Трускиновская Далия

Рог Роланда

Далия Трускиновская

Рог Роланда

Они нашли общий язык - странноватая длинноносая девица, от которой Каменев сперва не знал как избавиться, и почтенный менеджер по кадрам, который сперва произвел на Алиску впечатление монументального, окончательного и бесповоротного болвана.

Но и Каменев болваном не был - просто с незнакомыми, да еще пришедшими наниматься на работу по объявлению, напускал на себя важный вид, делал круглое лицо с двумя подбородками каменным, и Алиска на третьей минуте разговора тоже больше не казалась странноватой.

Оказалось - оба люди начитанные, и весьма. Уже и непременный для правильного собеседования кофе остыл, и за окном помутнело, а эти двое все никак не могли наговориться. Тем более, что и кабинет Каменева располагал к утонченной беседе - стояли там большие шкафы со стеклянными дверцами, а за стеклами едва виднелось старое тусклое золото слов на книжных корешках.

- А знаете, Геннадий Алексеевич, какой персонаж "Песни о Роланде" у меня любимый? - спросила Алиска.

Тут Каменев задумался - в вопросе был подвох. Персонажей, если навскидку, было два - Роланд и Оливьер. Потом вспомнились император Карл Великий и архиепископ Турпин. Еще какие-то мавры непроизносимые, мавританская царица... Гвенелон!

Добравшись до графа-предателя Гвенелона, Каменев решил, что теперь уже точно все. И что же эта студентка имела в виду? Император и архиепископ седобородые старцы, мавры - все на одно лицо, царица отпадает, Гвенелон уж точно!

- Роланд бесстрашен, Оливьер разумен, бесстрашием они равны друг другу, ответил Каменев цитатой: пусть девочка видит, что он ищет в верном направлении.

- Тьедри, - возразила она. - Тьедри д'Анжу. Брат Джефрейта д'Анжу, знаменосца Карла Великого. Не помните?

- Тьедри? - переспросил Каменев.

- Вот и все так. Все помнят "Песнь о Роланде" до того места, когда Карл слышит Олифант, возвращается, оплакивает Роланда и устраивает похороны. А что было потом?

- Потом судили предателя.

- И что?

- Осудили.

- Нет! - воскликнула Алиска. - В том-то и дело, что бароны его оправдали!

- Как - оправдали? - удивился Каменев. Он точно помнил, что Гвенелон к концу "Песни" погиб.

- Она у меня с собой, - сказала Алиска и достала из сумки желтый томик. Каменев успел удивиться тому, что современная девушка не расстается с такой неожиданной книжкой, но она уже раскрыла заложенную трамвайным билетом страницу...

* * *

Сперва в седле привстал Готье, рыцарь из Пуату. Потом - Годсельм, его побратим, родом из Оверни. Воины поворачивали головы, а иные и щурились, как будто это могло обострить слух.

Звук шел издалека, звук был прозрачен, звук таял...

- Олифант! - воскликнул Готье.

- Клянусь святым Элуа - Олифант! - подтвердил Годсельм. - Кто бы поверил, что его звук покрывает три десятка лье?

Певучее наречие барона Раймбаута из Прованса рыцари разбирали с трудом, но смысл уловили - с такой широкой и мощной грудью, как у графа Роланда, можно многого добиться от замечательного рога из слоновой кости.

Войско растянулось на несколько лье, доблестные бароны ехали попарно, беседуя, за каждой парой слуги везли доспехи и добычу, где-то посередине был король со свитой, и пока выходили из Ронсевальского ущелья, пока дорога вела вниз - его еще можно было видеть, статного, в алой мантии, но на равнине он исчез, затерялся в рядах всадников, и лишь на поворотах вновь возникал - алым проблеском в кожаных рядах. Не всем франкам был по карману сарацинский кольчужный доспех, многие обряжались по старинке, в кожаную чешую.

И там, среди свиты, возникло смятенние - Карл тоже сперва повернул крупную львиную голову, потом приподнялся в стременах и верно определил направление, откуда шел невесомый, прерывистый звук.

- Дерутся наши люди! - воскликнул король.

- С кем бы им там драться? - надменно спросил граф Гвенелон и обвел взглядом встревоженную свиту. - Сарацины разбиты и зализывают раны. Ты ослышался, мой король.

Но рядом с Карлом насторожился Немон Баварский, воинственный старец, у которого отнял Господь юношескую остроту зрения, наградив взамен слухом, как у пугливого зайца.

- Клянусь Пресвятой Девой, Олифант! - подтвердил он.

И уже мчался от головы колонны, доверив королевскую орифламму оруженосцу, доблестный рыцарь, знаменосец Карла Джефрейт д'Анжу.

- Мой король, или я обезумел, или граф Роланд зовет нас на помощь!

- А даром он звать не станет, - подтвердил Немон. - Плохо дело, коли он взял в руки Олифант.

- Там бьются наши люди! - Карл был в растерянности: зная, на сколько лье удалилось войско от Ронсеваля, где он оставил арьергард во главе с племянником, король уже понимал, что прискакать на помощь не успеет, но верить в это не желал.

- Опомнись, король! - Гвенелон возвысил зычный голос, привычный перекрывать шум любой схватки. - Или ты не знаешь всей дерзости графа Роланда? Вспомни, как он без всякого приказа взял Нобли, учинил резню, а потом велел таскать воду ведрами и поливать кровавый луг, чтобы уничтожить следы сражения!

- То был приказ, а то - уговор, - возразил Немон Баварский. - Голос Олифанта - знак беды и просьба о помощи. И не думаешь ли ты, граф, что я спутаю Олифант с любым другим рогом? Только у Роланда рог из слоновой кости! Второго такого в войске нет!

- Разве мы все не знаем графа Роланда? - Гвенелон обратился уже не к королю, не к Немону с Джефрейтом, а к свите. - Должно быть, граф заскучал, выехал на охоту и, гонясь за дичью, не удержался, схватил любимый рог и на скаку затрубил! Никакие сарацины ему не угрожают, наш арьергард в безопасности. А если и будет небольшая стычка - то у Роланда достаточно бойцов, чтобы разбить любой отряд.

Пока они пререкались, кони встали, и все войско, ехавшее шагом, тоже придержало коней. Кто полюбопытнее - по обочине, по траве подъехал поближе. И был среди этих любопытных барон Тьедри, младший брат Джефрейта, больше похожий на старшего сына Анжуйца - он не выдался ростом, не раздался и вширь, как это бывает с силачами, худое лицо покрывал темный загар, как будто испанское солнце за год военного похода нарочно более постаралось для Тьедри, чем для прочих франкских баронов. Черные, неровно остриженные волосы падали на лоб едва ли не до самых глаз, быстрых и внимательных.

Он протиснулся поближе к плечистому брату, словно бы желал в час склоки оказаться под его защитой. Но человек знающий сразу бы определил намерение Тьедри - он готовился защищать Джефрейта, и тот это знал, и был спокоен - никто не посмеет подобраться к нему слева или сзади, пока рядом младший.

- Почему ты так упорно удерживаешь нас, граф? Наши люди дерутся в Ронсевале, и они попали в беду! - воскликнул Немон Баварский. - Давно ходили слухи, что ты ищешь погибели графа Роланда! Недаром ты нас удерживаешь!

- В чем ты упрекаешь меня, Баварец? - возмутился Гвенелон. - Возьми свои слова обратно!

- Тогда и ты возьми свои слова обратно, Ганелон! - Немон Баварский повернулся к Карлу. - Разве не он присоветовал тебе, король, оставить Роланда со сторожевым полком в Ронсевальском ущелье? Разве не клялся, что сарацины не посмеют преследовать нас, разве что какая-либо дюжина совсем отчаянных сарацинских баронов? А теперь он же не желает, чтобы мы пришли на помощь графу Роланду! Уж коли это - не предательство, то что же тогда звать предательством?!

- Тебя предупреждали, король, - добавил граф Джозеран Нормандский. Но ты не внял. А теперь мы услышали Олифант и растерялись, как малые дети!

Оба Анжуйца молчали. И лишь когда заговорил Нормандец, переглянулись. Граф Гвенелон явно оставался один против всех.

- А ведь твой племянник заранее знал, что Гвенелон предаст его! Немон Баварский заговорил быстро, уже по-старчески невнятно, однако горячо и убежденно. - Я повторяю - кто, как не Гвенелон, предложил поставить Роланда во главе арьергарда? Недаром, недаром удерживает он нас!

- Он предал Роланда! - загремел граф Оджьер Датский, рыцарь пылкий и справедливый. - Трубите в рог, друг Джефрейт! О, если б нам застать Роланда в живых!

Но Анжуец смотрел на короля.

Карл казался каменным изваянием. Даже длинные волосы не отлетали, повинуясь легкому ветру. Он глядел на седельную луку, почти уперев в броню подбородок. Большие вислые усы, как у большинства франкских баронов, чуть шевельнулись - Карл хотел вымолвить слово, но голоса в горле не оказалось...

Карл знал - будь у арьергарда надежда на победу, Роланд бы не позвал на помощь. И если бы он погибал по своей вине - тоже не унизился бы до такого зова.

- Нас предали! - вот единственное, что хотел он сказать перед смертью своему королю и родственнику. - Мы преданы и мы погибли!

- Трубите, доблестный рыцарь, пусть франки надевают броню, отрывисто сказал Немон Баварский Джефрейту.

Джефрейт поднес к губам рог, набрал в мощную грудь побольше воздуха и затрубил. Звук набирал силу, стлался над равниной, проник и в ущелье, откуда вышли франкские дружины.

Трубя, Джефрейт поскакал вдоль строя.

- Седлайте Тасендюра! Несите королю доспехи! - велел барон Антельм из Майнца. - Мы возвращаемся в Ронсеваль, бароны! Оруженосцы, подайте королю его Джойоз!

- Монджой! - закричал Датчанин, развернулся в седле и повторил боевой клич франков, чтобы слышали и повторили все дружины.

Тьедри опомнился, подбоднул шпорами коня и поскакал за Джефрейтом. Его место в походе и в бою было при старшем брате и при святой орифламме.

* * *

- Очень любопытная версия, - согласился Каменев. - Но вы, кажется, преувеличиваете. Вряд ли нашелся в средние века монах, который переписал "Песнь о Роланде" лишь для того, чтобы главным героем сделать Тьедри д'Анжу. Это для средневековых монахов чересчур мудрено.

- Так только кажется, они были не глупее нас с вами, - возразила Алиска. - Вот вы скажите - кого из героев "Песни" этот самый Турольдус описал подробнее всех? Единственного? Чей портрет нарисовал?

- Тьедри, - сразу поняв, к чему девушка клонит, отвечал Каменев. Хотя на ум пришли смешные слова - всех доблестных рыцарей, включая Гвенелона, неизвестный автор хвалил одинаково: "широкобедр и статен".

- Не Роланда, не Оливьера, не Карла! Карл вообще там только и делает, что рыдает и рвет свою седую бороду! - Алиска не могла скрыть возмущения. Не Брамимонды! ...

"Сарацинская королева?.." - спросил себя Каменев, но не вслух.

- А только Тьедри д'Анжу! Вот, вот, тут...

И лицо девушки преобразилось. Она заговорила нараспев, подчеркивая чеканку ритма и возвышенность стиля:

- Увидел Карл, что всеми он покинут.

"О, горе мне! " - воскликнул он в печали,

Поник челом; к нему Тьедри подходит Джефрейта брат, анжуйского владыки. Был смугл лицом Тьедри, он худ и тонок,

И невысок, но строен и проворен,

И волоса его черны! ..

Алиска торжествующе замолчала.

- Пусть так, - и Каменев покачал крупной головой. - Но мы, кажется, отвлеклись от темы. Простите, забыл - на каком вы курсе?

- На четвертом. Если вы меня возьмете на полставки, это учебе не помешает. Я знаю, какой у вас график - с семи до часа ночи, потом с часа до семи утра. А у нас лекции два раза в неделю с половины девятого, три раза в неделю вообще с половины первого!

- Ну, что же... Говорите вы убедительно. Я даже заслушался, - Каменев усмехнулся, встал и вышел из-за стола. - "Песнь о Роланде" - тема вашей курсовой?

Алиска помотала головой.

- Я возьму вас сперва на месяц. Мы не можем брать без испытательного срока.

- Это я понимаю.

- Но вы не думайте, что это такая уж романтичная работа. Грязи наслушаетесь, пошлости, истерик...

- Я знаю. Но мне это нужно для дипломной.

- Что - истерики?!?

- И они тоже. У меня такая тема! ..

Тут Каменев вздрогнул - время было позднее, его ждали дома, а увлеченная студентка могла опять усадить его в кресло и начать речь куда длиннее той, что про горестную судьбу Роланда.

Алиска все поняла.

- Так когда мне выходить? - осторожно спросила она.

- С понедельника - вас устроит?

- Вполне!

Она ушла, а ровно две минуты спустя, сбивая лежавшие на столе бумаги в ровную стопку, Каменев заметил желтую книжку - "Песнь о Роланде".

Он усмехнулся - и странные же мысли посещают студентов, непременно им все нужно вывернуть наизнанку и взгромоздить с ног на голову! Песнь - о Роланде, прочие персонажи нужны постольку, поскольку связаны с Роландом... а чем она, кстати, завершается?...

Он открыл наугад - и попал на страницу двести пятнадцатую. Строфа занимала лишь ее верхнюю часть. И две строки были помечены сбоку короткой вертикальной чертой.

- Погиб он смертью труса... Да не станет

Никто своей изменой похваляться! вот что прочитал Каменев, хмыкнул и перелистнул страницу. Дальше были всего две строфы - король впопыхах окрестил мавританскую царицу-пленницу и выслушал доклад об очередном нападении сарацин. И - все! Тот, кого звали Турольдом, утомился и прервал свой труд.

Главное он уже успел сказать, подумал Каменев, теперь и отдохнуть не грех.

И задумался с книжкой в руке. Было ему о чем задуматься, ох, было, и хотя он как человек верующий честно пытался истребить в себе плохие мысли, память оказалась неистребима, и странная студентка, которую он только что взял с месячным испытательным сроком в телефонную "службу доверия", все так некстати разбередила...

* * *

- Перевьючь лошадей, - негромко приказал Тьедри. - Доспехи понесет гнедой, а мешки можно пристроить у тебя за седлом. И если еще раз потравишь коней - быть тебе битым.

Он был без брони, в белой льняной рубахе, белых же штанах, в синей тунике с поредевшей золотой бахромой, в сандалиях со шпорами поверх кожаных чулок - так, как ехал по безопасной местности, так, как ходили почти все во франкском лагере во время дневки. И даже оружие оставил в палатке, но от его небольших, сухих, загорелых кулаков лучше было бы держаться подальше удар Тьедри имел стремительный и меткий.

- Так ведь только буланый и нажрался этой проклятой, дьявольской травы! возразил Гийом, простой вассал, заменивший убитого оруженосца.

- Кто позволил тебе выпускать коней по росе на незнакомом лугу? строго спросил Тьедри. - Ты бы сперва убедился, что все травы доброкачественны. Ни за что не поверю, будто ты впервые увидел эти мерзкие желтые цветочки и ничего не знал о их свойствах! Если это Божье наказание мокрым попадает коню в брюхо, коня так пучит, что он, трижды "Отче наш" прочесть не успеешь, околевает!

Буланый, которого он держал в поводу, тяжело дышал, глаза у него налились кровью, ноги он поставил едва ли не все четыре вместе, подведя их под разбухший живот.

- Но коли сразу не околел - поправится! Я буду водить его там, за палатками, пока ему не полегчает! - пылко пообещал Гийом. - И раздобуду колесной мази. Если взнуздать веревкой, которая смазана колесной мазью, бывает спасительная отрыжка...

- Помолчи! ..

Тьедри повернулся и некоторое время прислушивался. Его ровные черные брови сошлись, усы чуть вздернулись - так скалится дикий зверь, недоумевая, но уже готовясь к схватке.

Невольно стал прислушиваться и Гийом. Но обычный шум военного лагеря не внушал ни малейшей тревоги.

- Это Олифант, - сказал Тьедри. - Клянусь святым Элуа - это Олифант!

Гийом на всякий случай отступил на шаг.

- Господь и Пресвятая Дева с вами, молодой хозяин. Олифант разбит, и обломки лежат в государевом шатре, - осторожно напомнил Гийом, обратившись к Тьедри так, как привык издавна.

- Я сам прекрасно знаю, что он разбит! Но ты прислушайся! Разве ты его не слышишь?

- Нет, молодой хозяин!

- Странно это... - молвил Тьедри.

- Да и с чего бы ему звучать? - видя, что сюзерен в неловком положении, продолжал Гийом. - Ведь мы сделали все, что могли. Мы прискакали в Ронсеваль, мы догнали горцев, мы их крепко покололотили - разве не так? Кто мог думать, что горцы обрушатся сверху на арьергард? Такие же христиане, как и мы?! . Мы нашли тела графа Роланда, Оливьера, прочих пэров, архиепископа... Мы везем их с собой - вон палатки бретонцев, они везут графа Роланда... Скоро мы вернемся домой и с честью похороним их... и их души на небесах прекрасно это знают!

- Но почему же я слышу Олифант? - оценив доводы Гийома, спросил Тьедри. Может быть, граф Роланд хочет мне о чем-то сказать?

Гийом размашисто перекрестил молодого хозяина.

- Ложитесь-ка вы лучше спать, а я буду водить буланого, пока ему не полегчает... - тут Гийому на ум пришла разумная мысль. - Должно быть, это какой-то другой рог. Кто-то весь день охотился в лесу и теперь созывает слуг, чтобы все собрались у костра.

- Ты тоже слышишь?

- Нет, молодой хозяин! Но...

- Это Олифант, его ни с чем не спутаешь... - безнадежно произнес Тьедри. - Или я впадаю в безумие, или граф Роланд зовет меня. А третьего не дано.

- А для чего бы вы ему понадобились? Даже если он домогается гибели предателя - при чем тут вы, молодой хозяин? Мы вернемся домой, король соберет всю знать, принародно обвинит графа Гвенелона, а собрание равных решит, как с ним быть. Вы же, молодой хозяин, всего один барон в собрании равных. Коли на то пошло, граф Роланд, упокой Господи его душу, должен был бы обратиться к своему дядюшке, чтобы наш король настойчивее добивался кары для предателя. Но как решат графы и бароны - так и будет.

Тьедри, слушая Гийома краем уха, стоял в тревожном напряжении пытался понять, точно ли ему еще слышится далекий и протяжный звук Роландова рога, или это случайные проказы эха. Но последние слова оруженосца снова разбудили голос...

- Есть еще и Божий суд, - коротко ответил Тьедри.

Спорить с ним Гийом не рискнул.

* * *

Кабинки стояли у стены впритык, их было три, в каждую вела двойная дверь, обеспечивавшая почти абсолютную тишину внутри. Было в каждой по широкому столу и по удобному стулу с подлокотниками, оставался еще пятачок на полу, чтобы поставить сумку или портфель. На столе разместились маленький пульт, динамик, лампа и микрофон на длинной гибкой ноге.

- Вот твоя кабинка, - немолодая женщина, явно ветеран "службы доверия", подвела Алиску к двери.

Она была в старом костюме того унылого делового стиля, который способны терпеть только окончательно махнувшие рукой на свою женскую сущность особы. Но, если вдуматься, какой смысл наряжаться на ночное дежурство? Для того, чтобы просидеть несколько часов в кабинке, как раз и нужен давным-давно растянувшийся по форме живота и бедер трикотаж. Сообразив это, Алиска пожалела, что принарядилась и заявилась в новых, малость узковатых художественных джинсах с лиловыми разводами.

- Мы берем с собой термосы с кофе, - продолжала женщина, пока Алиска ставила впритык к стене свою сумку. - Буфет работает до девяти, так что булки и бутерброды лучше приносить с собой. Ты у нас кто - психолог?

- Четвертый курс, - подтвердила Алиска.

- Очница?

- Ага. У вас тут Наташа Бычкова работала, так мы вместе учимся.

- А что, Сутин еще на кафедре заправляет? - спросила женщина.

- Куда он денется! - зло отвечала Алиска. И тут же между ними установилось понимание.

- И ведь никакая хвороба его не берет! - женщина была раздосадована новостью, хотя какая уж там новость - Сутин, вцепившись в кафедру единожды, мог отказаться от нее только ради более высокого поста, но подобраться к людям, занимавшим лакомые для него посты, не мог - они были не глупее его.

Алиска выложила на стол несколько книг и пакет с чипсами.

- Это ты напрасно, будет в горле першить. А скажи, когда ты поступала, Шемет еще был?

- Был, конечно! Он в середине года ушел... а аспиранты остались! - с неожиданной злобой выпалила Алиска.

- А что ж им свою карьеру губить? - спросила женщина. - Лучше всего ставить стакан минералки. Я тебе принесу. Ты хоть была на его лекциях?

- Нет.

Женщина поглядела на Алиску с недоумением - странно ей было, что студентка расстраивается из-за профессора, которого даже не слышала. И Алиска уловила это недоумение. Но объяснять, что именно связывало ее со старым Шеметом, девушка не пожелала. "Не время", - сказала она себе.

- Если будут проблемы - вот кнопочка. Я подключусь, вдвоем справимся.

- Хорошо.

- Ну, ни пуха!

Алиска послала женщину к черту и осталась в кабинке одна. Тут же вытащила она из сумки лохматую стопку распечаток и принялась править, черкать, одним фломастером рисуя длинные стрелки, другим - цифры в кружочках.

Тихо запел зуммер. Алиска щелкнула тумблером, и кабинку заполнил нечеловеческого тембра голос.

- Это служба доверия? Алло! Это служба доверия?! .

Алиска приглушила звук, и голос сделался почти нормальным.

- Служба доверия слушает. Меня зовут Алиса. Я слушаю вас.

- Алиса? Сколько вам лет, Алиса? - голос был женский, в нем прозвучало недоверие.

- Мне тридцать два года, но разве это важно? Если я здесь работаю, значит, я умею помогать людям. Вы расскажите, что у вас случилось, а потом мы вместе подумаем, как быть.

Алиска заранее была готова к тому, что насчет возраста придется врать. Она лихо пристегнула себе лишних десять лет, ну, почти десять двадцать три ей должно было исполниться только в декабре.

- Что случилось? Мне жить не хочется...

- Только круглому дураку никогда не приходят в голову печальные мысли, сказала Алиска. - Если у человека есть душа, то он знает, что такое тяжесть на душе.

- За что? - спросила незнакомка. - Что я ему сделала? Когда он без работы остался - я ему дурного слова не сказала! Когда Лешка болел... когда машину угнали... За что?

Это была древняя как мир история - мужик вообразил себя молодым. Жена, с которой двадцать лет прожито, сделалась не нужна. А потянуло на девчонку с модными ярко-красными волосами.

- За что?! .

- Милая вы моя! - воскликнула Алиска. - Это же обыкновенное предательство! Предательство - и ничего больше!

- А я о чем говорю? Лучшие годы - ему, все - ему! ..

- Да, все это так! Но всякому предателю отпущен срок, вы это знаете? спросила Алиска. - Вы в Бога верите?

- В Бога? Ну, в церковь хожу... Вы про то, что нужно простить?

- Да нет же, я совсем про другое! Рано или поздно Бог пришлет того, кто все рассудит по справедливости...

- Не доживу я! - вскрикнула женщина.

- Нет, вы слушайте! Я расскажу вам одну историю - о том, как Бог прислал такого человека. И вы все поймете! Это старая французская легенда но все это было на самом деле, вы уж мне поверьте! Жили два друга, Роланд и Оливьер, и они были побратимами. У Оливьера была младшая сестра Альда, и они с Роландом полюбили друг друга. Они уже должны были пожениться, но началась война. Король Карл позвал своих рыцарей, и Роланд с Оливьером тоже ушли в поход, а Альда осталась ждать жениха и брата.

- Что вы мне такое говорите? При чем тут Альда, жених и брат?

- Вы слушайте, слушайте! - Алискин голос крепчал. - Вы хотите, чтобы я помогла вам? Так это и есть моя помощь! Я расскажу вам о предательстве и о том единственном человеке, который назвал вещи своими именами! Ведь у вашего мужа наверняка есть друзья, приятели, родственники? И все молчат, потому что это не их собачье дело? Да? Угадала? Так вот слушайте, и я расскажу вам, как погиб Роланд и как целое войско пыталось оправдать предателя. Но нашелся один человек, который даже плохо знал Роланда, однако именно он однажды вечером, когда дружины остановились на привал, стоял за палаткой, ругал слугу, пустившего коней пастись на дурной луг, и вдруг услышал, как летит издалека голос Роландова рога...

* * *

Смятение в войске росло. И не раз уже прозвучали слова: суд под королевским дубом!

Граф Гвенелон, которого Карл сгоряча велел взять под стражу, как-то непонятно опять оказался среди своих родичей и не расставался с саранским кастеляном Пинабелем, бойцом незаурядным и возвышавшимся над конным строем как башня. Гвенелон, мужчина статный, казался рядом с ним подростком. Справа и слева, сзади и спереди ехали овернские бароны, преданные Пинабелю.

Карл решился.

С вечера слуги ладили скамьи из дерна, овалом окружившие невысокий, но раскидистый дуб. Королевское кресло тоже было дерновым, спинкой ему служил дубовый ствол, а сиденье покрыли александрийской парчой из сарацинской добычи. Наутро же Джефрейт д'Анжу протрубил в рог - и бароны

в лучших своих одеждах поспешили к дубу.

Они рассаживались - статные, в метущих по траве плащах, и у каждого плащ был заколот на правом плече драгоценной пряжкой, из-под длинных туник виднелись чулки, крест-накрест часто перетянутые узорчатой тесьмой, и мягкие кожаные башмаки. Все были при мечах, но не более. При боевых мечах, многие из которых носили громкие имена и имели приметный облик.

Сам Карл был опоясан славным мечом по имени Джойоз, в честь которого боевой клич франков был "Монджой! ". Двое баронов его свиты, Рабель и Гвинеман принесли на суд меч Роланда, Дюрандаль, и меч его друга Оливьера, Альтеклер. Молчаливое присутствие мечей придавало собранию мрачную торжественность - мертвые безмолвно требовали справедливости.

По правую и левую руку от Карла были места для Оджьера Датчанина, Немона Баварского, Джозерана Нормандского, Джефрейта Анжуйского, королевского знаменосца, и прочих близких к королю рыцарей.

Напротив же приготовили место для обвиняемого Гвенелона и также для тех, кто желал его поддержать, а их было немало.

За скамьями баронов собрались дружинники и челядь. Если бы сарацины вздумали сейчас отбить у франков добычу, они могли беспрепятственно угнать и повозки, и навьюченных мулов - даже те, кому полагалось бы стоять на страже, пришли услышать суд.

Опять протрубил Анжуец - началось!

- Мои бароны! - обратился Карл. - Горестно мне, вашему королю, просить у вас справедливости. Обращаюсь к вам с жалобой на этого вот графа Гвенелона, стоящего перед вами. Вот мое обвинение! Когда мы были в Испании, я собрал вас всех, потому что хотел назначить исполнителей для важных дел, и, среди прочего, избрать посланца, чтобы отвезти мою грамоту к сарацинам в Сарагосу. Племянник мой Роланд посоветовал послать графа Гвенелона, и все согласились, что он наилучшим образом исполнит поручение. Однако граф принялся кричать, что мы посылаем его на верную смерть. Если я неверно излагаю, пусть свидетели поправят меня или дополнят!

Бароны переглядывались, кивали - король повторил то, что им было хорошо известно.

- Нам нечего исправлять, Карл, - сказал Немон Баварский. - Продолжай свое обвинение.

- Граф Гвенелон вернулся из Сарагосы целый и невредимый. Я поблагодарил его за успешное посольство и полагал, будто среди моих баронов опять воцарился мир. Однако когда мы собрались на военный совет и рассуждали, как уводить войско из Испании, большинство решило, что в Ронсевальском ущелье необходимо оставить арьергард. Мы с добычей не могли двигаться медленно, и существовала опасность нападения со стороны сарацинов. Они могли пуститься вдогонку и отбить добычу.

Карл замолчал, глядя на Оджьера Датчанина. Тот встал и повернулся к баронам.

- Да, именно по этой причине мы решили оставить арьергард, хотя я уже тогда говорил тебе, король, - сарацины не посмеют двинуться за нами следом. Они получили хорошую трепку и не скоро опомнятся. И наши лазутчики доносили то же: сарацинское войско далеко и не угонится за нами. Но этот вот граф Гвенелон настоял на том, что оставить в Ронсевале арьергард необходимо!

- Погоди, Датчанин, погоди! - одернул его Баварец. - Обвиняет король, прочие слушают. Говори беспристрастно.

Оджьер дернул шеей - что он проделывал бессознательно всякий раз в минуту сильного волнения, сказывался давний удар по загривку.

- После чего граф Ганелон предложил, чтобы арьергард возглавил мой племянник Роланд, - продолжал Карл. - Мне уже тогда не хотелось этого, я понял, что граф затаил злобу против племянника, но всей глубины его предательства я еще не видел. И я спросил его - коли так, кто поведет передовые дружины? И он предложил, чтобы повел пэр Оджьер Датский. Так ли, Датчанин?

- Мне не следовало соглашаться! - пылко ответил тот. - Но граф оплел меня похвалами!

При этом он вызывающе поглядел на овернских баронов и сделал жест, который можно было расценить и как попытку поправить складку плаща. Однако его ладонь успела лечь на скрытую под тонким сукном рукоять меча правда, всего на мгновение, но кому следует - тот поймет...

- Племянник мой Роланд рассердился на графа Ганелона и в гордости своей ответил так: я-де не брошу перчатку короля, данную мне в знак поручения, как ты бросил наземь посох, данный тебе как послу! Я возглавлю арьергард - так сказал племянник мой граф Роланд, - и ни единый из вьючных мулов Карла не будет отбит сарацинами. Я хотел дать ему больше войска, чем он просил, но он не согласился, и между нами было условлено - если арьергарду придется принять бой, мой племянник будет трубить в Олифант. Сорок тысяч рогов в войске франка, но Олифант - один! И нет его более! .. выкрикнул Карл.

Видимо, он хотел рассказать, как нашел на поле боя мертвого Роланда с разбитым рогом в руке, но вдруг понял, что делать этого не следует - ибо это к обвинению не относится.

- Когда мы вернулись в Ронсеваль и осмотрели тела погибших, то сразу стал ясен предательский замысел. Сарацины не преследовали наше войско, но они послали гонцов к союзным им горцам, и те успели подготовить нападение. Не по ущелью, честно и открыто, неслись к моему племяннику враги - они рухнули на него со скал, они расстреляли арьергард из луков, и лишь тогда осмелились вступить в схватку! Все было сделано, чтобы погубить племянника моего Роланда! И вот он погиб, и погиб его побратим Оливьер, и мудрый реймсский архиепископ Турпин, коего я умолял остаться при вйске, тоже погиб... Вот каково мое обвинение, бароны! А теперь решайте!

- Об этом мы размыслим, - раздался голос с дальней скамьи, - а теперь пусть скажет Гвенелон.

- Пусть говорит Гвенелон!

- Пусть оправдается!

Граф поднялся со своей скамьи, огладил висячие усы.

- Король Карл и вы, бароны! Я выслушал обвинение и готов на него ответить. Долгие годы я служил повелителю нашему Карлу как верный франк, по правде и по чести. Вдруг граф Роланд меня возненавидел и задумал погубить. В чем причина его ненависти - я не знаю. Да, я желал смерти графу Роланду, потому что и он отправил меня на верную смерть, чудо спасло меня в Сарагосе, за что я не устаю благодарить Господа! Вправе ли франкский барон отплатить обидчику? Все вы скажете - да, вправе! То, что я совершил, была месть, а не гнусная измена! Око за око, зуб за зуб, и не моя вина, что Роланду не удалось погубить меня, а мне удалось погубить Роланда!

Он говорил страстно, яростно, и был прекрасен зрелой мужской красой, был в своем широком плаще истинным воином и бароном, и его невыразимой красоты лицо было запрокинуто к небу, как будто оправдывался он не перед судом равных, а перед ангелами и Всевышним.

Бароны залюбовались им.

- И об этом мы размыслим... - молвил все тот же зычный одинокий голос с дальней скамьи.

* * *

Алиска замечталась на ходу, а когда была поймана за руки - уже не могла вырваться. И не затевать же драку посреди улицы.

- Пусти, - негромко сказала она. - Пусти, слышишь?

- Сперва объясни, что происходит!

- Ничего не происходит!

- Нет, происходит!

- Не выкручивай мне руки!

- Я не выкручиваю!

На самом деле этот высокий и крупный молодой мужчина просто держал ее за тонкие запястья, держал плотно, всем своим весом держал, так что Алиска волей-неволей стояла перед ним по стойке смирно, руки по швам. Она пробовала было дернуться вбок, но, как на грех, рядом была длинная подворотня, и мужчина толкнул ее туда, спиной к грязной, сто лет назад оштукатуренной стенке.

- Я кричать буду!

- Нам нужно поговорить! Если ты скрываешься, если ты отключила телефон, если ты не приходишь даже к своему руководителю... ты что, институт бросила?

- Не твое дело!

- Алиса!

- Ярослав!

- Алиса, я должен знать, что произошло.

- А ничего не произошло!

Алиска, не в силах освободиться, сердито сопела. Она даже подумала было быстро опуститься на корточки и укусить Ярослава за руку. Но он уже носил перчатки.

- Давай поговорим по-человечески, - предложил Ярослав. - Мы же взрослые люди...

- Особенно ты, - выпалив это, Алиска вспомнила вдруг кое-что из того, чему ее четыре года учили, и заткнулась. А чтобы пустить мимо своего слуха то, что собирался сказать ей Ярослав, она стала прокручивать на внутреннем магнитофончике заветную запись.

- Все это кончится тем, что ты прогуляешь все коллоквиумы и семинары. Если ты даже подготовишься к экзаменам, тебя просто не допустят до сессии, а твоя тема, имей в виду, уже недействительна, если ты немедленно не возьмешь другую тему... - эти или иные им подобные слова словно сквозняком вытягивало из подворотни и тащило в замусоренный двор.

- Высоки горы, выше их деревья,

Четыре глыбы мрамора блестят,

На мураве лежит племянник Карла, - звучало нараспев.

Ярослав говорил, говорил, и лицо, которое когда-то казалось Алиске невозможно красивым, с полуторасантиметровыми ресницами, с точеным носом, с романтичной бородкой, было теперь вроде маски римского театра - открытый

все равно для каких звуков рот и вечная пустота в распахнутых глазах.

- ... За ним давно следит испанский мавр,

Лежит средь трупов, мертвым притворился,

Замазав кровью тело и лицо.

Отважен и красив был этот витязь,

Он вдруг вскочил и, бросившись к Роланду,

Гордясь победой, в сильном гневе молвил:

"Ты побежден, племянник Карла, меч твой

Я отнесу в Аравию родную! "

Он отнял меч - и смутно граф Роланд

Почувствовал, что меч его схватили...

Запись прервалась - Алиска услышала то слово, которое единственное лишь и могло прорваться сквозь "Песнь".

- Это кто тут вспомнил про Шемета?! - возмутилась она.

- Ты хоть знаешь, что теперь с Шеметом?

- А ты?

- Я-то знаю. Старый черт сперва поставил на уши всю кафедру и весь институт, назвал телевидения, переполошил все столичные редакции, а когда ему все разложили по полочкам и продемонстрировали все его ошибки Алиска, это были фантастически нелепые ошибки, я сам читал акты экспертиз, и дай Боже, чтобы именно ошибки, а не подтасовки! - он не придумал ничего лучше как спиться с кругу! Твой Шемет шарится по мусоркам и собирает пустые бутылки на опохмелку! Пойми ты наконец, что он - просто авантюрист от науки, и он потерпел заслуженное фиаско.

- Экие ты слова знаешь - фиаско!

- Еще недоставало, чтобы мы поссорились из-за Шемета! Алиска! Ну хочешь я тебе все документы покажу? Этот его концентрированный ментальный импульс - чушь собачья! И рассеянный-то ментальный импульс абсолютно недоказуем! Тут десять лет нужно опыты ставить, чтобы хоть какого-то материала набрать! А он думал, что четыре кандидатских диссертации ему мир перевернут! Авантюрист, понимаешь, старый авантюрист!

Но эти слова уже были подхвачены сквозняком, а вместо них прилетели другие:

- Почуял граф, что он меча лишился,

Открыл глаза: "Ты, кажется, не франк! " Воскликнул он и, сжав свой рог заветный,

Ударил им по шлему золотому...

- Алиска!

Она смотрела вверх. Ей больше не о чем было говорить с этим человеком. Губы, которые она когда-то целовала, пропитались ложью. И руки, которым она когда-то доверяла себя, сделались чугунными кандалами.

Он бы мог привести вдесятеро больше доводов и аргументов, он мог бы камня на камне не оставить от теорий Шемета. Однако то, что он совершил, уже принадлежало истории, и ни изменить своего поступка, ни окрасить его в розовые тона Ярослав не мог.

- Ученик еще может предать учителя, это учителю нельзя предавать ученика, - сказал как-то старый авантюрист Шемет, и сказал, казалось бы, совсем недавно, окруженный жизнерадостной и влюбленной в его теорию молодежью. Алиска тоже были там, ее привел Ярослав и представил как свою невесту. Она запомнила эти слова. И потом, когда уже без Ярослава пришла на консультацию к Шемету и показала ему беспредельно наивную статью - как только дури хватило? - когда он терпеливо вылущивал из статьи одно-единственное рациональное зернышко, она вдруг ощутила беззащитность этого старого безумца от науки перед меняющимся миром. И решительно ничем не могла помочь, когда гром все-таки грянул...

- Одни умеют фантазировать, другие умеют рассчитывать, - так сказала умница Леночка, самая перспективная из его аспирантов, и подалась к тому, кто прекрасно все рассчитал, к господину Сутину. Она еще что-то добавила насчет возраста: есть в жизни время фантазировать, есть время рассчитывать. И ведь была права!

А про многомесячный запой Шемета и продажу уникальных книг из домашней библиотеки Алиска знала из первоисточника. Вот насчет бутылок с мусорки Ярослав перегнул палку... на что только не способен человек, оправдывая свое предательство перед любимой женщиной!

Алиска резко рванула назад руки - и лицо Ярослава само собой наделось ей на лоб. Тут же она ощутила свободу и отпрыгнула вбок.

Из носа у аспиранта хлынула кровища.

Зная, что ущерб невелик, Алиска без единого слова развернулась и пустилась бежать.

Ей было двадцать два с половиной года и она прекрасно понимала нелепость своего поступка. Но ничего иного придумать не могла - так хоть это... хоть нос расквасить...

За углом она провела рукой по своему лицу. Пальцы окрасились. Ее густая, черная, по-модному неровно подстриженная челка мазнула-таки по окровавленному носу... Алиска вытерла руку о штаны.

- Пока есть хоть один человек, способный назвать предателя предателем, она вспомнила слова, которые на прошлом дежурстве говорила семнадцатилетнему мальчишке.

- Откуда он возьмется? - спросил мальчишка.

- Ты только верь - и он обязательно откуда-то возьмется! Знаешь, как верил король Карл?

- Какой король Карл?

- Не знаешь? Ты только не клади трубку, а я расскажу тебе, как один человек из всего войска не побоялся выступить против предательства. это возможно! Ты понимаешь? Это возможно! Когда ты сам не можешь защитить себя, ты думай об этом человеке - он услышит и придет на помощь!

* * *

- Король Карл и вы, благородные бароны! - внятно и зычно произнес Пинабель, соранский кастелян. - Я хочу защитить своего родича, графа Гвенелона! А если вы, невзирая ни на что, все же приговорите его к позорной казни за измену - то я его защитник! Я - и эти три десятка наши родичей!

- Достойное начало! - прервал его Оджьер Датский. - Кто это научил тебя начинать речь с угроз? Говори по существу. Что ты имеешь сказать в пользу

графа Гвенелона?

- И еще никто не предлагал Божьего суда, о чем же ты беспокоишься? добавил Немон Баварский.

- Спокойствие, бароны! - Карл протянул руку. - Говори, Пинабель.

- Я скажу вот что - граф честно признался в своем проступке, как подобает благородному барону, и все согласились - он имел право отомстить графу Роланду. Даже если бы Роланд был не племянником, а родным сыном нашего короля - он был бы равен всем нам, бароны! Родич мой Гвенелон не раз бывал оскорблен Роландом и не чаял дождаться справедливого решения от тебя, король Карл! Я это говорю открыто!

Пинабель, опытный в красноречии, замолк, давая слушателям время перемолвиться. Он обвел взглядом ряды баронов и увидел на лицах одобрение. В сторону овернцев он даже не поглядел - они были на его стороне.

Карл опустил голову. Буйный нрав Роланда доставил ему немало хлопот кто же знал, что племянник ухитрится навредить сам себе и после смерти? Пинабель разумно строил защиту, но пока это была лишь защита, и, рассыпавшись в похвалах графу Гвенелону, до сих пор не замеченному в дурных делах, доблестному и осторожному полководцу, Пинабель перешел в нападение.

- Мой родич готов служить королю честно, доблестно, как и прежде, как подобает доброму вассалу, и терять за своего сеньора и кровь, и волосы, и кожу! Наше войско ослаблено после испанского похода, и если ты, король Карл, велишь казнить графа Гвенелона, много ли останется у тебя мужей, способных вести полки? Прости его, король Карл, как велит нам наша вера! Прости ему его грех - и Господь на небесах возрадуется! Как бы войско не скорбело по Роланду - твоего племянника уже не воскресить. А граф Гвенелон еще не раз честно тебе послужит!

Он широким жестом указал на статного графа, что стоял рядом с ним, в мнимой покорности опустив голову.

- Достойно, нечего сказать! - возразил Немон Баварский. - Стало быть, вассал, который за спиной своего сеньора вступает в сговор с врагами, должен быть оправдан лишь потому, что убитых не воскресить?

- Месть хороша, когда она совершается открыто, - добавил Датчанин. А граф замыслил предательство еще в бытность свою послом в Сарагосе. Не сам же он посылал гонца к горцам, что напали на арьергард! Горцев подкупили сарацины, а граф, зная, что предстоит нападение, даже не подумал, сколько погибнет ни в чем не повинных людей! Твоих людей, король Карл!

Бароны зашумели. Пинабель поднял руку, показав, что желает отвечать.

- А мог ли он совершить свою месть открыто, бароны? Разве вы допустили бы поединок между обоими графами? Не раз и не два мы их мирили, потому что такова была воля короля Карла! И не из-за угла же убили Роланда - он погиб на поле боя, нападая и защищаясь, как подобает воину! Нет смерти более достойной - такую смерть, в окружении мертвых врагов, я бы и сам себе пожелал! Вспомните, каким мы нашли его - он лежал лицом к врагу! Вспомните, какую клятву дал он в Ахене, отправляясь в поход! Вспомните, бароны! Роланд сказал, что если он погибнет когда-нибудь в краю чужом, далеком, - впереди всех найдут его останки! И он сдержал клятву! Разве не счастье для всякого благородного барона - что Господь услышал его клятву и дал возможность ее честно сдержать? Прости графа Гвенелона, Карл! Доблестный Роланд, который сейчас блаженствует в раю, уже по-христиански простил графа! Прости и ты, король!

Красноречив был соранский кастелян! Он воззвал к авторитету сеньора всех вассалов, к тому, кому был обязан повиновением и сам король Карл, - к Господу нашему. Он приберег этот веский довод к самому концу речи. Более добавлять было нечего - разве что воздеть к небу обе руки, что он и совершил.

Сперва тихонько, потом все громче совещались бароны.

- Прости его, Карл! - первыми закричали овернцы. - Оставь этот суд! Прости графа!

К ним присоединились бароны из Пуату. Затем подали голос нормандцы.

- Прости его - он будет служить тебе как прежде! Прости!

Тьедри смотрел на старшего. Тот недовольно хмурился и молчал. Молчал и Немон Баварский. Оджьер Датчанин плюнул и пошел прочь. Всем своим видом он показывал - ну что же, правое дело проиграно, так пусть хоть я не буду свидетелем неправого суда.

- Горе мне... - тихо произнес Карл.

Непостижимым образом Тьедри услышал эти слова. И тут же шум, поднятый баронами, словно ветром отнесло в сторону.

Из-за дальней дубравы, над лугом, где паслись приведенные из Испании сарацинские кони, над желтым полем поплыл голос Олифанта.

Тьедри мотнул головой. Он не мог сослаться на этот зов - его бы приняли за безумца. И тут же он вдруг понял, каким доводом можно одолеть Пинабеля. И быстро вышел вперед, и встал перед удивленным королем, и поднял руку, показывая, что будет говорить.

- И ты за предателя, сынок? - спросил король.

По возрасту он никак не годился в отцы Тьедри, Карлу шел тридцать седьмой год, Тьедри - двадцать третий. Но король называл так многих молодых воинов, которые ему нравились. Это позволяло ему казаться старше и, возможно, мудрее.

- Я хочу сказать прежде всего, что я верный твой слуга, - отвечал Тьедри. - Я тоже имею право по рождению быть среди судей. И я не позволю сбить себя с толку хитросплетенными словами. Не позволяй и ты, король Карл!

- Что ты имеешь в виду, Тьедри? - Карл словно воспрял.

- Я хочу сказать - какие бы счеты ни были между Гвенелоном и Роландом, Роланд был на службе Франции, когда получил приказ возглавить арьергард! Служба Франции должна была стать ему защитой от всего! А когда он, справившись с поручением, вернул бы тебе перчатку, которую ты дал ему, оставляя его в Ронсевале, то настало бы время и для личных счетов!

Ответа Тьедри не услышал - в ушах стоял мощный рев, Олифант зазвучал в полную силу, как будто сам его хозяин стоял за спиной у Тьедри и трубил, и трубил! ..

- Граф Гвенелон - изменник и предатель! - перекрикивая рог Роланда, закричал Тьедри. - Если он останется жив - то много раз предаст тебя, король! Он доблестный воин, но пусть умрет предательство, раз и навсегда, вчерашнее и завтрашнее, пусть умрет навеки!

Джефрейт Анжуйский кинулся к брату, но Карл, встав, удержал Анжуйца за плечо.

- Божий суд! - воскликнул он радостно. - Спасибо тебе, Тьедри! Ты стряхнул ту пелену, которую напустил сейчас соранский кастелян!

Пинабель огромными шагами пересек открытое место и, схватив за плечо, развернул к себе Тьедри. Злость на его лице была такой силы, что комкала пронизивала судорогой правильные, красивые черты.

- Король, вели баронам прекратить этот шум! Пусть так! Пусть Божий суд! Я готов драться с этим бароном!

Он сорвал с руки лосиную перчатку и протянул Карлу.

- Я согласен! Мне нужны твои заложники, - сурово произнес король. - И ты мне дай свою перчатку, Тьедри. Твой вызов принят. Господь не попустит, чтобы победило завтрашнее предательство!

* * *

- Можно к тебе?

- Заходи, Наташа.

Каменев пригласил ее, не отрывая взгляда от бумаг. Это были очень важные бумаги на английском языке, и от того, насколько точно удастся их сейчас перевести, зависело многое - финансовая судьба "службы доверия" от них зависела, коли на то пошло. Каменев очень хотел получить этот грант все равно же исследования велись и на чистом энтузиазме, все равно же он давал своей молодежи возможность собирать материалы для статей и даже помогал опубликоваться. А вот если бы получить американский грант - можно делать все то же самое и чуточку больше, зато статьи будут опубликованы в престижных зарубежных журналах. И ставку за дежурство можно повысить...

Немолодая женщина в старом костюме из плотного синего трикотажа вошла и тихо села напротив Каменева, дожидаясь, пока он справится с бумагами.

- Ты говори, говори... - попросил он.

- Я насчет девочки, Алисы...

- Ну и что Алиса...

- Я подключалась к линии, когда она работала.

- Ну и что?

- Саша, ты ее брал, ты с ней целый вечер тогда говорил. Она тебе не рассказывала про свой бжик?

- Про что?

- Про свой закидон!

Странно звучали эти слова, когда произносила их женщина, всем своим видом олицетворявшая вечной спокойствие, вечную благопристойность и вечный нейтралитет.

- Ты насчет "Песни о Роланде"? - догадался Каменев и наконец поднял глаза.

- Она пристегивает этого Роланда... то есть не Роланда...

- Я знаю. Она и мне рассказывала эту историю про Тьедри д'Анжу.

- Я не сомневалась!

- А чем ты, собственно, недовольна?

Наташа уставилась на шефа с немалым удивлением.

- Есть же отработанные методики, Саша. Есть же приемы, способы, индивидуальный подход! К четвертому курсу о них обычно знают. А она всем и каждому одно и то же! Как будто все, кто к нам звонит, обязательно жертвы неслыханного предательства!

- Допустим. А какие у нее результаты?

Наташа задумалась.

- Трудно сказать...

Каменев видел, что она очень осторожно подбирает слова, но помочь не спешил.

- Проколов у нее до сих пор не было...

- Вот это я и хотел от тебя услышать, - сказал он. - Выходит, такое у этой Алиски сказочное везение, что все, с кем ей приходится работать, обязательно жертвы неслыханного предательства...

- Но есть и другие неприятности, - Наташа, очевидно, собралась с силами и не уклонялась от спора. - Скажем, с работы человека уволили, или неизлечимая болезнь, или... или...

- Увольняют по разным причинам. Если я тебя сейчас попрошу написать заявление - что ты обо мне подумаешь?

- Что ты неблагодарная скотина.

- Ага!

Их все-таки связывали не только годы совместной работы. Хотя за годы набралось всяких взаимных обязательств и поводов для благодарности... Их связывало то, что Каменев для себя называл "чувством лопатки". И у Наташи была семья, и у него, мысль о близости их если и смущала - то страшно давно, но с самого начала Каменев чувствовал Наташу как раз лопатками, не раз убеждаясь в ее надежности. И Наташа спиной чувствовала что-то вроде каменной стенки. Они вслух никогда не говорили об этом, но дорожили ощущением и еще той свободой мысли и чувства, которая установилась между ними. Наташа могла и насплетничать, и наябедничать, совершенно не беспокоясь, что Каменев дурно о ней подумает. И он мог повысить голос, сделать выговор, тоже не опасаясь испортить отношения.

- Да ладно тебе, - усмехнулась Наташа. - Я в конце концов не могу поручиться за все звонки, на которые она отвечает. Но мне кажется, она малость не в себе.

По молчанию шефа Наташа поняла, что попала в точку.

Действительно, Каменев считал Алиску странной, очень странной. Началось с того вечера, когда она, придя устраиваться на работу, с непонятным умыслом оставила у него на столе "Песнь о Роланде". Это было месяца два назад - и Каменев, вернув девушке книгу, нашел другую "Песнь" в толстом томе Библиотеки всемирной литературы. И уже раза три перечитал, но не всю, понятно, побоища его не интересовали, правду говоря, неведомый монах Турольдус бездарно сочинил все эти схватки франков с сарацинами. Каменев перечитывал то, что было связано с Божьим судом.

Если бы он не был сам психологом, профессионалом, то решил бы, что Алиска его загипнотизировала. Впрочем, состояние, в котором он оказывался, открывая "Песнь", смахивало на легкий транс, словно девочка с четвертого курса сумела заякорить его, специалиста с двадцатилетним стажем, на одном-единственном эпизоде старофранцузского эпоса.

- Если бы она плохо работала, ты бы с этого и начала, - уводя Наташу подальше от своего подлинного отношения к Алиске, произнес Каменев. А подлинным отношением была, как ни странно, благодарность.

- Да, я бы с этого и начала, - согласилась Наташа. - Но я тебе вот что скажу - эти ее рыцарские рассуждения действуют мне на нервы...

Каменев очень внимательно посмотрел на сотрудницу. Он знал про Наташу многое, очень многое, он знал даже про ее тайный роман, случившийся шесть лет назад. И видел, что разрыв ничего не изменил в Наташиных чувствах - она твердо решила не портить свою семейную жизнь, поставила точку и продолжала любить отныне уже недоступного человека. Более того она словно отреклась от своей женской сути, враз перейдя из разряда моложавых и статных женщин в разряд увесистых и неловких пожилых теток. Этим она как будто отсекла навеки все свои бабьи возможности - а для мужа и так сойдет. Каменев вздохнул - Наталью нужно было вытаскивать! И без лишней деликатности.

- Если бы ты могла помочь Шемету - другое дело. Если бы твое слово что-то значило на кафедре и в институте... Не казни себя. Подумай как следует и ты поймешь, что и тогда ничего для него не могла сделать, и теперь не можешь.

- Но когда я слышу эту Алискину историю! .. Саша, она же все выдумала! В "Песни" нет никакого Олифанта, то есть! ..

- То есть, Алиска придумала, что Тьедри услышал голос Роландова рога. Но она, согласись, очень удачно это придумала. А ты, значит, прочитала "Песнь о Роланде"?

- Я хотела понять! ..

- Не задумывайся об этом, - мягко сказал Каменев. - А если тебе опять взбредет в голову, будто ты могла спасти своего Шемета от неприятностей, то скажи себе так: я не дотянусь до предателя, мне это не под силу, но Господь пошлет того, кто справится, и известному тебе человеку мало не покажется... Ты только не мешай, слышишь?..

Она коротко кивнула.

А перед глазами Каменева возникло лицо Алиски - хотя уже и не совсем ее лицо. Черная неровная челка падала на лоб, глаза сидели чуть ближе, чем на самом деле, и полоса непонятно откуда взявшейся тени пересекала левую щеку...

* * *

Местность, по которой шло войско, была безлюдная, даже с холмов не удалось разглядеть поблизости ни укрепленного замка, ни селения с церковью. Поэтому обедню служили под открытым небом. Пинабель и Тьедри исповедались, получили отпущение грехов, причастились - и таким образом подготовились к бою.

Устройство поединка было поручено Оджьеру Датскому. Он велел своим людям огородить часть большой поляны, убедившись сперва, что местность ровная, без наклона, и поделив между противниками солнце - так, чтобы с утра оно одинаково светило обоим, никого не слепя. Затем он занялся выбором доспехов. И это стало тяжелой задачей - Пинабель был огромен, Тьедри мал ростом, и дать им одинаковые мечи означало погубить Тьедри с первых же минут поединка. А такого исхода Датчанин не желал.

Сперва он выбрал для Тьедри правильный франкский меч, скромного вида, с рукоятью, окованной железом. Потом предпочел другой - с рукоятью в виде кубка, с прямой крестовиной, лучше защищающей руку, чем крестовина франкского меча, и с довольно длинным клинком. Этот меч нашелся среди прочей испанской добычи и был выкован умелыми сарацинскими руками и из хорошего металла.

Зная, что у Пинабеля достаточно сарацинских доспехов, Оджьер стал искать кольчужный панцирь для Тьедри из золоченой проволоки. Ему хотелось, чтобы защитник Роланда вышел на поединок блистающим, как солнце, а не в тусклой кожаной чешуе. К тому же, сарацинский доспех имел длинные рукава, а франкский кожаный обычно был либо без рукавов, либо с короткими, не доходящими до локтя. Оджьеру принесли несколько на выбор, и он взял тот, что длиннее, полагая, что кольчуга дойдет Тьедри до колен, а более и ни к чему.

Выбирая щиты, он усмехнулся - вот эти пусть будут одинаковыми, круглыми, деревянными, обтянутыми кожей, а поверх кожи укрепленные расходящимися от середины железными полосами. Были эти щиты, как заведено у франков, в половину человеческого роста, и Датчанин взял за основу рост Тьедри. Тогда маленькому бойцу было бы удобно укрываться за щитом, а здоровенный Пинабель наверняка бы не спрятал полностью свое раскормленное тяжелое тело.

Шлемы он решил взять привычные франкам - простые круглые, с кольчужной, прикрывающей плечи, бармицей. У сарацинских были наносники, да и бармица насколько длиннее, но Датчанин здраво рассудил, что человеку, привыкшему к франкскому шлему, эта полоска металла будет в поединке только мешать.

К нему в палатку пришел Джефрейт Анжуйский и самолично осмотрел оба приготовленных на завтра доспеха.

- Пошли Господь удачи твоему младшему, - сказал Оджьер. - Он должен победить. Я от себя дам ему крест, в который запаяны волосы святого Дени.

Но Анжуец поблагодарил весьма сдержанно.

Тьедри и не думал, что старший явится к нему пожелать спокойной ночи. Такие нежности у франков были не в ходу. Тем более, что Джефрейт выказал свое недовольство вызовом, который Тьедри бросил Пинабелю. Старший полагал, что младший мог бы по крайней мере спросить его совета, да и вассальные обязательства младшего брата перед старшим братом тоже оказались не соблюдены.

Гийом, который так и остался при нем оруженосцем, сходил к кострам и принес ужин. Тьедри жевал, не разбирая вкуса. Думал он о том, что надо бы позвать кого-то из монахов поученее, знающего поболее разных молитв, чтобы ему - читать, а Тьедри - повторять.

- Ступай вон, Гийом, - велел, входя, старший Анжуец. Следом оруженосцы Оджьера внесли выбранный Датчанином доспех и оружие.

Лишние убрались прочь.

- Помнишь рыжего монаха, который переспорил Годсельма из Оверни, а потом нашего Базана? - спросил сквозь жеваное мясо Тьедри. - Ты еще подарил ему свои старые башмаки. Не знаешь - он так и идет с войском? Или отбился?

- Ко мне приходили люди Пинабеля, - ответил на это Анжуец, садясь напротив брата. - Подарков я не взял, но потолковать с тобой все же обещал.

- Я слушаю, - мощным усилием Тьедри проглотил ком мяса и уставился в лицо старшему. Ком не хотел спускаться по горлу в живот, и Тьедри тяжко вздохнул.

- Соранский кастелян хочет признать себя нашим вассалом и отдать под мою руку Соран, - сказал Джефрейт. - Это не Бог весть что, городишко маленький, укрепления старые, но иметь своим вассалом такого бойца честь для Анжу. А с собой он приведет своих баронов и баронов графа Гвенелона.

- Вовремя он до этого додумался, - буркнул Тьедри. - А взамен?

- Сдайся ему на поединке, Тьедри. Обменяйтесь десятком добрых ударов чтобы не зазорно было признать его правоту. И вечером того же дня он принесет нам, мне и тебе, вассальную присягу.

- Другого способа спасти своего предателя он не придумал?

- Своим вызовом ты всех поставил в крайне неловкое положение. Граф Гвенелон нужен войску. Наши горные рубежи небезопасны, а граф имеет добрых приятелей среди сарацинских вождей.

- Я бы сказал, чересчур добрых.

- Мы бы знали о всех кознях врага...

- Да и враг бы знал обо всех наших затеях! - Тьедри стал горячиться. Пойми же ты - предательство не покинет души, в которой оно угнездилось! Помнишь, что рассказывал отец про сарацинские войны на юге Галлии? Тогда тоже и предавали, и счеты сводили, и сам нечистый бы не разобрался, кто, кому и за какую плату служит! И немалая часть Лангедока была тогда сарацинской! Больших трудов стоило королю Пипину выпроводить оттуда мусульман!

- Ты все это помнишь? - удивился Джефрейт.

- А ты - забыл?

Джефрейт хотел было прикрикнуть на младшего за дерзость, но вспомнил, зачем к нему пожаловал.

- Если ты помиришься с Пинабелем, то приведешь в Анжу хороших вассалов. А если нет - тяжко тебе придется. Он опытный боец.

- Сам знаю...

- Оджьер Датчанин громче всех кричал о наказании для Гвенелона и его родичей. Однако он же одумался! Он обещал дать тебе крест с волосами святого Дени. И другие бароны готовы поделиться реликвиями. Никто не верит, что ты одолеешь Пинабеля, братец. Все лишь хотят, чтобы ты остался жив.

- А чего тут верить? Это же Божий суд...

- Все наши бароны прекрасно понимают, что Роланда и его людей не воскресить, - повторит Анжуец то, что громко прозвучало под дубом. - Все осудили предателя - и все согласились, что губить в такое время Ганелона значит еще больше ослабить войско. Представь, что будет, если он нас отложатся овернские бароны.

- Ничего хорошего, - согласился Тьедри. - Но еще хуже будет, если войско пойдет в сражение, зная, что один из вождей - предатель.

- Гвенелон уже совершил свою месть, больше ему подставлять себя под обвинение в предательстве незачем. А нам, Анжуйцам, нужны доблестные вассалы. Надеюсь, я убедил тебя, братец, - с тем Джефрейт поднялся и потянулся. Встал и Тьедри.

Он стоял перед старшим, склонив голову, а старший ободряюще похлопал его по плечу. Оба они были Анжуйцы, оба кровь друг за друга пролили, и в этом состояло их подлинное братство. Вдруг Тьедри встрепенулся.

- Слышишь? - спросил он.

- Опять за свое? - Задав этот вопрос, Джефрейт все же честно прислушался к тем знакомым шумам, трескам, скрипам ночного лагеря, которые были привычны обоим с восьми лет. Ничего загадочного он не уловил.

- А я слышу... - тихо сказал Тьедри.

* * *

Алиска смотрела на минутную стрелку. Казалось бы, на секунду отвлеклась, сунула руку в сумку за новой бутылкой минералки, - а стрелка решительно прыгнула к цифре "12", и тут же раздался телефонный звонок.

- Это ко мне, ко мне! - сказала в микрофон Алиска.

Было ровно четыре часа утра - время выхода на связь.

- Привет!

Это был мужской голос, баритон, довольно приятного тембра.

- И тебе два привета.

- Как дежурство?

- Без особых проблем. Я работала всего с двумя звонками. Женщина с дочерью не поладила, дочь из дому ушла. И еще один случай совсем банальный - семейная драма.

- Справилась?

- А то! Теперь ты. Как сегодня? Массаж делали?

- Алиска, тьфу-тьфу - я сегодня пробовал встать на ноги!

- Я же говорила! - искренне обрадовалась Алиска. - Гена, помнишь - я еще тогда говорила! Ну и как?

- Мама справа, дед слева - ничего, целую минуту стоял! Меня только придерживали, а так я сам стоял.

- Я же говорила! - повторяла взволнованная Алиска. - Погоди немного, ты еще меня на дискотеку поведешь!

- Алиска...

- Что?

- Ты даже не представляешь, что ты для меня сделала.

Вот как раз это Алиска представляла - хотя смотрела на ситуацию реалистичнее, чем Геннадий. Она знала, что парализованному, даже если руки кое-как шевелятся, очень трудно управиться с весом собственного тела, а перевалить его через подоконник, чтобы рухнуть с девятого этажа во двор, скорее всего, невозможно. Для этого нужно найти, за что ухватиться, с наружной стороны стены, а вряд ли строители оставили там

для Геннадия скобу или штырь.

Она всего-навсего отвлекла его от созревшей к четвертому часу ночи идеи и держала, не позволяя снова впасть в отчаяние, по меньшей мере полтора часа.

Геннадий пострадал через собственную глупость, бахвальство и фанфаронство - так объяснила она ему, приводя его в чувство жестко и решительно. Он выбрался с компанией на пикник - замечательно. Берег Волги вообще прекрасно. Хотел блеснуть перед девушкой - нормальное желание. Но блещут-то по-разному. Если она, видя, что любимый собрался нырять в незнакомом месте с кормы стоящего на вечном приколе древнего катера, его не удержала - то с мозгами у нее, надо думать, большая напряженка. И логическая последовательность - девушка, настолько глупая, что позволила будущему жениху рисковать жизнью без всякой необходимости, просто была обязана испугаться насмерть, увидев, как его, обездвиженного, выволакивают на берег. И исчезнуть навеки она тоже была обязана - ее куриный ум не позволяет оперировать этическими категориями.

Одно то, что Гена, врубившись головой в камень и потеряв сознание, не утонул, а полупьяная компания довольно быстро сообразила, что раз хвастун не всплывает - дело нечисто, и парни успели его вытащить, - так вот, Алиска считала это удачей, а временный паралич - еще не слишком большой платой за избавление от дуры. Так она и объяснила несостоявшемуся самоубийце.

- Когда вот так предают - жить не хочется, - возразил он.

- Да что ты вообще знаешь о предательстве?! - возмутилась Алиска.

Вот сейчас было самое время начать рассказ о смерти Роланда и прочих событиях, случившихся в 778 году от Рождества Христова, когда войско франков возвращалось из испанского похода.

Но что-то мешало ей...

Странным образом не хотелось впутывать Геннадия в эту историю, хотя именно для него легенда о предательстве и возмездии была бы понятной, родной, вдохновляющей и...

... и не все ли равно, кто платит за предательство, мужчина или женщина?

Алиске вовсе не было жаль ту дуру, которая испугалась парализованного тела. Испуг - совершенно нормальная человеческая реакция. А тут еще и глупость примешалась. Девчонка могла бы по крайней мере подождать, что скажут врачи.

Но в результате Алиска испытывала к дуре прямо-таки чувство благодарности. Удержать Геннадия на краю подоконника было несложно - хотя бы потому, что Алиску учили это проделывать профессионально, а ученицей она была хорошей. То, что потом Геннадий по меньшей мере дважды в неделю звонил в одно и то же время, стало для Алиски сперва несколько обременительной, а потом даже приятной инициативой. Получив от нее хороший нагоняй, он не жаловался и не хныкал (хнычущие неврастеники непостижимым образом доставались другим дежурным), он - хвастался! Хвастался тем, что донес стакан до рта, не пролив ни капли. Тем, что сам, на руках, перебрался из кресла на постель. Тем - тут Алиска сперва возмутилась откровенностью, а потом оценила достижение, - что отказался от памперсов и сам, хотя и с переменным успехом, контролирует процесс мочеиспускания. Для человека, почти не чувствующего нижней части тела, это действительно было событием.

Алиске было нетрудно радоваться вместе с человеком который считал, что она его спасла.

- Да уж знаю! - возмутился Геннадий. - На своей шкуре!

- Да ладно тебе! Забудь. Проехали, - приказала Алиска. Ей не хотелось, чтобы этот человек пережевывал старую обиду.

- Слушай...

- Что?

- Приходи ко мне в гости, а? Давай наконец познакомимся по-человечески.

- Рано.

- Почему рано?

- Тебе обязательно, чтобы я тебя видела в инвалидном кресле и с уткой?

Она была жестока - да, но это была интуитивная жестокость, необходимая при общении с сильным человеком. Алиска знала - Геннадий справляется со своей болезнью потому, что его удалось развернуть лицом не к прошлому, а к будущему.

Ей нужны были те, кто ненавидит предательство всей душой, и его ненависть была отнюдь не лишней. Но она, сама на себя злясь, все же уводила парня в другую жизнь, где нет места ни дуре, его бросившей, ни всему тому, что с этой дурой связано.

Если бы кто-то сказал Алиске, что она полюбила этого незримого человека за его силу и отсекала все, мешающее ему выздороветь, как раз из-за любви, она бы не поверила.

Она отложила любовь на будущее - когда-нибудь потом, потом...

К тому же, она считала, что ею должна сейчас владеть одна мысль и одна страсть.

- Да, нужно, - не менее жестко сказал он. - Пусть ты увидишь меня таким. Ничего! Но ведь и я тебя наконец увижу! Слышишь? Алиска! Я страшно хочу тебя видеть! Мне осточертел этот телефон! Приходи! Ты все это время тащила меня на себе, как мешок с картошкой! Я что - должен перед тобой еще чего-то стесняться? Ты меня как облупленного знаешь! Приходи, слышишь!

- А если я страшнее атомной войны?! - она хотела произнести это язвительно и едко, однако сорвался голос, в носу всхлипнуло - и потекли слезы. - А если я - урод, чучело, поганка?!

Негодуя, она чуть было не выпалила: та твоя дура уж точно была как топ-модель, с обыкновенным человеческим носом, с шелковистыми волосами не с проволочной гривкой, которая даже на лоб не ложилась, пока не зальешь лаком.

Но она не смогла. Гена верно сказал - она тащила его, вытаскивала его, и разворачивать его лицом к прошлому - не имела права.

Исполнение профессионального долга сделало ее бессильной, а бессилие перед самой собой уже сильно смахивало на предательство - предательство своего замысла.

- Вот и замечательно! - обрадовался Гена, списав ее всхипы на телефонные помехи. - У тебя появится место, где ты никогда не будешь уродом, чучелом и поганкой, слышишь? Приходи, Алиска!

Она положила трубку на стол и разревелась уже по-настоящему.

* * *

- Помолись да и постарайся заснуть, - сказал Джефрейт.

- В ночь перед Божьим судом? - спросил Тьедри. - Да и не выйдет.

Он успешно увернулся от кулака старшего брата и беспрекословно перенес бурную ругань. Он понимал - старший боится за его жизнь, и не столько хочет приобрести новых вассалов, сколько - спасти своего младшего. Тут-то и выяснилось, какова его вера в силу Божьего суда...

Но оба Анжуйца, и большой, и маленький, были одинаково упрямы. Оба знали это про себя и втайне гордились такой родовой добродетелью.

- Не кончится добром твоя затея, если не одумаешься. Кто ты против Пинабеля?.. - Джефрейт вздохнул. - Так хоть вздремни, чтобы с утра быть свежим.

Гийом, уже впущенный и лежавший на подстилке у самого входа в палатку, покосился на старшего Анжуйца. Если бы тот был ровней - Гийом сказал бы, что грех заживо хоронить родного брата. И ясно же, как день, что граф Гвенелон виновен в предательстве, так что Господь не ошибется... Но промолчал Гийом, опасаясь залетать не только словами - мыслями в такую высь, где, возможно, правят непонятные ему законы. И двух часов не прошло, как ученый монах Базан, которого держали при анжуйской дружине как раз для разрешения опасных споров, громко растолковал: граф Роланд во многих грехах повинен, и неспроста же побратим его Оливьер то собирался отдать за него сестрицу Альду, то наотрез отказывал. Кому, как не умнице Оливьеру, знать все Роландовы проступки! А коли так - благодарить Господа нужно за то, что позволил и Роланду, и Оливьеру, и тем, кто были с ними, мученической кончиной искупить свои грехи. Граф же Гвенелон - орудие в Божьей руке, и нелепо карать орудие, вдвойне же нелепо и даже преступно замахиваться на руку, им владевшую...

Вот только любопытно было Гийому - кто оплатил Базаново красноречие.

Джефрейт обнял брата, перекрестил - и ушел, ссутулившись.

Тьедри сел на свою подстилку и стал расстегивать сандалии. Смазанные сапоги для завтрашнего боя Готье поставил слишком близко к изголовью, и Тьедри поморщился - не любил пронзительных запахов. Вот эти сапоги будут на нем утром, когда он сядет в седло и поедет к ристалищу. И плащ Готье тоже почистил, выколотил, бережно уложил поверх доспехов, чтоб не помялся. Тут же стоял на щите, прикрывая собой торчавший посередке острый умбон, начищенный круглый шлем с кольчужной бармицей.

Готье снял тунику с бахромой, остался в льняной рубахе и штанах. Стянул кожаные чулки и крепко задумался. Он тоже слышал Базановы речи. Он готов был в них поверить, но уж больно Базан хотел, чтобы Тьедри признал свою теологическую ошибку. В теологии Тьедри был не силен, ученых книг на латыни не читал, он и имя-то свое писал с затруднениями, всякий раз иначе, однако знал, что ошибки нет.

- Барон Тьедри, ты спишь? - раздался снаружи молодой незнакомый голос.

- Нет, не сплю, - отозвался Тьедри. - Кто там?

- Выйди из палатки.

- Не ходи, хозяин! - встрепенулся Готье, по виду - давно уже спавший. Мало ли кого подослала Гвенелонова свора?! Как раз получишь подарок меж ребер!

- А брат Базан потом растолкует, что и это - Божий суд, - притворно согласился Тьедри. - Ну-ка, подними край...

Он не вышел - лег и перекатился по ту сторону тяжелого полотнища, оказался на сырой земле, бесшумно вскочил на ноги. У входа стояли двое в темных плащах. Готье концом не вынутого из ножен меча пошевелил прикрывавшую вход ткань, но не занеслась рука с ножом, а Тьедри, освоившись во мраке, понял, кто его ночной гость.

Это был Немон Баварский, владелец приметного высокого шлема, остроконечного, сарацинского, из тех, на которые обычно накручивают пышные тюрбаны. Баварец, понятное дело, обходился без тюрбана, и Тьедри показалось странным, что старик пришел к нему на ночь глядя не в обычной маленькой шапочке, которую носил на бивуаке и на марше, а в боевом шлеме.

- Выходи, Тьедри, - позвал сопровождавший его молодой оруженосец. Тебя ожидает доблестный рыцарь.

И тут же Баварец резко обернулся - Тьедри наступил на шуршащее.

- Я здесь, - сказал, подходя, Тьедри. И встал перед Немоном Баварским как мальчик - едва ль не на голову ниже статного старика.

- Я пришел просить тебя, барон. Уступи мне завтрашний бой!

- Это мой бой, - возразил Тьедри.

- Ты еще молод, ты успеешь... - Баварец вздохнул. - А у меня уже не будет другого случая выйти на Божий суд.

- Я первый вызвал Пинабеля, что скажут бароны?

- Бароны поймут. Тьедри, сынок, ты ловок и увертлив, и в том, что ты одолеешь Пинабеля, не будет чуда. А Божий суд есть явление нам, грешным, чуда... чуда справедливости. Пусть Господь поразит предателя рукой слепого старика.

- А коли ты погибнешь, то и Гвенелон - не предатель? - спросил Тьедри. Вот это уж точно будет чудо.

- Гвенелон - предатель, - согласился Немон Баварский. - Я открыто назвал его предателем, но все войско его так зовет. Я упустил миг, Тьедри, это мне следовало потребовать Божьего суда. Еще раз прошу - уступи! У меня дома две внучки, Тьедри. Сына уже нет, внучки остались. Ты всегда будешь младшим из Анжуйцев. Но ты можешь возглавить мой род, Тьедри! Слышишь?

Тьедри молчал.

- В том, что ты уступишь мне бой с Пинабелем, ничего позорного нет. Поверь, твой стыд, каким он ни будет, несравним с моим стыдом, который одолел меня после судилища. Ты дал мне хороший урок, Тьедри, а теперь соглашайся! - Баварец возвысил голос.

- Не могу, - ответил Тьедри. - Просто не могу...

Баварец произнес еще что-то, но его слова были перекрыты звуком Роландова рога. Хриплый прерывистый стон опять возник и долго-долго таял, а потом возник снова...

Тьедри молча слушал.

Баварец, не дождавшись согласия, встряхнул его за плечи.

- Да что ж мне, на коленях тебя умолять?!

И тут свершилось чудо - не то, правда, о котором толковал Баварец, но по-своему не менее удивительное. Старик, не отпуская плеч Тьедри, повернул голову.

- Олифант?..

- Олифант, - спокойно подтвердил Тьедри.

- Вон оно что... Ну - прости, если так. Твое право... Ты первый услышал... Господи, но почему не я?! . Я не хуже него все знал и понимал! ..

Тут Тьедри мог только промолчать. Он и сам не знал, почему Олифант выбрал именно его. Он только помнил старый завет: есть схватки, от которых грешно уклоняться, потому что ты - единственный, кому дано сказать правду и подтвердить ее мечом. Даже если вокруг - целое войско доблестных и искушенных в делах чести баронов.

* * *

Всякий роман хорош во благовременье - умница Леночка поняла это, когда ее любовь с Валентином Сутиным вылилась в какую-то уж больно деловитую форму. Они встречались дважды в неделю - собственно, рядовая среднестатистическая супружеская пара тоже занимается сексом примерно дважды в неделю, однако есть же и другие радости в совместной жизни. Совместная жизнь сперва наметилась светлым блистательным видением в воображении Леночки, но в воображении Сутина ей места не нашлось.

Леночка понимала, что произошло. Их привлек друг к другу азарт, охвативший кафедру, когда шла смена власти. Образовались три группировки, если считать группировкой тех, кто соблюдал подчеркнутый нейтралитет. В двух из них резко окрепли связи между людьми, завелись вечерняя беготня в гости и прочая роскошь человеческого общения, включая внезапно вспыхнувшие романы.

Роман с Сутиным был хорош во всех отношениях - Валентин был единственным достойным кандидатом для молодой женщины, не желающей до могилы оставаться магистром, пусть даже диплом защищен в столичном институте. Валентин был довольно молод, его тридцать пять и ее двадцать пять прекрасно друг другу соответствовали. Валентин был даже в меру хорош собой, именно в меру, потому что красивый муж - для соседок, а Леночка спланировала замужество. Валентин в своем неудержимом стремлении вверх мог автоматически прихватить с собой любимую женщину.

В общем-то и прихватил... Но счел, очевидно, что этого ей вполне должно быть достаточно для счастья.

Поэтому, убедившись, что Леночка довольна им как мужчиной и дремлет в безупречном блаженстве, Сутин повернулся на левый бок и взял с тумбочки стопку ксерокопий.

Прочитав первую страницу, он хмыкнул. Прочитав вторую, невольно присвистнул.

- Денег не будет... - пробормотала Леночка.

- Уфимов свихнулся!

- Кто?

- Уфимов... - тут Валентин сообразил, что фамилия подруге и впрямь незнакома. - Это физик, доктор наук, без пяти минут лауреат Нобелевской премии. Мне вот дали его последнюю статью - сказали, что лично мне она будет очень интересна.

- Физика, тебе?!

- Нужно же было просмотреть хоть по диагонали. Называется "Некоторые аспекты теории сверхвысокого вакуума". Название многообещающее! - Сутин тихо рассмеялся. - Знаешь, что это оказалось? Доказательство существования астрала на уровне фотонов и микролептонов. А Нобелевскую премию этот сумасшедший, очевидно, получит, когда докажет микролептонную сущность Господа Бога.

- Перестань, - одернула его Леночка. В последнее время она отказывалась понимать шутки над религией.

- Он элементарно подставляет вместо понятия "сверхвысокий вакуум" понятие "астрал" и наоборот. Игра слов! Вакуум у него - вот, читай! "... всепроникающ, связывает между собой малейшие составляющие материального мира, способен порождать частицы, оставаясь при этом неуловимым для материального мира..."

- Ну и что?

- Погоди, сейчас... "... способен двигаться, сгущаться, разряжаться..." А вот тут у него уже "астрал". "Используя это, можно заставить любой предмет скоагулироваться..."

- Что сделать?

- Материализоваться. "Или, наоборот, этеризироваться с помощью психической энергии". Вот! "Астроментал"! Тебе это слово ничего не напоминает?

- Напоминает, - согласилась Леночка. - Два сапога пара.

- Точно. У Шемета, оказывается, все это время был собрат по духу. К этой теории сверхвысокого вакуума пристегнуть теорию рассеянного и концентрированного ментального импульса - и все проблемы мироздания решены на сто тысяч лет вперед!

Валентин злился. Статья, ради которой он потратил полчаса жизни (вышел не на своей остановке метро и прождал опаздывающего приятеля по меньшей мере десять минут), оказалась очередным шарлатанством. Только шарлатан имел знаменитую фамилию.

- "Астроментал"! - повторил он сердито. - Двести лет назад была "лярва", потом в моду вошел "эгрегор", теперь новый виток спирали "астроментал". Вот лишь бы новое слово выдумать!

Леночка не ответила. Она понимала природу этой злости.

Когда раскол на кафедре достиг предела (а необходим он был ради давно назревших кадровых перестановок), прозвучало обвинение в научном шарлатанстве и в расходовании государственных средств на всякие сомнительные и не дающие результата эксперименты.

И сколько тех средств-то было? Жалкие гроши. Но фактически все уперлось не в гроши - одновременно были поданы две заявки на получение мощного гранта. Одна была безумная - Шемет брался доказать наличие в природе концентрированного ментального импульса. Другая была разумная Сутин хотел сказать свое слово в методике тестирования на профпригодность. Это было скучное слово - но он, поработав под руководством авантюриста Шемета, хотел встать на прочную и надежную ступеньку, а не болтаться черт знает где, между пошлыми и несуразными публикациями о привидениях и изысканиями славных мистиков восемнадцатого века.

Сутин очень хорошо знал теорию Шемета, к тому же, Леночка предоставила ему куски своей начатой диссертации с результатами первых опытов, результаты же пока были жалкие. То же самое сделал Ярослав. Остальное было вопросом техники. Всегда найдутся умные люди в редакциях, готовые опубликовать материалы, громящие научное шарлатанство.

Несложно было также ознакомить с переводами этих статей на английский язык других умных людей, от которых зависело присуждение грантов. Не дали бы два крупных гранта одному институту, одной кафедре, и тут уж борьба шла не на жизнь а на смерть.

Сутин строго-настрого предупредил свою молодую команду, чем чревата утечка информации. И вся эта интрига свалилась на голову старику Шемету, как кирпич с крыши. Судьба была на стороне Валентина - и разгромные статьи, и прочие неприятности обрушились почти одновременно.

Конечно, и Сутину пришлось несладко. Однако он привел своих к победному финалу практически без потерь - если только не считать потерей, что Ярослава бросила невеста, но тут Валентин с Леночкой были одного мнения: найдет себе чего получше!

И вот теперь, когда про концентрированный ментальный импульс на кафедре даже анекдотов не рассказывают, появляется Уфимов со своими враками. А до Уфимова Сутину не дотянуться. И область другая, и уровень не тот.

Так что природу злости Леночка определила верно: от бессилия.

Она взяла ксерокопии, тоже сперва просмотрела по диагонали.

- Ага, религия... - пробормотала она. - Сколько же человек, как ты полагаешь, нужно для эксперимента "религия"? Трех тысяч хватит?

- Чтобы создать то, что они там называют эгрегором христианства, потребовалось двадцать веков и по меньшей мере сто миллионов человек, ответил Валентин. - Вот при таких условиях, наверно, и может возникнуть ментальный импульс... не меньше, понимаешь? Так что все равно бы у Шемета ни хрена не вышло! Ни один грант не выдается на двадцать веков! Это была бы самая бездарная трата денег, какая только возможна!

- Чего ты вопишь? - удивилась Леночка. - Как будто я сама этого не знаю!

- Шемет никогда не умел считать, - чуть потише заметил Валентин. Дай ему волю - мы с тобой и таблицу умножения бы забыли. Таких людей и близко нельзя подпускать к студентам. Учитель, блин! Мэтр! Поставщик кадров для палаты номер шесть!

О том, как Шемет доводил до ума диссертацию своего аспиранта Сутина, Леночка напоминать не стала. В конце концов, за Шемета замуж она не собиралась, а Сутин был совсем не безнадежен. Когда мужчина, хотя бы вскользь, предлагает вместе провести две недели в Анталье - это ведь о чем-то говорит? Такой человек, как Сутин, будет вкладывать деньги только в СВОЕ. В СВОЮ женщину. Стало быть, и законный брак тоже понемногу зреет в его лысеющей голове.

- Убью я этих соседей, - вдруг сказал Валентин.

- Давно пора, - согласилась Леночка.

Соседи повадились среди ночи заниматься хозяйством - что-то такое включали, среднее между электродрелью и мощным пылесосом, так что отдаленный рев стоял в ушах. Но было в нем что-то звериное - так, наверно, мог бы трубить раненый слон, если бы его притащили в сутинскую многоэтажку.

Любопытно было, что соседи просыпались, чтобы включить свой агрегат, именно тогда, когда Сутин с Леночкой обсуждали служебные дела. Тыканье палкой от щетки в потолок результата не давало - рев иссякал неожиданно, оставляя странное ощущение - облегчения и болезненной пустоты в голове одновременно.

А началось это не так давно, Сутин даже мог сказать точно, когда. В тот день Ярослав прибежал на кафедру, замотанный шарфом до бровей, с окровавленной физиономией. Вечер он провел в гостях у Сутина, а ночью и взревело...

* * *

- О Боже, скорее объяви, кто из них прав! - воскликнул Карл.

Он страдал невыносимо - в эту минуту он любил Тьедри так, как мог бы любить только новорожденного родного сына, и все, что грозило болью маленькому яростному бойцу, отзывалось болью в груди короля.

Карл забыл о племяннике, о таинственном и возвышенном смысле поединка он хотел для Тьедри если не победы, то хоть мгновенной смерти, не позволяющей ощутить боль. Как всякий воин, он знал, что такое рана и как она подсекает дух бойца.

Пинабель, при всем своем великанском росте, был легок и изворотлив. Тьедри - стремителен в наскоке и отступлении. Казалось, что Пинабеля

атакует стая разъяренных ос, - Анжуец налетал сразу со всех сторон.

Джефрейт, которого Карл посадил рядом с собой, так сжал кулаки, что из-под ногтей выступила кровь.

Немон Баварский издали плохо различал движения бойцов. Потому он повернулся спиной к ристалищу и, обратив лицо к небу, молитвенно сжав ладони, просил о помощи Христа и Богоматерь. Он и верил, и не верил, он молился - и одновременно не желал видеть смерти Тьедри.

Оджьер Датский орал и ревел, подбадривая Анжуйца, которые сразу и навеки стал его любимцем среди всей молодежи франкского войска.

Тьедри оценил то, что сделал для него Датчанин, выбрав наилучшее оружие. Меч, не тяжелый и уравновешенный, мягкий сарацинский панцирь из позолоченной проволоки, разумной величины щит с широкими железными полосами - все это позволяло ему не тратить силы еще и на поединок с тяжестью, беречь дыхание. Но непостижимым образом противники оказались равны - Пинабель имел сообразно своему росту длинные руки и ноги, доставал мечом, прыгал и отскакивал дальше, чем Тьедри.

- Сдавайся, Тьедри! Сдавайся! - всякий раз, удачно отбивая удар, кричал Пинабель. И даже успевал широко развести руки, открывая грудь. Он хотел показать, что при малейшем намеке на согласие противника бросит оружие на зеленую, уже крепко притоптанную траву.

Тьедри злился. Ему казалось, что окружающие ристалище бургунды, баварцы, лангобарды, овернцы, провансальцы все, как один, поддерживают Пинабеля и криками своими сообщают Господу на небесах, что давно простили графа Гвенелона, давно готовы принять его, как прежде, своим вождем и полководцем. Достаточно было слышать, как дружным ревом приветствуют они каждый ловкий прыжок Пинабеля.

- Отец небесный! - выкрикнул Тьедри. - Разве ты простил Иуду?

Но своего голоса он не услышал - в ушах стоял рев, и тут же Тьедри отбил удар Пинабеля щитом, сам же, не окончив обращения к Всевышнему, попытался поднырнуть мечом под вражеский щит.

Джефрейт, набравший славной добычи, как-то заспорил с баронами о преимуществе новых мечей перед старыми франкскими мечами, предназначенными для рубки и даже имевшими скругленные острия. Но сам он был обучен биться по-старому, и Тьедри также, и хотя мысленно они представляли себе эти змеиные броски, эти уколы отточенным жалом, хотя даже обзавелись новыми клинками, на деле же рубились по-прежнему. И ристалище Божьего суда было не самым подходящим местом, чтобы пробовать необычные приемы.

Однако другого пути к победе Тьедри не видел.

Тут же он, чересчур приблизившись, и получил крепкий удар слева такой, что отлетел в сторону и чудом удержался на ногах. Он даже не понял, что это за боль, что за жар охватили лицо, он ослеп на мгновение. Только по человеческому реву, лабравшему новую силу, Тьедри понял, что случилось страшное - и он ранен, убит, побежден!

Вдруг он перестал ощущать свои ноги. Как будто незримая сила ударила его снизу под колени, желая, чтобы он рухнул перед Пинабелем!

Ждать помощи было неоткуда - не для того выходят на Божий суд, чтобы просить помощи у людей, а Господь, как видно, распорядился по-своему.

И все же источник силы был. Где-то далеко, точно так же, как сейчас Тьедри, ощутил приближение смерти израненный Роланд. Он знал, что помощь опоздает, но его страстное желание сообщить королю о предательстве было таково, что обескровленная рука нашарила треснувший Олифант.

Роланд трубил, задыхаясь, и ему казалось, что от этого непосильного, смертельного напряжения лопаются жилы на висках.

- Услышьте же, хоть кто-нибудь! Скажите королю! Не дайте предателю похваляться изменой! - едва ли не человеческим голосом хрипел раненый Олифант.

И та сила, которую еще можно было употребить на спасение, вся целиком ушла в голос боевого рога.

Тьедри, не открывая глаз, кинулся вперед. Что-то более сильное, чем мускулы тела, понесло его и воздело над головой руку с мечом. Удар был на славу - неожиданный и подобный молнии!

Пинабель рухнул - а Тьедри чуть было не упал на него, сделав лишний шаг, совершенно необходимый, чтобы устоять на ногах, и споткнувшись о тело.

В ушах у Тьедри медленно иссякал голос Роландова рога. Вплоть до невыносимой тишины...

Карл сорвался с места и побежал по ристалищу туда, где над огромным и уже мертвым соранским кастеляном стоял, покачиваясь, маленький Анжуец с окровавленным лицом. Следом кинулись Джефрейт и Оджьер Датский. С другого конца бежал Гийом, таща за руку ученого монаха Базана с мешком, полным льняных бинтов, горшочков с целебными мазыми и пузырьков с бальзамами.

- Молчи, ради всего святого - молчи! - кричал Джефрейт, обгоняя Карла. У тебя щека разрублена! Стой, я сейчас! ..

Он успел подхватить Тьедри, уложил его на траву, и рядом опустился на колени король. Краем мантии Карл вытер лицо Тьедри и свел пальцами вместе края раны, пока не подоспел Базан со своими снадобьями.

- Только молчи! - умолял Джефрейт. - Сейчас тебе помогут! Рана мелочь, рана заживет!

Тьедри открыл глаза и увидел над собой лица, сплошные лица, взволнованные, тревожные. Он чуть приподнял руку и понял, что даже без сознания не выпустил рукояти меча.

- Кто победил? - хотел было спросить он, но королевская рука закрыла ему рот. И тут же за дело взялся Базан.

Пока он перевязывал лицо тьедри, подвели мула, Джефрейт поднял своего младшего с травы и усадил в седло. Тогда лишь Тьедри увидел распростертое тело Пинабеля.

Разумно наложенная повязка так крепко держала челюсть, что говорить было почти невозможно, разве что сплевывать кровь, да и та большей частью попадала на доспех. Он молчал - молчал, когда его привезли в палатку, когда Гийом, ругая сарацин, с немалым трудом снял с молодого хозяина кольчужный панцирь, и только думал, что до сих пор не знал ощущения подлинной, Господом дарованной победы.

Это была блаженная пустота с легким привкусом тревоги. Жизнь все же продолжалась - и какой ей следовало быть после Божьего суда, Тьедри еще не понимал.

Ему казалось странным, что другие считают его прежним. Джефрейт искренне полагал обрадовать его, когда пришел рассказать, как повесили предателя Гвенелона. Тьедри покивал - ему был в радость приказ Базана молчать, чтобы зря не шевелить раненую щеку. Позорная смерть Гвенелона уже не была тем венцом справедливости, которого требовал далекий голос Роландова рога.

Погиб предатель. Но неужели Божий суд состоялся лишь затем, чтобы погубить человека, совершившего предательство?

Когда Тьедри начал вставать и выходить - а это произошло на третий день, и то лишь потому, что он крепко ударил по руке пытавшегося удержать его Гийома, - оказалось, что ему неприятно общество себе подобных. Он избегал баронов, наперебой поздравлявших его с победой, а присланные Карлом подарки велел увязать и навьючить на мула. Войско двинулось дальше, торопясь домой, во Францию-красу, и мул тащил ценные меха, золотую и позолоченную посуду, сарацинское оружие, которых Тьедри даже не пожелал рассмотреть внимательно.

Когда устраивали дневку, он отсиживался в палатке и выбирался только ближе к ночи. Отродясь Тьедри не думал, что прогулки в одиночестве таят в себе такую прелесть. С каждым разом размышления делались все стройнее, словно бы кто-то незримый расставлял по местам слова и фразы.

Он медленно ехал краем луга. Ночь успокаивала его, как умела. Она врачевала рану легчайшим из своих прохладных ветерков, и Тьедри, прислушиваясь к болящему месту, наслаждался постепенным угасанием боли.

Были тишина.

Все кончилось. Все забылось. Новые заботы беспокоили короля. Бурно оплакав сперва Роланда с товарищами, потом Пинабеля, потом - Ганелона с родней, войско уже на третий день толковало о совсем других вещах. Цепочка мести была оборвана - очевидно, все получили по заслугам...

А Тьедри покачивался в седле, дышал всей грудью и ощущал - чего-то ему недостает.

Он не был другом высокомерного графа Роланда - Джефрейт, впрочем, тоже не был тому другом. Он мало беседовал с учтивым Оливье, а к архиепископу Турпину разве что под благословение подходил. И сейчас он думал о том, что слова неистовые, выкрикнутые им в лицо баронам, возможно, были ниспосланы свыше, что Господь, когда чаша Его терпения переполнена, очевидно, карает не предателя, а само предательство. Иначе Он дал бы услышать зов Олифанта кому-то из Роландовой родни, да пусть бы и самому Карлу! Но зов пришел к человеку, который почти не знал графа, к человеку случайному, да, случайному, как будто Господь, желая поставить некий опыт, взял да и пустил этот зов наугад...

Но как возможно покарать предательство?

Может быть, с неба слетят сотни молний, и каждая, избрав себе одно человеческое сердце, выжжет в нем намертво способность к предательству?

Тьедри подумал, что надо бы с этим вопросом обратиться к какому-нибудь ученому монаху.

Думал он также о том, что со шрамом, который наверняка стянет и щеку, и подбородок, перекосив все лицо, он уже мало будет годен в женихи к благородной девице, и может рассчитывать только на вдову с детьми, так что стоит совсем махнуть рукой на это дело и отсылать свою часть военной добычи в какой-нибудь почтенный монастырь, который даст на старости лет достойный приют и покой.

Эта мысль породила чувство - не выразимую в словах обиду. Вот то, чего Тьедри добился своим поединком, - краткое время был доволен Карл, краткое время возмущались вассалы Ганелона и Пинабеля, а шрам-то остался навсегда...

Господь пометил того, кому дал победу. Но неужели Божий суд свелся только к краткому мигу осознания победы и к шраму на вечную память? В этом была какая-то особая несправедливость. Тьедри просил совсем иного!

И вдруг он снова ощутил боль в разрубленной щеке. Что-то словно тронуло рану изнутри. А шея напряглась, ноздри шевельнулись от совершенно звериного беспокойства. И руки сами потянулись к эфесу меча, обе сразу...

Голос Роландова рога протяжно распространялся над лугом.

Тьедри понял источник боли. Просто, услышав этот необходимый душе звук, он улыбнулся...

* * *

Алиска торопливо шла по улице, срываясь на бег - сумка так оттягивала руку, что хотелось поскорее от нее избавиться. В этой здоровенной рыжей хозяйственной сумке, ровеснице Алиски, были растительное масло, черный хлеб, гречка, лук и десять кило картошки. Все это пришлось тащить с базара - там стоило в полтора раза дешевле. Колбасу Алиска все же решила взять в безопасном месте - там, где эта колбаса хоть ночует в холодильнике.

Шемет жил в той же двухкомнатной квартире, где совсем недавно галдела вдохновенная молодежь, в том числе и Ярослав. С квартплатой он справлялся лишь потому, что Алиска нашла возможность опубликовать куски его статей - в совершенно непотребном, усеченном, кастрированном виде, но хоть так! Того, что выходило в свет, она ему даже не показывала.

Как вышло, что она взяла шефство над запойным стариком? Она этого и сама не знала. Ее притянула к этому седому мальчику, к этому неисправимому авантюристу сила, для которой в учебниках не было определения. Алиска не могла бросить того, кого предали любимые ученики, - и не бросила.

Она знала, что самое тяжелое позади, что Шемет уже понемногу выкарабкивается из депрессии. Возвращаться в институт, сражаться за место на кафедре он, конечно, не станет. Но ведь есть и другие ученики, которые трудятся в других городах! Да и сама она теперь - ученица.

Когда Шемет не был слишком пьян, они усаживались за стол, одинаково подперев подбородки сцепленными ладонями, и он говорил, говорил... Он цитировал наизусть Сведенборга в каком-то допотопном переводе и Джордано Бруно, приплетая туда же эриксоновский гипноз и бриллианты, которые прямо в перстнях увеличивал Калиостро.

Как-то он спросил, над чем сейчас работает Алиска. Она увернулась от прямого ответа - почувствовала, что если принесет начатую курсовую, Шемет спьяну озарится благим порывом и кинется вписывать недостающие куски. Он был щедр, этот азартный старик, похожий на гигантский серебряный одуванчик, и он нуждался именно в том, чтобы отдавать накопленное, но она пока не могла принять. Сперва она должна была дать сама. Именно так Алиска понимала справедливость.

Последние рывки на самом выходе из депрессии были мучительны - она обнаружила Шемета лежащим на диване, а на полу стояли две водочные бутылки - одна совсем пустая, другая - на треть. Что-то в старике сопротивлялось уже назревшей необходимости продолжать жить по-человечески. Депрессия оказалась комфортным и многое оправдывающим состоянием.

- Жареную картошку будете? - спросила Алиска.

- Валяй!

После того, как неизвестная компания утащила с кухни хорошую сковородку, две кастрюли и доску для хлеба, Алиска стала прятать посуду. Вторая сковородка хранилась за холодильником. Алиска начистила и накрошила картошки с луком и развела на кухне такой аппетитный аромат, что Шемет не выдержал - приплелся.

- Нечего пачкать посуду! - распорядился Шемет, и они наворачивали горячую картошку прямо со сковородки.

- Я в Питер звонила, Федотову, - прочавкала Алиска. - У них там в журнале редактор поменялся. И первое, что опубликовал, - статью Уфимова про астрал!

- Какой еще Уфимов?

- Ну, этот... атомный физик... его все время по телеку показывают... тут Алиска выдала желаемое за действительное, Уфимов говорил довольно занудливо и был неудобным партнером для тележурналистов, потому что на вопрос "что нового?" отвечал по меньшей мере десять минут. Писал, правда, куда лучше, и Алиска справедливо заподозрила, что у него над душой стоит какой-то злобный редактор, возможно - в домашнем халатике и в бигудях, и внимательно следит, как бы профессора не занесло в чересчур научные эмпиреи.

- Ну и что?

Алиска посмотрела на Шемета с удивлением. Она не сразу вспомнила, что старик, решив уйти от суетного мира, сгоряча отдал телевизор дворничихе.

- Он подводит очень серьезную базу под теорию концентрированного ментального импульса, - набравшись мужества, сказала она.

Оказалось, у Шемета была еще одна открытая бутылка водки - на кухонном подоконнике, среди пустых пивных. Алиска ахнуть не успела, как он уже сделал большой, мощный, прямо царственный глоток.

Она безмолвно выругала себя последними словами - иначе он ведь и не мог ответить на ее бестактное высказывание. Напоминать Шемету про ментальный импульс - значило вызывать в его памяти все дурное, свалившееся на его седую голову после неудачных экспериментов.

И тут же на нее накатила злость. Старик не выйдет из депрессии, пока кто-то не наберется мужества и не вскроет этот гнойный нарыв, решительно и безжалостно. Те же, кто остался в этой беде верен Шемету, его жалели.

- Так вот, Уфимов разработал теорию сверхвысокого вакуума, - словно не замечая бутылки, - продолжала Алиска. - В теории ментального импульса было все, кроме среды, в которой этот импульс распространяется. А в теории Уфимова как раз и есть среда! Существование которой не противоречит законам физики!

- Ты у нас, оказывается, уже и в физике разбираешься? - пробормотал Шемет. - Дурочка, это он тебе голову морочит. Легче всего объяснять физические теории людям, которые не знают, кто такой Ньютон.

- Аркадий Андреевич! Вы бы сперва сами прочитали, а потом хаяли! Алиска знала, что вежливость на пьяного Шемета не действует, а громкую команду он выполняет.

- А чего читать? Через полгода никто про этого Уфимова н вспомнит. Прочтут люди, которые-таки знают физику, и наведут порядок.

Обороняясь, он пожелал питерскому затейнику своей собственной судьбы. И не возразишь, подумала Алиска, если ментальный импульс можно было доказать экспериментально, то на каком синхрофазотроне докажешь этот самый сверхвысокий вакуум?

- А что, Нобелевская премия - это аргумент? - спросила она.

- Пусть сперва получит! - тут сквозь слой алкоголя, который уже явственно всплескивал в ушах у Шемета, что-то все же пробилось к рассудку. - Его что, выдвинули на соискание?! .

- Ну да, ну да! Если он докажет существование среды, в которой возможно возникновение астроменталов, то можно будет продолжить опыты, только совсем иначе!

Шемет уставился на Алиску и сделал еще один глоток. Алиска с ужасом подумала, что он нашел самое верное средство обороны - допьет до конца и вырубится, и самым надежным образом уйдет от разговора.

Но именно сейчас - она это чувствовала! - можно было пробиться сквозь стенку, которую он выстроил между собой и собой, между Шеметом - светилом института и Шеметом - старым алкоголиком.

Алиска вскочила, выхватила у него бутылку и выплеснула остатки в раковину. Шемет шарахнулся - он еще не видел девушку в такой ярости. Ее лицо странным образом исказилось, губы вытянулись, верхняя даже вздернулась, и на левой щеке нарисовалась вертикальная тень - внезапно, словно мазнули черной краской.

- Ну вот, там еще на два булька было... - растерянно сказал он. - Иди ты со своим Уфимовым сама знаешь куда... Ни ты, ни я ни хрена не смыслим в ядерной физике... И вообще никто ничего ни в чем не смыслит... просто бывают вещи необъяснимые, и все, и точка... И не хочу я больше ничего объяснять...

- А если я знаю, почему опыты оказались неудачными? Они другими просто не могли быть! - Алиску понесло, и она ощутила настоящую радость полета. Добровольцы честно тужились и получали деньги за каждый академический час, а это же чушь собачья! Чтобы пустить ментальный импульс, в первую очередь нужна сильная эмоция, понимаете? А откуда у них эмоции, если им за академический час платят?

- Послушай, не звезди... Сходи лучше, возьми бутылек... - тихо попросил Шемет.

- В другой раз! Вы что, действительно не понимаете, что значит статья Уфимова? Это ведь - пять процентов на поверхности! Для дураков, которые читают такие журналы! А девяносто пять - настоящая научная база! Для профессионалов!

- Ага - для тебя...

- Эти опыты нельзя было проводить на белых мышках! - Алиска треснула кулаком по столу. - Для них нужно стихийное бедствие, пожар, наводнение, я не знаю что! Почему у Калиостро получилось, а у Шемета не получилось? Потому что Калиостро сделал ставку на эмоции! Когда его Екатерина выперла из Петербурга, он сказал, что уедет сразу через семь застав! И его ждали сразу на семи заставах! Он сконцентрировал сильный импульс в узком пространстве - и это уже было измененное пространство, как у Уфимова! Его увидели на семи заставах, потому что люди безумно хотели его увидеть! Вот! А чего хотели добровольцы! Получить за два академических часа и свалить поскорее!

- Так что - мне их на сковородке поджаривать?! - вдруг заорал Шемет и тоже грохнул кулаком по столу. - Есть же еще и этика!

- Да! Есть! И должен прийти человек, который назовет вещи своими именами! Вранье - враньем и предательство - предательством! Вот тогда и будет этика!

- И что же это за человек?!

Наверно, Шемет ждал новой порции отвлеченных рассуждений и гуманно дал собеседнице время выстроить несколько фраз, насыщенных полемическим задором.

- Это - я... - негромко произнесла Алиска. - Посмотрите на меня, Аркадий Андреевич, только внимательно... Смотрите... Это - я... Вы даже не представляете, сколько во мне сейчас силы! .. Вы просто не знаете, сколько силы в ожидании... Я разбудила ожидание, понимаете? Сто человек изо всех сил ждут... ну, как же вам это объяснить?! .

- Тебя - ждут? - он не поверил, и правильно сделал.

Если бы поверил или притворился, что поверил, - Алиска опять заговорила бы, и все кончилось сползающим в тупое и взаимное непонимание спором.

Но она сжала кулачки и разом ударила или о столешницу.

Откуда она знала, что необходим удар, что требуется мгновенное напряжение всего тела? Особенно - рта, губ, до боли в челюстях? И голову запрокинуть? Таким убедительным движением вскинуть подбородок, что и Шемет невольно сделал то же самое?

Они увидели синюю темноту, увидели тусклые проблески, висящие неровными рядами, увидели смуглое узкое лицо и грязную повязку, что захватывала подбородок и щеку. По краю холщовой полосы шла кайма засохшей крови. Прихваченные повязкой жесткие черные волосы топорщились, как ежиные иголки.

Этот невысокий худощавый воин в кожаной броне положил обе руки на незримую рукоять меча. Чуть поворачивая голову, воин искал источник звука. И чем вернее определялось направление, тем сильнее сжимались пальцы.

- Ну вот же он... - прошептала Алиска. - Звучит, слышите? Звучит!

Рига

2002

Content

Трускиновская Далия
Рог Роланда