Дрожишь во сне. На тебя даже смотреть холодно.

– А когда я смотрю на вас, у меня начинается изжога, – разозлился Каширин. – Я лучше соды куплю.

Когда выехали за городскую черту, ранний закат уже разрисовал небо багровым зловещим цветом. Впереди желтела плоская, уходящая к горизонту равнина. Акимов похлопал Каширина по плечу.

– Хватит мучиться. Давай я за руль сяду.

– Сейчас мое время, – упрямо покачало головой Каширин. – Не хочу сачковать.

– А я не хочу, чтобы ты в столб влетел. Не хватало машину разбить. Вот впереди поворот направо. Прямо за ним останови.

Каширин подчинился. Он пересел на пассажирское место, потер глаза кулаками. Глазные яблоки зудели под сжатыми веками. Похоже, он подцепил конъюнктивит или другую заразу. Только этого не хватало. За невеселыми мыслями Каширин задремал.

Он продолжал дремать, когда проехали мост через реку Урал. Вечером шоссе полностью опустело от машин. В половине девятого Акимов, смоливший сигарету за сигаретой, съехал на обочину, остановил машину. С левой стороны дороги на кривой железной ноге стоял указатель.

В серых сумерках еще можно разглядеть на нем улыбающуюся поросячью морду, нарисованную красной краской по трафарету. И даже прочитать надпись: «До поворота на свиноферму один километр». Каширин тряхнул головой, отгоняя дремоту. Хватит оттягиваться.

Акимов поставил на сидение дорожную сумку, развернул пакет с холодными котлетами, солеными огурцами и хлебом. Отвинтил крышечку термоса с чуть теплым кофе.

– Пожрем немного, – сказал он. – И покалякаем.

* * *

Каширин вытащил котлету, налил полстакана кофе. Глазная боль прошла, даже после бесконечной дорожной тряски он чувствовал себя бодрее.

– До границы остается хрен да маленько, – сказал Акимов. – Надо решить парочку вопросов. Собственно, проблема вот в чем. У меня в Казахстане остался один должок, который я намерен оплатить. Встретиться с неким Назаровым… И разобраться.

– А кто этот Назаров?

– Не важно. Просто один мудак, которому в жизни повезло больше, чем мне. Таким всегда в жизни везет больше, чем хорошим людям. Он живет примерно в ста километрах по ту сторону границы. План таков. Мы пересекаем границу, минуя таможенный пост.

– А это реально? – Не задавай таких умных вопросов. А то я подумаю, что ты идиот.

– И все-таки…

– Если я говорю, значит, все реально. Это так красиво звучит: государственная граница. Высморкайся и забудь. На самом деле граница никак не обозначена на местности. Нет ни колючки, ни столбиков, ни контрольно-следовой полосы, ни собак. Ничего похожего. Это все равно, что административная граница между нашими областями. Ее не заметишь.

– Просто я не знал…

– Эта самая дорога ведет прямиком к таможенному посту. Возможно, ты заметил, что в степи не так уж много дорог. Но мы не поедем по дороге, свернем в сторону, в глухую степь.

– Зачем это надо, если документы в порядке? – спросил Каширин.

– Мы минуем пост, чтобы заинтересованные лица не знали, что мы на территории Казахстана. Пусть думают, что мы в России. К тому же – это наше алиби. На всякий случай. Далее. Я разбираюсь с Назаровым. Мы возвращаемся в Россию тем же маршрутом. И только потом спокойно едим по дороге к таможенному посту, предъявляем документы, проходим очистку. И снова чешем в Казахстан. Доставить до места груз. Что скажешь?

– Неплохо придумано. Но меня кое-что смущает. Нет, я не настаиваю… Я даже не хочу, чтобы вы рассказывали историю своей жизни. Но вы должны как-то объяснить. Почему мы должны это делать? И меня нанимали просто перегнать грузовик…

– Я уже все объяснил: у меня есть старый счет. И я хочу по нему заплатить. Я долго ждал этого случая, целых пять лет, исколесил десятки тысяч километров. Теперь я в одном шаге от цели.

– А Рогожкин и Величко, они знают о ваших планах?

– Величко мой старый кентарь. Он в курсе. И Рогожкин тоже. Когда я предложил им это дело, они не подумали отказаться. Теперь твой ход.

– А что я должен буду делать, если поеду вместе с вами?

– Ничего. Просто сидеть в кабине. Если ты откажешься, получишь четыреста баксов за перегон машины. Плюс деньги на обратную дорогу. Мы скажем друг другу «до свидания». И расстанемся друзьями. Решай.

Каширин подумал, что он попадает из одной переделки в другую. Из огня, да в полымя попадает.

– Я не хочу возвращаться, – он покачал головой.

– Значит, остаешься?

Каширин молча кивнул.

– А как быть с двумя парнями, которые сопровождают нас в «Жигулях»?

Акимов полез за пазуху и вытащил толстый кожаный бумажник.

– Вот. У меня есть деньги. Скопил за пять лет честной работы на господина Гецмана. Попробую купить его «быков».

– А если они не согласятся?

Акимов пожал плечами.

– Тем хуже, – сказал он. – Разумеется, для них.

* * *

Администратор гостиницы Гущин, нынешним вечером переживший смерть через повешение, живой и относительно невредимый сидел на голых досках пола в углу комнаты.

После того, как парень в темном костюмчике по имени Сережа Коробов выбил из-под ног Гущина стул, произошло нечто странное. Гущин не повис на веревке. Он задом грохнулся на пол. На голову Гущина упал крюк, вбитый в потолок всего лишь на сантиметр, посыпалась сухая штукатурка.

Литвиненко ржал так долго, что судорогой свело живот. Он согнулся пополам, отошел к двери, продолжая смеяться. Парнишка, выбивший стул, тонко хихикал. Когда веселье закончилось, руки Гущина связали за спиной, отволокли его в угол комнаты. Проволокой привязали предплечья к стояку отопления. Связывая руки, Литвиненко и молодой человек поочередно били Гущина то кулаками, то коленками по лицу.

От побоев нос Гущина распух и совершенно перестал дышать. Рот сделался резиновым, язык плохо слушался. Гущин часто сглатывал кровь пополам со слюной. Но почти не испытывал боли. Во время неудавшегося повешения Гущин обмочился, но теперь он не терзался и мучительным стыдом за свою невольную слабость. Им овладела полная апатия и безразличие.

– Ты меня слышишь? – Литвиненко влепил Гущину увесистую пощечину. – Слышишь?

Гущин тупо кивнул.

– Давай по-хорошему, – неожиданно предложил Литвиненко. – Считай, ты свободе. Мы сейчас же тебя отпустим. Даже извинимся за беспокойство. Если хочешь, велю простирнуть твое мокрое белье. А ты честно ответишь: где Каширин?

Гущин думал долго. Он поднял голову, но опять почти ничего не увидел. Яркая лампочка слепила глаза. Две темные тени нависали над Гущиным. Чего они ждут? Ответа? Гущину захотелось показать Литвиненко распухший кровавый язык. Или голую задницу.

– Я не знаю, где Каширин.

Литвиненко надел на правую руку перчатку, развернулся, съездил Гущину по шее и по зубам. Парнишка пнул Гущина носком ботинка в грудь. Гущин охнул. На этот раз больно, даже слезы выступили на глазах. Литвиненко повернулся к своему молодому помощнику.

– Сергей, принеси фартук и молоток. Не хочу по уши перепачкаться в этом дерьме.

Парнишка вышел из комнаты, но тут же вернулся. Литвиненко скинул на руки молодого человека стеснявший движения плащ, развернул черный клеенчатый фартук, закрывавший ноги до самых ботинок. Завязал за спиной веревочные тесемки.

Он поднял молоток и не слишком сильно, но расчетливо ударил Гущина по голой лодыжке. Из разбитой ноги брызнула кровь. Свет в глазах на минуту погас. Гущин взревел от боли, завертелся на полу. Литвиненко переложил молоток из руки в руку.

– Я повторяю вопрос…

– Можешь не повторять, – Гущин плюнул кровью.

– Ладно, тебе насрать на собственную жизнь. Тогда вспомни о своей дочери от первого брака. Сейчас девчонка заканчивает школу, в институт собирается. Нет, нет, не думай, ничего такого… Твоя Вера останется жива. Но, как это ни прискорбно, станет инвалидом. Ну, например, лишится обеих ног. Или рук. Это я тебе обещаю. Ты мне веришь?

– Верю

– И правильно. Людей перед смертью не обманывают. Себя ты не пожалел. Пожалей дочь. Тебе дочь жалко?

– Жалко.

– Она хорошо учится. Наверняка поступит в институт, на заочный или вечерний. В какой-нибудь паршивый вуз, куда даже инвалидов принимают. Будет, безрукая, готовить домашнее задание, тыкая носом в клавиши компьютера. Или наоборот. Руки останутся целы. Но в аудиторию ее будут ввозить в инвалидном кресле. Ни подружек… Ни женихов… Возможно, ко всем бедам, она еще и ослепнет. Тогда вообще не сможет учиться. Мир, полный мрака…

– Хватит херню пороть, – рявкнул Гущин.

* * *

Сейчас Гущин не перестал чувствовать боль в разбитой молотком лодыжке. Он вдруг услышал, как какая-то струнка, тонко зазвенев, лопнула в груди. В самой сердцевине души.

Возможно, он был плохим отцом. Был, потому что теперь о самом себе можно упоминать лишь в прошедшем времени. Живым из этой комнаты он все равно не выйдет. Но дочь…

Он даже не помнит, когда видел ее последний раз. Нет, помнит. В конце позапрошлого лета они вместе с дочерью отдыхали в подмосковном доме пансионате. Кажется, на три дня там проскучали. От скуки даже занесло на «Праздник воды», который проходил на озере Сенеж. Гущин еще сказал дочери: «Есть в этом что-то языческое, что-то величественное: Праздник воды».

Но бедное действо ничего общего не имело с язычеством и тем более величием. Более чем прозаично. Играет попсовая музыка. По настилу причала мечется Нептун не с трезубцем, а с какой-то дубиной в руке. Его зеленая борода то и дело отклеивается, сползшие плавки открывают бледную задницу. Но Нептун был достаточно пьян, чтобы не замечать такие мелочи.

И еще вспомнилась толпа русалок, жалких, худосочных девок в купальниках, едва прикрывавших интересные места. А дочери весь этот дешевый балаган понравился. Почему? Теперь Гущин этого не узнает.

– Каширин нашел себе работу, – сказал Гущин. – В триста десятом номере останавливался какой-то парень, по паспорту Юрий Алексашенко. Его имя вы можете узнать по карточке регистрации. Этот парень предложил Каширину работу.

– Так-так, – Литвиненко, боясь пропустить слово, согнулся над Гущиным. – Говори дальше. Что за работа?

– Нужно перегнать пару грузовиков в Казахстан, в Чимкент. Обещали хорошо заплатить. Но дело не в деньгах. Каширин боялся, что его грохнут. Как грохнули его жену. Он боялся. Он хотел уехать. Все равно куда.

– Что за грузовики? С каким грузом? Кто их отправлял?

– «Уралы». Что за груз – сам Каширин не знал. Они выехали вчера поздно вечером. Поедут через Оренбург. Где-то в том районе пересекут границу. Больше я ничего не знаю.

– Умница.

Литвиненко потрепал Гущина по голове, по слипшимся, мокрым от пота волосам. Затем он скинул с себя фартук, сложил его и передал молодому человеку. Снова потрепал Гущина по голове, достал из-за брючного ремня пистолет.

– Теперь подними голову. И открой рот. Широко.

Гущин задрал голову кверху. Литвиненко вставил дуло пистолета в раскрытый рот.

– Скажи: «а-а-а-а». Как на приеме у доктора.

Литвиненко зажмурился и нажал спусковой крючок. Грохнул короткий выстрел.

Пуля сломала затылочную кость Гущина и застряла в стене. По белой штукатуренной разлетелись брызги крови. Молодой человек подобрал с пола стреляную гильзу и опустил ее в карман. Литвиненко спрятал пистолет и улыбнулся.

– Все, теперь Каширина прихлопнем. Если грузовики вышли вчера вечером, то в районе Оренбурга будут через двое суток. Не раньше. Можно успеть. Если сейчас же взять авиабилет в Домодедово. Попробуем встретить их на таможне.

* * *

Акимов выбрался из кабины «Урала» и отправился к «Жигулям», начинать переговоры с людьми Гецмана. Каширин заканчивал вечернюю трапезу в одиночестве. Он, от волнения вдруг потерял аппетит, но все-таки запихнул в себя соленый огурец, кусок хлеба, выпил полстакана бурды под названием «кофе».

Решил покурить на улице. Неслышно захлопнул за собой дверцу. Спрыгнул с подножки на землю. Из степи дул северный прохладный ветер. Он перекатывал по земле клочья серой травы, ерошил выжженное солнцем прошедшего лета сухое жнивье. Прикурив сигарету, Каширин встал в тени грузовика.

Он бездумно разглядывал узкое плохо освещенное шоссе, указатель поворота на свиноферму. Наконец, утомившись этим бедным зрелищем, дошагал до второго заднего грузовика. Кабина не освещена, сразу и не поймешь, есть ли там люди. Каширин бросил окурок себе под ноги, раздавил огонек подметкой башмака.

Он, оставаясь в тени кузова, прошагал еще несколько метров и остановился. С этой позиции хорошо видны «Жигули». В машине зажгли свет. В салоне трое мужчин. Акимов на заднем сидении. На передних местах Воронцов и второй парень со странной фамилией Гуж. Оба смотрят на Акимова. Тот что-то говорит, разводит руками, загибает пальцы. Интересно, обладает ли Акимов даром убеждения?

…Разговор в салоне «Жигулей» шел туго. Устроившийся на заднем сидении Акимов, уже исчерпал все доводы в свою пользу, устал говорить, стал повторяться. Кажется, в его словах мало толку. Гуж и Воронцов, сидевшие спереди, слушали невнимательно. Они что-то решили для себя и, похоже, это решение, как приговор трибунала, обжалованию не подлежит.

– Месяц назад вдоль границы шмонал московский РУОП, – сказал Воронцов. – Специально сюда из Москвы прислали целый отряд в пятьдесят рыл. Соображаешь? Облавы, засады. Полный мрак.

– Главное, конфискуют груз, – добавил Гуж. – И знаешь, что сделает Гецман? Ну, если нас возьмут за задницы? С живых спустит шкуру. Для начала. А дальше, даже представить страшно.

Но у Акимова оставался еще один, веский последний аргумент.

– А как ты на это смотришь? – спросил он Воронцова.

Акимов запустил руку во внутренний карман. Большим пальцем он снял поперечную застежку с подплечной кобуры. Убедился, что пистолет выходит легко.

Он покопался за пазухой, вытащил из внутреннего кармана куртки кожаный бумажник. Достав стопку сто долларовых купюр, развернул деньги веером. Стал помахивать этим веером перед носом, словно разгонял застоявшийся воздух.

* * *

– Десять тысяч, – сказал Акимов. – И все зеленые. Они станут вашими через сутки. А за сутки мы управимся. Пересечем границу, я сделаю свое дело. Мы вернемся почти на это же самое место. И поедем дальше. Но вы можете остаться здесь. Подождете нас.

Гуж и Воронцов переглянулись. Действительно, хорошие деньги за сутки не пыльной, пусть и опасной работы. Есть о чем подумать. Воронцов дрогнул:

– А если нас остановят пограничники?

– Скажем, что сбились с дороги, – ответил Акимов. – Ночь, темно. Заблудились. Покажем документы, дадим на лапу по стольнику – всех дел.

– А если здесь опять появятся московские рубоповцы? – возразил со своей стороны Гуж. – Это тебе не пограничники. Если рубоповцу дать стольник, он засунет деньги тебе в задницу. Вместе с отрезанной рукой. И подожгут то, что будет торчать из задницы.

Акимов продолжал обмахиваться десятитысячным веером.

– Нет, ни хрена не выйдет, – подвел итог Воронцов. – Деньги любят все. Но шкура у меня своя, а не колхозная.

– Слишком опасно, – кивнул Гуж.

Акимов сложил деньги в стопку, сунул в бумажник.

– Мы еще часок тут постоим, – сказал он. – Мужикам передохнуть надо. Вы пока подумайте.

– Сказано, закончен базар, – нахмурился Воронцов. – И думать не хрена. Мы тут для того, чтобы ты со своими идиотами не вздумал фокусы выкидывать. А если вздумаете… На все ваши задницы придется швы накладывать.

– Все-таки, взвесьте все «за» и «против».

– Ты чего, не понял? – Воронцов сжал кулаки. – Ты чего, сука, основной? Ты чего, всю масть держишь?

– Ребята, я все понял, – сказал Акимов. – Ладно. Нет, значит, нет. Только не хрена со мной так разговаривать. Я тебе не дырка в жопе.

Он кивнул головой, засунул бумажник с деньгами обратно в карман. Гуж хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

Акимов откинулся назад, давая правой руке пространство для движения. Выхватил из подплечной кобуры ТТ. Грохнул выстрел, за ним второй. Гуж с двумя дырками в левом виске как-то осел на сидении, опустился вниз. Уже мертвый, подогнул под себя ноги и повалился на бок.

Стоявший в тени кузова Каширин мог наблюдать за происходящим со стороны. Он слышал выстрелы в «Жигулях». Он видел, как из машины выпал Воронцов. Пополз на карачках, спрыгнул в кювет и метнулся в степь. Каширин почему-то сразу решил, что далеко Воронцов не убежит.

…Двух секунд хватило Воронцову, сидевшему на водительском месте, на контрдействия. Он дернуть на себя ручку, плечом открыл дверцу и вывалился на дорогу. Передвигаясь на карачках, он обогнул машину спереди. Воронцов сконцентрировался для прыжка. Акимов выстрелил ему вдогонку. Пуля разбила боковое стекло и улетела в темноту ночи.

Воронцов, перекатился по асфальту, и только потом спрыгнул в кювет. Он побежал прочь от дороги. Но нигде не увидел спасительной защиты, ни деревца, ни оврага, ни высокой кочки. Лишь голая ровная степь. Акимов открыл заднюю дверцу, встал на ноги, но почему-то стрелять не стал. Опустил пистолет.

Сделав еще пару кенгуриных прыжков, Воронцов грудью натолкнулся на Величко, неизвестно откуда выросшего на его пути. Со своего места Каширин видел, что в двух десятках метрах от него завязалась ожесточенная борьба. Впрочем, схватка оказалась короткой.

Каширин видел, как Величко, высвободив правую руку, взмахнул каким-то темным продолговатым предметом. То ли монтировкой, то ли гаечным ключом. Через долю секунды предмет опустился на голову Воронцова. Тот коротко вскрикнул, схватился за голову, завертелся на месте.

Еще один удар, на этот раз прицельный, сильный. Услышав отчетливый хруст ломающихся костей, Каширин поморщился. Ясно, Воронцов уже не жилец. Похоже, ему даже не оставят минуты помолиться. Попросить Бога о спасении души.

Воронцов уже не кричит. Не отнимая рук от головы, он становится на колени, потом валится на землю. Величко склонился над противником, еще пару раз для верности треснул его монтировкой по голове.

На короткое время тихое шоссе ожило. В сторону границы промчалась «Газель», в обратном направлении медленно плелся старенький тягач, волочивший фуру овощных консервов. Акимов подошел к Каширину, тронул его за плечо.

– Мы с тобой поедем на «Жигулях» вслед за грузовиками, – сказал он. – Тут недалеко.

– А куда ехать-то?

– Я покажу, – махнул рукой Акимов.

Сейчас ему было не до разговора. Он вернулся к «Жигулям», открыл заднюю дверцу. Величко, схватив за щиколотки ног тело Воронцова, волочил его к машине. Откуда-то из темноты выскочил Рогожкин и тут же нашел себе занятие. Стал помогать Величко запихивать мертвеца в багажник «Жигулей». Каширин почувствовал тошнотворный спазм в горле.

Он поднял голову кверху. Бездонное небо светилось голубыми россыпями неподвижных звезд. Спокойствие Млечного пути нарушал лишь мерцающий красный огонек.

…Это самолет «Аэрофлота» закладывал последний вираж над Оренбургом. Пассажиров уже попросили пристегнуть ремни. До посадки оставалось менее четверти часа. Этим рейсов в Оренбург прибывал Павел Литвиненко, его молодой помощник Сергей и еще пара «быков», вызванных на подмогу.

Едва самолет приземлился, Литвиненко и его спутники взяли частника. Пообещав двойной тариф, велели отвезти их к таможенному пункту. Литвиненко никуда не спешил. Он был уверен, что опережает Каширина как минимум на десять часов.

* * *

Водительские места в кабинах грузовиков заняли Рогожкин и Величко. За руль «Жигулей» сел Акимов, Каширин тряпкой стер кровь с переднего сидения и устроился рядом. «Жигули» шли впереди, за легковушкой следовали грузовики. Путь оказался не слишком долгим. Проехали по шоссе километр, свернули налево, под указатель «свиноферма».

Узкая асфальтовая дорога кончилась через пару километров. Дальше пошла ухабистая грунтовка. Вдали, у самого горизонта, светились мелкие огоньки. Других признаков жизни вокруг не наблюдалось. Каширин обернулся. На заднем сидении распласталось тело Гужа. Его голова тряслась, раскрытые глаза тоскливо смотрели на Каширина. От этого взгляда мертвеца становилось не по себе.

Проехали железобетонный забор, половина секций которого свалилась со столбов на землю. Миновали длинное полуразрушенное строение, напоминающее приземистый барак. Ворота в торцевой стене распахнуты настежь, стекла в узких окнах разбиты, рамы выломаны. За первым бараком стоял точно такой же, близнец первого. Дальше следовали какие-то сараи, лишенные крыш. Хибары без окон и дверей. Картину разрухи и запустения дополняли повалившиеся вдоль дороги телеграфные столбы.

– Здесь что, была война? – спросил Каширин.

– Здесь была свиноферма, – ответил Акимов. – В свое время хозяйство процветало. Потом начались трудности с кормом. По моим сведениям, последняя свинья сдохла с голоду пару лет назад. А свиноводы разбежались. Но это к лучшему, что разбежались. Теперь никто не помешает нам избавиться от трупов.

– Вы хотите их сжечь?

– Нет. Эта свиноферма существовала лет тридцать. Свинарники периодически чистили. А навоз куда девать? Вот нарыли огромные траншеи, грузовиками сбрасывали в них навоз. Представляете, сколько его накопилось за тридцать лет? Вот в этот навоз мы закопаем трупы.

– В навоз? – переспросил Каширин.

– Вот именно. Свиной навоз крайне агрессивная среда. Гнилостные разложения мягких тканей человека происходят очень быстро. Если мы закопаем свеженькие трупы сегодня и выкопаем через несколько месяцев, знаете, что найдем вместо тел? Абсолютно голые скелеты.

– А что, нам нужны скелеты этих несчастных?

– Нам нужно, чтобы никакая экспертиза не установила личности убитых. Вот они полежат в свином дерьме хотя бы месяца три – и полный привет. То есть, можно идентифицировать личность по костям, зубным коронкам, следам от травм. Но это музыка слишком дорого стоит. Одно исследование полторы тысячи долларов. У судебных медиков нет таких денег.

– Я смотрю, вы в этом разбираетесь, – усмехнулся Каширин. – В свином дерьме. И в сокрытии следов убийства.

– Разбираюсь, – Акимов не заметил иронии. – Когда я сидел в лагере, сумел за взятку устроиться помощником лепилы, ну, ветеринара. При зоне была своя свиноферма и консервный заводик. Отсюда и опыт. Кстати, однажды я спас от смерти свинью. Поучительная история. Потом расскажу.

– Людей, значит, убиваете, а свиней спасаете? – не удержался от колкости Каширин.

– Се ля ви.

Дорога оборвалась у крутого оврага. Акимов остановил машину. Показал пальцем вперед.

– Здесь начинаются тридцатилетние захоронения свиного навоза. Настоящая археология. Берите из нашего грузовика лопаты и резиновые сапоги. Будем приступать к раскопкам.

Глава одиннадцатая

Один грузовик поставили на край траншеи, включили фары дальнего света. На свет фар и запах свиного дерьма слетелись все здешние слепни, мелкая мошкара и мухи, пробудившиеся от осенней спячки. «И откуда их столько взялось, тучи несметные?» – думал Каширин, всаживая лопату в навоз.

Он облачился в высокие резиновые сапоги, голенища которых доставали чуть не до ягодиц, спустился в неглубокую траншею и уже час он напряженно работал. Долбил лопатой окаменелое свиное дерьмо. Когда стало совсем жарко, скинул куртку, затем свитер, затем рубашку. Забросив вещи на вершину траншеи, остался голым по пояс. Но не почувствовал облегчения, а мухи стали кусать еще злее.

Верхняя навозная корка своей твердостью напоминала бетон. Но как только Каширин углубился в отвалы на полметра, копать стало легче. Но тут новая беда: навоз сделался мягким, задышал. По округе разошелся характерный удушливый аромат, и новые полчища голодных мух пошил в атаку на людей.

Насекомые облепляли мокрого от пота Каширина, путались в волосах, залетали в раскрытый рот. То и дело сплевывая, Каширин продолжал копать. Другой лопатой орудовал Рогожкин, у него дело шло веселее. Пока Каширин примеривался и неспешно начинал, Рогожкин успел выкопать яму глубиной в полметра.

Однако после часовой работы и он выдохся, объявил перекур.

– Все, я сдох, – Рогожкин выплюнул изо рта муху. – В этой помойной яме нормальный человек больше часа не живет.

Каширин перестал копать, воткнул лопату в навоз. Рогожкин вытер ладонью мокрый лоб и стал карабкаться вверх по склону траншеи. Каширин брезгливо передернул плечами и последовал за ним. Забравшись наверх, он скинул сапоги, надел рубашку и напился воды из фляжки армейского образца.

Пока Рогожкин с Кашириным месили свиное дерьмо, Величко и Акимов занимались не менее приятным делом. Они раздели трупы догола, развели костер и сожгли в нем одежду. Затем вооружились гаечными ключами, изуродовали лица трупов, превратив их в месиво из мяса и костей.

Величко взял пистолет и всадил в рот каждому мертвецу пару пуль. Положили тела рядышком, возле самого края траншеи, занялись «Жигулями». Обыскали багажник и салон, бросили в костер то, что горит.

Акимов подошел к Каширину, свесившему голые ноги в траншею, сел рядом передохнуть. Достал сигареты, сигаретный дым приятно закружил голову.

– Беспокойный сегодня вечер, – брякнул Каширин.

Подумал, подумал и решил, что определение «беспокойный вечер» применительно к двойному убийству и навозным раскопкам, не совсем точное.

– Может, пожевать хочешь? – то ли в насмешку, то ли серьезно предложил Акимов. – Там котлеты оставались. А то они испортятся.

– Пусть портятся, – сказал Каширин. – Неужели вы думаете, что кусок полезет в горло после всего этого?

Акимов замахал в воздухе руками, отгоняя мух.

– Я вам не рассказал ту историю, про свинью, – сказал он. – Которую я спас. Так вот, ветеринар на зоне был вольняшка, ночевал в поселке. А меня, как его помощника, вызывают ночью на свиноферму. У них свинья подыхает неизвестно от чего. Я взял фонендоскоп, зашел в клеть, послушал дыхание свиньи. Вроде, хрипы в легких.

– Извините, что перебиваю, – сказал Каширин. – Я подумал, хорошо, что среди нас есть врач. Или почти врач. Может, пригодятся ваши навыки.

– Я не врач, даже не ветеринар. Так вот. Я поставил свинье диагноз: воспаление легких. А раз такое дело, нужно поддержать сердце. Короче, я вколол ей четыре кубика камфары и пошел спать. Утром меня вызывает фельдшер и материт по черному: на кой хрен ты сделал камфару? Чтобы сердце поддержать. Эта свинья предназначалась на забой. Теперь ее мясо будет пахнуть этой дрянью целый год. Свинину нельзя употреблять в пищу. Если ее сейчас забить, сто килограммов мяса и сала – на выброс.

– И чем дело кончилось?

– Свинью сделали свиноматкой, она принесла обширное потомство. И, наверное, долго прожила, умерла старой и счастливой. Точно не знаю. А я получил трое суток ШИЗО. Пострадал за свинью. Понес свой крест.

Закончив этот в высшей степени нравоучительный рассказ, немного передохнувший Акимов натянул высокие сапоги Каширина, спустился в траншею. Поплевав на ладони, взялся за лопату.

* * *

Тем временем Величко кряхтел от удовольствия, садясь за руль грузовика. Он дал задний ход, переключил передачи, разогнался. Он утопил в полу педаль газа. Грузовик, набирая ход, тяжело заревел. На скорости шестьдесят километров груженый «Урал» влетел в левую боковину «Жигулей».

Глухой удар, легковушку отбросило в сторону, разлетелись осколки разбитых стекол. Величко только вошел в раж. Он снова дал задний ход, на этот раз чуть не задел бортом зазевавшегося Каширина, едва успевшего отпрыгнуть в сторону.

На коротком отрезке «Урал» разогнался до пятидесяти. На этот раз удар пришелся в правую сторону «Жигулей». Отлетели колеса. Разбитая легковушка съежилась, словно смятая консервная банка.

После третьего удара бампер грузовика разорвал жестяную таратайку надвое. В следующие пять минут Величко закончил дело, превратив останки «Жигулей» в несколько плоских металлических блинов. Величко с красным потным лицом, разгоряченный неравным поединком с «Жигулями», вылез из кабины и стал изучать передний бампер «Урала», подсчитывая на нем бледные царапины.

Довольный собой он подошел к краю траншеи, сбросил с плеч на землю кожаную куртку. На Величко остался в майке с короткими рукавами, вся майка в мелких частых дырках. Будто ее прострелили из дробовика, а потом хорошенько отстирали от крови. Отобрав сапоги у Рогожкина, Величко полез в траншею.

Он, работая без остановки, как живой экскаватор, стал углублять яму, оставленную Кашириным. Все закончили к половине второго ночи. Трупы сбросили с откоса, затем перетащили их к одной из ям.

– Все суета сует, – заметил Величко и ногой столкнул в навозную могилу одно из тел.

– И не говори, – откликнулся Акимов, сталкивая вниз второй труп. – Все там будем.

В ту же яму кинули стволы, некогда принадлежавшие Воронцову и Гужу: укороченный Калашников, пятизарядное помповое ружье турецкого производства и два «ТТ». Наскоро забросали могилу навозом, утоптали ногами. Теперь наступила очередь захоронения останков «Жигулей». Акимов снял с четырех колес покрышки, бросил их в кузов «Урала».

– Зачем они вам? – спросил Каширин.

– Пригодятся.

Акимов отмахнулся, не осталось сил на долгие разговоры. Прицепив металлолом к грузовику буксовочным тросом, дотащили его до края траншеи, сбросили вниз. А дальше по старой схеме. Взявшись вчетвером, столкнули автомобильные останки во вторую яму, круглую и глубокую, как воронка от авиабомбы. Скатили туда же колесные диски, бросили оторванный глушитель. Снова взялись за лопаты. Затем долго утаптывали навоз.

Когда Каширин забрался на откос траншеи, от усталости он не чувствовал под собой ног.

Глотнув воды из фляжки, он, ощутил под ногами не твердую земля, а шаткую палубу корабля, попавшего в шести бальный шторм. Каширин забрался на сиденье, вытянул гудевшие ноги и уже был готов провалиться в глубокий сон. Но тут вернулся Акимов, сел на соседнее кресло, тронул Каширина за плечо.

– Спи, спи, – сказал он. – Я только хотел сказать, что выезжаем через полтора часа. Пока за рулем посижу я. А ты отдыхай.

– Выезжаем? – тупо переспросил Каширин.

– Безопаснее пересекать границу часа в четыре утра, – кивнул Акимов. – Мертвое время.

Акимов сказал еще что-то, но Каширин уже не слышал. Он провалился в сон, как труп в навозную яму.

* * *

Огромная желто-оранжевая луна стояла над горизонтом. Похожая на тусклый прожектор, она освещала пустынную плоскую степь. Освещала два грузовика, мчащиеся по степи. Машины шли, оставляя за собой высокий, приметный издали шлейф пыли и песка. Сквозь щели мелкий песок налетел в кабины грузовиков, забивал уши и носы, мешая дышать. Скрипел на зубах, налипал на потные лица.

Каширин, свернувшийся калачиком на сидении, очнулся от мелкой тряски. Он выпрямил ноги, сел, но еще не смог до конца проснуться. Долго тер лоб, потом стал смотреть на луну завороженным взглядом. Такой луны, огромной, зловещей, он еще в жизни не видел. Он даже не сразу понял: то ли это луна, то ли солнце взошло. Но если это все-таки солнце, почему так темно?

Акимов не отрываясь смотрел вперед, на скорости он боялся влететь в овраг или яму.

– Давно едем? – спросил Каширин.

– Да уж больше часа, – сказал Акимов.

Продолжая смотреть вперед, он стал шарить рукой по сиденью, пока не нащупал фляжку. Зубами отвинтил колпачок, набрал воды в рот, прополоскал его и выплюнул воду себе под ноги. Каширин вытащил из сумки двухлитровый термос, потряс его. Пусто. Кофе выпили еще там, на шоссе, перед двойным убийством, перед свинофермой. Боже, неужели этот кошмар был явью, а не сном? Пыль и песок щекотали ноздри. Каширин чихнул, взял с сиденья фляжку, глотнул воды.

– И что, за полтора часа езды нам никого не попалось на дороге?

– Встречная машина попалась из Казахстана. В кузове бочки. Видно, спирт в Россию везут.

– Нет, я имею в виду пограничников.

– Если бы мы встретили пограничников, тем более не остановились, – сказал Акимов. – Я некоторое время жил в Казахстане, недалеко от границы. И перед тем, как отправиться в этот рейс, навел справки о состоянии дел на границе. Так вот, Оренбургская область граничит с Казахстаном на протяжении тысячи восьмисот километров. Приличное расстояние?

– Еще бы, – Каширин проснулся окончательно.

– И вот, представь, этот участок прикрывает какая-то жалкая сотня пограничников. Ну, что они реально могут сделать? Ну, высылают мобильные дозоры. Вдоль границы на старом «Газике» колесят четыре пограничника. Из оружия пистолет на всех. Связи – вовсе нет. Это проверенные данные. А сама граница обозначена только на карте.

– А как же таможня?

– Ну, таможенный пост стоит посереди степи. По их же данным через таможню проходит только каждая сотая машина. Остальные – мимо. Ставить таможенный пост в степи, все равно, что ставить ворота, когда нет забора. И еще делать проезд через эти ворота платным. Ясно, что не всякий дурак поедет через платные ворота. Почему этими дураками должны быть именно мы?

– Что ж, попробуем проскочить на красный свет, – согласился Каширин.

Акимов закрыл подбородок ладонью и чихнул. Каширин взял фляжку, потряс ею. Воды только на донышке. Он смочил носовой платок, тщательно обтер лицо от пыли и песка. Затем включил в кабине свет, достал из сумки круглое зеркальце, взглянул в него и не узнал себя.

Из зеркальца на Каширина смотрело опухшее от недосыпу, искусанное мухами и слепнями чужое лицо. Эти мушиные укусы напоминали созревающие прыщи. Красноватые глаза кролика между отечных век, пегая неровная щетина на щеках. Неприятное лицо. Каширин бросил зеркальце в сумку.

Луна исчезла с неба. Над степью занимался серый рассвет. В этом мертвенном предутреннем свете стал проглядывать окружающий мир. Нижняя половина пространства – плоская степь, поросшая клочковатой травой. Другая, верхняя половина, – бесцветное небо. Линия горизонта просматривалась не четко. Ее туманил поднятый ветром песок.

– Надо где-то достать воды, – сказал Каширин.

– Я тоже об этом думаю, – кивнул Акимов. – С водой мы облажались. Не запаслись. В бардачке есть карта, но она очень старая. Не все населенные пункты на ней обозначены. А те, что обозначены, перестали существовать.

Каширин вытащил карту, стал ее вертеть на коленях, но так и не определил хотя бы приблизительное место нахождение грузовиков. Ясно, они уже в Казахстане. Но где именно?

– Рано или поздно мы натолкнемся на деревню или поселок, – сказал Акимов.

* * *

Вера Черенкова, прозванная в поселке Шваброй, проснулась ранним утром в своей койке совершенно голая.

Шваброй Веру прозвали в награду за безупречную пятилетнюю работу уборщицей в правлении колхоза «Заря Востока». Колхоз тот давно развалился, председателя посадили, члены правления разъехались неизвестно куда. Да и самого поселка, считай, больше нет. А вот обидное для относительно молодой и не слишком страшной женщины прозвище «Швабра» прилипло к Вере, как банный лист.

Не вставая, она потянулась рукой к столу, взяла ковшик с водой и напилась. Вера застонала. Голова будто налилась свинцом, боль брала начало в висках, пульсировала и распространялась дальше, на затылок и шею.

Швабра села на скрипучей койке, огляделась. На столе хлебные крошки, начисто вылизанные чьим-то языком жестянки из-под рыбных консервов, окурки папирос, чесночная шелуха. Среди этого разорения стоит гордость хозяйки – патефон, выпущенный на московском заводе более полувека назад. А ведь до сих пор машина на ходу. Но что это?

Вера охнула, сердце защемило. В углу комнаты валялись разбитые патефонные пластинки. Она уперла руки в бока: какой гад размолотил последние пластинки? Теперь слушать нечего. Вот ведь напасть.

И, как всегда, на утренний опохмел почти ничего не осталось. Два с половиной литра вылакали, сволочи. На дне оставленной на столе бутыли плескалась какая-то желтоватая муть. Вера взяла бутыль в руки, ласково, как берут малое дитя. Подняла кверху донышко, высосала из горла остатки, пару глотков забористой самогонки.

Затем она поднялась, нашла под койкой свою домашнюю одежду: мужские кальсоны на длинных завязках, солдатский ремень и полотняный бюстгальтер. Эти кальсоны оставил здесь прошлой зимой проезжий водила, которого ловкая Швабра сумела подпоить и обокрасть. Правда, те деньги в три дня пропили, но вот хоть кальсоны целы. Главное, вещь впору Швабре, ну, разве что, брючины длинноваты малость.

Вера натянула подштанники, подвязала их солдатским ремнем, чтобы не свалились. Влезла в серый от грязи полотняный бюстгальтер и пошла к рукомойнику, приколоченному к стене в углу комнаты. Теперь, на ходу, Швабра, испытала острую боль в промежности. Широко расставляла ноги, она ковыляла, как старая гусыня.

– Похоже, меня вчера трахнули, – сказала Швабра самой себе. – Сильно поимели. Похоже, меня трахнул взвод солдат. Или целая рота? Или один сосед Махамбет за всех постарался?

Швабра мучительно соображала. Пожалуй, сосед так не сумеет. Махамбет хоть и кузнец, но больно мелкий мужичок. Казах в возрасте. И аппарат у него скромных размеров, не стойкий. А может, рядом с соседом пастух пристроился, помог? И еще инвалида агронома привели? Господи, спаси и помилуй. Только не этот инвалид.

Она сполоснула лицо, не обращая внимания, что помойное ведро под рукомойником полно зловонной пузырящейся жижи, готовой перелиться через край.

– Кто же меня трахнул? – Швабра запустила руку в кальсоны и почесала зад. – Кто?

Вопрос так и не был решен. Чтобы найти ответ, нужно восстановить всю картину вчерашних событий.

Днем Вера надела свое единственное платье, в котором еще не стыдно показаться на людях. Потому что платье не сверкает дырками и потертостями на заднице. Затем направилась в магазин, работавший в поселке по шесть часов два дня в неделю.

Продавщица отвлеклась на разговор с кокой-то старухой, и Швабре удалось стянуть с прилавка пару банок рыбных консервов. Полбуханки черного хлеба она купила на свои деньги, а консервы вынесла из магазина, сунув банки в безразмерные трусы. Затем она той же тропинкой вернулась домой.

А потом явился сосед казах, поселковый кузнец, и принес свой недельный заработок – четверть самогона. И началось, и понеслась… Что было дальше? Само собой, заводили патефон и крутили пять пластинок, что имелись в наличии. Что не разбили во время прошлой пьянки.

Кажется, были в доме и другие гости. Но кто они, эти гости? И куда подевались? Теперь уже не вспомнить. Кажется, был какой-то молодой парень. Из залетных шоферов.

Наверное, именно он вылакал на халяву не меньше литра самогонки, съел консервы. Он же, гад, и трахнул Веру. Аппарат у него длинный и толстый, как тракторный сцеп. Это запомнилось. А потом в благодарность размолотил ее пластинки. Сука. Найти бы того ублюдка и утюгом по рылу. Или вилы в бок воткнуть. А лучше, сразу колуном надвое развалить его дурную голову.

* * *

Павел Литвиненко в сопровождении трех помощников прибыл на таможенный пункт в то время, когда грузовики, которые он искал, уже пересекли границу.

Литвиненко велел водителю частнику ждать, выбрался из машины и осмотрелся по сторонам. Над степью занимался бледный рассвет. Таможенный терминал спал глубоким сном. Только дежурная смена из трех таможенников лениво досматривала кузов «ЗИЛа», следовавшего из транзитом из Туркменистана в Россию.

Два таможенника забрались в кузов, забитый виноградом и поздними грушами. Они топтались в кузове, лениво переставляя с места на место ящики с фруктами. Литвиненко коротко переговорил со старшим смены, сунул в его ладонь мятую купюру. Попросил заглянуть в журнал учета и регистрации, выяснить, проходили или нет в течение последних десяти часов в сторону Казахстана два «Урала».

Таможенник зашел в помещение терминала, вернулся через пять минут. Литвиненко был разочарован ответом. «Уралов» здесь не видели трое суток. За это время ни в ту, ни в другую сторону такие машины не проходили. Литвиненко вернулся к своим помощникам, сел на переднее сидение рядом с водителем

– Тут ловить нечего, – сказал он. – «Уралы» здесь не ночевали. И вряд ли появятся.

Литвиненко снова вышел из машины и долго нарезал круги. Теперь он понял: изначально было ошибкой переться сюда, на край земли, пытаясь поймать Каширина. Теперь нужно принять окончательное решение. Оставаться тут, в голой степи, ждать неизвестно чего… Этот вариант не грел душу. Значит, нужно возвращаться в Москву, искать концы там.

Выяснить, кто отправлял эти клятые грузовики, какой дорогой отправлял, где конечный пункт их маршрута. А там возможны варианты. Например, попробовать перехватить машины на полпути. Или дождаться их в конечной точке следования. Как поступить в такой ситуации?

Если в «Уралах» груз не контрабандный, они пройдут таможенную очистку. А если водители вдруг не захотят платить таможенный сбор, махнут через границу в объезд таможни? Через такую границу средь бела дня можно запросто провести стадо белых слонов – и никто ничего не заметит. А уж грузовикам проехать – раз плюнуть.

Литвиненко не чувствовал усталости после ночного перелета и долгой дороге в тесном салоне «Жигулей». Им овладел азарт охотника, идущего по следу раненой, уже близкой дичи. Казалось, он у цели нужно лишь сделать еще несколько шагов, еще шаг… Цель ускользала, но азарт не проходил.

Наконец, он принял решение. Два человека останутся здесь, будут ждать «Уралы» три дня. Дольше задерживаться нет смысла. Если грузовики появятся, Каширина не трогать. Выяснить у таможенников, куда по путевым листам идет груз. И тут же связаться с Литвиненко. А он отправляется в Москву. Если грузовики вышли из столицы, след остался. Остались люди, которые что-то знают.

Литвиненко сел в машину, объявил свое решение. Через пять минут «Жигули» мчались в обратном направлении, к Оренбургу.

* * *

В то время, когда Швабра вынашивала, живо представляла себе акт кровавой мести, в зоне видимости Каширина и Акимова появился какой-то поселок домов в тридцать. Это была центральная усадьба бывшего колхоза «Заря Востока», а ныне доживающая свой век захолустная дыра, населенная в основном брошенными и забытыми старухами.

– Вижу жилье, – сказал Акимов. – Сейчас наберем водички.

В машине, идущей следом, тоже увидели серые домишки, сложенные из самодельных блоков. Величко, томимый жаждой, сидел за рулем. Он радовался, что скоро напьется воды прямо из колодца. Такой студеной воды, чтобы зубы заломило.

– Что-то не видно колодца, – сказал он.

– Останови у крайнего дома, – ответил Рогожкин. – Я спрошу, где искать.

Вдоль поселка положили короткий отрезок асфальта, который весь истрескался и, занесенный песком, почти не был виден. Выехав на дорогу, Величко прибавил газу, обогнал грузовик Акимова.

…Где-то рядом послышался шум автомобильных двигателей. Видно, грузовик мимо катит, определила Вера. Припала к оконному стеклу, не мытому лет десять как. Только не грузовик, два грузовика. Здоровые машины. Давно таких не видела. Останавливаются возле ее покосившегося на сторону заборчика.

Из кабины первого грузовика выпрыгивает молодой парень, отодвигает калитку в сторону, идет по дорожке к крыльцу. Знакомая личность. И идет по-хозяйски, уверено. А, тот самый, что прошлой ночью ополовинил бутыль самогонки, сожрал рыбные консервы, трахнул Веру и перебил пластинки. Или не этот? Вроде этот.

Этот, этот, – убеждала себя Вера, разглядывая через стекло Рогожкина. И вот снова приперся, стыда нет. И еще дружков своих привез, халявщиков. Этот, точно этот, – продолжала уговаривать себя Швабра. Сволочь, кончилась для него халява. Вера взяла с загаженного стола длинный кухонный нож, недавно наточенный соседом кузнецом. Спрятала его за спину, шагнула к двери.

– Здравствуйте вам.

Рогожкин переступил порог, остановился рядом с рукомойником. Увидев нестарую женщину в кальсонах и солдатском ремне, он на секунду забыл о своем вопросе.

– Здорово, – сказала Швабра. – Давно не виделись.

– Давно, – машинально повторил Рогожкин.

Словом «давно» он подтвердил худшие догадки Швабры. Точно, этот самый, – решила она. Швабра кокетливо подтянула кальсоны.

– Мне бы водички, – сказал Рогожкин. – В радиаторы залить. И попить.

– Водички? – Вера улыбнулась змеиной улыбкой. – Это можно. А патефон послушать не хочешь?

Вера приблизилась к Рогожкину на расстояние метра. Кровь закипала в ее жилах. Какую же надо иметь наглость, чтобы припереться в дом, где ты нагадил нынче ночью. Поимел хозяйку, как паршивую овцу. Даже «спасибо» не сказал. И еще пластинки грохнул. Водички ему. Швабра до боли в суставах сжала рукоятку ножа.

– На фиг патефон, – сказал Рогожкин.

Сказал и едва успел увернуться от ножа, дернулся к двери. Вера взмахнула рукой. Лезвие пропело возле самого горла Рогожкина. Швабра отвела руку для нового, прицельного удара.

– Ты чего? – выпучил глаза Рогожкин.

Отвечать на вопрос Швабра не собиралась.

За секунду Рогожкин сумел оценить ситуацию. Резко выставил вперед левое предплечье, правой открытой ладонью ударил хозяйку по носу. От неожиданной боли, Швабра вскрикнула, выронила нож.

– Убивают, люди, убивают, – заорала Швабра так громко, что у Рогожкина заложило уши. – Помогите, убивают. У-би-ва-ют.

– Сука, заткнись, – прошипел Рогожкин.

– Убивают, люди, – прокричала Швабра поставленным еще в самодеятельности голосом. – Режут. Убивают.

– Кого же тут убивают, тварь? – Рогожкина трясло от злости. – Тут же меня убивают. Не тебя.

Швабра провела передислокацию. Отступила задом в противоположный от рукомойника угол, к газовой плите, схватила чугунную сковородку. И снова остервенело бросилась в атаку. Взмахнув своим орудием над головой, она уже была готова обрушить удар на непокрытую голову Рогожкина, но тот наклонился, нырнул ей под руку. Оказавшись сзади хозяйки, кинулся ей на спину, сделал удушающий захват.

Но жилистая Швабра, хоть и выронила сковородку, сумела извернуться. Впилась зубами в плечо Рогожкина. Он заорал от боли, ослабил хватку. Швабра развернулась лицом к противнику. Одной рукой вцепилась ему в волосы и выдрала клок. Справа съездила Рогожкина кулаком в глаз.

– Убивают, люди, – прокричала Швабра. – По-мо-ги-те.

* * *

На выручку соседки через огород уже спешил кузнец Махамбет с топором в руке. Ему на перерез бежал Величко, но шустрый кузнец ускользнул. Сломав забор, Махамбет вбежал на участок Швабры, с воинственным гортанным криком бросился к крыльцу.

Рогожкину тоже хотелось заорать во всю глотку. Уточнить, что убивают в доме именно его, а не Швабру. Но он не крикнул.

Он, не чувствуя боли, бросился на женщину в кальсонах, как бык на красную тряпку. Попытался схватить Веру за горло, но та, словно намазанная маслом, снова выскользнула из рук. Подняла ногу, пнула Рогожкина костистой коленкой в живот.

– Убивают, – крикнула Швабра и плюнула в лицо Рогожкина.

Он ответил ударом по лицу. Борцовским приемом подсек Швабре ноги. Та рухнула на пол. Попыталась схватить валявшийся рядом нож, но Рогожкин вовремя отфутболил нож под кровать.

Швабра встала на карачки и поползла за ножом. Рогожкин упал ей на спину. Оглянулся, схватил сковородку и ее днищем навернул хозяйку по затылку. Швабра взбрыкнула левой ногой и лишилась чувств.

В комнату ввалился кузнец. Махамбет увидел незнакомого молодого человека, который сидел на спине соседки и, кажется, собирался ее насиловать. Махамбет шагнул вперед и поднял над головой топор. Беззащитный Рогожкин лишь зажмурился и вжал голову в плечи.

Махамбет прицелился, сделал еще шаг вперед. Но занесенный топор успел перехватить ввалившийся в комнату Величко. Он вывернул руку кузнеца так, что тот взвыл от боли. Топор упал на пол. Величко развернул к себе низкорослого кузнеца. Врезал ему по морде.

Одной рукой схватил за брючный ремень, другой сграбастал за шкирку. Величко поднял кузнеца, развернулся всем корпусом и выбросил Мухамбета в окно. Проломив щуплым телом полусгнившую раму, выбив стекла, кузнец птицей вылетел на улицу. Упал на землю и больше не встал.

В комнату вбежал, застыл у порога Акимов с охотничьем ружьем наперевес. Он вопросительно посмотрел на Рогожкина, женщину в кальсонах, валявшуюся поперек комнаты. Кальсоны сползли с Веры, обнажился бледный зад, не слишком аппетитный.

Рогожкин встал со спины Швабры, отряхнул колени от налипшей грязи.

– Тьфу, мать ее, сумасшедшая попалась, – сказал Рогожкин. – Я вхожу. А она на меня с ножом.

– А чего же она орала: убивают? – спросил Акимов.

Рогожкин все не мог остыть после драки.

– Говорю же тронутая баба. Просто сука бешенная.

– Кстати, колодец на другой стороне поселка, – сказал Акимов. – Зря вы тут остановились.

Он покачал головой и вышел на улицу. Величко рассматривал синяк, быстро расплывавшийся под глазом Рогожкина.

– Мы несем первые потери, – сказал Величко. – Но шрамы красят мужчину. Поздравляю тебя с боевым крещением.

– Вот же, попил водички.

Швабра, приходя в себя, зашевелилась, задвигалась на полу. Всхлипнула, оттолкнувшись ладонями от пола, села. Потерла ладонью затылок. Рогожкин попятился к двери.

– Пошли отсюда скорее, – сказал он. – А то она мне в ногу зубами вцепится. Потом от бешенства придется уколы делать.

Они вышли из комнаты, спустилась с крыльца. Кузнец тоже очухался. Он сидел под окном, вытирал кровь, сочившуюся из разбитых губ. Хлопнули дверцы грузовиков. Машины продолжили путь.

Глава двенадцатая

После полудня погода резко изменилась. Стало темнее, степь поменяла цвет, сделалась не желтой, а серой. Холодный ветер сдул остатки затяжной теплой осени, задержавшейся в этих краях, пригнал с востока низкие снеговые тучи. Солнце скрылось надолго, возможно, до будущей весны.

Грузовики несколько часов без остановки шли по едва приметной грунтовой дороге. В два часа остановились на обед. Выбравшись из кабин, люди отошли метров на двадцать от дороги, расстелили на траве одеяла. Выложили харчи, расселись на мягком.

Рогожкин дорогой прижимал к разбитому глазу холодный молоток. Побывав в шаге от смерти, он заново пережил вслух все утренние приключения. Не уставал демонстрировать царапины на руках и глубокий укус на плече, оставленный острыми зубами Швабры. И всякий раз прибавлял к рассказу новую живописную деталь.

– Когда я повалил ее на пол и прибил сковородкой, рассмотрел такую вещь, – говорил Рогожкин. – В волосах этой бабы, на затылке, вши копошатся. Наверняка, у нее букет всех мыслимых болезней. Плюс сифилис. Укуси она меня в голое тело, а не через рубашку, даже не знаю… Наверняка заразила бы, сука бешенная. И куда бы потом я делся, с сифилисом? Невеста дала бы мне отставку. На хрена ей жених сифилитик?

– Слушай, дай пожрать, – сказал Величко. – Можешь ты потом, после обеда, рассказать всю эту херомудию? О вшах и сифилисе?

Акимов, которому рассказы Рогожкина не мешали есть, поднял голову, долго смотрел на небо и, наконец, выдал прогноз:

– Завтра снег пойдет, – сказал он.

Каширин нашел в себе силы спасти пропадающие котлеты, купленные еще под Куйбышевым. Эти котлеты хоть и приобрели за последние сутки пугающий зеленоватый оттенок, оказались вполне съедобными.

– Сколько нам еще ехать? – спросил Каширин.

– Километров восемьдесят по прямой, – ответил Акимов. – По дороге, разумеется, дольше. До главной усадьбы бывшего колхоза «Завет Ильича». Теперь эта шарашка называется «Агрокомбинат имени Ибрагима Алтынсарина». Назаров осел там.

– Откуда вы знаете, что именно там? – спросил Каширин.

– Письмо получил от одного хорошего человека. Назаров живет в поселке этого агрокомбината. Бабу себе завел и овцу. Наверное, когда возвращается домой пьяный, путает их. Правда, тому письму уже месяца три. Если Назаров на месте, я все кончу сегодня же вечером. И мы повернем обратно. Как договорились.

– У вас есть план? – не отстал Каширин.

– У меня есть ружье под сиденьем, – усмехнулся Акимов. – Я просто приеду и разряжу оба ствола этому сраному ублюдку в рожу. Вот весь мой план.

* * *

Под вечер подъехали к населенному пункту, больше похожий не на казахский аул, а на захудалую русскую деревеньку. На высоком столбе прибили щит из листового железа. Надпись на щите напоминала путникам, что попали они не абы куда, а именно в «Агрокомбинат имени Алтынсарина».

За околицей на пригорке вытянулись серые постройки с рядом темных окон, пустующие коровники голов на двести каждый. На крыше ближнего к дороге коровника светился дырами выгоревший на солнце, потерявший цвет матерчатый плакат: «Миру – мир». Безлошадный старик чабан перегонял с места на место исхудавшего до костей черного быка. Понурив рогатую голову, бык плелся за пастухом, как безродная собачонка.

Вышедшая на дорогу женщина в грязно-белом фартуке, видимо, доярка, проводила грузовики равнодушным взглядом. Три парнишки, гонявших в овраге полевую мышь, бросили свое занятие, стали бегом преследовать машины. Мальчишки бежали долго, с ожесточенным немым упорством, пока не отстали, не потерялись в дорожной пыли.

Сам агрокомбинатовский поселок, видимо, был возведен по проекту архитектора, который в прежние времена строил концлагеря. Домишки выстроились в шеренгу вдоль дороги. Они, кое-как слепленные из глинобитных блоков, похожие друг на друга, как близнецы, навевали мертвенную скуку. В каждом по четыре окна на все стороны, двухскатные рубероидовые крыши, крошечные палисадники, в которых ничего не растет. В сгустившихся сумерках дорога ели видна, а в окнах ни огонька.

Сидевший за рулем Каширин сбросил скорость до двадцати километров. При виде этих хибар его настроение опустилось ниже нулевого градуса. Он подумал, что ничего хорошего нынешним вечером не случится. Только плохое.

Где-то впереди, за поворотом улицы, на высоком столбе горела единственная лампочка. На эту лампочку, как на свет путеводной звезды, решил ехать Каширин.

– Вы бывали тут раньше? – спросил он Акимова.

Акимов кивнул головой.

– Дорогу спрашивать не будем. А то еще влипнем в историю, как утром. Поселок большой. Но каждые два дома из трех пустуют. На площади есть закусочная и клуб. Там и остановимся.

– А почему тут все окна темные?

– Мне писали, электричества нет, – сказал Акимов. – То есть, дают на час или на два. Но не каждый день.

Каширин показал пальцем на освещенный столб.

– А как же та лампочка горит?

– У них генератор есть на два киловатта. Хватает мощности, чтобы кино в клубе пускать и освещать забегаловку. Кстати, эта закусочная не для проезжих водителей. В счет зарплаты там кормят колхозников. Но нам будут рады. Мы, в отличие от здешних работяг, можем рассчитаться живыми деньгами.

За поворотом домики расступились. Каширин увидел круглую безлюдную площадь, посередине которой стоял длинный одноэтажный барак с зашторенными окнами. Ясно, это клуб. Напротив клуба другое здание, сложенное из бруса, недавно отштукатуренное и покрашенное нежной розовой краской. Все шесть окон светятся. Над крыльцом жестяной гнутый козырек и косо приколоченная вывеска «Закусочная».

– Знаете, где дом вашего Назарова?

– В другом конце поселка. Там живет его любовница. Но все вечерами он торчит в этом сортире, – Акимов показал пальцем на закусочную.

Вторым грузовиком управлял Рогожкин. Вид горящих лапочек, освещенных окон и косенькой вывески над крыльцом привел его в полный восторг.

– Вот где очаги культуры, вот она, настоящая жизнь, – радовался он. – Только людей почему-то не видно. Кстати, где все люди? Пообедали в закусочной, отравились и скоропостижно померли?

Величко разглядел афишу, приклеенную на двери клуба.

– В клубе кино, – отозвался он. – Все пошли смотреть фильм. Тут люди не избалованы зрелищами. Ну, телевизором и другими удовольствиями. Если уж привезли кино, идут смотреть.

Проехав площадь, грузовики остановились с другой ее стороны. Акимов велел Каширину быть наготове, не глушить мотор. Покопавшись под сидением, Акимов вытащил ружье, коробку с патронами. Разорвав коробку, зарядил двустволку, остальные патроны рассовал по карманам брюк. Затем сунул руку под куртку, достал из подплечной кобуры пистолет. Осмотрев его, отправил на прежнее место.

* * *

Акимов вылез из кабины, захлопнул дверцу, спрыгнул с подножки. Внизу его уже поджидал Величко. Акимов протянул Величко ружье, вытащил из кармана горсть патронов.

– В патронах не картечь, – сказал он. – А круглые пули.

Акимов осмотрелся по сторонам: ни души. Только холодный ветер поднял и гоняет по площади тучи пыли, сухую траву и бумажный мусор. Где-то рядом, за утлыми заборчиками, за ближними домами, захлебываются лаем собаки.

За клубом надрывно трещит движок генератора. В клубе действительно крутят како-то иностранный фильм со стрельбой и взрывами. И на площади можно услышать иностранную речь, немного отстающий голос переводчика, пистолетную пальбу. Затем взрыв, крики и снова иностранная речь.

Акимов с Величко дошли до закусочной, встали под окном. Акимов заглянул внутрь.

Большая комната заставлена металлическими столами с белым пластиковым верхом. С потолка свешиваются три лампочки в запыленных стеклянных колпаках, напоминающих перевернутые стаканы. В закусочной не слишком светло. Но кое-что можно разглядеть. Народу немного. Видимо, здесь всегда так.

За столиком в дальнем углу разговаривают трое мужчин. Русский, мужик средних лет в кожаной куртке, неопределенного возраста казах. Они сидят лицом к окну. Третий друг, здоровый детина в сером свитере домашней вязки, устроился к окну спиной. На столе две бутылки водки, какая-то закуска на тарелках. Разговор не слишком оживленный. Посреди комнаты сидят два казаха, эти молча ковыряются в тарелках. У дверей, положив на стол бородатую растрепанную голову, спит старик. В окошко раздачи высунула круглое сморщенное лицо старая казашка. Видимо, интересно послушать разговор посетителей.

Верхнего света казашке не хватало. Старуха поставила перед собой горящую керосиновую лампу. Эта лампа давала больше копоти, чем огня, стекло сделалось черным, огонек померк. Но подавальщицу это обстоятельство не смущало. Старуха и дед, спящий за столиком у дверей, не в счет. Итак, в забегаловке всего пять мужчин. Оружия не видно.

– Черт побери, – Акимов выглядел разочарованным. – Назарова там нет.

– А этот, который спиной сидит? – спросил Величко. – Может, он?

– Не похож.

– Столько времени прошло, ты его мог не узнать.

Акимов снова заглянул в окно, отрицательно покачал головой.

– Будем ждать, – сказал он. – Я зайду внутрь. Сяду между казахами и теми мужиками в углу. Стреляй только в крайнем случае.

Рогожкину надоело сидеть в душной кабине грузовика. Вопреки приказу Величко не высовываться из машины, он открыл дверцу, спрыгнул вниз. Дважды обошел грузовик и, не зная, чем себя занять, выкурил сигарету. Вдруг Рогожкину припекло, он огляделся вокруг, дошагал клуба. Оторвал от двери афишу, растер бумагу в руках. Темно, прятаться не от кого. Рогожкин спустил штаны и справил большую нужду прямо посередине площади. Полегчало. Он застегнул ширинку, мечтательно посмотрел на небо, решив, что человеческая жизнь не такая уж паскудная штука.

Акимов дошагал до угла закусочной, потянул на себя дверь. Величко наблюдал в окошко, как Акимов вошел в комнату, остановился перед окошком раздачи, что-то сказал старухе. Мужчины за угловым столом кончили разговор, казахи оставили свои тарелки. Головы всех посетителей повернулись в сторону Акимова.

Чужака разглядывали долго и внимательно. Прикидывали, откуда он взялся и куда путь держит. Акимов принял из рук старухи тарелку с серыми разваренными макаронами и двумя кружками самодельной конской колбасы, полстакана водки. Величко, не отступивший от окна, облизнулся. Акимов сел за стол, лицом к двери. Посетители наблюдали, как он выпил водки и стал рвать зубами жесткую колбасу.

Величко видел, как мужчина в вязаном свитере с высоким горлом, сидевший спиной к окну, поднялся со своего места. Подошел к Акимову, о чем-то его спросил, сел напротив него. Мужчина прищурился, внимательно разглядывает лицо Акимова.

Дальше события стали развиваться стремительно.

Акимов левой рукой отставил в сторону тарелку, правой рукой полез за пазуху, в кобуру. Но не успел достать пистолет. Его сосед перевернул стол, вытянутой ногой выбил из-под Акимова стул. Очутившись на полу, тот перевернулся со спины на живот. Стоя на карачках, пополз к выходу. Но, понимая, что уйти ему не дадут, вскочил на ноги. Повернулся лицом к противнику. И снова не успел вытащить пистолет. Мужик в свитере развернулся. Акимов, увидев занесенный кулак, едва успел нырнуть под удар. Разгибаясь, тюкнул противника кулаком в расслабленный живот. Когда тот согнулся пополам, врезал ему по затылку. Но мужик и не подумал заваливаться. Он разогнулся, сверкнул бешеными глазами, отвел назад правый кулак. Противник был тяжелее Акимова как минимум килограммов на десять и наверняка одержал бы верх в драке. Но действовал он медленно, слишком медленно. Пока такой бугай размахнется и ударит, можно доесть конскую колбасу с рассыпавшимися по полу макаронами. А потом сходить в сортир по большому. Акимов оказался проворнее. Потрясающей силы встречный удар разорвал бровь противника. Кровь брызнула по сторонам. Ноги мужчины подогнулись, он повалился спиной на пол. В падении перевернул стулья и пару столов. Невозмутимая старуха казашка наблюдала за происходящим из своего окошка, как сова из дупла. Оставшиеся за угловым столом казах и русский с опозданием заспешили на помощь своему товарищу. Казах вытащил откуда-то из-за спины, из матерчатых расшитых бисером ножен, здоровенный тесак. Русский в кожанке держался за его спиной.

* * *

Величко решил, что ему пора вмешаться. Прикладом он высадил стекло.

– Стоять, сука, – заорал он. – Стой, говорю.

Он сунул ствол в окно и пальнул в одну из лампочек. Пуля в мелкие осколки разнесла стеклянный плафон. Острый осколок надвое рассек ухо спящего старика. Тот вскинул голову, схватился за больное место, не понимая, откуда взялось столько крови.

Старик вскочил из-за своего стола и вылетел на улицу.

– Убили, убили, – проорал он с крыльца.

Старика никто не слышал.

– Заткнись, – крикнул ему Величко. – Мать твою, да что за день такой. Те, кому жить, орут, что убиты.

– Убили насмерть, – еще громче заблажил старик и убежал в темноту, сверкая вытертыми подошвами сандалий.

Когда грянул выстрел, казахи, сидевшие посередине комнаты, попадали со своих стульев на пол, заползли под стол. Из служебной двери на шум и выстрелы выскочила повариха. Глянув на то, что происходит, снова вбежала в кухню, залезла под разделочный стол и больше из-под него не вылезала. Старуха раздатчица, решившая, что достаточно пожила на этом свете, чтобы спокойно умереть, продолжала пялиться на драку.

Казах с тесаком в нерешительности застыл на месте. Но то была лишь уловка. Казах выбросил руку вперед. Тесак просвистел рядом с плечом Акимова и глубоко воткнулся в деревянную стену. Казах и тут не сробел. В его правой руке блеснуло лезвие выкидухи. Акимов, попятился задом, схватил со стойки горящую керосиновую лампу и запустил ей в казаха. Тот вильнул в сторону.

Лампа разбилась о дальний стол, вспыхнул разлившийся керосин. Старуха вскрикнула, бросилась за водой, гасить пожар.

* * *

За этой суетой все забыли о нокаутированном мужике. Между тем, тот пришел в себя. Лежа на спине между поваленных столов, он оставался незаметным. Мужик задрал свитер, заголив живот, вытащил из-за пояса семи зарядный револьвер. Перед тем, как встать, взвел курок.

– Ложись, – крикнул Величко Акимову.

Акимов грохнулся на пол, три пули просвистели над головой. Первым же выстрелом была убита старуха раздатчица, выскочившая из служебной двери с ведром гасить огонь. Пуля разорвала старухе сердце.

Второй пулей мужик задел своего друга, русского в кожаной куртке. Тот схватился за прострелянную руку, упал на пол, громко матерясь. Не целясь, Величко выстрелил в мужчину в свитере, но тот куда-то уполз. Величко переломил ружье, выбросил стреляные гильзы, засунул патроны в патронник.

Казах воспользовался моментом, бросился к Акимову, взмахнул зажатой в кулаке выкидухой. Но Акимов уже вытащил пистолет. Выстрел, второй… Нож полетел под стол. Казах, схватившись за живот, корчился на полу. Мужик в свитере выскочил из-под дальнего стола в углу и попал в ружейный прицел.

Величко пальнул из обоих стволов. Обе пули точно в грудь. Мужчина отлетел в угол, упал спиной на стол и больше не дернулся.

– Уходим, – заорал Величко.

Акимов, отбрасывая в стороны столы и стулья, пробежал комнату напрямик, вылез в окно. Из клуба слышалась киношная пальба и взрывы.

Когда фильм закончится, собравшиеся в клубе два десятка взрослых и детей, выйдут на площадь и станут наблюдать куда более интересное зрелище. Пожар в закусочной, вокруг которой будет метаться потерявшая сытное место и заработок несчастная повариха. Огонь никто не попытается гасить. Своих пожарников в поселке нет, телефон не работает. Посмотреть на пожар сбегутся все дети и взрослые. Захолустный поселок не баловал своих жителей развлечениями. Люди досмотрят, как закусочная выгорит до головешек и разбредутся по домам. Разговоров о пожаре хватит на неделю вперед.

…Добежав до машины, Акимов упал на сидение, хлопнул дверью. Каширин не глушил мотор, ждал его возвращения.

– Гони, – крикнул Акимов.

Но Каширин уже тронул в машину, через три минуты грузовики вырвались из поселка, свернули с дороги в открытое поле. Проехав пару километров, остановились над оврагом. Все вылези из кабин, пару минут наблюдали, как над поселком занимается розовое зарево пожара. Затем спустились вниз, наломали хвороста и развели костерок. В овраге людей не беспокоили порывы пронзительного ветра. Уселись на одеяла, потому что земля сделалась холодной и твердой, как асфальт. Каширина съедало любопытство.

– Все в порядке? – спросил он.

– Ни хрена не в порядке, – Акимов вытянул ноги к огню. – В той забегаловке я нос к носу столкнулся с другом Назарова. Со старым его другом. Он меня узнал.

– И что?

– Ничего, – вздохнул Акимов. – Я здесь сижу, а он на том свете.

– Я в смысле, что дальше делать? Возвращаемся?

– Вряд ли. Ночью сходим к человеку, который отсюда отправлял мне письма. Это мой хороший знакомый, здешний учитель. Посоветуемся с ним.

Величко принес канистру с водой, пристроил над огнем котелок, повесив его на гнутую железяку. Рогожкин поставил на одеяло две банки тушенки, буханку черствого хлеба и жестянку с растворимым кофе.

* * *

Отдыхали часа два. Величко, проглотил полбанки тушенки, четыре ломтя хлеба и только распалил аппетит. Он сходил к грузовику за новой банкой тушенки, прикончил ее в одиночестве, вылизал нутро хлебным мякишем. Затем повалился спиной на одеяло, погладил живот и сказал:

– Эх, сейчас пожрать бы не мешало.

Рогожкин пошел спать в кабину. Но Акимов, дежуривший у костра, не дал долгого отдыха. Оставив костер на Каширина, он забрался в кузов грузовика, выкинул оттуда покрышки, снятые с захороненных в навозе «Жигулей». Он растолкал Рогожкина и Величко.

– Пора идти к учителю.

Рогожкин, зевая, вылез из кабины.

– А покрышки, зачем с собой тащить?

– Тут дров нет. Обеспеченные, даже богатые по здешним меркам люди, покрышками печки топят.

– А чем топят печи бедные люди? – не отстал Рогожкин.

– Бедные люди или от холода подыхают или женятся, – ответил Акимов. – Одно из двух. В холодную зиму жена греет постель. А в голодную зиму жену можно съесть и самому целым остаться. Потом снова жениться. Тут в цене молоденькие не образованные жены.

Величко, которому мрачная шутка понравилась, громко заржал.

– Ясно, какому же мужу охота жрать старую жену, – сказал он. – Ее не укусишь. Жилистая, как лошадь.

Каширин, которому людоедские разговоры не понравились, поморщился. Акимов показал пальцем на костер.

– Останешься здесь у огня. Будешь охранять машины. Вот ружье, вон патроны. Желательно не стрелять и не включать фары дальнего света. Для маскировки.

Величко взял две покрышки, две покрышки подхватил Акимов, одна досталась Рогожкину. Через несколько секунд фигуры путников исчезли в темноте.

Каширин спустился в овраг, к костру. Он быстро понял, что ночевать одному в степи дело не безопасное. Степь ночью не спит, а продолжает жить какой-то своей странной, непонятной человеку жизнью. И эта жизнь полна тревоги и страхов.

Наверху над оврагом носился ветер, часто менявший направление. Этот ветер доносил до Каширина неразборчивые звуки, похожие то на человеческий разговор, то на бормотание пьяного, то на чьи-то шаги, то на далекие крики о помощи. В реальность этих звуков нельзя не поверить. Долгих пять минут Каширину казалось, что где-то в степи кричит женщина. Крик, тонкий и жалобный, ясно и отчетливо доносился до него.

– Видно, бедный крестьянин жену режет, – пошутил Каширин вслух. – А днем будет ее мясо на зиму вялить.

Веселее от такой шутки не стало. Он снова ясно слышал женские крики. Каширин взял ружье, вскарабкался на откос оврага, долго смотрел по сторонам. Пожар в поселке давно отгорел. Полная темнота. Ни одного огонька. Ни одной звезды в вышине. Черное зловещее небо слилось с черной пустынной степью. Маленький человек посередине кромешной темноты и мрака. Становилось жутко.

Теперь женский голос стал не слышен. Только налетающий порывами ветер, шуршал сухой травой. Постояв несколько минут, озябнув, он спустился вниз. Костерок почти погас. Каширин испугался, что останется без огня. Один на один с непроглядной ночью.

Он бросил в костерок все, что мог найти в овраге. Маленький ненасытный огонь быстро сожрал траву, высохшие стебли каких-то растений, ветки кустов. Вспыхивал, превращая их в золу. Нужно было найти хоть какое-то приличное топливо.

* * *

Каширин повесил ружье на плечо, включил электрический фонарик. Светя себе под ноги, пошел вдоль оврага, змеившегося по степи. Метров через двести он натолкнулся на разломанный деревянный ящик из-под консервов. Дощечки почернели от солнца и дождей, но не сгнили. Жестяные уголки, скрюченные гвозди насквозь проржавели. Видимо, сломанный ящик пролежал на дне оврага не один месяц, даже не один год. Каширин до слез обрадовался своей жалкой находке.

Если экономно расходовать эти дрова, можно дотянуть до утра, костер будет едва гореть, но не погаснет. Он подхватил обломки ящика, долго шарил руками в траве, собирая щепки. Вернувшись на место, подбросил в костер деревяшки. Огонь затрещал, набирая силу. Каширин лег на одеяло у разгоревшегося огня, подложил под голову сумку. Но через несколько минут испытал беспокойное неудобство.

Впечатление такое, будто кто-то неотрывно наблюдал за Кашириным. Не понимая причину беспокойства, Каширин сел, поднял голову. На краю оврага стояла собака неопределенной масти с вытянутой мордой. Собака смотрела на Каширина оранжевыми глазами, отражавшими пламя костерка.

Она не хотела подойти ближе к человеку, но и в степь убегать не собиралась. Собака и человек смотрели друг на друга с опаской и недоверием. Каширин, разглядел ночную гостью. Шерсть густая, серо-желтая, морда темная, вытянутая. Скорее всего, это вовсе не собака, а степной волк, – догадался Каширин.

Он подбросил в огонь несколько досточек. Волк плотоядно облизнулся, обнажил желтые клыки. Капли тягучей слюны упали на землю. Мурашки забегали по спине Каширина. Он поднял ружье, прижал приклад к плечу, направил дуло в сторону волка и во всю глотку заорал:

– Пу, пу, пу, пу…

Волк попятился задом, но через минуту вернулся на прежнюю позицию. Каширин решил, что стрелять нельзя. Звук выстрела могут услышать в поселке. И тогда жди беды.

– Пу, пу, трах, тах, – орал Каширин.

Никакой реакции. Волк не испугался, напротив, приблизился к человеку метра на полтора. Держа ружье наизготовку, Каширин боком, чтобы волк оставался в зоне видимости, стал подниматься на склон оврага. Волк последовал за Кашириным, спустился вниз с противоположного склона и начал подъем.

Каширин погрозил волку ружьем и быстрее заработал ногами. Отдуваясь, вскарабкался вверх. Кромешный мрак. И снова кажется, что где-то кричит женщина. Ее режут на куски, а женщина обливается, захлебывается кровью и орет во все горло. Это просто наваждение…

Он включил фонарик, старясь определить свое местоположение. Увидев грузовики, опрометью бросился к ним. Вскочил на подножку первого. Через несколько мгновений он повалился на сидение, захлопнул дверцу. В кабине самое безопасное место. Но сердце Каширина продолжало беспокойно колотиться. Волк прибежал следом.

Он уселся перед машиной, задрал морду кверху, к черному беззвездному небу, и завыл. Каширин включил и, спохватившись, выключил фары дальнего света. По степи метнулось несколько вытянутых теней. Еще волки. Целая стая. Вовремя же он сделал ноги. Еще минут пять промедления, и волки окружили бы его со всех сторон и задрали, как отбившуюся от стада овцу.

Каширин проверил, плотно ли закрыты дверцы. Он лег на сидение, закрыл глаза, поджал ноги.

– Боже, куда я попал? – спросил Каширин самого себя и вдруг всхлипнул. – Кем я был? И в кого превратился?

Отвечать на эти вопросы не имело смысла. Надо бы хоть ненадолго вздремнуть. Наверняка завтра нелегкий день. Но волчий, раздирающий человеческую душу, вой не дал сомкнуть глаз до самого рассвета.

Глава тринадцатая

После муторного перелета из Оренбурга в Москву Павел Литвиненко не позволил себе расслабиться. Отдав указания своему помощнику Сергею Коробову, он завернул к себе на квартиру. Принял душ, переоделся, наскоро перекусил, сел за руль внедорожника. Литвиненко отправился в ту самую гостиницу в районе метро «Спортивная».

Пожилой лысый администратор, пахавший второю смену, за себя и за покойного коллегу Станислава Гущина, клевал носом. Литвиненко подошел к служебной стойке. Громко покашлял в кулак и, когда администратор проснулся, сунул в окошечко милицейское удостоверение, выписанное на имя подполковника Рощина.

Такую ксиву можно без опаски показывать кому угодно, хоть прокурору. Удостоверение слеплено на совесть и выглядело бы точь в точь, как настоящее, если бы не одна мелочь. Водянистая голубенькая, а не темно-синяя, колотушка. Впрочем, гостиничному администратору не по чину, вникать в подобные тонкости.

– У вас триста десятом номере останавливался молодой человек, – Литвиненко спрятал удостоверение. – Три или четыре дня назад он съехал. Мне нужно глянуть регистрационную карточку.

– Да, да, конечно, – кивнул администратор. – В триста десятом, говорите?

Он покопался в картотеке, выложил на стойку карточку, с которой Литвиненко списал в блокнот паспортные данные некоего Игоря Павловича Алексашенко.

– А он что, преступник? – спросил администратор.

– Совершенно верно, – кивнул Литвиненко. – Вор. Специализируется на гостиничных кражах. У вас ничего не пропало?

– Нет, пока ничего, – покачал головой администратор. – И заявлений от постояльцев тоже не было.

– Странно, – пожал плечами Литвиненко. – Обычно этот зубр без добычи не уходит. Видно, что-то его насторожило, вспугнуло. Решил не рисковать. Ничего, скоро мы его возьмем.

– Что, опасный преступник?

– Я бы сказал, матерый хищник.

– Может, хотите осмотреть номер, где он останавливался? Правда, там уже все убрали, заселили других жильцов…

– В этом нет необходимости.

Поблагодарив администратора, Литвиненко вышел из гостиницы. Под козырьком подъезда его уже ждал молодой помощник Сергей, он и сел за руль внедорожника. Патрон не должен отвлекаться на пустяки.

* * *

Через сорок минут Литвиненко подъехал к дому на Большой Дорогомиловской улице, поднялся на девятый этаж и нажал кнопку звонка. Дверь открыл мужчина лет тридцати с небольшим, одетый в зеленые тренировочные штаны и майку. Хозяин квартиры выглядел не блестяще: нос заклеен пластырем, губы распухли, покрылись коростой из запекшейся крови, на щеке отливает всеми цветами радуги синяк неровных очертаний.

– Мне нужен Алексашенко Игорь Павлович.

Литвиненко раскрыл милицейское удостоверение, пару секунд подержал его перед носом хозяина квартиры. За это короткое время Алексашенко успел разобрать лишь фамилию милиционера и звание, подполковник.

– Это я, проходите.

Хозяин пропустил милиционера в квартиру, закрыл дверь. Литвиненко не снял ботинки, лишь скинул плащ, по-хозяйски прошел в комнату и сел за стол. Алексашенко не ждал ничего хорошего от этой встречи. Он слегка волновался и гадал про себя, по какому поводу его беспокоит милиция. Но так и не пришел к окончательному мнению. Из-за неуплаты алиментов первой жене? Или второй жене? Так он, Алексашенко, уже два года числится безработным. С него алименты взять, как с попа сдачу. А может, дело посерьезнее?

– Попрошу паспорт, – сдвинул брови Литвиненко. – И сядьте, не маячьте, как маятник, перед глазами.

Алексашенко, больше не чувствовавший себя хозяином в своем доме, опустился на краешек стула. Он шмыгнул разбитым носом и сделал скорбное лицо. Мол, видите, как меня разрисовали, а вы: паспорт. Но милиционер попался не из жалостливых. И вообще, этот мент с бритой налысо шишковатой головой порождал в собеседнике ощущение близкой мрачной угрозы.

– Паспорт, – повторил Литвиненко.

– Понимаете ли, я подвергся бандитскому нападению, – Алексашенко слегка шепелявил. – Это произошло несколько дней назад в ресторане «Утопия». Точнее в туалете. Я закрылся в кабинке, ну, понятно… Вдруг один молодой недоумок выбил дверь ногой. Он набросился на меня. И вот. На верхнюю губу два шва наложили.

Алексашенко показал на свое лицо. Задрал верхнюю губу, обнажая то место, где некогда торчал передний зуб.

– А затем, когда я отключился, этот гад обобрал меня дочиста. Деньги, паспорт. Золотую цепочку с крестом снял с шеи. И на себя напялил. Все забрал. Вроде как в наказание. Приревновал к одной девке из кордебалета. Ее ухажер.

– Вы в милицию заявлял? – спросил Литвиненко. – Телесные повреждения средней тяжести как-никак.

Алексашенко покачал головой.

– Не до этого было. Там в кабаке как раз в это время стрельба началась, какая-то бандитская разборка. Завалили одного парня возле бара. Короче, я взял такси и поехал домой. От греха подальше. А то привлекут под горячую руку. И потом доказывай, что не связан с этим убийством. Решил, что сам разберусь.

– Имя, фамилия нападавшего вам известны?

– Я навел справки. Это Рогожкин Николай. Он всю дорогу в этом кабаке отирается. Рогожкина многие знают. Его подружка Светка Мамонова там работает. Каждый день в кордебалете задом крутит.

Алексашенко неожиданно поднялся, давая понять, что разговор уже подошел к концу. Он оделся, вышел из квартиры, за порогом обернулся.

– Если ты обманул меня хоть в самой малости…

– Что вы, упаси Бог, – Алексашенко прижал руки к груди и выпучил глаза. – Как можно? Ни словом не соврал. Я ведь не идиот.

– Очень сомневаюсь, – процедил сквозь зубы милиционер.

– Я разбираюсь в людях, – тараторил Алексашенко. – Понимаю, кому можно соврать. А с кем, как на духу… Как на исповеди…

– Если ты меня обманул, – продолжил подполковник, – тогда мы увидимся еще раз. И тебе на морду наложат столько швов, что ты их за день не сосчитаешь. А новые вставные зубы придется покупать крупным оптом.

– Господи, да я…

Подполковник больше не слушал. Он сел в лифт и нажал кнопку первого этажа, забыв о существовании Алексашенко.

Оставшись один, Алексашенко обнаружил, что после встречи с милиционером у него трясутся колени. Успокоившись, он долго расхаживал по квартире, решая головоломку: с какой целью приходил к нему на квартиру подполковник милиции, настроенный весьма и весьма решительно. Приходил поинтересоваться судьбой выбитого хулиганом зуба? Или состоянием здоровья Алексашенко? Это даже не смешно.

Скорее всего, этот Рогожкин, отъявленный подонок и отброс общества, уже воспользовался паспортом Алексашенко. Учредил какую-нибудь фиктивную фирму. Кого-то кинул по крупному. Или замочил, с него станется. И оставил паспорт на месте преступления, словно визитную карточку. Хотел пустить ментов по ложному следу. Но те разобрались. Слава Богу.

* * *

Дорога к дому сельского учителя оказалась долгой. Шли гуськом, Акимов первый, за ним Величко. Замыкал шествие Рогожкин, который впотьмах то и дело спотыкался, и даже пару раз упал. Проткнул выброшенную вперед ладонь острыми шипами разросшийся колючки.

Величко тоже спотыкался, рвал брюки, проваливался в норы сусликов, но чудом сохранял равновесие. Покрышки от «Жигулей» тянули руки. Темнота вокруг была плотной, почти осязаемой. Казалось, ночь можно потрогать руками.

Акимов остановился, велел Рогожкину достать фонарик и идти первым, освещая путь.

– Иначе мы досветла дорогу не найдем, – сказал Акимов.

Величко взял себе третью покрышку, освободив Рогожкину руки. Тот достал из кармана плоский фонарик. Теперь зашагали веселее. Наконец, уперлись в невысокий заборчик, пошли вдоль него, свернули в переулок.

Над поселком разлилась звенящая тишина. В своих маленьких домиках спали люди, спали собаки в будках. Только где-то рядом чирикал страдавший бессонницей сверчок. Акимов зашел вперед Рогожкина, поставил покрышки у забора, отвернул завертку калитки, пропуская спутников вперед.

Тропинкой, петлявшей между сохлых кустов боярышника, они подошли к крыльцу. Акимов костяшками пальцев постучал в окно. В доме послышалось неясное шевеление. Чьи-то приглушенные голоса, мужской и женский. Шелохнулась занавеска, в окне показалось мужское лицо и тут же исчезло. Акимов поднялся на две ступеньки крыльца.

– Кто там? – спросили мужской голос с другой стороны двери.

– Это я, Акимов.

Щелкнула задвижка, отворилась дверь. Хозяин, высокий худой мужчина, одетый в длинные черные трусы и майку без рукавов, пожал руку Акимову. Провел гостей за собой, зажег жировую свечу и поставил ее на низкую железную печку. Фитиль загорелся ярче, свеча зашипела, забрызгала по сторонам капельками расплавленного сала.

* * *

Хозяин поочередно протянул руку Рогожкину и Величко, представился:

– Галим Чоканович Мусперов, учитель. Для краткости просто Галим.

Покрышки сложили у двери, одна на одну.

– Спасибо, – поблагодарил Галим. – А то угля в этом году больше не обещают. Мне, как учителю, привезли одну тонну. А ночью почти весь уголь разворовали. Проходите в комнату.

Он взял с подоконника сапожный нож, проверил, хорошо ли режется резина покрышек, и остался доволен. Гости прошли на половину учителя. Единственная комната поделена надвое перегородкой. В середине перегородки вырезан прямоугольник, который занимает низкая металлическая печка. Дымоход наладили не через крышу, а через оконную форточку. Видно, железное колено пропускало дым. Воздух в комнате был хоть и теплый, но застоявшийся, отдающий угольной копотью.

Величко устроился на стуле. А Рогожкин рассматривал интерьер комнаты. Конечно, при блеклом свете жировой свечи всего не разглядишь. Но и без света понятно, небогатое тут житье. Пара стульев. У печки низкая узкая кушетка, на которой спит учитель. В темном углу газовая плита. У окна письменный стол с одной тумбой. А что это на столе, темное длинное?

Рогожкин вздрогнул: это же гроб.

– У вас что, покойник в доме?

– Нет, – покачал головой Галим. – Мать год назад ездила в Россию. Там купила себе гроб соседке, русской старухе, и привезла сюда. У нас совсем нет леса. Гробы очень дорогие. А соседку похоронили, пока мать была в отъезде. Используем гроб не по назначению.

Учитель для наглядности подошел к столу, поднял крышку. Гроб с верхом набит мелкой картошкой. Рогожкин хихикнул и занял второй стул. Акимов поправил одеяло, сел на разобранную койку. Учитель заявил, что сидеть ему не хочется, остался стоять. С другой стороны перегородки закашлялась женщина.

– Мать заболела, – пояснил Галим. – А я еще вечером понял, что вы приехали. Сосед через улицу прибежал, говорит: человека убили и столовую сожгли. Ну, думаю, это вы приехали. Обрадовался.

– А Назаров сейчас где? – спросил Акимов.

– Он уехал отсюда больше месяца, – ответил Галим. – Избил свою женщину цепью и уехал. Раньше Назаров со своими бандитами грабил водителей дальнобойщиков. А тут цены на мясо сильно взлетели. Теперь он нашел более прибыльное дело. Угонит из России скот, переправляет через границу, здесь продает перекупщикам.

– И что покупают ворованный скот?

– Почему не купить, если есть деньги? А вам надо уходить. Утром в поселок приедет милиция. Человека на лошади послали сообщить. Будут сгоревшую столовую смотреть. Нельзя вам тут оставаться.

Старуха за перегородкой надрывно закашлялась.

– Где мне искать Назарова? – спросил Акимов.

– Я слышал, они гонят скот разными маршрутами до центральной усадьбы колхоза Жубанова. Это раньше она была усадьбой. Теперь на все село несколько стариков осталось. Это километрах в тридцати пяти отсюда. Удобное для таких дел, совсем безлюдное место. Туда приезжают перекупщики, берут у Назарова скот.

– Что он сам до места коров гонит?

– Зачем сам? Этим занимаются его люди. Сам он приезжает, чтобы получить деньги от перекупщиков и рассчитаться со своими парнями.

– Будешь нашим проводником? Я заплачу.

– Дело не в деньгах.

Галим задумчиво теребил черные коротко стриженые волосы. Старуха, внимательно слушавшая разговор ночных гостей, беспокойно заворочалась на койке, засопела, закашлялась еще громче. Видимо, хотела своим кашлем предостеречь сына от необдуманного и опасного шага. Галим продолжал раздумывать.

– Без тебя мы вряд ли найдем Назарова, – сказал Акимов. – Тогда, считай, все насмарку. Скоро нам нужно возвращаться обратно через границу. Если согласен, скажу только одно: дело рискованное. – А, что мне терять? – махнул рукой Галим. – Работу? Школа закрылась два года назад, с тех пор я не учу детей. Обещали открыть мусульманскую школу, изучать адат и шариат. Но и это заглохло. В этой глуши негде подработать. Тут никто не станет брать частные уроки французского. Так что, я с вами.

Старуха разразилась таким страшным кашлем, что зазвенело оконное стекло. Галим подошел к газовой плите, открыл дверцу духового шкафа, вытащил оттуда брюки, свитер, матерчатую куртку и солдатские ботинки с толстыми подметками. Стал одеваться.

– Что одежда в плите делает? – спросил Рогожкин. – Жарится?

– Четыре года назад на областном конкурсе сельских учителей мне присудили второе место. И приз – эту плиту. Газ сюда не провели. Плита у меня вместо бельевого шкафа.

Учитель сел на койку и стал зашнуровывать ботинки. Рогожкин покачал головой. Да, дом полон бесполезных вещей. Гроб без покойника, плита без газа, печка без дров… Акимов, решивший, что сыну лучше попрощаться с матерью один на один, без посторонних людей, поднялся:

– Мы подождем на улице.

Втроем они вышли из дома, присев на корточки, закурили. Ветер немного стих. Из темной вышины на землю падали первые снежные хлопья. За дверью слышались голоса, женский и мужской. Говорили по-казахски. Наконец, старуха замолчала, стала сновать по тесной комнате, собирая сына в дорогу.

Скурили по две сигареты, пока вышел Галим.

Одетый в коричневую шерстяную куртку и кепку с меховыми ушами, он через одно плечо перебросил лямки рюкзака. На другом плече висел бурдюк из невыделанной лошадиной шкуры, полный кумыса. В руке он держал внешнекурковую двустволку шестнадцатого калибра ТОЗ – 80. Последнюю дорогую вещь, которую нужда еще не заставила обменять на муку или уголь. Из-под расстегнутой куртки виднелся пояс с патронами.

– Я готов, – сказал Галим.

– Оставь свою тулку, – сказал Акимов. – Подберем тебе кое-что получше.

– Мне лучше не надо, – покачал головой Галим.

* * *

Выяснить личность Рогожкина для Литвиненко не составило большого труда. Помог старый приятель. Этот мент занимал не слишком высокую должность в московском ГУВД, но зато имел доступ к информации. Вечером Литвиненко заперся на все замки, погасил верхний свет и стал обдумывать сведения, которые удалось раздобыть.

Оказалось, Николай Рогожкин давно на прицеле у милиции. Хоть и мелкая рыбешка, умудрился попасть в оперативную разработку. Кое-что у ментов на Рогожкина имелось. Работал экскурсоводом в музее трудовой славы какого-то завода. Но это лишь прикрытие. По непроверенным данным, Рогожкин жил тем, что угонял на заказ дорогие иномарки.

Несколько дней назад на автозаправочной станции убили крупного столичного коммерсанта Вадима Клюева, угнали его «Мерседес». Возможно, к этому преступлению причастен Рогожкин и некто Артем Чулков, его друг. «Мерседес» перегнали к скупщику краденых машин Рифату Шабаеву. Милиция села на хвост угонщикам и перекупщику. Но друзья покойного бизнесмена оказались проворнее.

Артема Чулкова тремя выстрелами из пистолета завалили в кабаке «Поднебесье». Труп Рифата Шабаева со следами изощренных пыток обнаружили возле проселочной дороги в районе шестидесятого километра Минского шоссе. Перед смертью перекупщику отрубили руки.

Рогожкин исчез. Ушел из дома, провел экскурсию по музею, заглянул в «Поднебесье» к той самой лярве, что танцует в варьете. Каким-то чудом спасся от пуль убийц. В туалете Рогожкин избил и обчистил Алексашенко. И затем с чужим паспортом вынырнул в той самой гостинице. Провел в своем номере несколько дней, свел знакомство с Кашириным, соседом по этажу.

Эти несколько дней Рогожкин не сидел сложа руки. Ему нужно было смыться из Москвы, и поскорее. Рогожкин искал и нашел работу. И подписал на это дело своего нового знакомого Каширина. Что за работу нашел Рогожкин? Это тоже понятно. Взялся перегнать грузовики с грузом в Казахстан.

Шустрый малый. Его интересы совпали с интересами Каширина, который тоже мечтал слинять, но не знал, как все лучше устроить. Наверняка именно Рогожкин отсоветовал Каширину ходить на похороны молодой жены. Мол, тебя там, прямо на кладбище, замочат. Положат рядышком с убиенной супругой. Что ж, Рогожкин дал Каширину дельный совет, спас ему жизнь. Каширин бы непременно пошел на похороны, надо знать его натуру.

И, разумеется, Каширин не стал бы сбрасывать пудовую гирю на парадный подъезд фирмы «Меган». Злостное хулиганство – это в стиле интеллигентного человека. Тут тоже без Рогожкина не обошлось. Тварь, пропади он пропадом.

Литвиненко остался доволен собой: вот как много можно успеть всего за один день. Он хорошо поработал. Но главные вопросы остаются без ответа. Где сейчас, в данный момент, находятся Рогожкин с Кашириным? Чей груз и куда они этот груз перевозят? Решить эти вопросы нужно завтра же.

Главное, не дать этим субъектам добраться до пункта назначения. Иначе там они получат расчет, и в Москву не вернутся. Подпишутся на другое сомнительное дело, потом ищи ветра в поле. Значит, завтра же нужно отработать все связи Рогожкина, его знакомых.

Работодатель Рогожкина, скупщик краденых машин Рифат Шабаев мертв. А с кем еще поддерживал деловые отношения молодой человек? По данным ГУВД, он выполнял разовые поручения некоего Игоря Михайловича Акимова, судимого за убийство, завхоза фирмы «Орфей». Судя по названию фирмы, они там нотами торгуют или ремонтируют рояли. На самом деле их профиль – нефтяной и бензиновый бизнес, посреднические услуги и еще какая-то хреновина. Возможно, Акимова и Рогожкина не связывает криминал.

Акимов доверял ему разную мелочевку: мелкий кузовной и слесарный ремонт, покупку запчастей для своей мастерской и так далее. Завтра же нужно выяснить, не Акимов ли подрядил Рогожкина перегнать машины в Казахстан. Если так, то задача упрощается.

Слишком мало времени в запасе. Пора ставить в этом деле точку.

Литвиненко подошел к окну, раздвинул шторы. Темный вечер переходил в ночь. Гасли окна, тускло светили фонари. Последний дождь мешался с первым снегом. К оконному стеклу прилип желтый лист. «Скоро зима», – подумал Литвиненко. Вот как заработался, времена года перестал замечать.

* * *

Снег покрыл землю и не растаял к утру. Окружающий мир сделался стерильно чистым. Белое небо слилось с белой степью. По первопутку целине машины прибыли в колхоз имени Джубанова. И застали такую разруху, что агрокомбинатовский поселок, с его клубом и сгоревшей дотла закусочной, мог показаться здешним форпостом культуры.

Единственная улица упиралась в вытянутую постройку с выломанными окнами и дверьми. По серой штукатурке написали черным маслом: «Правление колхоза». На улице не видно ни единой живой души. Тесные дома больше напоминали заброшенные могильные склепы, увитые высохшим плющом. Галим, которому нашлось место в первой машине, показывал дорогу. Грузовики остановились возле правления, люди вылезли из кабин обсудить ситуацию.

– Если мы станем ждать Назарова здесь, как быть с машинами? – спросил Акимов. – В деревне их негде спрятать. Значит, будет потерян элемент неожиданности. Перекупщики скота увидят машины и поймут: что-то не так.

– Грузовики можно спрятать, – сказал Галим. – В трех километрах от деревни есть балка. Такой глубокий, плоский овраг, который тянется вдоль степи километров на десять.

– Слишком близко, три километра, – покачал головой Акимов. – И там могут засечь.

– Не засекут, – сказал Галим. – Перекупщики едут с юга.

Он показал рукой куда-то в сторону.

– Скот гонят с севера. Балка на западе. И потом, посмотрите, какая погода. Снег нам поможет. Мы только что въехали в поселок, а колею уже замело.

– Хорошо, – согласился Акимов. – По-твоему, когда появится Назаров?

Галим пожал плечами.

– Может, через несколько часов. А может, через несколько дней. Перекупщики приедут раньше него.

Все снова заняли места в кабинах, грузовики развернулись, выехали из поселка. Поехали в том направлении, куда показывал Галим. Балка, действительно, оказалась глубокой, с пологими склонами и ровным дном. «Уралы» поставили борт борту, сверху накрыли брезентом. Пока собирали в рюкзаки провизию, Акимов залез в кузов грузовика, долго чем-то стучал, передвигал с места на место бочки и ящики. Наконец, закончил копаться, подал вниз четыре АКМ – 47, пустые рожки и патроны в цинковых ящичках.

Каширин присвистнул от неожиданности.

– Мы что тут боевые действия начинаем?

Акимов спрыгнул вниз, закрыл борт, поправил брезент.

– Автоматы для самообороны. Ну, на всякий случай. Кстати, ты можешь не беспокоиться. Ты останешься здесь, будешь присматривать за грузовиками. Здесь тебе ничего не угрожает.

– Нет, я пойду с вами, – твердо ответил Каширин.

В его памяти были свежи все детали ночной встречи со стаей степных волков, страх еще не отпустил душу. Перспектива еще одной одинокой ночевки в степи пугала до темноты в глазах.

– Как хочешь. Тогда Величко останется с машинами.

– Я? – удивился Величко. – Я для тебя самый нужный человек.

– Нужно, чтобы груз остался целым. Тебе оставим автомат и патроны.

Нагрузив на спины рюкзаки, повесив автоматы на плечи, путники поднялись на склон. Если смотреть сверху, машины, покрытые брезентом и припорошенные снегом, становились почти не видны. Величко достал из кабины спальный мешок, кинул его в кузов. Он хотел выспаться на месяц вперед.

Через час с небольшим дошагали до деревни. Посовещавшись, решили, что Акимов с Галимом остановятся в доме рядом с правлением. Там живет одинокая бабка с внуком инвалидом. Рогожкин с Кашириным займут позицию на противоположном конце улицы, втором с краю доме. Там проживает русский дед Степан Матвеевич, бывший колхозный агроном. За пару банок тушенки он пустит к себе на ночлег хоть черта лысого, хоть дьявола с копытами.

– Ничего не предпринимайте, – сказал напоследок Акимов. – Сидите тихо, на улицу только по нужде. Применять оружие в двух случаях. Если на вас нападут. Или если увидите в небе зеленую ракету. Мой сигнал. Тогда мочите все, что движется.

Сказав последние слова, Акимов с сомнением взглянул на Каширина и добавил.

– Впрочем, к вам это не относится. Вы просто сидите тихо.

* * *

Бывший агроном, а ныне просто дед Степан, не ждал от жизни и от людей ничего хорошего. У старика не было ни детей, ни внуков. Стало быть, и уезжать из степи было некуда. Он, надеясь только на свои не богатырские силы, тихо доживал век в опустевшей деревне.

Когда на пороге появился Рогожкин, дед Степан замахал руками.

– Иди отсюда, – заорал старик на Рогожкина. – Я нищим не подаю. Спасу от вас, чертей, нет. Мы сами тут с голоду пухнем.

Агроном показал пальцем на серую кошку, неподвижно лежавшую на топчане. Старик, видимо, пух с голоду в компании этой самой кошки.

– Я не нищий, – сказал Рогожкин.

Старик повысил голос до высокого крика:

– Тогда кто же ты? Кто?

Вместо ответа Рогожкин сбросил с плеч рюкзак, выставил на стол бутылку водки, четыре банки тушенки, положил завернутую в газету краюху хлеба. Старик не обратил никакого внимания на автоматы, которые гости поставили в угол комнаты. Зато хорошо разглядел угощение, руками ощупав каждую банку. Он потеребил жидкую козлиную бороденку и быстро сменил гнев на милость. Добавил от себя плошку с солеными огурцами и несколько вареных картофелин.

– Ждете кого? – спросил дед.

– Ждем, – сказал Каширин. – Может, день-другой у вас поживем. Не возражаете?

– Живите. Вон матрас в углу.

Втроем сели к столу, перекусили. Старик не забыл о кошке, накрошил хлеба и плеснул воды в пустую консервную банку. Захмелевший после двух рюмок, он повалился на самодельный топчан, укрылся шубой из протертой до дыр мерлушки и мерно захрапел.

Рогожкину с Кашириным не осталось других развлечений, как разглядывать из окна белую от снега землю, повалившийся на бок забор и дом через улицу, пустой, не жилой. Каширин отказался допивать водку, и Рогожкин прикончил последнюю рюмку в одиночестве.

– Скоро здесь начнется такое, что станет жарко, – сказал и многозначительно икнул. – Мочиловка будет еще та. Вам когда-нибудь доводилось убивать людей?

– Нет, – покачал головой Каширин. – А тебе?

– Доводилось. Как-то я замочил одного придурка и сжег его в печи для мусора. Другого чувака еще живым закопал в могилу. У него были два пулевых ранения, а он все не подыхал. А у меня не было пули. А лопатой добить, рука бы не поднялась. Пришлось чувака… Того. Да.

– Чего, того?

– Говорю же, пришлось его живым хоронить. Когда я уходил из леса, земля на могиле еще шевелилась. Я стою и не знаю, что же делать. Мне казалось, он может выбраться оттуда, из-под земли. А вдруг? Могилка-то так себе, мелковатая. Ладно, хватит говорить всякие гадости.

Каширин надолго замолчал, переваривая услышанное. Он тяжело опустил голову и долго хмурился. Наконец, созрел вопрос:

– И как тебе это? Ну, убить человека?

Рогожкин сквозь зубы сплюнул на земляной пол.

– Ну, для меня это легче, чем убить собаку. Это запросто. Без проблем. Правда, после той истории с могилой, которая шевелилась, я не мог есть пару дней. Блевать хотелось. Ночами снилось всякое… Что он вылез и меня ищет.

Каширин, получив исчерпывающий ответ, передернул плечами, как в ознобе. От таких историй и вправду начинало знобить.

– Ты еще молодой. И вдруг такая жестокость. Значит, тебе это нравится, людей убивать?

Рогожкин, раздумывая над ответом, смотрел в белое окно.

– Не знаю. Не сказать, чтобы уж очень нравилось. Вообще-то, мне больше нравится врать.

Рогожкин заливисто расхохотался. Каширин почувствовал себя обманутым, последним дураком. Поверить в брехню о шевелящейся могиле мог только он. Каширину ничего не оставалось, как рассмеяться самому.

Глава четырнадцатая

Первый перекупщик скота появился в поселке утром второго дня. «Нива», на которой он приехал остановилась возле правления. Низкорослый казах в коротком полушубке и русский мужик в ватнике и меховой шапке вылезли из машины. Русский водитель поднял крышку капота и стал копаться в моторе.

Казах отошел от «Нивы» на приличное расстояние, но тут вспомнил, что здесь ходить одному не безопасно, можно встретиться с одичавшими собаками. Стая таких псов может запросто наброситься на человека, растерзать его в мелкие кровавые ошметки, обглодать до костей. Короче, ужас. Такие случаи были, сколько хочешь. Без ружья лучше не шастать по улице. Перекупщик вернулся к машине.

С заднего сидения достал двуствольное ружье ИЖ-43 двадцатого калибра. Повесив ружье на плечо, дулом вниз прикладом кверху, перекупщик отправился в ближний дом, к старухе Игнатьевне, у которой остановились Акимов и Галим.

Бабка, которую Акимов подробно проинструктировал, что и как говорить, встретила гостя на пороге в сенях. Загородила собой дверной проем, не давая перекупщику войти в дом.

– У меня внук захворал, – жалобно пропела старуха. – Не могу пустить.

Казах был удивлен и очень недоволен. Он привык останавливаться здесь, у старухи. И обычно расплачивался за постой требухой от коровы, которую забивали в деревне. Акимов с пистолетом в полусогнутой руке стоял в комнате. Он прижался спиной к стене, готовый пустить перекупщику пулю в висок, если тот заупрямится, оттолкнет старуху и войдет в дом силой.

– Ничего страшного, – сказал казах. – Я тоже болею. Кашель открылся. Зараза к заразе не липнет.

– Не могу пустить, – упорствовала бабка. – Никак не могу.

– Почему? Я рассчитаюсь ливером. Коровью печень вырежу.

Но старуху трудно было сдвинуть с места. От Акимова она получила добрый бакшиш: десять больших банок говяжьих консервов, хлеб и, главное, деньги.

– Максим сильно болеет, – повторила Игнатьевна. – Кажется, ноги у него гнить начали. Весь пошел волдырями и язвами. Мажу его мочевиной. Прижигаю язвы спиртом. Не помогает. Того и гляди, в гнойниках червяки заведутся. Слышишь, какой запах?

Казах повел носом, но смрадных запахов, исходящих от смертельно больного внука, не учуял.

– У самой кожа зудеть начинает, – продолжила старуха. – Как бы на меня болезнь не перешла. Или перешла уже? От этой хвори нее лекарства нет.

Казах брезгливо поморщился, отступил на шаг от старухи и сплюнул на ступеньки.

– Тьфу, зараза, так бы сразу и сказала.

Он повернулся и зашагал вдоль улицы искать дом, хозяин которого еще не сгнил заживо. Два другие дома, бывших на примете перекупщика, оказались на запоре. Пришлось отправляться по следующему адресу.

В это самое время Игнатьевна вернулась в дом. Акимов и Галим сели к столу, готовые из вежливости выслушать рассказ бабки. Водитель перекупщика, закончив копаться в моторе, до костей промерз на ветру. В полной уверенности, что его хозяин уже обосновался в доме старухи, он перемахнул низкий забор. Прямиком, не через калитку добежал до крыльца. Миновав сени, рванул на себя дверь комнаты, переступил порог.

Акимов, застигнутый врасплох, схватил лежащий на столе пистолет. Звук выстрела вспугнул собравшуюся под окном дома стаю ворон.

* * *

Каширин и Рогожкин устроили наблюдательный пункт не в комнате старика, из которой, считай, ничего не видно, а на тесном чердаке. Перед полукруглым оконцем накидали соломы, поверх нее постелили тряпки и одеяло. Получилось тепло, и даже уютно.

Когда на другом конце улицы, у правления, раздался тихий хлопок пистолетного выстрела, к небу взмыла стая ворон, Рогожкин решил действовать, не дожидаясь ракеты или другого знака.

Он распахнул створку окна в тот момент, когда казах в полушубке остановился на противоположной стороне улицы. Видимо, тоже услышал слабый хлопок. Перекупщик насторожился, стараясь понять, что это был за звук и откуда он донесся. «Нива» стояла на прежнем месте, на улице ни людей, ни собак не видно. Так что же это за звук? Перекупщик снял с плеча ружье.

Рогожкин подтянул к себе автомат.

– Сейчас кому-то будет очень больно.

Рогожкин поймал казаха на мушку, плотнее прижал к плечу приклад. Но цель находилась в движении. Мужчина медленно брел по улице, виляя из стороны в сторону, переходя от забора к забору. А Калашников – это не пристреленный карабин. Одиночным выстрелом цель не всегда достанешь. Рогожкин решил бить очередью. Он прошептал:

– Ну, сука, считай, ты умер.

Он передернул затвор, прищурил левый глаз. Каширин, не отрываясь, наблюдал за передвижением перекупщика.

– Чего ты шепчешь? – спросил он.

– Я говорю: чужая жизнь в моем прицеле. Жалкая жизнь неграмотного казаха. Наверное, его единственная радость – трахнуть кобылу. Представляю картину. Он спускает с себя штаны, становится на табуретку. Потому что иначе этот жалкий поц не достает до нужного места. И трахает кобылу.

– Почему кобылу?

– Потому что он патологически жаден. На приличную женщину не позволит себе истратить ни гроша. А жена такому страшному говнюку не дает.

– Слушай, тебя случайно самого не судили за зоофилию или развратные действия? Ты очень грамотно, со знанием дела все излагаешь.

Каширин тихо рассмеялся. Казах на другой стороне улице остановился, настороженно повел головой, он словно услышал и этот тихий смех. Рогожкин, погруженный в свои мысли, не собирался обижаться на Каширина. Он опустил автомат.

– И у этого несчастного человека я собираюсь отнять последнее: его жалкую жизнь. Стыдно за себя. Первый раз в жизни довелось кого-то убить. И этот кто-то нищий казах зоофил. Даже рассказать об этом кому из знакомых противно.

– А может, у него большое стадо верблюдов, табун лошадей, – предположил Каширин. – Тут в Казахстане, до сих пор так: чем больше имеешь скота, тем выше твой общественный статус. А может, он недавно прикупил землю, на которой найдут нефть.

Рогожкин снова поднял автомат, совместил с прицелом основание мушки. Казах покопался в карманах полушубка, вытащил пачку сигарет, зажигалку. Опустил голову, закрывая огонек от ветра, прикурил.

– Ладно, вы меня уговорили, – сказал Рогожкин. – Все. Дырявлю этому чурке очко.

Рогожкин указательным пальцем надавил спусковой крючок, выпустил очередь. Пули разошлись веером, лишь одна по касательной задела ногу казаха. Тот упал коленями на снег, выронил двустволку. Ощупал рану рукой.

Пуля прошла ниже колена, разорвав икроножную мышцу. Казах, поняв, что ранение довольно легкое, поднял ружье к себе. Оставаясь стоять на коленях, стал водить стволом по сторонам, стараясь угадать, откуда в него стреляли. Раскрыто чердачное окно противоположного через улицу дома. В окне виднеется чья-то белокурая башка.

Не раздумывая, он пальнул по окну сперва из одного ствола, затем из другого. Рогожкин пригнулся, Каширин распластался на сене, зачем-то закрыл голову руками. Двуствольное ружье высило, шестнадцать картечин, вылетевших из стволов, прошли мимо цели. Лишь одна картечина застряла в оконной раме. Стрелявший, желая перезарядить ружье, полез в карман за патронами.

Рогожкин, в распоряжении которого было время и позиционное преимущество, поднял голову. Вскинув автомат, дал длинную очередь. На этот раз одна пуля разорвала тулуп, угодила казаху в плечо. Другая пуля вошла в грудь, третья в бедро уже простреленной ноги.

Перекупщик упал лицом в снег. Через минуту пришел в себя. Стал выбрасывать вперед руки, словно старался поплыть по снегу. Попытался отползти за забор, но не прополз и метра. То была лишь затянувшаяся агония. Человек харкнул кровью и умер.

* * *

Рогожкин положил автомат, на коленях добрался до люка, спустился по приставной лестнице вниз. Каширин последовал за ним. В комнате Рогожкин уселся на стул у окна. Степана Матвеевича звуки выстрелов не испугали.

– Что, убил кого? – спросил старик.

– Убил, – кивнул Рогожкин. – Твоего земляка. Слушай, дед, у тебя дури нету? Покурить.

– Дури? – переспросил Степан Матвеевич. – Какой еще дури?

– Ну, анаши, – Рогожкин нервно кусал ногти.

– А, каннабиса, – догадался дел.

Он повалился на колени, нырнул под койку и вытащил жестянку из-под чая плотно закрытую крышкой. Дед поставил банку на стол, мол, кури, сколько хочешь. Рогожкин достал из кармана пачку папирос, размял одну, высыпая сухой табак на стол. Открыв крышку, понюхал содержимое банки.

Каширин постоял среди комнаты, наблюдая за этими манипуляциями. Рогожкин перетер пальцами соцветия марихуаны, смешал табак с травкой. Каширин заметил, как дрожат руки Рогожкина, набивавшего косяк. Рогожкин прикурил, сделал несколько мелких затяжек.

– Зря ты балуешься этой дрянью, – сказал Каширин.

– Может быть, и зря.

Дед просунул голову в воротник вязаной фуфайки и выбежал из дому. Из окна было видно, как старик дошел до убитого казаха, склонился над ним и долго так стоял. Словно хотел окончательно убедиться, умер перекупщик или еще дышит. Наконец, старик что-то решил для себя. Расстегнул полушубок убитого, стал шарить в его брюках. Затем перевернул убитого на бок, осмотрел задние карманы.

Каширин, наблюдая, как старик обворовывает убитого, брезгливо морщился. Видимо, мародерская добыча бывшего агронома оказалась совсем жиденькой. Осторожный перекупщик не держал деньги при себе. После обыска карманов дед остался с пустыми руками и довольствовался ремнем, который вытащил из брюк мертвеца. Паразит перекупщик даже часов не носил. Дед долго рассматривал овчинный тулуп, простреленный и залитый кровью, но смекнул, что с такой обновы больше беды, чем пользы.

Каширин топтался на месте, не зная, чем утешить своего молодого товарища.

– Не переживай, – сказал Каширин. – Ну, убил ты скупщика краденого скота. Не самого лучшего человека на земле.

– Да, не лучшего человека, – повторил, как эхо, Рогожкин.

– Я уверен, он был еще тот говнюк, – сказал Каширин. – Я бы при жизни с этим казахом рядом срать не сел. А ты так переживаешь.

– Переживаю…

Рогожкин поднял голову. В его глазах стояли слезы. Каширин присел к столу, протянул руку и потеребил Рогожкина по волосам.

– Скоро все кончится, – сказал Каширин. – Мы уедем отсюда навсегда. Оставим на память старику агроному пару банок консервов и свое грязное белье. Пусть донашивает и радуется.

– Да, скорее бы все кончилось, – Рогожкин раздавил недокуренную папиросу о каблук ботинка.

* * *

Глава фирмы «Орфей» Яков Семенович Гецман последние двое суток не находил себе места. Транспорт из двух «Уралов» и «Жигули», сопровождавшие грузовики, исчезли неизвестно куда.

От своего человека в Гецман получил сообщение, что все в ажуре, машины видели на выезде из Самары. Грузовики остановили для досмотра сотрудники дорожно-постовой службы, проверили документы, в кузова не заглядывали. Машины двигались к Оренбургу и благополучно туда доехали. Воронцов и Гуж из Оренбурга связались по межгороду с Гецманом, доложили, что они на подъезде к границе с Казахстаном. Возможно, к утру будут на таможне. Оттуда через знакомого офицера снова свяжутся с Гецманом. И все…

Прошло двое суток. Других известий не поступало.

Гецман утешал себя тем, что оренбургские степи не Москва, оттуда не так просто дозвониться. И потом, грузовики не новые, случись поломка, даже пустяковая, можно надолго залипнуть на каком-нибудь проселке. Да мало ли обстоятельств, которые не учтешь, не предвидишь. Все это так, но душу не отпускала тревога.

Уже завтра люди, которые встречают груз в пригороде Чимкента, будут на месте. А встречать им нечего. Разумеется, они будут ждать день, другой, третий… А потом получатели груза вынырнут в Москве и зададут Гецману неприятные вопросы. Чем крыть? Я не знаю, куда подевались грузовики, но они обязательно найдутся. Даю слово… Слово кого: джентльмена, бизнесмена, честного человека? Эти неграмотные чурки и таких выражений не знают. Нет, это не серьезно, просто детский лепет. Хорошо бы грузовики действительно нашлись.

В два часа дня Гецман вышел из офиса, сел в автомобиль и велел водителю ехать в Красногорский район, на дачу своего ближайшего друга и делового партнера Романа Марковича Уманского. Дача это не кабинет, не кабак, там можно спокойно поговорить, отвести душу, не опасаясь накинутой гэбешниками прослушки.

Уманский пожилой человек с большими деньгами и длинным острым языком. Он любит трепаться, не задумываясь о последствиях. Его художественный свист не всем нравится, но Уманского терпят, потому что у него деньги и связи.

Гецман отпустил машину у ворот дачи, наказав водителю вернуться за ним через пару часов. Автомобиль укатил, а Гецман прошел через калитку. Кивнул охраннику, похожему на отожравшегося бульдога. Сходство с собакой дополнялось тем, что охранник, нес вахту в будке, похожей на собачью конуру.

Скинув пальто на руки прислуге, Гецман прошел в большую комнату. Уманский, только что плотно отобедавший, сидел в любимом кресле у камина. На дне зажатого в руке стакана плескалась сорокоградусная микстура двадцатилетней выдержки.

Гецман потряс жилистую руку Уманского, не стал отказываться от коньяка. Он сел во второе кресло, менее удобное, чем хозяйское, маленькое, протянул ноги к камину. Глотнув коньяка, коротко поделился с компаньоном невеселыми мыслями.

– Сейчас рано об этом говорить, – махнул рукой Уманский. – Куда пропали грузовики? Эта тема станет актуальной через день, даже через пару дней. Если они действительно пропали. Лучше подумай о хорошем. Подумай, сколько мы заработаем.

Гецман меланхолично кивал головой и смотрел на огонь. Слишком рано подсчитывать барыши. Может, лучше подсчитать убытки?

– Оружие резко возрастает в цене перед началом боевых действий в каком-нибудь регионе бывшего Союза, – говорил Уманский. – После окончания боевых действий оружие дешевеет. Так было всегда. И о том, что где-то начнутся боевые действия, заинтересованные лица знали заранее, рынок начинает лихорадить. Так, еще за полгода до начала войны в Абхазии, чеченские бандиты, которые делят с солнцевскими Южный порт, вдвое подняли сборы с торговцев автомобилями. Ну, это к слову.

Гецман решил возразить:

– В последнее время цены на оружие относительно стабильны.

– Но в Таджикистане боевые действия ведутся постоянно – это хороший рынок. Но их рынок имеет свою специфику, ее надо понимать. Например, в Москве укороченный Калашников «сучка», стоит дороже обычного в полтора раза. Потому что это городской вариант, такой автомат помещается в спортивной сумке. А для боевых действий больше подходит сорок седьмой Калашников. Или новый сотый. Там высоко котируются средства противовоздушной обороны. Ну, еще крупнокалиберные пулеметы, автоматы Калашникова с подствольными гранатометами, огнеметы «Шмель». Это товар первого сорта. И, разумеется, всегда в цене боеприпасы и взрывчатка.

Гецман достал блокнотик, сделал в нем пометку. Затем сходил к столу и плеснул из большого хрустального штофа в стакан коньяка.

– Я не говорю, что нельзя продать пистолеты, – говорил Уманский. – Можно. Но пистолеты это так, семечки. Но суть проблемы вот в чем. Покупать стволы и боеприпасы в Москве таджикам нет смысла, потому что здесь оружие дорогое. Калашников – 800 баксов, «ТТ» – 300. Это высокая цена. Для таджиков. Дешевле купить в Чечне или в Осетии. Но есть и другой вариант. Сейчас многие военные части меняют дислокацию. Во время переездов с места на место, часть оружия может, так сказать, потеряться. Ну, потом его спишут или как. Это не наша проблема. Поэтому мы и действуем через военных. Источник поступления оружия – надежный. О его происхождении скажу только одно – оружие пришло с севера.

– Главное – это безопасная транспортировка, – вставил Гецман. – Ну, для этого нужно иметь связи, каналы, прикрытие. Все это вы обеспечили.

Уманский, зацикленный на своих размышлениях, не слушал.

– Но опять же цена… Да, у военных она значительно ниже, чем в на черном рынке в Москве. Но сами таджики, повторяю, бедные. Тут и появился вариант, приемлемый для обеих сторон. Это бартер. Мы им оружие. Они нам героин. Сейчас Москва завалена героином, лично я знаю десяток мест, где дозу можно получить за бесплатно, на пробу. Но сам героин разный, попадается паршивого качества, много разбавленного дерьма. А у таджиков классный афганский героин. Его много, очень много. А цена смешная, копейки по московским меркам.

Якову Семеновичу хотелось сказать, что все это он и так знает наизусть. Что он лично участвовал в операции на всех ее этапах. Лично собирал грузовики в дорогу, сам перенянчил каждый ящик, каждую бочку с боеприпасами, каждый ствол. Но он деликатно молчал, давая Уманскому возможность поупражняться в словоблудии. Гецман смотрел на огонь в камине, но видел преисподнею. «Куда делись грузовики?» – спросил он самого себя. Ответа не было.

…Покидая теплый гостеприимный дом своего старшего друга Уманского, Гецман выключил спрятанный под пиджаком портативный диктофон.

* * *

Гецман вернулся в свой офис вечером, задержался в приемной справиться у помощника, не было ли новостей. Тот отрицательно покачал головой и кивнул на мужчину, сидевшего у окна. Гецман повернул голову. Да, у посетителя запоминающаяся внешность: мордоворот с бритой наголо шишковатой башкой. Мужчина поднялся со стула:

– Я Литвиненко Пал Палыч. Насчет меня вал должен был позвонить…

Литвиненко назвал фамилию известного всей Москве адвоката.

– Ах, да, да. Как я мог забыть?

Гецман прижал руку ко лбу. Действительно с утра пораньше ему домой позвонил этот адвокат, совершенно бесцеремонный, отвязанный тип. Он просил, чтобы Гецман сегодня же встретился с одним деловым человеком, по фамилии Литвиненко. Якобы у этого Литвиненко имеется к Гецману важный разговор, все подробности при встрече, они не для телефона.

«Ну, пусть приходит в четыре», – проворчал Гецман. «Ты поговори с ним нормально, по-человечески, – сказал адвокат. – Я за него ручаюсь. Он очень хороший и порядочный человек». Естественно, адвокату верить нельзя. Ко всякому его слову надо приделывать знак минус, если говорит «хороший и порядочный человек», понимай наоборот. Тем более у Литвиненко на морде и бритой лысине написано, какой он хороший человек.

Адвокат водит дружбу с человеческими отбросами, защищает всякую мразь, отпетых ублюдков. И, главное, за всю свою жизнь он не сказал ни слова правды. Но и отмахнуться от его просьбы было не слишком этично, вообще неразумно. Как-никак известная личность и вообще…

Гецман пожал руку Литвиненко, выдавил из себя улыбку и даже извинился за то, что опоздал. Как некстати этот чертов посетитель, как не ко времени. Выгнать бы его пинком в зад, чтобы с лестницы летел и кашлял. Но Гецман дал обещание.

Он проводил Литвиненко в кабинет и был столь любезен, что разрешил ему курить. Посетитель развалился в кресле и начал с короткого лирического предисловия.

– О том, что я вам хочу сказать, известно одному мне, ну, еще двум-трем заинтересованным лицам, – заявил Литвиненко. – Я не хочу, чтобы эта история получила огласку. Чтобы это дерьмо всплыло. Вы знаете, я знаю. И хватит. Так вот, я представляю интересы фирмы «Меган». У нашей фирмы есть дочерний инвестиционный фонд «Горизонт». До недавнего времени этот фонд возглавлял некто Евгений Викторович Каширин. Мы ему доверяли, Каширин мог самостоятельно принимать важные решения. Другими словами, мог бесконтрольно распоряжаться нашими деньгами.

Гецман слушал посетителя не слишком внимательно. Даже не старался понять, чего от него хочет этот бритый фашист. Правда, фамилия Каширин показалась Гецману знакомой.

– Да, да, разумеется, – не к месту вставил он. – Доверяй, но проверяй.

– Короче, мы влетели на большие деньги. Каширин вошел в сговор еще с одним мошенником. Видимо, слил деньги в офшор. А потом удрал из Москвы в неизвестном направлении. Мы, естественно, предприняли меры, чтобы найти этого… Я не могу его даже человеком его назвать.

– Какое отношение все это имеет ко мне?

– Минутку терпения. Мы навели справки, кое-что выяснили. Ваша фирма направила в Казахстан пару автомобилей с каким-то грузом. Короче, Каширин каким-то образом попал в число ваших водителей.

Гецман забыл о посторонних мыслях. Теперь он настороженно вслушивался в каждое слово посетителя. Ни фига себе, заявка. Приходит человек с улицы, какой-то там знакомый знакомого, и заявляет, что ему известно нечто такое, что Гецман держал в строгой тайне. Оказывается, этот хмырь осведомленный человек. Слишком осведомленный в чужих делах. Да, паскудный денек выдался. И каких еще сюрпризов ждать?

– Чем я могу помочь? – голос Гецмана дрогнул от волнения.

– Мне надо знать, под каким камнем искать эту змею? Где найти Каширина?

– А мне надо знать: откуда у вас эта информация?

– Мы вышли на парня по фамилии Рогожкин, который пригласил Каширина в эту компанию. Довожу до вашего сведения, что этот Рогожкин находится в оперативной разработке ментов. Его подозревают в угоне автомобиля. И в убийстве владельца этой тачки. Каширин тоже под следствием, под подпиской о невыезде. И эти подонки ведут машины с вашим грузом.

– Водителей набирал не я, – сказал Гецман. – Точнее, грузовиками должны были управлять совсем другие люди. Другие водители. Но они ехали в одной машине, возвращались со свадьбы, попали в аварию. Теперь вот в больнице. Эти водители… Они случайные люди. Их набирал мой завхоз. В авральном порядке. По контракту я должен был поставить в Казахстан солярку…

– Характер груза меня не интересует, – сказал Литвиненко. – Меня интересует только Каширин. Поймите, я не останусь в долгу. Услуга за услугу.

Гецман встал из кресла, прошелся по комнате. Он чувствовал себя совершенно ошарашенным, он не мог продолжить разговор.

– Боюсь, не смогу помочь, – сказал он. – Я не знаю, где сейчас находятся машины. Оренбург они проехали. А дальше… Надеюсь, какая-то неисправность. Мелкая поломка. Грузовики не иголка, найдутся. Оставьте свои координаты. Как только…

– Как только, так сразу перезвоните. Прошу вас.

Гецман обещал позвонить, как только появятся новости. Литвиненко написал на визитной карточке номер своего мобильного телефона, положил ее на стол. Пожав ватную руку Гецмана, вышел из кабинета.

Глава пятнадцатая

К вечеру стало ясно, что других перекупщиков сегодня ждать бесполезно. Или приедут завтра или вообще не явятся. Рогожкин нес дежурство на чердаке. Каширин устроился в комнате. Накрывшись старым ватником, дремал на матрасе, брошенным у двери на земляной пол.

Сон привиделся такой сладкий, что пробуждение казалось невозможным. Даже не сон, совсем близкие воспоминания. Каширин у своего приятеля, известного художника, только что открывшего собственную ультра модную галерею. Закончилась торжественная часть мероприятия. Все слова сказаны, красноречие иссякло. Наступает то, ради чего все собрались. Пышный фуршет, под который художник отдал самый просторный зал, стены которого украсил лучшими своими работами.

На этот огонек слетелся весь московский бомонд. Вокруг Каширина собралось столько звездных личностей, что кажется, ты не живешь, а листаешь иллюстрированный журнал. Певцы, фотомодели, актеры, гомосеки, дикторы с телевидения. И даже кинорежиссер, сам себя объявивший культовым режиссером.

Публика паршивая, выпендрежная, глубоко чуждая деловому человеку. Но можно получить удовольствие и в этой компании. Каширин искал и нашел собеседника под стать себе, директора крупной финансовой компании Хохлова.

Они заняли удобное местечко, затеяли разговор о делах, потому что ни о чем другом говорить не умели. Впрочем, слова не имеют значения. Два мужчины стоят у праздничного стола и, как умеют, наслаждаются жизнью. Пробуют закуски, пьют шампанское, разглядывают шлюх в дорогих вечерних платьях, норковых палантинах и бриллиантах. Но вдруг Каширин замечает, что шампанское в бокале слегка горчит.

Он делает жест официанту, просит новый бокал «Дон Периньон». Каширин подцепляет вилкой лоснящийся золотым жирком кусочек семги, подносит рыбу ко рту. И не может проглотить, кусок не лезет в горло. Семга попахивает то ли коровьем навозом, то ли человеческими экскрементами. Запах такой резкий, явственный, отвратительный, что Каширина начинает поташнивать. «Нет, эту тухлятину невозможно есть», – он стряхивает семгу с вилки.

Окружающие дамы и господа оборачиваются, шепчутся. Каширин начинает кашлять взахлеб. Чувствуя неловкость момента, к нему подходит художник, виновник торжества. Но поздно. Тошнотворные запахи становятся все крепче. Хозяин галереи что-то говорит, но Каширин не слышит слов. Он борется с физиологической потребностью блевонуть на стол с закусками.

Каширин сгибается пополам, хрипит. Ему нечем дышать. Дамы в норковых палантинах разлетаются в стороны, как испуганные бабочки.

…Он открыл глаза, перевернулся с боку на спину. Полумрак. Низкий закопченный потолок. На веревке, протянутой вдоль стены, болтаются ароматные дедовы портянки, век не стираные, черные от грязи. Слышен чей-то шепот. «Боже мой, где я?» – спросил себя Каширин. «Где я, и как сюда попал?» – он протер глаза кулаками. Сон кончился, но отвратительные запахи остались.

На земляном полу перед лицом Каширина стояли галоши деда Степана Матвеевича. В эти галоши старик обувался, когда шел на улицу справлять большую нужду. Видно, в темноте вляпался в дерьмо и притащил его в дом на своих галошах. Обувку поставил под самым носом спящего Каширина.

Так недолго и задохнуться, – решил Каширин. Воздух в комнате был спертый, пропитанный запахами немытых человеческих тел, нездоровых газов, которые перли из старика, как из поганой трубы.

Вдохнешь эти ароматы, и хочется прополоскать рот. Запахи штрафной лазарета, где лежат солдаты, страдающие желудочными болезнями, в сравнении с этими духом – чистый озон. Воздух весеннего леса.

* * *

Каширин вскочил с матраса, резво подбежал к окну и распахнул форточку. Потянуло ветерком. На столе потрескивала, оплывала сальная свеча. Дед скреб ножом и бросал в кастрюлю с водой картофелины, мелкие, как грецкие орехи. Напротив него Галим, зашедший на огонек, от нечего делать тасовал засаленную колоду карт.

– Проснулись? – спросил он.

Каширин показал пальцем на заляпанные рыжим дерьмом дедовы галоши. Помахал ладонью перед носом.

– От такого проснешься.

Галим рассмеялся. Каширин сел к столу, чтобы избавиться от навязчивых запахов, достал из пачки сигарету, прикурил от свечи. Болели бока, будто Каширин спал не на матрасе, а на заборе. Галим был рад, что проснулся человек, с которым можно переброситься парой умных слов. Собственно, ради этого он и пришел сюда.

– А я зашел вас проведать, – сказал он. – Возможно, другие перекупщики не приедут. Назаров мог договориться, что отдаст угнанный скот в одни руки. Вот и приехал один человек.

– А почем при нем не нашли денег?

– Перекупщики люди осторожные. Они бояться бандитов, бояться продавцов. Наверняка он спрятал деньги где-то поблизости, в степи, в тайнике. Теперь деньги не найдешь.

– Жалко деньги, – вставил слово дед. – Ой, жалко.

Каширину не было жалко чужих денег. Ближе к вечеру казаха перекупщика и его водителя схоронили в одной могиле на огороде старика. «Ниву», на которой они приехали, заперли и оставили стоять на том же месте. Расчет простой. Когда Назаров появится, первым делом начнет искать, где остановился покупатель. Пойдет в дом к старухе, а там… Короче, там все и кончится.

– Вы друг Акимова? – спросил Галим.

– Я в этой компании человек чужой, случайный, – сказал Каширин. – В Москве меня не ждет ничего, кроме больших неприятностей. Поэтому я здесь.

– Чем вы занимались в Москве?

– Я был финансистом. У одних богатых людей брал деньги, отдавал их в пользование другим богатым людям. В свободное время посещал разные компании, светские тусовки. В присутствии женщин употреблял слова «ликвидность» и «менеджмент». Поэтому слыл остроумным человеком. И еще: у меня были деньги. Были, да сплыли.

– Значит, вы многого добились в жизни?

– Не многого, но кое-чего. И не потому что подставлял всяким педикам из начальства свой зад. И не потому что, сосал у больших людей. Я сделал себя сам. И потерял все тоже по своей вине. А вы долго тут учительствовали?

– Почти всю жизнь, – сказал Галим. – Теперь мне живется тяжелее, чем другим.

– Почему тяжелее?

– Я учился в Москве, в педагогическом институте. Я видел другую жизнь, хорошую. Мне есть, с чем сравнивать. Вот оттого мне и хуже других. Раньше здесь была все по-другому. Потом не стало работы. Люди ушили, потому что человеку здесь больше нечего делать. Сюда пришли разорение и нищета. Средневековье.

– Понятно, – кивнул Каширин. – Я хочу знать, что тут происходит. Скажите, этот Назаров, кто он такой? Что он за буй с горы?

– Раньше он был оператором насосной станции. Теперь известный всей округе бандит. У него свои люди, которые угоняют скот из России. Теперь это выгодный промысел.

– Я спрашивал Акимова, что за личные счеты между ним и этим Назаровым. Акимов неприятно говорить об этом. А мне нужно знать, ради чего все это? Кровь… Хоть вы мне объясните.

– Да тут рассказывать особенно нечего. Назаров вырезал всю семью Акимова.

– Как это так, «вырезал»? Взял и вырезал?

Дед бросил чистить картошку. Видно, и ему хотелось послушать рассказ.

– Эта история не сегодня началась, – сказал Галим. – И разворачивалась она у меня на глазах…

* * *

Акимов служил в армии рядом с Алма-Атой. После службы не стал возвращаться в Москву, нашел невесту казашку, но той запретили выходить за русского. Тогда Акимов окончил землеустроительный техникум. Попал по распределению в то село, где сожгли закусочную, работал бригадиром мелиораторов. Женился на Гале, русской, заместителе колхозного бухгалтера.

К моменту, когда стряслась беда, у них уже подросли двое мальчишек. Старшему Вадиму было восемь, младшему Саше шесть.

Стояло лето, такое жаркое, душное, что все ходили как чумные от этой жары. Может, именно жара сыграла злую шутку, превратила людей в скотов. Все началось с такого пустяка, что он и разговора не стоит. Акимова вызвали в Актюбинск, на какое-то республиканское совещание. В это время к Гале из Мартука приехал ее младший брат Сергей. Галя с братом сидела в правлении колхоза. Тут на машине подъехал Назаров.

Он месяц назад купил «Жигули». Новая машина в здешних местах и в те времена большая редкость. Назаров зашел в правление, он торопился к своему другу, который собирался жениться на следующей неделе. Назаров оставил ключи от машины, попросил Сергея отогнать «Жигули» во двор школы, если он сам не вернется через час.

Что произошло потом, теперь уж мало кто вспомнит.

Сергей ждал Назарова в правлении почти три часа. Под вечер отогнал машину, куда тот просил, на школьный двор. Когда Назаров, уже выпивший, пришел забрать «Жигули», на них не хватало задних колес. Назаров пришел в ярость и отправился в дом Акимова разбираться, кто снял колеса с новой машины. Назаров был не слишком пьян, он бывал и хуже.

Возможно, дело решилось бы миром. Назаров немного остыл, успокоился. Но после разговора с Сергеем, он вернулся в свою компанию, добавил еще, и еще…

Было уже совсем темно, когда Назаров с приятелями решили снова выяснить, куда укатились колеса. Это была жаркая безветренная ночь. Очень страшная. Степь, пропитавшаяся дневным зноем, ночью дышала, отдавая накопленное тепло. Встала бордовая луна, и не единого, даже легкого, дуновения ветра.

Назаров вместе с друзьями приехали на тракторе с прицепом к дому Акимова. Компания собралась человек из десяти, все местное отребье, шпана и воры, все сильно пьяные. Вломились в комнату, избили Сергея, отобрали у Галины охотничье ружье ее мужа. Сергей выпрыгнул из окошка, попытался убежать. Его застрелили в спину.

Теперь что-то нужно было делать со свидетелями убийства. Женой Акимова и его двумя мальчишками. Обыскали дом, но больше патронов к ружью не нашли. Тогда они затолкали Галину с детьми в прицеп. Жители соседних домов слышали крики о помощи и выстрелы, но никто и пальцем не пошевелил, никто не помог.

Женщина кричала так, что стекла в окнах дрожали. Но кому охота связываться с компанией пьяных ублюдков, к тому же вооруженных? Единственный на всю округу милиционер Урусбаев, участковый инспектор, весь тот вечер и ночь валялся пьяным в своем сарае.

Детей и женщину вывезли в лесопосадки, рядом с насосной станцией. Галине связали руки, ее держали в прицепе, а детей отвели к молоденьким деревцам на краю поля. Назаров вернулся, нацедил ведро бензина и снова ушел. А дальше Галина видела, как из лесопосадок выбежали два горящих факела, ее дети. Дети бежали к трактору…

Потом пришла ее очередь.

Бензина у убийц осталось только на донышке ведра. Они добавили немного солярки, решили, что для женщины и этого хватит. Короче, ее убили, но не до конца. Утром Галину обожженную, едва живую, нашили в лесопосадках. Рядом с трупами детей.

Акимова вызвали телеграммой. Когда он приехал, все участники этой истории успели протрезветь и разбежались из села. Галю долго лечили в районном центре. Акимов не отходил от ее кровати. Говорили, что ее надо вести в Москву, делать несколько пластических операций. Обещали, что вечерами Галя сможет выходить на улицу, и прохожие не будут от нее шарахаться. Только волосы на голове больше никогда не вырастут.

Но до пластической операции дело не дошло. Галя начала заговариваться, перестала узнавать мужа.

Из ожогового отделения городской больницы ее отправили в клинику для душевно больных. Там у Галины окончательно помутился разум, она перестала разговаривать с людьми. Целыми днями лежала на кровати, накрывшись одеялом с головой. Она боялась посмотреть на себя в зеркало. И люди боялись на нее смотреть.

В какой-то праздник в больнице устроили банный день, врач велел Галине помыться после того, помоются другие больные. Она осталась одна в банном отделении, села в теплую ванну и вскрыла вены осколком стекла.

Акимов похоронил жену в райцентре. Потом вернулся в село и полусмерти избил участкового инспектора Урусбаева, который проспал все на свете. От побоев милиционер оглох на оба уха.

Состоялся суд. Акимов за нанесение тяжких телесных представителю власти получил всего лишь пятерочку, хотя мог схлопотать все восемь, а то и двенадцать. Судейские учли смягчающие обстоятельства. В колонии Акимов боялся только одного: Назаров погибнет раньше, чем они с ним встретятся.

Спустя год в Карубутаке за драку в вокзальном ресторане задержали Назарова и двух его приятелей, что были с ним той ночью. В убийства детей и мужчины взял на себя друг Назарова, психически больной наркоман по кличке Гиря. Его приговорили к исключительной мере. Назаров получил три года исправительных работ за недонесение об убийстве, но вышел на волю уже через год. Акимов отсидел от звонка до звонка.

Он вернулся в село. Но за эти годы много изменилось. Колхоз развалился, люди разъехались. Самого Акимова мало кто помнил. Назаров тоже не сидел на месте. Он пытался найти удачу в больших городах. Его след потерялся. Акимов пытался искать Назарова. Но нашел только одного из его приятелей. Тот пьянствовал в Баскудуке, а когда просыхал, трудился счетоводом в заготовительной конторе.

Утром сослуживцы обнаружили мертвого счетовода на рабочем месте, раздетым догола. Следствием руководил казах, год назад отчисленный за неуспеваемость из юридического института. Следователь, не назначив экспертизы, решил так: русский счетовод, будучи пьяным, конторскими ножницами случайно перерезал себе бедренную артерию. И изошел кровью за три минуты, даже на помощь позвать не успел. Дескать, такое бывает. Вроде как, сплошь и рядом счетоводы кончают жизнь подобным способом, с помощью ножниц.

Когда закончились все деньги, Акимов вернулся туда, где родился, в Москву. Перед отъездом Галим обещал ему сообщить, если Назаров появится в этих местах. Акимов тогда сказал: «Или я найду эту тварь или сойду с ума. С этим нельзя жить». Прошло много времени, Назаров появился. Но не один, с новыми друзьями.

Галим закончил рассказ, вытащил из кармана рубашки бритву и стал срезать лезвием отросшие ногти. Дед, дослушав повествование, снова принялся скрести ножом мелкую картошку.

– А где были вы, когда убивали детей Акимова? – спросил Каширин.

– Я торчал у себя дома, это на другом краю села. Болел. У меня был приступ лихорадки. Обо всем узнал только утром. Теперь вы понимаете, почему Акимов не любит вспоминать свое прошлое? – спросил Галим.

Каширин кивнул.

– Да, теперь я его понимаю.

– Я пойду. Если Назаров не приедет завтра, возможно, он совсем не появится. Зря только ждем.

– Ну, если он не появится? Что тогда? – спросил Каширин.

– Не знаю.

Галим поднялся на ноги, шагнул к двери.

* * *

Всю ночь Рогожкин боролся со сном и ждал, когда его сменит Каширин. На чердаке пахло сухим сеном, где-то совсем рядом шуршали мыши. Он распахнул окно. С улицы потянуло не холодом, а промозглым влажным теплом.

По небу медленно плыли голубые серебристые облака. Снег, покрывавший землю еще вечером, растаял почти без остатка. Лишь кое-где на черной земле светились белые проплешины. Луны нет. Видимо, романтический юноша казах отдал луну вместо калыма родителям своей возлюбленной, а заодно уж ссыпал в их бездонные сундуки все звезды с неба.

Рогожкин уловил на улице какое-то движение. Он высунулся дальше из окна. Увидел, как вдоль улицы, от правления к околице, несется стая собак. «Что это? – подумал Рогожкин. Псовая охота?» Собаки, перегоняя одна другую, пробежали мимо дома и исчезли в темноте. Рогожкин покрутил головой, но псы больше не появились.

Тогда он придумал себе занятие. В углу он нашел стопку местных областных газет десятилетней давности. Чтобы не уснуть, повесил на кривой гвоздь горящий фонарик и решил развлечься чтением. Свет от фонарика слабый, но текст на желтых полу истлевших страницах разобрать можно. Однако развлечение оказалось таким веселым, что скулы до боли сводила неудержимая зевота.

С грехом пополам Рогожкин осилил две статьи: о проблемах горняков и вторую, о задержании на месте преступления матерого самогонщика, спаивавшего негодной сивухой всю округу. Дальше читать эту беспросветную белиберду не осталось сил. Но и спать нельзя.

Рогожкин посмотрел на наручные часы, скоро рассвет. Осталось продержаться всего час, затем он разбудит Каширина, а сам завалится на матрас и отоспится до полудня. Рогожкин глотнул воды из фляжки и тут услышал странный хлюпающий звук. Что это? Вода во фляжке булькнула?

Он погасил фонарик, высунул голову в окно. Ни черта не видно. Но вот новый хлюпающий звук. Будто на другом конце улицы кто-то по уши застрял в месиве из талого снега и грязи, и теперь пытается выбраться из этой субстанции. Рогожкин высунулся еще дальше. Ветер налетал порывами, бросал в лицо водяные брызги.

С новым порывом ветра до Рогожкина долетели то ли шорохи, то ли тихие человеческие голоса, не понять. И вот, наконец, ясный звук, который ни с одним другим не спутаешь, – коровье мычание.

Рогожкин на ощупь добрался до люка, спустился по перекладинам приставной лестницы, толкнул Каширина. Тот застонал во сне. Старик агроном тоже проснулся, сел на лежанке. Спустил ноги, прислушался.

– Просыпайтесь, – Рогожкин теребил Каширина за плечо.

– Что, что такое? – тот сел на матрасе. – Что?

– Начинается, – прошептал Рогожкин. – Они идут. Коров гонят.

Рогожкин снова полез наверх. Каширин последовал за ним, спросонья едва не свалился с лестницы, но, взмахнув руками, удержал равновесие. Когда он подполз к чердачному окну, стадо коров уже растянулось вдоль улицы. Людей на лошадях в темноте не было видно, но слышались их голоса. Чей-то низкий простуженный голос:

– Давай к правлению, мать их.

Другой мужчина что-то ответил, но так тихо, что Рогожкин не разобрал слов. Щелкнул кнут. Коровы, исхудавшие после долгого перехода, брели медленно, устало. За последние дни они отмахали больше ста километров, и за все время не ели ничего кроме негодной сухой травы.

* * *

Величко проснулся ночью от странного неудобства в животе. В прежние времена его желудок легко переваривал ржавые гвозди. Но если человек, находясь в неволе, годами хавает крапивную баланду и перловку, сдобренную машинным маслом, испортить желудок немудрено. Несколько дней кряду, пока гнали сюда машины, пока колесили по казахским степям, Величко питался всухомятку.

И вот теперь застарелый гастрит напомнил о себе тупой непроходящей болью. «Может, там, в желудке, образовалась дырка? – с беспокойством думал Величко. Или еще что-то такое… Такое…» Короче, надо бы показаться врачу, сделать рентген. Но до ближайшего врача пять пролетов по сто верст. Да и то не врач окажется, а какой-нибудь забывший азбуку ветеринар забулдыга. Ему только коровам хвосты крутить, а не людей лечить. А сколько же пилить до ближайшего рентгеновского аппарата? Считай вдовое дальше, не меньше тысячи верст. Придется рассчитывать только на себя. Чтобы успокоить желудок, хорошо бы съесть что-нибудь горячее. Тарелка сдобренной маргарином каши – верное средство от боли.

Величко долго ворочался в спальном мешке, но желудок ныл не переставая. Не хотелось вылезать с нагретого места, но пришлось. Боль не утихала. Как некстати. Величко расстегнул «молнию», вылез из мешка, натянул ватные штаны, фуфайку и сапоги с обрезанными голенищами. Зажег фонарик, скинул из кузова на землю запасную почти новую покрышку с колеса. Придется ей пожертвовать.

Днем Величко рыскал по округе в поисках хоть каких-то дров, но ничего не нашел кроме сухостойных кустов, изломанные ветки которых, притащил к месту своей стоянки. Пока он спал, потеплело, снега нет, весь ушел в землю талой водой. Величко решил разложить костер на дне оврага. Острым, как бритва, ножом порезал покрышку в лапшу, плеснул немного солярки на сырой хворост.

Затем он поставил две металлические рогатки, сверху положил поперечную железяку, на которой пристроил котелок с водой и алюминиевый чайник. За двое последних суток он не разговаривал ни с одним человеком, поэтому, из-за отсутствия собеседников, стал объясняться вслух с собственным желудком.

– Сейчас, сейчас, – сказал Величко.

Огонь разгорелся быстро, резина коптила, шипела и плевалась огненными брызгами. Вода забурлила, Величко снял чайник, заварил в кружке кофе. На глазок сыпанул гречневой крупы в котелок и стал ждать. Он сказал своему желудку:

– Погоди ты. Минут через тридцать сварится. Вот и пожрем.

Желудок ответил тихим урчанием. Затем Величко уселся на останки автомобильной покрышки, выпил кофе, перекурил. Принес тушенку, вскрыл ее ножом. Когда каша дошла до готовности, он вывалил в котелок тушенку, сдобрил это дело куском маргарина и сказал:

– Ну, еще минут десять – и готово. Потерпи.

* * *

Несмотря на присмотр, каши немного пригорела, зато порция получилась такая, что пятерым едокам с ней за раз не справиться. Далеко по степи разнесся аромат тушеного мяса, каши, подгоревшего маргарина. Ветер унес запах в сторону села. Стая одичавших собак, бродившая в окрестностях колхоза имени Жубанова, выискивала ночную добычу. Собаки учуяла ни с чем не сравнимый пьянящий дух горелого маргарина и тушенки.

Собаки изголодали и озлобились. Последние недели они разрывали норы сусликов, питались падалью, дохлыми воронами и полевыми мышами. Но лег снег и похоронил под собой и эту жалкую добычу. Нынешним вечером собаки в клочья растерзали и съели двух своих сородичей, больных костлявых дворняжек.

Но после кровавого пиршества жгучий голод не отпустил, сделался еще острее. Аппетит разыгрался, как море в непогоду. Собаки помчались на запах. Стая пробежала вдоль единственной сельской улицы, за околицей к ней присоединились новые одичавшие псы.

…Величко снял котелок с огня, накрыл крышкой, решив потерпеть еще хоть десять минут, пусть каша упреет. Он хлебнул кофе, достал из кармана штанов долго ждавшую своего часа деревянную ложку с росписью, облупившейся до деревянной фактуры. Он повертел ложку в руках и поделился с желудком народной пословицей:

– Сухая ложка рот дерет, – сказал он.

Пить не то чтобы хотелось, но Величко все-таки сходил в машине, достал из-под сидения фляжку с разведенным спиртом. Такой добрый закусон немыслимо проглотить без хорошей запивки. Да и спирт желудку только на пользу. Он отвинтил крышечку, сделал глоток из фляжки и даже закрыл глаза от удовольствия.

Когда Величко, наконец, раскрыл веки, то вздрогнул от неожиданности. В двадцати шагах от него стоял вожак стаи, огромный кобель черной масти. Пес скалил зубы и тихо рычал. В его черных глазах плясало пламя костра. За вожаком в овраг сбегала собачья стая. Боже, столько же тут собак? Не счесть. Величко быстро понял свою ошибку, понял, что облажался. Именно аппетитный запах привлек сюда псов. Будь она неладна эта каша.

Он медленно поднялся. Незакрытая фляжка упала, полился из горлышка разведенный спирт. Величко ногой ударил по котелку, вывалив на землю кашу с тушенкой. Это отвлечет псов.

– Жрите, – прошептал Величко.

Он стал медленно спиной отступать к машине. Все новые собаки сбегали вниз, в овраг. Он нащупал рукой борт грузовика, высоко подпрыгнул, ухватился за скобу. Влез в кузов и вытер холодный пот.

Все, теперь он король положения.

* * *

Когда стадо коров и погонщики вошли в село, Акимов с Галимом не дремали. Они, спустились с чердака, растолкав спящую бабку, предупредили, что гости на подходе. Затем прихватив двустволку и автомат с патронами, рюкзак. Растворив окно, выбрались наружу.

В поселок уже вползли первые предрассветные сумерки, дорогу и без фонаря видно. Задами прошли к соседнему дому, пустующему, давно заброшенному. Стекла выбиты, рамы и наличники с окон сорваны, на дрова. Дом покосился на бок, врос в землю так глубоко, что через подоконник в комнату можно одним шагом переступить.

Пригибаясь, влезли внутрь через оконный проем, посовещались шепотом. Договорились, что Галим останется на внизу, а Акимов займет позицию на чердаке. Станут ждать, когда совсем рассветет, а там по обстановке. Акимов, забравшись наверх, высунулся в окно, наблюдая, как три всадника спешились.

Щелкая кнутами, переругиваясь, загнали скот в здание правление, словно специально приспособленное под коровник. Лошадей привязали на улице к бабкиному заборчику. Притащили и бросили лошадям по худой охапке влажной соломы. Один из мужиков подошел к «Ниве», ладонью похлопал ее по капоту, подергал дверь и отошел. Двое других уже стучались в дом Игнатьевны.

После долгих расспросов кто, да откуда, старуха открыла дверь, впустила трех мужчин. Окна засветились тусклым светом керосиновой лампы.

– Слышь, они вошли, – сказал Акимов. – Сейчас будут спрашивать старуху, в каком доме остановился перекупщик. А она им: я почем знаю? Игнатьевна свой человек. Но искать по селу перекупщика они сейчас не пойдут, лягут отдохнуть с дороги.

– Посмотрим, – отозвался Галим.

Акимов выглянул в окно. Сумерки наливались утренним светом, небо на глазах меняло цвет, становясь из темно-серого голубым. Акимов сел на корточки, развязал рюкзак.

– Поднимайся сюда, перекусим. Выпьем по глотку. Может, ждать Назарова придется хрен знает сколько.

– Что-то у меня предчувствие нехорошее, – сказал Галим. – И аппетита совсем нет.

– Накаркаешь, – поморщился Акимов.

Последнее слово он произнес шепотом. Показалось, где-то рядом урчит автомобильный мотор. Акимов зашнуровал рюкзак, не время для перекусов.

– Слышишь? – спросил он Галима. – Или мне мерещится?

– Слышу, – ответил тот. – Тихо. Вроде едет.

Звук двигателя становился все явственней, отчетливей. Акимов подтянул к себе АКМ, перекрестился, поднял флажковый предохранитель. Передернув затвор, поставил переводчик в положение одиночной стрельбы. Он устроил локоть левой руки на полу, ладонью ухватился за цевье.

Хоть старый дом и не высок, но позиция Акимова хорошая. С чердака все пространство перед правлением, как на ладони, виден дом бабки, три трущобы через улицу.

По раскисшей дороге к правлению подполз «газик» защитного цвета с брезентовым верхом, остановился рядом с «Нивой». От чердака по прямой метров сто с небольшим. То ли от внезапного волнения, то ли от резких порывов ветра, залетавших на чердак, на глазах Акимова навернулись слезы. Он положил автомат, протер глаза ладонями.

Теперь он видел, как распахнулась дверца машины, с водительского места вылез человек в солдатском бушлате с меховым воротником и серой солдатской шапке. Человек встал спиной к Акимову, хлопнул дверцей, расправил плечи.

Акимов щурился, стараясь понять, что это за человек. Назаров? Ветер дул прямо в лицо, мешал разглядеть человека. Человек повернулся в пол-оборота к Акимову.

Он или не он? Акимов щурился, напрягал глаза…

* * *

Из кузова грузовика Величко хорошо видел, что происходит внизу. Собаки уничтожили горячую, как огонь, кашу за несколько мгновений. Но Величко не терял времени понапрасну. Он схватил автомат, стоявший в углу кузова, решив стрелять одиночными выстрелами.

Что ж, он лишился раннего завтрака, но зато получит удовольствие иного характера. Величко прицелился в черного кобеля, медленно надавил пальцем на спусковой крючок.

Выстрел. Пуля вошла в бок собаки. Кобель подскочил, пронзительно завизжал от боли. Но тут же повалился на бок, дернулся и испустил дух. Другие собаки бросились в стороны. Но отбежали не далеко, всего на десяток метров. Голод поборол страх. Псы застыли на месте, повернули морды назад. Величко прицелился в длинного худого пса, серого, с темным пятном на боку.

Еще выстрел. Кровь брызнула по сторонам. Собака подскочила, завизжала пронзительно, тонко. Завертелась на месте, словно хотела укусить собственный хвост. Величко несколько раз пальнул по отступавшим к склону оврага собакам.

Ему стала нравиться жестокая бойня, он вошел во вкус. Так раздухарился, что забыл о ноющем желудке, о пропавшей каше. Забыл обо всем на свете. Он спрыгнул с кузова вниз, стал карабкаться вверх по склону оврага. Еще десяток диких псов он пристрелит наверху.

Глава шестнадцатая

Акимов, лежа на чердаке, наблюдал через прицел автомата за мужиком в солдатском бушлате и шапке. Человек все топтался возле «газика» и никак не хотел повернуться к нему лицом. Назаров или не он? – не мог решить Акимов. Он волновался, пыхтел от напряжения, вытирал рукавом пот.

И тут раздались эти выстрелы. Один, второй…

Акимов чуть не раскрыл рот от неожиданности. Кто стреляет? Выстрелы, сухие, как треск обломившихся старых сучьев, продолжались. Мужик в бушлате полез в кабину «газика», вытащил ружье. Подумав секунду, бросился к дому старухи Игнатьевны, но не успел добежать до крыльца. Навстречу ему спешили погонщики скота, одетые, с двустволками на плечах и кнутами в руках.

На ходу мужики о чем-то переговаривались, махали руками. До Акимова долетели слова неразборчивые отрывистые слова, матерная брань. Мужики, видимо, не собирались расставаться с угнанным скотом. Они побежали к правлению, где оставили коров. Человек в бушлате, так и не повернувшись лицом к чердачному окну, побежал следом, подлез под перекладины, перегораживающую дверной проем, исчез из виду.

Сердце Акимова подсказывало – это Назаров. А вдруг не он? Эта мыслишка точила и точила мозг. Мужики сняли перекладину, стали выталкивать коров наружу кнутовищами и пинками. Животные, уставшие от долгого перехода, выходили неохотно.

А выстрелы все не смолкали. Теперь Акимов слышал не только пальбу, но и тонкий собачий визг. Что за черт? Что могло произойти? Величко? Разумеется, он. Только от кого отстреливается?

– Что это за пальба? – снизу спросил Галим.

Акимов заскрипел зубами. Он был зол на Величко, испортившего бессмысленной пальбой всю малину, обосравшего всю масть. Еще сильнее сердился на самого себе. По походке, по движениям он просто обязан был узнать человека, встречи с которым ждал столько лет.

– Хрен разберешься, что за пальба, – процедил Акимов. – Мать его, сволочь…

Стадо коров, голов в сорок, пестрой масти, уже топталось на площадке возле правления. Погонщики все тут, отвязывают от забора лошадей, спешат смыться. Верно, им показалось, милиция на хвосте. А мужик в солдатском бушлате все не появлялся из правления. Что он там, коровьи лепешки подсчитывает? Что ж, эта арифметика – занимательная. Акимову оставалось лишь материться про себя и плеваться от злости. Обидно до слез, до боли.

Дальние выстрелы стали реже, но совсем не прекратились. Что ни минута – пах, пах. Один из мужиков побежал к дому старухи, вспомнил, что оставил там рюкзак. Другой вскочил в седло.

И тут из правления вышел человек в солдатском бушлате. В дверях снял шапку, провел рукой по мокрым от пота, слежавшимся курчавым волосам. Назаров. Ошибки нет, это он.

Акимов прицелился, но не в голову, тут надо бить наверняка, прицелился в живот. Плавно спустил курок. Выстрел оказался громким, как взрыв гранаты. В эту секунду Назаров шагнул в сторону, пуля врезалась в стену. Полетела по сторонам сухая штукатурка.

И тут все пришло в движение. Коровы, напуганные выстрелом, беспорядочно задвигались, замычали. Назаров быстро оценил обстановку. Он повесил ружье на спину. Согнувшись в три погибели, прятался за коров и перебирал ногами. Акимову показалось, его шапка появилась из-за коровьей спины на другой стороне улицы. Он выстрелил по шапке, но та пропала. Пуля вошла точно в коровье ухо. Животное захрипело, повалилось на бок, перевернулось на спину, распугав других коров. Акимова не видно.

Мужик на лошади скинул с плеча ружье, повернулся к чердачному окну, но не успел даже прицелиться. Галим срезал всадника выстрелом из двух ружейных стволов. Пара картечин попала в бок лошади. Черная кобыла заржала от боли, встала на дыбы, стремясь сбросить с себя человека. Но не смогла, ноги всадника сидели глубоко в стременах. Лошадь перепрыгнула забор старухи, поскакала в степь, унося мертвеца на спине. Труп продержался на лошадиной спине минуту, наконец, сорвался вниз. Тяжело плюхнулся на землю.

Другой мужик перепрыгнул забор, нашел укрытие за домом старухи. Галим переломил ружье, вытряхнул стреляные гильзы, вставил патроны в патронник. Он взвел оба курка тыльной стороной ладони. Высунулся из окна, стал водить ружейным дулом из стороны в сторону. Никого.

– Переходи к другому окну, – крикнул Акимов. – Держи бабкин дом.

– Понял, – отозвался Галим.

Он перебежал к соседнему оконному проему, присел, выставив вперед ствол.

* * *

Назаров пробирался на карачках под животами коров к своему «газику». Нужно непременно добраться до машины. Бежать в степь на своих двоих – слишком опасно, могут догнать. Назаров сбросил на землю стеснявшее движения ружье. Он привстал, потянул на себя ручку. Дверца открылась. Назаров заполз в салон, лег на передние сидения, вставил ключ в замок зажигания.

Коровье стадо на площади немного поредело, но все рано проехать сквозь него едва ли возможно. Нужно уходить не через улицу, рулить напрямик, через бабкин огород. Акимов видел, как открылась дверь машины. Он ожидал этого маневра. Когда двигатель машины заработал, Акимов дал одна за другой три короткие очереди. Пули пробили передние стекла, наделали дырок в брезентовом верхе автомобиля.

Акимов оглянулся к рюкзаку, вытащил снаряженный рожок.

– Ну, все, – прошипел он. – Держите меня за гланды.

Этой секунды Назарову хватило, чтобы незаметно выбраться из машины. На карачках, под прикрытием коров, он пополз вдоль улицы, свернул на противоположную сторону. Акимов выпустил по «газику» две длинные очереди, превратив машину в решето, задел очередью "Ниву.

Из простреленных бензобаков полилось горючее. Авось, пуля рикошетом заденет Назарова, решил Акимов. Он снова поменял рожок. Еще очередь, еще… Пули выбили искры из металла, вспыхнул разлившийся бензин, резво принялся, огонь перекинулся на бензобак. Через пару секунд «газик» взорвался. Заднюю часть машины подбросило вверх. Брезент вспыхнул, как вощеная бумага. Столб огня переметнулся на «Ниву». Через минуту машина напоминала огромный факел.

Назаров, защищенный коровами, дополз до изгороди на противоположной стороне улицы, юркнул в щель между жердинами. Прополз по кочковатому, пустому огороду. Поднялся на ноги, бросился вперед, достигнув угла дома. А дальше, что есть силы, припустил бегом в степь.

Когда одна за другой взорвались машины, стадо и без того напуганных коров ошалело помчалось по улице. За какую-то минуту площадь перед правлением опустела. Ни людей, ни животных. Лишь горящие автомобили пускали в небо черные столбы дыма.

Акимов поменял рожок, через люк спрыгнул вниз. Галим застыл у оконного проема, держа на прицеле бабкин домишко.

– Вроде хана Назарову, – сказал Акимов. – В своей тачке спекся. До хрустящей корочки. Надо бы сходить, глянуть.

– Не сейчас, – ответил Галим. – Там в доме Игнатьевны один человек. И другой гад за домом прячется. У обеих ружья. Нас подстрелят.

– А я ведь чуть было его не упустил, – толковал о своем Акимов. – Думал, уйдет. А Назаров подполз к «газику» и шасть в машину. Тут он и накрылся одним местом.

– Хорошо бы так. Но пока выходить нельзя. Надо ждать.

* * *

Рогожкин вместе с Кашириным встретили утро на боевой позиции, у чердачного окна. Сперва они проводили глазами стадо коров. Затем, когда немного рассвело, наблюдали, как по улице в сторону правления пропыхтел «газик».

– Клиент прибыл, – сказал Рогожкин и потер ладони.

Машина скрылась из вида. Прошло несколько долгих, томительных минут, каждая из которых приближала развязку. Но вдруг затрещали далекие выстрелы. Рогожкин завертел головой по сторонам, будто мог отсюда, с чердака, рассмотреть, кто и в кого пуляет. Каширин смолил сигареты одну за другой, он тоже нервничал, но не хотел выдать своего волнения.

У своего окошка внизу весь извелся от душевных страданий одичавший агроном Степан Матвеевич. Долгий жизненный опыт, скопленный по крохам, подсказывал старику: когда одни люди убивают других, третьи могут запросто разбогатеть. Очень даже часто такое случается.

Прошлым летом угонщики скота провели ночь здесь, в дедовом доме. И что? Пьянка, водка, карты, нож… Одного мужика, здорового бородача, зарезали ночью посереди комнаты, прямо на глазах деда Степана. Кровища хлынула из раны в животе, как из пожарной кишки. Земляной пол тогда пропился кровью чуть не на полметра в глубину. Мужика выволокли за ноги из дома, оттащила на огород, и бросили за домом.

Конечно, деньги и документы из карманов трупа выгребли. Но крохи перепали и деду Степану. Когда три собутыльника убиенного перепились и попадали вповалку на кровать и матрас, дед, светя лампой, вышел на огород. Осмотрел покойника.

Так и есть, новенькие часы забыли снять с руки. Добрые часы, командирские, так на них и написано. Стрелки светятся зеленым, циферблат синий, на нем нарисована подводная лодка в брызгах морских волн. Редкой красоты вещица. На такие хорошие, дорогие часы в нищей деревне покупателя не найдется.

Дед волновался, что наутро мужики вспомнят о часах, но те вспомнили только об опохмелке. Накатили по стакану, оседлали лошадей и уехали в степь, оставив старику немного денег и строгий наказ закопать труп, сей же час. Дед поплевал на ладони, взял в руки заступ, решив, что безымянному покойнику самое место под кустом алычи.

Выполнив тяжелую работу, он три дна провалялся влежку с приступом радикулита. Оправившись от болезни, стал терпеливо ждать попутной машины в агрокомбинатовский поселок. Ждать пришлось долго, без малого сорок ден.

Зато в поселке дед после долгой торговли часы взяла повариха из закусочной. Для своего любовника. Дед вышел на воздух богатым человеком, направился к лавке. Купил мешок сухарей, вяленного конского мяса, по виду напоминавшего собачий кал. Еще купил чая, соли и даже сахара. Другую неделю бывший агроном ждал машину, чтобы забрала его в обратно в родной колхоз. Очень помогли ему те часы перебиться до поздней осени.

Но сегодня дело пахнет очень большим барышом. Тут не какая-то паршивая поножовщина, чуть не боевые действия на носу. Трое перегонщиков скота въехали в деревню на лошадях. И вот «газик» следом прикатил. Значит, будет много стрельбы. Главное, не прозевать момента, вовремя оказаться в нужном месте. Даром, что в селе народу раз, два – и обчелся. Набегут, вылезут из нор. А у старика ноги слабые, не ходкие. Что ж ему, в конец очереди становиться?

И еще то плохо, что из низкого окошка, выходящего на улицу, считай, ничего не разглядишь. Куда бежать? В какую сторону кинуться? Кого первым убивать станут? Дед отлепился от окошка и стал мерить комнату мелкими шагами. Он слышал далекие выстрелы где-то в степи. Эта пальба к делу отношения не имеет. Мало ли кто балует.

* * *

Но вот выстрелы послышались совсем рядом. Возле правления. Бах-бах-бах… Сердце разрывалось на части. Бежать на площадь прямо сейчас или из осторожности повременить? И хочется, и колется. Старик так разволновался, что пальцы зашлись мелкой дрожью. Что же делать? Что?

Стрельба усилилась. Ружейный залп. Три короткие автоматные очереди, одна длинная. Старик затаил дыхание. И тут грохнул такой взрыв, что звякнули оконные стекла. То взорвался «газик». За первым ухнул другой взрыв.

Дед понял – теперь пора.

Поверх бумажной рубашки он натянул свитер из козьей шерсти, продранный на локтях и спине. Сунул ноги в галоши, заляпанные дерьмом. Он открыл дверь, сколоченную из деревянных ящиков и обшитую войлоком, высунул голову наружу, осмотрелся. Только потом выскочил на улицу.

Пробежав от порога дома до заборчика, старик остановился посередине раскисшей, загаженной коровами дороги. Стрельбы прекратилась. Слышно лишь коровье мычание. Площадь возле правления отсюда не разглядишь. Видны только черные столбы дыма. «Господи, что же такое делается?» – прошептал дед. Но медленно зашагал в ту сторону, откуда поднимался черный дым.

Тут Степан Матвеевич заметил еще одно странное явление. Что за диво? Странный чавкающий звук. Коровье стадо, без пастухов, неслось по улице ему навстречу. Быстро же коровы бегают. Животные, насмерть напуганные пожаром и оглушительными взрывами, не разбирая дороги, неслись прямо на старика. Изумленный зрелищем дед, забыв об опасности, разинул рот, остановился посередине дороги.

Рогожкин следил из окна за бывшим агрономом. Вот дед выбежал из дому, дошагал до середины улицы, повернул к правлению. Через пару минут из окна стало видно, как стадо коров несется навстречу старику. Рогожкин далеко высунулся из окна, заорал не своим голосом:

– Уходи с дороги. С дороги…

Коровы были уже совсем близко. Дед оглянулся на голос Рогожкина, но не разобрал слов.

– Чего-чего?

– С дороги уходи. Затопчут.

Но теперь агроном и сам понял, что шутки плохи. Но вместо того, чтобы отскочить на обочину, не сворачивая с дороги, побежал назад, к дому. Человека и животных разделяли метров двадцать. Еще можно было спастись. Дед сообразил уйти на обочину. Но тут ноги поехали по скользкой грязи, дед упал лицом прямо в коровью лепешку. Совсем свежую, даже тепленькую.

С неожиданной резвостью вскочил, сделал шаг, другой. Но ноги, обутые в галоши, скользили по грязи и коровьему дерьму, как по льду. Старик, выбросил вперед руки, повалился на бок. Дед пыхтел в жидкой грязи, размазывал дерьмо по лицу, пытался встать. Бегущий впереди стада черный бык со страшными скрюченными рогами, промчался мимо старика. Обдал лицо человека землей, вылетавшей из-под копыт.

Последние судорожные потуги спастись едва не кончились успехом. Дед, извиваясь, как червяк, попытался отползти к обочине. Цель уже близка. Но коровы мчались мимо старика справа и слева по дороге, не давая ему двигаться дальше. Рогожкин отчаянно закричал из окна. И, кажется, сам не услышал своих слов. Их поглотил чавкающий топот животных. Последним отчаянным усилием старик встал на ноги. Шагнул к обочине. И попал точно на короткий коровий рог.

Каширин отвернулся в сторону, даже закрыл ладонями глаза. Рогожкин досмотрел сцену до конца.

Старика подбросило и перевернуло в воздухе. Он, совершив этот невероятный кульбит, снова распластался на дороге, но не лишился чувств. Лежа на животе, старик поднял голову и увидел последний кадр своей грешной жизни. Занесенное над лицом коровье копыто.

В следующее мгновение дедова голова лопнула, как гнилой арбуз. И тут стадо сошло на уже мертвого старика, как горная лавина. Коровы проехались по Степану Матвеевичу многотонным катком.

Топот стих, сделалось тихло. Каширин, в душе надеясь на чудо, глянул на дорогу. Он увидел кровавую лужу, в которой плавало стариковское тряпье. Из лужи выходили воздушные пузыри, лопались на поверхности.

– Бляха муха, – только и сказал Каширин.

Рогожкин вздохнул в ответ.

– Да, не повезло старику. От него мало что осталось.

– Как говорится, мокрое место, – тупо согласился Каширин.

* * *

Галим с Акимовым, держа под прицелом дом старухи, просидели в заброшенной хибаре под оконным проемом добрый час. Наконец, и бабка Игнатьевна вышла на крыльцо, взмахнула белым платком, что-то крикнула. Но и без бабкиного палатка ясно: ждать дальше нет смысла.

Акимов вслед за Галимом вышел из дома, свернул на площадь. Пейзаж после битвы еще тот. Посреди площади остовы черные автомобилей. Парочка убитых коров. Акимов отвязал лошадей от забора, шлепнул их ладонью, бегите. Подошла Игнатьевна.

– Мужик, который вошел ко мне в дом, утек через окно, – сказала она. – А другой, что за домом прятался, тот сразу в степь убежал. Как пальба началась.

– Так что ж раньше платком не махнула? Мы бы не торчали там целый час.

– Мужик тот мне сказал: сиди тихо. Позовешь кого, сука старая, вернусь, с живой спущу шкуру. А внуку голову сниму.

Акимов только рукой махнул. Он подошел к сгоревшему «газику», над которым еще клубился серый едкий дымок. Заглянул внутрь. Трупа в салоне нет. Акимов плюнул на землю. Пнул сапогом автомобильный остов.

– Мать твою через семь гробов с присвистом.

В полдень все собрались в доме старухи. Галим пришел позже всех. Он дважды обошел вокруг дома, за которым скрылся Назаров, затем пошел в степь, плутал по окрестностям села больше часа.

– Назаров ушел на лошади, – сказал Галим. – На той самой лошади. Я шел по его следу километра полтора. Его след пересекся со следом лошади. Дальше человеческих следов не было. Что будем делать?

Решили погоню за Назаровым не устраивать, он хорошо знает все места, где можно схорониться. И вообще, мог уйти в любом направлении. Пообедали вареной картошкой и консервированной колбасой, запили неудачу бутылкой водки.

За обедом никто не проронил ни слова. Каширин низко наклонил голову над тарелкой, заталкивал в себя пищу. Его мутило. Только Рогожкин, успевший сбегать к Величко и вернуться обратно, немного разрядил обстановку.

– На Величко налетела целая свора диких псов, – рассказывал он. – Что ему оставалось? Только стрелять.

Акимов облизал ложку и вытер ее полой рубахи.

– Нашелся адвокат, – сказал он. – Кстати, никто Величко не обвиняет. Стрелял, значит, так надо. Мне бы себя самого лучше винить. И нечего размазывать сопли по тарелке.

– Вот именно: если стрелял, так надо, – поддержал Рогожкин.

– Как все хорошо начиналось, – вздохнул Акимов. – Этот сукин сын был у меня на мушке. И вот мы имеем то, что имеем.

– Решил возвращаться? – спросил Галим.

– Нет уж, – ответил Акимов. – Слишком далеко заехали, чтобы поворачивать оглобли.

* * *

С похоронами останков деда Степана тянуть было нельзя. За ночь их могли сожрать дикие собаки, уцелевшие от пуль Величко. На окраине села, за правлением, вырыли две могилы. В одну положили тело убитого Галимом перегонщика скота. Затем настала очередь деда Степана.

Его останки вперемешку с грязью, дерьмом, изодранными лохмотьями собрали с дороги совковой лопатой. Покидал это черно-красное месиво в куль, шитый конскими жилами из конской же шкуры. Куль опустили в могилу, забросали землей. Мужчины обступили могилу.

– Покойся с миром, Степан Матвеевич, – сказал Акимов. – Прими Господи душу раба твоего.

Рогожкин не знал слов, которые положено говорить в торжественных случаях. На похоронах, панихидах или свадьбах. Но ему тоже хотелось вспомнить что-то теплое, хорошее о старике. Но ничего такого в голову не приходило. Однако Рогожкин решил, что он не в праве молчать в такую ответственную минуту. Он решительно шагнул вперед и сказал:

– Да, прибрался наш агроном. Хороший был старик, и дурь у него была хорошая, забористая. Был человек, нет человека.

На этом короткая церемония погребения завершилась. Поминки отложили до лучших времен. Нужно было до наступления сумерек освежевать и разрубить убитых коров. Акимов с Гилимом наточили ножи и топоры. Работу закончили, когда на синем небе появился тонкий серп месяца. На раздачу дармового мяса собралось народонаселение деревни в полном составе.

Поддерживая один другого и волоча за собой тележку на четырех колесах, пришли два полуслепых старика. Таких древних, что покойный агроном в сравнении с ними – почти юноша. Приковылял на костылях одноногий мужчина казах. За ним последовали какие-то старухи в черных платках. Впереди себя старухи везли огромную двухколесную тачку.

Неопределенных лет женщина с усами принесла на руках грудного младенца. Ребенок был некрасивый, с раскосыми глазами, желтушным сухим личиком, приплюснутым носом и огромными отвислыми ушами. Рогожкину хотелось спросить, известно ли матери, кто отец малыша. Случайно не обезьяна? Но Рогожкин так устал, что не хватило сил, выдавить из себя очередную пошлость.

Младенцу, по замыслу матери, как и всякой живой душе, полагалась порция мяса, как на взрослого. Мать ушла в темноту, унося на одном плече коровью ногу. Ребенка, который вдруг разразился пронзительными воплями, зажала под мышкой. К позднему вечеру от двух коров не осталось не то, что костей, даже худые шкуры не растащили по дворам. Люди исчезли, как бестелесные призраки. Поселок погрузился в кромешную темноту.

Сели за стол в опустевшем агрономском доме. Прикончив две бутылки водки, закусив жареным мясом, кинули жребий, кому ночью дежурить. Выпало Каширину. Он, вслух проклиная судьбу, полез по лестнице на чердак, остальные повалились спать внизу. Пока не сморил сон, Акимов решил посоветоваться с Галимом, что делать дальше, где теперь искать Назарова.

– Я не знаю, – Галим задул свечку. – Но есть человек, который может это знать.

– Что за человек?

– Некто Сарым Джабилов. Не слышали о таком?

– Не доводилось.

– Известная личность, – голос Галима сделался тише. – Несколько лет назад о нем писали все газеты. Даже российские. Убийца женщин, известный казахстанский людоед. По разным подсчетам, на нем от сорока до шестидесяти загубленных душ. В начале он ел молодых девушек. Говорил, у них мясо сладкое. Нежнее, чем у годовалого жеребенка.

– Надо же, какой гурман.

– Потом, его вкусы изменились. Стал потреблять в пищу и женщин в возрасте. Джабилова выследил и задержал русский следователь. Но медицинские эксперты казахи признали Джабилова душевно больным. Шизофреником. Он лечился четыре года в психушке. Перебрался сюда, осел. Он родом из этих мест.

Каширин, лежа перед чердачным окном, настороженно прислушивался к разговору внизу. Куда теперь понесет их нелегкая? К каким чертям в гости? При слове «людоед» Каширин вздрогнул, почувствовал, как спина покрывается пупыристой гусиной кожей.

– До сих пор питается человечиной? – спросил Акимов.

– Говорят, теперь он поставил крест на прошлой жизни. Так говорят люди. Джабилов большой авторитет. Образованный человек. Имеет высшее образование, едва кандидатскую не защитил. Помешали… Если кто и знает, где Назаров, так это он. Все угонщики скота платят Джабилову дань, нечто вроде оброка. Он живет в Курыке. Такой поселок, нечто среднее между российским селом и казахским аулом. Там у Джабилова юрта, дом, лошади, жены.

– Это далеко?

– По нашим меркам совсем рядом. Километров семьдесят отсюда. Или сто. Если вам страшно, можно не ездить.

Голос Акимова, не умевшего врать, прозвучал как-то робко, неуверенно.

– Нет, не страшно. Совсем не страшно. Просто как-то непривычно с такими людьми разговаривать. Все-таки людоед…

– Я же говорю, он образованный интеллигентный человек, – возразил Галим.

– А мне интересно на него посмотреть, – встрял Рогожкин.

– Интересно, – передразнил Акимов, – он тобой на завтрак закусит, не подавится. Почему этот интеллигент должен быть с ними откровенен?

– Нужно его заинтересовать. Подарить нечто такое, от чего он не сможет отказаться.

– Деньги?

– Деньги дарить не принято. Нужен хороший подарок. Тут надо подумать. Но не деньги.

– Может, освежеванного Рогожкина ему подарим? – засмеялся Акимов.

Каширин снова ощутил холод страха. Он лежал на спине и слушал чужой разговор. Господи, какой беспросветный мрак, какой ужас впереди. Людоед… Возможно, этот людоед ко всем своим прелестям еще и коммунист. Человек, зараженный идеей всеобщего равенства и братства. Платит взносы, ходит на собрание первичной ячейки. И там, на собраниях, выбирает будущих жертв. Наверное, он хороший коммунист.

Вдруг захотелось уткнуться лицом в ладони и заплакать. Но на смену эмоциональному всплеску быстро пришло равнодушие к окружающему муру и собственной судьбе.

Каширин перевернулся на бок, уставился в темную даль. «Мне-то чего волноваться? – думал он. Ну, коммунист… Ну, людоед… Ну, подумаешь, людоед… На меня он не позарится. О мое старое мясо все зубы сотрешь».

Глава семнадцатая

Из-за волнений последних дней Гецман потерял сон. Но утром после бессонной ночи, как всегда, был деловит и собран. Ровно в девять он начал просматривать свежие газеты. В девять тридцать пять вызвал в кабинет секретаршу Машу и отдал короткое распоряжение.

– Давай сразу к делу.

Через десять минут секретарша вытерла губы платочком и ушла. Гецман проводил Машу печальным взглядом и застегнул ширинку.

Как секретарша Маша – полный ноль, даже величина с минусом. Зато молодая, свеженькая, симпатичная, с красивой улыбкой, фигуристая. И муж у нее хороший парень, чистенький такой, наглаженный, институт заканчивает.

Гецман увел эту девчонку у одного известного певца. Маша не то, чтобы выступала на эстраде, скорее дурью маялась. В песне про скорый поезд она подпевала «ту-ту-ту-ту». Вот и весь вокал, ни одного человеческого слова.

Во время исполнения лирической песни про осень она выходила на сцену в купальнике бикини и крутила задницей перед публикой. Машкин округлый зад всем нравился. Он должен был вызывать у людей грусть по ушедшему лету. Люди хлопали не певцу, а этому симпатичному заду. Окружение эстрадного артиста еще то, сволочь на сволочи. Короче, Гецман вытащил Машу из грязной помойки. А на помойках, как известно, растут одни сорняки. Рано или поздно Машку посадили бы на иглу и пустили по рукам. Девчонка должна помнить об этом, быть благодарной Гецману.

Теперь у Маши хорошая работа, перспективы. У нее все впереди. Когда-нибудь она повзрослеет и поймет, что на жизнь можно зарабатывать не только минетами. Можно научиться и другому ремеслу. Скажем, на той же пишущей машинке печатать без ошибок. Впрочем, все навыки когда-нибудь непременно пригодятся.

…Оральный секс немного расслабил Гецмана, снял напряжение.

Он положил перед собой чистый лист бумаги, стал размышлять. Итак, добрые надежды похоронило время. О грузовиках по-прежнему ни слуху, ни духу. Если оставить все как есть, не поднять задницу, не попытаться найти машины, можно очутиться в дерьме по самые уши. Утонуть в нем, захлебнуться.

Накануне к Гецману явился некий Рахмон Ашуров, таджик, который держал связь с получателями груза. В кабинете Гецман, боявшийся прослушки, не мог позволить себе откровенный деловой разговор. Он оставил мобильный телефон на рабочем столе, велел водителю подать машину к подъезду. Этого Ашурова пришлось отвести в ресторан «Оливия», где хозяин свой человек, отвечающий за безопасность гостей.

Чертов таджик, человек далеко не бедный, оделся, как директор сельского дома культуры. Серенький костюмчик, застиранная рубашка, галстук в цветочек из бабкиного сундука. Неловко в компании такого человека появляться на людях. Ладно, – решил Гецман, – и то хорошо, что этот хмырь не явился на встречу в национальном костюме, полосатом халате и тюбетейке. И по-русски Рахмон говорил вполне сносно.

Связник сообщил, что получатели груза прибыли на место, в пригород Чимкента, два дня назад. Они привезли свой товар, теперь ждут и готовы принять в любое время московский груз. У господина Гецмана какие-то проблемы?

Пришлось врать. «Проблем нет, – бодро ответил Яков Семенович. – Случилась небольшая задержка в пути. Один из грузовиков сломался. Поэтому вашим людям придется подождать еще три-четыре дня. Это ведь не долго». Кажется, Ашуров не очень-то поверил в эти басни дедушки Крылова.

Связник щурил свои подлые хитрые глазки и улыбался. Не поймешь, что на уме у такого прохиндея на уме, не узнаешь, что он задумал. То ли вытащит из кармана носовой платок, то ли заряженную пушку. И выпустит всю обойму в лицо Гецмана. Впрочем, до таких крайностей не должно дойти. Пока. А дальше? Готовься заплатить неустойку. Или тебя закажут.

Сколько стоит сам Гецман? Ну, миллионов шесть-семь на разных банковских счетах и в офшорных компаниях можно наскрести. Минус весьма крупная сумма, которую он вложил в эту операцию. Плюс общественное положение, плюс высокие связи. Это те же деньги.

Сколько стоит жизнь Гецмана? Точнее его смерть? Совсем недорого, тысяч десять-пятнадцать. А какой-нибудь отморозок, приехавший с Украины на заработки в Москву, на такое дело за штукарь подпишется. А накинь такому подонку еще сотню зеленых, он и всю семью Гецмана вырежет, глазом не моргнет. И будет уверен, что ему заплатили по первому разряду.

Вот это парадокс. Человека ценою в несколько лимонов, можно грохнуть за месячную зарплату его секретарши.

* * *

Гецман, раздумывая над грустными реалиями жизни, не переставал улыбаться. И даже в шутку попросил у Рахмона в следующий раз привезти ему спелую дыню. Таджик съел на шару дорогой ужин, высосал бутылку бордо и немного размяк. Из ресторана «Оливия» Ашуров и Гецман вышли поздним вечером, обнялись на тротуаре, под светящимся козырьком кабака. Можно сказать, что лед недоверия был растоплен.

«Значит, я заеду к вам через четыре дня?» – прищурился Рахмон. «Лучше через пять дней», – ответил Гецман. Хоть один день выгадал. Ашуров махнул рукой, сел в такси и укатил в неизвестном направлении. Гецман забрался в свой «Мерседес» и велел водителю ехать не домой, а в офис. Напрасно только прокатался. Пока Гецман выпивал и закусывал в ресторане, новостей не поступало. Что ж, отсутствие новостей тоже новость.

Бессонной ночью Гецман перебрал все варианты развития событий. Поломки грузовиков, нападение бандитов, конфликт среди водителей, который кончился кровью… Насочинять можно много чего. Истина одна.

Теперь события, которые произошли перед отправкой грузовиков, не казались Гецману случайными. Авария на дороге. Три водителя, три надежных, проверенных человека оказались в больнице. И только на Акимове всего пара сомнительных царапин. Почему он так легко отделался?

Акимов утверждал, что успел выпрыгнуть из падающей с насыпи машины. Почему он успел выпрыгнуть, а другие не успели? Выходит, Акимов был готов к аварии. Точнее, он ее, аварию, и устроил. Ясно, сидел за рулем… С таким расчетом устроил, чтобы вывести из строя людей Гецмана. И набрать на это дело своих парней. Величко – низкий, примитивный человек. Отпетый уголовник, рецидивист, мокрушник, готовый на все. Рогожкин – этот фрукт со временем Величко превзойдет. Его подозревают в убийстве, еще Бог знает в чем. Каширин – как выяснилось, расхититель, которого разыскивает милиция и кредиторы.

Тварь этот Акимов. Тварь, каких мало. Втерся в доверие Гецмана, стал чуть не его правой рукой. Такой он весь из себя правильный, такой хороший, что аж тошно.

Что же он задумал? Если ответить на этот вопрос, можно считать, что грузовики нашлись. Он хочет украсть товар и заработать много денег? Может, уже нашел покупателей. Вряд ли, к Акимову деньги плохо липнут. Он вообще не интересуется деньгами. И Казахстан не то место, где можно сбыть столь специфический товар, оружие. Что же остается?

Акимов не любил рассказывать о казахстанском периоде своей жизни. Но до Гецмана дошли разговоры, что несколько лет назад, когда Акимов работал где-то в Казахстане, группа тамошних подонков убила его детей и молодую жену. Потом Акимов отсидел несколько лет за то, что изметелил до полусмерти тамошнего участкового милиционера, не сумевшего защитить его близких. Нужно было просто пришить этого мента темной ночкой, а не кулаки об него отбивать белым днем при свидетелях.

Отмотав срок, Акимов появился в Москве, нашел армейского сослуживца Гецмана. И все эти годы Акимов делал вид, что работал на Гецмана. А на самом деле просто ждал своего часа. Жил ожиданием мести. И дождался…

Это самая жизненная, самая правдоподобная версия.

* * *

Утро этого серенького началось с дороги. И запомнилось Каширину только тем, что он поймал в своих волосах насосавшуюся крови вшу. Раздавленная ногтями больших пальцев, вша лопнула.

Каширин сидел посередине сидения, между Акимовым и Галимом, и смотрел, как под колеса грузовика убегает серая неприветливая степь. Акимов, зажав в зубах фильтр сигареты, пускал дым носом и крутил баранку. Галим, невеселый с утра, хмурил брови. Машину трясло на неровной дороге, по которой давно никто не ездил. В колеях которой успела вырасти и высохнуть трава.

Внезапно Каширин понял одну простую штуку, которая раньше почему-то никогда не приходила в голову. Нет дня у пропасти, в которую падает оступившийся человек. Летишь, катишься вниз и все не видно того места, где сломаешь себе шею. Ему захотелось поделиться этой мыслью с хмурым Галимом, но то начал разговор первым.

– Игорь, – обратился он к Акимову, – ты уже придумал, что мы подарим Джабилову?

– Людоеду что ли? – Акимов опустил стекло и выплюнул окурок. – Вот хотя бы это.

Держа руль одной рукой, он зубами стянул с пальца массивную золотую печатку, протянул Галиму. Тот минуту вертел печатку в руках, крякнул, вернул ее Акимову. Галим покачал головой:

– Возможно, это дорогая вещица. Я в этом ничего не понимаю. Но кольцо не налезет на палец Джабилову. У него пальцы толстые. И вообще… Не принято дарить мужчинам золотые украшения. Это плохой тон.

– Боже ты мой, какие церемонии, – сказал Акимов. – Деньги плохой тон, печатка тоже не подходит. Тогда что ему дарить?

– Нужен мужской подарок.

– Ну, я же не предлагаю женские трусы или бюстгальтер, – начал заводиться Акимов. – И тампоны не предлагаю.

Каширин решил вставить слово.

– Подарите ему оружие, – сказал он. – Автомат что ли. Это хороший подарок. Именно мужской.

– Да, думаю, что-нибудь стреляющее Джабилов возьмет. Даже будет рад. Но автоматом его не удивишь. Автомат у него наверняка есть.

Акимов покачал головой.

– Да, мы везем оружие. Но этот товар мне не принадлежит. Я не имею права разбазаривать по дороге арсенал. Это все равно, что у своего приятеля обчистить карман.

– Тогда мы вряд ли сумеем договориться с Джабиловым, – сказал Галим.

Минут десять ехали молча. Акимов, кусая губу, о чем-то размышлял. Наконец, подвел черту под своими мыслями.

– Какого черта, – сказал он. – Перевозчику такого товара положено десять процентов его стоимости. Можно взять не деньгами, а можно натурой. Таковы рыночные цены. Пожалуй, мы так и поступим. Гецман должен меня понять. Далеко еще ехать?

– Километров десять осталось, – сказал Галим.

Акимов остановил машину, вылез из кабины. Он долго копался в кузове, гремел ящиками. Каширин тоже выбрался из кабины выкурить сигарету.

– Держи, – крикнул из кузова Акимов. – Можешь попробовать.

Каширин принял из его рук длинную снайперскую винтовку Драгунова с оптическим прицелом. Хорошо сбалансированная, довольно легкая винтовка. Каширин потрогал пальцами ложе из натурального дерева, укрепленный на дульной части ствола пламенегаситель с пятью продольными прорезями. Со всех сторон осмотрел оптический прицел, укрепленный на левой части ствольной коробки. Каширин снял с оптического прицела пластмассовый колпачок.

Вскинул винтовку, поднял предохранитель, отвел назад затвор, досылая патрон в патронник. Каширин прижался правым глазом к резиновой гармошке, прикрепленной к окуляру. Акимов спрыгнул вниз, закрыл борт кузова.

– Ну, как, нравится? – спросил он.

– Как подзорная труба, – ответил Каширин.

– Прицел белорусский, ПСО-1-М, – сказал Каширин. – Довольно старый, но надежный. – У него есть электрическая подсветка сетки для ночного прицеливания. Ловит цель по инфракрасным лучам.

Каширин водил стволом из стороны в сторону, выбирая цель. Но когда вокруг голое пространство выбирать не из чего. Поймал в нить прицела деревце, растущее на дальнем конце поля. Каширин выбрал толстую нижнюю ветку.

– До того деревца восемьсот метров, около того, – сказал он. – Так показывает прицел.

– Стреляй, – сказал Акимов. – И попадешь, куда целишься. Прицельная дальность тысяча двести метров. Винтовка заряжена специальными патронами со стальным сердечником. У этих патронов высокая кучность.

Каширин нажал на спуск. Грохнул выстрел. Пуля пролетела мимо, не задев основания ветки. Он покачал головой, передал винтовку Акимову.

– Чего-то не того, мимо.

Акимов взял винтовку, потрогал пальцами ствол, не нагрелся ли. Он прицелился в то же самое деревце. Акимов немного сметил рамку прицела, сделал боковую поправку. Медленно спустил крючок. Каширин увидел, как далекое деревце, срезанное пулей, переломилось надвое.

– Дело мастера боится, – засмеялся Акимов. – Ну, это мужской подарок?

… Курык считался в здешних краях вполне благополучным, даже зажиточным селением. Расположенный на пригорке, он был хорошо виден издали. Курык, в отличие от других сел, похожих друг на друга, как близнецы, имел свои достопримечательности. Здесь проживал известный, прославленный газетами и людской молвой человек, Сарым Джабилов.

Газеты писали, что при задержании людоед оказал отчаянное сопротивление милиции. Джабилов забаррикадировался в каменном доме в пригороде Жаркамыса и отстреливался до последнего. При этом он сумел захватить четырех заложников, двоих из которых кончил. Двоих успела отбить милиция.

Когда медицинская экспертиза, назначенная судом, признала Джабилова невменяемым, руководитель группы захвата подошел к клетке, в которой сидел подсудимый и сказал: «Об одном в своей жизни я жалею. Что не пришил тебя тогда, при задержании». Джабилов рассмеялся в лицо оперу: «Мудила, больше у тебя такого шанса не будет. Я доберусь до тебя первым».

Тот опер, руководивший захватом людоеда, бесследно исчез, когда Джабилов выписался из психушки. Тогда поговаривали, что людоед изменил своему правилу есть только юных женщин, впервые попробовал мужского мясца. Все плевался и говорил, что жестковат был опер. Потому что мент человек злой по жизни, а у злых людей и плоть жесткая.

Два года назад Сарым Джабилов построил в Курыке новый дом. Настоящий деревянный дом из круглого леса с мезонином. Во дворе высилась теплая юрта. Вокруг юрты разрастался молодой, посаженный два года назад яблоневый сад.

Остальные тридцать поселковых домов были одноэтажными, с плоской кровлей. Построенные из сырцового кирпича, обмазанные глиной и покрашенных белым цветом. Возле домов не было ни яблоневых садов, ни огородов, ни палисадников. Лишь голая утоптанная земля.

Третьей достопримечательностью Курыка был природный водоем. Селение протянулись вдоль устья безымянной речки. Весной и летом речка пересыхала. Осенью вновь набирала силу, между двух покатых берегов появилась вода. Сейчас ржавый мутный ручей шириною в полтора метра струился по дну глубокого оврага и медленно сбегал в низину. Хоть и не широка речка, но через нее перекинули добротный деревянный мост, на котором запросто разъедутся две машины.

Жители Курыка гордились своим водоемом, мостом, деревянным домом Джабилова, его богатой юртой. Здешние мужчины при встрече с Джабиловым снимали шапки, женщины кланялись в пояс.

Грузовики не въехали в село через мост, остановились на его дальней окраине, метрах в ста от крайнего дома. Чтобы попасть к крайнему жилищу Джабилова, нужно пройти вдоль всего Курыка.

– Я пойду один, – сказал Галим. – Поговорю с Сарымом. Спрошу, примет ли он подарок. Он возьмет винтовку только в том случае, если сумеет нам помочь.

– Валяй, – сказал Акимов. – Тебе не страшно?

Галим пожал плечами и честно признался.

– Как сказать. Колени слегка дрожат.

Акимов слазил в кузов, передал вниз винтовку, завернутую в кусок брезента, подсумок, полный патронов. Галим неспешно зашагал вдоль кривой улицы.

* * *

Гецман повертел перед собой белый лист, нарисовал на нем какую-то козявку, скомкал бумагу и бросил в корзину. Думай, не думай, толку мало. С таджиками можно немного потянуть резину. Но их терпение имеет границы. Выход один: надо собирать ребят и отправлять их на поиски пропавших машин. Шансов совсем немного. Но лучше иметь мало шансов, чем вообще их не иметь.

Но остается еще одно осложнение – господин Литвиненко. Он и его люди разыскивают вора и растратчика Каширина. Возможно, в самом скором времени они его найдут, выколют глаза, отрежут уши и вообще все, что покажется лишним. Но если вспомнить, что за груз везут машины, эта акция не желательна. Литвиненко может сгоряча перебить всех водителей. Ему ведь без разницы, один труп на себя повесить или все четыре. Чем черт не шутит: вдруг Литвиненко решит завладеть грузом. Почему бы и нет? Ставки высоки, надо срывать банк.

Может получиться по-другому: завяжется перестрелка, один неосторожный выстрел, и машины с опасным грузом взлетят на воздух. Тут два варианта: грузовики нужно найти быстрее, чем это сделает Литвиненко. Или… А вот это уже лучше, благоразумнее. Нужно вести поиски пропавших грузовиков сообща, так сказать, объединить усилия.

Но в какой дыре искать Акимова? Казахстан велик. Слишком велик, чтобы в нем затеряться на веки вечные.

Стоп… Перед отправкой грузовиков Гецман просто из дружеских побуждений взял у Акимова ключи от его квартиры. Хотел в порядке одолжения прислать ему на дом уборщицу, чтобы она там навела порядок. Прибралась, цветы полила. Как он до этого раньше не дошел? Как мог забыть про ключи? Вот же сраная башка. Ключи, ключи… Куда же он их положил? Один за другим Гецман выдвигал ящики стола, пока не нашел, что искал. Отлично.

Затем Гецман нашел карточку Литвиненко, набрал номер его мобильного телефона, предложил встретиться в том же ресторане, где вчера ужинал с таджиком. Литвиненко отказался, дескать, слишком шикарное заведение. Ясно, хочет встретиться на своей территории. Литвиненко предложил увидеться в шашлычной «Казбек», ровно в шесть. Пришлось соглашаться.

Гецман вызвал машину, спустился вниз, назвал водителю адрес Акимова. До Товарищеского переулка недалеко. Через двадцать минут Гецман был в нужном подъезде, пешком поднялся на этаж, открыл верхний и нижний замки, перешагнул порог.

Ну и духота здесь. Гецман обошел небольшую однокомнатную квартиру, стараясь решить, что же он хочет найти. Но так и не решил.

– Начну с начала, – сказал Гецман вслух

Он скинул пальто, смахнув с сиденья собачью шерсть, придвинул стул к секретеру, опустил крышку. Так, записная книжка, чьи-то телефоны и адреса. Гецман переворачивал страницу за страницей, высматривая длинные международные номера. Все не то, казахских номеров нет. Он сунул записную книжку в карман, стал листать блокнот. Тоже мимо. Гецман перебирал шкатулочки, безделушки, побрякушки. Что еще есть в этом секретере? Колода карт, сигареты, пара пачек презервативов. Что тут скажешь? Хата одинокого самца.

Главное, нет никаких записей. Закрыв крышку секретера, Гецман побродил по комнате. На стене вист пара боксерских перчаток. А ведь это хороший тайник. Он снял перчатки с гвоздя. Что-то тяжеловаты. Точно, что-то в них есть. Тьфу… В одной перчатке – чекушка водки, в другой – стаканчик.

– Идиот несчастный.

Гецман с силой запустил перчатки в угол. Жалобно звякнула, дала трещину чекушка, перчатка наполнилась водкой. Гецман вышел на кухню, покопался в полках, выдвинул ящик разделочного столика. Пошарил рукой в дальнем углу и вытащил перевязанную ленточкой тонкую стопку писем.

Гецман хотел бросить письма обратно в ящик. Но привлек внимание обратный адрес на распечатанном конверте. Казахстан, область, район… Поселок агрокомбината имени Алтынсарина, ул. Дружбы, Галим Чоканович Мусперов.

Надо же, Чоканович. Ну и отчество. Гецман сел к кухонному столу, разложил письма веером, стал разглядывать штемпели, выбрал самое свежее. Вытащив из конверта тетрадный листок, исписанный крупным разборчивым подчерком, Гецман проглотил первые общие фразы. Вот она суть.

Галим Мусперов пишет: «Рад сообщить, что нужный нам человек, наконец, появился. Назаров уже неделю живет в нашем поселке у одной женщины. И в ближайшее время уезжать не собирается. О прошлом он не вспоминает. Когда примешь окончательное решение, дай мне знать письмом. Жду встречи. Галим». Гецман потер руки.

Похоже, письма – это то самое, что он искал. Гецман посмотрел на часы, времени в запасе много. Теперь он выбрал самое старое пятилетней давности письмо, стал читать по порядку.

* * *

Гецман разделся в гардеробе шашлычной «Казбек» ровно в шесть вечера, поднялся на второй этаж. Литвиненко уже светил лысиной за дальним угловым столиком у окна. Гецман поздоровался, сел напротив него, произнес несколько общих фраз и перешел к делу. Сообщил, что машины до сих пор так и не нашлись. И надежды на то, что они сами собой найдутся, почти не осталось. Поэтому он, Гецман, решил собрать своих парней и направить их на поиски пропавших грузовиков.

– Вы не хотите присоединиться к моим людям? – спросил Гецман. – Все вместе мы быстрее закончим поиски.

– Я думал, это предложение вы сделаете еще в день нашего знакомства, – ответил Литвиненко. – Вы постеснялись. Лучше поздно, чем никогда. Но есть проблемка: не худо бы знать, где искать ваши грузовики и моего Каширина.

Подошел официант, принял заказ, спросил, что господа будут пить.

– Выпить? – переспросил Литвиненко. – Ну, можно водочки. И прицепи чего-нибудь. Пивка, скажем.

Когда официант удалился, Гецман начал деловой разговор. Он коротко рассказал о злоключениях Акимова, о гибели жены и детей, лагерном сроке.

– Он пришел ко мне несколько лет назад, – сказал Гецман. – Нищий человек, без надежды на хорошую жизнь. Ну, мы вместе служили в армии. Все-таки старый товарищ. Я дал ему приличную работу, помог подняться. Думал, что все дерьмо в жизни Акимова позади. Но я ошибался. Все эти годы он вынашивал планы мести своим обидчикам. Ждал случая, чтобы свести счеты. Теперь Акимов и Каширин вместе.

– Понимаю, что они вместе, – усмехнулся Литвиненко. – Но где именно их искать?

– Вот, тут и адресок есть. Читайте. Эти письма я нашел на квартире Акимова. У меня был ключ, но только сегодня я догадался туда съездить. Пишет некто Галим Мусперов. Видимо, друг Акимова.

Гецман полез во внутренний карман пиджака, выложил на стол стопку писем. Литвиненко вытащил первое письмо, быстро пробежал глазами строчки.

– Занятно, – сказал он. – Что ж, надо срочно собираться в дорогу. Вы меня здорово порадовали.

– Это селение, агрокомбинат имени Алтынсарина, расположено недалеко от границы с Россией. По пути сюда я заехал к одному другу из Генерального штаба, сверился с подробной военной картой. Можно добраться самолетом до Оренбурга, купить там парочку легковых машин, и в путь. Расходы поровну. Грузовики легко нагнать, когда есть точный адрес. Бля буду, они торчат в этом хреновом агрокомбинате или где-то поблизости.

– Из Москвы до Оренбурга единственный рейс, в восемь тридцать вечера. Сегодня не успеем, значит, вылетаем завтра.

– Я дам вам своих парней, – добавил Гецман. – Нужно избавиться не только от вашего Каширина. От всего этого сброда. Всех того…

Гецман приподнял голову и провел указательным пальцем по шее.

– И от вашего приятеля Акимова тоже нужно избавиться? – переспросил Литвиненко.

– Разумеется, его тоже надо… Акимов сам на себе крест поставил. Дальше машины поведут другие люди. И еще момент… Буду откровенен, вы должны это знать, раз уж мы будем действовать сообща. В машинах весьма деликатный груз.

– В каком смысле деликатный?

Гецман понизил голос до шепота.

– Точнее, опасный груз. В машинах оружие. Автоматы, винтовки, плюс к тому много патронов, заряды для гранатометов и взрывчатка. Надо все устроить так, чтобы Акимов и его шпанская команда не успела воспользоваться оружием. Элемент внезапности. Впрочем, стоит ли вас учить.

– Да уж, это лишнее, – оскалился Литвиненко.

– Этот груз ждут заинтересованные влиятельные люди. Поэтому действовать следует очень осмотрительно. С оглядкой. Неосторожный выстрел – и мои капиталовложения накроются одним местом.

Гецман хотел добавить, что накрыться одним местом могут не только его капиталовложения, но и он сам запросто этим местом накроется. Не выполни Гецман взятых обязательств, таджики пустят его в речку, на корм рыбам, устроят автомобильную аварию со смертельным исходом или просто пристрелят, как беспородную собаку. Но Гецман сдержал себя, осекся на полуслове. Зачем говорить лишнее?

Литвиненко хлопнул ладонью по столу.

– О кей. Мы сделаем свое дело. Груз отправится по назначению, а я вернусь в Москву. Вы помогли мне, я помогу вам. Без проблем. О судьбе вашего груза не беспокойтесь.

– Хотелось бы не беспокоиться, – вздохнул Гецман.

Через полтора часа Гецман и Литвиненко расправились с шашлыками, выпили холодной водочки, перешли на «ты» и обговорили все подробности предстоящей операции. Расстались почти друзьями. Гецман сел в машину и в самом добром настроении отправился в офис.

Кажется, с души камень свалился. Он, чувствуя прилив молодой бодрости, проскочил приемную, заметив, что Маша еще не ушла. На боевом посту, ждет указаний. Вот и прекрасно. Войдя в кабинет, бросил пальто на стул, нажал кнопку громкой связи, вызвал секретаршу.

– Давай прямо к делу, – заявил Гецман.

– Вам как обычно? Или по президентски?

Гецман сел в кресло, расстегнул штаны, вытащил палку из трусов.

– Давай, дружок, по президентски. В ротик.

Глава восемнадцатая

Галим задержался в гостях у людоеда до полудня.

После завтрака, приготовленного на костре, Величко задремал в кабине, Акимов, Каширин и Рогожкин уселись на покрышке и по очереди травили анекдоты. В начале первого на дальнем конце Курыка прогремел выстрел, за ним второй, третий… На десятом выстреле пальба закончилась.

– Все, будем заказывать панихиду по Галиму, – сказал Рогожкин. – А может, и хорошо, что все так кончилось. Ну, что его тюкнули. А то в следующий раз Галим отвез бы нас к местным вампирам. А те отсосал у каждого из нас по стакану крови. За информацию о Назарове.

Никто не засмеялся. Акимов и Каширин внимательно вслушивались в тишину. Прошло несколько минут. Один за другим прогремели еще четыре выстрела. Все встали.

– Мать его, что там происходит? – нахмурился Акимов. – Похоже, нам надо идти. И поторопиться.

Но идти не пришлось. На дальнем конце улицы показался Галим, живой и невредимый. Он шел быстро, почти бежал. Если Галим с такой скоростью несет весть от людоеда, значит, в этих местах Джабилова действительно уважают. Акимов пошел навстречу. К грузовикам они вернулись вместе о чем-то переговариваясь. Из кабины выполз Величко, на ходу протирая заспанные глаза. Между тем, выстрелы продолжали грохотать.

– Мы уж думали, Галим, тебя того, мочканули, – улыбнулся Рогожкин. – Что за пальба?

– Не волнуйся, – Галим вытер испарину рукавом. – Сарым винтовку пробует. Двух кошек пристрелил. А теперь по бутылкам наворачивает. Жены расставляют бутылки, а он стреляет. Сарым нас ждет.

– А сколько у него жен? – спросил Рогожкин.

– Раньше было пять, теперь четыре. Одна жена умерла.

Но Рогожкин не унимался:

– Наверное, когда ее хоронили, гроб был совсем легким. Наверное, от нее ни хрена не осталось, от жены. А этот Сарым живет по законам Шариата?

За Галима ответил Акимов:

– Он живет по своим законам. Насрать ему на этот Шариат с высокого минарета.

Акимов минуту раздумывал, решая, кого оставить караулить грузовики, а кого взять с собой.

– Со мной пойдешь ты и ты, – он показал пальцем на Каширина и Рогожкина. – И, конечно, Галим.

– Какого хрена? – возмутился Величко. – Я видел всяких идиотов, ну, которые на зоне собачье мясо жрали, в помойках шарили. Но настоящего людоеда посмотреть, живого… Это ведь не каждый день… Это и в зоопарк можно не ходить. Мне тоже интересно. Почему меня не берете, а он идет?

Величко кивнул на Каширина. Акимов рубанул воздух ладонью:

– Умный человек идет поддержать умный разговор. Джабилов не идиот, как ты выражаешься. А ученый.

Каширин шагнул вперед, просительно склонил голову на бок.

– Я бы предпочел остаться. Если можно. Вы уж там без меня как-нибудь…

– Ты не хочешь пойти на вечеринку? – удивился Акимов. – Там будет весело.

– У меня настроение так себе. Боюсь испортить веселье.

– Как хочешь, – пожал плечами Акимов.

Величко добежал до грузовика, нырнул в кабину. Разделся до пояса, покопавшись в сумке, натянул новый ни разу не надеванный тельник в черную полоску. Этот тельник он держал на торжественный случая, который, наконец, подвернулся. Выбравшись наружу, прошелся щеткой по ботинкам, почистил куртку, пятерней причесал короткие волосы.

– Чуть не забыл, – Галим стукнул себя ладонью по лбу. – Джабилов просить добавить к винтовке еще автомат. И ведро патронов.

– Бля, я не отпускаю патроны ведрами.

От злости Акимов чуть не топнул ногой, но моментально остыл и полез в кузов. Он набил два подсумка винтовочными патронами, два подсумка автоматными, завернул АКМ в тряпку.

* * *

Когда группа из четырех человек, возглавляемая Галимом, дошла до места, выстрелы стихли. Двухэтажный дом Джабилова с крышей из листового оцинкованного железа, просторную юрту и молодой яблоневый сад прятал за собой двухметровый забор, сложенный из сырцовых блоков. У железных ворот с калиткой путников ждал неопределенных лет казах в домотканой шерстяной куртке и круглой белой шапке с меховой опушкой и назатыльником из лисьего меха.

– Меня зовут Курмангазы, – представился казах.

– Как-как? – переспросил Величко.

– Курмангазы.

– Все равно не запомню. В следующий раз запиши на бумажке.

Поклонившись гостям, казах пропустил из вперед себя в калитку, запер замок изнутри. Забежав вперед, остановился, показал рукой на дом и объяснил, что Джабилов живет в доме зимой. В доме есть не только камин и печь, но и центральное отопление. Весной, летом и осенью хозяин предпочитает оставаться в юрте.

Оказалось, что за забором скрыты не только дом и юрта. Здесь же разместился гараж на три машины, какие-то хозяйственные постройки, похожие на кошары для овец. Посередине двора был врыт высокий столб, на верхушке которого прикрепили фонари. Под столбом стояла двухосная арба с колесами от легковушки.

Под плоским навесом летняя кухня с большим казандыком, старинной казахской печью, длинный стол, за которым просторно усядутся двадцать едоков, деревянные скамьи. Яблоневый сад выглядел совсем дохлым. Тоненькие деревца, хирели в суровом климате и не обещали пережить будущую зиму. Казах показал рукой на юрту:

– Сарым Исатаевич примут вам там, – он говорил по-русски вполне сносно, даже не путал ударения. – Ждет вас.

По тропинке, вымощенной кирпичом, гуськом прошли к юрте, крытой серым войлоком и обмотанной поверх покрывал ремнями из сыромятной кожи. Курмангазы остановился.

– Если у вас есть оружие, оставьте его мне, – сказал он. – У меня не пропадет. Так положено, по обычаю. Гостям нельзя приходить в дом с оружием.

Акимов достал из-за пояса свой «ТТ», передал казаху.

– А как же автомат? – он потряс в воздухе свертком.

– Автомат тоже мне оставьте.

Акимов отдал Курмангазы АКМ, скинул с плеча два подсумка с винтовочными патронами. Величко отдал другие два подсумка с автоматными патронами.

– Оружия я не ношу, – сказал он.

– И я тоже, – присоединился Рогожкин.

– А у меня есть ружье, – сказал Галим. – Но оно в машине осталось.

– Хорошо, – кивнул Курмангазы.

Проводник откинул войлочный полог, заменявший дверь, пропустил гостей внутрь юрты, сам остался снаружи.

Жилище кочевника не было лишено элементов городского комфорта. От дома сюда протянули кабель. Поэтому юрту освещала не допотопная керосиновая лампа, а восьми рожковая хрустальная люстра чешского производства, подвешенная на купольные жерди. Сарым Джабилов, высокий и плотный мужчина средних лет, облаченный в желтый стеганый халат, расшитый зеленым узором, сидел, поджав под себя ноги у противоположной от двери стены.

Он поднялся с хозяйского места, приложил к груди правую руку. Подошел к гостям, каждому протянул огромную мягкую ладонь, напоминающую домашнюю лепешку неправильной формы. Затем вернулся на свое место. Сняв обувь, все расселись на ковре вокруг низкого стола.

Рогожкин с любопытством оглядывался вокруг, надеясь увидеть развешенные на стенах человеческие скальпы. Все оказалось куда прозаичнее. По стенам юрты висели лишь ковры и расшитые вручную ковровые сумки. В национальный интерьер вносили разнообразие музыкальный центр, телевизор и два огромных цветных плаката.

Плакаты поместили под стекло и обрамили рамками из вишневого дерева. На одном плакате Мерлин Монро двумя руками держала подол задравшегося кверху белого платья. На другом плакате полуголая Шерон Стоун поправляла тесноватый на груди купальник.

Джабилов перехватил любопытный взгляд Рогожкина.

– Нравится? – спросил он. – Мне тоже. Эти женщины в моем вкусе. Люблю блондинок. В теле. Чтобы было за что подержаться. И вообще…

Джабилов плотоядно облизнулся. Эта фраза показалась Рогожкину исполненной темного зловещего смысла. Он почувствовал, как под теплой рубахой онемела спина. Джабилов почесал голову.

– Но по нашим понятиям женщины – существа нечистые. Что-то вроде свиней.

«Нечистые, но в пищу годятся», – мысленно добавил Рогожкин.

* * *

Оставшись один, Каширин быстро промерз на ветру. Костерок догорал. Искорки разлетались и гасли на ветру. На небо наползли низкие клочковатые тучи, собиравшиеся разродиться то ли дождем, то ли снегом. Каширин проверил, закрыт ли кузов грузовика, залез в кабину, лег на сидение и прикурил сигарету.

Через минуту он решил, что не уснет, если сей же момент не справит малую нужду. Выбравшись из кабины, он зашел за грузовик, по привычке осмотрелся. Стеснятся тут некого. Степь, вдалеке домики с наглухо закрытыми ставнями. Он расстегнул ширинку. Но тут услышал то ли тихие шаги, то ли шелест ветра в желтой сухой траве.

Он повернул голову в сторону, из-за грузовика вышел незнакомый русский парень. Каширин секунду раздумывал, что делать в такой ситуации: застегнуть ширинку и поздороваться. Или…

– Ты тут один? – спросил парень вместо приветствия.

– Один, – кивнул Каширин и застегнул ширинку. – А что?

Вопрос не получил ответа. Больше не говоря ни слова, ни слова парень приблизился на расстояние двух шагов и съездил Каширу кулаком в ухо. Падая, Каширин ухватился за борт кузова и остался на ногах, сохранив равновесие. Второй удар пришелся в правую верхнюю челюсть.

Каширин на секунду ощутил, что он стал легче воздуха. Ноги оторвались от земли. Он упал спиной на землю. И тут увидел над собой второго человека, казаха в брезентовой куртке. Тот вытащил из-за пояса длинный нож с костяной рукояткой, плюхнулся возле Каширина на колени. Вцепился ему в волосы, видимо, собираясь порезать ему горло, как жертвенному барану. Нож уже занесен.

Мелькнула мысль: этот нож, этот казах с желтой перекошенной мордой последнее, что довелось увидеть в жизни. Нет, нет и нет. Каширин дернулся всем телом, с разворота дал противнику локтем в живот. В пятерне казаха осталась прядь волос Каширина.

Русский наблюдал сцену, оставаясь на ногах. Каширин перевернулся на живот, не видя другого укрытия, на брюхе пополз под грузовик. Русский дважды ударил Каширина ногой по спине, норовя каблуком сапога сломать ползущему по земле человеку позвоночник. Но оба раза промахнулся.

Оказавшись под машиной, Каширин понял, что выиграл не жизнь, а всего лишь лишнюю минуту жизни. Две минуты, может, три… Без разницы. Так или иначе, его прикончат. Это лишь вопрос времени.

– Помогите, – заорал Каширин не своим, каким-то диким надрывным голосом. – Помогите.

Его трясло от страха. Нутром он понимал, зови, не зови, в этой дыре, проклятом селе на краю света, никто не придет на помощь погибающему человеку. Надрывайся, не надрывайся. Свои далеко, на другом конце села. Делят с людоедом трапезу и обсуждают достоинства снайперской винтовки. Наверняка трапеза скоромная, потому что постную пищу хозяин отвергает из принципа.

А к нему, Каширину, прислали убийц. Но у него есть минутная передышка.

– Помогите, – снова заорал Каширин. – Люди, помогите.

Какие люди? Тут одни ублюдки. Бандиты, убийцы и грабители. Казах встал на колени.

– Иди сюда, – сказал он по-русски.

Упираясь локтями в землю и держа нож в правой руке, Казах пополз под грузовик. Каширин, извиваясь червем, отполз назад на полметра. Дальше ползти некуда. С другой стороны машины его уже караулит тот русский. Выхода из этой тесной ловушки не видно. Каширин едва не заплакал от бессилия. Он поджал под себя ногу. Когда нападавший оказался в полуметре от него, Каширин резко выбросил ногу вперед.

Удар подметкой армейского ботинка пришелся в нижнюю часть лица. Не ожидавший сопротивления казах, вскрикнул от боли.

– Сволочь, тварь, – сказал казах. – Он мне… Тьфу. Вот гад.

Пятясь задом и выплевывая малиновую слюну, он вылез из-под машины, встал. Растер по пыльной физиономии красную жижу, сочившуюся изо рта. Русский засмеялся.

– Сейчас я его пришпилю, – сказал он.

Вытащив из кармана офицерских галифе пистолет, снял предохранитель. Передернул затвор, досылая патрон в патронник. Он опустился на колени, вытянул вперед руку с пистолетом. Казах вдруг тоже бухнулся на колени и повис на этой протянутой руке.

– Нельзя, нельзя стрелять, – забормотал он. – Сарым велел, чтобы мы тихо… Нельзя стрелять. Услышат.

* * *

В юрту вошла молодая смуглая женщина в длинном национальном халате. Впереди себя она несла круглый поднос. Молча наклонилась над столом, стала составлять с подноса глиняный графин, фарфоровые пиалы, вазочки домашней выпечкой.

Акимов посмотрел на голые женские руки, далеко выглядывающие из широких рукавов халата. Узкие слабые предплечья были сплошь покрыты глубокими укусами и фиолетовыми синяками необычной формы. Продолговатыми и тонкими, видимо от ударов плеткой из грубой кожи.

Женщина поклонилась и ушла. Джабилов обвел гостей пристальным взглядом. Улыбнулся, обнажив золотые фиксы и желтые фарфоровые коронки. Недавно он ездил в Актюбинск, ставил новые коронки. Но от чифиря, который Джабилов глотал кружками, и новые зубы через месяц сделались рыжими, золотые фиксы потеряли блеск, покрывшись темным налетом.

– Пока наливайте себе кумыс, – сказал он. – В больших городах мне ходят всякие нехорошие разговоры, лживые пересуды. На меня смотрят, как на крокодила. Меня превратили в жупел, в пугало для малых детей и взрослых. Поэтому пришлось переехать сюда, в глухой поселок. Подальше от плохих людей. Здесь мои земляки. Здесь меня любят и уважают. В больших городах живут испорченные люди. Не правда ли?

Величко запыхтел, Акимов пожал плечами. Рогожкин не понял, к кому именно обращается Джабилов, и ответил за всех:

– Разумеется, в городах еще те попадаются твари, – сказал он и вдруг, как черт попутал, брякнул. – Я слышал, вас держали в психушке.

Акимов ткнул Рогожкина кулаком в бок. Джабилов снисходительно улыбнулся.

– Я не думаю, что эти годы вычеркнуты из жизни. В психиатрической больнице я работал библиотекарем. Я прочитал много книг. Можно сказать, открыл для себя новые грани мира. Там я продолжил образование. Как ни странно, в этом заведении была хорошая библиотека.

– А я вот книг совсем не читал, – неожиданно перебил монолог людоеда Величко. – Все боялся зрение испортить. Вот и не читал.

Джабилов лишь снисходительно усмехнулся и продолжил рассказ, как ни в чем ни бывало.

– В лечебнице более гуманный мир, чем на свободе. Теперь я инвалид второй группы. Да, мне не очень везло в жизни. Беды до сих пор меня преследуют. Мою любимую жену, молодою русскую женщину, нынешней осенью ударила молния. Я прикопал ее, чтобы электричество ушло из тела в землю. После этого она прожила еще неделю. Красивая была, коса почти метр.

Пока Джабилов говорил, Величко наполнил пиалы кумысом, выпил свою в два глотка. Рогожкин тоже глотнул конского молока, не удержался, сплюнул на ковер.

– Тьфу, как вы это пьете? Лошадь не дойная корова. Кто-то из умных людей сказал, что кумыс надо закусывать вожжами. Простите…

Рогожкин получил новый тычок от Акимова.

– Мне тоже не нравится кумыс, – неожиданно поддержал Джабилов. – Слишком пресно.

В юрту вошла та же женщина, поставила на стол медный казан, напоминающий большой таз для стирки белья. Казан только сняли с огня. Над ним поднимался голубой дымок, в булькающем прозрачном жиру плавили поджаристые манты, похожие на мелкие чебуреки. Рогожкин уже раскрыл рот, чтобы объявить, что он вегетарианец. Не станет он, хоть на части его режь, в доме людоеда потреблять пищу, приготовленную неизвестно из чьего мяса. Рогожкин подумал и сказал другое:

– Я пока… Я лучше еще кумыса выпью. Кажется, начинаю входить во вкус.

* * *

Акимов, лежа под машиной, перевернулся на живот. Он больше не пытался кричать, звать на помощь. Прижавшись щекой к земле, он наблюдал, как происходят приготовления к его умерщвлению.

Казах притащил из оврага двухметровую суковатую жердь, сел на колени. Стал привязывать к дубине куском бельевой веревки рукоятку своего длинного охотничьего ножа. Русский, вытащив из ножен тесак для разделки мяса, караулил Каширина, обходя грузовик то слева, то справа. То и дело наклонялся вниз, проверяя, не совершает ли Каширин подозрительных движений, и шипел по-змеиному.

Каширин, парализованный страхом, и не пытался шевелиться. Нужно что-то придумать… Что-то такое… Спасительное… Придумать, пока он не потерял эту способность вместе с собственной башкой. Пока этот молодой ублюдок с маху не перерубил его шею отточенным тесаком.

Каширин пошарил по карманам, но не нашел ничего кроме измятой пачки сигарет, засохшей хлебной корки и короткой отвертки. Да, слабовато это оружие против охотничьих ножей и тесаков. Казах в зловещем молчании заканчивал приготовления. Еще один оборот веревки вокруг рукоятки ножа, тугой узел. Казах аж закряхтел от усердия.

Нож накрепко привязан к дубине, получилось убойное оружие. Ох, и крутая же будет мочиловка. Сценарий понятен. В Каширина будут тыкать и тыкать этой пикой. Не целясь. Лишь бы куда попасть. В ногу, в руку, в лицо, в живот… Тыкать и тыкать. Пока не он не изойдет кровью, пока кишки не смешают с землей.

Похоже, ему хана. Каширин сжал в потном кулаке бесполезную отвертку.

* * *

Когда гости утолили первый голод, Джабилов прижал руку к сердцу, запоздало поблагодарил за подарок.

– Хорошая винтовка, – сказал он и перешел к делу. – У меня такой винтовки никогда не было. Вы хотели узнать, где сейчас Назаров? Правильно?

– Совершенно верно, – кивнул Акимов. – И где же он?

– Скажу, – Джабилов улыбнулся. – Всему свое время. Назаров плохой человек. Он угнал у меня стадо баранов. Пятьдесят голов. Я скажу, где Назаров. Он тут недалеко прячется. Только сначала хочу взглянуть на ваш автомат. Не возражаете?

Никто не возражал.

– Курмангазы.

Джабилов снова закричал железным голосом полководца, бросающего в бой последний резерв.

– Курмангазы, тащи сюда автомат.

Через несколько секунд в юрту вошел тот казах, который встретил гостей у ворот. Он передал Джабилову автомат и рожок, видимо, уже снаряженный патронами.

* * *

Каширин лежал под грузовиком и ждал скорой смерти.

Казах присел на колени. Держа двумя руками самодельную пику, отвел руки назад, затем резко выкинул их вперед, стараясь угодить острием ножа Каширину в пах. Тот успел ударить по дубине ногой, острый клинок распорол брючину, резанул по голени. Казах улыбнулся окровавленными губами.

– Ну, давай, ну, – неизвестно к кому обращаясь, сказал он. – Сейчас я тебя… У, шакал…

Он снова выкинул вперед пику, на этот раз целя Каширину в лицо. Тот успел увернуться, клинок разорвал бушлат на плече. Каширин зарычал, как затравленный зверь. Перевертываясь с живота на спину и снова на живот, откатился на полметра. Отступать некуда.

С другой стороны у задних колес наклонился русский с занесенным тесаком. Когда казах снова попытался ужалить Каширина пикой, тот успел ухватиться за древко, но не удержал его. Выпустил, боясь, что клинком отрежет себе пальцы. Казах засмеялся, предвкушая долгую интересную расправу. Еще минута и он потеряет силы к сопротивлению, – решил Каширин.

Если уж попытаться спастись, то сейчас.

Казах отвел руки для нового прицельного удара. Каширин сунул отвертку в карман, чуть подогнул ноги, плотно уперся подошвами ботинок в землю. Острие ножа впилось в правое плечо. Каширин изо всех сил ногами и руками оттолкнулся от земли, бросился вперед. Не ожидая от себя такой прыти, высочил из-под грузовика и побежал вниз по пологому склону.

Он бежал в низину, к ржавому ручью, будто именно в этом ручье было его спасение. Под ногами пружинила ненадежная рыхлая земля вперемежку с мелкими камушками. Чем ближе к ручью, кем круче становился склон. Каширин не чувствовал боли в рассеченном ножом плече и голени. Не чувствовал, как тяжелеет от крови нательная рубаха и бушлат, как пропитывается кровью правая штанина. Он слышал лишь топот ног за спиной. И еще удары собственного сердца, громкие, как стук парового молота.

Он бросил назад короткий взгляд. Русский парень бежал следом, рассекая воздух тесаком. Он передвигался энергичными длинными прыжками, догоняя его. «Похоже, не уйти тебе, Женя», – сказал Каширин самому себе. Коротконогий низкорослый казах заметно отстал, он часто оступался, пару раз чуть не упал. Бежать ему мешала длинная тяжелая палка с привязанным к ней ножом. Каширин быстро терял силы.

* * *

До ручья метров сто, не больше. И что там? Ничего. Тесак свистел совсем рядом, стало слышно, как дышит человек за спиной. Склон сделался еще круче. Каширин летел вперед на всех парах, как раскочегареный паровоз. Все, пора. Теперь или никогда.

Каширин камнем упал на землю. Преследователь не успел увернуться, сбавить ход или перепрыгнуть через тело. Он споткнулся о Каширина обеими ногами, выронил тесак, выбросил вперед руки. И, дважды кувыркнувшись через голову, кубарем полетел вниз. Каширин вскочил на ноги и чуть не нос к носу столкнулся с казахом, пытавшимся остановиться. Палка с ножом мешала, связывала руки, но казах не догадался ее бросить.

Каширин выхватил из кармана бушлата короткую отвертку. Коротко развернулся и засадил отвертку в глаз казаха по самую рукоятку. Тот, наконец, бросил пику, обхватил ладонями лицо. Он обезумел от страха и боли. Повалился спиной на пологий склон, стал бить ногами, поднимая мелкую въедливую пыль, кататься по земле

– А-а-а-а, – кричал казах. – Уби… Убил меня…

Каширин поднял с земли пику. Русский лежал на боку метрах в десяти ниже Каширина. Он быстро пришел в себя, сел. До тесака не дотянуться, он валялся внизу, у самого ручья. Подняв голову, парень злобно глянул на Каширина и стал шарить за пазухой. Еще секунда, и он вытащил пистолет.

Каширин схватил длинную пику. Парень, не целясь, выстрелил навскидку. Пуля просвистела высоко над головой Каширина. Он сделал несколько шагов к сидящему на земле противнику, не сознавая того, что становится легкой мишенью.

Выстрел. Пуля чирикнула рядом с виском. Каширин высоко занес пику над головой. Противник опустил пистолет, стараясь защититься руками от удара, перехватить древко. Но было уже поздно.

Длинный клинок ножа вошел в левую половину груди, чуть выше сердца. Дернув древко на себя, Каширин вытащил клинок, размахнулся и снова всадил клинок ниже первой раны. Парень схватился руками за грудь. Повалился на спину. Вниз головой стал сползать по склону. Через полминуты он захлебнулся кровью.

Каширин поднял с земли пистолет. Что ж, любое, самое поганое дело, нужно доводить до конца.

Он взобрался вверх по склону, бросил взгляд на свое правое плечо. Рукав бушлата пропитался кровью почти до самого локтя. Каширин испытал легкое головокружение. Вдруг испугался, что сейчас вместе с кровью выйдут последние силы. Испугался, что потеряет сознание. Лишь бы хватило духу. Казах вытащил отвертку из глаза, сел, прижав голову к коленям. Заскулил тихо, как побитая хозяином собака.

– Ну, тварь, подыхаешь?

Казах только громче заскулил. В сердце Каширина не было ни жалости, ни сострадания к потерявшему глаз человеку. Лишь сжигающая душу ярость. Его трясло, словно в лихорадке. Левой рукой он поднял пистолет. Руку качало вправо и влево, вверх и вниз. Близкая цель расплывалась, почему-то никак не попадала на мушку.

Сухой язык во рту плохо шевелился, не слушался.

– Хорошая была охота? – спросил Каширин. – И чья взяла?

Он трижды нажал спусковой крючок, выпустив пули прямо в темечко своего обидчика. Казах завалился на бок и больше не двинулся. Каширин бросил пистолет. Он начал подъем вверх, к машинам. Сделал шагов двадцать. Но тут понял, что не одолеет пологий склон на ногах. Он скинул тяжелый бушлат, встал на карачки, начал карабкаться вверх.

Он еще не верил в свое невероятное спасение, как люди не верят в неожиданное, сверхъестественное чудо.

Глава девятнадцатая

Джабилов подержал в руках автомат, зачем-то открыл и закрыл крышку ствольной коробки. Гости внимательно следили за манипуляциями людоеда. Видимо, хозяин остался доволен подарком. Он смачно зачмокал губами. Будто трогал не автомат, а щупал за интересные места пышную блондинку, которую собирался поиметь. А потом ее же парным мясом полакомиться на обед.

Акимов напрягся. Все эти игры с оружием ему не понравились. Если в бедовую голову людоеда взбредет шальная мыслишка… Об этом и подумать страшно. Гости сидят полукругом, Джабилов у задней стенки юрты. Остается малость: вставить в автомат снаряженный магазин, поднять флажковый предохранитель и передернуть затвор.

Рогожкин, отказавшийся от мясной пищи, но проглотивший пару домашних булок из муки грубого помола, тоже очнулся от сытого оцепенения. Он тоже сообразил, что дело пахнет скипидаром. Джабилов увидел напряженные взгляды, словно угадал мысли гостей. Он положил автомат на ковер, откуда-то из-за спины достал двухструнную домбру с длинным тонким грифом.

– Гостей развлекают песней, – сказал он. – Это добрый обычай. Спою вам песню джигитов.

Рогожкин радостно улыбнулся, а про себя матерно выругался. Достал до печенок этот национальный колорит, эти добрые обычаи. Пища на курдючном сале, песни акынов, пастухов и караванщиков. Акимов вздохнул с облегчением.

– С удовольствием послушаем.

Положив музыкальный инструмент на колени, Джабилов пальцем левой руки зажал лады и затянул песню, состоящую скорее не из казахских слов, а из бессмысленного набора гортанных звуков разной тональности. Временами песня напоминала вой голодного степного волка, временами стенания безутешной вдовы. Слушать такую песню так же тягостно, как часами ехать по однообразно пустой степи.

Джабилов выбрал удачное время для того, чтобы прочистить горло песней.

Именно в эти минуты в низине у ручья стреляли в Каширина. Затем стрелял Каширин. Сухие пистолетные хлопки слышало все село. Все кроме тех, кто собрался в юрте. Стенания людоеда растворили в себе пистолетные выстрелы.

Двухструнная домбра усыпляла монотонным гудением. Людоед пел долго. Наконец, к удовольствию присутствующих, оборвал всю эту белиберду на высокой тонкой ноте, с чувством бросил домбру на ковер.

– Нравится? – спросил он.

– Так себе, – ответил Величко. – А какие-нибудь человеческие песни ты не знаешь? Ну, например, «А поезд тихо ехал на Бердичев»? «На Колыме, где сопки и тайга кругом»? «Лежали на нарах два рыла»?

– Эти не знаю, – покачал головой Джабилов.

Он снова положил автомат на колени. Как бы играючи повертел в руках пластмассовый рожок. Час от часу не легче. Акимов следил за движениями хозяина взглядом голодного удава. Несколько секунд. И все, занавес опускается. Гостеприимный хозяин завершит светский прием одной очередью. Кончит их всех, как цыплят. И нет защиты, нет укрытия.

Они лоханулись, как сопливые фраерки. Ясно, это ловушка, засада. Трудно будет уйти отсюда живыми.

– И много у вас такого добра? – спросил Джабилов. – Ну, много оружия?

– Не то, чтобы оружия много, – Акимов пожал плечами.

Он просунул ногу под низкий круглый стол, на котором еще остывал медный казан с остатками пиршества. Можно будет опрокинуть стол на хозяина, тем самым выиграть пару секунд. Если Джабилов задумал пришить гостей, то, скорее всего, сделает это прямо сейчас.

Больше песен в его исполнении гости не услышат. Ну и влипли. Что же делать? Что предпринять?

* * *

Каширин, припадая на больную ногу, доплелся до машины. Ничего, не так уж он плох. Раны не смертельные, успокаивал он себя. Для начала нужно остановить кровотечение.

Он вскарабкался на подножку грузовика, взобрался в кабину. Нашил под сидением складной нож и аптечку. Он разорвал на себе фланелевую рубаху, тяжелую от крови, остался в майке с длинными рукавами. Лезвием ножа распорол майку от горловины до низу. Оставшись голым по пояс, со страхом стал разглядывать плечо.

Крови вышло много, рана внешне страшноватая. Выглядит пугающе огромной и глубокой. Каширин мучительно вспоминал свои познания в медицине. Левой рукой он отогнул кусок мяса. Так, дельтовидная мышца не отрезана от лопатки. Нож не достал подключичную артерию. Это главное. Если бы казах острием пики попал не в плечо, а в шею, тело Каширина давно бы остывало в овраге.

Единственная реальная опасность – это инфекция. Более чем реальная опасность, он весь зарос грязью. Нужно немедленно позаботиться о себе. Он раскрыл пластиковый ящик аптечки с красным крестом на крышке. Тьфу, мать их так. Что же это за аптечка? Ни спиртового раствора йода, ни перекиси водорода, ни мази Вишневского.

Ни шиша тут нет. Серые ошметки ваты, какие-то полупустые тюбики. То ли с мазью непонятного свойства, то ли с гуталином. Одно место помазать, которое и без гуталина грязное.

Хорошо пара рулончиков бинтов на месте, и то ладно. Что же делать, если нет лекарств? Ватой пользоваться нельзя, от ее ворсинок рана загноится. Каширин взял свернутый трубочкой бинт. Не поднимаясь с сидения, раздвинул ноги, левой рукой расстегнул ширинку. Он вытащил член, оросил мочой бинт. Дождался, пока ткань пропитается мочой. Подбородком прижал тампон к ране. Держа зубами кончик бинта, наложил на рану повязку, пропустив ее под плечом.

Теперь надо взглянуть на ногу. Работая левой рукой, он стянул ботинок, выплеснул из него кровь. Затем снизу вверх распорол брючину перочинным ножом.

Удар клинка пришелся выше ахиллесова сухожилия. Удачно. Иначе Каширин не бегал бы так быстро. Клинок распорол икроножную мышцу сантиметров на восемь в длину, сантиметра на три в глубину. Слава Богу, в этом месте артерия проходит глубоко под мышцей, у самой кости. И кровь уже не льется из раны, а едва сочится.

– Я еще немного поссу, – сказал Каширин самому себе. – И порядок.

Он помочился на раненую ногу, обвязал ее бинтом и, откинувшись на сидении, застегнул ширинку.

* * *

– Значит, оружия у вас много?

Джабилов прищурил узенькие глазки. Глядя куда-то в сторону, не поймешь куда, он вставил в автомат магазин. Акимов прикусил губу: точно, все идет по худшему сценарию. Надо что-то говорить, надо выгадать хотя бы секунды.

– Не то, чтобы оружия много, – повторил Акимов. – Но кое-что есть.

Джабилов вытянул в улыбке серые губы. Похоже, и он немного волновался. Нет, пальцы не дрожали, голос не срывался. Волнение выдавали эти узенькие глазки, неуловимый, косивший в сторону взгляд.

– Для продажи? – спросил людоед. – Покупатели найдутся. Можно поискать. У нас тут с этим делом туго. А людям нужно оружие.

– Поищем, – бездумно кивнул Акимов.

Джабилов потянул на себя автоматный затвор. Акимов опередил людоеда на секунду. Он резко разогнул ногу под столом, с силой ударил коленом по нижней части столешницы. Горячий казан с мантами полетел на Джабилова. Стол перевернулся, все вскочили на ноги.

Чтобы увернуться от падающего на него стола, Джабилов повалился на спину, но так и не выпустил из рук АКМа. Длинная автоматная очередь ударила в потолок юрты. Пули в мелкие осколки разнесли подвешенную к жердям десяти рожковую хрустальную люстру. Заискрила проводка. Затрещали лопнувшие лампочки и хрустальные цацки.

Акимов прыгнул на Джабилова, но тот успел вскочить на ноги, прикладом автомата ткнул нападавшего в живот. Акимов охнул и повалился на бок, сильно приложился головой о медный казан. Звук получился смачный, будто молотком ударили по висящей рельсе. Однако, падая, Акимов увлек за собой и Джабилова, задрал кверху автоматный ствол.

Новая длинная очередь. Последние пули ушли в никуда. Проводка перестала искрить, погасла последняя лампочка. Сверху посыпались стеклянные осколки. Пространство юрты погрузилось в густую темноту. Мелкий осколок стекла попал Акимову в глаз, он разжал руки. Джабилов пропал в темноте.

Рогожкин, боясь шальной пули, бросился к выходу, но не нашел полога, закрывавшего дверь. Впотьмах он шарил руками по стенам, упираясь пальцами во что-то мягкое.

Акимов лег на бок, кончиком пальца выдавил из глаза колючую стекляшку. Он поднялся на карачки, поранил ладони о битое стекло. Хотел встать, но получил по голове чьим-то ботинком, снова упал. Величко рванулся вперед, впотьмах поймал Джабилова за полу халата.

– Убью, гнида, – заорал Величко страшным голосом. – Убью.

Но людоед, отбросив в сторону бесполезный автомат, успел стянуть с халата пояс. Вырвался из своей просторной одежды, как змея из старой шкуры. Величко потряс в воздухе халатом, взмахнул кулаком, но рубанул рукой воздух. Джабилов, оставшись в шелковых желтых кальсонах и полотняной нательной рубахе, ползком добрался до войлочного полога, закрывающего вход в юрту. Хотел нырнуть под него. Галим, увидев проблеск света, сориентировался, прыгнул на спину Джабилова. И тут же получил сокрушительный удар локтем в ухо. Учитель отлетел в сторону и на мгновение лишился чувств.

Все случилось настолько быстро, за считанные секунды, что Рогожкин не сообразил, что происходит. Он лишь ошалело вращал глазами, не зная, в какую сторону ринуться.

* * *

Джабилов, босой, в нижнем белье, выбежал из юрты, сверкая пятками, побежал к дому. Но быстро понял, что теперь некого бояться. Джабилов остановился на тропинке, обернулся. Акимов кинулся за ним, наткнулся на Галима, чуть не упал, но удержался на ногах.

На секунду Акимов ослеп от дневного света. Он зажмурился, и тут получил крепкий удар по зубам.

Перед глазами поплыли фиолетовые круги, Акимов сел на землю. Он поднял голову. Перед юртой стояли два казаха, вооруженные пистолетами. Один из них держал на мушке Акимова. Человек, стоявший ближе к Акимову пнул его ногой под ребра. Акимов охнул, упал на бок и получил удар ногой в спину. Казах нагнулся, ухватил его за волосы и ударил лицом о землю.

– Поднимайся, тебе не больно, – сказал казах и ударил ногой по лицу. – Встать.

Акимов встал на колени, поднялся на ноги, вытирая ладонью кровь с лопнувшей губы. Подошел Джабилов, быстро опомнившийся после внезапного испуга. Другой казах откинул полог юрты, скомандовал:

– Всем руки за голову. Выходи по одному.

Первым вышел Рогожкин. Задрав руки кверху, он пугливо озирался по сторонам. За Рогожкиным с поднятыми руками вышли Галим и Величко. Джабилов подошел к Рогожкину, вытянул руку вперед, ласково погладил парня по щеке своей гладкой холеной ладонью, потрепал по волосам.

– Я тебя не рассмотрел там, в юрте, – улыбнулся Джабилов. – Из тебя добрый шашлык получится. Наверное, у тебя мясо сладкое. Попробую. Но шашлык, это потом. Не сразу. Сперва я тебя немножко того… Немножко иметь буду. Мне нравится иметь таких мальчиков. Тебе нравится, когда тебя того? Трах-тарарах, а?

Рогожкин сглотнул слюну. Он стоял, ни жив, ни мертв, чувствуя, как пульсируют, дрожат все внутренности.

– Нравится трах-трах? – Джабилов гладил Рогожкина по щеке.

– Нравится, – выдавил из себя Рогожкин.

– Ты хороший мальчик. По законам Аллаха гомосексуализм тяжкий грех. Но здесь все этим занимаются. А я не признаю религиозные догмы. Потому что мне нравится тра-трах таких мальчиков, как ты.

Джабилов снова погладил Рогожкина по щеке. Ладонь у людоеда была мягкой и нежной, как у женщины. Джабилов отступил от Рогожкина, шагнул к Галиму и плюнул ему в лицо. Галим опустил глаза и вытер плевок со щеки и подбородка.

– Ты опозорил себя. Связался с грязными людьми, с неверными.

Джабилов повернулся к казаху, стоявшему за его спиной, протянул руку к пистолету.

– Дай сюда.

Слуга вложил в раскрытую ладонь Джабилова рукоятку пистолета. Джабилов взвел курок, направил ствол на живот Галима.

– Хочешь сдохнуть? – спросил он.

Галим не ответил. Он стоял, опустив глаза к земле. Он не испытывал страха, он чувствовал вину. В эту секунду он жалел о том, что привел сюда своих друзей. Как оказалось, привел их на верную смерть. Напрасно. Что ж, в жизни он много раз ошибался. Вот ошибся в последний раз.

Перед убийством человека Джабилов всякий раз испытывал душевный подъем, нечто вроде вдохновения. Кровь веселее бежала в жилах. Босой, в нижнем белье он давно бы промерз на холодном ветру, но сейчас ему было жарко.

– Хочешь сдохнуть? – повторил Джабилов.

Галим молчал. Джабилов вытянул руку вперед, почти коснулся живота Галима. И нажал на спусковой крючок.

Грохот выстрела поглотил стон. Галим схватился за живот, ноги подогнулись. Он опустился на колени. Ветер унес пороховой дым. Второй раз Джабилов выстрелил Галиму в грудь. Он повалился лицом на землю. Галим еще жил. Он слабо, едва слышно застонал, дернул ногами. Джабилов прикончил его выстрелом в затылок.

Акимов рванулся вперед, но Джабилов, готовый к таким неожиданностям, отступил на пару шагов. Направил на Акимова пистолет.

– И ты хочешь? – Джабилов оскалился в злом прищуре. – Хочешь? Тебе еще рано умирать. Кстати, машины и груз – уже мои. Я сказал своим людям, чтобы живым вашего друга не приводили. Ему просто перерезали глотку и вспороли брюхо. Так я велел. Потом сбросили в ручей. И ты хочешь туда? Ну, давай.

Акимов шагнул назад, до боли сжал зубы. То ли от порывистого пыльного ветра, то ли от бессилия глаза затуманила прозрачная пленка. Окружающий мир шатался перед глазами, менял свои очертания.

* * *

Сидя в кабине, Каширин не слышал пистолетных выстрелов, прогремевших на другом конце села. Боль немного отпустила, он вытащил из пачки сигарету, чиркнул спичкой и затянулся. Голова приятно закружилась, мир, разукрашенный разноцветными пятнами, поплыл перед глазами.

Стоп. А как же Акимов, Галим? За ним, Кашириным, послали убийц. Значит, его друзей живых нет? Значит, Каширин остался один?

Каширин выплюнул сигарету изо рта. Он дернул за ручку, но дверца в самый неподходящий момент не захотела открываться. Каширин толкнул дверцу здоровым левым плечом. Ничего не получается. Тогда он опустил стекло и воспользовался наружной ручкой. Распахнув дверцу, выбросил на землю окровавленные тряпки.

Оставаясь голым по пояс, в одном ботинке, вылез из кабины, проковылял несколько метров, открыл борт. Уцепившись за скобу, Каширин забрался в кузов. Через пять минут он сбросил вниз два автомата, подсумок со снаряженными магазинами. Каширин закрыл борт, волоком дотащил до кабины оружие, бросил автоматы на сидение.

Он хлопнул дверцей и завел двигатель. Каширин несколько минут назад едва не потерявший сознание от слабости, от потери крови, забыл о себе, забыл обо всем на свете. Ярость накатила на него жаркой ослепляющей волной.

– Ну, держитесь, суки, – он вытер кулаком сухие губы.

Тяжелый грузовик тронулся с места, медленно набрал ход. Каширин развернулся, грузовик наклонился на левую сторону, выплюнул из-под задних колес песок, сухую глину и камни. Каширин, переключил передачи, с силой дергая за рычаг занемевшей правой рукой. Повязка на плече быстро пропитывалась кровью. Но Каширин даже не обратил внимания на такую мелочь.

Вырулил на дорогу по направлению к селу, обратив внимание, что в домах изнутри захлопывают глухие ставни, дергая их за веревки. Каширин выжал газ, грузовик поехал по единственной улице вдоль села. Стрелка спидометра поползла вверх. Каширин переключил скорости. Двигатель заревел на высоких оборотах. Машина понеслась по улице, огромная, как океанский лайнер навесь как оказавшийся на суше.

Мощные листовые рессоры скрежетали на ухабах. «Урал» оставлял за собой высокий столб желтой пыли, которая не опускалась на землю. Из высокой кабины, как с капитанского мостика, Каширину стала видна двухскатная крыша дома Джабилова, крытая блестящим оцинкованным железом, бесконечной забор из блоков, высокие металлические ворота.

В потных окровавленных ладонях руль сделался неповоротливым и скользким. Казалось, теперь никакие силы не способны остановить грузовик.

* * *

Отступив от мертвого тела, Джабилов передал пистолет казаху, стоявшему за его спиной, подошел к Акимову. Глаза людоеда сузились в злом прищуре, казалось, эти прищуренные глазки налились кровью. Он размахнулся левой рукой и так ударил Акимова по зубам, что у того свет потемнел в глазах. На белую нательную рубаху людоеда брызнула кровь. Джабилов хотел ударить еще раз, но передумал. Потер ушибленные костяшки пальцев ладонью, усмехнулся:

– Вот видишь, ты рубашку мне испортил.

Джабилов внимательно вгляделся в лицо Акимова, заляпанное кровь, распухшее от побоев. Акимов выплюнул изо рта на землю выбитый зуб.

– У тебя очень прочная шкура, – сказал Джабилов. – Я натяну ее на даулпаз. Это казахский барабан. Буду на нем играть. Даулпаз хорошо звучит, если сделан из человеческой кожи.

Джабилов замолчал, подумал минуту и сказал:

– Но сперва я превращу тебя в собаку. До весны ты будешь жить вон в той конуре, что стоит возле дома. Прикую тебя цепью за шею к столбу. Ты забудешь, как ходить на двух ногах. Забудешь человеческий язык, станешь только лаять. Гав-гав-гав.

Джабилов расхохотался, отсмеявшись, продолжил:

– А если скажешь хоть одно слово, так исхожу плеткой, что с костей мясо сойдет. Ты захочешь сдохнуть, но я не дам тебе этого сделать. А Назаров… Он мой добрый друг. Ты хотел его увидеть, ты его увидишь. Он будет приходить ко мне в гости и испражняться на тебя. Я знаю: Назаров поджарил твою жену и детей. Всего-навсего поджарил. Но ты сдохнешь другой смертью. Долгой и мучительной.

Джабилов понравилась собственная затея. Он заливисто расхохотался, представляя, как Акимов холодными ночами будет выть в своей собачьей будке на подстилке из соломы. Как шустро станет приползать на карачках к крыльцу, ластиться, тереться щекой о ногу Джабилова, когда он, хозяин, утром спуститься вниз со ступенек. И даст своей собаке-человеку разведенной в воде костяной муки и объедки со стола своих слуг.

Акимов быстро исхудает, сделается грязным, обрастет шерстью, покроется чирьями от вшей и обморожений. Через пару недель собачьей жизни вконец одичает. Словом, и внешне станет напоминать шелудивого отвратительно пса. Разве что хвостом вилять не будет, потому что у этого русского ублюдка по недоразумению природы хвост не вырос. Воспитывать такое животное нужно плеткой и суковатым дрыном. С собакой, как с женщиной. Чем чаще ее лупишь, тем больше она тебя любит. Действительно, забавное будет зрелище: русский на цепи в будке.

Продолжая улыбаться, Джабилов подошел к Величко.

– Здоровый ты мужик, – Джабилов похлопал Величко по животу. – Для твоей туши нужен рефрижератор. Это хорошо, твоего мяса надолго хватит. Сам я падаль не жру. Твои дружки тебя съедят.

Он показал пальцем на Акимова и Рогожкина.

– Съедят, когда живот к спине прирастет. Ты плохо знаешь людей, если думаешь, что они не тронут твоего мяса. А мои ребята только расфасуют твою татуированную тушу. В погребе она долго пролежит. А если и испортиться – не беда. Тухлятину тоже можно жрать. Один из твоих друзей пока будет собакой. Другого я буду немножко трах-трах. Как говориться, буду его любить по-русски. А ты, тварь, мне не нужен. Не нужен ты мне, понял? Дай сюда.

Он протянул руку за пистолетом. Но услышал шум автомобильного двигателя, застыл на месте.

* * *

Каширин сжимал скользкий руль до боли в суставах. Грузовик мчался к закрытым металлическим воротам дома Джабилова. Впереди на дороге появился Курмангазы, в матерчатой куртке и белой шапке с назатыльником. Пару часов назад именно он встречал гостей людоеда. Теперь Курмангазы стоял на своем обычном посту, перед воротами хозяйского дома и с беспокойством смотрел на дорогу. Он понял, что-то пошло не так, как задумывалось.

Огромный «Урал» несся к дому хозяина, хотя условились, что машины останутся на прежнем месте. Грузовик все ближе, ближе… Курмангазы разглядел за ветровым стеклом перекошенную от злобы физиономию незнакомого мужчины. Голые плечи грудь, залитая кровью…

Что за человек? Тот, из компании этих смертников, что сдуру пришли в гости? Но почему он жив?

На раздумье оставалось несколько мгновений. Курмангазы не ушел с дороги, не спрятался, остался перед воротами. Он выхватил из-за пояса пистолет «ТТ», обхватил обеими руками рукоятку. Курмангазы решил спасти себя, прыгнуть в сторону, в придорожную канаву в самый последний момент. Когда пристрелит этого шакала водителя.

На то чтобы точно совместить целик с мушкой уже не хватило пары секунд. Курмангазы нажал спусковой крючок. Первая пуля попала в решетку радиатора. Вторая разбила габаритную фару. Остальные выстрелы были более точными. Пули прошили ветровое стекло справа от водительского места. Каширин видел перед радиатором человека с пистолетом, но даже не наклонился, даже не сморгнул глазами, когда пули прошили стекло.

– А-а-а, сука, – заорал Каширин диким голосом и сам не услышал своего крика. – А-а-а, мать твою.

Курмангазы успел выпустить шесть пуль из тех восьми, что находились в магазине. Бампер грузовика впечатал его тело в металлические ворота. От человека всего и осталась, что огромная кровавая клякса в белой шапке.

Створки из листового железа сорвало с массивных сварных петель и отбросило в сторону. Одна из створок отлетела метров на тридцать. Врезалась в стенку кашары для овец. От грохота железа заложило уши. Глиняная стена рассыпалась до основания. Над двором поднялся гриб коричневой пыли. Через проломленную стену во двор хлынул поток серых тонкорунных овец, голов пятьдесят или больше.

Грузовик, как огромный танк, ворвался во двор Джабилова. Автомобиль врезался в двухколесную арбу, разломав ее в щепки. Раскатились по сторонам колеса, заблеяли испуганные овцы.

Каширин крутанул руль в сторону, взяв направление на юрту. Кузовом задел осветительный столб, торчавший посередине двора. Столб затрещал в основании, вывернулся из земли. Толстый электрокабель лопнул, как гнилая нитка. Столб повалился на застекленную веранду дома, надвое разломал крышу. Лопнули стекла, вылетели оконные блоки. Из окна первого этажа выпрыгнули две женщины, бросились за дом.

Грузовик помчался к юрте. Из-за поднявшейся пыли Каширин плохо видел, что творится впереди. Только заметил, группа людей разлетелась перед приближающейся машиной, как стайка испуганных воробьев. Какой-то человек несколько раз выстрелил в машину. Пули пробили радиатор, над капотом поплыл серый пар. В зеркале заднего вида Каширин разглядел Акимова и Величко, бегущих неизвестно куда.

Казах в черном ватнике поднял руку с пистолетом и выпустил вслед машине всю обойму. Лопнул задний скат, кузов повело в сторону. Каширин вывернул руль. Стрелявший оказался под задними колесами. Каширин крутанул баранку в противоположном направлении и понял, что столкновения с забором не избежать. И ладно.

Грузовик вошел в глиняные блоки забора, как огромный снаряд. Каширин развернул машину, переключил передачи, грузовик снова набирал скорость. Врезался в забор, оставив после себя новую зияющую брешь.

* * *

Джабилов не понял ничего из того, что случилось за последние пару минут. Только что он собирался прикончить здорового русского ублюдка. Всадить в него пулю за пулей. Собирался насладиться этим драматическим действом, отвести душу. И вдруг…

Это не поддается ни названию, ни описанию. На его глазах в прах разлетелось благополучие налаженного устоявшегося быта. Огромный грузовик, управляемый голым окровавленным человеком, видимо, умалишенным, ворвался в его двор, как ураган. И подвел черту под прожитой жизнью.

Джабилов, словно сам обезумел, бросился спасать овец. Но тут же остановился, метнулся к дому. К разгромленному крыльцу. И снова остановился. Что он делает? Только что Джабилов своими глазами видел, как погиб Хайдаров, его ближайшего помощник и, возможно, единственный друг. Задние колеса грузовика превратили человека в грязно-бурое желе. И Джабилов хочет такой смерти?

Себя спасать нужно. Не овец, не дом, а себя самого. Джабилов заметался по двору, ища спасения. Но спасения не было.

Беспорядочно передвигаясь по двору, он в кровь изрезал босые ступни, поскользнулся на раздавленной овце, подвернул ногу. В эту секунду глиняный блок, вылетевший из забора, ударил Джабилова по голове. Тот упал, запутался в проводах электропроводки, как рыба в сетях. Он попытался встать, но понял, что сломал ногу в лодыжке.

Грузовик с простреленными скатами плохо слушался руля. Каширин подумал, что если не кончит дело сейчас же, возможно, не кончит его никогда. Какой-то лохматый человек плотного сложения, босой, в белой нательной рубахе и желтых подштанниках бегает по двору, как обезглавленная курица.

Каширин безошибочным внутренним чутьем определил, что это и есть местная слава и гордость. Людоед Джабилов. Каширин, вцепившись в непослушную баранку мертвой хваткой, взял направление на Джабилова. Но тот в успел отпрыгнуть в сторону из-под колес. Каширин раздавил десяток овец. Сделал круг по двору.

Грузовик сровнял с землей летнюю кухню. Разломал веранду, сшиб угол дома, сложенного им круглого леса. Обвалился угловой цоколь. Каширин остановился, подал машину задом. Буксовочный крюк, приваренный к раме, снес половину широкого крыльца. Сосновые венцы захрустели, как спички. Дом наклонился на сторону, готовый рухнуть на боковую стену. Каширин включил переднюю передачу.

Навесь откуда прилетевшие пули прошили передние скаты, лобовое стекло. Но Каширин даже ухом не повел. Он видел свою цель. Посередине двора, запутавшись в проводах, барахтался человек в желтых кальсонах. Машина снова ринулась вперед, как огромный раненый зверь.

Джабилов высвободил ноги из проводов. Он распластался на земле, виляя задом, пополз к разломанной кошаре. Он как пловец, выбрасывал руки вперед, стараясь цепляться пальцами за твердую студеную землю. Нет, так не выйдет. Надо подняться.

Грузовик приближался, он уже рядом… Джабилов привстал на колени и закрыл глаза. Бампер грузовика снес с плеч его лохматую голову.

Последний оставшийся в живых помощник Джабилова кинул на землю расстрелянный пистолет. Побежал, куда глаза глядят. Он обогнул покосившийся на бок дом, ринулся вперед и грудь в грудь столкнулся с Величко.

Казах отступил на шаг. Но Величко уже сграбастал противника за воротник куртки, приподнял над землей, каменной пятерней сжал горло.

Глава двадцатая

Солнце, зловеще багровое, словно пропитавшееся пролитой кровью, свалилось за разрушенный забор усадьбы Джабилова.

Вторую половину дня Каширин отдыхал. Он, временно потерявший дееспособность, отлеживался в спальной на широченной кровати людоеда, страдал от безделья и разглядывал отражение в круглом зеркале, укрепленном на потолке. Еще та картина. Каширин видел себя, раздетого до трусов, распластавшегося на белоснежных крахмальных простынях.

Не человек, а грязная скотина. Он видел бурые пятна на груди, свежую повязку на плече, замотанную бинтами ногу, лохматую голову, морду, заросшую густой щетиной. Встреть его сейчас кто из столичных знакомых, не узнал бы. А если и узнал, отшатнулся, как от вшивого бомжа. Впрочем, кто Каширин теперь? Он и есть потерявший человеческое обличие бомж. Хуже, он убийца…

Каширина быстро уставал пробиваться сквозь частокол мыслей, уставал смотреть в зеркало, закрывал глаза и проваливался в темное забытье. Через несколько минут он, разбуженный чьей-то ходьбой, разговором, снова приходил в себя и видел все ту же картину: грязный, залитый кровью человек валяется на чистой кровати. Каширин снова закрывал глаза, но заснуть не давали какие-то шумы и шорохи.

* * *

Тем временем Акимов и Величко поливали соленым потом твердую, как бетон, землю, копая братскую могилу на заднем дворе покосившегося дома. Работали без охоты и здоровой злости. Поэтому и могила получилась не слишком глубокой, неряшливой, больше напоминавшей силосную траншею. В траншею покидали раздавленных овец и погибших слуг Джабилова.

Величко за ноги приволок к яме обезглавленное тело людоеда, похожее на освежеванную телячью тушу. Ногой уперся в толстый зад, обтянутый мокрыми шелковыми кальсонами, столкнул останки Джабилова вниз. Величко вытащил из-за уха две сигареты, одну протянул Акимову. Тот прикурил, подпер плечо лопатой, как костылем. Величко сел на землю, обратился к Рогожкину.

– Ну, скажи что-нибудь подходящее случаю. Ты специалист по таким вещам. Тары-бары, базары на похоронах.

– А мы пока курнем, – сказал Акимов. – Сегодня не самый легкий день в жизни.

За два с половиной часа работы это были первые слова Акимова. Он немного шепелявил, говорил неразборчиво. Никак не мог привыкнуть, что вместо верхних передних зубов у него торчат два острых неудобных осколка, к которым больно прикасаться языком. Разбитые губы одеревенели от побоев, плохо слушались.

Рогожкин пребывал в относительно бодром настроении. Он филонил, не желая копать землю, часто отлучался якобы по нужде, якобы понос прохватил. Во время одной из таких отлучек он спустился в подвал дома, нашел под лестницей ящик коньяка двадцатилетней выдержки и вынес одну из бутылок наверх. Непьющий Джабилов держал коньяк для почетных гостей. Припрятав бутылку в большой комнате за креслом, Рогожкин время от времени тайком прикладывался к горлышку.

Пить в открытую, когда другие ишачат, казалось ему неудобным. Ополовинив бутылку, он после долгих размышлений пришел к неожиданному выводу, что он, Рогожкин, все еще жив и неплохо себя чувствует. В отличии, скажем, от Джабилова.

– Так ты скажешь чего-нибудь? – снова спросил Величко.

Рогожкин, осознавший важность момента, откашлялся в кулак. Не каждый день он хоронит знаменитых, как народные артисты, людоедов.

– Разумеется, скажу. А как же? Не воспользоваться таким случаем глупо с моей стороны. Сегодня окочурился самый уважаемый человек в здешних местах. Джабилов думал, что ему сто лет намерено. Потому что он, мать его, людоед. Но сегодня фортуна играла в нашей команде. Поэтому он там, в яме, а мы здесь. Вот и все, что я хотел сказать.

Величко выплюнул окурок. Он вытянул вперед руку и задрал кверху большой палец:

– Хорошо сбацал. Я бы сам лучше не смог. Все правильно: он там, сука, тухнет. А мы здесь, землю топчем. Хотя лично моей заслуге в его смерти нет.

Акимов сходил на окраину села, к оставленному грузовику, подогнал его к дому. Тело Галима завернули в брезент и положили в кузов.

– Давай похороним Галима здесь, – предложил Величко. – Какого хрена возить его труп за тридевять земель? И он ведь мусульманин. Его тело положено обернуть тканью и похоронить до захода солнца. В сидячем положении.

Акимов покачал головой.

– Казах, не значит мусульманин. Галим не верил в Бога. Пусть мать увидит сына в последний раз. Хоть и мертвого.

– Из-за него мы сами чуть не подохли, – сказал Величко. – Схороним его здесь.

– Нет. Галим хотел, как лучше. Помочь хотел, его вины тут нет.

– Все хотели, как лучше, – проворчал Величко. – Все хотели помочь. А мы имеем то, что имеем.

* * *

В сумерках вернулись две вдовы людоеда, прятавшиеся у соседей. Женщины в темном узком коридоре натолкнулись на Рогожкина. Вежливый молодой человек обложил вдов матом.

После этого испуганные насмерть женщины заперлись в маленькой комнате на первом этаже и сидели там, не издавая ни единого звука. Рогожкин продолжал плутать по большому дому, открывая двери ударами ноги и освещая дорогу электрическим фонариком. Рогожкин прикидывал, в каком месте Джабилов мог прятать свои сбережения и ценности.

Акимов долго копался во дворе, сматывая спутанные разорванные провода. Затем нашел в сарае и запустил генератор. Дом осветился электрическим светом. Однако и свет не помог Рогожкину в его поисках. Ни сейфа, ни тайника обнаружить не нашлось. Прикончив остатки коньяка, Рогожкин снова спустился в подвал, набил карманы изюмом, вытащил из ящика новую бутылку.

Он вошел в спальню, придвинул стул к кровати, на которой лежал Каширин. Утопив пробку перочинным ножом, протянул бутылку Каширину. Тот сделал из горлышка пару добрых глотков, вытер губы ладонью.

– Уже лучше, – сказал Каширин. – Я поспал немного.

– А мы похоронили этих псов, – ответил Рогожкин. – А потом я искал в доме тайники людоеда. Ни хрена такого. Какие-то серебряные кинжалы, амулеты и прочее говно. А денег нет. Правда, я нашел целый ящик порнографических журналов. Хочешь посмотреть?

– Нет, спасибо, – покачал головой Каширин. – Лучше расскажи что-нибудь. Ну, про себя. Что хочешь.

– Про себя я уже все рассказал. А фото невесты я демонстрировал?

Рогожкин и спьяну помнил, что уже показывал Каширину фотографию Светки. Но решил лишний взгляд на полуголую девицу в красном купальнике с блесками и в головном уборе из серебряных перьев больному мужчине не помешает. Это как глоток кислорода. Поднимает и окрыляет.

Рогожкин выудил из кармана потертое портмоне, вытащил из него карточку, долго держал ее перед носом Каширина. Убрав Светкину фотографию, достал фотографию матери. Она сидела на диване, рядом с ней пристроился отчим Сергей Степанович.

– Это моя мать, – сказал Рогожкин. – А это ее муж.

Мать в шелковом халате из искусственного шелка с вышитыми на нем крупными цветами и синей цаплей выглядела на все сто. Женщина просто цвела и пахла. Хоть снова замуж выдавай. А отчим, напротив, выглядел, как мешком прибитый. С перепоя, что ли снимался? Сидел, вжав голову в плечи, ссутулив спину. Казался мелким и совсем дохлым.

Рогожкину почему-то захотелось сказать про отчима теплое слово. Только он никак не мог придумать, что хорошего сказать про отчима. Наконец, вспомнил.

– Сергей Степанович хорошо на гитаре играет. И вообще… Этому человеку я многим обязан в жизни. Просто очень многим.

Рогожкин спрятал карточку в портмоне.

– Чем, например, ты ему обязан? – заинтересовался Каширин.

– Ну, многим. Например, он научил меня играть в шашки. Давай я тебе свет погашу?

– Погаси, – сказал Каширин. – Но разбуди меня через пару часов. Надо будет наложить новую сухую повязку.

– Хорошо. Я бутылку на тумбочке оставил. Выпей еще.

Рогожкин выключил свет, вышел из комнаты.

* * *

Послонявшись по комнатам, он снова решил спуститься в подвал, осмотреть его как следует. Нашарив выключатель электрической лампочки, освещавший подвал, Рогожкин врубил свет. Заскрипели под башмаками ступеньки деревянной лестницы, ведущий вниз. Спустившись, Рогожкин огляделся.

Стены выложены красным кирпичом. Просторный подвал заставлен пыльными полками и антресолями со всяким хламом. Старый велосипед без колес, банная шайка, каркас люстры… Под лестницей уже хорошо известный ящик с коньяком, несколько мешков сушеных фруктов, полупустые корзины с овощами. Где-то тут наверняка и есть людоедский тайник. Рогожкин прошел в темную вглубь погреба, наткнулся на металлическую дверь.

Рогожкин отодвинул засов, толкнул дверь от себя. Пискнули ржавые петли. В лицо пахнуло сыростью, тяжелым застоявшимся воздухом. Переступив порог, Рогожкин пошарил рукой по стене, нащупал выключатель. Вспыхнула яркая лампочка. Комнатенка оказалась довольно тесной, словно каменный мешок. Искать тут тайник – пусто дело. Теперь ясно, для каких целей Джабилов использовал каморку в подвале.

Посередине каморки стояло корыто, дно которого покрывала толстая корка засохшей крови. С потолка свешивались несколько толстых цепей, увенчанных острыми трехгранными крюками разной величины. В углу валялась ножовка, молоток, разделочный нож, медицинский скальпель. На инструментах кровавая ржавчина. А что это в темном углу? Шприцы, полиэтиленовые пакетики, щипцы для удаления зубов. Точно такие Рогожкин видел у стоматолога.

А это что? Похоже на свернувшуюся кольцом змею. Рогожкин нагнулся, поднял не ядовитую гадюку, а русую девичью косу. На ее тонком конце белел шелковый бант. Он пощупал косу пальцами: тугая, волосы красивые, с серебристым отливом. Такая коса была у Светки до того времени, пока она не устроилась в кордебалет.

– О, бля, – Рогожкин качнулся.

Только сейчас он сообразил, что пол в каморке земляной, а не бетонный, как в другой части погреба, за дверью. Но земля не плотная, не утоптанная ногами, а совсем рыхлая, пружинящий под ботинками. Будто пол совсем недавно перекопали лопатами. Видимо здесь, под этим полом, за тонким слоем земли, Джабилов прятал останки своих жертв. Чтобы долго не канителиться, не таскать кровавые обрубки наверх.

Рогожкин втянул в себя воздух, явственно услышал запах тления, гниющей человеческой плоти. Вот тебе и клад, вот тебе и тайник с валютой. Рогожкин решил, что блевонет, если немедленно не уберется отсюда. Он бросил девичью косу на пол.

Через минуту Рогожкин вышел на свежий воздух, развел во дворе костер. Из палки, пустой консервной жестянки, битума и ветоши смастерил смоляной факел. Рогожкин глотнул коньяка, сунул за пояс пистолет. Он зажег от костра факел, нещадно чадивший, и отправился в пешее путешествие по аулу. Пошатываясь, Рогожкин добрел до середины темной, как могила, улицы минуту постоял в задумчивости, решая, куда бы повернуть.

Он вышиб ногой первую попавшуюся калитку.

Оказавшись во дворе чужого дома, долго стучал кулаком в ставни. Никто не отозвался. Хозяева затихли где-то в глубине дома. Рогожкин погрозил неизвестно кому горящим факелом, поднялся на крыльцо, стал барабанить кулаком в запертую дверь. Тишина. Рогожкин стал стучать в дверь ногой. Хозяин, видимо, понял, что незваный гость просто так не уйдет. Он подошел к двери с другой стороны.

– Кто там? – спросил казах хозяин придушенным голосом.

Про себя он решил, что на крыльцо дома пожаловала большая беда. А то и сама смерть.

– Тут живут друзья людоеда? – заорал Рогожкин.

– Тута нет никого, – проблеял хозяин с другой стороны. – Нету.

– Все равно открывай, – буйствовал Рогожкин – Буду ваши задницы поджаривать. Открывай, тварь такая. Открывай, паскуда.

Дальше один мат. Хозяин сбегал в комнату, шепнул младшему брату и молодой жене, чтобы пряталась в погребе. А если негодяй с факелом подожжет дом, пусть выбираются через заднее окно и бегут в степь. Хозяин вернулся продолжать опасные переговоры. Поднатужившись, он придвинул к двери неподъемный сундук. Достал топор, на случай ближнего боя.

Но Рогожкин решил, что просто так он не уйдет. Он спустился с крыльца, положил на землю факел. Подпрыгнул и повис на оконной ставне, как обезьяна. Ставня заскрипела, погнулись, вылетели заржавевшие гвозди. Оставшись в руках Рогожкина, оторвалась от оконного блока. Рогожкин приземлился на зад, отбросил ставню в сторону. По плоской стене до высокого окна можно добраться только протрезвев. Он вернулся на крыльцо.

– Ты там? – спросил Рогожкин хозяина дома.

– Я там, – ответил казах.

– Тогда открывай, сволочь.

– Не открою, – отозвался хозяин.

Рогожкин двинул по двери ногой. Армейским ботинком он уже расколошматил в щепки низ хлипкой двери, уже готовой сорваться с петель. Вытащил из-за пояса бутылку коньяка, глотнул и запустил посудиной об стену. Бутылка взорвалась, как осколочная граната. Затем выхватил пистолет и трижды выстрелил в воздух. Хозяин все не открывал. Рогожкин готовился к решительному штурму неизвестного, но явно враждебного жилища.

– Ну, ты выйдешь или нет? – надрывался Рогожкин. – Или зажигаю на хрен твою хибару.

– Зачем зажигать? Тут нету никого. Мы ничего такого не делали. Зачем зажигать?

– А я говорю, выходи. У, гида.

Казах про себя уже решил, что участь его определена. Этой темной безлунной ночью он умрет в страшных нечеловеческих муках. В лучшем случае сгорит в огне или падет от бандитских пуль. К выстрелам и отчаянным воплям Рогожкина, затаясь по темным углам и замирая сердцами, прислушивались все жители аула.

Но дело кончилось довольно мирно, без огня и крови. На шум прибежали Акимов и Величко.

– А, это вы, – обрадовался Рогожкин. – Помощь пришла. Сейчас вместе навалимся. Все, ублюдок, хана тебе.

Рогожкин стукнул кулаком в дверь. Акимов и Величко переглянулись. Рогожкин пьяно усмехнулся, развернулся, чтобы в последний раз врезать ногой по треснувшей двери. Но не рассчитал сил, упал на крыльцо. Акимов выхватил из его руки пистолет. Подхватив Рогожкина за руки и за ноги, молодого человека потащили в темноту.

* * *

Литвиненко и компания пересекли границу с Казахстаном ранним утром. А к вечеру группа из девяти человек прибыла в поселок агрокомбината имени Алтынсарина. Три белых «Нивы», собравших на себе пыль степных дорог, остановились возле дома сельского учителя Галима Мусперова. Из машин вышли девять мужчин, прошли во двор учителя.

Мать Галима стояла на крыльце, безмолвно наблюдая за незваными гостями. Только что она принесла ведро колодезной воды, мутной, с коричневатым осадком. От неожиданности старуха расплескала воду. Сказать, что Шара Исаевна была удивлена, значит, ничего не сказать.

В последний раз машина останавливалась у ее дома лет шесть назад или более того. Это был потрепанный «Газик» с пятнами ржавчины на кузове, с помятыми крыльями. Но и то была настоящая машина, а не какая-нибудь телега на двух колесах. Галим сказал, что «Газик» принадлежит какой-то очень важной персоне, человеку районного значения. То ли председателю общества «Знание», то ли директору протезной мастерской «Рассвет».

«Газик» доставил до дому победителя межрайонного конкурса учителей Галима Мусперова, ее единственного сына, ее гордость. Водитель помог выгрузить подарки, которыми наградили Галима. Газовую плиту, в духовке которой теперь хранили обувь и одежду, и столовый сервиз на шесть персон китайского производства.

В тот день здесь собралось много народа. Во дворе натянули брезентовый тент, в его тени поставили столы. Зарезали барана, Галим ходил от гостя к гостю, показывал грамоту, в металлической рамке, под стеклом. Да, это большой запоминающийся праздник, но как давно это было. В другой, прежней жизни. Да, еще Галим купил в районе шикарный костюм польского производства. Ткань синяя в светлую голосочку, шерсть пополам с синтетикой. Этот костюм сын надел только один раз. Когда неудачно сватался за Люсю, русскую женщину, работавшую тогда учетчицей на молочном комплексе. До сих пор костюм лежит в духовке бесполезной газовой плиты…

И вот теперь перед домом остановились сразу три белых машины. В каждой машине по три человека, все русские, молодые мужчины. Двое выходят, по-хозяйски распахивают калитку, проходят во двор. Впереди высокий мужчина в кожаной куртке, за ним семенит парнишка лет двадцати пяти. Лицо у мужчины неприятное, большой выступающий вперед нос, узко сощуренные глазки, шишковатая голова брита наголо.

Видно, у гостей плохие вести. Сердце сжалось в предчувствии беды. Она вспомнила, что утром соседский мальчик нарвал в овраге сухих камышей и ковыли, притащил эту гадость к ней в дом. Суеверная Шара Исаевна не сдержалась, шлепнула мальчика по заду, выбросила траву. Погорячилась. Откуда десятилетнему парнишке знать, что ковыль в доме – к покойнику? Примета верная, сбывается. И вот эти машины, эти люди. Не к добру они появились. Она убрала с дороги ведро, шагнула с крыльца навстречу бритому наголо мужчине.

– День добрый, – Литвиненко растянул губы в улыбке. – Галим Мусперов здесь живет?

– День добрый, – отозвалась Шара Исаевна. – Здесь живет. Но его сейчас нет. Он уехал. А вы что, по делу?

Глупый вопрос, по делу к ее сыну никто на машине не приедет. Да и пешком никто не придет. Разве что сосед, бывший механик, заглянет сыграть в нарды.

– По делу, – кивнул Литвиненко.

– А по какому делу?

Литвиненко давно потерял счет километрам. Дорога из Москвы в эту глушь в эту деревушку, маленькую и вонючую, как мышиная промежность, отняла уйму сил и времени. Этого времени хватило бы, чтобы придумать самую изощренную, хитроумную комбинацию, ловушку, западню. Но Литвиненко не удосужился пораскинуть мозгами. Оказался не готов к самым простым вопросам какой-то старухи, примитивной казашки.

– По какому делу? – переспросил Литвиненко. – А вы сами, простите, кто будете?

– Я мать Галима, – сказала старуха.

– А, вот оно что, мать, – Литвиненко погладил себя по замерзшей на ветру лысине. – Значит, мать…

Вмазать бы этой старухе вместо ответа по лбу, меж рог. И еще добавить, в честь знакомства, чтобы загнулась на месте. Чтобы узнала перед смертью, с кем, сука старая, разговаривает. Но нельзя, не ко времени это. И не к случаю…

– Так вы по какому делу? – Шара Исаевна так разволновалась, что дрогнул голос.

– Мы приехали из самой Москвы.

До сего момента Литвиненко почему-то казалось, что чертов Галим обязательно окажется на месте. А дальше все решат деньги. Наверняка с мужиком можно будет договориться по-хорошему, даже руки об него пачкать не придется. Да что там договариваться… Хозяин этой хибары, этот Галим, видимо, никогда не знал, что такое достойная человека жизнь, по уши погряз в нищете. За какую-нибудь сотню он своим языком вылижет грязные ботинки Литвиненко.

И вот теперь надо что-то придумывать на ходу. Литвиненко вытащил из кармана пару писем Галима, которые ему передал Гецман. Потряс в воздухе письмами.

– Дело у меня такое, – мешкал Литвиненко. – Личное, можно сказать. Я должен встретиться с вашим сыном. Галим мне писал в Москву. А поскольку дело личное, не хотелось бы его обсуждать ни с кем. Простите, даже с вами.

Литвиненко чувствовал, что врет не слишком убедительно, но для безмозглой старухи и такое вранье сойдет. Проглотит. Он поднес к носу матери письмо, чтобы та разглядела подчерк сына. Затем сунул письма во внутренний карман куртки.

– Так где мне найти Галима?

Шара Исаевна покачала головой. Увидев письма, она немного успокоилась. Галим ничего не рассказывал ей о каких-то письмах. Но, знать, надобность у людей срочная и неотложная, раз они приехали сюда из самой Москвы. Такую-то даль. Старуха морщила лоб, она верила и не верила гостю. В здешних, опустевших от людей краях, нет дела, способного выдернуть из Москвы занятых людей. Из того ночного разговора, когда к Галиму пришли незнакомые мужчины и увели сына с собой, она помнила весь, до единого слова.

Одного из гостей узнала по голосу – Акимов. Столько лет прошло, и вот он явился. Поговаривали, будто его и в живых давно уж нет. Как бы не навредить сыну длинным языком. Старуха решила: лучше сказать полуправду, чем соврать. Про столовую, сгоревшую тем вечером, помянуть можно. И без нее узнают. А вот имя Назарова лучше не называть. И Акимова тоже.

– Не знаю, чем вам помочь. Пять дней назад к нему пришли какие-то люди. Дело было ночью, я этих людей не видела. Они сидели на половине сына, разговаривали. А потом он ушел вместе с ними.

– Эти люди приехали на машине, на грузовике?

– Машины я не видела. Но тем вечером в поселке сгорела столовая. Кто-то рассказывал, что во время пожара от столовой отъезжали два очень больших грузовика. А потом, ночью, пришли эти люди. И Галим ушел.

– Где его искать? Когда он вернется?

– Где искать, не знаю. Сказал, вернется через неделю. Может, раньше.

– Значит, будем ждать его здесь. Не возражаете?

Литвиненко даже не стал слушать ответ старухи. Он повернулся к машинам, сунул в рот два пальца и пронзительно свистнул, махнул рукой. Мол, выгружайтесь.

* * *

Чуть свет Величко залег под расстрелянный грузовик. Перепачканный копотью и соляркой, он вылез из-под днища, довольный результатами осмотра.

– Что, наши дела совсем плохи? – спросил Акимов.

– Бывали и хуже. Запас прочности этой машины будь здоров. Ходовая часть в порядке. Ну, радиатор пробит. Ну, скаты. Кое-что по мелочам подделать надо. Работы дня на два, если мне будут помогать. Может, на три дня.

Акимов только покачал головой.

– Тебе придется все делать самому, – ответил он. – Рогожкина я беру с собой. А Каширин… Из него плохой помощник. Пусть отдохнет. В твоем распоряжении нет трех дней. Только сутки, ну, двое суток.

– Может, освободим кузов целого грузовика? – предложил Величко. – Поедите налегке. Солярку сэкономим.

– Нет, возни больно много. А солярка… Да хрен с ней. У нас в кузове еще две бочки солярки.

Рогожкин слышал разговор. На подгибающихся от слабости ногах с великим трудом он спустился с развороченного крыльца, встал рядом с Акимовым. Катиться в тряском грузовике за сотню верст, везти матери тело погибшего сына. Это и с трезвой головы удовольствие еще то, не для слабонервных. А уж в его состоянии – это совсем кисло.

Рогожкин часто смаргивал красными, как у вампира, глазами, стараясь собраться с мыслями. Вчерашний вечер он помнил смутно, расплывчато. Оглядевшись по сторонам, он спросил:

– Значит, я так и не спалил этот аул?

– Как видишь, аул цел, – ответил Акимов.

– Жаль, что не спалил.

– Приведи себя в порядок, – сказал Акимов. – Умойся что ли. На тебя смотреть больно.

Увидев ведро, полное воды, Рогожкин опустился на колени, напился, всасывая в себя жидкость вытянутыми губами. Утолив жажду, задержал дыхание, сунул голову в воду. Продержался, сколько мог. Выдернул голову из воды, подскочил, кинулся в дом искать тряпку или полотенце.

– Фу, холодно. Уй, бля…

Через четверть часа грузовик тронулся с места, выехал с разоренного двора. Прокатившись по безлюдной улице, по мосту через ручей. Акимов свернул с петлявшей по полям дороги. Решил напрямик, так можно сэкономить время.

Глава двадцать первая

Самолет «Аэрофлота» из Душанбе совершил посадку в Москве без опозданий, ровно в одиннадцать двадцать пять утра. Когда подали трап, одним из первых на летное поле спустился благообразный старикан в темной кепке на вате, с потертым портфельчиком из свиной кожи.

Коротко подстриженный, в допотопном макинтоше «Дружба» китайского производства, старикан выглядел неприметным, как серая мышь. Внешне он напоминал провинциального учителя, ушедшего на заслуженный отдых и теперь вот выбравшегося в столицу. Погостить у любимой дочки, понянчить внучат, с головой окунуться в приятные стариковские хлопоты. Звали человека Всеволодом Яковлевичем Дунаевым. И он не был безобидным старым пердунчиком, каким хотел казаться.

Дунаев привез Москву два смертных приговора и еще кое-какие указания на словах. Смертные приговоры были вынесены Гецману и его компаньону Роману Марковичу Уманскому знаменитым таджикским авторитетом Абдурахимом Кундышабаевым.

В Москву Дунаев прилетел по подложному паспорту, выписанному на имя некоего Льва Ленского. Липовых паспортов у Дунаева было насчитано, плотная высокая стопка, выбирай любой и пользуйся. Для конспирации имелись свои резоны. Последние пять лет старик исполнял роль связника по особым поручениям. Дунаев поддерживал связь между Душанбе и криминальными авторитетами и ворами в законе таджикского происхождения, осевшими в России. И кликуху имел соответственную статусу «Посол».

У Дунаева не было багажа, лишь тот портфель, что старик держал в руке. Поэтому уже через двадцать минут после приземления самолета он прошел через зал, купил в аптечном ларьке пузырек «но-шпы». Вышел из третьего подъезда здания аэровокзала.

Возле дверей на улице под холодным дождем уже топтался, поджидая «Посла», таджик Рахмон Ашуров. Тот самый, что два дня назад ужинал с Гецманом в ресторане «Оливия». Кивнув Ашурову, Дунаев, энергично помахивая портфельчиком, проследовал к автомобильной стоянке, занял переднее пассажирское место.

Бывая в Москве с интервалом в два-три месяца, старик никогда не останавливался в гостиницах, только на съемных квартирах. В каждый новый приезд на новой квартире.

– Погодка тут у вас, – Дунаев передернул плечами. – Жуткая. А в Душанбе солнышко, тепло. Как летом. Наверное, хочешь в отпуск?

– Очень хочу, – честно признался Ашуров.

– Работу закончишь, отдохнешь два месяца.

– Спасибо.

– Куда сегодня поедем? – спросил Дунаев.

– Сегодня на Бутырскую улицу.

– Куда? На Бутырскую? – поморщился Дунаев. – Надеюсь, хоть не в следственный изолятор?

Ашуров засмеялся шутке.

– В следующий раз снимай квартиру в самом центре, – проворчал Дунаев. – Я так редко приезжаю. И не для того, чтобы жить на Бутырской улице.

С Бутырским следственным изолятором, где однажды Дунаеву в ожидании суда пришлось париться почти три месяца, были связаны не самые приятные воспоминания. В прежние времена Дунаев не раз и не два вступал в открытые, непримиримые конфликты с Уголовным кодексом. Раза три эти конфликты заканчивались не в его пользу, Дунаев садился. Последний раз он тянул срок в Мурманской области.

Он выписался из заполярного санатория восемь лет назад и побожился больше не возвращаться в те холодные, непригодные для человеческой жизни края. Возраст уже не тот, не то здоровье. Нового срока он не выдержит. Дунаев твердо решил дожить до глубокой старости, умереть свободным и счастливым человеком.

Статус Всеволода Яковлевича был куда выше статуса рядового курьера или оптовика. Таджикским друзьям Дунаева на ум не пришло бы использовать опытного и авторитетного «Посла» для перевозки дури или денежной наличности. И сам бы он на такую работу не подписался, даже если бы сидел без гроша, на унизительном подсосе у жены пенсионерки. Ему поручали дела ответственные, деликатные, требующие ума и некоторых дипломатических способностей. На этот раз дело было именно таким.

«Послу» поручили информировать московских таджиков о решении Абдурахима. Нужно проконтролировать выполнение дела, убедиться в том, что смертные приговоры, вынесенные Гецману и Уманскому, приведены в исполнение. Затем сесть на самолет, отправиться обратно в Душанбе и привести Абдурахиму какой-то знак, какое-то доказательство того, что дело сделано.

Абдурахим не молодой отморозок. Он человек старомодный, можно сказать, консервативный, воспитанный на старых восточных традициях. Он желает иметь доказательство смерти Гецмана и Уманского. Что ж, это его право. Таким доказательством может быть отрубленный палец, кисть руки, ступня, уши или срезанная с плеча Уманского татуировка орла, расправляющего крылья на фоне скалистых гор.

Высушенный кусок человеческой кожи с красивой татуировкой – вещь приятная и далеко не бесполезная. Пристрастившийся к чтению Абдурахим, может использовать ее, например, в качестве книжной закладки. Но на самый худой конец, сойдет и простая фотография мертвеца.

* * *

Последний день жизни Якова Семеновича Гецмана не стал самым приятным днем его жизни. Нервное напряжение последних дней давало себя знать. Утром по совершенно пустяковому поводу, теперь с трудом вспомнишь по какому именно, Гецман сцепился с женой.

Началось с вялой перебранки. Ира собиралась на работу, и муж сделал ей замечание в корректной безобидной форме. Мол, на службу не одеваются, как публичные шлюхи в кабак. Нечего напяливать красную юбку, которая едва закрывает задницу, и подводить глаза до висков. Ира сквозь зубы процедила какую-то гадость, как плюнула.

Гецман ответил в том смысле, что нечего ходить на работу, если просто хочешь трахнуться по-собачьи, с кем попало. Ира назвала Гецмана обидным для мужчины словом. Коротко размахнувшись, он влепил жене звонкую пощечину. Ира пошатнулась, смахнула со стола тарелку, пару чашек. Вообщем, ничего серьезно. Рядовая семейная размолвка.

Хуже другое, гадкие слова, слезы Иры, матерщину Гецмана видел и слышал четырнадцатилетний сын Антон, как назло, именно в этот момент влетевший на кухню. Антон бросился защищать мать… Короче, дурацкая, тупая, недостойная приличного человека ссора. Но и сын Антон хорош, ничего не скажешь. Вырос отпрыск, созрел, набрался словечек на улице…

По дороге в офис Гецман решил, что виной всему его расстроенные нервы. Он снова вспомнил юбочку жены. Такую короткую, что если нагнуться, можно рассмотреть, какого цвета трусы на Ире. Какому кобелю эта стерва хочет продемонстрировать нижнее белье? Гецман сжал кулаки.

– Сука чертова, дура.

– Простите, вы что-то сказали? – водитель Боря повернул голову к хозяину. – Или мне показалось?

– Ничего, это я так. Езжай.

Гецман, естественно, не мог знать, что жить ему осталось хрен да маленько. Он пребывал в наивном заблуждении, что выгадал, как минимум пять дней спокойной жизни. Пусть они пройдут, эти дни, а дальше видно будет. В любой момент с ним может связаться Литвиненко и выяснится, что грузовики нашлись, товар в целости и сохранности. И отправлен в нужном направлении. Словом, все образуется, само собой рассосется. Темные тучи уплывут с ясного горизонта. Гецман только вздохнет и перекрестится.

А пока нужно набраться терпения и ждать. Это тягостное ожидание минута за минутой, час за часом высасывало, опустошало душу. С утра Гецман пробовал отвлечься, спастись работой. Он уединился в кабине, просмотрел какие-то бумаги, переговорил со старым приятелем по телефону о второстепенных личных делах.

– У тебя голос грустный, – сказал приятель. – Что-то случилось?

– Да, сегодня у меня особенный день, – Гецман поднял кверху палец.

– Особенный в каком смысле?

– В каком смысле? – переспросил Гецман, чувствуя, что еще не остыл после утреннего скандала. – Сегодня мой родной сынишка Антон назвал меня ублюдком и скотиной. Парнишке четырнадцать лет. Такое ведь не каждый день происходит. Ну, не каждый день сын так ласково разговаривает с отцом. Поэтому и день у меня особенный.

Приятель рассмеялся. Разумеется, для него, постороннего человека, это хохма, примочка.

– И часто у тебя случаются такие особенные дни?

– В последнее время не редко, – вздохнул Гецман, стало жалко самого себя.

Положив трубку, он решил, что сегодня должен нормально, с удовольствием провести остаток дня и вечер. Оттянуться по полной программе, снять накопившееся напряжение. Гецман снова взял в руку телефонную трубку, полистал записную книжку. Набрав номер бани, попросил зарезервировать на вечер номер люкс на двоих.

Затем он дозвонился Татьяне, старой подруге, с которой от случая к случаю коротал свободные вечера. Гецман пообещал заехать за женщиной ровно в шесть. Затем, после бани, они вернутся в гнездышко к Тане. Гецман засидится у старой подружки до ночи. Пусть жена немного понервничает, это воспитательная, профилактическая мера пойдет ей на пользу. А сын Антон пусть подумает о своем поведении, пусть завтра же извинится перед отцом.

* * *

Трехкомнатная квартира окнами не на Бутырскую улицу, а в тихий двор, оказалась вполне приличной, чистой, с хорошей мебелью и ванной джакузи. Дунаев, давно привыкший быстро осваиваться в чужих жилищах, помылся с дороги, поскреб подбородок бритвой, натер щеки лосьоном, причесался. Глянув на свое отражение в зеркале, решил, что помолодел лет на пять, а то и на все десять.

Если бы не косой красноватый шрам на виске, пара похабных лагерных наколок на груди, которых старик стыдился, он бы выглядел и вовсе молодцом. Ладно, шрамы и наколки настоящего мужчину не портят. Напротив, даже украшают. Надев новый халат, и войлочные тапочки, которые повсюду возил с собой в портфеле, Дунаев вышел из ванной. Влил в себя стопку коньяку, закусил лимончиком.

Что ж, теперь можно поговорить о деле. Дунаев развалился на диване.

– Абдурахим сказал: Гецман непорядочный человек. Он не мужчина, если не умеет держать своего слова, не выполняет обязательств, – он откашлялся в сухонький кулачок. – А если человек так себя ведет. Нужно поступить с ним соответственно… Нужно его немного того…

Он не закончил фразу. Но молчание старика было красноречивее любых слов. Всеволод Яковлевич Дунаев в совершенстве владел искусством недомолвок. Тут и дурак догадается, как поступают с людьми, которые не отвечают за свои слова, не выполняют обязательств. Ашуров почесал лоб, сам додумал то, что не сказал Дунаев. Выждав минуту, старик снова открыл рот. Он никогда не задавал вопросов, если заранее не знал ответы.

– Абдурахим велел спросить вот что. Вы готовы сами выполнить эту работу или… Потребуется помощь? Дополнительные люди?

Вопрос риторический. Разумеется, Рахим Ашуров готов к такому повороту событий. О Гецмане он знает все или почти все. Распорядок дня, увлечения, слабости, сильные стороны характера, привычки. Знает адрес его любовницы, личной секретарши и зубного врача. Так уж положено, если затеваешь с человеком большой бизнес, узнай его как можно лучше. Иначе тебя поимеют.

– Люди у меня есть, – ответил Ашуров. – Люди – не проблема. Стволы тоже есть. Короче, все готово.

Дунаев заулыбался, обнажив голубые фарфоровые коронки. Улыбался старик редко.

– Вот и прекрасно. Значит, осложнений не будет?

– Думаю, нет. Подобраться к Гецману довольно легко. Сейчас он не пользуется услугами телохранителей. И вообще, у него хорошее настроение. Гецман может забеспокоиться, принять меры для защиты только через пару дней. Если не найдутся его грузовики.

– Если у него хорошее настроение, надо его испортить, – пошутил Дунаев. – Осечки точно не будет?

Ашуров помотал головой. Разумеется, все пройдет гладко. Он никогда не поднялся бы до бригадира, если бы не умел предугадывать желания своих работодателей.

– И еще один момент. Абдурахим велел мне привести какой-нибудь сувенирчик. Не крупно габаритный. Мелочь какую-нибудь. В знак того, что все кончено. Понимаешь, о чем речь?

– Понимаю, – улыбнулся Ашуров. – У Гецмана есть именные швейцарские часы, золотые. Сойдет?

– Пожалуй, – кивнул Дунаев.

– А Уманский, у него…

Дунаев не дал договорить.

– У него татуировка на правом плече. Орел на фоне горы. Я думаю, это как раз то, что надо. Татуировка. Абдурахиму нравятся такие штучки.

– Я все понял.

Что ж, судьбы Гецмана решена. Деньги он, как и всякий человек, любит трепетно. А на своих партнеров таджиков смотрит свысока, относится к ним презрительно, как к тупым недоразвитым чуркам, навозным жукам. Это презрение, плохо скрываемое Гецманом, сквозит в каждом его жесте, в каждом движении, в каждом взгляде. Когда два дня назад они ужинали в ресторане «Оливия» Гецман стеснялся своего спутника, косился на серый костюмчик Ашурова брезгливо, так смотрят на дохлого таракана. Пришить такого паршивого заносчивого сноба – просто удовольствие.

Дунаев вытянул из пачки сигарету, Ашуров поднес огонька.

– Теперь о сроках, – пыхнул дымом старик. – Обратно я вылетаю через два дня на третий. Шестьсот тридцать вторым рейсом. Значит, все надо закруглить максимум к завтрашнему вечеру. Чтобы у меня еще день остался в запасе. Времени мало.

– Я управлюсь, – ответил Ашуров.

Но один вопрос остается: почему Абдурахим решил применить эту крайнюю меру? Существует единственный ответ. Абдурахим ждал груз, но тот не прибыл к месту назначения вовремя. Абдурахим не любит ждать. Сам врать любит и умеет, но не терпит чужой лжи.

Если сделка представляется сомнительной, он откажется от нее, не раздумывая ни секунды. Вероятно, Абдурахим нашел других партнеров. Возможно, более выгодные условия реализации дури. А на Гецмане поставил жирный крест. Как бы то ни было, не дело Рахима, задумываться о таких вещах. Он бригадир исполнителей. И свое дело знает.

– Пора бы перекусить, – сказал Дунаев.

– Сделаем, – ответил Ашуров.

Дунаев не любил бывать в людных местах. Ашуров снял трубку, набрал телефон хорошего ресторана и заказал один обед на дом. Затем он попросил разрешения идти, встал и откланялся.

Ашуров не любил срочные задания. Но у каждого минуса, если покопаться, найдутся свои плюсы. Срочную работу можно выполнить грязно, то есть положить лишних людей. Тех, кто случайно подставится под пули, окажется рядом с мишенью. Можно пролить невинную кровь, никто потом не упрекнет исполнителя за эту грязь. Дело-то срочное.

* * *

Вторую половину рабочего дня Гецман томился от безделья в своем кабинете. Деловая встреча с Уманским, назначенная на час дня сорвалась. Точнее Уманский позвонил, спросил, нет ли известий. А когда услышал, что ни хороших, ни плохих новостей не поступало, задумался. Сказал, что плохо себя чувствует, приехать не сможет. Гецман, всегда доверявший собственной интуиции, насторожился. Уманский что-то темнит.

– Вот же говно какое, – сказал Гецман.

Он вскочил с кресла, долго мерил шагами комнату. После разговора с Уманским предчувствие неосознанной опасности вдруг набежало на душу и больше не уходило.

– Если я сдохну, то этим сукам тошно будет, – вслух объявил Гецман. – Ой, как тошно.

Гецман снял телефонную трубку, набрал номер Виталия Михайловича Пичкина, своего адвоката. Когда тот взял трубку, Гецман попросил адвоката о срочной встрече.

– Через час смогу подъехать, – ответил Пичкин.

В ожидании адвоката Гецман начал действовать. Достал тонкую стопку белой бумаги, ручку и принялся за дело. Аккуратным разборчивым почерком исписал три страницы, а когда закончил, задумался, как озаглавить свой опус. Коротко и ясно, «заявление». В правом верхнем углу первой страницы Гецман написал: «Начальнику ГУВД города Москвы». Он перечитал написанное и убедился, что бумага составлена толково, доходчиво.

«Возможно, когда вы будете читать эти строки, меня, их автора, уже не будет в живых. Опасаясь за свою жизнь, решил сообщить вам следующее. Меня, Гецмана Якова Семеновича, помимо моей воли втянули в крупное преступление. Суть замысла его организаторов такова: обмен крупной партии оружия, патронов, зарядов для гранатометов и взрывчатых веществ на героин. Я не стараюсь себя выгородить, но прошу учесть, что преступники по сути не оставили мне выбора. Если бы я отказался участвовать в деле, то был бы уничтожен».

Далее Гецман сдал две ключевые фигуры, стоящие у самых истоков операции: столичный бизнесмен и общественный деятель Уманский Роман Маркович и некто Абдурахим Кундышабаев, таджикский уголовный авторитет. Гецман помянул известные ему второстепенные фигуры, в частности, «Посла» Дунаева и московского бригадира таджиков Рахмона Ашурова, еще несколько человек, известных ему «быков».

На второй и третьей странице своего послания Гецман раскрыл механизм обмена оружия на наркотики. И закончил заявление словами: «В содеянном искренне раскаиваюсь. В доказательство изложенного выше прилагаю к настоящему заявлению кассеты с записями моих разговоров с Уманским Р.М. и Ашуровым Р.Д».

Гецман вернулся к сейфу, достал компактный магнитофон и четыре аудио кассеты, сел за стол, надел наушники. Надо бы вспомнить, как заваривалась каша, которую он сегодня расхлебывает.

* * *

Свои разговоры с Уманским и другими людьми Гецман записывал на всякий случай. Уж, конечно, не для ментов писал. Просто рассудил, что в жизни случается всякое. Лишняя страховка не помешает. И вот дожил…

Он нажал кнопку, услышал в наушниках голос Уманского.

– Я сказал, что героин афганский. Ну, это не совсем так. С боями проводить караваны через границу, терять людей… Хотя, жизнь человеческая там стоит недорого… Хуже, что пропадает сам товар, большие партии. Никому это не нужно. Поэтому в последнее время центры производства героина переносят из Афганистана в Таджикистан. Качество товара остается тем же. То есть стабильно высоким, а затраты на производство снижаются.

– Все равно мы рискуем, – отвечает Гецман. – Наркотический рынок Москвы и Питера под колпаком ментов.

– Ты это серьезно? Ты говоришь менты? Просто ты никогда глубоко не влезал в эту проблему. Задумайся. За пять последних лет число задержанных наркокурьеров и торговцев дрянью выросло чуть ли не на порядок. А объем продаж за то же время увеличивается примерно в сто раз. По одной только Москве и Питеру ежедневный, повторяю, ежедневный навар от продажи наркоты составляет от двух с половиной до трех миллионов долларов. А годовой оборот от торговли наркотой по России – как минимум два с половиной миллиарда долларов. Такие бабки. Сон наяву.

– Чем ты объясняешь тот парадокс: преступников ловят, а количество дряни растет и растет? – спрашивает Гецман.

– Все очень просто: рынок наркоты в Москве поделен конкретными людьми. Я не хочу называть фамилии. И тебе их лучше не знать. Менты ловят новичков, тех, кто хочет втиснуться на уже поделенную территорию. Усек? И ловят по наводке все тех же торговцев наркотой. Тех, кто владеет рынком. А ветераны… Они процветают. У них нет проблем. Им не нужна ни конкуренция, ни демпинговые цены. Кстати, цены сложились примерно такие. Миллиграмм героина, упакованный в пакетик размером с ноготь ребенка «чек», стоит примерно пять долларов. Качество так себе: средние перекупщики разбавляют товар, потом мелкие торговцы разбавляют… Знаешь этот анекдот про разбавленное молоко? Ну, это к слову.

– Где гарантии, что хозяева московского рынка не сдадут ментам и нас с вами?

– Пойми, мы им не конкуренты. Мы партнеры. Даем им хороший товар по низким ценам. Конечно, они и сами имеют на разнице в цене. Как-то раз, ради баловства, был по делам в Киргизии. И думаю, почему бы не попробовать… Ну, купил небольшую партию опиума. В Москве получил за эту партию ровно в сто раз больше. А вот анаша в Москве дороже, чем в Киргизии, в сто пятьдесят раз. Эта игра цифр мне нравится.

– Сейчас спрашивают в основном героин.

– Да, разобрались в этом говне. Кстати, в странах Золотого полумесяца, то есть в Пакистане, афгане и Таджикистане, в год производят двести пятьдесят тонн героина. Восемьдесят процентов оседает в Европе. Остальное в Северной Америке. Статистика.

– И все-таки нас могут заложить.

– Кому это надо? – Уманский захрюкал. – Для нас это разовая сделка. Я не бедный человек, но от таких башлей не могу отказаться. Мы скидываем всю партию людям, которые хозяйничают здесь. Естественно, делаем большую скидку. В Москве килограмм героина оптом стоит от сорока до пятидесяти тысяч долларов. Мы отдаем килограмм первосортного дерьма за двадцать две тысячи. Они наварят, мы наварим. Я же не собираюсь заводить сеть своих дилеров, перекупщиков, конспиративные квартиры. Этому бизнесу надо посвятить жизнь, чтобы в нем преуспеть. А от моей жизни остался огрызок.

– Ну, прямо, огрызок, – вставляет Гецман.

– Мне не дадут развернуться. Поэтому мы просто скидываем товар, делим деньги – и все довольны. Кстати, только половина товара пойдет на московский рынок. Другую половину берут люди, которые хотят двинуть дрянь на зоны. Каждый второй авторитет или вор в законе из тех, кто нынче мотает срок, наркоманы. И со стажем. Места лишения свободы – перспективный рынок. По такой цене там отхватят всю партию с руками. Короче, сбыт не твоя проблема.

…Гецман остановил воспроизведение, снял наушники. Он взял почтовый конверт из толстой бумаги, запечатал в него четыре кассеты, поставил на местах склейки печать своей фирмы. Затем взял конверт побольше, положил в него странички своего заявления и маленький конверт с кассетами. Тщательно приклеил уголок, поставил печать и расписался в месте склейки.

Адвокат Пичкин появился в кабинете ровно чрез час, как договаривались. Гецман был краток.

– У меня могут возникнуть проблемы, – сказал он. – То есть, я в этом не уверен. Но если все-таки со мной что случиться… Не знаю, кто мне всадит нож в спину, кто подложит свинью. Но если я подохну, хочу за собой кое-кого утащить. Пообещай, Виталий, что ты, произойдет это со мной днем или ночью, тут же пулей полетишь на сраную Петровку или на Шаболовку. И передашь ментам этот пакет. В нем мое заявление и кассеты.

– Что должно произойти? – не понял Пичкин.

– Ну, меня могут грохнуть или посадить в инвалидное кресло. А ты передашь пакет ментам. О кей?

– Да что с тобой? – выпучил глаза Пичкин. – С какого хрена ты сорвался? Секса давно не было?

– Секс у меня вечером будет с любовницей. А на работе у меня секретарша отсасывает.

– Ничего девочка. В моем вкусе. Кстати, сколько ей лет?

– Двадцать или около того. Пошел на хер.

– Если с тобой что случится, я найду ей хорошую работу, – засмеялся Пичкин.

– Оставь свои жидовские шутки. Я в говне по уши. Не знаю, выберусь из него или утону. Ты обещаешь мне это сделать? Мое заявление заинтересует ментов. Обещаешь?

– У тебя есть серьезные основания, ну, чтобы опасаться за жизнь?

Гецман фыркнул.

– У меня есть предчувствие. Интуиция есть. Этого достаточно.

– Ладно. Давай свой сраный пакет.

Когда Пичкин ушел, Гецман открыл дверцу сейфа, вытащил коробку с десяти зарядным пистолетом «Астра – 100» испанского производства и патронами девятого калибра. Гецман залюбовался на хромированную пушку и с черными накладками из пластмассы на рукоятке. Хорошая вещь. Пистолет прекрасно сбалансирован, словно сделан специально под его руку.

Гецман не носил оружия. Но почему бы именно сегодня не изменить своей привычке? Он снарядил обойму, сунул ее в ручку пистолета. Подошел к вешалке, опустил пистолет в карман пальто. Береженого Бог бережет.

Глава двадцать вторая

Дорога до поселка агрокомбината оказалась не такой скорой, как рассчитывал Акимов. По бездорожью выжать из грузовика больше сорока километров не реально. Но хуже другое. К одиннадцати утра, Акимов смекнул, что допустил ошибку. Разумнее было ехать по петляющей дороге, чем дуть напрямки через степь.

К полудню Акимов заблудился окончательно. Казалось, что машина сбивалась с нужного направления, и теперь нарезает по степи огромные бесконечные круги или спирали. Снова возвращалась на то самое место, которое миновали час назад. Если так и дальше пойдет, к вечеру они окажутся в той же самой людоедской деревне, откуда выехали утром. Без проводника – полная труба, но у мертвого Галима дорогу не спросишь.

– Жаль, компаса нет, – сказал Акимов. – Мы заблудились.

Рогожкин глотнул воды.

– Вижу, что заблудились, – ответил он. – Это для меня вечная загадка, как водители ориентируются в степи. Все понимаю. Но этого понять не могу.

– Черт, хотел найти путь покороче. Это я во всем виноват.

– Конечно, виноват, – поддержал Рогожкин. – Я вот иногда думаю… Знаешь, если бы у меня был талант скульптора, я бы не лепил памятники всяким знаменитостям. Пушнину, Лермонтову и Бакинским комиссарам. Таких памятников и без меня хватает. Я бы воздвиг памятник стрелочнику. Простому стрелочнику. Безымянному человеку, который виноват всегда и во всем. И лепил бы стрелочника с тебя.

– Пошел ты в жопу. Без тебя тошно.

– Ты живой типаж стрелочника, – засмеялся Рогожкин. – Во всем и всегда виноват. Нет, серьезно.

– И я серьезно. Пошел в жопу.

Акимов понял топорный намек. Что уж тут не понять? Очень не хотелось считать себя стрелочником, виноватым во всех бедах. Самому себе сознаваться, что вся затея провалилась. Назаров ушел, и хоть теоретические шансы найти его еще остались, но они, эти шансы, столь ничтожны, что всерьез их рассматривать смешно. Река крови пролита попусту… Ни за понюх табаку погиб Галим… А теперь предстоит взглянуть в глаза его матери. Нет, лучше об этом не думать.

День выдался ясный, негреющее солнце поднялось высоко над степью и застыло в этой голубой бездне. Акимов пытался найти старую дорогу, но дорога потерялась, словно ее и не было никогда. Акимов злился, направляя машину то влево, то вправо. И только сильнее запутался.

Рогожкин постепенно приходил в себя после вчерашней пьянки. Он курил, часто прикладывался к горлышку фляжки, сосал воду, солоноватую, пахнувшую ржавым железом и еще какой-то дрянью. Вода во фляжке быстро закончилась, Рогожкин выплеснул осадок на коврик. Открутил колпачок второй фляжки, смочил губы. Равнодушным взглядом смотрел на степь, которая успела надоесть ему до чертей, до колик в печенке. Думал, что казахский пейзаж куда живописнее выглядит на цветных открытках, чем в натуре.

Еще он подумал, что холодное тело Галима, завернутое в брезент, зажатое между бочками и ящиками, сейчас трепыхается там, в кузове. Даже проводить человека, своего убитого товарища, в последний путь они не сумели, потому что сам черт, не иначе, сбил их с дороги. Водит, кружит по степи. И еще не известно, куда приведет путь, чем он закончится. От мрачных мыслей Рогожкину сделалось не по себе.

– Теперь я точно знаю, что мы заблудились, – сказал он. – Тень от грузовика была справа. А теперь она почему-то слева.

– Это солнце сместилось, – вздохнул Акимов.

– Дай я сяду за баранку. Я найду правильную дорогу. У меня рука счастливая.

Акимов пожал плечами, остановил грузовик. Они поменялись местами. Рогожкин решил, что в простых ситуациях не ищут сложных решений. Просто надо выбрать какое-то одно направление и строго его держаться. Минуту он прикидывал, какое направление взять, в какую сторону рулить. Следующие два часа он старался ехать по прямой.

От долгого сидения на одном месте у Рогожкина онемел зад. Через четверть часа вместо онемения появился новый пугающий симптом. Стало казаться, что в заднице завелись червяки. Эти червяки ползают под кожей, тревожат, жрут поедом живую плоть. Рогожкин подложил под зад пустую сумку, но стало еще хуже.

– Давай снова поменяемся местами, – предложил Акимов.

– Из принципа не поменяюсь. Я сказал, что найду дорогу. И найду.

– С каких пор у тебя появились принципы?

– С сегодняшнего утра.

Ветер поднял сухую пыль, погнал ее по степи. Неизвестно с какой стороны приплыли тяжелые лохматые тучи, спрятали за собой солнце и ярко синее небо. От непрерывной тряски Рогожкина мутило, в животе бултыхалась какая-то кислая жидкость, эта тошнотворная кислота поднималась, проникала в рот. Казалось, вот-вот вырвется наружу горячим потоком. Рогожкин цедил сквозь зубы ругательства и боролся с тошнотой.

На выбранном маршруте не попалось ни села, ни дороги, ни человека. К обеду Рогожкин почти сдался. Он остановил грузовик, выскочил из кабины, даже не успел засунуть в рот два пальца, блевонул себе под ноги, испачкал ботинки. Живот свела судорога. Рогожкин забулькал, как испорченный унитаз. Выпустил из себя горячий фонтан блевотины.

Пять минут подряд спазмы душили Рогожкина, выворачивали на изнанку. Наконец, он распрямил слабые колени, вытер рукавом бушлата с губ вязкую слюну. Рогожкина качало из стороны в сторону. Но через пару минут он почувствовал неожиданное облегчение, способность вести машину дальше. Забравшись в кабину, он увидел, что Акимов жует кусок хлеба с вяленым мясом, запивая еду водой из фляжки.

– Закусить не хочешь? – спросил Акимов.

– В другой раз, – Рогожкин плюнул.

Он подумал, что сейчас его снова вывернет на изнанку прямо тут, в кабине. Но тошнота больше не поднималась к горлу. Рогожкин перевел дух, не торопясь выкурил сигарету, завел двигатель, «Урал» тронулся с места.

Через час они выехали на грунтовую дорогу. По всему видно, что по дороге ездили редко. Колеи неглубокие, занесенные замлей. Рогожкин, не долго думая, взял левее. Рассудил здраво. Раз есть дорога, значит, она куда-то ведет, значит, будет ей конец.

* * *

Дорога беспорядочно петляла по степи. Заметенная землей, делалась невидимой, казалось, готовая вот-вот исчезнуть. Но неглубокие колеи снова появлялись. Еще через полчаса машина остановилась в том месте, где дорога расходилась на две дороги.

– Куда хочешь поворачивать? – спросил Акимов.

Рогожкин в задумчивости почесал ухо.

– Направо пойдешь, штаны потеряешь, налево пойдешь… Как бы без члена не остаться. Давай на спичках. Короткая – едим налево.

Рогожкин отвернулся, вытащил коробок, обломал спичку, протянул руку Акимову.

– Тащи. В крайнем случае, вернемся.

Тот дернул за серную голову ближнюю к себе спичку. Оказалось – длинная. Рогожкин крутанул руль направо. Четверть часа они ехали молча. Акимов грыз спичку и листал тощую брошюрку, атлас автомобильных дорог Казахстана, изданный десять лет назад.

– Слушай, а в этой пустыне бывают миражи? – спросил Рогожкин.

– А чего ты спрашиваешь?

Рогожкин вытянул вперед указательный палец. В этот момент вечернее солнце вылезло из облаков, осветило округу.

– Смотри.

Акимов поднял голову и присвистнул от удивления. Рогожкин сбавил скорость до десяти километров, чтобы лучше рассмотреть картину. По правую сторону дороги стоял невысокий, местами разрушенный, саманный забор из необожженных осыпающихся от старости блоков. За забором, примыкая одна к другой, тянулись могильные ограды из глины. Каждая могила площадью метров пятнадцать, иные и все двадцать.

Памятники тоже были вылеплены из глины и напоминали не могильные плиты или обелиски, а человеческие жилища. Домики для лилипутов. Стены, пристройки, плоская или двухскатная крыша, декоративные окна и двери.

Некоторые памятники покосились на сторону, другие развалились от старости. Жгучее летнее солнце, зимняя стужа и злые степные ветра превратили рукотворные сооружения в бесформенные груды земли. Но среди развалин попадались и могилы, что выдержали испытание временем и суровым климатом. Глиняные домики выглядели свежими и крепкими, как тещины малосольные огурчики. Хоть новоселье справляй.

– Что это? – спросил Рогожкин. – Дисней лэнд?

– Это старое мусульманское кладбище, – ответил Акимов. – Я никогда тут не был. Но когда жил в этих краях, кое-что слышал о нем.

– Что слышал?

– Ну, что есть такое очень старое кладбище. Примерно в двухстах пятидесяти километрах от поселка агрокомбината. Сюда свозили покойников мусульман со всей округи. За сто, за двести километров привозили сюда мертвецов. Считалось почетным схоронить человека на этом кладбище. По-моему, тут уж лет десять никого не хоронят.

– По виду кладбища, все сто лет, – усмехнулся Рогожкин. – А почему могилы такие большие?

– Потому что земли тут много. Внутри каждая могила пустая. Под землей сделана ниша. В нее сажают покойника, семь раз обернутого в полотно. Сверху нишу закрывают досками. Чтобы земля не осыпалась. Получается что-то вроде склепа. Женщин на похороны не пускают. Для мусульман женщина – существо низшее. Не заслуживает того, чтобы присутствовать на таком важном ритуале, как похороны. Да, занесла нас нелегкая совсем не в ту сторону.

Дорога уперлась в деревянные кладбищенские ворота, створки которых снаружи обили листовым железом и покрасили зеленой масляной краской. Рогожкин остановил грузовик, открыл дверцу и спрыгнул на землю.

* * *

Акимов вытащил из-под сидения пистолет, сунул его под бушлат, спрыгнул с подножки. Он, сделав предостерегающий жест Рогожкину, первым подошел к воротам.

Ни замка, ни цепи, ни засова. Акимов потянул на себя створку, по кошачьи жалобно скрипнули ржавые петли. Акимов шагнул вперед, Рогожкин юркнул следом за ним, зацепился полой бушлата за гвоздь, но снял себя с крючка. За воротам – большая ровная площадка утоптанной земли, забранная со всех сторон могильными оградами.

Впереди, метрах в двадцати от ворот, одноэтажный домик все из тех же глиняных блоков, только сверху крашен светло серыми белилами. Два окна в фасадной стене, дверь с металлическим кольцом вместо ручки. Да, кажется, это не могильный склеп, а настоящий дом.

Возможно, в нем даже живут люди, а не привидения. Вымытые оконные стекла отражают бордовый круг солнца, уходящий за горизонт. Деревянный порог чисто подметен. Из печной трубы поднимается голубой дымок.

Акимов остановился возле ворот, не решаясь идти дальше. Сунул руку под бушлат.

– Эй, тут есть кто? – крикнул он.

Дверь распахнулась, из темного предбанника на свет шагнул высокий русский старик на костылях. Правая штанина подвязана выше колена. Одет в линялую голубую телогрейку, на голове серая солдатская шапка. Инвалид уверенно соскочил с крыльца.

Выкидывая вперед то костыли, то целую ногу, дошагал почти до ворот, остановился в метре от не званных гостей. Физиономия у старика красная, словно ошпаренная, заросшая серой щетиной. Морщины на лбу и щеках глубоко прорезанные, придающие облику инвалида суровый мужественный вид.

– Здравствуйте, – сказал Акимов. – Мы сбились с дороги. Ехали из Курыка в поселок агрокомбината Алтынсарина. И вот…

– Из Курыка? – округлил глаза старик. – Это далеко. Звать тебя как?

– Меня зовут Игорь Михайлович, – сказал Акимов. – А его Колей.

– А меня просто, дядя Ваня. Я тут сторож.

Старик оторвал руку от перекладины костыля, протянул мозолистую ладонь сперва Акимову потом Рогожкину. Рука у инвалида оказалась крепкой и сухой, словно была вырезана из нагретого солнцем дерева.

– Что, дядя Ваня, мы у вас тут перекусим и дальше попилим? – спросил Акимов. – Можно?

– Чего ж нельзя?

Видно, дядя Ваня не страдал расстройством слуха. Просто у него, подолгу не видевшего живых людей, отвыкшего от человеческого общения, вошло в привычку отвечать вопросом на вопрос. Так решил Рогожкин.

– Вы тут один?

– Я-то? – снова переспросил инвалид. – Один, как перст. Как нога моя единственная, один. Сейчас, в печку дров подкину. Проходите.

Он ловко повернулся на одном костыле на сто восемьдесят градусов, поспешил к двери. Акимов толкнул Рогожкина кулаком в бок, перешел на шепот.

– Отгони машину за противоположную сторону кладбищенской ограды. Чтобы с дороги ее не было видно. Возьми из кабины тушенку, вареной картошки, лепешек. И возвращайся.

– А чего машину-то прятать?

– Тебе говорят, ты делай, – прошипел Акимов. – Не рассуждай.

Он повернулся, держа руку под бушлатом, пошел в дом, следом за дядей Ваней. Рогожкин зашагал к грузовику.

* * *

Дядя Ваня, несмотря на свой суровый облик, оказался вполне компанейским стариканом. Он выпил стопарь неразбавленного водой спирта, закусил, чем Бог послал, и завел разговор о своей небогатой впечатлениями жизни.

Оказалось, одинокий старик служит тут сторожем без малого двадцать лет, с тех пор, как схоронил жену. Ухаживает за могилами тех, чьи родственники живы. Кто деньгами отблагодарит старика, кто харчем. Так и кормится, скудным заработком. Рогожкин от выпивки отказался, он пожевал лепешку с холодными консервами, выпил чаю, разогретого на печке.

– И не боитесь вы тут, один, среди этих могил? – спросил он.

Рогожкин смотрел на старика инвалида с жалостью и состраданием. Так смотрят здоровые люди на смертельно больную собаку или на ходячий труп, который по нелепому недоразумению забыли закопать.

– Чего не боюсь? – не понял старик.

– Ну, мертвецов не боитесь? Вы один, а вокруг целый город мертвых.

Дед снисходительно усмехнулся, обнажив лошадиные прокуренные до черноты зубы. Он набил трубку с длинным мундштуком мелкой махрой, прикурил от спички, с наслаждением втянул в себя дым.

– Живых надо бояться, не покойников, – ответил он.

Солнце, сверкнув последним бордовым лучом, исчезло. Быстро, как-то незаметно спустился вечер. Дядя Ваня засветил керосиновую лампу, поставил ее не на стол, а на подоконник. Акимов, разомлевший от спирта и теплой печки, блаженно вытянул под столом ноги, опустил подбородок на грудь и смежил веки.

Рогожкин осматривал обстановку. Дедова лачуга не президентский номер в «Метрополе», но жить можно даже здесь. Если ты не суеверный человек. Кровать, стол, печка. Старые фотографии на побеленных стенах. Некое подобие грошового уюта. По здешним меркам все удобства.

– А русских тут не хоронят? – Рогожкина же распирало любопытство. – Или одних только мусульман?

– Почему мусульман? И русские могилы есть. На другом конце кладбища. Немного, правда, русских могил, но есть. Они за отдельной загородкой. Как бы своя территория.

– Мы останемся здесь ночевать, можно? – спросил Рогожкин.

Старик пожал плечами, выглянул в окно.

– Ночевать? Лично я не против. Но лучше вам уехать. Кладбище не любит чужих людей.

– Это как: не любит?

Рогожкин не верил в байки об оживших мертвецах и прочей нечисти, но послушать страшные любил. Однако с наступлением темноты настроение кладбищенского сторожа изменилось. Дядя Ваня стал говорить мало, отвечал односложно, тихим голосом. Будто в комнате спал человек, и сторож боялся потревожить его сон. Старик часто вглядывался в черные густые сумерки за окном, будто старался кого-то разглядеть в темноте. Он понизил голос до шепота.

– Вот случай был год назад, – старик показал пальцем на кровать с высокими никелированными спинками. – Остановился тут казах. Прямо на этом месте лег на ночь. А я на палати забрался. Помню, ночью я беспокойно спал. Все чудились какие-то звуки, половицы скрипели, люди разговаривали незнакомыми голосами. Просыпаюсь чуть свет. В доме никого, постель пустая. Выхожу на двор. А казах тот лежит возле ворот. В луже собственной крови. Горло перерезано от уха и до уха. Голова только на позвонках держится. Будто не ножом по горлу провели, а острой косой. Спроси, кто его порешил? Не знаю, в доме были я да он. Я вот что думаю… Может, здешним покойникам он не понравился.

Акимов, смежив веки, дремал на стуле, тихо посапывал и не слушал всю эту ахинею о казахе, убиенном острой косой.

– А, по-вашему, кто же того казаха тюкнул, покойники что ли? – допытывался Рогожкин. – Может, он сам себя приговорил? Ну, несчастная любовь или что…

– Бог знает. Только примета была плохая перед его гибелью. Сидели мы с ним вечером, радио слушали. Темно было. А за окном появились огоньки. Светленькие такие. То ли белые, то ли зеленые. Вышел на крыльцо, огоньков не видать. Сел к окну, они снова появились. Поэтому и говорю: кладбище чужих не любит. Езжайте с Богом.

– Вы же сами говорили, что не боитесь мертвяков.

– Днем, может, и не боюсь. А ночью… Всякое может случиться. Езжайте. Вам что? На дорогу выедите, дуйте по ней. Через два часа будете в Картыке. Там найдете, где переночевать. А утром поедите в поселок агрокомбината.

Рогожкин решил, что дядя Ваня от одиночества, от близости бесчисленных могил, немного того, умом двинулся. И без очков видно, с чудинкой старик. Станет ли нормальный человек жить отшельником в этом месте, в доме, построенном на чужих костях, караулить заброшенное кладбище? Вот и видятся старику блуждающие огоньки и другие зловещие знамения.

Рогожкин потянулся к подоконнику, взял в руки радиоприемник на батарейках, видимо, единственную ценную вещь в доме старика. Спросив разрешения, покрутил ручку настройки, отыскивая в эфире выпуск новостей. Но на всех станциях, как сговорились, крутили одну попсу.

– А-лаба-лаба-ду-ду-ду, седой фарцовщик, – заорал приемник.

Рогожкин заулыбался. При звуках музыки Акимов сладко потянулся, разлепил веки.

– Пожалуй, так и поступим, – неожиданно согласился он. – Поедем прямо сейчас. Дорога у нас дальняя. А когда ехать, что днем, что ночью, все едино. Только вот чайку хлебнем на дорогу.

Старик, казалось, обрадовался решению гостей ехать в ночь. Он взял один костыль, поднялся, переставил чайник со стола на печку. Снова вернулся на место, прислонил костыль к стене, сел.

– Чайку на дорогу самое дело выпить, – сказал он.

Дядя Ваня набил трубку махрой, хотел прикурить от спички, но не успел. Акимов встрепенулся на стуле, резко выбросил вперед ногу. Выбил из-под дяди Вани стул. Рассыпался табак, не прикуренная трубка полетела в темный угол. Падая, старик вцепился в край стола, потянул стол на себя, но не смог удержаться. Спиной полетел на пол. Разломилась, рассыпалась спинка стула.

Акимов поднялся, шагнул к инвалиду.

* * *

Лежа на спине, старик тяжело охнул, схватил прислоненный к стенке костыль. Попытался отмахнуться от Акимова. Но тот ногой выбил костыль из рук. Пнул старика носком ботинка в пах. Бросился коленями на грудь. Усевшись на одноногом инвалиде, размахнулся и влепил ему увесистую зуботычину. Старик плюнул кровью.

– Ох, милый мой седой фарцовщик, – орал из приемника тонкий мужской голос. – Ох, лаба-дубу-да-да-да…

Акимов развернул левую руку и дал старику в глаз. Рогожкин, раскрыв от удивления рот, застыл на месте. Какая муха укусила Акимова? Какая сука его сглазила? Или стопка спирта так подействовала, возбудила агрессию? С какого хрена он сорвался? Сейчас замочит старика. В несколько ударов замочит. Рогожкину мучительно захотелось заступиться за гостеприимного инвалида.

– Ох, лала, лаба-ду-ду-ду, – надрывался приемник. – Не злись, фарцовщик, не тусуйся, мы все балдеем от тебя. Лаба-баба-дуду…

Рогожкин бросился на колени, ухватился за руку Акимова, отведенную назад для нового удара.

– Хватит, убьешь его.

– И хрен с ним, пусть сдохнет.

Акимов попытался вырвать левую руку, но Рогожкин, повис не ней. Навалился на всем телом на плечо Акимова, стараясь оторвать его от старика. Акимов развернулся, и что есть силы, ударил Рогожкина правым локтем в незащищенную грудь. Рогожкин вскрикнул от боли, отлетел в сторону, распластался на полу. На секунду неяркий свет керосиновой лампы разошелся крестом и померк в его глазах.

Зарычав по-звериному, Акимов навернул инвалида по шее, по ушам. Ухватил старика за острый кадык, сжал пальцы.

– Моя фамилия Акимов. Слышал обо мне?

Старик закашлялся. Акимов немного ослабил хватку, пустил ему кислород. Инвалид плевался кровью, кашлял.

– Узнаешь меня, тварь?

– Говорили, что ты умер, – прошипел старик. – Будто схоронили тебя.

– Я-то жив. А вот ты скоро сдохнешь. Теперь говори, ну.

Акимов врезал старику по морде. Инвалид застонал. Рогожкин сел на полу, завращал глазами, подскочил и бросился на спину Акимова. Сбил его со старика, вцепился в волосы. Акимов с Рогожкиным покатились по полу. Схватка была жестокой и безмолвной. Акимов приподнялся, стараясь перебросить противника через себя, Рогожкин сжимал руку в локте, выполняя удушающий захват.

Старик недвижимо лежал на полу, хватая воздух широко раскрытым ртом.

– Если вы сомневаетесь в своем половом здоровье, – объявил приемник твердым женским голосом. – Если есть хотя бы тень сомнения, обратитесь в кожно-венерологический диспансер по месту жительства. Там вам помогут разобраться и обрести…

Отчаянным усилием Акимову удалось подняться на карачки, закинуть руки за спину, вцепиться в загривок Рогожкина. И рывком перебросить противника через себя. В полете Рогожкин задел ногой стол, опрокинул его. Зазвенела разбитая посуда, разлетелись вилки. Рогожкин шлепнулся спиной на пол. Упал тяжело, как мешок с картошкой, сброшенный с третьего этажа. Акимов с силой ударил Рогожкина по лицу. Из глаз Рогожкина брызнули яркие разноцветные искры. А дальше темнота.

Как разъяренный зверь, Акимов снова кинулся на оживающего старика. Одной коленкой надавил на грудь инвалида чуть не до костяного треска в ребрах. Другой коленкой уперся в живот. Пятерней вцепился в глотку безногого. Акимов разжал губы:

– Сейчас, дядя Ваня, потерпи. Из тебя все говно вылезет. Из ушей и задницы. Ну, говори, паскуда…

Акимов подпрыгнул. Изо рта старика тонкой струйкой пошла кровь.

– Сейчас Назар должен придти, – вместе с кровью выдавил из себя дядя Ваня. – Убери с подоконника лампу. Потуши… Уговор такой промеж нас. Если гости нагрянут, я ставлю лампу на подоконник.

– Что ты сказал, повтори, – заорал Акимов.

– Сейчас Назар придет. Погаси лампу.

– Где он?

– Назар мне не докладывает, куда ходит.

– Если врешь…

– Не вру, пусти, – дядя Ваня закашлялся. – Христа ради пусти.

Акимов слез со старика, вытер испачканные кровью руки о его рубаху. Поднявшись, подошел к окну, притушил лампу. В темную комнату влился млечный свет молодой луны. Акимов сел на пол рядом со стариком.

– Вот и подошла к концу наша развлекательная программа, – сказал радиоприемник. – Надеюсь, люди всех поколений, люди разных возрастов весело и с пользой провели время.

Откликаясь на голос диктора, старик тяжело застонал. Зачмокал разбитыми губами, словно подтверждая: время, действительно, провели весело и, главное, с пользой. Акимов вырубил инвалида прицельным ударом в челюсть.

* * *

Рогожкин пришел в себя от тупой непреходящей боли в затылке. Он лежал лицом кверху, чувствуя спиной неровности дощатого пола. Пустыми черными глазами в окно пялилась лунная ночь. Кажется, несколько минут назад в этой комнате Акимов тяжелыми кулаками убивал инвалида дядю Ваню.

Рогожкин сел, осмотрелся, разглядев на полу фигуру неподвижную старика. Судя по храпу, вырывавшемуся из груди, дядя Ваня жив и в ближайшее время отдавать концы не собирается. Чья-то заботливая рука положила под голову инвалида подушку, накрыла одеялом.

– Очухался?

Тихий, едва слышный голос Акимова доносился откуда-то из-за спины. Рогожкин повернул голову на этот голос. Разглядел, что Акимов сидит на корточках в темном, ближнем к двери углу.

– Как видишь, очухался, – Рогожкин плюнул на пол. – Ну, ты и сволочь.

– Извини. Сам нарвался.

– Как вообще тебя понимать? Я для тебя задницу надрываю, а ты…

– Потом объясню. Уйди в тень.

– В какую, мать твою, тень? Куда уйти?

Рогожкин хотел подняться, пересесть на стул. Но Акимов цыкнул, замахал рукой.

– Не вставай, – прошептал Акимов. – Отползи куда-нибудь от окна. Чтобы с улицы тебя не увидели. Сейчас здесь будет Назаров. Сейчас начнется…

Рогожкин напрягся. Он явственно услышал, как скрипнули ржавые петли на воротах. Услышал шаги тяжелых башмаков. Хлопнула дверь в сенях. Скрипнули половицы. Звякнуло какая-то железяка. То ли ведро, то ли корыто.

Глава двадцать третья

Гецман сидел в финской бане, осторожно вдыхал горячий сухой воздух и любовался на обнаженные прелести своей подружки, сидящей на противоположной скамейке. Танька ничего из себя, в его вкусе. Не толста, но и не костлява до неприличия. Есть за что подержаться.

– Пошли в бассейн, – пристала Танька.

Гецман отказался, и женщина убежала плавать одна.

Хотя Гецман был весьма обеспеченным и не жадным до денег мужчиной, красивые женщины в очередь к его постели не встраивались. Так уж случилось, под такой звездой он родился, что на красивых баб не слишком везло. И если сам Гецман мог заторчать от какой-нибудь знакомой манекенщицы, то эта самая манекенщица на него никогда не западала. Это уж рубль за сто. Ирония судьбы.

И еще его вечная занятость, обремененность всякими проблемами, как следствие, отсутствие свободного времени. С проститутками Гецман не имел дело из принципа. Приходилось довольствоваться теми женщинами, которые не отнимали много времени, и в буквальном смысле находились под рукой. Список получался коротким, как летние штанишки пионера.

Юная секретарша, безотказная давняя подруга Тенечка… Ну, кто еще? Можно вспомнить парочку замужних дам, связи с которыми были не регулярными и надолго прерывались, когда мужья, возвратившись из командировок, безвылазно торчали в Москве. Корочке, Танька в этом списке основная, ключевая фигура. Сексом она занимается вдохновенно, с чувством. Так, что у покойника встанет.

Через пять минут чистенька и блестящая, как обсосанный леденец, Танька снова нырнула в сауну. Видно, и коньячка успела лизнуть. Так раздухарилась, так разошлась. Ухватила Гецмана за руку, потащила в бассейн. Таньке захотелось иметь секс прямо в воде. Гецман отказался. Но Танька не отставала. Дурачилась, что есть сил, тянула за собой, скользя босыми пятками по полу.

В эту минуту Гецман подумал о Таньке с благодарностью и теплотой. Вполне самостоятельная особа, просто хорошая баба. Главное, не выдрючивается, как другие. Не строит из себя принцессу Турандот. Не высасывает из него много денег. И подарков не требует. Правда, Гецман сам не из забывчивых.

С каким удовольствием Гецман развелся со своей дурой и женился на Таньке. Мечтательным взглядом он уставился в пространство. Пора разобраться в собственном дерьме. Возможно, он любит именно Таньку? Возможно. Очень даже может быть.

– Ну, пойдем… Ну, чего ты расселся, как бирюк?

– Давай не будем тут сырость разводить. И без нас тут сыро.

Гецман уперся, как трактор. Махнул рукой, мол, не доставай меня этой хренотой.

Он брезговал заниматься любовью в общественных местах. В банях, в бассейнах, в бильярдных, в кабацких номерах, на задних сидениях такси, до дыр протертых грязными чужими задницами. Это удовольствие не для него. Потому что у Гецмана, в отличие от других людей, сохранилось чувство брезгливости. Всему свое время и место.

Танька убежала. А Гецман, обливаясь потом, остался сидеть на жесткой скамье. В бане он так и не сумел оторваться от мрачных мыслей. Все время возвращался на прежнее место, как запиленная пластинка, прокручивал про себя то, о чем уже сто, двести раз думал. А если грузовики так и не найдутся? Что будет? Он выгадает день-другой… А потом, что потом? Не известно.

Из парилки Гецман отправился не в бассейн, а в комнату отдыха. Обвязавшись простыней, постоял, ожидая, когда из тела выйдет жар.

Принял пару рюмок коньяка, глотнул пивка. Баня – великая сила, и эта сила брала свое. Мала помалу, Гецман чувствовал, что оживает душой. Ну их к такой матери все эти неприятности. Если так переживать из-за каких-то поганых грузовиков, то самого себя до инфаркта довести недолго. Он сбросил простыню и побежал в бассейн.

Через час Гецман расплатился за гостеприимство, оставив администратору щедрые чаевые. Пропустив даму в дверь, забежал вперед, распахнул заднюю дверцу машины, сел рядом с Танькой. Про себя Гецман отметил, что Таня слишком легко одета. На женщине шерстяная куртка песочного цвета. А голова и вовсе не покрыта. Машина тронулась, выехала с обнесенной глухим забором территории частной бани.

Водитель повернулся к хозяину.

– С легким паром. Куда едем?

Танька ответила за любовника.

– Спасибо. Ко мне едем.

Захмелевшая Танька привались к плечу Гецману.

– Яша, ну, что ты такой серьезный? Заболел?

– Я здоров, абсолютно здоров.

Танька засмеялась. Даже водитель хихикнул. А Гецман подумал, что совсем потерял чувство юмора. Словно это чувство ему хирург ампутировал безжалостной рукой.

* * *

В хвост «Мерседесом» Гецмана пристроилась неприметная темная «Волга». Заднее сидение в машине занимали Рахмон Ашуров и Всеволод Яковлевич Дунаев. «Посол» мог бы не ехать вместе с Ашуровым. Но, поколебавшись, старик сам настоял на этом. Ему поручено проконтролировать выполнение дела, он свои обязанности выполнит.

– Сейчас они едут к любовнице Гецмана, – пояснил Ашуров. – Они живет в районе Чистых прудов. Дом старой постройки. Четвертый этаж. На этаже дежурит мой человек. Лифт сломался.

Ашуров усмехнулся, давая понять, что лифт сломался не сам по себе. Правильнее сказать, лифт сломали. Теперь, хочешь, не хочешь, Гецман будет подниматься пешком. И окажется в мышеловке, в клещах.

– Когда он бывает у любовницы, всегда отпускает машину с водителем, – добавил Ашуров. – После свидания добирается до дома на такси.

– Грешен человек, – глубокомысленно заметил Дунаев, вспоминая грехи собственной уже далекой молодости. – Такова людская натура.

Танькин дом Гецману активно не нравился. Мрачное сооружение постройки конца тридцатых годов. Смешали модный тогда кубизм и классицизм, получилось черти что. Топорная работа. Мрачный шестиэтажный склеп, нелепый уродец, с какими-то надстройками на крыше, похожими на пожарные каланчи. По углам фасада симметрично торчат округлые застекленные балконы.

Это внешне. Внутри того хуже. Длинные, прямые, как палки, коридоры. Вдоль них тянутся двери квартир. Нечто среднее между офицерским общежитием и домом терпимости. Впрочем, квартира Татьяны вполне приличная, даже уютная.

Гецман в поисках сигарет порылся в карманах пальто, наткнулся рукой на пистолет «Астра». Видимо, оставил сигареты в бане.

– Остановись, купи мне сигареты, – велел Гецман водителю.

– У меня есть сигареты, – сказала Танька.

– Такие я не курю. Они духами пахнут.

Водитель остановил машину у табачного ларька, выбрался из салона.

«Волга» тоже тормознула. Ашуров подумал, что сейчас Гецман удобная мишень. Развалился на правом кресле заднего сидения. Улица темная, прохожих почти нет. Ашуров может просто выйти из «Волги», пройти вперед несколько метров и через боковое стекло разрядить в морду Гецмана хоть всю обойму.

Отлучившийся за сигаретами водитель не в счет, он не вооружен. Ну, а если все-таки рыпнется, полезет с голыми руками на ствол, значит, нужно и водилу положить. Сам напросился. Девка вряд ли не помешает. На несколько секунд она будет парализована страхом. Позже, когда все кончится, ничего не сможет вспомнить. Ашуров раздумывал над новым вариантом, но действовать так и не решился. Старый испытанный сценарий, мочиловка в подъезде, представился более надежным.

Водитель купил сигареты, снова забрался в машину.

«Волга» тронулась следом. Через десять минут «Мерседес» остановился перед вторым подъездом мрачного дома старой постройки. Гецман вылез первым, подал руку даме. Заглянув в салон, он отдал короткое распоряжение водителю.

– Меня не жди, езжай.

Гецман захлопнул дверцу, шагнул к подъезду. Таня открыла дверь парадного магнитным ключом. Гецман галантно пропустил даму вперед себя, вместе они поднялись на площадку к лифту.

«Мерседес» еще не отъехал от второго подъезда, когда "Волга остановилась у первого парадного. Ашуров вытащил из кармана трубку мобильного телефона, набрал номер.

– Слышишь меня? – спросил Ашуров, услышав утвердительный ответ, продолжил. – Они входят в подъезд. Начинай.

Ашуров наблюдал, как Гецман хлопнул дверцей «Мерседеса», подошел к подъезду, пропустил вперед свою спутницу. Ашуров уставился на секундную стрелку наручных часов. Через десять секунд они поднимутся к лифту. Постоят на площадке в ожидании кабины. Возможно, минуту или полторы минуты подождут. Поймут, что лифт сломан. Станут неспешно подниматься по лестнице.

«Мерседес» укатил. Ашуров толкнул водителя в спину, сказал, чтобы тот отогнал «Волгу» за угол. Секундная стрелка едва ползла. Двадцать секунд, тридцать, сорок… Пора. Ашуров толкнул дверцу, добежал до подъезда, вставил в замок магнитный ключ, потянул на себя дверь парадного.

…Кнопка, изнутри освещенная лампочкой, светилась красным огоньком. Видимо, лифт занят, решил Гецман. Или сломался? Он нетерпеливо надавил на кнопку большим пальцем.

– Черт, опять не работает, – сказала Таня. – Пошли пешком.

Гецман обречено вздохнул, продолжая тыкать пальцем в кнопку. Наконец, он сдался. Шагнул к лестнице, поднялся на первый пролет. Таня следовала за ним. Между лестничными пролетами второго и третьего этажа Гецман услышал шаги. Кто-то спускался по лестнице. Гецман инстинктивно запустил руку в карман пальто, ладонь легла на рукоятку «Астры».

Гецман поднял голову. Впереди площадка третьего этажа, от которой его отделяет несколько ступенек. На площадке стоит мужик в темной куртке, какой-то чурка. Что у него в руке? Слишком темно на лестнице. Где-то высоко под потолком под слоем копоти и пыли горит подслеповатая лампочка.

Времени на раздумья не осталось. Гецман выхватил руку из кармана пистолет, пригнулся. Но человек в темной куртке оказался проворнее. Первая пуля разорвала пальто, подбитое в плечах ватином. Вторая пуля чирикнула в каком-то миллиметре от виска Гецмана. Пуля разворотила ушную раковину, вывернуло ухо Гецмана. Отстреленное ухо повисло на мочке.

Не целясь, он четыре раза нажал на спусковой крючок. Окружающий мир утонул в грохоте выстрелов и пороховом дыму.

Кажется, Гецман попал с первого раза, человек в плаще перегнулся пополам, выронил пистолет. И повалился на бок. Возможно, наверху его ждет еще один убийца. Туда нельзя. Надо отступать вниз.

* * *

Гецман кинулся вниз по ступенькам, натолкнулся на Таньку. Та с раскрытым ртом застыла на месте. Гецман вцепился в рукав ее куртки, потащил женщину вниз за собой. Танька упиралась, не хотела идти, Гецман дернул рукав с такой силой, что едва не вырвал его. Они пробежала площадку второго этажа, спустились вниз на один лестничный марш. До входной двери рукой подать, еще лестничный пролет…

Глянув вниз, Гецман аж поперхнулся. Под лестницей, подняв кверху пистолет, стоял Ашуров.

Ни секунды не раздумывая, Гецман притянул к себе Таньку. Он обхватил женщину за шею, крепко прижал ее к своей груди. Закрылся от пуль женским телом. Спрятался за подругу, как за живой щит. Танька заорала. Она находилась в полуобморочном состоянии, плохо понимала, что происходит.

Ашуров прищурил левый глаз. Выстрел, второй…

Танька билась в объятиях Гецмана, пыталась высвободиться, отталкивала его. Но силы были не равны. Гецман еще теснее прижал женщину к себе. Пропустив руку с пистолетом под ее плечом, дважды выстрелил в Ашурова.

– На, блядь, получи, – заорал Гецман вдогонку пулям. – На, отсоси…

Ашуров нырнул за угол шахты лифта, сменил расстрелянную обойму. Гецман не видел, достигли его выстрелы цели или не достигли. Он только почувствовал, как Татьяна задергалась, взбрыкнула ногами. И повисла на его руке. Долго такую тяжесть не удержишь. Гецман стал пятиться задом, волоча женщину за собой. Нет, так ему не уйти.

Он снова шагнул вперед, сбросил повисшую на руке Таньку с лестницы вниз. Переворачиваясь через голову, она пересчитала все ступеньки. Гецман успел заметить, что песочного цвета Танькина куртка сделалась багровой от крови. Пули Ашурова изрешетили ее.

План дальнейших действий оформился мгновенно. По коридору, до другой лестницы, а там вниз. Гецман бросился вверх по ступенькам. Отстреленное ухо почти отвалилось, болталось лишь на тонком лоскутке кожи. На лестничной клетке третьего этажа он споткнулся о тело мужчины в черном плаще.

Чурка еще был жив и барахтался в луже из собственной крови. Надо бы пристрелить гада, да пулю тратить жалко. На беду, Гецман забыл, сколько патронов успел расстрелять. И запасной обоймы нет. Он побежал по коридору, но тут услышал впереди какие-то шорох, то ли шаги, то ли разговор. Застыл на месте.

Нет, на другой лестнице наверняка его ждет засада, ждет пуля. Гецман шагнул к первой же двери, надавил кнопку звонка. Затем стал барабанить в дверь кулаком. Не открывают, твари. Услышали выстрелы, попрятались по углам и сидят, как тараканы.

– Помогите, убивают, – заорал Гецман во всю глотку. – Помогите, люди. Убивают.

Нет, не то он кричит. Не те слова. Только жильцов распугает этими истошными воплями.

– Люди, горим, – еще громче заорал Гецман. – Пожар. Спасайтесь, пожар. Горим.

Он подскочил к другой двери, стал барабанить в нее ногами. Дверь гудела от сильных ударов, казалось, вот-вот сорвется с петель. Опять не открывают, сволочи. Ярость и страх переполняли Гецмана. Он застонал в голос.

– Убивают. Нет… Пожар.

Дверь приоткрылась на длину цепочки, в щель просунулась заспанная старушечья физиономия.

– Откройте, горим, – заорал Гецман в лицо старухе. – Пожар.

– Какой пожар? – бестолковая бабка не хотела верить словам, нюхала воздух.

…Ашуров поднялся на третий этаж. Он присел на корточки, выглянул в коридор. Гецман барабанил в чью-то дверь. Хорошая позиция. Сам Ашуров в тени, он неуязвим, а мишень как на ладони. Ашуров поднял пистолет.

Увидев перекошенное от страха, забрызганное кровью лицо Гецмана, оторванное ухо, висящее на куске кожи, пистолет в руке незнакомца, старуха отшатнулась от двери.

– Открывай, старая сука, – рявкнул Гецман.

Он толкнул дверь плечом, стремясь оборвать стальную цепочку. Но цепочка не обрывалась. Тогда он навалился на дверь всем телом. Испуганная старуха так отчаянно тонко закричала, что у Гецмана заложило уши.

Ашуров поймал цель на мушку, надавил пальцем на спусковой крючок. Пуля вошла в левый бок Гецмана, под нижнее ребро. Он охнул, опустился на колени.

– Мать твою, – сказал Гецман. – Бляха…

Он бросил пистолет, схватился за простреленное место. Вторая пуля вошла Гецману в плечо. Третья в бедро. Он рухнул на пол, выбросив вперед ноги. Простреленная правая нога застряла в дверном проеме. Старуха, сгорбившись, стала выталкивать ногу Гецмана из своей прихожей в общий коридор, но нога никак не хотела вылезать.

Ашуров подошел к раненому приятелю, нагнулся над ним, потрепал по щеке. Расстегнув плащ, вытащил из кармана плаща мобильный телефон. Ашуров добил раненого выстрелом в голову. Затем прошел по коридору. Гецман истекал кровью перед полуоткрытой дверью в квартиру старухи. Бабка продолжала выталкивать из квартиры его ногу. Ашуров выстрелил Гецману в висок.

Старуха, наконец, поняла, что надо не заниматься чужой конечностью, а спасать свою жизнь. Но было поздно. Ашуров поднял пистолет и выстрелил. Казалось, старуха умерла от страха. Умерла за секунду до того, как пуля попала ей между глаз.

Ашуров сунул пистолет в карман, нагнулся, снял с запястья Гецмана именные часы. Затем тщательно обыскал карманы убитого, выгреб бумажник, паспорт и записную книжку. По документам личность убитого мгновенно установят. А в этом Ашуров не заинтересован.

Так, теперь все в ажуре. Он глянул на циферблат часов. Надо же, все дело отняло семь минут. А кажется, час прошел, не меньше. Теперь нужно уходить. Ашуров бежал по лестнице, перепрыгивая через де ступеньки. Выскочив на улицу, забежал за угол, где ждала «Волга».

– Я должен взглянуть на труп, – дернулся Дунаев.

– Сиди ты, через пару минут тут менты будут, – Ашуров тронул водилу за плечо. – Давай скорее. Гецман Алика завалил.

Машина рванула с места. «Волга» вырулила на улицы, свернула в переулок, газанула, заложила еще один поворот. Пропетляв по узким улицам, остановилась. Пассажиры «Волги» пересели в серые «Жигули», ожидавшие их возле почты.

* * *

Рогожкин сидел на полу, боясь пошевелиться. В сенях нутряным металлическим звоном загремело то ли жестяное ведро, то ли корыто. Этот звук показался громким и очень близким. Рогожкин пучил глаза, стараясь лихорадочно сообразить, что же ему теперь делать. Оставаться сидеть посередине комнаты, рядом с лежавшим на полу кладбищенским сторожем дядей Ваней? Или что-то предпринять?

Звуки в сенях стихли. Наступила звенящая напряженная тишина. Рогожкин так разволновался, что услышал удары собственного сердца. Но сердце сместилось со своего места, и теперь бьется, пульсирует где-то в глотке. Рогожкин разглядел, как сидящий на корточках Акимов отчаянно машет рукой. Что он хочет сказать? Скорее всего, сигналит, мол, уползай куда-нибудь. Скройся с глаз. Но куда скрыться в голой комнате? Рогожкин лихорадочно соображал.

Из сеней послышался звук льющейся воды. Затем человек стал умываться, фыркая и отдуваясь, как паровоз под парами, громко освободил заложенный нос. Ясно, вошедший в дом человек чистил перышки у рукомойника. Так, так… Куда же ползти? В бельевой шкаф залезть Рогожкин вряд ли успеет. Остается одно, прямым курсом под кровать. Высокую металлическую кровать с никелированной гнутой спинкой. Кровать это то, что надо.

Осторожно, стараясь не издать ни звука, Рогожкин встал на корточки. Пополз, перебирая ладонями крашенные доски пола. Половица скрипнула под коленкой. Он до боли сжал зубы, выругался про себя последними словами. Под кроватью оказалось не так много свободного пространства. Рогожкин натолкнулся на какие-то коробки и мягкие узлы, видимо, с дедовым тряпьем. Он едва втиснулся под кровать. Ноги так и не удалось распрямить, подметки натыкались на какие-то сваленные под кроватью предметы.

Тогда Рогожкин лег на бок, подогнул колени к животу, стал поддерживать их ладонями. Поза более чем неудобная, так долго не продержишься. Одна надежда, все кончится очень быстро. Зато обзор снизу хороший. Вода в сенях больше не лилась, зато хлопнула дверь, снова грохнуло жестяное корыто. Мужчина выругался низким хрипловатым голосом. Другой человек рассмеялся.

Из своего укрытия Рогожкин видел, как распахнулась дверь в комнату. Переступивший порог мужчина держал в руке длинный фонарик. Рогожкин не видел лица вышедшего в комнату человека, лишь общие контуры фигуры. Видно батарейки в фонарике подсели, световое пятно было неярким, блекло-желтым.

Человек остановился в дверях, посветил на старика, лежащего под одеялом посередине комнаты.

– Чего это ты тут разлегся? – спросил человек.

Словно почувствовав неладно, незнакомец отступил на шаг.

Но отступать было поздно. Акимов, словно подброшенный мощной пружиной, подскочил на месте. Бросился на мужчину, точным крюком в челюсть срубил его с ног. Упал, покатился по полу фонарик.

Рогожкин понял: сейчас его ход. Он выскочил из-под кровати. Два человека, сцепившись друг с другом, катались по полу. В сенях хлопнула дверь.

– Догони его, – прохрипел Акимов. – Не дай уйти.

* * *

Но Рогожкин уже все понял без слов.

Перепрыгнув через дерущихся, он споткнулся о дедов костыль, наклонился, схватил костыль в руки и бросился на двор. Длинная синяя тень метнулась от дома к воротам. Рогожкин, моментально сообразив, как перерезать дорогу отступавшему человеку, не побежал тем же путем.

Он припустил к забору, перебросил через него костыль. Вскочил на широкую могильную ограду, как на парапет. Не теряя ускорения, оттолкнулся ногой, перемахнул забор, приземлился на ноги.

Незнакомец бежал вдоль забора прямо на Рогожкина. Мужчина резко остановился, полез в карман матерчатой куртки. Отступать он не собирался. Рогожкин воспользовался секундным замешательством, подхватил лежавший у самых ног костыль. Луна вывалилась из-за облака.

Окружающий мир засветился призрачным голубым светом. Теперь Рогожкин мог разглядеть своего противника. Мужик лет сорока, казах, среднего роста. Матерчатая куртка распахнута на груди, видны полоски тельника. Темные нечесаные волосы, давно не знавшие воды и мыла, стоят на голове. Человек вытащил из чехла, прикрепленного к брючному ремню, финку с длинным лезвием, изгибающимся в конце в сторону острия.

Видимо, казах не для форсу носил нож, он умел с ножом обращаться. Рогожкин занес костыль за плечо, приготовившись отбить нападение. Он отступил на пару шагов к забору.

– Что, желтая морда, хочешь сдохнуть? – отступая, прошептал Рогожкин. – Я тебе помогу это сделать.

Рогожкин хотел разозлить противника, вывести его из себя.

– Сдохнешь в канаве, как последняя тварь.

Казах не ответил. Он облизал черные губы сухим языком. Держа нож в полусогнутой руке, шагнул вперед. Рогожкин успел подумать, что лично его шансы сдохнуть в канаве под забором куда выше шансов противника. Казах выбросил вперед руку с ножом. Костыль просвистел в воздухе. Противник, уворачиваясь от удара, отступил. Рогожкин махнул костылем снизу вверх. Казах опять успел увернуться.

Выстрел прогремел неожиданно. Он прокатился, как гром небесный, как взрыв противотанковой гранаты. Казах вздрогнул, повернул голову на этот звук. И тут же получил увесистый удар костылем по шее. Он выронил нож. Сообразив, что облажался, нагнулся поднять оружие. Это была его вторая ошибка.

Рогожкин занес костыль над головой и сломал его о твердую, как булыжник, голову казаха. Но тот не упал. Лишь утробно застонал. Отбросил обломки костыля, Рогожкин сцепил руки замком. Вложившись в удар всем телом, шибанул сложенными руками по затылку противника.

Казах пропахал носом дорожную грязь. Но не лишился чувств. Перевернулся на спину, стараясь подняться. Рогожкин оседлал противника, навернул ему справа и слева по морде. Затем встал, перевернул казаха на живот, вытащил из кармана кусок капроновой веревки. Тройным узлом связал за спиной запястья рук.

Лишившийся чувств казах валялся на дороге, как куль с дерьмом. Поднятая пыль накрывала этот куль голубым романтическим облаком. Подхватив валявшийся на земле нож, Рогожкин побежал обратно. Проскочил ворота, и напрямик к дому. Он, готовый перерезать горло любому, кто подвернется под руку, ввалился в комнату, остановился порога. Дело сделано без него.

Керосиновая лампа освещала комнату. На кровати сидел одноногий сторож. Посередине комнаты лежал мужик в брезентовой куртке. Кровь сочилась из простреленного плеча. Над раненым стоял Акимов с пистолетом в правой руке.

Рогожкин острием ножа показал на человека, валявшегося на полу.

– Это и есть твой Назаров?

– Он самый.

Назаров откашлялся, повернул голову к Акимову.

– Зря ты все это затеял, – сказал он. – Зря меня искал. Только время напрасно потратил. Твоя жена не стоила твоих усилий. Мне, вижу, все равно подыхать. Живым ты меня не отпустишь, ведь так?

– Так точно, – кивнул Акимов.

Назаров растянул в улыбке разбитые губы.

– А раз так, скажу тебе правду. Твоя жена не стоит стакана моей крови. Капли крови не стоит. Понимаешь, у меня с ней было… Много раз было. Ну, когда ты уезжал в райцентр или в область. Я к ней заходил. Утром оставлял немного денег. На пряники. Ей все время не хватало денег. И она любила пряники. Ты ведь помнишь это? Она любила сладкое. А в сельпо не завозили ничего, кроме этих пряников. Ты никогда не спрашивал жену, откуда у нее карманные деньги? Откуда мелочь? Не спрашивал? А напрасно.

– Ну, говори дальше, – прошептал Акимов.

Глава двадцать четвертая

Назаров рассмеялся странным булькающим смехом. Будто внутри его тела проходила канализационная труба. И эта труба прохудилась, текла, издавала эти булькающие звуки, наполняя человеческое тело своими нечистотами.

– Впрочем, твоя жена делала бы это и без денег. Просто из любви к искусству. Она была настоящей нимфоманкой. Трахалась, как заводная. Не могла остановиться. Тебе неприятно это слушать?

– Ничего, говори. Отчего бы не послушать такого умного говнюка?

Рогожкин заметил, как щеки Акимова сделались красными, будто ему надавали пощечин. Назаров тоже заметил эту перемену.

– Все, что я говорю, правда. Ты часто уезжал, а твоей жене было одиноко. Это правда. И я к ней заходил. Ну, когда дети спали. Это тоже правда. А она была такой ненасытной сучкой, до сих пор диву даюсь.

– У тебя большой опыт в этих делах?

– Да, я разбираюсь в женщинах. Тебе точно говорю. Бывают бабы сексуально озабоченные, но твоя сучка – это просто аномалия природы. Если бы проводили такой конкурс, она стала бы чемпионкой по траханью в нашем районе. Да что район. Чемпионкой всей области. Или даже всего Казахстана. Это многие подтвердят. Спроси. Ведь эту сучку имели все, у кого чесалось. Все желающие. Она никому не отказывала. Я сказал тебе что-то новое, ты этого не знал? Не догадывался?

Назаров снова зашелся булькающим смехом. Акимов стоял, опустив глаза. Он только сжимал и разжимал левый кулак.

– Ну, теперь все?

– Почти. Мне жалко, что погибли твои дети. Они виноваты только в том, что их мать озабоченная сучка. Да и в этом не виноваты. Но когда, когда они умерли…

– Что, когда умерли?

– Твоя жена лежала в тракторном прицепе. И все мужики, которые были со мной в ту ночь, залезали в прицеп и трахали ее. Все желающие. А кто помоложе, подходили по второму разу, по третьему. С твоей женой такое делали… О, с ней много чего делали. У тебя воображения не хватит представить, что там было, в этом прицепе. Когда я вспоминаю ту ночьку, у меня вставать начинает. Натурально встает. А она трахалась и трахалась. И каждый раз кончала с новым мужиком. По-моему, она даже забыла о своих погибших детях. Так увлеклась, что обо всем на хрен забыла. Это был праздник ее похоти. Ее никто не хотел убивать. Просто все мы решили, что эта сука не достойна жизни. После всего этого…

– Ну, теперь все?

– Никогда все не будет. Это ведь правда, а не художественный свист. Я о твоей жене мог бы часами рассказывать. Да что часами, целыми днями… Ты жил рядом с ней, как слепой. Жил и не знал, что за редкостная сучка рядом с тобой. А я бы мог рассказать тебе многое, очень многое…

– У меня мало времени.

Акимов поднял глаза на Рогожкина. Глаза белые от ярости.

– Это у тебя нож? – спросил Акимов. – Дай мне его.

Акимов протянул руку. Он взял нож, потрогал заточку подушечкой большого пальца. И, видимо, остался доволен. Клинок острый, как бритва.

– А теперь выйди, – приказал Акимов. – Выйди. Тебе неприятно будет это видеть. Иди, я тебе говорю

Рогожкин повернулся к двери и вышел из комнаты. Выставив вперед руки, пробрался через темные сени. Он сел на ступеньках крыльца, вытащил из кармана помятую пачку сигарет и спички.

«Вот все и закончилось», – сказал Рогожкин самому себе. Как опровержение этого утверждения из комнаты донесся истошный крик, ничем не похожий на крик человека. Этот крик становился громче и тоньше. Сменился каким-то невнятным бормотанием. Рогожкин разбирал слова, но не все. Чаще других повторялись: «не надо», «ради Христа», «я не хотел».

Рогожкин зажал уши ладонями. Докурив сигарету, раздавил окурок каблуком.

– А теперь скажи, что ты солгал, – заорал Акимов.

– Солгал, клянусь Богом… Не надо, не надо этого… Только этого не надо. Только этого… Убей меня. А-а-а-а.

Рогожкин кругами побродил возле кладбищенской сторожки, вновь устроился на ступеньках, выкурил еще одну сигарету. Бессвязное бормотание Назарова сменилось новыми завываниями, которые оборвались так же внезапно, как начались.

Наступила звенящая ночная тишина. Теперь-то кончено? Рогожкин поднялся, заглянул в окно.

Посередине комнаты стоял раздетый до пояса Акимов. Ладони красные, как клешни ошпаренного рака, на груди брызги крови. Акимов поднял ведро, вылил воду на пол. Рогожкин испугался посмотреть на останки Назарова, опустил глаза, отошел от окна. Он снова занял место на ступеньках. И снова услышал невнятное человеческое бормотание, затем пронзительные вопли. Нет, дальше терпеть этот концерт он не может.

Рогожкин вышел за ворота на дорогу, легонько пнул ногой связанного казаха.

– Ты жив?

Казах в ответ матерно выругался. Рогожкин присел на корточки, потянул носом. Казах крепко пропитался запахом грязи и конского навоза, будто последний месяц попеременно ночевал то в хлеву, то в конюшне. Но лучше уж переброситься словом с этим вонючим чертом, чем слушать душераздирающие вопли Назарова.

– Я лично против тебя ничего не имею, – начал беседу Рогожкин. – Ты сам на меня с пером полез. Чуть мне кишки того… Не выпустил. Поэтому тебе обижаться не на кого. Мы тебя скоро развяжем, а сами уедем отсюда. Навсегда.

Казах перевернулся с живота на спину, дернулся, оскалил белые острые зубы и зарычал по-звериному. Рогожкин инстинктивно спрятал руки за спиной. Злые собаки больно кусаются. Да, веселый получился разговор и, главное, очень содержательный. Рогожкин нагнулся над казахом, расстегнул ремень его брюк. Снял с ремня кожаный чехол для финки, пристроил его на свой ремень.

– Боевой трофей, – пояснил Рогожкин.

Казах в ответ зарычал по-звериному. Рогожкин, нарезая круги, выкурил сигарету. Отчаянные вопли Назарова долетали и сюда, на дорогу. Наконец, все стихло.

В этой тишине грохнул выстрел.

Рогожкин далеко в сторону отбросил окурок. Через пару минут из ворот вышел одетый Акимов. На ходу он вытирал влажные лицо и руки светлой тряпкой.

– Подгоняй сюда машину, – сказал Акимов. – Поедем.

– Надо его развязать, – Рогожкин показал пальцем на связанного казаха. – А то он ночью от холода сдохнет.

– Не сдохнет. Старик его развяжет, сторож, – отмахнулся Акимов.

Рогожкин обрадовался, что все позади, а ему наконец-таки нашлось хоть какое-то дело. Он побежал к грузовику, оставленному с противоположной стороны кладбищенской ограды.

* * *

Грузовик продирался сквозь ночь. Позади остались старое кладбище, одноногий сторож, связанный казах, остывающий труп Назарова. Позади остались две темных безлюдных деревни, их проскочили без остановки. И еще восемьдесят с лишним верст тряской степной дороги.

Акимов во все глаза следил за ускользающими из-под колес колеями, молча гнал машину вперед. Он безостановочно курил, пил из фляжки теплую солоноватую воду. Движок ревел монотонно, навевая сон. Рогожкин то дремал, то просыпался, снова погружался в дремоту и снова открывал глаза. Чуть не перепутал сон с явью.

Часа в четыре утра решил, что лучше уж не спать вовсе, чем так себя изводить. Он прополоскал рот, выплюнул воду и сунул в рот сигарету. Бесконечное молчание Акимова угнетало. Наконец, Рогожкин решился задать вопрос.

– Ты ведь не поверил тому… Ты ведь не поверил Назарову?

Акимов опустил стекло, выплюнул окурок.

– Конечно, не поверил. Хотел, сука, напоследок сделать мне побольнее. Знал ведь, что сдохнет. Решил, пусть в моем сердце останется эта заноза.

Рогожкин внимательно посмотрел на Акимова. Возможно, Назаров хотел задеть человека побольнее. Если так, своей цели он добился. Вслух Рогожкин сказал совсем другое:

– Когда ты набросился на этого несчастного инвалида, я подумал, у тебя контакты замкнули. Совсем, думаю, с головой человек не дружит. Потом решил: может, тебе просто нравится избивать старых инвалидов? Может, ты от этого кайф ловишь?

– Ты бы поменьше думал, – усмехнулся Акимов. – И побольше соображал.

– Как ты узнал, что именно Назаров живет у старика?

– Сперва я увидел его в дедовой комнате чужие вещи.

– Как это, чужие? Откуда ты знаешь, что они чужие?

– Ну, не может одноногий человек носить парами кеды, резиновые сапоги, кроссовки. А в сенях обувь парами стояла. Сорок пятый номер. Аккурат, как у Назарова.

– Подумаешь, кеды. Подумаешь, размер ноги. У одного Назарова что ли сорок пятый номер? Может, у деда гости были, оставили старую обувь. А старик бережливый, рука не поднялась выбросить.

– Я тоже так подумал. Сначала. А потом увидел в закуте у печки деревянную подставку, а на ней курительные трубки. Штук пятнадцать. Назаров не курил ни папирос, ни сигарет. У него были трубки. Целая коллекция трубок. У нас в поселке жил один мужик, который вырезал трубки из корней вишни. Брал дорого за свою работу, но трубки делал знатные. Не знаю, жив этот мастер или нет. Обычно в этих местах курят глиняные трубки, потому что они дешевые. Так откуда у бедного, как церковная крыса, инвалида такое богатство? Пятнадцать трубок ручной работы? Оттуда же, откуда и обувь сорок пятого калибра. Ясно, трубки не деда.

– Ты сразу обо всем догадался и потом сидел за столом и шлангом прикидывался?

– Нет. Я догадался в одну секунду. Сопоставил все факты – тресь, и я в дамках. Это, как озарение, как вспышка молнии. Старик слишком настойчиво выгонял нас из дома. Мол, кладбище чужих не любит… Тут был случай, одного придурка зарезали… Вы езжайте в ночь от греха подальше. Кило лапши навешал. А ты уши растрепал.

– Да, я лоханулся, – сознался Рогожкин.

– Дед кого-то ждал. Мы засиделись. Он хотел нас отправить подальше. Я и думаю: кого он ждет? Тут дед стал закуривать трубку – и меня осенило. Место для постоя Назаров грамотно выбрал. Кто станет его искать на старом кладбище? Когда до меня доперло, что к чему… Чуть этому козлу одноногому чуть рога не поодшибал.

– Подожди, подожди… Так ведь трубки еще не доказательство того, что у деда живет именно Назаров.

– Возможно, сами трубки и не доказательство. Но что выгравировано на трубках? На каждой инициалы Назарова. Назаров Сергей Максимович. Н.С.М. Теперь дошло?

– Теперь дошло, – сказал Рогожкин. – Все проще пареной репы.

Утомленный разговором, он смежил веки, попытался снова задремать, но не смог. До восхода солнца оставалось не более часа. До поселка агрокомбината сорок верст. Непроглядная ночная темень медленно сменилась серыми унылыми сумерками. Наступающее утро не сулило путникам приятных сюрпризов.

* * *

Тело Якова Семеновича Гецмана доставили в Лефортовский судебный морг далеко за полночь. Однако в карманах одежды покойного документов не обнаружили, поэтому личность Гецмана оперативники не установили. Обыск в квартире убитой Татьяны Грошевской закончили только к утру. По найденным записям и фотографиям отработали личность Гецмана.

В семь утра о его гибели милиционеры сообщили супруге покойного Ирине Олеговне. Коротко всплакнув, та не стала биться в истерике. Не стала обзванивать родственников и знакомых, решив, что с этим успеется. Наученная горьким опытом своих друзей и недругов, прагматичная Ирина Олеговна твердо знала горькую истину: стоит человеку безвременно уйти из жизни, как его состояние начинают прямо на глазах разворовывать бывшие друзья и коллеги.

И еще памятен случай, о котором близкие люди рассказывали шепотом. Вдова известного телеведущего, застреленного на лестнице собственного подъезда, ополоумев от нежданного горя, кинулась за утешением к ближайшему другу погибшего мужа. Тот вдову даже не принял, сослался на срочные дела. В тот момент он действительно накрывал стол для нужных людей. Позднее выяснилось, что именно этот человек, лучший друг покойного, его и заказал. А последствии пересел в высокое служебное кресло убитого. Осторожнее надо с так называемыми друзьями.

В этой ситуации Ирина Олеговна обязана незамедлительно позаботиться о себе и будущем своего ребенка.

Она незамедлительно связалась с адвокатом Виталием Исааковичем Пичкиным. Этому человеку муж доверял на все сто, значит, Пичкин заслуживает и ее доверия. К удивлению вдовы, поднятый с постели адвокат вовсе не удивился сообщению о трагической гибели старого приятеля и клиента. Кажется, адвокат хотел сказать что-то очень важное, но в последний момент передумал, решил промолчать. Он лишь выразил сочувствие дубовым невыразительным голосом и заявил, что интересы Ирины Олеговны будут соблюдены при всех обстоятельствах.

«С чего же мне начать? – вдова чуть снова не заплакала. – В какую сторону кинуться? Ехать в морг, на опознание?» «Оставайтесь на месте, – сказал Пичкин. – Примите что-нибудь успокоительное. Я сам обо все позабочусь. В морг съезжу сам и подпишу бумаги. Никуда не отлучайтесь, ждите моего звонка».

Положив трубку, Пичкин сделал звонок в банк. Он спросил дежурного, когда можно подъехать, чтобы забрать документы из ячейки, которую он арендует. «Можете подъехать ровно в девять, к открытию», – ответил дежурный. Значит, время в запасе есть. Пичкин набрал номер домашнего телефона своего старого знакомого, работника регионально управления по борьбе с организованной преступностью. «У меня есть документы, которые могут тебя очень заинтересовать», – сказал Пичкин. «Я еще сплю, – ответил офицер. – И во сне документы не читаю». «Сейчас проснешься», – пообещал Пичкин.

Коротко переговорив с милиционером, Пичкин заперся в ванной, привел себя в порядок. Затем оделся и, выпив кофе, неспешно вышел из квартиры. Вчера во время разговора с Гецманом Пичкин не слишком серьезно отнеся к его страхам. Но Пичкин не просто хороший адвокат со связями. Хороших адвокатов – как грязи. Кажется, плюнь, попадешь в хорошего адвоката. Он человек, который отвечает за свои слова. Такие люди в наше время – редкость. Вчера расставшись с Гецманом, Пичкин двинул в банк, поскольку у себя в адвокатской конторе после прошлогоднего пожара важных документов не держал.

Сначала – в банк, забрать из арендованной ячейки заявление и аудио кассеты, которые вчера передал Гецман. Тогда еще живой и здоровый. Пичкин обязан немедленно выполнить последнюю волю покойного. Выйдя из здания банка, Пичкин сел за руль своего автомобиля и покатил в РУБОП, на Шаболовку.

К этому времени город окончательно проснулся, на улицах появились автомобильные заторы. Пичкин проторчал в пробке на Краснопресненской набережной почти двадцать минут. В другой пробке, на Пятницкой, он простоял еще минут десять. Когда Пичкин получил пропуск и поднялся на нужный этаж, выяснилось, что знакомый милицейский чин минуту назад отбыл на совещание в МВД. Пичкину пришлось ждать. Он протирал штаны на жесткой скамейке в коридоре без малого два часа. В общей сложности Пичкин без толку угрохал три часа времени, которое на вес золота.

Это, казалось бы, малозначительное обстоятельство, стало трагическим для Романа Марковича Уманского, компаньона и старшего товарища Гецмана. Не застрянь адвокат в проклятых пробках, прибудь он в милицию чуть раньше, глядишь, Уманский дожил бы до глубокой старости. Но не судьба.

* * *

На следующее утро после гибели Гецмана его компаньон и старший друг Роман Маркович Уманский пребывал в сладком неведении. Трагическое известие еще не дошло до него, не ударило обухом по голове.

Уманский, ведущий упорядоченную здоровую жизнь, начал этот будний день так, как начинал сотни других таких же будних дней. Проснувшись в половине восьмого утра в спальне своего загородного дома под Красногорском, он отправился на кухню. Принял синтетические витамины и ложку женьшеневой микстуры, запив таблетки стаканом апельсинового сока. Такая смесь выжимает из организма массу энергии.

Затем он освежился под душем, досуха обтерся махровым полотенцем. Облачившись в спортивный костюм и высокие светлые кроссовки, бодрый и подтянутый, Уманский вышел на веранду.

Два охранника, видимо, недавно проснулись. Парни устроились на диване и, позевывая, пялились в экран телевизора. Передавали утренние известия. При появлении хозяина охранники встали с дивана и сделали вид, что готовы исполнить любое указание шефа.

В их глазах читалась тупая покорность жестокой судьбе и скука. Высокий черноволосый Володя глянул на шефа, затем на своего напарника блондинчика Сергея и опустил глаза. Охранники считали утро самым тяжелым временем суток. По утрам Уманский бегал трусцой. Одному из охранников вменялось в обязанность сопровождать шефа. То бишь трусцой бежать за ним пять с половиной километров. С раннего утра и такая хреновина…

– Так, молодежь, кто сейчас со мной на разминку?

Охранники переглянулись. Если перевести эту игру взглядов на человеческий язык, получится следующее. «Сегодня твоя очередь с пердунчиком бежать», – взглядом сказал высокий Володя. «Шалишь, братан, очередь твоя, – метнул ответный взгляд Сергей. – И вообще, я охранник, а не хрен в стакане. И не обязан каждое утро по поселку грязь месить».

Уманский, на которого витамины и женьшень уже начали действовать, нетерпеливо переминался с ноги на ногу, бил копытами.

– Так кто со мной?

Володя шагнул вперед. Слабая надежда отговорить Уманского от пробежки еще оставалась.

– Так, Роман Маркович, дождь-то какой, посмотрите. Простудитесь насмерть. Дождь со снегом.

Роман Маркович так удивился этому сообщению, будто на дворе стояла не поздняя гнилая осень, а засушливое бесконечное лето.

– Дождь?

К пятидесяти четырем годам Уманский сохранил не так уж много привычек и увлечений молодости. Лошадиные бега и карты не грели душу, как в былые годы. Женщины пока еще волновали, но не до трепета. К изысканной жратве Уманский всегда был равнодушен. Что ему осталось? Не так уж много. Два-три раза в неделю тренажерный зал, оборудованный здесь же, в большой нижней комнате загородного дома. Еще настольный теннис. И, разумеется, бег трусцой. Это святое.

Уманский вышел на крыльцо, выставил вперед руку. На раскрытую ладонь упало несколько тяжелых дождевых капель, парочка крупных снежинок. Он вернулся на веранду, нацепил на голову бейсболку с длинным козырьком.

– Разве это дождь? – улыбнулся Уманский. – Слезы, не дождь.

Он не собирается приспосабливаться к капризам погоды, менять железный распорядок дня из-за какого-то жалкого дождика. Володя, поняв, что ему не отвертеться, тоже надел шапочку. Сунул руки в рукава непромокаемой тренировочной куртки. Уманский спрыгнул с крыльца, набирая темп, побежал по асфальтовой дорожке к воротам. Володя поправил под курткой подплечную кобуру, затрусил следом, сохраняя дистанцию метра три-четыре. Охранник, дежуривший на воротах, распахнул перед хозяином калитку.

Уманский выбежал на улицу, повернул налево. Дыхание было ровным. Сердце не чувствовало близкой беды, билось ровно. Маршруты утренних пробежек Уманский никогда не менял. Прямо по узкой асфальтированной улице, обнесенной с обеих сторон глухими заборами. До почты, затем поворот направо. На такую же тихую спящую даже днем улочку. Затем прямо до одноэтажного продовольственного магазина, ставшего центром поселковой цивилизации. Затем еще пара поворотов. И, наконец, финишная прямая. Совершив этот пятикилометровый круг, Уманский прибегал на место старта, к воротам своего особняка.

На бегу неплохо думается. А подумать Уманскому было о чем. Операция с обменом оружия на наркотики находится в подвешенном состоянии. Неизвестно чем завершится. Если проанализировать ситуацию, Уманскому не в чем себя упрекнуть. Он сделал все, что в человеческих силах. Закончил переговоры с таджиками, добился выгодных условий, достал оружие, обеспечил прикрытие операции на самом верху. Гецману осталась самая малость. Решить простейшие технические вопросы и стричь купоны.

И Гецман, если называть вещи своими именами, жидко обделался. Навалил дерьма – полные подштанники. И нырнул в тину: я, мол, ни за что не отвечаю.

И черт с ним, пошел к черту. Больше к своим делам он Гецмана не подпустит. Уманский набирал полную грудь влажного воздуха, наслаждался движением, легко выбрасывая вперед ноги. До поселковой площади оставалось рукой подать.

* * *

Заляпанные грязью «Жигули» стояли в ста метрах от поселкового магазина. Ашуров сидел на переднем сидении рядом с водителем и наблюдал за стариком в мокром плаще, торчащим возле магазина. Старик держал в руке авоську, набитую пустыми бутылками, и терпеливо ждал девяти часов. Томимый похмельем, он хотел оказаться первым у прилавка, когда магазин откроется, выставить бутылки и получить деньги за посуду. Ашуров обернулся к «Послу», занявшему заднее сидение и сказал:

– Вот по этой улице каждый день Уманский и чешет.

Ашуров выставил вперед руку, показывая направление. С заднего сидения хорошо просматривалась улица, по которой ежедневно кроме воскресения бегал Уманский. «Посол» сочувственно покачал головой.

– И охота немолодому человеку так себя изводить, – сказал он. – В такую погоду хороший хозяин верблюда из дома не выгонит. А он бегом бегает.

Ашуров глянул на часы. Он немного нервничал. Во-первых, присутствие контролера, старика Дунаева, действовало на нервы. Во-вторых, Уманский, точный, как счетная машина, на этот раз опаздывал. Несколько минут опоздания – мелочь. Но не в этой ситуации.

Если Уманский получил известие о гибели Гецмана, что маловероятно, то наверняка забеспокоился. Решит, что следующая мишень – это он. Тогда Уманский сломает свое ежедневное расписание, отменил пробежку. И наверняка усилил охрану своего загородного дома. К Уманскому будет слишком трудно подобраться.

Весь расчет Ашурова строился на том, что слух о смерти Гецмана дойдет сюда, в Красногорский район, никак не раньше обеда. Документов при Гецмане не нашли, следовательно, его личность установят еще не скоро. Значит, и Уманский ничего не узнает до поры до времени. А этого времени должно хватить, чтобы… Ашуров не довел мысль до конца, в который раз глянул на часы. Может, они спешат?

– Сколько на твоих? – спросил он у водителя.

– Тридцать четыре минуты, – ответил водитель.

Часы спешили, но лишь на одну минуту. Ашуров поднял голову и увидел то, что хотел увидеть. По направлению к площади трусил Уманский, сзади маячила фигура телохранителя. От сердца отлегло, клиент на подходе. Из внутреннего кармана Ашуров вытащил пистолет. Водитель повернул ключ в замке зажигания.

* * *

Старик Петрович, топтавшийся возле закрытых дверей магазина, опустил авоську с бутылками на землю, выгреб из кармана промокшего под дождем плаща горсть мелочи. Он дважды пересчитал монеты. Все получается. Если посуду примут даже по минимальной цене, на поллитру все равно наберется. И даже пару ирисок можно купить, подавиться. Вчерашний день был для Петровича тяжелым, неудачным. Вечером поселковые мальчишки набили Петровичу морду. И, главное, отобрали целую сумку посуды, собранной за день.

Зато сегодня удача повернулась к старику не широкой задницей, а совершенно противоположным местом. Сегодня счастливое утро. Петрович поднялся ни свет, ни заря и отправился на добычу. В мусорном контейнере возле станции он нашел целый пакет пустых бутылок. Правду люди говорят: кто рано встает, тому Бог дает. Старик притащил посуду к себе в дом, помыл, отскреб этикетки. И, окрыленный успехом, дунул в магазин. Старик наблюдал, как на площадь выбежали два мужчины в спортивных костюмах. Петрович шагнул назад, хотя не стоял на дороге, не мешал движению утренних физкультурников.

Машина, стоявшая с другой стороны площади, медленно тронулась с места, совершила полукруг. Почти поравнялась с мужчинами, бегущими по тротуару. Ашуров распахнул переднюю дверцу, поднял пистолет и трижды выстрелил в спину охранника. Уманский обернулся.

В его широко раскрытых глазах читался животный страх. Он в ловушке. Бежать вперед? Повернуть назад? Уманский заметался перед машиной, не зная, в какую сторону кинуться. Он открыл рот, хотел поднять руки кверху, но не успел.

Ашуров выскочил с переднего сидения и патрон за патроном разрядил пистолет в грудь Уманскому. Тот пошатнулся, встал на подогнувшиеся колени. Повалился на бок, сполз с тротуара головой в грязную лужу. Ашуров подскочил к жертве, подхватил Уманского за руки. За ноги жертву схватил водитель. Тело Уманского затолкали в салон. «Посол» пересел на переднее сидение, Ашуров занял заднее.

Старик Петрович, на глазах которого разыгралась трагедия, бросил сумку с бутылками и пустился наутек. «Жигули» рванули с места, набрали скорость. Старик обернулся назад, решив, что машина гонится за ним, зачем-то выбежал на середину дороги. В действиях старика была своя логика. Петрович хотел добежать до противоположного тротуара, нырнуть в полуоткрытую калитку в глухом заборе.

Водитель дал по тормозам, но столкновение было уже неизбежным. Удар радиатора отбросил старика метров на десять вперед. В полете, перевернувшись через голову, он влетел задом в забор. Выломал пару досок и повис на нижней перекладине головой вниз ногами на дорогу. Водитель чертыхнулся и прибавил газу.

Ашуров опасной бритвой располосовал спортивный костюм Уманского, оголил плечо, украшенное татуировкой. Орел с хищным клювом расправляет крылья на фоне горного хребта. Ашуров достал опасную бритву, сделал овальный надрез на плече покойника. Отодрал лоскут кожи, украшенный татуировкой орла.

На выезде из поселка, задняя дверца «Жигулей» распахнулась. Выпихнутое из салона тело Уманского кувырком полетело в сточную канаву.

Глава двадцать пятая

Солнце едва поднялось над степью, когда грузовик подъехал к поселку агрокомбината имени Алтынсарина. Холодный ветер гнал неизвестно куда коричневые тучи пыли, на синем небе выросли белые облака, раскрашенные розовыми рассветными лучами. Машина держала курс точно восток, на то самое место, откуда поднималось небесное светило.

Идиллическая картина природы не радовала Акимова, его поедом ели недобрые предчувствия. Он сосредоточенно грыз зубами сухие спички, плевал сквозь зубы и, поглощенный мыслями, хмурил лоб, будто решал сложную шахматную задачу. Рогожкин, пересевший за руль, окончательно поборол сонливость. Достав из сумки аудио плеер и несколько кассет, он обдумывал, с чего бы начать прослушивание.

Попса – полное дерьмо. Наблюдать величественное зрелище, восход солнца над степью, пробуждение мира, и слушать завывания какого-нибудь оскопленного козла… Нет, это не в жилу. Хорошо бы воткнуть кассету с классической музыкой или стихами в исполнении какого-нибудь литературного хрена.

Это как-то очищает душу и вообще успокаивает. Первая симфония Чайковского или, скажем, поэма «Лука Мудищев» – как раз то, что сейчас надо. Но валявшихся в сумке кассет не было ни Чайковского, ни Баркова. Одна мутота, купленная без разбора, на скорую руку в московском ларьке.

Рогожкин стянул с головы наушники, бросил плеер обратно в сумку. Въезжая в поселок, грузовик сбросил скорость, мелкая коричневая пыль поднялась по обочинам.

– Показывай дорогу, – сказал Рогожкин. – А то были тут ночью. Я ни хрена не помню.

– Тут всего две улицы, – Акимов показал пальцем, куда поворачивать. – Давай сюда, налево.

Проснувшиеся собаки провожали машину заливистым хриплым лаем. Протрубил подъем петух, забравшийся на забор. Проехали поселковую площадь, по одну сторону которой пугающе чернело пепелище сгоревшей закусочной, по другую сторону тянулось длинное и унылое здание клуба, пока еще целое и невредимое, похожее на заброшенный телятник.

– Снова налево, – сказал Акимов. – Вон тот дом. Останови так, чтобы задний борт оказался рядом с калиткой. Так нам будет легче вынести Галима.

Рогожкин остановил грузовик впритирку с покосившимся на сторону низким забором. Он посмотрел на домик. На дорогу выходит одно окно в торцевой стене, занавешенное марлей. Видно пустое крыльцо, к соседнему домику бежит серая кошка с рыжими пятнами на спине. Во дворе никого. Рогожкин хотел вылезать, но Акимов схватил его за руку, стиснул пальцами локоть. Достав из кармана пистолет, сунул его в руку Рогожкина.

– На всякий случай. Ты сиди здесь и не высовывайся. Схожу на разведку. Мало ли что…

Акимов спрыгнул с подножки, но во двор заходить не стал. Обошел машину, остановился, прислушался. Тихо. Акимов ухватился руками за борт, подпрыгнул и залез в кузов. Он долго копался в ящиках, переставляя их с места на место, пока не нашел то, что искал.

* * *

Литвиненко сидел на корточках возле окна и, оставаясь невидимым с улицы, сквозь марлевую занавеску наблюдал за происходящим. Литвиненко видел, как в тридцати метрах от дома остановился грузовик. Почему-то один грузовик, а не два, как должно быть. Человек в солдатском бушлате вылез из кабины, но к дому не пошел, не открывая борт, вскарабкался в кузов. Видимо, в кузове Акимов, он и есть. Водитель остался на своем месте.

В затылок Литвиненок дышал молодой помощник Сергей Коробов.

– Что это он в кузов полез?

Литвиненко не ответил, он поднес к глазам бинокль. Теперь хорошо видно: молодой человек, сидящий за рулем, не Каширин. Очевидно, за рулем подонок Рогожкин.

– Каширина здесь нет, – сказал Литвиненко.

– Может, пристрелим этих двух сук? – предложил Сергей.

– Если мне понадобится твой совет, я спрошу.

Литвиненко пересел на стул. Тесное помещение дома, поделенное перегородкой, было заполнено сигаретным дымом и удушливым запахом несъедобной жратвы, которую старуха, мать Галима, стряпала на металлической печке. Уж двое суток, как Литвиненко вместе с Сергеем Коробовым несли вахту в этом доме, точнее, в этой трущобе, размером чуть больше спичечного коробка. За столь короткий срок Литвиненко, кажется, насквозь пропитался миазмами нищеты, зарос грязью и стал противен самому себе. Слава Богу, ожидание не сильно затянулось.

Похоже, дело идет к концу. Один грузовик появился. Правда, Каширина не видно. Не беда, найдется, Каширин где-то рядом. А грузовик теперь никуда не денется. В доме на противоположной стороне улицы сидят люди Гецмана, в общей сложности четыре человека, и держат «Урал» на мушке. Еще три человека торчат в соседнем доме на этой стороне улицы.

В принципе, Рогожкина и того мужика, что сейчас копошится в кузове, пришить ничего не стоит. Это самое простое, но не самое умное решение. Стрелять по кабине опасно, пуля может срикошетить. Кузов забит оружием, патронами и взрывчаткой. Если взрывчатка рванет, пожалуй, от этого Богом забытого села и названия не останется. Вспоминать название будет некому. Тут надо действовать с умом, осторожно, даже дипломатично.

И если уж стрелять, то с близкого расстояния.

Литвиненко прищурился. Бабка сидит на топчане и, по всей видимости, волнуется. Лицо у старухи неприятное, бесстрастное и неподвижное, как у восковой куклы. О чем думает эта чертова ведьма? От этой Шары Исаевы не знаешь, какой подлости ждать. Она за своего Галима глотку перегрызет. Старуха задвигалась, хотела встать со своего топчана, выглянуть в окно.

– Сиди, не рыпайся, – Литвиненко погрозил старухе кулаком. – А иначе…

Литвиненко не стал вдаваться в долгие объяснения, просто плюнул на пол и растер плевок ботинком. Он придвинул стул ближе к окну, взял у Сергея бинокль. Акимов перебросил ногу через борт кузова, спрыгнул на землю. Подошел к калитке, потянул ее на себя, вошел во двор дома.

* * *

Приняв решение, Литвиненко поднялся на ноги, сунул пистолет в карман куртки.

– Вы куда? – встрепенулся Сергей.

– Возьми автомат, сядь к окну и держи его на мушке.

Хлопнув дверью, Литвиненко вышел на крыльцо, спустился по кривым ступенькам, загаженным куриным пометом. Он шагал навстречу Акимову, держа раскрытые ладони перед собой, чтобы тот видел: перед ним безоружный человек. Акимов остановился, он видел бритого наголо здоровенного мужика. Видел, как марлевая занавеска на окне шелохнулась. Акимов, держа руки в карманах бушлата, отступил на шаг.

Литвиненко остановился в трех метрах от него.

– Поговорим? – спросил он.

– Можно, – кивнул Акимов. – Вы, собственно, кто?

Литвиненко постарался выдавить из себя доброжелательную улыбку. Но улыбки не получилось, лицо, словно судорога свела, и вышла презрительная гримаса. Литвиненко опустил руки, но не рискнул сунуть их в карманы куртки.

– Моя фамилия Литвиненко, – сказал он. – Не слышал? А вот ты, кажется, Акимов. Не ошибся? Давайте так. Я коротко обрисую ситуацию. А затем ты сам примешь решение. О кей?

– Обрисовывай.

– Посмотри на меня. Как ты, возможно, заметил, я не какой-нибудь лошина с Казанского вокзала. Я деловой конкретный человек. Поэтому и предложение мое деловое и конкретное. Некий кретин похитил чужие деньги. Могу назвать сумму. Деньги настолько большие, что для тебя, простого человека, это абстрактная космическая величина. Короче, этот человек затесался в вашу компанию. Его фамилия…

– Его фамилия Каширин, – договорил Акимов.

– Правильно. И мне он нужен, живой или мертвый, – сказал Литвиненко. – Ты неглупый человек, поэтому можно договориться. Мои условия очень выгодные. Тебя самого ищет Гецман. Здесь, в соседних домах, его люди. Это не какие-нибудь рыночные рэкетиры, а настоящие боевики. Они хотят получить назад груз. Это раз. И еще твою голову. Как сувенир. Это два. На оружие, которое лежит в машинах, лично мне глубоко насрать. И насчет головы вопрос спорный. Тут мы могли бы договориться полюбовно.

– Вот как? – удивился Акимов.

– В грузовики пересядут другие люди. И повезут оружие к месту назначения. Голова останется на вашей шее. Я не буду советовать, что вам делать, а чего не делать. Сами решайте. Ну, как вам предложение?

– В чем, собственно, заключается предложение?

Литвиненко вздохнул. Он не любил, когда, такие бабы, как этот Акимов, разыгрывают из себя крутых мужиков. Затевают странную торговлю, когда базарить уже не о чем.

– Вам оставляют жизнь, – сказал Литвиненко. – Вам и этому сопляку, который сейчас сидит за рулем. Величко мы тоже не трогаем. И Галима. А вы отдаете мне Каширина. Как вам, четыре жизни в обмен на одну?

Акимов чмокнул губами, будто послал кому-то воздушный поцелуй.

– Хорошее предложение, без бля. Еще пару дней назад я бы всерьез его обдумал. И, возможно, даже согласился.

– Соглашаться все равно придется. Если вы не отдадите мне Каширина… Я просто вынужден буду пойти на крайние меры. Каширин все равно труп. Вам его не спасти. Погубите себя и всех ваших друзей. Спросите у Рогожкина, ему охота умирать?

– Как вы узнали, что я здесь?

– Гецман вас заложил. Продал со всеми потрохами. Обыскал вашу квартиру, нашел письмо Галима. И вот мы здесь. Гецману нужен груз. Мне нужен Каширин.

Опустив глаза, Акимов минуту обдумывал предложение. Наконец, сказал:

– Расклад изменился. Каширин всем нам спас жизни. И мне в том числе. Он вытащил нас с того света. Я ему благодарен по-человечески. Хотя, вижу, вам этого не понять.

Литвиненко, кажется, исчерпал небольшой запас словесных аргументов. Он был плохим переговорщиком, нетерпеливым человеком, он с трудом подбирал нужные слова. Литвиненко злился, и чем больше злился он, тем труднее давался ему трудный разговор. Встреть он такого ублюдка, как Акимов, в другом месте и в другое время, Литвиненко бы знатно повеселился. Для начала достал опасную бритву и отрезал Акимову пальцы. Начал с мизинцев и дальше по порядку… И так вплоть до главного, до двадцать первого пальца.

– Нет, так у нас ничего не получится, – покачал головой Литвиненко. – Отдели свои эмоции от прочего дерьма. На этот раз Каширин вашу жизнь не спасет. Он подохнет и всех вас потянет за собой. И за свой героизм ты не получишь премиальных. Только пулю. Брось это блядство. Вижу, ты клевый мужик, и мне не хочется тебя убивать.

Акимов упрямо помотал головой и стал пятиться задом.

– Ты не уйдешь, – покачал головой Литвиненко. – Машину заблокировали со всех сторон. Поэтому не валяй дурака.

– А если попытаюсь, ну, свалять дурака?

Продолжая держать руки в карманах, Акимов распахнул не застегнутый бушлат. Под бушлатом Литвиненко увидел пояс из двухсотграммовых тротиловых шашек, скрепленных друг с другом изолентой и привязанных к брючному ремню. Акимов вытащил руку из кармана и вытянул ее вперед. В кулаке была зажата осколочная граната Ф – 1. Чеки на гранате не было.

Теперь Литвиненко захотел попятиться задом или упасть лицом на землю, но, сдержав приступ бешеного страха, остался стоять на месте. Даже усмехнулся. Беги, не беги, если Акимов разожмет пальцы, кранты. Тогда местные собаки будут лакомиться кишками Литвиненко на соседней улице. А то и дальше, за околицей села.

– Мне можно идти? – спросил Акимов.

– Разумеется, – голос Литвиненко предательски дрогнул. – Иди.

Акимов поднял кулак с гранатой до уровня лица Литвиненко.

– Скажи своим людям, чтобы не стреляли.

– Я здесь старший. Они не будут стрелять без моей команды. Такой уговор. Все знают, что в кузове «Урала» взрывчатка, патроны и заряды для гранатометов.

Акимов сладко улыбнулся. Он видел, что Литвиненко прошиб пот. На ветру холодно, а лицо собеседника блестит капельками пота, как рыба серебристой чешуей.

– Значит, я пошел?

– Сказал же, иди. А то этот молодой ублюдок, которой сидит за рулем, от страха обдристал всю кабину. То, что ты сделал, большая ошибка. Я ведь тебе жизнь предлагал. Ты сделал выбор, деваться тебе некуда. И еще, ты меня по-настоящему разозлил, вот чего ты добился. Теперь иди.

– Хорошо, я ухожу. А ты стой, где стоишь. Если попробуешь бежать, сам понимаешь, обижаться не на кого будет. Короче, не пытайся. И помни: мне терять нечего. Кроме собственной жизни, которая, по правде сказать, мне не очень нужна.

Пятясь задом, Акимов дошел до калитки. В эту минуту он боялся неосторожно поставить ногу, оступиться. Но все обошлось. Свободной рукой он отворил калитку. Вышел на дорогу. Взобрался на подножку, дверцу уже открыл Рогожкин. Присев на край сиденья, Акимов вытащил из кармана чеку от гранаты, сунул ее на прежнее место. Осторожно разжал пальцы.

– Трогай, – сказал Акимов.

Рогожкин, не слышавший разговора, но наблюдавший немую сцену из кабины, понял все и без слов.

– Куда едем? – спросил он.

– Куда-нибудь. Похороны Галима переносятся. По объективным причинам.

Рогожкин подал грузовик вперед, развернулся в конце улицы. Акимов снял с пояса тротиловые шашки, задвинул их ногой под сидение. На обратном пути снова проехал дом Галима. Никого не видно, ни единого человека, Литвиненко исчез. Через пару минут грузовик ехал все по той же дороге, только теперь в обратном направлении.

* * *

От поселка агрокомбината отъехали километра четыре, когда в зеркале заднего вида Рогожкин увидел, как из дорожной пыли вынырнули и сели на хвост три светлых «Нивы». Легковушки не пытались догнать грузовик, поравняться с ним. Выстроившись одна за другой, «Нивы» просто следовали за «Уралом», сохраняя дистанцию метров в триста.

– Чего они хотят? – спросил Рогожкин.

– Этот бритой наголо хрен, с которым я разговаривал, хочет получить Каширина. Потому что Каширин якобы украл у него большие деньги. Они идут по нашему следу, чтобы его взять. И еще в «Нивах» люди Гецмана. Эти хотят назад грузовики. Мы возвращаем им груз и Каширина. Они нас не трогают. Что думаешь обо всем этом?

– Пошли они на хер.

– А по существу?

Рогожкин пожал плечами.

– А по существу – пошли еще дальше.

Тут Рогожкин задумался всерьез. Что же теперь делать? В поисках решения он до боли кусал нижнюю губу, но ничего не мог придумать. Голова оставалась пустой, стерильно чистой. Словно Рогожкин выстирал собственные мозги стиральным порошком «Старт», а потом засунул их обратно под черепную коробку.

– Остановись, – сказал Акимов.

– Зачем останавливаться?

– Остановись и все.

Рогожкин переключился на нейтралку, сбавил скорость до десяти километров, остановился. Следовавшие за грузовиком «Нивы» сначала сбросили скорость, затем встали. Дистанция между «Уралом» и «Нивами» осталась примерно той же, метров триста.

– Ну, что дальше? – спросил Рогожкин.

– Не знаю, – поморщился Акимов. – Наверное, придется ехать в деревню покойного Джабилова.

– Так они же этого и хотят. Ну, получить груз и Каширина. Выходит, мы доведем их прямо до цели?

– Простая математика. Здесь нас двое. А там будет четверо.

Рогожкин большим пальцем показал себе за спину.

– У нас полный кузов оружия. Мы можем отбиться.

– Мы ни хрена не можем, – покачал головой Акимов. – Мы в ловушке. Один выстрел, одно попадание с их стороны, и от нас не останется даже мелких кусочков. Мы живы, потому что они этого хотят. Еще мысли есть?

– Мыслей нет, – честно признался Рогожкин.

– Тогда поехали.

Выжав сцепление, Рогожкин тронул грузовик с места. В эту минуту он открыл для себя простую, как блин, и страшную истину: степь большая, огромная, бескрайняя… А вот спрятаться негде. Остается надеяться на случай. Но на какой случай надеяться, если в этой проклятой степи годами, веками ничего не происходит?

Акимов достал из-под сидения, повертел в руках двухсотграммовую тротиловую шашку с глубоким отверстием в верхней части плитки. Положив шашку на сидение, вытащил из кармана две продолговатых медных гильзы, а из бардачка толстую веревку желтого цвета. Акимов замерил длину веревки рулеткой, перочинным ножом разрезал веревку на два отрезка, равных по длине, подрезал кончик. Рогожкин опасливо покосился на Акимова. Ясно, нервы не из стальной проволоки. Не очень приятно, когда человек, сидящий рядом с тобой в кабине, на тряской дороге химичит с тротиловой шашкой.

Еще Рогожкин понял, что желтая веревка – это вовсе не веревка, а предохранительный фитиль. А медная гильза – это запальный капсюль. Акимов достал плоскогубцы, вставил в гильзу конец фитиля. С силой сжал края гильзы плоскогубцами, легонько подергал за фитиль, проверяя, надежно ли он закреплен. Затем повторил эту же операцию со второй гильзой и куском фитиля.

– Это фитиль, это гильза с запальным пороховым зарядом, – пояснил Акимов. – Кусок фитиля длиной в полметра горит сорок секунд. Проверено. В каждом отрезке фитиля, которые я закрепил в капсюлях, по метру. Значит, до того, как рванет заряд пройдет минута двадцать секунд. Запоминай, это важно.

– Уже запомнил. Минута двадцать.

– Молодец. Затем загорается пороховой заряд в гильзе. Образуется тело, которого достаточно, чтобы шашка взорвалась. Еще пара секунд. Усек?

– Усек, – кивнул Рогожкин. – Ты хочешь сделать это прямо сейчас? Ну, поставить этот эксперимент с взрывом? Или подождешь?

– Немного подожду. Так вот, у нас есть три компонента, необходимых для хорошего взрыва. Тротил, детонатор и фитиль. Фитиль – это текстильная прокладка, набитая порохом и сверху покрытая водонепроницаемой оболочкой. Тротил и взрыватель, – с этим ясно.

– Про компоненты я все понял, – сказал Рогожкин. – Но что мы собираемся взрывать?

Казалось, этот простой вопрос поставил Акимова в тупик. Он замолчал, взяв две тротиловые шашки, вставил гильзы в отверстия. Затем Акимов достал из-под сидения остальные шесть тротиловых шашек. Шашку с зарядом скрепил изолентой с тремя шашками без детонаторов. Получились две связки по четыре шашке в каждой. Рогожкин почувствовал себя как-то неуютно. Даже захотелось бросить руль и на ходу выскочить из грузовика.

– Так что мы будем взрывать? – спросил он.

– А ты вспомни тот самый аул, куда мы направляемся. Улица. По одну сторону дома. На другой стороне ничего нет. Почему? Там пологий склон. И склон этот спускается куда? К реке. Засушливое лето, осень почти без дождей. И река превратилась в ручей. Однако мост через реку остался. Высокий, прочный мост.

– И что дальше?

Акимов поднял на ладони связку тротиловых шашек.

– Я умею обращаться с этим делом. Мне доводилось работать с взрывчаткой. Вот и пришла мысль взорвать мост к такой-то матери. В тот момент взорвать, когда на него въедут эти «Нивы». Мы решим все наши проблемы. Оптом. Одним махом.

– Легко сказать, – хмыкнул Рогожкин. – Любые мосты, самые захудалые, строятся с большим запасом прочности.

– Ты прав. Но здесь килограмм шестьсот грамм тротила. И мост не новый, деревянный. Нет арматурных узлов. Три пролета, четыре опоры, настил из бруса. Если взорвать заряды под двумя опорами, мост развалится. Машины полетят вниз, на камни, с десятиметровой высоты. И наверняка загорятся. Тех, кто останется в живых, легко будет перестрелять. Ну, что скажешь?

– Не знаю, – честно ответил Рогожкин. – А что я должен делать?

Акимов рассказал о своей задумке. Закончив рассказ, снова спросил мнение Рогожкина. Тот только головой покачал.

– Слишком опасно.

– Пожалуй, – согласился Акимов. – Но и слишком заманчиво. Если у меня ничего не получится, если я не смогу этого сделать…

– Сможешь, – ободрил Рогожкин, сам не слишком веривший в успех затеи.

– Если не смогу, деньги в моей сумке. Я засунул сумку под кровать, на которой Каширин отдыхал. Вообщем, разделите деньги поровну, на троих. Чтобы без обид. Договорились?

Рогожкин кивнул. Мысленно он согласился с Акимовым. Деньги – не последнее дело. Без денег человек никому не нужен, даже самому себе. Когда у тебя много врагов и мало денег, жизнь становится совсем килой. И совсем короткой, как обрубленный собачий хвост. И пахнет от этой жизни не ландышами, а дерьмом, как из-под обрубленного собачьего хвоста.

* * *

Занимался светлый яркий день, солнце разогрело синий свод небес. Жизнь показалась Рогожкину прекрасной. Именно сегодня особенно не хотелось умирать. «Не хочется, но, возможно, придется», – подумал он. На душе сделалась грустно, будто он навсегда прощался с любимым человеком.

Доехав до развилки дорог, Рогожкин повернул направо, кажется, именно здесь начиналась старая дорога, которая вела к аулу, где до недавнего времени единолично властвовал людоед Джабилов. Чтобы отвлечься от грустного, Рогожкин стал загадывать желания. Что если… Если он вдруг выживет в этой переделке, как тогда построит дальнейшую жизнь? Рогожкин блаженно улыбнулся.

Для начала он вернется в Москву. Целый час, нет, полтора часа будет отмокать в ванной. А потом вместе со Светкой сходит в кино, возьмет билеты на последний ряд, много кукурузы, шоколад и газировки. И посмотрит последний фильм Спилберга. Единственный раз в жизни он водил Светку в кинотеатр «Патриот». Теперь и не вспомнить, какое кино тогда крутили.

Собралась большая компания знакомых парней и девчат. Был там и Артем Чулков, которого позднее какая-то сука пристрелила в «Утопии». Они сидели на бельэтаже, бросали вниз горящие окурки, шелуху от семечек и пластиковые бутылки. Ржали так, что дрожала хрустальная люстра под потолком. Было очень весело. Но Светке почему-то не понравились знакомые Рогожкина. После кино она сказала, что все они дебилы и моральные уроды. В кино с ними она больше не пойдет, потому что ей стыдно перед публикой. Хорошо, пусть будет так, как хочет Светка. Они пойдут к кино вдвоем. Пойдут в самый лучший, в самый дорогой кинотеатр.

Но это еще не все. Он подарит Светке баночку с заспиртованным тритоном, что хранит на верхней полке в своей комнате. Тритон, пупыристый и страшный, раскрыв пасть и свернувшись клубком, плавает в герметично закрытой склянке со спиртом. Кажется, что хочет откусить свой хвост. Светка будет в восторге от такого подарка.

Но и это еще не все. Рогожкин не хотел бы иметь любимую женщину в каком-нибудь общественном сортире. Ему нужно что-то особенное, ему нужны воспоминания на всю оставшуюся жизнь. Поэтому он не пожалеет денег и после кино отвезет Светку в мотель «Варяг». Душ, свежие простыни, занавески в цветочек, мягкая кровать на пружинах. И эти пружины, когда занимаешься любовью, стонут и поют на разные голоса. Одним словом, рай.

Ради такого дела стоит не просто выжить, стоит совершить невозможное, выйти живым из огня. Это во всех отношениях благородная, высокая цель. Сходить в кино с любимой девушкой и поиметь ее в мотеле «Варяг».

А если он не просто выживет, но к тому же еще и разбогатеет. Если вдруг сорвет большой банк. Настолько большой, что деньги будет некуда девать. Что ж, Рогожкин знает, что делать с большими деньгами. Он откроет собственный магазин, где все наркоманы и алкоголики получать большую скидку. А жизнь Рогожкина станет похожа на жизнь других людей. Он будет смотреть футбол, валяться на диване, решать кроссворды и сочинять лирические стихи о капризах природы и настроениях души. И записывать эти стихи смоченным в чернилах гусиным пером на страницах толстой ученической тетради. И никакого кипеша по субботам. Благодать.

Если только он выживет…

Однако пора спускаться на землю. Розовые мечты разлетелись, как напуганные мухи. Он потер лоб ладонью. «Может, сегодня мне умирать, – с точкой подумал Рогожкин. Уже сегодня. Час остался, а то и меньше того. Господи, что же было в моей жизни настоящего?»

– Горючего еще километров на пятьдесят, – сказал Рогожкин. – Надо бы отлить солярки из той бочки, которая стоит в кузове.

– Горючки хватит дотянуть до места. На этот раз мы не заблудимся.

Шел четвертый час обратного пути. Солнце поднялось высоко, степная дорога убегала под колеса грузовика, в зеркале заднего вида маячили светлые «Нивы».

* * *

Село Курык, стоящее голой возвышенности, возникло из солнечного марева, как мираж. Белые домики с плоской кровлей, стоящие в ряд вдоль единственной улицы, напоминали не на человеческое жилье, а на декорацию кукольного театра. Поодаль, на дальнем краю аула за разрушенным забором дом Джабилова. Крыша из оцинкованного железа блестит под солнцем, как путеводный маяк, как огромное плоское зеркало.

Дорога змеилась по полю и подходила к мосту с левой стороны. Рогожкин, уставший волноваться, смочил горло последним глотком воды из фляжки. До моста еще три сотни метров. Акимов сунул в пустой рюкзак две связки тротиловых шашек, кусачки, ножовку с резиновой рукояткой, изоленту, молоток. Перебросил лямки через плечи и перекрестился.

– Ну, с Богом, – сказал он.

– С Богом, – повторил Рогожкин, как эхо.

При въезде на мост он сбросил скорость до десяти километров, когда задние колеса грузовика коснулись брусового настила, машина остановилась. Акимов распахнул дверцу, спрыгнул с подножки. «Урал» закрывал Акимова справа, его передвижения по мосту не могли заметить пассажиры легковушек. В их поле зрения попадал лишь водитель грузовика.

Акимов пролез под перилами, лег на бок, заглянул вниз. До ближайшей опоры рукой подать. Он ухватился обеими руками за плинтус, пришитый к самому краю моста, перебросил тело вниз. Акимов повис на руках, раскачался, выставил ноги вперед, захватил ими круглый деревянный столб, опору моста. Отпустив плинтус, обнял столб, прижался к нему.

В зеркале заднего обзора Рогожкин видел, что «Нивы» тоже сбросили скорость, а затем и вовсе остановились. Не торопясь, работая на публику, Рогожкин вышел из грузовика. Вытащив из кармана пачку сигарет, закурил, размял плечи. Согнувшись в поясе, осмотрел передние колеса, затем постучал ногой по покрышкам. Отошел назад, постучал носком ботинка по задним покрышкам, забрался в кабину, вытащил гаечный ключ. Присел на корточки возле заднего колеса.

Нужно тянуть время, выгадать минут десять, пока Акимов все не закончит.

Глава двадцать шестая

Рогожкин сидел на корточках перед задним колесом «Урала», перекладывал из руки в руку гаечный ключ, создавая некую видимость работы. Краем глаза он видел, что три «Нивы» подъехали ближе, выстроились в ряд. Теперь мост и легковушки разделяли метров сто, не больше.

Из средней машины выбрался тот самый бритый наголо мужик в кожаной куртке, с которым Акимов разговаривал в поселке агрокомбината. Скрестив руки на груди, лысый следил за Рогожкиным взглядом безработного палача. Наконец, Литвиненко утомился однообразным зрелищем. Он сложил ладони рупором, прокричал:

– Эй, ты, случайно помощь не нужна?

Предложение помощи показалось Литвиненко настолько смешным, что он громко расхохотался. Рогожкин повернул голову на голос, вытер мокрый лоб рукавом и положил ключ на деревянный настил.

– Пустяки, сам управлюсь, – крикнул он.

– А что случилось? – крикнул Литвиненко.

– Машина кренится на левую сторону, – не задумываясь, соврал Рогожкин.

Литвиненко было скучно стоять на месте, он нырнул в салон «Нивы», выбрался оттуда с автоматом в руке. Литвиненко потряс оружием над головой, поставил автомат на землю. Снова приложил ладони к губам.

– А что же твой друг не поможет?

– Тут для одного работы много, – прокричал Рогожкин.

Литвиненко поднял автомат и стал наблюдать за собеседником через прицел. Рогожкин почувствовал странный зуд в спине, между лопатками. Видно, именно в это место метит противник. Вот и говори после этого, что нет на свете телепатии. «Он не выстрелит, – сказал себе Рогожкин. – Ты успокойся».

– А то я помогу, – крикнул Литвиненко.

Чтобы не продолжать эту в высшей степени вежливую беседу под прицелом автомата, Рогожкин лег на спину и полез под машину. И под грузовиком было слышно, как заливисто ржет Литвиненко. «Ну, сука, веселись, – думал Рогожкин. Только кто из нас будет ржать последним?»

Рогожкин взглянул на часы. Господи, неужели только пять минут прошло с тех пор, как выпрыгнул из кабины? Ну и дела. Рогожкин перевернулся на живот, рукавом отмел песок и землю с настила, прижался лицом к доскам, стараясь разглядеть в щели, что происходит внизу. Щель слишком узкая, забитая грязью, ни хрена через нее не разглядишь. Снизу слышны какие-то непонятные звуки, будто кто-то пилит ножовкой дерево. Или это звук бегущего внизу ручья резонирует под мостом, создавая странную акустическую иллюзию?

По плану Акимова Рогожкин должен ждать его сигнала. Как только Акимов установит, закрепит на опорах моста тротиловые шашки, он пять раз подряд раз стукнет молотком по настилу. Услышав стук, Рогожкин должен сесть за руль, тронуть грузовик. На предельно низкой скорости доехать до конца моста, свернуть на дорогу, остановиться и включить заднюю скорость. Ждать, когда «Нивы» тронутся следом и начнут въезжать на мост.

В этот момент Рогожкин должен трижды коротко погудеть клаксоном. По этому сигналу Акимов поджигает конец предохранительного фитиля. У Акимова будет минута и двадцать секунд, чтобы спуститься вниз по опоре моста и отбежать в сторону на то расстояние, на которое он успеет отбежать. Лучше всего дернуть к большому поросшему рыжим мхом камню на правом берегу ручья. До камня метров сто пятьдесят или того меньше.

Это убойная зона, но зато сам огромный камень всем хорош – надежное укрытие от осколков. Честно говоря, времени у Акимова совсем мало. В обрез, даже меньше. Но при удачном стечении обстоятельств, можно вытянуть счастливый билет.

Итак, когда «Нивы» въезжают на мост, Рогожкин сигналит тремя короткими гудками. Затем начинает подавать машину задом. Медленно так, без лишней спешки и дерготни. Подает, подает и останавливается бортом впритирку к перилам, блокирует выезд с моста.

А что же тем временем делаю люди в легковушках? Ну, они чешут репы и мучительно соображают, что происходит с грузовиком. Почему он едет сперва вперед, а затем пятится назад? Может, сцепление полетело? Они спрашивают друг у друга мнения по этому поводу, то, да се… А вопрос-то на засыпку. Он требует моментального решения и ответных действий.

Тем временем Рогожкин выскакивает из кабины и дует со всех ног в сторону аула. Пока люди в «Нивах» разберутся, что к чему, пока сообразят, что они в западне… Тогда «Боржоми» пить будет слишком поздно. Потому что почки уже отвалятся. Мост рванет, пролеты обрушатся вниз, а вместе с ними рухнут легковушки и те, кто в них находится.

План Акимова всем хорош, но и в нем, если разобраться, хватает слабых мест. Только вот разбираться во всех тонкостях уже некогда.

Рогожкин перевернулся на спину, взглянул на часы. Время не стоит на месте. Господи, скорее бы кончалась эта пытка. Пора бы Акимову подать сигнал, пять раз стукнуть снизу молотком по настилу. Уже пора, что же он медлит? Но сигнала нет. Рогожкин лежал на спине и разглядывал заляпанное грязью днище грузовика.

Пару раз стукнул молоток, и больше ни звука. Рогожкин напрягся, готовый выскочить из-под грузовика, нырнуть в кабину. Молоток стукнул только два раза, но не пять. Сигнал – пять ударов.

* * *

Акимов сидел на широкой поперечной перекладине, соединяющей друг с другом две парные опоры моста. Десять минут назад, когда он спустился вниз с настила и осмотрел деревянные столбы, то обнаружил, что опоры куда крепче, чем он предполагал. Если брусовый настил местами подгнил и обветшал, то опоры, сверху донизу промазанные битумом, сохранились, как новенькие. Будто их ставили месяц назад.

Но хуже другое: опоры плотно пригнаны к настилу, нет подходящего размера выемки, куда можно было бы заложить заряд. Можно положиться на авось, изолентой прикрутить связки из тротиловых шашек к опорам под самым настилом. Однако в этом случае эффект представляется более чем сомнительным.

Скорее всего, сдетонирует только та шашка, в которой имеется запальный заряд. Другие шашки отвалятся от опоры и взорвутся уже внизу, на камнях. Взрывная волна уйдет в никуда. Она в лучшем случае лишь поднимет доски моста, а затем, уже через секунду, доски опустятся на прежнее место. Нужно действовать иначе, пусть закладка займет больше времени, пусть это рискованно, но игра стоит риска.

Акимов сбросил с плеч лямки рюкзака, достал ножовку. Из опоры следует выпилить такой брусок дерева, чтобы в нише помещалась связка тротиловых шашек. В этом случае взрыв будет иметь направленное действие. Кроме того, заряд тротила будет уплотнен с трех сторон, что многократно увеличит силу взрыва.

Он засек время по наручным часам и начал работать.

Сделав в опоре две глубокие распиловки, широко размахнулся молотком, дважды ударил его острием в нужное место. Из столба выскочил брусок и полетел вниз. Акимова шатнуло в сторону. Спокойно, только не надо волноваться. С берега никто не видит, что происходит под мостом. Звуки ножовки и удары молотка туда не долетают.

Держась одной рукой за опору, другой рукой он стянул с плеча рюкзак, положил в него молоток, достал связку тротиловых шашек. Снова перебросил лямки через плечо, положил заряд в нишу, закрепил его изолентой. Порядок, половина дела сделана. Перехватывая руками за верхнюю не струганную доску, Акимов стал подтягивать тело ко второй опоре, удерживая зад на нижней доске. Насажав в ладони сотню длинных заноз, добрался до столба.

Тут сверху послышались чьи-то неясные голоса. Кто-то кричал с берега. Кажется, голос того лысого черта. Рогожкин что-то отвечал. Акимов полностью разобрал лишь последнюю фразу: «Тут для одного работы много». Послышался топот башмаков по настилу. Дальше – тишина. Соблюдая последовательность действий, Акимов снял рюкзак, достал ножовку, примерился и начал пилить. Пока все нормально, вот только времени он уже перебрал через край. Закончив распиловку опоры, он вытащил из рюкзака молоток. Прицелился, широко размахнулся.

Один удар, по опоре пошла вертикальная трещина, из-под слоя битума, показалась светлая деревяшка. Акимов сделал новый замах. Но полированная ручка молотка выскользнула из потной ладони. Молоток нырнул в ручей, подняв фонтанчик воды.

– Черт, мать твою.

Акимов непроизвольно оторвал одну руку от верхней доски, и сам чуть было спиной не полетел вниз. В последнюю секунду вцепился мертвой хваткой в верхнюю доску. Затем схватился за опору, обнял ее обеими, удержал равновесие. Пот щипал глаза, Акимов стер влагу плечом.

Всему виной неудобный тяжелый бушлат, – решил Акимов. Бушлат стесняет движения, делает его неуклюжим, неповоротливым. Следовало подумать об этом раньше. Он снова снял рюкзак, зажал его между колен, переложил в рюкзак из бушлата карманов разную мелочь.

Выпростав руки из рукавов, Акимов остался об одной грязно серой рубахе. Тряхнул плечами, проводил взглядом падающий бушлат. Увидел, как тот опустился на воду и, кружась, поплыл вниз по течению ручья. Уже почти полчаса он сидит на доске, как курица на насесте, а работа едва двигается. И что же теперь делать без молотка?

* * *

Рогожкин лежал под грузовиком и не понимал, что же происходит. Акимов еще четверть часа назад должен был дать знак, стукнуть молоком в настил. Но вот все сроки вышли. Ни сигнала, ни Акимова… Может, он сам по неосторожности сорвался вниз и теперь лежит внизу со сломанной шеей? Столь долгая задержка наверняка насторожила их преследователей.

Возможно, они заподозрили неладное, и теперь вся затея с взрывом обречена? Черта с два угадаешь. Лежать под машиной дольше нельзя. Рогожкин посмотрел на часы. Еще пять минут, и он вылезает и уезжает отсюда. Ладно, пусть не пять, пусть десять минут. Но этот срок – последний.

Акимов достал ножовку, перочинным ножом срезал с металлической ручки резиновую обмотку. Держа ножовку за полотно, размахнулся ей как молотком, выбил кусок деревяшки ручкой. Зубья полотна глубоко врезались в кровоточащие пальца, но Акимов безмолвно терпел боль. Он сунул взрывчатку в образовавшуюся в опоре нишу, закрепил тротил изолентой.

Осталась самая малость. Связать между собой концы предохранительного фитиля, дать знак Рогожкину. Пусть трогает грузовик. А он, Акимов, пока останется на месте. Ждать гудка клаксона и зажигать фитиль. Он сунул ножовку в рюкзак, хотел взять конец фитиля в рот, зажать передними зубами.

Но вспомнил, что передние зубы он выплюнул еще во дворе людоеда Джабилова. Тогда Акимов зажал фитиль между боковыми резцами. Тем же манером, хватаясь руками за верхнюю доску и передвигая тело по нижней доске на несколько сантиметров, он добрался до середины нижней перекладины. Вытащил фитиль изо рта, изолентой прикрепил его к верхней доске. Затем переместился к другой опоре моста, сунул в зубы фитиль, двинулся в обратном направлении. Вот он снова на середине доски.

Обе руки должны быть свободными, чтобы связать концы фитилей. Но чем и за что держаться? Нечем. И не за что. Нужно балансировать, сохранить равновесие на нижней доске. Будь, что будет. Акимов поджал ноги, прижимая бедра к перекладине, оторвал руки от нижней доски. Вроде ничего, он держится, не падает. Действовать надо осторожно, контролировать каждое движение.

Акимов поднял правую руку, отлепил конец фитиля, прихваченный к доске изолентой. Конец другого фитиля вытащил изо рта. Так… Теперь узелок. Почему так дрожат пальцы, ведь он не с перепоя? В глотке пересохло, как в пустыне летним днем. Сейчас бы глоток воды или чего покрепче. Но тут, под мостом, спиртных и безалкогольных напитков не наливают. Узел готов. Акимов перевел дух, облизал сухие губы шершавым языком.

Неужели все? Почти.

Осталось самое трудное и опасное. Подать знак, зажечь фитиль и вручить собственную судьбу в руки Господа, мать его так. Он взял ножовку за полотно, размахнулся и пять раз со всего маху ударил металлической ручкой по деревянному настилу. Подав сигнал, Акимов зажал в кулаке спичечный коробок и стал ждать.

Рогожкин услышал стук в тот момент, когда твердо решил, что Акимов грохнулся вниз и насмерть разбился на камнях. Значит, все идет по плану. Рогожкин выбрался из-под грузовика, оглянулся на «Нивы», подъехавшие к мосту еще ближе. Несколько мужиков стояли возле автомобилей, переговаривались между собой и тупо пялились на Рогожкина, словно дырку в нем хотели проглядеть. Рогожкин, сгорбился под этими дружелюбными взглядами, забрался на подножку.

Кто-то свистнул ему в след, кто-то матерно выругался, кто-то рассмеялся. Он залез в кабину, поставил подметки армейских ботинок на педали. Мысленно Рогожкин наметил то место, где должен остановить грузовик и врубить заднюю передачу. На взгорке, метрах в двадцати от моста. Потом он просигналит и подаст машину задом, блокируя выезд.

* * *

Рогожкин тронулся с места. Начал движение черепашьим ходом. Под тяжелым грузовиком обветшавший настил скрипел и пружинил. Один пролет позади, второй пролет. В зеркале заднего вида, Рогожкин наблюдал, как люди на той стороне моста расселись по машинам. Первая «Нива» въехала на мост следом за «Уралом». Рогожкин проехал середину моста. Начинается третий пролет. Метр, другой…

Внезапно машину тряхнуло. Неведомая сила подбросила Рогожкина на сидении и опустила на место. Грузовик дернулся вперед, затем его повело назад. Снова вперед и снова назад. Что за дьявол? Рогожкин не стал глушить мотор, он распахнул дверцу, свесился с подножки, глянул назад.

Истончавшиеся доски настила, прикрепленные к поперечной балке, обломились под задним скатом. Левое заднее колесо провалилось в образовавшуюся дыру, повисло в проломе и проворачивалось вхолостую. Протектор покрышки обламывал края настила. Первая «Нива» остановилась в пяти метрах от «Урала».

Как же так, ведь они уже проезжали этот поганый мост, и все было гладко? Рогожкин захлопнул дверцу, он вывернул руль влево, врубил третью передачу и утопил в полу педаль газа. Мотор заревел на высоких оборотах. Протектор зацепил край опору моста, машину тряхнуло. Задний скат вылез из пролома, грузовик рванулся вперед.

Рогожкин ударил по тормозам, боясь, что «Урал» пробьет хрупкое ограждение и сорвется вниз. Навалившись грудью на руль, вывернул его в противоположную сторону. Вильнув вправо-влево, грузовик съехал с моста. Выплюнув из-под колес камни, забрался на пригорок и остановился.

В зеркале Рогожкин видел, что две «Нивы» уже на мосту. Первая остановилась перед проломом в настиле, из нее вышел тот самый бритый наголо идиот. Рогожкин трижды просигналил короткими гудками.

Акимов сидел на поперечной перекладине и слышал, как заревел дизельный двигатель, «Урал» тронулся. Видел, как трухлявые доски обломились под левым задним колесом и упали вниз. Но Рогожкин каким-то образом сумел вытащить машину. В настиле моста метрах в пятнадцати от Акимова образовалась здоровая дыра, через которую можно видеть голубое небо.

Акимов разжал кулак, в котором держал спичечный коробок. Он вытащил спичку и чертыхнулся, она оказалась горелой. Вторая спичка даже не вспыхнула, сломалась пополам. Налетел резкий порыв ветра, у Акимова перехватило дыхание, он качнулся на доске. Одной рукой схватился за верхнюю перекладину, чуть не выронил раскрытой коробок, из которого высыпалось несколько спичек.

Спокойно, только без нервов. Акимов, удерживаясь на доске ногами, взял коробок в левую руку, вытянул из него спичку. В крайнем случае, в заднем кармане брюк зажигалка, правда, паршивенькая, китайская. И тут он увидел, как в дырку, образовавшуюся в настиле, просунулась бритая голова Литвиненко. Показалась и тут же исчезла.

Акимов чиркнул спичкой по сернику. Пламя погасил ветер.

Бритая голова снова появилась в зияющем проеме. И рука с пистолетом… А затем раздались выстрелы. Акимов вздрогнул, схватился за верхнюю доску, коробок вывалился из руки, полетел вниз.

* * *

Пуля взвизгнула где-то рядом, попала в верхнюю перекладину над головой Акимова. Острая щепка воткнулась ему в щеку, брызнула кровь. Ничего не получилось. Надо спасаться. Акимов вцепился в верхнюю доску. Быстро перебирая руками, стал двигаться к опоре моста, надеясь по ней съехать вниз, как по гладкому стволу дерева. Он уже не слышал звуков выстрелов, не чувствовал боли в израненных в кровь ладонях.

Расстреляв все восемь патронов, Литвиненко вскочил на ноги, замахал руками, давая знать людям, что они в опасности. Но спутники Литвиненко поняли и без него: что-то не ладно. С оружием в руках высыпали из машин на мост.

Литвиненко сменил обойму. Чтобы было удобнее целиться, он лег животом на мост, свесил в дыру голову, и выставил вперед руку с пистолетом. Пока он искал позицию для точного выстрела, Акимов добрался до опоры моста, спрятался за ней. Обхватив столб руками и ногами, стал спускаться вниз. Литвиненко целился, щуря левый глаз. Дважды он нажал спусковой крючок и дважды послал пули в деревянную опору.

Нет, так трудно попасть, Акимова закрывает столб. Литвиненко лежал на животе, он обхватил рукоятку пистолета двумя руками и ждал удобного момента. Акимов спускался все ниже и ниже. Но вот в прицел попал край серой рубашки. Литвиненко выстрелил раз, другой, третий.

Есть. Пуля вошла Акимову в правый бок.

Он разжал руки, полетел вниз с четырехметровой высоты. В падении подвернул лодыжку.

Рогожкин взглянул на часы, засекая время по секундной стрелке. Врубил заднюю передачу. Времени у него восемьдесят секунд. Ну, может, еще секунд десять лишних, но не более того. Отсчет пошел.

И тут началась заваруха на мосту. Из автомобилей выбежали люди с оружием, раздались сухие пистолетные выстрелы. Рогожкин видел эту суету в зеркале. Стреляют в Акимова, значит, план полетел к черту. Возможно, Акимов уже убит. Надо уходить, спасаться.

– Хрен вам, – сказал вслух Рогожкин.

«Урал» начал двигаться задом. Пять метров, десять. Съезжая вниз, грузовик задел бортом перила моста. Стойки затрещали, обломились, перила наклонились вниз, но не упали. Рогожкин заглушил мотор, выпрыгнул из кабины, но побежал не к аулу. Ноги сами понесли Рогожкина в противоположном направлении, на мост. Про себя он считал секунды. Двадцать пять, тридцать…

– Не стреляйте, – крикнул Рогожкин.

Рогожкин обежал грузовик. Встал перед бортом кузова. Литвиненко хотел добить Акимова, валявшегося на камнях, за опорой моста. Но крики Рогожкина привлекли его внимание. Он поднял голову, посмотрел назад. За его спиной в десяти метрах стоял Рогожкин и отчаянно размахивал руками.

– Не стреляйте, – уши Рогожкина заложило от собственного крика.

Он плохо соображал, что делает, и что нужно вообще делать в этой ситуации. Кажется, его приняли за умалишенного. Стоя перед бортом кузова, он махал руками и строил страшные гримасы. Какой-то счетчик внутри Рогожкина, независимый от человека, неумолимый, как сама смерть, сам по себе отмерял секунды, оставшиеся до взрыва. Сорок пять, пятьдесят… Литвиненко вскинул пистолет и направил его на живот Рогожкина.

– Не стреляй, – заорал он. – У меня на теле взрывчатка. Килограмм тротила. Не стреляй. Или мы все подохнем.

Люди, стоявшие на мосту, перегнулись через перила. Там, внизу, происходило что-то важное. Люди показывали пальцами вниз, кричали: «Вон он. Уйдет. Стоять, сволочь». Раздались выстрелы. И наступила гнетущая тишина.

* * *

Акимов, лежавший под опорой моста на камнях, попытался встать на ноги. Он наступил на подвернутую ногу и снова упал на спину, такой нестерпимой острой оказалась боль. Акимов застонал от собственного бессилия. Видимо, лодыжка сломана. Он потрогал рукой простеленный бок. Пуля попала ниже ребер, прошла навылет.

Рубашка и брюки быстро пропитывались кровью. Но это не беда. Рана не слишком серьезная. В этом месте нет жизненно важных органов. Он выживет. Только нужно уйти с этого места, доковылять до камня, огромного валуна на противоположной стороне ручья. Там он будет в безопасности.

Сверху донеслись отчаянные вопли Рогожкина. Почему он здесь? Почему до сих пор не ушел? Превозмогая боль в боку и лодыжке, Акимов оттолкнулся рукой от земли, схватился за опору, встал на ноги. Мысленно он наметил путь к отступлению. Несколько метров вниз до ручья, затем на тот берег. А дальше прямиком до камня.

Он осторожно поставил больную ногу, охнул, слезы навернулись на глаза. Нет, бежать он не сможет. Боже, лучше свою жизнь в карты проиграть, чем так…

Акимов ждал выстрела, но сверху не стреляли. Припадая на ногу, он кое-как дошагал до берега, поскользнулся, упал в холодную грязную воду. С усилием поднялся. Акимов не слышал выстрела. Пуля шлепнулась рядом с ним, подняла водяные брызги.

Скользя ногами по камням, Акимов выбрался из воды на противоположной стороне. Он оглянулся, поднял голову. Возле перил стояли люди, человек пять, они показывали пальцем на Акимова и что-то кричали. Он не разбирал слов. До камня примерно сто метров. Но эти сто метров – голое ровное пространство.

Он упал на карачки, решив, что в его положении на четырех конечностях быстрее передвигаться, чем на двух. С моста раздались беспорядочные выстрелы. Пули свистели совсем рядом, дробили камушки. Акимов полз и полз, не чувствуя боли. С моста ударила кроткая автоматная очередь. Мимо.

Уже выстрел, еще, еще… Одна пуля попала в заднюю поверхность бедра. Другая пуля разорвала правую почку. Акимову показалось, что внутри него лопнул воздушный шарик. Он, раскидав руки в стороны, распластался на берегу, до валуна оставалось раз плюнуть. Всего-то метров десять.

* * *

Рогожкин замахал руками, словно отгонял мух. Восемьдесят секунд, девяносто пять. Все, сейчас должно рвануть. Сейчас… Вот-вот. Прости, прощай. Но взрыва нет.

Люди на мосту не сводили с Рогожкина глаз. Наконец, он сообразил: значит, Акимова подстрелили еще до того, как он поджег фитиль. Рогожкин повернулся, подпрыгнул, ухватив борт, перебросил через него тело. Оказавшись в кузове, осмотрелся. Вот она, бочка с соляркой.

Он снял крышку с бочки, на дне которой еще оставалось литров семьдесят солярки. Навалившись на край, опрокинул бочку. Солярка разлилась по полу, заполняя пустоты между ящиками. Рогожкин наступил на труп Галима, с трупа шагнул на пустую канистру. С нее прыгнул на высокий штабель из ящиков с боеприпасами. Пригибая голову, достал из чехла, прикрепленного к брючному ремню, финку. Полоснул лезвием по тенту над головой.

Прорезав в брезенте прямоугольник, сорвал ткань. Достав из кармана коробок спичек, он чиркнул одну спичку о серник. Поднес пламя к головкам остальных спичек. Бросил вспыхнувший коробок в лужу солярки. Горючее занялось голубым пламенем.

Подпрыгнув, Рогожкин вскочил на крышу кабины, с нее прыгнул на капот грузовика. Подметки скользнули по гладкому покатому металлу, Рогожкин скатился на землю. Ударился плечом о бампер. Из кармана вывалился пистолет, отлетел под грузовик. И хрен с ним. Вскочив на ноги, Рогожкин бросился прочь к аулу прочь от горящей машины. Солярка заполыхала вовсю, над грузовиком уже поднимался, густел столб черного дыма. Люди на мосту метались, разбегались, кто куда.

На бегу Рогожкин обернулся. За ним, размахивая металлическим прутом, чесал какой-то мужик. Не тот, лысый, а совсем другой. Небритый, с темными вьющимися волосами и тонким горбатым носом. По виду кавказец.

Мужик оскалил зубы и скорчил такую страшную рожу, что Рогожкин чуть не испугался. Быстро же эта сволочь ногами перебирает. Расстояние между Рогожкиным и его преследователем сокращалось. Кавказец почти дышал в затылок. Дорога поднималась вверх к аулу. Колени Рогожкина слабели и подгибались от напряжения.

Кажется, он выжал из себя все, что мог. Но надо, до того, как рванет грузовик, осилить еще хотя бы метров пятьдесят. Там дорога поворачивает налево, а справа неглубокий овраг – спасение. Он работал ногами, понимая, что бежит не от кавказца, а от собственной смерти.

Рогожкин обернулся, чуть замедлил бег и заорал во всю силу легких.

– Ложись.

Кавказец повалился на дорогу, закрыл голову руками. Рогожкин прыгнул на него, как кошка. На лету выхватил нож и всадил его по самую рукоятку кавказцу в затылок.

За спиной Рогожкина вырос столб огня.

Он оттолкнулся от земли ногами и руками, перескочил в овраг, скатился на его дно. Вжался в землю. Через секунду Рогожкин оглох от страшного взрыва. Содрогнулась земля. Качнулось небо. Горячая волна прошла над ним, даже не опалив волос. Мост развалился, будто был сделан из папье-маше. Вслед за пылающим грузовиком в ручей полетели две «Нивы». Скрежетал металл, рвался тротил, заряды гранатометов, щелкали автоматные патроны.

Под оглушительную канонаду, прикрытый плотной пеленой дыма, Рогожкин пополз по дну оврага к дому Джабилова.

Глава двадцать седьмая

Когда заявление покойного Гецмана, наконец, попало в РУБОП, то делу, обещавшему стать громким, без проволочек был дан «зеленый свет». Утром следующего дня милиционеры выяснили место нахождения предполагаемых убийц Гецмана и его компаньона Уманского. За Ашуровым и Дунаевым и установили за наблюдение. Группа захвата получила указание брать преступников при первом же удобном случае. Но такой случай оперативникам долго не подворачивался. Задерживать вооруженных убийц в людных местах милиционеры не рискнули.

Последний день своего пребывания в Москве «Посол» Дунаев по традиции посвятил отдыху. Днем он посетил несколько хороших магазинов, купил сувениры, заказанные душанбинским хозяином. Вечером поужинал в приличном, но не слишком дорогом ресторане.

Годы заключения научили Дунаева разным наукам. В том числе не лезть в долги, жить по средствам, считать копейку и не шиковать даже в том случае, если за твои удовольствия платят посторонние люди. Дунаев признавал только русскую кухню. В ресторане он позволил себе уху из стерляди на шампанском, куриный холодец под водочку, жадно, с аппетитом съел судака в тесте и запил его бокалом «Шабли».

Ужинавший с «Послом» Рахмон Ашуров, удивился прожорливости старика, раскрыл бумажник, собираясь рассчитаться за ужин. Но Дунаев сказал, что сегодня угощает он. Это не прихоть, а приказ. «Посол» выудил из кармана облезлый старушечий кошелек. Ашуров стыдливо опустил глаза. Близоруко щурясь, Дунаев рассыпал на столе и дважды пересчитав мелкие деньги. Наконец, расплатился, оставив официанту унизительно мизерные чаевые.

К подъезду ресторана подали машину. Развалившись на заднем диване, Ашуров велел водителю ехать в ночное заведение «Каприз», открывшееся буквально на днях и тут же ставшее престижным и модным. Он заказал билеты заранее, решив: пусть Дунаеву на дорогу сделают эротический массаж или на худой конец, если старик совсем безнадежен, просто пятки почешут. В «Капризе» обнаженные женщины с большими сиськами играют с клиентами на бильярде, веселятся и выделывают такие штучки, о которых нравственные люди в славном городе Душанбе не имеют даже отдаленного представления.

Неожиданно Дунаев отказался ехать в «Каприз», велел водителю поворачивать на Бутырскую улицу. Дунаев сказал Ашурову: «Пригаси девочек домой. Пусть они потанцуют и вообще…» Ашуров, приставленный к старику и вынужденный выполнять все его прихоти, все, чего пожелает его сердце, только плечами пожал. И тут же, облизнувшись, выдвинул встречное предложение: «Может, мальчиков пригласить, совсем молоденьких?»

Дунаев поморщился: «Мальчиков я имел, когда последний раз отдыхал в санатории. Пять лет там чалился и пять лет имел только мальчиков. Устал от них. Под конец уже завел себе постоянного парнишку. Вечером он мне ноги мыл. А потом…» Дунаев не договорил, по своему обыкновению оборвал фразу на середине. И без слов ясно, что «потом».

Ашуров понимающе кивнул, не дай Бог самому побывать на отдыхе в том санатории. «Девочек худеньких или пожирнее?» – спросил он. «Пожирнее, но чтобы пузо до колен не висело», – сказал Дунаев. Ашуров раскрыл трубку мобильного телефона и сделал срочный заказ на дом. Потом позвонил в итальянский ресторан, распорядился насчет красного вина и пиццы, к которой пристрастился в Москве.

* * *

Водителя машины Ашуров не отпустил, решив: кто-то должен сидеть на телефоне и выполнять мелкие поручения, пока они с Дунаевым немного расслабятся. Когда в квартире на Бутырской Дунаев скинул старенький костюм, облачился в халат, сунул ноги в свои походные войлочные тапочки, время было еще самое детское, начало десятого.

Не откладывая на завтра сборы в дорогу, Дунаев раскрыл портфель. Подошел к «стенке», из-под двух толстых энциклопедий извлек лист картона, на котором подсыхал кусок кожи с татуировкой, содранный с плеча Уманского. Завернув кожу с обеих сторон в вощеную бумагу, Дунаев свернул трофей трубочкой, сунул в газету. А газету поместил на дно своего потрепанного портфеля. На газеты при таможенном досмотре внимания не обращают.

В девять ноль пять дом был блокирован бойцами РУБОПа. Вооруженные оперативники в штатском сидели на чердаке, на крыше, в фургончике с многоцветной надписью «Игрушки – из Дома Игрушки» и рисованной матрешкой, стоящим поблизости от парадного. А также в трех разномастных легковушках, разместившихся по периметру двора. Они ждали сигнала к началу штурма квартиры.

Весь день милиционеры следили за передвижениями Ашурова и Дунаева по Москве. Удалось выяснить, что на следующий день Дунаев, купивший билеты по подложному паспорту на имя некоего Ленского, улетает в Душанбе. Значит, паковать его и Ашурова удобнее всего нынешним вечером, когда оба объекта находятся рядом, в одной квартире.

Ровно в десять дважды позвонили в дверь. Ашуров припал к дверному глазку, минуту рассматривал три женские мордашки и через дверь спрашивал у девочек, кто они и от кого. Ашуров не ждал беды, его не томили недобрые предчувствия. Устранение Гецмана и Уманского прошло, в общем и целом, гладко. В ближайшее время ментам вряд ли удастся за что-нибудь зацепиться. А уже через неделю Ашуров отбудет в отпуск, надолго ляжет на дно, исчезнет. И, случись в Москве хоть малейшие неприятности, обязательно о них узнает по своим каналам, и больше сюда не вернется.

Впустив трех девочек, Ашуров проводил их в маленькую комнату, чтобы те переоделись перед выходом. Ашуров снял пиджак и галстук, сунул пистолет за цветочный горшок на подоконнике, включил музыку.

Стоя посередине комнаты, он раздумывал: скинуть штаны сразу или немного позже. В конце концов, решил не играть в придворные церемонии. Брюки – лишняя деталь туалета. Оставшись в трусах-плавках и рубашке, он подсел к низкому столику, налил Дунаеву рюмку коньяку. Старик, предвкушая удовольствие, немного порозовел, как-то помолодел лицом.

Когда в прихожей раздался длинный звонок, Ашуров не пошел сам открывать дверь. Убавив громкость музыкального центра, он крикнул торчавшему на кухне водителю.

– Ахмет, открой. Пиццу принесли.

Водитель вышел в прихожую, посмотрел в глазок. Увидел на площадке румяного мужчину с плоскими фирменными коробками в поднятой руке. На всякий случай спросил, кто пришел.

– Пицца, – раздался голос с другой стороны.

Ахмет открыл верхний и нижний замок, широко распахнул в дверь. И получил сокрушительный удар кулаком по лицу. Удар такой силы, что показалось, нападавший держал в руке трехкилограммовый кусок гранита. Ахмет пролетел всю прихожую, спиной разбил большое, в человеческий рост, зеркало, сполз вниз по стене.

Барахтаясь на полу в мелких зеркальных осколках, он еще попытался встать, и тут получил новый удар. Рукой его приложили или ногой, даже не разобрал. Глаза закрыл кровавый туман. Чьи-то железные лапы уже перевернули Ахмеда на живот, завернули руки за спину и надели на запястья стальные браслеты наручников.

Истошными противными голосами завизжали полуголые девки, вышедшие к мужчинам из соседней комнаты. Ввалившиеся в комнату менты, орудуя руками и ногами, расшвыряли проституток по сторонам.

Дунаев, парализованный ужасом, застыл в кресле. На этот раз осторожный «Посол» облажался, слишком уверовал в свое везение, передоверился Ашурову. В портфеле, стоящим в углу комнаты, менты найдут то, что и не мечтают найти. Все вещьдоки один к одному. Именные часы убитого Гецмана. И, главное, переложенный вощеной бумагой кусок кожи с татуировкой, срезанный с плеча еще тепленького Уманского. На всем этом, разумеется, отпечатки Дунаева. От таких доказательств не отопрешься.

За секунду он понял все, нарисовал картину своей последующей жизни и смерти. Арест, тюрьма, ночные допросы с пристрастием. Наконец, северная зона, край вечно зеленых помидоров… Скоропостижная кончина от сердечного приступа. Могила на кладбищенской зоне, с номером вместо имени и фамилии. Если даже сотрудничать со следствием, бегать на цирлах перед ментами, срок не скостят. Его и так расколют, как гнилой орех.

Дунаев привстал в кресле и снова опустился на место.

Он обречен. Он слишком старый человек, чтобы бегать от пули. Милиционер в камуфляже и маске опрокинул кресло, повалил Дунаева носом на пол, грохнулся коленями на спину старика. Пару раз вмазал по посольской шее, вывернул руки до треска в костях.

Через несколько секунд Дунаева заковали в наручники.

* * *

Ашуров был тем единственным человеком, кто не потерял голову в критической ситуации. Едва в прихожей загремело разбитое зеркало, он, как был, в одной рубашке и трусах, метнулся к балконной двери. Оперативники еще не успели ворваться в комнату, когда уже Ашуров, совершив два длинных прыжка, стоял на пороге балкона.

Секунда и он оказался возле подоконника, вытащил из-за цветочного горшка пистолет и сунул его в трусы. Закрыл с обратной стороны застекленную дверь, перелез перила балкона. Оттолкнувшись босыми ногами от карниза, перескочил на соседний балкон, уцепился за перила.

С этой позиции Ашурову было видно, как в ярко освещенной комнате на диване скучают, уставившись в телевизор, мужчина и женщина. Посередине комнаты сидит на горшке ребенок с красным от натуги лицом. Ашуров почему-то подумал, что у ребенка запор. Как он, бедняга, мучается…

Хозяева не заметили появления незнакомца на своем балконе. Что же делать? Наставить пистолет на родителей ребенка, пройди через эту комнату, выйти из квартиры и… Нос к носу столкнуться с ментами? Не вариант. Отсидеться в этой квартире? Найдут. Взять сопляка с запором в заложники? И, прикрываясь им, пойти на рывок? С ребенком на руках далеко не убежишь.

С высоты третьего этажа Ашуров глянул в темную пустоту двора, как в глубокий колодец. Дальше прыгать некуда. Впереди нет балконов, там отвесная кирпичная стена. И тут Ашуров заметил белый кабель спутниковой антенны. Кабель свешивался с крыши и терялся за окном квартиры на первом этаже. Он поправил пистолет в трусах, чтобы не выпал, хватаясь руками за перила, сделал несколько шагов по карнизу. Сжав ладонями кабель, подергал его, проверяя прочно ли закреплен.

Наконец, Ашуров поджал ноги, стал съезжать вниз по кабелю. Он оттолкнулся от стены ногами, приземлился на козырек подъезда, спрыгнул на землю. Повалился в высокие кусты. Вскочив на ноги, бросился в заросли. Послышался топот ног. Погоня, его засекли. Наперерез Ашурову, выставив вперед руки, уже лез какой-то человек.

Ашуров трижды выстрелил в темноту. Топот ног стих, послышались громкие ругательства. Ашуров продрался сквозь колючие кусты, разрывая рубашку, царапая до крови грудь. Он выбрался на пустое пространство. Наперерез метнулась темная фигура. Ашуров выстрелил в бегущего человека. Добежав до угла дома, бросился на дорогу, скинул на ходу изодранную в клочья рубашку.

Метров триста он пробежал по тротуару в сторону Савеловского вокзала. Плечом толкнул молодую парочку, выбив из рук девушки мороженое. Сбил с ног зазевавшуюся старуху, от удара отлетевшую к урне и лишившуюся чувств.

– С дороги, – орал Ашуров на бегу. – Убью.

Но слова были лишними. Немногочисленны прохожие расступались, шарахались в стороны перед ним. Ашуров несся, как паровоз, слыша за собой топот тяжелых милицейских башмаков. Он не знал, куда бежать дальше, но страх гнал и гнал его вперед. Оглянувшись через плечо, Ашуров решил, что по прямой ему не уйти. Милиционеры нагоняют. Он решил пересечь широкую улицу, а там видно будет. Можно нырнуть в темные дворы на другой стороне, затеряться в них.

– С дороги, твари, – крикнул Ашуров.

Он выскочил на проезжую часть, машина в ближнем ряду вильнула. Другая машина сигналила длинным гудком. Ашуров сделал шаг назад. Впереди него резко остановился «Опель», заскрипели тормоза, в зад «Опелю» въехал «Москвич». Послышался звон бьющегося стекла, по мостовой разлетелись мелкие осколки. Ашуров побежал вперед, натолкнулся на тормознувшие «Жигули».

Водители останавливались, во все глаза смотрели на голого босого человека, с пистолетом в руке метавшегося по проезжей части. Застыв на разделительной линии, Ашуров пару секунд ждал, когда проедет груженая баклажанами фура. Едва дождавшись, не разбирая дороги, бросился вперед.

«Волга», выскочившая из-за грузовика, ударила беглеца решеткой радиатора в бедро. Пистолет вылетел из руки. Ашуров оказался на капоте проезжавших в соседнем ряду «Жигулей». Его толкнуло, подбросило вверх. Приземлившись у самого тротуара на одну ногу, Ашуров услышал, как затрещала бедренная кость.

…Ашуров лежал у бордюрного камня, чувствуя голой спиной холод мокрого асфальта. Сломанная правая нога, вывернулась на сторону, перекрутилась, и смотрела вперед не пальцами, а грязной пяткой. Кровь тонким ручейком сочилась на грудь из разбитых губ и носа. Милиционеры окружили Ашурова, подошли вплотную.

– Прошу вас, – Ашуров переборол страх и усмехнулся, вытер ладонью кровь, сочившуюся из разбитого рта. – Прошу, оформите мне явку с повинной.

– Оформим, – пообещал ближний милиционер.

Он отвел ногу назад и с силой ударил Ашурова в лицо подметкой ботинка.

* * *

Рогожкин добрался до дома людоеда не улицей, добрался окольными путями. Он пошел задами огородов, разрывая штаны о попадавшиеся на пути бесконечные заборы и заборчики, нарезавшие границы огородов.

Аул выглядел мертвым, брошенным людьми. После серии взрывов во всех домах не осталось целого стекла. За всю дорогу Рогожкин не встретил ни единого человека, ни одной собаки. Испуганные взрывами псы, забились в будки, сидели под домами, дожидаясь, когда стихнет канонада. Люди заперлись в погребах и молились.

Величко, одетый, как на праздник, во все самое лучшее, расхаживал по двору. На нем был коричневый полушерстяной пиджак на голое тело, серые офицерские галифе, на голове плоская, как блин, кепка. Шею он обернул не шарфом, а розовым махровым полотенцем. Каширин стояли на пороге дома с автоматами в руках. Увидав Рогожкина, появившегося из дыры в заборе, бросил оружие, подбежал к нему, обнял за плечи.

– Мы все видели в бинокль, – сказал Каширин. – Со второго этажа. Ловко, ну, ловко.

– Как ты себя чувствуешь?

Рогожкин похлопал Каширина по раненому плечу.

– В норме. Ну, почти в норме.

Рогожкин коротко пересказал приключения последних дней: кладбище, на которых их занесло само провидение, гибель Назарова. А потом встреча с лысым чертом Литвиненко и его архаровцами.

– Они требовали, чтобы мы отдали им тебя на растерзание, – Рогожкин показал пальцем на Каширина. – И чтобы вернули машины с грузом. Машины – это без проблем. А вот насчет тебя… Их было девять человек на трех «Нивах». Не знаю, сколько теперь осталось.

– А что Акимов? – спросил Величко.

– Кажется, ему не повезло, – развел руками Рогожкин.

– Понятно.

– А Галим?

– Его так и не успели похоронить, – вздохнул Рогожкин. – Труп лежал в «Урале».

– Он починил грузовик, – Каширин и показал пальцем на Величко. – Теперь есть на чем отсюда уехать. Эту канонаду слышал весь район. Возможно, скоро здесь будут менты. Надо поторопиться.

Величко шагнул вперед.

– Не думаю, чтобы в этих гиблых краях остался хоть один живой мент. Хотя убираться отсюда надо. Сначала все закончим. Иначе они воспользуются этим дымом. И уйдут под его прикрытием. Перейдем ручей не в районе моста, а ниже по течению. Там берег плоский. Главное, оттуда нас не ждут.

– Ты думаешь, кто-то остался в живых? – спросил Рогожкин.

– Мы проверим.

Величко протянул Рогожкину автомат. Но тот покачал головой.

– С автоматом я плохо обращаюсь. Лучше пистолет возьму.

* * *

Литвиненко, успевший отбежать от моста метров на двести, лежал животом на земле за невысоким пригорком, слезившимися глазами разглядывал безрадостный пейзаж и мучился от тошноты. Удушливый едкий дым, поднимавшийся из низины, от ручья, накрыл собой небо и землю, спрятал солнце. Литвиненко держал у носа платок, но то была плохая защита, дым проникал в самое нутро, вызывая спазмы тошноты. Литвиненко и дело кашлял, чихал, сплевывал вяжущую рот слюну.

Основательный деревянный мост, соединявший берега еще пять минут назад, как ветром сдуло. Внизу, в глубоким овраге, где журчала бегущая вода, рвались боеприпасы, догорала «Нивы», свалившаяся вниз. Когда загорелся грузовик, вторую «Ниву» водитель успел подать задом, вывести с моста. Но недалеко же он уехал, тут и рвануло.

Обжигающая волна накрыла машину, перевернула на бок. Водитель не пытался выбраться из охваченной пламенем «Нивы». Видимо, он умер в первую же секунды, когда взрывная волна выдавила из уплотнителя лобовое стекло, с невероятной силой бросила его на человека, сидевшего за рулем. Через несколько мгновений взорвался бензобак, перевернутая «Нива» вспыхнула, как спичечный коробок. Литвиненко видел, как какого-то человека в горящей одежде взрывная волна подбросила высоко вверх, метров на десять. С этой высоты он спланировал на землю. Поминай, как звали.

Литвиненко понимал, что сам он спасся чудом. На мосту он первым понял, что к чему. Пока люди метались из стороны в сторону, решая, что делать, Литвиненко уже бежал, куда глаза глядят. Еще в армии, в спортивной роте, он получал все призы по бегу. На двести метров, на пятьсот, в эстафете. Все призы без разбору. Длинные крепкие ноги и сейчас спасли жизнь.

Еще не услышав грохота, он повалился на землю. Первый, самый оглушительный, самый мощный взрыв ударил его по мозгам, как кувалдой. Литвиненко вцепился пальцами в землю, с сохлую траву, но невероятная сила сдвинула его с места, потянула куда-то в сторону, словно хотела засосать в огромную невидимую воронку.

Сейчас, лежа на животе, он разглядывал третью «Ниву», почти уцелевшую. На мост она не въезжала, не загорелась во время взрыва. Правую сторону машины посекли осколки, вылетели все стекла, лопнуло левое переднее колесо. Но, в общем и целом, вид у тачки кондиционный. При беглом взгляде на «Ниву» в голове у Литвиненко созрел план дальнейших действий.

О том, чтобы продолжать охоту за Кашириным, теперь и речи быть не может. Надо спасать свою шкуру, а не вынашивать планы кровавой вендетты. Ехать можно с дырками в кузове и без стекол. Надо только вытащить запаску из багажника, сменить пробитое колесо. И ходу…

В голове шумело. Звуки, похожие то ли на морской прибой, то ли на порывы угаданного ветра, появлялись и исчезали. Мысли путались. Кто же остался в живых из его людей? Литвиненко стал считать, загибая пальца на руке. Их было девять человек.

Он, Литвиненко, жив, и в этот нет сомнения. Когда мост рухнул, на нем находилось, кажется, три человека? Они растерялись, не знали, куда кинуться. Один, кажется, хотел перемахнуть через перила, прыгнуть в мелкий ручей. Вот же дурья башка… Девять минус три. Минус тот тип, что сгорел в «Ниве». И тот, что упал на землю с десятиметровой высоты. Если он еще дышит, то все равно скоро отбросит копыта. Останется здесь, шакалам на съедение. И тот армяшка с металлическим прутом в руках, что погнался за Рогожкиным. Ясно, он тоже не выжил.

Остаются сам Литвиненко и, возможно, еще один или два человека, чьи судьбы теряется в неизвестности. Выжили они или погибли? Большой вопрос.

* * *

Литвиненко пошарил за поясом, пистолет цел. Он вытащил пустую обойму, достал из кармана снаряженную и сунул ее в рукоятку. Показалось, где-то рядом за пеленой дыма движется человеческая фигура. Ошибки нет, человек.

Окончательно придя в себя, Литвиненко испытал первый приступ животного страха. Наверняка в этом плотном едком дыму блуждает Каширин вместе со своими сообщниками, с Рогожкиным и Величко. Они выискивают тех, кто уцелел после взрыва, и занимаются мародерством. Вытаскивают бумажники у мертвых, добивают раненых. Плоскогубцами выдирают из мертвых ртов золотые коронки.

Но он, Литвиненко, не станет легкой добычей убийц. Литвиненко едва дышал, боясь не выдать себя. Он осторожно отвел назад кожух-затвор, дослал патрон.

Человеческая фигура, похожая на бестелесный призрак, двигалась тихо, крадущимися шагами. Литвиненко прищурился, стараясь разглядеть, кто перед ним. Кажется, Рогожкин. Точно, он. В руке пистолет. Литвиненко сжал рукоятку «ТТ» двумя руками, оперся локтями о землю. Человек подходил все ближе и ближе.

Дым стелился по низу, разъедая слезящиеся глаза. Но тот же самый дым служил и добрую службу, укрывая распластавшегося на земле Литвиненко, делая его незаметным, неуязвимым для противника.

Не просто стрелять при такой видимости. Но расстояние не велико, Литвиненко не промахнется. Он протер глаза кулаком. Выждал еще несколько секунд, чтобы бить наверняка, в яблочко. Совместил целик, мушку и грудь противника. Литвиненко сглотнул застрявший в горле комок. Последняя обойма, в ней всего-то восемь патрон. Надо беречь каждую пулю. Только бы патрон не перекосило. Иначе… Иначе он сам в землю ляжет.

Правая рука от напряжения дрогнула в локте. Больше ждать нельзя. Литвиненко трижды выстрелил. Хорошо. Все пули в точку. Человек коротко вскрикнул, подломился в коленях, упал боком на землю. Литвиненко отполз в правую сторону, на новую позицию. Наверняка, поблизости Каширин и Величко. Расчет простой, но верный: они прибегут на выстрел и получат свою порцию свинца.

Тишина. Ясно, эти олухи поняли, что пахнет жареным. Притаились и выжидают. У Рогожкина в руке был пистолет. Надо бы подобрать оружие. Лишний ствол сейчас не помеха. Ведь у Литвиненко осталось всего лишь пять маслят. Хорошая мысль подобрать пушку.

Литвиненко пополз в том направлении, где лежал подстреленный Рогожкин. Быстро работая ногами и локтями, он чуть не носом наткнулся на лежащего на спине человека.

– Господи…

Икнув от неожиданности, Литвиненко вытер ладонью мгновенно вспотевший лоб. Это не Рогожкин. Он стрелял и попал в своего молодого помощника Сергея Коробова. Литвиненко даже всхлипнул. Завертелся на месте, не зная чем помочь смертельно раненому товарищу. Литвиненко прошептал:

– Господи, что же это…

Сергей давился слезами, шмыгал мокрым носом. Изо рта сочился бурый кисель. Он дышал хрипло, прерывисто. Грудь клокотала, будто в ней оживал маленький вулкан. Две пули прошли навылет. Третья по касательной задела бок. Агония уже началась. Сергей открыл рот. Литвиненок показалось, он хочет сказать что-то очень важное. Литвиненко приблизил ухо ко рту умирающего.

– Сволочь, зачем ты меня убил? – спросил Сергей.

Литвиненко чувствовал, что сам вот-вот разрыдается. Ну, было плохо видно, все проклятый дым. Литвиненко перетрусил, он ошибся… Надо что-то сказать, какие-то последние слова утешения. Или прощения попросить? Но слова застряли в горле, Литвиненко не мог произнести ни звука.

Наконец, он выдавил:

– Это не я тебя убил. Не я. Прости.

Но, кажется, Сергей не услышал ответа. Он сжал ладонями мокрую от крови куртку и уставился в небо. Литвиненко закрыл мертвецу глаза. Встал на ноги и, забыв меры предосторожности, дошагал до уцелевшей «Ниве», оставив рядом с убитом пистолет, за которым приполз. Открыв багажник, вытащил домкрат и запаску.

* * *

Присев на корточки, приподнял передок «Нивы» домкратом, отвинтил и снял поврежденное колесо. На его место поставил целое. Торопясь, закрутил гайки, опустил домкрат. Сев за руль, Литвиненко повернул ключ, мотор не завелся, даже не чихнул. Трижды повторив попытку, он выбрался из машины, поднял капот. Черт, что еще за поломка?

– Эй, помощь не нужна?

Литвиненко узнал голос Рогожкина, повернул голову. Теперь торопиться некуда. Неудачный день, сегодня масть не канает. Прислонившись задом к крылу «Нивы» он встал лицом к своим врагам. Перед Литвиненко полукругом стояли Каширин, Рогожкин и Величко. Все вооружены. Каширин открыл рот первым:

– Ты сбросил с крыши мою Марину. Расскажи, как это было.

– Она просто упала вниз. Что тут рассказывать? Если бы тогда приехал на стрелку у трех вокзалов, твоя жена осталась жить. Хозяин «Мегана» хотел получить твою голову на серебряном блюде. Я только выполнял приказ. Мы не знали, где тебя искать. Думали, ты придешь на похороны.

– Ну, вот мы и встретились.

Каширин поднял ствол автомата. Литвиненко протестующе взмахнул руками.

– Постой. Неужели ты пристрелишь меня, безоружного человека? В таком случае ты трус. Ты не мужчина. Давай один на один. На кулаках. Это будет по честному. Если моя возьмет, вы дадите мне уйти. Согласен?

Каширин передал автомат Величко, поплевал на ладони.

– Согласен.

Величко схватил Каширина за руку.

– Погоди. Тебе нельзя, ты ранен.

– Пустяки, – Каширин вырвал руку. – Не лишай меня удовольствия расшибить ему рыло.

Литвиненко скинул на землю куртку, засучил рукава рубахи. Каширин снял бушлат, тоже закатал рукава рубахи.

Он, выставив левую руку, поднял правую, защищая лицо, шагнул вперед. Противник тяжелее его как минимум килограммов на десять. Это не существенно. Каширина не занимали подобные расчеты. Тут нет тактических тонкостей, бей прямо в пачку – и готово. Сейчас Каширин потерял ум и рассудительность, испытывая лишь обжигающую душу ярость.

Каширин, умевший боксировать в молодые года, был уверен, что еще не растерял навыки. До той поры не верил, пока Литвиненко не нанес первый удар ему в грудь. Как бы измерил этим ударом дистанцию между собой и противником. Но Каширин не отступил. Он плотно встал на обе ступни, размахнулся и врезал Литвиненко в правую сторону груди. Из Литвиненко вышел низкий вибрирующий звук, словно в медный колокол ударили. Каширин снова шагнул вперед, замахнулся левой и промазал.

– Бей его, – крикнул Рогожкин.

Литвиненко инстинктивно отступил назад и снова пошел вперед. Он резко выбросил руку. Не успев вильнуть, Каширин получил кулаком в правый глаз. Сделал шаг назад. Противник наступал. Каширин ударил боковыми справа и слева, но кулаки лишь попусту перемололи воздух.

Он отступил на еще шаг и снова пошел в атаку, нарвавшись на кулак Литвиненко. Костяшки пальцев разорвали правую бровь. Теперь Каширин видел плохо. Глаз мгновенно заплыл, кровь из рассеченной брови заливала веки, попадала на зрачок и роговицу. Каширин пятился задом, хорошо зная, что шаг назад, это шаг к поражению. Он старался выгадать секунды, придти в себя.

Несколько раз Литвиненко смазал, кулак лишь скользнул по лицу противника. А Каширину, наконец, удалось ответить достойным дуплетом. Он всадил два удара точно в цель, в левое ухо и правую челюсть. Литвиненко качнулся, но устоял.

– Давай, мочи, – заорал Рогожкин. – Мочи его, Женя.

Литвиненко пошел вперед, как танк, и налетел на встречный удар в подбородок. Рогожкин захлопал в ладоши. Тогда Литвиненко ударил противника в плечо. Каширин вскрикнул от боли. Ага, он ранен в плечо. Вот оно, слабое место. Литвиненко провел еще два тяжелых удара в это же место. На рубахе Каширина росло, расплывалось кровавое пятно. Правая рука сделалась резиновой, потяжелела, будто к ней привязали груз.

Не желая растерять добытое преимущество, Литвиненко пошел в последнюю атаку. Он выстрелил левым кулаком. И попал в верхнюю челюсть Каширина. Тут же сделал крюк справа.

Каширин, давно не имевший опыта рукопашных схваток, слишком высоко держал подбородок. Кулак попал ему в горло. И еще удар по носу, вдогонку. На автопилоте Каширин сделал несколько шагов задом, опустился на землю. А дальше лишь слезы боли на глазах. Каширин сидел, подтянув вверх колени и свесив между ними голову. Он дышал прерывисто, через раз, сплевывал на землю слюну и кровь.

Литвиненко вопросительно взглянул на Величко и Рогожкина.

– Ну, что, я свободен? Все по честному.

– Свободен, – ответил Величко. – Если меня сделаешь.

Литвиненко ждал именно этих слов. В эту минуту он впервые подумал, что шансы на спасение у него есть. И не маленькие. Он опустил кулаки, отдышался. Величко мужик здоровый, но в драке мало что стоит. Слишком неповоротлив. Величко он сделает, сто процентов. Каширин больше не помеха, он в глубоком нокауте, отдышится только четверть часа, не раньше. А Рогожкина… Этой суке он просто отрежет дурную голову и вспорет брюхо.

– Давай, – сказал Литвиненко. – Начнем.

Он встал левым плечом к Величко. Правую руку сунул в задний карман брюк. Литвиненко спрятал в кулаке рукоятку кнопочного выкидного ножа. Во время драки он раскроет лезвие и полоснет этому идиоту по глазам, по лбу, по щекам. Величко передал автоматы Рогожкину, сбросил на землю пиджак, кепку и полотенце, служившее шарфом, оставшись голым по пояс.

Литвиненко пошел вперед, выставив левый кулак. Величко развернулся для удара правой. Литвиненко сделал уклон туловища влево и ударил первым, справа в грудь. Величко не дрогнул. Размахнувшись своей огромной ладонью, размером со штык лопаты, он дал Литвиненко такую зуботычину, что голова мотнулась в сторону, едва удержалась на шее. «Пора, – подумал Литвиненко. Еще пара таких жестоких ударов, и мне не выстоять. Теперь – пора».

Большим пальцем он нажал кнопку выкидухи, щелчок, лезвие выскочило из ручки. Он махнул рукой снизу вверх, целя в глаза. Но Величко отступил на шаг, выгнул корпус назад. Он словно ждал этого фокуса с выкидухой. С неожиданной для его комплекции ловкостью перехватил руку противника в запястье. Выкрутил, железными пальцами сжал запястье, словно тисками.

Литвиненко вскрикнул от боли и выпустил нож, глубоко воткнувшийся лезвием в землю. Величко притянул противника к себе. Обеими кулаками одновременно ударил его по ушам. Лопнули перепонки, Литвиненко оглох сразу на оба уха. Свет в глазах погас и снова вспыхнул. Собрав последние силы, Литвиненко ударил нападавшего локтем по лицу. Но было поздно.

Величко обхватил его руками за талию, оторвал от земли. Каменные руки чудовищным прессом сжимали Литвиненко. Ребра затрещали так громко, будто над ухом ломали сухой веник. Он вскрикнул не своим, каким-то страшным, не человеческим голосом.

– А-у-а-у-а-а-а-а, – и подавился своим криком.

Велико резко дернул на себя сжатые руки и сломал противнику позвоночник. Велико разжал объятия. Литвиненко упал к его ногам, как большая тряпичная кукла.

Эпилог

В спальне людоеда Рогожкин заполз под кровать, выудил оттуда темную дорожную сумку из синтетической ткани с длинным ремнем. Расстегнув «молнию», стал копаться в чреве сумки. Мятые несвежие рубашки, белье, всякая мелочь. Вот оно: на дне бумажник из толстой кожи с металлической застежкой.

Величко, развалясь в кресле, наблюдал за подсчетом купюр. Каширин, еще не оклемавшийся после жестокой кровавой потасовки, сгорбился на стуле у окна, он залепил пластырем рассеченную бровь. Морщась всем лицом, прикладывал к подбитому глазу холодный гаечный ключ. Рогожкин пересчитал деньги из бумажника Акимова. Оказалось тридцать семь тысяч долларов сотенными и пятидесяти долларовыми купюрами, плюс кое-какая мелочь рублями.

Разложив деньги на кровати, Рогожкин поделил их на три равные кучки. Получилось по тринадцать тысяч с мелочью на рыло. Рогожкин нежно погладил деньги.

– Вот она, магия зеленого цвета, – сказал он.

Величко, получив свою долю, дважды пересчитал наличность, упаковал деньги в герметичный пластиковый пакет. Затем вспорол парадный пиджак, одолжил у одной из вдов людоеда иголку с ниткой и зашил пакет в подкладку. Спустившись во двор, к отремонтированному «Уралу», он закинул полог тента наверх, опустил борт кузова, положил на него три длинные двухдюймовые доски. По ним скатил из кузова на землю бочки с боеприпасами, ящики с оружием.

Величко решил, что как только двор людоеда покинут опасные гости, сюда сбегутся сельчане и растащат оружие по своим дворам. Закончив работу через час с четвертью, он поднялся в спальню. Вытерев полотенцем пот, надел тельник и парадный пиджак с вшитым в подкладку пакетом.

– Я уезжаю, – сказал он.

– Так и мы уезжаем, – ответил Каширин. – Тут долго нельзя оставаться.

Величко сдвинул на лоб козырек кепки.

– Но нам в разные стороны. Вы в Москву. А мне там нечего делать. Там давно выписали портянку на мой арест. Кроме того, тринадцать тысяч зеленых в Москве не слишком большие деньги. Несколько раз в карты сыграть. А здесь, в Казахстане, это состояние. Мне надолго хватит. Даже воровать не придется. Пока не придется.

– Что ж, дело твое, – пожал плечами Каширин. – Оставайся тут.

– Грузовик, если вы не против, я заберу. Доберусь на нем до Актюбинска. Там продам «Урал» или поменяю на легковушку.

– Другой дыры ты не нашел, только Актюбинск?

– Там у меня хорошие знакомые, – Величко вытащил из кармана длинный окурок сигареты. – Помогут слепить документы. Поехали со мной. В Актюбинске наши дороги разойдутся. Вам на север, мне на юг. Сядьте на поезд и через несколько часов будете уже в Оренбурге. Ну, как? Хотя, если у вас есть другие мысли…

Каширин встал со стула.

– У нас нет никаких мыслей. Принимается.

– Тогда собирайте вещи, – сказал Величко.

– Лично мне собирать особенно нечего, – ответил Каширин. – Все мои носильные вещи оставались в кузове того грузовика, который рванул на мосту. Загранпаспорт, белье и бритва вон в пакете. Весь мой скарб.

– А мои лохмотья тут, – Рогожкин поднял легкий рюкзак.

– Тогда поехали, – сказал Величко.

* * *

Дорога домой всегда быстрее, чем дорога из дому. Хотя, если не лукавить, разобраться по честному, и обратная дорога не близка. В Актюбинске Величко посадил Рогожкина и Каширина на поезд, дождался отправления.

Грузный, тяжелый, в тесноватом пиджаке, с шеей, обмотанной полотенцем, Величко долго шел по перрону за двинувшимся, набиравшим ход составом. Махал мятым платком и кричал какие-то важные последние слова, которые всегда вспоминаются только в последнюю минуту, которые он забыл сказать в вокзальном буфете за бутылкой пива и стаканчиком водки. Но этих слов было уже не разобрать. Рогожкину показалось, что Величко кричал: «Прощайте, мушкетеры». Или какую-то другую ерунду. Не важно.

Перрон оборвался. Величко остановился на его крае, последний раз взмахнул платком. И исчез навсегда.

В Оренбурге решили не делать пересадку на самолет. И правильно. Поезд находился в пути без малого двое суток. За это время, Каширин посвежел, синяки на его лице поменяли цвет, из бордовых сделались желтовато-синеватыми. Раны подсохли. А Рогожкин, застолбивший верхнюю полку, слезал оттуда только чтобы сходить в туалет, подкрепиться и снова залечь. С короткими перерывами он спал почти двое суток кряду.

Поезд прибыл в столицу в дождливых холодных сумерках. Ранний вечер зажег первые московские огни. Выбравшись из вагона и закурив на перроне под холодным дождем вперемежку со снегом, спутники впервые за последние несколько дней задумались: что дальше? Они хотели в Москву. И вот они здесь. Кажется, только теперь до Каширина и Рогожкина стало доходить, что они остались целы и даже невредимы. Им выпало жить. И с этим подарком надо что-то делать. Жизнь надо как-то устраивать.

Каширин осмотрел Рогожкина внимательным взглядом. Солдатский бушлат, заляпанный пятнами неизвестного происхождения, брюки словно сшиты из грязного мешка. Волосы стоят дыбом от грязи. Каширин сделал неутешительное заключение:

– В таком виде тебя нельзя пускать на светский прием. Даже домой ехать нельзя. Мать испугается.

Рогожкин выплюнул окурок под платформу.

– Можно подумать, тебя туда можно пускать, на прием. И какие идеи?

– Одно спасение – ехать в «Николь», – сказал Каширин. – Это что-то вроде салона. Место, где из свиньи делают человека. Хозяйка моя добрая знакомая. А в прошлом…

Каширин закашлялся. На площади он остановил такси, на крыше которого был укреплен светящийся изнутри продолговатый предмет с какой-то надписью. Размером и формой предмет напоминал гроб для кошки. Водитель опасливо покосился на пассажиров, занявших заднее сидение. Каширин назвал адрес.

Через полтора часа благоухающие цветочным мылом и дорогим одеколоном спутники сидели в креслах перед огромными зеркалами. Парикмахеры заканчивали фасонные стрижки, а две маникюрши приводили в порядок огрубевшие мужские руки. Еще через полчаса Рогожкин и Каширин, выбросив в пластиковый мешок пропахшее дымом и грязью шмотье, примерили новые костюмы, сорочки, плащи и ботинки. Рогожкин смерил Каширина взглядом и не мог сдержать восхищения.

– Ну, вы конкретный господин. Даже синяки куда-то делись. Я бы вас не узнал.

– Ты на себя глянь.

Из зеркала на Рогожкина смотрел молодой лощеный красавец, в черном плаще, шикарном темно синем костюме, голубой сорочке, отпадном бордовом галстуке. В ботинках последнего фасона отражались все осветительные приборы. Рогожкин не мог сдержать вздох восхищения.

– Поехали в «Утопию», – предложил он. – Если Светка увидит меня такого, считай, она замужем.

– А что это за «Утопия»?

– Кабак, где танцует моя невеста. Та, что на фотографии.

– Поехали, – неожиданно согласился Каширин. – Только мне нужно сделать один звонок.

* * *

На этот раз Рогожкин вошел в «Утопию», не с черного хода, а как порядочный респектабельный человек, через парадный подъезд. Заказав отдельный столик напротив эстрады, они съели горячие закуски. Рогожкин, желая показать новый прикид бармену Косте, отошел в сторону. Константин лакировал тряпкой безупречно чистую медную стойку. Он поднял глаза на посетителя и настоятельно порекомендовал попробовать сивухи собственного изготовления под названием «Бордо».

– Ты что, совсем ошкалел? – выпучил глаза Рогожкин. – Мне самопальную гадость предлагаешь?

– Фу, ты. Не узнал. На тебя все бабы оглядываются. Ты уезжал? Я так и подумал. Правильно сделал, что пришел. Пора тебе достойно влиться в столичную жизнь.

Бармен щелкнул себя пальцем по горлу. Он не сводил зачарованного взгляда с шелкового галстука Рогожкина.

– Еще вольюсь, – пообещал Рогожкин. – За я здесь.

– Такой прикид… Ты что, наследство получил?

– Вроде того. Светка как поживает? Все танцует? Пора бы кончать с этим делом.

– Светка танцует. А той фраер, которого ты в сортире поимел, от нее отлепился. Кстати, говорили, будто тебя убили. Или посадили.

– Слушай дураков больше. Для меня еще пули не отлили и тюрьмы не построили.

Рогожкин отошел от стойки, окончательно убедившись, что его внешний вид произвел на Костю глубокое неизгладимое впечатление. Рогожкин сел за столик, чувствуя себя героем почище молодого Клинта Иствуда. Каширин поднял рюмку с коньяком.

– Ну, что? Все позади? Давай за это.

Рогожкин выпил. Когда музыка заиграла громче, он неожиданно сорвался с места, побежал через зал, через фойе, выскочил на улицу. Остановил машину и договорился с водителем, чтобы ровно через пятнадцать минут тот стоял перед самым входом в «Утопию» с распахнутой задней дверцей. Проходя гардероб, Рогожкин получил свой плащ, свернул его, сунул под руку.

Тихим шагом вернулся на место, отдышался и рванул еще одну рюмку. Когда занавес распахнулся, появился развязный конферансье в белом смокинге и начал молоть чепуху. Рогожкин поморщился, поставил на стол локти.

– Какие у вас планы? – спросил он. – Ну, на будущее?

– Начну новую жизнь, – ответил Каширин. – В который уж раз. Мне не привыкать. Еще из салона, где нас отскребали от грязи, я позвонил знакомому, заказал билет в бизнесс-классе на завтра.

– В Ялту?

– В Нью-Йорк. У меня в кармане паспорт, а в нем открытая виза в Штаты. Поживу сколько-нибудь в нормальной стране. Полгода, самое большее год. Пока тут все окончательно не уляжется. Потом вернусь.

Рогожкин удивленно округлил глаза.

– Далековато собрались. А что в вашем понимании есть «нормальная страна»?

– Ну, если в нескольких словах… Это такая страна, где люди ходят не на митинги, а на футбол.

– Хорошая формула.

– Да уж. Кстати, хозяйка салона «Николь» мне сказала одну вещь. Вадим Ступин – это тот самый человека, который заказал мою голову. Он же хозяин убитого Павла Литвиненко, он же владелец фирмы «Меган», якобы опущенный мной на три миллиона долларов. Так вот, Вадим Ступин скоропостижно скончался. Его пристрелили, когда он три дня назад выходил из дома. Газеты пишут: дело рук конкурентов. Так что, теперь моя голова вряд ли кому нужна. Кроме, разумеется, меня самого.

– Когда самолет?

– Завтра утром. Билет ждет в кассе. Когда вернусь, позвоню.

– Договорились, – кивнул Рогожкин.

– А ты что собираешься делать?

Рогожкин не успел ответить. На эстраду вышли девушки, одетые в красные купальники с блесками и головные уборы из серебряных перьев. Рогожкин ударил в ладоши и неистово затопал ногами под столом. Каширин, давно не видавший женской плоти, почувствовал, что у него повышается температура тела. В легком волнении он прополоскал рот холодной газировкой.

– Вон она, – почти закричал Рогожкин. – Вторая справа. Моя Светка. Я ее тебе ее карточку показывал. Узнаешь?

Каширин неопределенно пожал плечами.

– Да они какие-то… На одно лицо.

Музыка заиграла еще громче, преобладали караибские мотивы. Девушки подошли к самому краю эстрады и стали взбрыкивать голыми ногами. В свете разноцветных софитов головные уборы переливались всеми цветами. Все находившиеся в зале мужчины оставили тарелки и рюмки, уставились на девочек.

– Ты поможешь мне? – спросил Рогожкин.

– Само собой, помогу. А что ты хочешь?

– Украсть.

– Что украсть?

– Не что, а кого, – Рогожкин показал пальцем на Светку. – Ее украсть хочу. Пора Светке выбираться из этого сортира.

– Когда украсть?

– Прямо сейчас, – заявил Рогожкин. – Твое дело прикрывать мой отход.

Рогожкин встал, зажав под мышкой свернутый плащ, решительным шагом двинулся вперед. На ходу он хлопал в ладоши. Девочки, отодвинувшись в глубину сцены, продолжали наяривать знойный танец тропиков. Подойдя к эстраде, Рогожкин расстегнул пиджак. Затем, оттолкнувшись от пола двумя ногами, легко подпрыгнул и взлетел на сцену. В два прыжка он достиг Светки, застывшей на месте от изумления.

Испуганные танцовщицы брызнули в стороны. Оркестр сбился на фокстрот. Рогожкин, развернув плащ, одним движением руки, как фокусник, упаковал в него девушку. Согнулся в поясе, подхватил ее на руки. Прыжок. Рогожкин соскочил с эстрады. Светка, пришедшая в себя, яростно замолотила в его груди кулаками.

– Пусти, придурок. Что ты делаешь?

Рогожкин, сжав зубы, шел к выходу. Он не отвечал на вопросы, не обращал внимания на Светкины крики и не останавливался. Каширин бросил на стол деньги за еще не съеденный ужин и побежал за Рогожкиным, вырвался вперед на пару шагов. У стеклянной двери на пути вырос какой-то ломом подпоясанный мордоворот, местный охранник. Он потянулся к Светке, желая вырвать ее из рук хулигана и нарушителя спокойствия.

Но Каширин оказался проворнее. Охранник даже не увидел удара, от которого рухнул на пол. Рогожкин, проходя мимо лежащего у двери охранника, пнул его ногой в грудь. Каширин открыл дверь. Поднялся крик, люди вскакивали с мест и беспорядочно метались по залу, наталкиваясь друг на друга, оттого кричали еще громче.

Последней преградой на пути большой любви оказался немолодой швейцар. Швейцар сдвинул на лоб козырек расшитой золотом фуражки, сжал кулаки. Раздвинув руки в стороны, он загородил собой выход из кабака.

Каширин снова забежал вперед Рогожкина, размахнулся и выполнил мощный перекрестный удар, который не получился у него в поединке с Литвиненко. Справа сверху в голову, слева в грудь. Золотой картуз швейцара соскочил головы, взлетел вверх, исчез за стойкой гардероба. Страж дверей, скользя спиной по полированному гранитному полу, как по льду, отъехал под вешалку.

Рогожкин распахнул входную дверь ударом ноги. Повернул голову, плюнул в сторону «Утопии». Машина с раскрытой дверцей стояла в двух шагах от подъезда. Рогожкин, держа Светку на руках, втиснулся на заднее сидение, Каширин сел рядом.

– Гони, шеф, – крикнул Рогожкин.

Машина сорвалась с места и исчезла за темной стеной дождя. Водитель обернулся:

– Куда ехать?

– В мотель «Варяг», – властно приказал Рогожкин.

Светка уже не била кулаками в грудь Рогожкина и не голосила. Она только хлопала длинными приклеенными ресницами.

– Откуда ты такой взялся? – Светка вдруг влепила Рогожкину пощечину.

– С того света. Погостил и вернулся назад. Там мне не понравилось.

– Ну и манеры. Не мог подождать, когда закончится выступление? Ведь меня больше на порог не пустят в «Утопию».

– Не мог подождать, – сознался Рогожкин. – А «Утопия»… Да черт с ней. К такой матери.

Светка повернулась к Каширину.

– А вы кто?

– Да я так… Мимо проходил. Высадите меня, пожалуйста, не доезжая моста.

Водитель остановил машину. Каширин протянул Рогожкину руку.

– Ну, прощай.

Рогожкин потряс ладонь Каширина.

– До свидания. Найди меня, когда вернешься.

– Обязательно.

Скрипнули тормоза. Машина остановилась. Каширин выбрался из салона и, закрываясь от дождя газетой, побежал к подземному переходу.

* * *

До раннего утра Каширин просидел в небольшом заведении, открытом всю ночь. Он много выпил, но чувствовал себя совершенно трезвым, полным сил. Когда рассвело, взял такси и поехал в «Шереметьево». Он получил в кассе заказанный билет, прошел таможню, предъявив на контроле тощую дорожную сумочку с бельем и парой журналов, купленную в городе.

Затем он заглянул в магазин беспошлинной торговли, взял блок сигарет. Через полтора часа на борту летящего «Боинга» в ожидании завтрака он глазел в иллюминатор и листал журнал. Шедший между рядами стюард предлагал напитки.

– Пожалуйста, мне шампанского, – попросил Каширин.

Стюарт снял пробку с бутылки, налил шампанское в высокий бокал. Каширин сделал глоток и зажмурил глаза от удовольствия. Сосед Каширина, седовласый почтенный американец сказал по-английски:

– Знаете, на борту этих самолетов подают очень плохое шампанское. Не советую его пить.

Каширин в два глотка прикончил содержимое бокала, смерил взглядом своего спутника и переспросил по-английски.

– Простите, что вы сказали?

– Я сказал, что здесь подают плохое шампанское.

– Плохое шампанское?

Каширин неожиданно засмеялся. Ему вспомнилась ржавая казахстанская вода, в которой плавали личинки мух и прочий мусор, сушеное баранье мясо с несвежим душком, кислый кумыс, вызывающий тошноту. Он вспомнил перележавшую все сроки свиную тушенку, после ложки которой полдня мучаешься приступами изжоги и отрыжки. Вспомнил людоеда Джабилова, скормившего дорогим гостям манты из человеческого мяса.

Каширин смеялся. Он смеялся так, что на глазах наворачивались слезы. Руки и ноги ходили ходуном, как в лихорадке. Каширин не мог остановиться.

– Ха-ха-ха… Плохое шампанское? Ха-ха-ха-ха… Плохое…

Американец, не понимавший причину смеха, хмурился и пучил глаза. Каширин икал, живот сводила судорогой, но он старался сдержать себя, но продолжал смеяться. Напуганный американец крикнул стюарда. Тот подбежал, склонился над пассажиром.

– Сэр, вам плохо?

– Ха-ха-ха, – надрывался Каширин. – Плохое… Ха-ха-ха…

– Сэр, чем могу вам помочь?

Каширин задержал дыхание, вытер висящие на ресницах слезы. Справившись с приступом безудержного смеха, он перевел дух, вздохнул глубоко и обратился к стюарду.

– Вы можете мне помочь. Очень даже можете. Налейте мне большой стакан вашего шампанского. Оно превосходно.

* * *

Рогожкин явился домой утром следующего дня. После бурной ночи в мотеле «Варяг» он чувствовал себя счастливым и немного усталым. Он отвез до дому Светку. Остался сидеть в машине, а она, одетая только в нижнее белье и длинный мужской плащ, незаметно проскочила в подъезд, помахала Рогожкину из окна парадного. Мол, езжай, не позорь мое честное имя перед жильцами.

В квартире было холодно. Рогожкин снял ботинки, неслышно прошел на кухню. Горели две конфорки плиты, духовой шкаф тоже включен, дверца распахнута настежь. У горячей плиты на стуле спиной к Рогожкину сидел отчим, одетый в махровый полосатый халат, на ногах носки из верблюжьей шерсти. Сергей Степанович положил ноги на табурет и протянул их к горячему духовому шкафу, как к камину. На коленях отчим держал гитару, перебирая струны, тихо пел:

– Виноградную косточку в теплую землю зарою, и лозу поцелую и спелые гроздья сорву… А иначе, зачем на земле этой вечной живу.

Стоявший на пороге Рогожкин дождался окончания душещипательной песни про лозу и деликатно кашлянул в кулак. Отчим вздрогнул, как от выстрела, гитара едва не выпала из рук. Он обернулся, вскочил со стула, уронил табуретку, прислонил гитару к стулу. Шагнув к Рогожкину, обнял его за плечи.

– Хоть бы телеграмму дал, что приезжаешь.

Рогожин только плечами пожал.

– Ты уж извини, но поблизости почты не было. Такая глухомань. А где мать? Как она?

– Нормально. У нее сегодня дневная смена.

– Меня тут не искали?

– Спрашивали по телефону какие-то мужики. Это было как раз, когда ты уехал. Потом перестали звонить. Как твои дела?

– Собрался жениться. На Светке. Сегодня заявление понесем. Она к нам приходила. Такая белобрысая. Помнишь?

– Не припоминаю. А вообще-то правильное решение – жениться.

Тут в прихожей раздался телефонный звонок. Рогожкин вышел из кухни, снял трубку. Звонил один полузабытый приятель по важному делу, насчет работы. Проговорив минут двадцать, Рогожкин ответил, что все взвесит и перезвонит в течение дня. В глубокой задумчивости он вернулся обратно на кухню, где отчим разогревал на плите овсянку и заваривал чай.

– А ты на работу не устроился? – спросил Рогожкин.

Сергей Степанович поскучнел лицом и развел руками.

– Как видишь.

– Слушай, тут позвонил один серьезный мужик, – Рогожкин положил в чашку сахар. – Предлагает работу. Нужно слетать в Китай. Обратно поездом. Просят перевести какой-то груз. Какой именно – не знаю. Но деньги платят – зашатаешься. Мне нужен помощник, второй человек. Боюсь, один не справлюсь. Я подумал, раз ты еще не устроился на работу… Ну, может, со мной двинешь?

Сергей Степанович неопределенно хмыкнул.

– Ну, что тебе деньги не нужны? – спросил Рогожкин.

– Очень нужны, – сказал отчим.

– И мне очень нужны. У меня свадьба скоро. Ну, по рукам? Это только туда и обратно. Через две недели уже вернемся. Очень богатыми.

– Но как-то это ни того… Китай… Какой-то груз… А ехать когда надо?

– Самолет завтра же.

– Ладно. Деньги действительно нужны до зарезу. За квартиру три месяца не плачено. И мать ругается. Я подписываюсь на это дело. Держи корягу.

Сергей Степанович протянул Рогожкину руку.

Content

Андрей ТРОИЦКИЙ
КУКЛОВОД

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Эпилог