Ирвин УЭЛШ

ЭЙСИД ХАУС

Моим родителям, Пит и жин Уэлш, за всю их любовь и поддержку.

Когда приходит пора для Цезарского Гриба

Это — противоположность грибного сезона

Ибо Цезарский Гриб появляется в марте

А грибной сезон наступает в сентябре

Шестью месяцами раньше

На полгода

Равноденственно

Осеннее равно весеннему

Надеешься ли ты на большее,

Чем на лучшее равновесие

Между страхом и желанием

И только заблудший

Кто найдет путь прямой

Ни в лесу, ни в поле

Не будет мантий, подобных Цезарским, пурпуром отделанным

Даже целая улица, отделанная пурпуром

И на ней каждая дверь

Завернута будет в разную оберточную бумагу

Сентябрьские грибы полуночи

Показывают ритмы виденья

Двигаться мимо нельзя, не спотыкаясь об них

Стирай свои ленты

Стирай молнией свои ленты.

Пол Рики «Когда Приходит Пора для Цезарского Гриба...»

СТВОЛ

— Отличный гарнир к мясу, Мардж, — заметил я, c упоением прожевывая пищу. Еда была действительно хороша.

— Рада, что тебе понравилось, — отозвалась она, протирая очки, и ее лицо расплылось в снисходительной улыбке. Мардж, вне всяких сомнений — красивая женщина.

Сам я испытывал удовольствие, но вот Лиза размазала еду по всей тарелке, и ее нижняя губа презрительно поджалась.

— Неужели тебе не нравится, Лиза? — поддразнила ее Мардж.

Ребенок ничего не сказал, только качнул головой, и выражение на его лице осталось неизменным.

Глаза Гари вспыхнули. Маленькая Лиза откровенно не поднимала глаз с тарелки.

— О! Да ты, черт возьми, должна уминать за обе щеки, девочка! — свирепо рявкнул он. Лизу перекосило так, как будто его слова оказали на нее физическое воздействие.

— Оставь ее, Гари. Если она не хочет, то ей и не нужно это есть, — примирительно рассудила Мардж.

Взгляд Гари оставил ребенка. Уловив представившуюся возможность, Лиза выскользнула из-за стола и вышла из комнаты.

— Куда, как ты думаешь... — начал Гари.

— Ох, оставь ее в покое, — фыркнула Мардж.

Гари взглянул на нее и машинально сделал маниакальный жест своей вилкой.

— Я говорю одно, ты другое. И не стоит, блядь, удивляться, что меня не уважают в моем собственном чертовом доме!

Мардж робко пожала плечами. У Гари был крутой нрав и он действительно взвинчен с тех пор, как вышел из тюрьмы. Он повернулся ко мне, требуя понимания.

— Видишь, как оно, Джок? Каждый раз, твою мать! Обращаются со мной так, словно я невидимка хренов! В моем, блядь, собственном доме. Мой собственный ребенок, мать его так! Моя собственная жена, черт возьми. Господи боже, — простонал он, насмешливо указывая на Мардж.

— Не бери в голову, Гэл, — сказал я. — Пиршество Мардж заставляет нас гордиться ею. Все просто объедение, Мардж. Это не беда Лизы, что ей не понравилось, но ты же знаешь, каковы дети. У нас разные вкусы, пусть цветут все цветы.

Мардж одобрительно улыбнулась. Гари же пожал плечами и, нахмурившись, уставился в пространство. Мы доели оставшуюся часть обеда, прерывая нашу жрачку сдержанными ритуальными беседами; обсуждены шансы Арсенала на чемпионство в следующем сезоне, достоинства нового Ко-оп магазина внутри торгового центра в Далстоне сравнены с традиционным Сейнсбери вверх по дороге, установлены возможное происхождение и сексуальная ориентация нового менеджера, заменившего Мерфи, и бесстрастно взвешены все за и против открытия заново местной железнодорожной станции Лондон Филдс, закрытой много лет тому назад из-за ущерба, причиненного пожаром.

Наконец Гари отодвинулся и рыгнул, затем потянулся и поднялся.

— Отличная хавка, девочка, — сказал он успокаивающе. И повернулся ко мне. — Ты сыт?

— Да, — ответил я, поднимаясь.

Гари уловил немой вопрос на ироническом лице Мардж.

— Я и Джок должны поговорить немного о делах, вот так.

Лицо Мардж приняло теперь напряженное злобное выражение.

— Ты же не собираешься воровать снова, а?

— Я же сказал тебе, что не собираюсь, говорил же, — агрессивно парировал Гари.

Ее искаженный рот и прищуренные глаза встретили его взгляд.

— Ты обещал мне! ТЫ, МАТЬ ТВОЮ, ОБЕЩАЛ! И все те долбанные вещи, о которых ты говорил...

— Я не ворую! Джок! — воззвал он ко мне.

Мардж устремила на меня свои большие просящие глаза. Молила ли она меня, чтобы я сказал ей правду, или сказал то, что она хотела услышать? Гари обещал. Неоднократно обещал, неоднократно нарушал обещание. Независимо от того, что я скажу ей на этот счет, она снова будет обманута — Гари или каким-нибудь другим чуваком. Для некоторых людей неизбежны определенные виды разочарований.

— Теперь это железно. На все сто, — улыбнулся я.

Моя бредятина была достаточно убедительна, чтобы вернуть доверие к Гари. Напустив на себя вид оскорбленной невинности, он выдал:

— Вот. Ты, девочка, получила достоверную информацию прямо из уст непосредственного очевидца событий.

Гари пошел наверх взять бабки. Мардж печально покачала головой и нарушила воцарившееся молчание.

— Он беспокоит меня, Джок. Раньше он не был такой взвинченный и грубый.

— Он волнуется за тебя и за ребенка, Мардж. Это Гэл; он постоянно терзаем какими-то опасениями. Это в его природе.

Мы все терзаемы какими-то блядскими опасениями.

— Ты готов или что? — Гари высунул голову из-за двери.

Мы отправились в «Таннерс». Я сел в задней комнате и Гари последовал за мной с двумя пинтами. Он медленно, c полной концентрацией, поставил их на полированный стол. Он поглядел на пинты и мягко сказал, качая своей головой:

— Проблема не в Уитворте.

— Он, черт возьми, проблема для меня. Две, блядь, штуки стоят проблемы.

— Ты не сечешь мой базар, Джок. Не он проблема, так? Это ты, — его вытянутый палец решительно уперся в меня, — и я, — продолжил он, ткнув им себя в грудь. — Долбанные мудозвоны. Мы можем забыть об этих башлях, Джок.

— Какого хрена...

— Уитворт будет вешать нам лапшу на уши, дурачить, избегать нас, пока мы просто не заткнемся в тряпочку, как два хороших маленьких мальчика, — он язвительно улыбнулся. Его голос обладал холодным неумолимым резонансом. — Он не воспринимает нас серьезно, Джок.

— Так что ты предлагаешь, Гэл?

— Либо мы забудем об этом, либо заставим его воспринимать нас серьезно.

Я проиграл его слова в моей голове как пластинку, проверяя и перепроверяя их в поисках скрытого смысла, скрытого смысла в реальности, которую я немедленно признал.

— Так что же мы будем делать?

Гари глубоко вздохнул. Странно, что он теперь такой спокойный и обстоятельный, если сравнить с его раздраженным состоянием за обедом.

— Мы научим ублюдка воспринимать нас серьезно. Преподадим ему урок на хуй. Научим его проявлять немного уважения, вот что.

Возможный план, как мы сделаем это, Гари изложил предельно ясно. Мы вооружимся и предпримем поездку на квартиру Уитворта в Хаггерстоне. Затем выбьем из него все дерьмо, какое только возможно, прямо на его пороге и назначим последний срок для выплаты денег, принадлежащих нам.

Я обдумал данную стратегию. Разумеется, не было никакого шанса разрешить это дело легально. Моральное и эмоциональное давление оказалось никудышным и, как показала практика, абсолютно бесполезным, и, тут Гари был прав, это действительно компрометировало нашу состоятельность. Это были наши деньги, и Уитворту предоставлялась любая возможность, чтобы их выплатить нам. Но я стремался. Мы подошли близко к тому, чтобы открыть гнусный ящик Пандоры, и я чувствовал, что события выскальзывают из-под моего контроля. У меня начались видения тюрьмы Скрабс, или того хуже, конкретный пиздец со спущенной сворой собак и погружением в Темзу, или же какую-то вариацию этого клише, обозначающей в реальности одну и ту же вещь. Уитворт сам не представлял никакой проблемы, он был весь как на ладони; напыщенный, болтливый, но отнюдь не человек насилия. Тема была такая: насколько хорошие у него завязки. Мы скоро выясним. Мне придется смириться с этим. В другом случае, мне не выиграть. Если я не пойду до конца, я потеряю состоятельность в глазах Гари, и мне он нужен был больше, чем я ему. И что важнее, кто-то заныкает мои деньги и я останусь на мели, снедаемый самоуничижением за то, что капитулировал так бездарно.

— Давай разберемся с этой пиздой, — сказал я.

— Так-то, мой друг, — Гари похлопал меня по спине. — Всегда знал, что у тебя есть порох в пороховницах, Джок. Вы, долбанутые шотландцы, все сумасшедшие, вашу мать! Мы покажем этой паскуде Уитворту, кого он, сявка, кинуть решил.

— Когда? — спросил я, чувствуя вместе со смесью восхищения и тревоги подкатывающую к горлу тошноту.

Гари пожал плечами и поднял брови.

— Время не терпит.

— Ты имеешь в виду прямо сейчас? — открыл я рот от изумления. День был в самом разгаре и совсем не улыбалось делать это при солнечном свете.

— Сегодня вечером. Я подгребу к тебе на колесах в восемь.

— В восемь, — слабо поддакнул я.

Я чувствовал сильные вибрации беспокойства из-за уже сейчас нестабильного поведения Гари.

— Послушай, Гэл, есть ли там что-нибудь еще, помимо денег, между тобой и Тони Уитвортом?

— Денег вполне достаточно при моих обстоятельствах, Джок. Больше, чем достаточно, чувак, — сказал он, опорожняя свою пинту и поднимаясь. — Я домой. Тебе тоже пора. И не стоит лакать слишком много Джонатана Росса, — он указал на мою кружку. — Нам надо сделать работу.

Я смотрел, как он неуклюже, но в то же время решительно, удаляется, остановившись только, чтобы махнуть старому Герри О"Хэгану у стойки.

Я ушел вскоре вслед за ним, воспользовавшись советом о придании ситуации должной остроты. Я отправился в спортивный центр в Далстон и купил бейсбольную биту. Сначала я подумывал о приобретении лыжной маски, но это выглядело слишком откровенно, так что я пошел в «Армию и Флот» и разжился вязаным шлемом. Я засел на своей хате, неспособный даже на мгновение взглянуть на сделанные мной покупки. Затем я поднял биту и начал размахивать ей, рассекая воздух. Я стащил матрас со своей кровати и прислонил его к стене. Я долбанул по нему битой, проверяя замах, стойку и равновесие. Стрем прямо-таки хлестал из меня, когда я с силой бил, бросался вперед и рычал, как маньяк.

До возвращения Гари оставалось не так уж много времени. Наступило восемь и я было подумал, что у него должно быть возобладал здравый смысл и он спустил разборку на тормозах, возможно после того, как Мардж просекла, как что-то намечается, и вмешалась в его дела. В 8.11 по цифровым часам на радио, я услышал резкий гудок машины, раздавшийся с улицы. Я даже не подошел к окну. Просто поднял вязаный шлем и биту, и спустился вниз. Моя хватка на бите теперь казалась слабой и безжизненной.

Я забрался на пассажирское сиденье.

— Я вижу, ты приготовился, — улыбнулся Гари.

Даже после того, как он заговорил, его лицо оставалось замороженным в этой странной улыбке, и напоминало причудливую маску на Хеллоуин.

— Что ты взял? — я боялся, что он покажет нож.

Мое сердце буквально остановилось, когда из-под сиденья он вытащил обрез.

— Не пойдет, приятель. Ни хуя не пойдет.

Я рванулся вон из машины, но его рука схватила мою.

— Расслабься? Неужели ты не понял, что он ни хера не заряжен? Ты же знаешь меня, Джок, черт возьми. Мокруха не моя на хрен специальность, и никогда таковой не была. Прояви же немного здравого смысла, дружище.

— Ты говоришь мне, что это ружье не заряжено?

— Конечно оно не заряжено в пизду, чувак. Ты, что, думаешь я, блядь, полоумный? Делаем это так — нам не нужно никакого насилия. Никакого усугубления, никто не пострадает. Голос внутри меня сказал: люди меняются, когда ты наставляешь на них ствол. Вот как я это вижу: мы хотим наши деньги. Нас не колышет увечить этого мудака; мы просто хотим получить долг. Если ты пустишь в дело эту биту, то можешь запросто сделать из него отбивную. Тогда мы не получим никаких денег, и загремим в чертов Скрабс. Мы терроризируем его, показываем ему это, — он размахивал стволом, который теперь казался жалкой игрушкой, — и Уитворт выкладывает нам купюры.

Я был вынужден допустить, что если следовать логике Гари, то все выглядит гораздо проще. Напугать Уитворта было предпочтительней, нежели уделать его в говно. Замеси мы этого козла, и он, возможно, тут же соберет команду для мести. А если напугать его до чертиков этим стволом, то он поймет, что с нами не стоит качать права. Мы знали, что обрез не заряжен, а Уитворт нет. Кто в таком случае рискнет на нас потянуть?

Квартира Уитворта находилась на первом этаже типового для шестидесятых домика с отдельным выходом в небольшом муниципальном округе рядом с Квинсбридж Роуд. Было уже темно, хотя и не так, чтобы глаза выколи, когда мы припарковали машину в нескольких ярдах от парадного. Я колебался, надевать ли шлем, затем решился не надевать. У Гари не было маски и, кроме того, мы хотели, чтобы Тони Уитворт видел, кто наставляет на него обрез. Вместо этого я спрятал биту под моим длинным пальто, когда мы вышли из машины.

— Жми в этот долбанный звонок, — приказал Гари.

Я нажал кнопку.

В холле включился свет, просачиваясь сквозь щель поверх двери. Гари просунул руку под свое пальто. Дверь открылась и перед нами с настороженным видом стоял мальчик лет восьми в футболке Арсенала.

— Тони дома? — спросил Гари.

Я не рассчитывал на это. Я превратил Уитворта в мультипликационный персонаж, стереотипного болтливого сутенера-спекулянта, задавшись целью оправдать то, что мы собирались с ним сделать. Я никогда не представлял его, как реальную личность, с детьми, с людьми, зависевшими от него, и возможно даже любившими его. Я пытался дать знак Гари, что это было безмазовое время и место, но маленький мальчик убрался назад в дом, и почти одновременно в дверях появился Уитворт. На нем была белая майка и джинсы, и на его лице застыла лучезарная улыбка.

— Парни, — широко осклабился он. — Рад вас видеть! У меня есть для вас кое-что, если... — он запнулся на середине предложения побледнев как полотно, и его глаза расширились. Часть его физиономии, казалось, сморщилась, словно его хватил какой-то удар.

Гари выхватил ствол и наставил прямо на него.

— О нет, пожалуйста, о боже, у меня есть то, что тебе нужно, Гэл, это то, что я пытался сказать... Джок...

— Гэл, — начал я, но он проигнорировал меня.

— У нас тоже есть, что тебе нужно, мудак! — крикнул он Уитворту и спустил курок.

Раздался оглушающий грохот, и Уитворт, казалось, исчез в доме. На мгновение это выглядело как театральная иллюзия, словно его там вообще никогда не было. В эту долю секунды я подумал, что стал жертвой заранее спланированного розыгрыша между Гэлом и Тони Уитвортом. Я даже засмеялся. Затем я глянул в прихожую и увидел там лежащее, содрогающееся в конвульсиях, тело Уитворта. То, что когда-то было его лицом, теперь стало смятой, сдавленной массой крови и серого вещества.

После я ничего не помнил, пока не пришел в себя в машине. Мы ехали по Боллс Понд Роуд. Затем припоминаю, что мы вышли из нее, пересели в другую тачку и направились обратно в сторону Стоук Ньюингтон. Гари начал смеяться, и говорил без умолку, словно закинулся спидом.

— Ты видел долбанную голову этого козла?

Я чувствовал себя так, как будто вмазался героином.

— Видел, да? — переспросил он, затем схватил мое запястье. — Джок, мне действительно жаль, блядь, дружище, жаль, что ты оказался вовлечен. Я не мог сделать этого в одиночку. А я должен был сделать это, Джок, должен был избавиться от этого мудака. Когда я сидел в Скрабс, ты понимаешь, то слышал все о нем. Он крутился все время у нашего дома, охаживая Мардж, светя на хрен свои чертовы бабки. Мардж раскололась, Джок, рассказала мне всю эту отвратительную историю. Конечно я не виню ее, Джок, не в этом дело, это была моя ошибка, что меня повязали. Я должен был находиться там; любая женщина без гроша в кармане, когда ее мужик загремел на нары, будет соблазнена каким-нибудь задроченным хуем, крутящимся вокруг нее с лаве. И эта пизда измывалась над маленькой Лизой, Джок. Заставляла ее садиться ему на колени, ты просекаешь, что я здесь говорю, Джок? Да? Ты сделал бы то же самое, Джок, только не возражай мне, твою мать, потому что ты тогда окажешься лжецом; если бы это был твой чертов ребенок, ты бы сделал то же самое. Ты и я, мы одно целое, Джок, мы приглядываем друг за другом, мы присматриваем за нашей собственностью. Я сделаю для тебя эти бабки, как только, так сразу, Джок. Я, черт возьми, клянусь, что сделаю это, поверь мне, приятель, я разберусь со всем этим. Я не смог бы поступить по-другому, Джок, это просто мучило, гноилось внутри меня. Я пытался не обращать на это внимания. Вот почему я хотел работать с Уитвортом, просечь всю подноготную этой скотины, увидеть, смогу ли я найти способ, чтобы снова втянуть его в дело. Я думал о том, чтобы изуродовать одного из его детей, как око за око и вся такая чертова поебень. Тем не менее, я не смог бы сделать ничего подобного, Джок, не смог бы поступить так с ребенком, что могло сделать меня немногим лучше этого ублюдочного зверя, этой ничтожной паскуды...

— Да...

— Извини, что втянул тебя в эту разборку, Джок, но как только до тебя дойдет слух о всей этой чертовой хуйне с Уитвортом, ты не сможешь, твою мать так, оставить все как есть. Подставляешь, Гэл, ты станешь говорить; друзья и все такое. Ты был словно моя чертова тень, и это факт. Я пытался сделать так, чтобы ты уловил эти вибрации херовы, но до тебя они не доходили. И я должен был втянуть тебя за здорово живешь, а как же иначе? Вот как тебе нужно воспринимать это, Джок; друзья, партнеры.

Мы ехали ко мне домой. Моя пустынная квартира казалась еще пустыннее даже с двумя находившимися в ней людьми. Я сел на кровать, Гари сел в кресло напротив. Я включил радио. Невзирая на тот факт, что она забрала свое барахло и смоталась несколько месяцев тому назад, здесь по-прежнему оставались следы ее присутствия; перчатка, шарф, постер, присобаченный ею к стене, эти русские куклы, купленные нами на Ковент Гарден. Наличие этих предметов всегда принимало преувеличенные, угрожающие размеры во время стресса. Теперь они казались всеподавляющими. Гари и я сидели, пили неразбавленную водку и ждали новостей.

Прождав немного, Гари поднялся и пошел отлить. Когда он вернулся, то в руках его оказался обрез. Он снова сел обратно в кресло напротив меня. Его пальцы выстукивали марш по узкому стволу. Когда он заговорил, его голос казался странным, отстраненным и бесплотным.

— Ты видел его лицо, Джок?

— Это, блядь, не смешно, Гэл, ты ублюдочная глупая пизда! — прошипел я, и гнев, в конце концов, прорвался сквозь мой одуряющий страх.

— Да, но его лицо, Джок. Это чертово льстивое гнусное лицо. Это правда, Джок, люди меняются, когда ты наставляешь на них ствол.

Он глядел прямо мне в глаза. Теперь обрез был направлен на меня.

— Гэл... хары выебываться, мужик, хватит...

Я не мог дышать, я чувствовал, как дрожат мои кости; от ступней до макушки все мое тело рожало в вибрирующем, болезненном ритме.

— Да, — протянул он. — Люди меняются, когда ты наставляешь на них ствол.

Оружие по-прежнему смотрело на меня. Он перезарядил его, когда замочил того козла. Я знал это.

— Я слышал, что ты довольно часто навещал мою жену, когда я сидел, приятель, — сказал он мягко ласковым тоном.

Я пытался сказать что-то, пытался объяснить, оправдаться, но мой голос застрял у меня в глотке, когда его палец нажал на спусковой крючок.

ЕВРОТРЭШ

Я был настроен против всего и против всех. Я не хотел видеть людей вокруг себя. Такая неприязнь не была следствием какой-то сильной изнуряющей тревоги; а была просто зрелым признанием моей собственной психологической ранимости и отсутствия качеств, необходимых для поддержания с кем-то дружеских отношений. Разные мысли боролись за место под солнцем в моем перегруженном мозгу точно так же, как я отчаянно старался придать им какой-нибудь порядок, могущий послужить стимулом для моей вялой и апатичной жизни.

Для других Амстердам был волшебным местом. Жаркое лето; молодые люди, наслаждающиеся достопримечательностями города — олицетворения индивидуальной свободы. Для меня же он был скучной чередой размытых теней. Яркий солнечный свет раздражал меня и я редко выбирался из дома до наступления темноты. Днем я смотрел по телевизору программы на английском и голландском и курил много марихуаны. Рэб оказался далеко не гостеприимным хозяином. Абсолютно не чувствуя своей нелепости, он сообщил мне, что в Амстердаме известен под именем Робби.

Отвращение ко мне Рэба/Робби казалось вспыхивало ярким пламенем за маской его лица, выкачивая кислород из маленькой передней, в которой я устроил себе лежбище. Я замечал, как мускулы его скул дергались в едва сдерживаемой ярости, когда он приходил домой — грязный, мрачный и усталый от тяжелой физической работы, — и находил меня, размякшего перед ящиком с привычным косяком в руке.

Я был обузой. Я провел здесь всего четырнадцать дней, будучи три недели на чистяке. Физические симптомы отнятия пошли на убыль. Если можешь продержаться месяц, у тебя есть шанс. Тем не менее, я чувствовал, что пришло время подыскать себе свою квартиру. Моя дружба с Рэбом (теперь, разумеется, переименованным в Робби) не выжила бы на основе смоделированной мною односторонней эксплуатации. А что еще того хуже — мне было на все насрать.

Однажды вечером, примерно через две недели после того, как я у него поселился, Рэб решил, что с него достаточно.

— Когда ты соберешься начать искать работу, мужик? — спросил он с явно напускным безразличием в голосе.

— Я ищу, приятель. Вчера прошвырнулся по городу, попробовал поискать кое-какие мазы, понимаешь? — неприкрытая ложь, сказанная мной с изобретательной искренностью.

Так мы и жили — наигранная цивилизованность с подтекстом обоюдного антагонизма.

Я сел на 17-й трамвай, шедший в центр из небольшого депрессивного квартала Рэба/Робби в западном секторе. Ничего и никогда не происходит в таких местах, как наше, голландцы называют их Slotter Vaart; Везде панельные стены и бетон. Один бар, один супермаркет, один китайский ресторан. Везде одно и то же. Необходим центр города, чтобы уловить дух места. Я мог опять вернуться в Уэстер Хэйлис или на Кингсмид, в одно из тех мест, от которых я и смотался сюда. Только убежать мне не удалось. Один мусорный бак в трущобах в стороне от action strasser ничем не отличается от множества других, и не важно, в каком городе он находится.

В своем нынешнем душевном состоянии я ненавидел любое общение с людьми. И Амстердам — скверное место в такой ситуации. Не успел я задымить в Дамраке, как тут же ко мне пристали. Я ошибся, начав озираться по сторонам, пытаясь сориентироваться.

— Француз? Американец? Англичанин? — спросил меня парень арабского вида.

— Отъебись, — прошипел я.

Даже уйдя от него в английский книжный магазин, я мог слышать его голос, перечисляющий наркоту в ассортименте.

— Гашиш, героин, кокаин, экстази...

Предполагая расслабиться во время осмотра книг, я оказался поставленным перед внутренней дилеммой: спереть ли книжку? Решив этого не делать, я вышел, опасаясь, что желание станет нестерпимым. Довольный собой, я прошел через Площадь Дама в глубь квартала красных фонарей. Холодные сумерки сгустились над городом. Я прогуливался, наслаждаясь наступлением темноты. На боковой от канала улочке, рядом с тем местом, где в окнах сидят шлюхи, мне навстречу с угрожающей скоростью шагал мужчина. Я быстро решил схватить его за шею и задушить на месте, если он попытается завести со мной разговор. С этим кровожадным намерением я сфокусировал внимание на его адамовом яблоке, и мое лицо исказила презрительная усмешка, когда я увидел, что его холодные глаза насекомого медленно наполнились страхом от дурного предчувствия.

— Время... у вас есть часы? — боязливо спросил он.

Я резко мотнул головой, решительно шагая мимо него, и ему пришлось выгнуть свое тело, чтобы не столкнуться со мной и не свалиться на мостовую. На Варместраат уже было не так легко. Молодая шпана устроила ряд уличных драк; фаны Аякса и Зальцбурга. Кубок УЕФА. Да. Я не мог вынести суеты и криков. Шум и движение нервировали меня больше, чем сама угроза насилия. Следуя линии наименьшего сопротивления, я свернул на боковую улочку и зашел в полутемный бар.

Тихий, спокойный райский уголок. Кроме темнокожего мужчины с желтыми зубами (я никогда еще не видел настолько желтые зубы), увлеченно игравшего в пинболл, единственными обитателями этого места были бармен и женщина, сидевшая на стуле у барной стойки. Они распивали бутылку текилы, и их смех и интимное поведение указывали, что их отношения давно перешли черту обыденного общения обслуги с клиентом.

Бармен наливал женщине стопку текилу. Они были слегка пьяны, выставляя напоказ свой приторный флирт. Мужчине потребовалось какое-то время, чтобы, наконец, заметить мое присутствие в баре. На самом деле, той женщине пришлось привлечь его внимание ко мне. В ответ, глядя на нее, он лишь смущенно пожал плечами, хотя было очевидно, что ему наплевать на меня. И еще я почувствовал, что был для него помехой.

В определенных состояниях сознания я был бы оскорблен этим пренебрежением и, несомненно, начал бы качать права. В некоторых других состояниях я сделал бы гораздо больше. В настоящий же момент я радовался, что меня игнорируют, это лишь подтверждало, что я был положительно невидим, чего и добивался. Мне было все по барабану.

Я заказал Хайнекен. Женщина, казалось, хотела втянуть меня в их беседу. Я же намеревался избежать контакта. Мне нечего было сказать этим людям.

— Ну и откуда же ты приехал с таким акцентом? — засмеялась она, пронизывая меня своим рентгеновским взглядом.

Когда ее глаза встретились с моими, я тут же углядел тип человека, который, несмотря на кажущуюся дружелюбность, инстинктивно желает манипулировать людьми. Возможно, я попросту увидел свое отражение. Я улыбнулся.

— Из Шотландии.

— Правда? Откуда? Глазго? Эдинбург?

— На самом деле отовсюду, — ответил я вкрадчиво пресыщенным голосом.

Какое значение имело, из каких неразличимых говеных городов и трущоб я выполз, когда рос в этой скучной и отвратительной маленькой стране?

Она засмеялась, даже задумалась на мгновение, как будто я сказал что-то действительно стоящее.

— Отовсюду, — повторила она, — прямо как я. Отовсюду.

Она представилась как Крисси. Ее бойфренда, или того, кто ухлестывая за ней, собирался стать ее бойфрендом, звали Ричардом. Из-за барной стойки Ричард украдкой кидал на меня обиженные взгляды, пока я не повернулся к нему лицом, уловив его гримасы в зеркале. Он ответил утиным качанием головы, сопровождаемым словом «Привет», расстроенным шипением и неловким пощипыванием своей крысиной бородки на покрытом оспинами лице, скорее подчеркивающей, а не скрывающий лунный пейзаж, из которого она росла.

Крисси болтала в беспорядочной, экспансивной манере, высказываясь об окружающем мире и приводя показательные примеры из своей жизни в качестве доказательства своих суждений. У меня есть привычка — смотреть на голые руки людей. Руки Крисси были испещрены следами заживших царапин; вроде тех, которые остаются после трансплантации тканей для сокрытия швов. Еще более заметными были следы от порезов, свидетельствовавшие своей глубиной и расположением больше о ненависти к самой себе, о реакции на глубокое разочарование, а никак не о серьезной попытке самоубийства. Ее лицо было открытым и живым, но в ее водянистых глазах просматривался аспект униженности, обычный для травмированных людей. Я читал ее как старую потертую карту всех мест, где ты не хочешь побывать: наркомания, умственное расстройство, наркопсихоз, сексуальная эксплуатация. В Крисси я видел ту, кому не нравится ни этот мир, ни она сама, и она пытается улучшить свое положение с помощью ебли и наркоты, не понимая, что только осложняет себе жизнь, усугубляя проблему. Я и сам был знаком с некоторыми из тех мест, в которых побывала Крисси. Но она выглядела так, словно была очень плохо снаряжена для подобных путешествий и, похоже, задерживалась там намного дольше, чем другие.

В данный момент ее проблемы заключались в выпивке и Ричарде. Моей первой мыслью было то, что она заслуживала обоих. Я нашел Крисси довольно омерзительной. Ее тело было покрыто слоем твердого жира вокруг живота, лодыжек и бедер. В ней я видел забитую женщину, чье единственное сопротивление эффекту среднего возраста заключалось в решении носить молодежную одежду, слишком облегающую и откровенную для ее мясистой фигуры.

Ее одутловатое лицо флиртующе cтроило мне ужимки. Меня слегка поташнивало от этой женщины; она лишилась привлекательности, но бессознательно продолжала пытаться демонстрировать давно потерянный сексуальный магнетизм, словно не замечая гротескной водевильной карикатурности того, что его подменило. Именно тогда, как парадоксально это не звучит, ужасный импульс, скорее всего берущий начало из внутренностей моих гениталий, поразил меня: этот человек, к которому я испытываю отвращение, эта женщина станет моей любовницей.

Почему же это должно было случиться? Наверное из-за моей естественной извращенности; возможно Крисси была тем странным театром, где отвращение встречается с привлекательностью. Может быть, я восхищался ее упрямому нежеланию признаться в безжалостном увядании ее возможностей. Она вела себя так, словно новые, будоражащие, восхитительные события ждали ее за углом, несмотря на все доказательства обратного. Я чувствовал беспричинное желание, как и обычно при встрече с таким типом людей, тряхнуть ее и выкрикнуть правду ей в лицо: «Ты — бесполезный, уродливый кусок мяса. Твоя жизнь до сих пор была безнадежной и отвратительной, и впредь она станет только еще хуже. Перестань лгать самой себе».

Переполняемый конфликтующей массой эмоций я активно презирал каких-то людей, одновременно планируя их соблазнение. Только гораздо позже я признавал, к своему ужасу и стыду, что эти чувства ни капли не конфликтовали. На этот раз, тем не менее, я не был уверен, флиртовала ли Крисси со мной или лишь поддразнивала этого убогого Ричарда. Возможно, она и сама не была в этом уверена.

— Мы завтра едем на пляж. Ты просто обязан поехать с нами, — заявила она.

— Было бы замечательно, — широко улыбнулся я и лицо Ричарда потеряло цвет.

— Мне, возможно, придется работать... — нервно заикнулся он.

— Ну, тогда, если ты нас не повезешь, мы поедем сами! — она жеманно улыбнулась в манере маленькой девочки — тактика, часто используемая шлюхами, которой она, несомненно, когда-то была, пока обладала внешностью, приносящей деньги.

Я безусловно врывался в раскрытые ворота.

Мы выпили еще и поговорили, пока все более нервничающий Ричард не закрыл бар, а потом пошли в кафе немного дунуть. Время нашего свидания было окончательно определено; я жертвовал своей ночной жизнью ради дневных пляжных забав с Крисси и Ричардом.

На следующий день, Ричард был очень напряженный, когда вез нас на пляж. Я получал удовольствие, смотря, как белели костяшки его пальцев, сжимавших руль, когда Крисси, изогнувшись на переднем сиденье, завела со мной фривольный и относительно кокетливый разговор. Любая глупая шутка или несмешной анекдот, лениво слетавшие с моих губ, встречались взрывами неистового хохота со стороны Крисси, в то время как Ричард страдал в напряженном молчании. Я мог чувствовать, как ненависть ко мне возрастала по нарастающей, сокрушая его, срывая дыхание, помрачив его мыслительный процесс. Я чувствовал себя как проказливый ребенок, увеличивающий громкость на телевизоре с единственной целью разозлить взрослых.

Он невольно осуществил некоторое подобие мести, когда вставил в магнитофон кассету с Carpenters. Я корчился от дискомфорта, пока они с Крисси хором подпевали.

— Такая ужасная потеря, Кэрен Карпентер, — серьезно сказала она. Ричард кивнул, угрюмо соглашаясь.

— Жалко, не правда ли, Юэн? — спросила Крисси, желая включить меня в их странный мини-фестиваль скорби по поводу этой мертвой поп-звезды.

Я улыбнулся в доброжелательной, но слегка наплевательской манере.

— Мне насрать. По всему миру есть люди, которым нечего есть. Почему я должен испытывать сожаление по поводу сверхпривилегированной ебанутой янки, которую так много трахали, что она оказалась не в состоянии донести ложку жратвы до своего рта?

Последовало удивленное молчание. Наконец Крисси заныла:

— У тебя гадкий, циничный ум, Юэн!

Ричард чистосердечно согласился, не в силах скрыть свое удовольствие от того, что я расстроил ее. Он даже стал подпевать песенке «Top of the World». После этого они с Крисси начали что-то говорить на голландском и хихикать.

Меня не возмутило это временное отлучение. По правде говоря, я наслаждался их реакцией. Ричард попросту не понимал тип таких людей, как Крисси. Я чувствовал, что ее привлекали уродство и цинизм, потому что она считала себя способной изменить людей. Во мне она видела вызов. Раболепное ухаживание Ричарда иногда забавляло ее, но все же он был подобен коротким каникулам, а не постоянному сидению дома, совершенно пресному и скучному. Пытаясь стать таким, по его мнению, как она хочет его видеть, он не оставил ей ничего для изменения, не давая получить ей удовлетворение от действительно сильного влияния на отношения друг с другом. А покамест она будет держать этого дурака рядом на привязи, чтобы он потакал ее безграничному тщеславию.

Мы лежали на пляже. Мы кидали друг другу мяч. Это было некоей карикатурой на то, что люди делают на пляже. Я начал чувствовать себя неудобно от этой ситуации и жары и пошел полежать в теньке. Ричард бегал вокруг в своих обрезанных джинсах; загорелый и атлетичный, несмотря на слегка вздутый живот. Крисси выглядела смущающе дряблой.

Когда она пошла за мороженым, впервые оставив меня с Ричардом наедине, я почувствовал, что слегка начинаю нервничать.

— Она изумительна, не правда ли! — с энтузиазмом заявил он.

Я с неохотой улыбнулся.

— Крисси через многое прошла.

— Да, — признал я. Это я уже и сам понял.

— Я к ней отношусь совсем не так, как к другим женщинам. Я давно с ней знаком. Иногда мне кажется, что ее надо защищать от нее самой.

— Это слишком концептуально для меня, Ричард.

— Ты знаешь, о чем я. Ты прячешь руки.

Я почувствовал, как моя нижняя губа искривилась в инстинктивной обиде. Детская, абсолютно нечестная ответная реакция кого-то, кто на самом деле не был обижен, но делает вид, что обижен, чтобы оправдать грядущую агрессию к собеседнику или заставить его заткнуться. Для меня такое поведение было вторым "я". Я был доволен тем, что он чувствовал, будто выяснил все обо мне; с иллюзией власти надо мной он станет дерзким и потому неосторожным. А я подловлю момент и вырву у него сердце. Он не был такой уж сложной мишенью, лежа рядом на рукаве своей рубашки. Во всей этой ситуации мои с Ричардом отношения были настолько же важны, насколько и отношения между мной и Крисси — в каком-то смысле она была местом битвы, на котором развернулась наша дуэль. Наша естественная антипатия, возникшая при первой встрече, прошла тепличный период в оранжерее продолжавшегося контакта. За поразительно короткое время она распустилась в полноценную ненависть.

Ричард нисколько не раскаивался в своем бестактном замечании. Напротив, он продолжил атаку, пытаясь создать из меня подходящую фигуру для своей ненависти:

— Мы, голландцы, отправились в Южную Африку. Вы, британцы, угнетали нас. Вы засунули нас в концлагеря. Вы придумали концлагеря, а не нацисты. Это вы их научили этому, так же как и вы научили их геноциду. Вы были более эффективны с маори в Новой Зеландии, чем Гитлер с евреями. Я не оправдываю то, что буры делают в Южной Африке. Никогда. Никоим образом. Но вы, британцы, заложили ненависть в их сердца, сделали их жестокими. Угнетение порождает угнетение, а не разрешение конфликта.

Я почувствовал прилив злости. Меня почти подмывало толкнуть речь, что я шотландец, а не британец, и Шотландия была последней оккупированной колонией Британской Империи. Хотя я сам в это не особенно верю — шотландцы угнетают сами себя своей одержимостью по поводу англичан, которая и порождает у них ненависть, страх, раболепство, зависимость и презрение. Кроме того, я не собирался ввязываться в спор с этим самовлюбленным идиотом.

— Не могу утверждать, что знаю много о политике, Ричард. И все же, мне кажется, что твой анализ отдает субъективностью.

Я встал, улыбаясь Крисси, вернувшейся со стаканчиками с Хаген-Дазом, украшенными на верхушке затейливой розочкой.

— Ты знаешь кто ты, Юэн? Знаешь? — приставала она.

Крисси явно обдумывала какую-то тему, пока ходила за мороженым. Теперь она обрушит свои наблюдения на нас. Я пожал плечами.

— Посмотрите-ка на этого Мистера Клевого. Везде бывал, все пробовал. Ты точно такой же, как Ричард и я. Бездельничаешь и гуляешь. Куда это ты собирался ехать после Амстердама?

— На Ибицу или Римини, — ответил я.

— Туда, где рейверские тусовки и экстази, — заключила она.

— Там хорошие тусовки, — кивнул я. — Побезопаснее джанка.

— Это, может, и правда, — сказала она раздражительно, — но ты просто Евротрэш, Юэн. Мы все такие. Сюда примывает всякое отребье. Амстердамский порт. Мусорный бак для европейского хлама.

Я улыбнулся и достал новую бутылку Хайнекена из корзинки Ричарда.

— За это стоит выпить. За Евротрэш! — провозгласил я тост.

Крисси с энтузиазмом ударила своей бутылкой по моей. Ричард неохотно присоединился к нам.

Ричард, конечно же, был голландцем, но вот акцент Крисси было гораздо сложнее определить. У нее временами появлялся Ливерпульский выговор, наводивший на мысль о каком-то непонятном гибриде английского и французского среднего класса, хотя я был уверен, что этот акцент напускной. И все же я вообще не собирался спрашивать, откуда она, чтобы не дать ей возможность ответить: отовсюду.

Когда мы тем вечером вернулись в Дам, я мог заметить, что Ричард страшится худшего. В баре он тщетно пытался споить нас, отчаянно стараясь свести то, что должно было случиться, к нулю и облому. Его лицо приняло измученное выражение. Я собирался домой вместе с Крисси. Это было настолько очевидно, что она могла с таким же успехом дать объявление в газете.

— Я так устала, — зевнула она. — Это все морской воздух. Проводишь меня домой, Юэн?

— Почему бы тебе не подождать, пока я закончу работу? — простонал в отчаянии Ричард.

— О, Ричард. Я совершенно измотана. Не беспокойся, Юэн доведет меня до станции, да?

— Где ты живешь? — прервал ее Ричард, обращаясь ко мне, пытаясь получить хоть долю контроля над событиями.

Я приподнял ладонь руки, отмахнувшись от его вопросов, и повернулся обратно к Крисси.

— Это самое меньшее, что я могу сделать после того, как вы с Ричардом позволили мне сегодня так хорошо провести время. Кроме того, мне тоже пора спать, — продолжил я низким, маслянистым голосом, позволяя ленивой усталой улыбке появиться на моем лице. Крисси чмокнула Ричарда в щеку.

— Я позвоню тебе завтра, детка, — сказала она, смотря на него так, как мать смотрит на недовольного ребенка.

— Спокойной ночи, Ричард, — улыбнулся я, когда мы уже уходили.

Я распахнул дверь для Крисси, и когда она вышла, оглянулся назад, посмотрел на измученного дурака за барной стойкой, подмигнул ему, приподняв брови:

— Сладких снов.

Мы прошли через квартал красных фонарей, через каналы Вурбург и Ахтербург, наслаждаясь свежим воздухом и городской суетой.

— Ричард невероятно ревнив. Так раздражает, — задумчиво сказала Крисси.

— Нет сомнений, что его сердце в правильном месте, — отозвался я.

Мы шли к Центральной Станции в полнейшей тишине, к тому самому месту, где останавливался трамвай Крисси. Она жила прямо за стадионом Аякса. Я решил, что пришло время огласить мои намерения. Я повернулся к ней и сказал:

— Крисси, я хочу провести эту ночь с тобой.

Она посмотрела на меня с полузакрытыми глазами и выдвинутой вперед челюстью.

— Я думала, что ты захочешь, — самодовольно ответила она. Крисси обладала просто потрясающим высокомерием.

Дилер, стоявший на мосту над Ахтербургским каналом, окинул нас своим взглядом. Демонстрируя тонкое понимание нужного времени и знание рынка, он прошипел: «Экстази для секса». Крисси вскинула брови и стала было останавливаться, но я потащил ее дальше. Говорят, что экстази хорош для ебли, но лично я под ним могу только танцевать и обниматься. Да и вообще, мой последний раз был так давно, что мои яйца попросту распирало от желания. Последнее, что мне было нужно, так это афродизиак. Крисси мне не нравилась. Мне нужен был трах; все просто. Джанк имеет тенденцию накладывать сексуальный мораторий на потребителя и пост-героиновое сексуальное пробуждение захватывает тебя без всякой пощады — зуд, который только и ждет, чтобы его почесали. Мне надоело сидеть и дрочить в передней Рэба/Робби, распространяя затхлый мускусный запах спермы, смешивающейся с дымом гашиша.

Крисси делила квартиру с нервной смазливой девушкой, Маргрит, которая постоянно кусала свои ногти, закусывала нижнюю губу и говорила на беглом голландском и медленном английском. Мы немножко поболтали, потом мы с Крисси направились к кровати в ее спальне в пастельных тонах.

Я начал целовать и трогать ее, и мысли о Ричарде не покидали меня ни на секунду. Я не хотел сексуальных игр, я не хотел заниматься любовью, не с этой женщиной. Я хотел выебать ее. Сейчас же. Единственной причиной, по которой я лапал ее, был Ричард; полагая, что потратив время на это и сделав все должным образом, я добьюсь большего контроля над ней, тем самым получив возможность доставить ему больше неприятностей.

— Трахни меня... — прошептала она.

Я откинул одеяло и непроизвольно скривился, увидев ее влагалище. Оно было ужасным: воспаленное и в шрамах. Она слегка смутилась и застенчиво объяснила:

— Мы с подружкой забавлялись игрой... с пивными бутылками. Просто все немножко вышло из-под контроля. У меня здесь все воспалено... — она потерла свою промежность, — трахни меня в попку, Юэн, мне это нравится. У меня тут есть вазелин.

Она нагнулась над спальным столиком и вытащила банку с KY. Она начала намазывать мой эрегированный член.

— Ты ведь не будешь возражать? Сунуть мне в попку? Давай любить друг друга как животные, Юэн... мы и есть животные, Евротрэш, помнишь?

Она перевернулась и стала намазывать вазелином свою задницу, начиная со складок, а затем и саму дырку. Когда она закончила, я засунул ей палец, проверяя на дерьмо. Против анального секса я ничего не имею, но терпеть не могу дерьма. Дырка была чистой, кроме того, гораздо симпатичнее ее пизды. Ее будет гораздо приятнее пялить туда, чем в воспаленную разодранную щелку, испещренную шрамами. Игры с вылизыванием. На хуй. С Маргрит? Уверен, что нет! Даже отстранясь от эстетики, я боялся кастрации, представляя ее дырку полной битого стекла. Мне хватит и ее задницы.

Она, несомненно, делала это раньше много раз — настолько легко я вошел в ее задницу. Я схватил ее тяжелые ягодицы обеими руками, в то время как ее отвратное тело прогибалось передо мной. Думая о Ричарде, я прошептал ей:

— Я думаю, что тебя надо защищать от тебя самой.

Я агрессивно дергался и был шокирован, увидев свое отражение в зеркале — перекошенное, ухмыляющееся, уродливое лицо. Энергично потирая свою воспаленную пизду, Крисси кончила, ее толстые складки болтались из стороны в сторону, когда я выпустил свою струю ей в ректум.

После секса я почувствовал сильное омерзение. Просто лежать рядом с ней было пыткой. Тошнота почти овладела мной. В какой-то момент я попытался отвернуться от нее, но она обняла меня своими большими рыхлыми руками и прижала к своим грудям. И я лежал, истекая холодным потом, переполняемый отвращением к самому себе, сжатый между ее грудей, которые оказались на удивление маленькими для ее телосложения.

В течение нескольких недель мы с Крисси продолжали трахаться, всегда в той же позиции. Раздражение Ричарда при виде меня увеличивалось прямо пропорционально этим сексуальным занятиям, и хотя я и согласился с Крисси не рассказывать Ричарду о наших с ней отношениях, они были более или менее открытым секретом. При любых других обстоятельствах я бы потребовал прояснить роль этого пиздострадальца в нашей тусовке. Впрочем, я уже планировал оградить себя от общения с Крисси. Для этого, рассуждал я, лучше всего было держать Крисси и Ричарда вместе. Странно было то, что у них, казалось, не было широкого круга близких друзей, только поверхностные знакомства с такими типами, как Сайрус, мужик, игравший в пинболл в баре Ричарда. Принимая это во внимание, последнее, что я хотел сделать — это настроить их друг против друга. Если это произойдет, я никогда не смогу избавиться от Крисси, не доставив этой неуравновешенной суке сильной боли. Какие бы у нее не были недостатки, этого ей больше не надо было.

Я не обманывал Крисси; и сейчас, вспоминая обо всем, не пытаюсь оправдаться перед самим собой за то, что случилось. Я могу это сказать с полной уверенностью, и точно помню наш разговор в кафе на Утрехтстраат. Крисси была очень самонадеянна и строила планы о том, как я перееду к ней жить. Это было вызывающе неуместно. Тут же я открыто высказал ей то, что исподволь говорил своим отношением к ней в течение всего нашего знакомства, и она бы поняла это, если бы только удосужилась заметить.

— Не ожидай от меня того, чего я не могу тебе дать, Крисси. Ты тут не при чем. Все дело во мне. Я не могу быть связан серьезными отношениями. Я никогда не смогу стать тем, кем ты хочешь меня видеть. Я могу быть другом. Мы можем трахаться. Но не проси меня дать тебе нечто большее. Я не могу.

— Кто-то, должно быть, причинил тебе действительно сильную боль, — сказала она, покачивая головой, выдыхая гашишный дым над столом.

Она пыталась превратить свое чувство обиды в жалость ко мне, и у нее это плохо получалось.

Я помню наш разговор в кафе так хорошо потому, что он произвел на нее совершенно противоположный эффект, нежели я рассчитывал. Ее стало тянуть ко мне еще сильнее; как будто я бросил ей новый вызов.

Такова была правда, но, возможно, далеко не вся. Я не мог жить с Крисси. Никогда нельзя возбудить в себе чувство там, где его нет. Но наступило время перемен. Я ощутил себя физически и ментально сильнее, почувствовал готовность раскрыться, готовность содрать с себя непрошибаемую скорлупу замкнутости. Оставалось только найти подходящего человека.

Я получил работу портье-то-портье-се в маленьком отеле в Дамраке. Долгие рабочие часы тянулись без всякого общения и я проводил его за чтением или просмотром телепрограмм, осторожно шикая на молодого пьяницу или обкуренных гостей, бродивших по отелю в любое время дня и ночи. Днем же я начал посещать уроки голландского.

К облегчению Рэба/Робби я съехал с его квартиры и поселился в комнате в красивом домике, почти примыкающем к узенькому каналу Йордаан. Домик был новым, недавно полностью перестроенным по причине того, что предыдущее здание обвалилось и съехало в рыхлый песок Амстердамской почвы, но, несмотря на новизну, он был построен в том же традиционном стиле, что и его соседи. И плата была на удивление по карману.

После того, как я переехал, Рэб/Робби опять стал походить на себя прежнего. Он стал более дружелюбным и общительным по отношению ко мне, приглашал меня выпить или покурить, познакомиться с его друзьями, которых до этого он держал подальше от меня, опасаясь, что они будут испорчены этим джанки. Все его друзья были словно перенесены машиной времени из шестидесятых, курили гашиш и до смерти боялись «тяжелой наркоты». Хотя у меня не было так много свободного времени, мне было приятно по новой наладить отношения с Рэбом/Робби. Одним субботним днем мы сидели в кафе Флойд и почувствовали себя вполне комфортабельно для того, чтобы выложить свои карты на стол.

— Я рад видеть, что ты, наконец, устроился, — сказал он. — Ты был в полной жопе, когда только приехал сюда.

— Спасибо тебе за то, что ты приютил меня, Рэб... Робби, но ты был не самым гостеприимным хозяином, должен тебе сказать. У тебя была такая кислая физиономия, когда ты возвращался вечерами домой.

Он улыбнулся.

— Я понимаю, о чем ты говоришь. Наверно, я заставил тебя чувствовать себя еще хуже. Но ты испугал меня, понимаешь? Я работаю, как последний пидор весь день, прихожу домой, и там сидит этот обдолбанный уебок, пытающийся слезть с иглы... понимаешь, я думал, типа, кого я сюда затащил, чувак?

— Да. Я полагаю, что производил отталкивающее впечатление и был немногим лучше кровопийцы.

— Нет, ты не был настолько плох, — заключил он, весь размякший от нашего разговора. — Я уж слишком напрягся. Просто, смотри так, я такой парень, которому нужно его собственное личное пространство, просекаешь?

— Я могу понять это, приятель, — сказал я, ухмыляясь, и проглатывая кусок космопирожка. — Я улавливаю посланные тобой космические вибрации.

Рэб/Робби засмеялся и сильно затянулся сплиффом. Он вообще раздобрел.

— Ты знаешь, мужик, я ведь точно вел себя как говнюк. Весь этот бред с Робби. Зови меня так, как ты меня всегда звал. Как в Шотландии, в Толлкроссе. Рэб. Вот кто я. Вот кем я всегда буду. Рэб Доран. Бунтари Толлкросса. БТК. Пиздатые были времена, а?

На самом деле то были довольно поганые времена, но дом всегда кажется привлекательнее тогда, когда ты вдали от него, и в особенности, когда он вспоминается в дымке гаша. Словно сговорившись, я присоединился к его фантазиям, мы поностальгировали, выдув еще больше косяков перед тем, как отправиться по барам, где мы нажрались до свинячьего визга.

Несмотря на реанимацию нашей дружбы, я проводил с Рэбом очень мало времени, в основном из-за работы. Днем, если я не ходил учиться языку, я зубрил грамматику или спал перед ночной сменой. Среди жильцов в нашей квартире была одна женщина по имени Валерия. Она помогала мне осваивать голландский, в изучении которого я начал добиваться больших успехов. Мое знание разговорных французского, испанского и немецкого также быстро улучшалось из-за большого количества туристов, с которыми мне приходилось общаться в отеле. Валерия стала хорошим другом; и что еще важнее — у нее была подружка по имени Анна, в которую я влюбился.

Это было прекрасное время. Мой цинизм испарился и жизнь стала видеться приключением с неограниченными возможностями. Само собой разумеется, я перестал встречаться с Крисси и Ричардом и редко появлялся в районе красных фонарей. Они казались остатками гнусного и грязного периода моей жизни, периода, с которым я навсегда покончил. Я больше не испытывал желания и надобности намазывать свой член вазелином, чтобы погрузить его в дряблую задницу Крисси. У меня была красивая молодая подружка, с которой я мог заниматься любовью, и именно этим мы и занимались большую часть дня перед тем, как я выходил на свою вечернюю работу, еле волоча ноги от секса.

Без преувеличения, жизнь была идиллической на протяжении всего оставшегося лета. Все это изменилось одним днем; теплым, ясным днем, когда мы с Анной сидели на центральной площади Дама. Я весь сжался, когда увидел Крисси. Она направлялась в нашу сторону. На ней были темные очки и она казалась еще более обрюзгшей, чем раньше. Она была нарочито вежливой и настояла на том, чтобы мы сходили в бар Ричарда на Вормесстраат и пропустили по маленькой. Я неохотно согласился, решив, что отказ может послужить причиной истерики.

Ричард был искренне рад тому, что у меня подружка и она не Крисси. Я никогда не видел его более открытым. Я чувствовал себя слегка виноватым за то, что подверг его таким пыткам. Он рассказал мне про свой родной город, Утрехт.

— Какие известные люди вышли из Утрехта? — мягко подкалывал я его.

— О, куча народа.

— Да? Назови одного?

— Гммм... ну, Джеральд Ваненбург.

— Чувак из ПСВ?

— Да.

Крисси злобно посмотрела на нас.

— Кто такой чертов Джеральд Ваненбург? — резко сказала она, повернулась к Анне и подняла брови, как будто мы с Ричардом сказали какую-то глупость.

— Знаменитый футболист, игрок сборной — промямлил Ричард. Пытаясь разрядить обстановку, он добавил. — Он когда-то встречался с моей сестрой.

— Могу поспорить, ты бы хотел, чтобы он не с ней, а с тобой встречался, — зло ответила Крисси.

На некоторое время воцарилось зловещее молчание, пока Ричард не принес стопки с текилой.

Крисси все время крутилась вокруг Анны. Она поглаживала ее обнаженные руки, не переставая говорить ей, какая она красивая и стройная. Анна скорее всего смутилась, но не подавала виду. Мне была неприятна эта толстая жаба, лапающая мою подружку. Она становилась все более агрессивной с каждой выпитой рюмкой. Вскоре она начала расспрашивать, как у меня дела, и чем я сейчас занимаюсь. Ее тон был вызывающим.

— Вот только мы его почти не видим в последнее время, да, Ричард?

— Успокойся, Крисси... — ответил Ричард, чувствуя себя явно неловко.

Крисси погладила Анну по щеке. Анна смущенно улыбнулась.

— Он тебя трахает так же, как меня? В твою маленькую красивую попку? — спросила она.

У меня было такое чувство, как будто с моих костей сорвали кожу. Лицо Анны исказилось, и она повернулась ко мне.

— Я думаю, что нам лучше уйти, — сказал я.

Крисси швырнула в меня пивной кружкой и стала оскорблять. Ричард вцепился в нее, не отпуская от барной стойки, иначе бы она ударила меня.

— ЗАБИРАЙ СВОЮ МАЛЕНЬКУЮ БЛЯДЬ И УЕБЫВАЙ! НАСТОЯЩИЕ БАБЫ ТЕБЕ НЕ ПО ДУШЕ, ДЖАНКИ ХУЕВ! ТЫ ЕЙ ПОКАЗЫВАЛ СВОИ РУКИ?

— Крисси... — слабо начал я.

— УЕБЫВАЙ! УЕБЫВАЙ ОТСЮДА! ТРАХАЙ СВОЮ МАЛЕНЬКУЮ ДЕВОЧКУ, ЕБАНЫЙ ПЕДОФИЛ! Я НАСТОЯЩАЯ, Я НАСТОЯЩАЯ ЖЕНЩИНА, МУДАК!

Я буквально вытолкнул Анну из бара. Сайрус обнажил свои желтые зубы и невозмутимо пожал своими широкими плечами. Я обернулся и увидел, как Ричард успокаивает Крисси.

— Я настоящая женщина, а не какая-то маленькая девочка.

— Ты прекрасна, Крисси. Самая прекрасная, — нежно говорил Ричард.

В каком-то смысле это было благословление. Мы с Анной зашли выпить в другой бар, и я рассказал ей всю правду про Ричарда и Крисси, не утаивая ничего. Я рассказал ей как херово я себя чувствовал, и в какой жопе находился, и как, хотя я ничего ей не обещал, довольно погано обращался с Крисси. Анна все поняла и мы решили забыть этот эпизод. В результате нашего разговора я почувствовал себя еще лучше, и моя последняя маленькая Амстердамская проблема разрешилась.

Странно, но когда через несколько дней я услышал о том, что из Оостердока, рядом с Центральной Станцией, выловили тело женщины, то сразу же подумал о Крисси, она ведь была такой ебнутой. Правда, я быстро забыл об этом. Я наслаждался жизнью или хотя бы пытался наслаждаться, несмотря на то, что обстоятельства работали против нас. Анна поступила в колледж на модельера, и из-за моей ночной работы мы стали вести как корабли во время дрейфа, поэтому я всерьез подумывал подыскать себе другую работу. К тому же я скопил приличную сумму гульденов.

Я в раздумьях валялся на диване, когда услышал настойчивый стук в дверь. Это был Ричард, и как только я открыл дверь, он плюнул мне в лицо. Я был слишком шокирован, чтобы почувствовать злость.

— Ты убийца, твою мать! — прорычал он.

— Что? — я все понял, но не мог это осмыслить. Тысячи импульсов заполнили мое тело, повергнув меня в ступор.

— Крисси мертва.

— Оостердок... это была Крисси...

— Да, это была Крисси. Теперь ты рад?

— НЕТ, МУЖИК... НЕТ! — запротестовал я.

— Лжец! Долбанный лицемер! Ты обращался с ней как с дерьмом. Ты и такие, как ты. Ты скверно поступал по отношению к ней. Использовал ее и выкинул, как грязную тряпку. Воспользовался ее слабостью, ее желанием открыться. Такие люди, как ты, всегда так делают.

— Нет! Это было совсем не так, — взмолился я, зная, что все было точно так, как он описал.

Ричард молча стоял и смотрел на меня. У меня было такое чувство, будто он смотрит сквозь меня, усмотрев нечто, что было мне недоступно. Я прервал молчание, наверное длившееся несколько секунд, хотя казалось, что прошли минуты.

— Я хочу пойти на похороны, Ричард.

Он жестоко ухмыльнулся.

— В Джерси? Ты же туда не поедешь!

— Нормандские острова... — сказал я нерешительно. Я не знал, что Крисси была оттуда. — Я поеду, — заявил я ему.

Я твердо решил поехать. Я чувствовал себя виноватым. Я должен поехать. Ричард окинул меня презрительным взглядом, затем заговорил низким, дрожащим голосом:

— Сент-Хелье, Джерси. Дом Роберта Ле Маршана, отца Крисси. Следующий вторник. Ее сестра уже там, она занималась перевозкой тела.

— Я хочу поехать. А ты?

Он горько усмехнулся.

— Нет. Она мертва. Я хотел ей помочь, когда она была жива.

Он повернулся и пошел прочь. Я смотрел ему вслед, пока его спина не растворилась в темноте, затем вернулся в квартиру, не в состоянии унять дрожь по всему телу.

Мне нужно было добраться до Сент-Хелье ко вторнику. Местонахождение Ле Маршана можно будет выяснить позднее, когда я доберусь до острова. Анна захотела поехать вместе со мной. Я сказал ей, что я совершенно неподходящий компаньон для такого путешествия, но она настояла на своем. Вместе с Анной, терзаемый чувством вины, которое, казалось, просочилось в арендованную мной машину, я проехал через Голландию, Бельгию и Францию к небольшому порту Сент-Мало. Я думал о Крисси, конечно, но одновременно и о других вещах, о которых раньше не задумывался. Начал думать о политике Европейской интеграции, пытаясь понять, хорошо это или плохо. Я пытался сопоставить точку зрения политиков с тем парадоксом, что узрел, проезжая по уродливым дорогам Европы; абсурдная несовместимость с неминуемым политическим объединением. Представления политиков казались еще одной мошеннической схемой для выкачивания денег из населения или очередной попыткой властных структур закрутить гайки. Пока мы не достигли Сент-Мало, мы ели в захудалых придорожных забегаловках. По приезде мы с Анной сняли номер в дешевом отеле и надрались в стельку. Следующим утром мы на пароме отправились в Джерси.

Мы прибыли в понедельник и снова сняли комнату в отеле. В Jersey Evening Post не было никаких объявлений о похоронах. Я достал телефонный справочник и поискал Ле Маршана. В справочнике их было шесть, но только один — Р. Мужчина поднял трубку.

— Алло?

— Алло. Я хотел бы поговорить с Мистером Робертом Ле Маршаном.

— Я Вас слушаю.

— Извините за беспокойство, но мы друзья Крисси и приехали из Голландии на похороны. Мы знаем, что все запланировано на завтра, и хотели бы присутствовать.

— Из Голландии? — мрачно повторил он.

— Да. Мы сейчас в отеле «Гарднер».

— Ну, вы проделали долгий путь, — констатировал он. Его классический, вкрадчивый английский акцент сильно раздражал. — Похороны в десять. Церковь Святого Томаса, кстати, через дорогу от вашего отеля.

— Спасибо, — сказал я, но он уже положил трубку.

Как констатация факта...Казалось, будто для Мистера Ле Маршана все было просто констатацией фактов.

Я чувствовал себя выжатым как лимон. Несомненно, его холодность и неприязнь были следствием предположений, которые он сделал насчет амстердамских друзей Крисси и причины ее смерти; когда ее выловили из дока, в ее желудке нашли кучу барбитуратов.

На похоронах я представился ее матери и отцу. Ее мать была маленькой, иссохшей женщиной, уменьшенной этой трагедией до практически полного небытия. Ее отец выглядел как человек, чувствующий большую вину за случившееся. Я явно ощущал его ощущение краха и ужаса, и это снижало мое чувство вины за свою маленькую, но решающую роль в смерти Крисси.

— Я не хочу лицемерить, — сказал он. — Мы не всегда находили общий язык, но Кристофер был моим сыном, и я любил его.

Я почувствовал комок в груди. В моих ушах зазвенело и кислород, казалось, испарился в атмосфере. Все внешние звуки затихли. Я каким-то образом сумел кивнуть головой, извиниться, и отойти от родственников, собравшихся вокруг могилы.

Я стоял, содрогаясь в замешательстве, и прошлые события вихрем пронеслись в моей голове. Анна крепко обняла меня и остальные наверняка подумали, что я убит горем. Какая-то женщина подошла к нам. Она была более молодой, подтянутой и красивой версией Крисси... Криса...

— Вы знаете, да?

Я стоял, уставившись куда-то вдаль.

— Пожалуйста, только ничего не говорите отцу с матерью. Разве Ричард не сказал вам?

Я отрешенно качнул головой.

— Это убьет маму и папу. Они до сих пор ничего не знают о его перемене... Я привезла тело домой. Попросила постричь его волосы, одеть его в костюм. Я подкупила их, чтобы они ничего не рассказали родителям... это причинит лишь боль. Он не был женщиной. Он был моим братом, понимаете? Он был мужчиной. Таким он родился, таким был похоронен. Все прочее лишь причинило бы боль тем, кто остался. Вы же понимаете? — с мольбой в глазах сказала она. — Крис был в смятении. Здесь у него была полная каша, — она указала на голову. — Бог свидетель, я пыталась. Мы все пытались. Родители могли свыкнуться с наркотиками, даже с гомосексуализмом. Для Кристофера это все было большим экспериментом. Он пытался найти себя... вы же знаете, как у этих бывает. — Она посмотрела на меня со смущением, смешанным с презрением. — Я имею в виду, у такого типа людей.

Она заплакала.

Ее одновременно терзали печаль и гнев. При таких обстоятельствах можно было не подвергать ее слова сомнению, хотя что же они пытались скрыть? В чем была проблема? Что было не так в реальности? Как экс-джанки я знал ответ на это. Часто в реальности много чего идет не так. Да и чья реальность то была, если на то пошло?

— Все в порядке, — сказал я.

Она с благодарностью кивнула головой и присоединилась к остальным. Мы долго не задерживались. Нам нужно было успеть на паром.

Когда мы приехали в Амстердам, я разыскал Ричарда. Он извинялся за то, что втянул меня во все это.

— Я неверно судил о тебе. Крис совершенно слетел с нарезок. Ты не был причиной его смерти. Жестоко с моей стороны было отправлять тебя туда без объяснений.

— Нет, я заслужил это. Я был последним дерьмом, — грустно сказал я. Мы выпили несколько бутылок пива, и он рассказал мне историю Крисси. Нервные срывы, решение в корне поменять свою жизнь и пол; она потратила большую часть наследства на операцию. Начала с ввода женских гормонов — эстрогена и прогестерона. Они помогли росту ее грудей, смягчили ее кожу и уменьшили волосяной покров на теле. Ее мышцы потеряли силу, и распределение ее подкожного жира изменилось, все более напоминая женскую структуру. Волосы на лице она удалила электролизом. После этого — операция на горле и голосовых связках: в результате у нее исчез кадык и смягчился голос. Курс речевой терапии наладил произношение.

Так она проходила три года перед тем, как приступить к самой радикальной операции, которую надо было выполнять в четыре этапа. Пенектомия, кастрация, пластическая реконструкция и вагинопластия, образование искусственного влагалища, построенного путем создания углубления между простатой и прямой кишкой. Влагалище было сделано из тканей, пересаженных с бедра, и было покрыто тканями с полового члена и/или мошонки, чтобы, как объяснил Ричард, получить возможность испытывать оргазм. Форма влагалища была достигнута при помощи специального слепка, который ей пришлось носить в течение нескольких недель после операции.

В случае с Крисси, эти операции послужили причиной сильной депрессии, и она начала принимать большие дозы болеутоляющих, что было не самым лучшим выходом, если учесть ее прошлое. Это увлечение, по признанию Ричарда, и стало главной причиной ее смерти. Он видел, как она выходила из бара рядом с Площадью Дам. Она купила барбитураты, приняла их, потом была замечена в нескольких барах рядом с каналом. Это могло быть самоубийством или несчастным случаем. Скорее всего, нечто среднее.

Кристофер и Ричард были любовниками. Он с любовью говорил о Кристофере, радуясь тому, что теперь может называть его Крисом. Он рассказал про его амбиции, одержимости, мечты; их амбиции, одержимости и мечты. Нередко они подходили близко к тому, чтобы найти свою нишу; в Париже, Лагуна-Бич, Ибице или Гамбурге; они подходили близко, но никогда вплотную. И не как Евротрэш, а просто как люди, хотевшие нормально пожить.

СТОУК НЬЮИНГТОН БЛЮЗ

В последний раз я вмазался в туалете на пароме, потом побрел на палубу. Это было потрясающе; брызги в мое лицо, пронзительно кричащие чайки, преследующие судно. Волна пролонгированного прихода прокатила по моему телу. В ногах правды нет. Я схватился за поручень и блеванул едкой желчью в Северное Море. Какая-то женщина бросила на меня озабоченный взгляд. Я ответил ей благодарной улыбкой.

— Стараюсь обрести свои морские ноги, — закричал я и завалился на шезлонг, заказав черный кофе, пить который и не собирался.

С переправой все в порядке. Я смягчился и раздобрел. Просто сидел, храня молчание, вне всяких сомнений бессмысленный труп для всех остальных пассажиров, вовлеченный в многозначительный внутренний диалог с самим собой. Я проигрывал историю настоящего времени, определив себе добродетельную роль, оправдывая мелкие зверства, навязываемые другим, наряду с предоставлением им необходимого понимания и знания.

Меня начало ломать в поезде: Гарвич — Колчестер — Маркс Тай — Келведон — Челмсфорд — Шенфилд ЭТОТ ПОЕЗД НЕ ДОЛЖЕН ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ В ЕБАНОМ ШЕНФИЛДЕ — Ромфорд КАЖДЫЙ ДЮЙМ ПУТИ ОТДАВАЛСЯ ВО МНЕ НА ЭТОМ ПОЕЗДЕ (Что насчет Мэннингтри, куда подевался среди всех этих остановок чертов Мэннингтри?) ДО ЛОНДОНА Ливерпул Стрит. На метро можно попасть куда угодно, кроме Хакни. Слишком болотистое место. Я сошел на Бетнал Грин и запрыгнул на 253-й автобус, шедший к Лоуэр Клэптон Роуд. Проехал вниз по Хомертон Роуд и оказался в округе Кингсмид. Я надеялся, что Донован все еще сквотничает на третьем этаже. И также надеялся, что он не злится на меня из-за того инцидента в Стоквелле, все это уже бурьяном поросло, разумеется. Я пропиздовал мимо каких-то детей-убийц-домашних-животных-со-злобными-лицами, напылявших аэрозолью на стене стилизованные неразборчивые слоганы. Так же старо, как это гетто.

— Смотри сюда! Чертов джанки!

Должен ли я выебать этих детей до того или после того, как я убью их?

Впрочем, ничего подобного я не сделал. Неподходящее время.

Дон по-прежнему здесь. Эта укрепленная дверь. Теперь мне только надо волноваться, дома ли он, и если он дома, то пустит меня или нет. Я громко постучал.

— Кто там? — голос Энджи. Дон и Эндж. Я не удивлен; я всегда думал, что они кончат на одной игле и в одной постели.

— Открой, Эндж, твою мать. Это я, Юэн.

Ряд замков с щелчком повернулись и на меня уставилось лицо Эндж. Ее резкие черты стали заметнее, чем обычно, и подчеркнуто высечены, словно из мрамора, героином. Она дала мне пройти и заперла дверь.

— Дон дома?

— Не, вышел, недавно.

— Есть ширево?

Ее рот дернулся книзу, и ее темные глаза взирали на меня так же, как кошка смотрит на загнанную в угол мышь. Она размышляла, соврать ли ей, но, заметив мое отчаяние, решила не врать.

— Как было в "Даме? — она играла со мной, корова ебнутая.

— Мне нужна вмазка, Эндж.

Она достала немного продукта, помогла мне приготовить и пустить по вене. Приход выстрелил сквозь меня, сопровождаемый поднимающимся приливом тошноты. В ногах правды нет. Я блеванул на Daily Mirror. На первой странице красовался подмигивающий и поднимающий большие пальцы вверх Пол Гаскойн, в тракции и гипсовой повязке. Эта газета была восьмимесячной давности.

Эндж приготовила вмазку для себя, используя мою технику. Я не слишком обрадовался этому, но на самом деле не мог выдавить из себя ни слова. Я глядел на ее холодные, рыбьи глаза, врезанные в кристаллическую плоть. Ты мог разорвать себя на куски при виде ее носа, скул и подбородка.

Она села рядом со мной, но уставилась куда-то вперед вместо того, чтобы повернуть свое лицо ко мне. Она медленно, даже монотонно, затянула нескончаемую бодягу о своей жизни. Я ощущал себя, как джанки-священник на исповеди. Она сообщила мне, что ее изнасиловала орава подонков и из-за этого она чувствовала себя так скверно, что с тех пор села на иглу. Меня охватило ощущение дежа вю. Я был уверен, что она рассказывала мне это раньше.

— Больно, Юэн. Чертовски больно внутри. Продукт — единственная вещь, снимающая боль. И я ничего не могу с этим поделать. Я мертва внутри. Ты не можешь понять. Ни один мужчина не может понять. Они убили часть меня, Юэн. Лучшую часть. То, что ты видишь здесь, ничтожный призрак. И не имеет особого значения, что случится с этим долбанным призраком.

Она взяла шприц, поставила на контроль, дергаясь с оценивающим видом, пока продукт всасывался в ее клетки.

По крайней мере, приход заткнул ее. Что-то тревожное витало в воздухе, когда она говорила таким беспонтовым образом. Я поглядел на Mirror. Несколько мух пировало на Газзе.

— Урела насильники. Собери команду, они огребут пиздюлей, — решился я вставить хоть что-то.

Она посмотрела на меня, медленно покачала головой, и снова отвернулась.

— Нет, так не получится. Никто не обладает большими завязками, чем эти чуваки. Они постоянно проделывают это с женщинами. Один из них забуривается в клуб и выходит обратно с чиксой. Остальные ждут снаружи и просто ебут ее во все дыры так долго, как они хотят.

Мне показалось, что я подобрался ближе к пониманию того, какие ощущения должен испытывать человек, и что приходит ему на ум, когда десяток урелов на Клэпхэм Джанкшн дают прикурить его анальному отверстию.

— Это последняя, — пробормотала она в задумчивом удовлетворении. — Я надеюсь, что Дон принесет немного.

— Тебе и мне, крошка, тебе и мне обоим.

Время, казалось, текло бесконечно, прошли часы или минуты, и Дон наконец-то объявился.

— Какого хрена ты здесь делаешь, чувак?

Он положил свои руки на бедра и, выгнув шею, уставился на меня.

— Рад видеть тебя, кореш, и все такое.

Выглядело так, словно оттенок кожи Дона был растворен и обесцвечен герычем. Майкл Джэксон наверное заплатил миллионы, чтобы добиться такого же эффекта, достигнутого Доном с джанком. Он напоминал Юбилей, из которого высосали весь лед. Если поразмыслить, то и Эндж была в прошлом более розовой. Казалось, что если ты принимаешь достаточно джанка, то совершенно теряешь все расовые характеристики. Джанк действительно делает каждую отдельно взятую черту личности неуместной.

— Ты пустой?

Его акцент изменился. От высокого пронзительного скулежа Северного Лондона он перешел к насыщенному, тяжелому ямайкскому дрэду (выговору — прим.перев.).

— Как хуй. Я здесь, чтобы затариться.

Дон повернулся к Эндж. Можно было сразу сказать, что он ничего не надыбал и собирался проломить ей башню за то, что она отдала мне последнюю заначку. Как только он заговорил, раздался тяжелый удар в дверь, и хотя она держалась крепко, все же после очередной пары ударов каркас отделился от стены и вся эта штука обрушилась внутрь. В дверном проходе стояли два парня с кувалдами. Они выглядели настолько ненормально, что я почти обмочился, когда группа свиней ворвалась внутрь и обступила нас со всех сторон. Я заметил выражение разочарования на лице одного из самых матерых, держащего в руках ордер на обыск. Он понимал, что если бы мы были с чем-то, то немедленно помчались бы в сортир сливать продукт, но никто из нас не двинулся с места. Мы были не при товаре. Они ритуально перевернули все вверх дном. Один коп подобрал мою технику и насмешливо взглянул на меня. Я поднял вверх брови и лениво ему улыбнулся.

— Давайте-ка отправим этот мусор в чертов участок, — заорал он.

Нас выволокли из квартиры, стащили вниз по лестнице и подвели к мясовозке. Раздался громкий хлопок, когда в крышу фургона ударилась бутылка. Он остановился и пара копов вышла наружу, но им было глубоко наплевать на поиски детей, которые, наверное, бросили ее с балкона. Они впихнули нас к остальным задержанным, пробормотав на удивление мрачную угрозу.

Я поглядел на Дона, сидящего напротив. Машина пронеслась мимо тюрьмы на Лоуэр Клэптон Роуд, затем мимо станции Далстон. Мы направлялись в Стоук Ньюингтон. Известный участок. Такой же известный для меня, как для Дона почти несомненно судьба попавшего в него Ирла Бэррата.

В участке они попросили меня вывернуть карманы. Я так и сделал, но уронил связку ключей. Я нагнулся, чтобы подобрать их, и мой шарф свесился на пол. Какой-то коп встал на него, прижав меня как таракана, беспомощного, согнувшегося вдвое, неспособного даже поднять голову.

— Поднимайся! — зарычал другой.

— Вы стоите на моем шарфе!

— Поднимай свою блядскую тухлую джанковую задницу!

— Я ни хера не могу двинуться, вы стоите на моем шарфе!

— Я сейчас дам тебе ебаный шарф, шотландская гнида!

Он припечатал меня сбоку ногой и я распластался на полу, сложившись, словно лонгшез. Это было больше из-за шока, нежели от силы удара.

— Поднимайся! Поднимайся, твою мать!

Пошатываясь, я встал на ноги, кровь прилила к голове. Меня бросили в комнату для допроса. Мой мозг заволокло дымкой, когда они пролаяли мне несколько вопросов. Мне удалось промямлить какие-то невразумительные ответы, и они отволокли меня сушиться в обезьянник. Большая, покрытая белым кафелем комната, со скамейками по периметру и с ассортиментом пенных и виниловых матрасов на полу. Обезьянник был переполнен алкашами, мелким жульем и каннабис-дилерами. Я узнал пару черных чуваков из Лайна, на Сэндрингхэм Роуд. Я отчаянно пытался не встретиться с ними взглядом. Тамошние дилеры ненавидели героинщиков. Расистские свиньи преследовали их за геру, тогда как они имели дело только с дурью.

К счастью они не обратили на меня внимания, потому что два крепко сложенных белых парня, один из них с сильным ирландским акцентом, начали пиздить ногами одноухого трансвестита. Когда они почувствовали, что сделали достаточно, то начали мочиться на лежащую ничком фигуру.

Казалось, я пробыл уже здесь вечность; меня все сильнее начинало ломать, и я все больше и больше впадал в отчаяние. Затем в комнату швырнули Дона, изломанного и избитого. Полицейский, втащивший его в обезьянник, вполне мог заметить, что одноухий мальчик на полу порядочно измудохан, но он лишь презрительно покачал головой и запер дверь. Дон сел рядом со мной на скамейке, спрятав ладонями лицо. Сначала я заметил кровь на его руках, но потом увидел, что она течет из его носа и довольно сильно распухшего рта. Он, очевидно, поскользнулся на чем-то и свалился с лестницы. Такое часто случается в полицейском участке в Стоуки с черными парнями. Как с Ирлом Бэрратом. Дон весь трясся. Я решился заговорить.

— Говорю тебе, старый, я охуительно разочарован правоохранительной системой этой страны, по крайней мере ее местными представителями, особенно здесь, в Стоуки.

Он повернулся ко мне, в полной мере продемонстрировав на лице результаты своего падения. Могло быть и хуже.

— Я не выберусь отсюда, мужик, — проговорил он дрожащим голосом, и его глаза распирал страх. Он был серьезен. — Ты слышал о Бэррате. Это место тем и известно. Я неподходящего чертова цвета, особенно для чувака с подсадкой. Я не выберусь живым.

Я было собрался его успокоить, но тут оказалось, что он был не так далек от истины. К нам подошли три черных парня. Они наблюдали и слушали.

— Хэй брат, ты болтался с этим отребьем, вот и получил, чего заслуживал, — издевательски заметил один.

Мы нарвались. Чуваки начали базарить о гере и дилерах, подначивая себя, чтобы выплеснуть на нас свою злобу. Избиение белыми одноухого трансвестита бесспорно разожгло их аппетит.

Выручили зашедшие копы. Когда они схватили нас и грубо поволокли из комнаты, я подумал об огне и полыме. Нас развели по разным допросным комнатам. В моей не оказалось стульев и я сел на стол. Мне пришлось ждать очень долго.

Я вскочил, когда вошли две свиньи, нарушившие мое одиночество. Они принесли с собой несколько стульев. Свинья с посеребренными сединой волосами, но на удивление свежим лицом, сказала мне садиться.

— Кто дает тебе товар? Давай же, Джок (Джок — на сленге «шотландец» — прим.перев.). Юэн, не так ли? Ты же не дилер. Кто затаривается этим ширевом? — спросил он. Его глаза переполняло лениво наигранное сочувствие. Он выглядел как чувак, просекавший фишку.

У НИХ НИ ХУЯ НА МЕНЯ НЕТ.

Другой коп, коренастый, быковатого вида, темноволосый, с придурковатой короткой стрижкой, раздраженно бросил:

— Его дружок, мудацкий ниггер. Этот зашоренная обезьяна из джунглей с героином вместо банана, не так ли, Джок? Ладно, тебе лучше начать говорить, сынок, потому что у нас теперь в соседней комнате объявилась первая в мире черная канарейка, чирикающая на одно слово десять, и тебе, поверь мне, не понравится песенка, которую она поет.

Они дали мне немного времени на размышление, но не могли достучаться до того места в моей голове, куда я заполз.

Затем один из них выложил на стол пакетик белого порошка. На вид хороший продукт.

— Маленькие дети в школе ширяются этим товаром. Кто толкает им его, Юэн? — спросил мальчик Серебряной Мечты.

У НИХ НИ ХУЯ НА МЕНЯ НЕТ.

— Я просто употребляю иногда. Да и нет столько лаве барыжничать, и мне плевать, какие козлы этим занимаются.

— Черт возьми, я вижу, что нам следует пригласить сюда переводчика. Какой-нибудь дежурящий сегодня вечером хрен говорит по-шотландски? — воскликнул темноволосый мудак. Тормоз Серебряной Мечты проигнорировал его. Он продолжил:

— Вы все, чертовы долбоебы, гоните одно и тоже фуфло. Вы все, блядь, употребляете, так? Никто не продает. Он просто растет на деревьях, да?

— Не, на полях, — сказал я, немедленно об этом пожалев.

— Что ты, твою мать, сказал? — он поднялся, стукнув кулаком по столу так, что костяшки побелели.

— Маковые поля. Опиум. Растет на полях, — промямлил я.

Его рука обхватила мою шею и стиснула ее. Он продолжал давить. Такое впечатление, словно я наблюдал со стороны, как душат кого-то другого. Я вцепился обеими руками в его руку, но не смог ослабить хватку. Это сделал Серебряный.

— Оставь, Джордж. Достаточно. Отдышись, сынок.

В моей голове беспощадно стучало от прилива крови, и я чувствовал себя так, будто мои легкие никогда снова не заполнятся до полного объема.

— Мы знаем расклад, сынок, мы приготовили для тебя на подпись показания. Я не хочу, чтобы ты подписывал что-то, о чем будешь потом сожалеть. Даем тебе время. Взгляни на них. Прочитай. Усвой. Как я сказал, даем тебе время. Все, что ты хочешь изменить, мы можем изменить, — вкрадчивым голосом втюхивал он мне.

Темноволосый избавился от враждебности в своем голосе.

— Сдай нам ниггера, сынок, и ты можешь уйти отсюда с этим. Лучший фармацевтический продукт, а, Фред? — он дразняще помахал герой передо мной, доставляя мне танталовы муки.

— Так они сказали мне, Джордж. Давай, Юэн, приди в себя, расслабься. Ты кажешься достаточно приличным типом, забей на все это. Считай, что тебе крупно повезло, рыжий, выше головы не прыгнешь.

— Шотландцы, англичане, никакой разницы, не правда ли? Мы все белые люди. Париться в тюрьме из-за какого-то чертова Конго? Пораскинь мозгами, Джок. Еще один долбанный цветной говнюк сядет, кто он для тебя, а? В них уж точно нехватки не будет, как думаешь?

Подстава. Козлы в белых рубашках. Они упрятали Дрю из Монктонхолла в Оргрив за забастовку "84-го. Теперь они хотят Донована. Не тот цвет кожи. Они представили его начальству как Крупную Шишку. Эти показания читались как Агата Кристи. Дон и я однажды схлестнулись, но он был свой. На самом деле он был мне больше братом, чем какая-нибудь родня. Но что он рассказал обо мне? Солидарность в отказе, или же он сдал меня с потрохами? Эти паскудные показания читались как Агата Кристи. Что насчет Эндж? Она, наверное, сдала всех только за тем, чтобы спасти свою шкуру. Меня начало ломать, стало по-настоящему херово. Если я подпишу, то получу ширево. Я смогу вмазаться. Рассказать газетам историю о том, как они получили эти показания. У НИХ НИ ХУЯ НА МЕНЯ НЕТ. Ломка. Отрава. Дон. НЕ ПОДДАВАЙСЯ ломка гера ДАЙТЕ МНЕ ЧЕРТОВУ РУЧКУ, они упрячут Дона, упрячут его за всю эту Агату Ебаную Кристи ДАЙТЕ МНЕ ЧЕРТОВУ РУЧКУ.

— Дайте мне ручку.

— Знал, что у тебя есть мозги, Джок.

Я сунул пакетик порошка, мои тридцать серебренников, в задний карман. Они порвали полицейский протокол. Я был свободен. Когда я вышел в приемную, то увидел сидевшую там Эндж. Я понял, что она тоже продалась. Она горько взглянула на меня.

— Правильно, вы двое, — сказал дежурный коп. — Свободны и держитесь подальше от неприятностей.

Два копа, допрашивавшие меня, стояли рядом с ним. Я обрадовался возможности уйти. Эндж была так нетерпелива, что бросилась к зеркальной стеклянной двери сразу же, как только коп сказал нам убираться. Когда стекло и ее голова соприкоснулись, ее, казалось, отбросило на колени, и она дрожала, словно мультяшка. Я нервно засмеялся, присоединившись к гоготу копов.

— Глупая пизданутая шлюха, — презрительно ухмыльнулся темноволосый.

Эндж пребывала в прострации, когда я вывел ее на воздух. Слезы струились по ее лицу. На ее лбу образовалась шишка.

— Ты заложил его, твою мать, да? ЗАЛОЖИЛ, ДА?

Макияж потек. Она выглядела как Элис Купер во время самого неудачного представления за всю свою историю.

— А ты, тогда, нет?

Молчание было красноречивым, затем она призналась утомленным голосом.

— Да, ну, вынуждена была, чтобы самой не загреметь, а? Я просто должны была выбраться оттуда. Мне было по-настоящему хреново.

— Понимаю, что ты имеешь в виду, — согласился я. — Мы разберемся со всем этим позже. Повидаем адвоката. Расскажем чуваку, что мы дали показания под давлением. Дон выйдет на волю смеясь. Даже получит компенсацию. Сначала вмажемся, придем в себя и повидаем адвоката. Свидетельство о неправильном дознании поможет Дону в судебном процессе. Оправдаем его. Он, черт возьми, отблагодарит нас за это!

Я понимал, что все это вилами на воде писано. Я слинял; оставил Дона перед какой-там-угодно судьбой, ожидающей его. Просто я мог чувствовать себя лучше, если бы прошел через этот сценарий.

— Да, давай вытащим его, — согласилась Эндж.

Снаружи участка стояла группа демонстрантов. Казалось, будто они устроили тут круглосуточный пикет. Они протестовали против жестокого обращения с молодыми черными, и особенно насчет Ирла Бэррата, чувака, угодившего в Стоуки, свалившегося однажды ночью с лестницы, и вышедшего обратно в полиэтиленовом мешке. Скользкие ублюдки, эти ступеньки.

Я узнал чувака из черной прессы, The Voice, и направился прямо к нему.

— Послушай, приятель, они забрали туда одного черного парня. Они по-настоящему уделали его. Заставили нас подписать на него показания.

— Как его зовут? — спросил чувак. Роскошный Афро-английский голос.

— Донован Прескотт.

— Чувак из Кингсмид? Героинщик?

Я стоял, глядя на него, и его лицо посуровело.

— Он не сделал ничего плохого, — взмолилась Эндж.

Я ткнул в него пальцем, проецируя мой гнев с себя на него.

— Напечатай ебты или будь проклят, ты, козел! Не имеет значения, кто он такой, он обладает такими же правами, как и любой другой ублюдок!

— Как твое имя, мужик? — спросил репортер.

— А какое это имеет отношение к делу?

— Зайдем в офис. Сфотографируем тебя, — улыбнулся Афро. Он знал, что это было без мазы. Я ничего никому в этом случае не скажу; полиция тогда откроет сезон охоты на меня.

— Да делай, что хочешь, твою мать, — сказал я, поворачиваясь.

Крупная женщина подошла ко мне и стала кричать.

— Они держат там хороших Христианских мальчиков. Лероя Дюкейна и Орита Кэмпбелла. Мальчиков, не сделавших ничего плохого. Именно об этих мальчиках мы здесь говорим, а не о каком-то грязном наркотическом дьяволе.

Высокий раста в Джон Ленноновских очечках угрожающе поднял плакат прямо перед моим носом. На нем было написано:

РУКИ ПРОЧЬ ОТ ЧЕРНОЙ МОЛОДЕЖИ

Я повернулся к Эндж и потащил ее, дрожа, подальше от этой заварухи, и несколько ругательств и угроз, выкрикнутых нам вслед, звенело в моих ушах. Я думал, что за нами следят. Мы шли в молчании и не проронили ни слова, пока не дошли до станции Далстон Кингслэнд. Параноидальный Город.

— Куда ты? — спросила Эндж.

— Я направлюсь на поезде по Северной Лондонской линии к этому корешу Элби на Кентиш Таун. Я собираюсь привести себя в порядок ширевом этих свиней, затем двинусь к Бушу. Там цивилизованнее, ты понимаешь? Я по горло сыт Хакни, это даже хуже, чем возвращаться обратно на дорогу. Чертовски ограничено все. Слишком много шумных лицемерных скотов. Изолированных, вот в чем проблема. Никакого метро. Недостаточно социального контакта с остальными в Дыме (Дым — одно из слэнговых названий Лондона — прим.перев.). Чертово урбанистическое захолустье.

Я занимался пустословием. Нес околесицу на ломке.

— Я отправлюсь с тобой. Квартира накрылась, она теперь засвечена. Свиньям плевать на сохранность дверей.

Я не хотел тащить с собой на буксире Эндж; у нее был вирус неудачницы, по-настоящему хуевый. Неудача обычно передается с близким соседством страдальцев по ломке. Тем не менее, я немногое мог сделать или сказать, когда подошел поезд и мы сели друг напротив друга в подавленном, болезненном молчании.

Когда поезд тронулся, я бросил на нее украдкой взгляд. Я искренне надеялся — она ведь не ожидает, что я буду с ней спать. Сейчас мне не до секса. Может быть Элби, если она захочет этого. Мысль неприятная, но только потому, что все мысли по внешним для меня вопросам были неприятными и раздражающими. «Я вскоре буду свободен от всего этого, невзирая ни на что; свободен от их мелочной инерции», — думал я, нащупывая пакетик в кармане штанов.

НДС-96

В течение неприлично долгого времени Фиона доставала Валери приглашениями поужинать у них с Кейтом. Мы пропускали ее настойчивые просьбы мимо ушей, но, в конце концов, стало неловко постоянно извиняться, и показалось, что лучше однажды вечером действительно прийти, чем отвечать на ее звонки.

Мы застали Фиону в чрезвычайно приподнятом настроении. Ее повысили в должности на службе, а работала она в корпоративной страховой компании, продававшей полисы бизнесменам. Успех продаж на этом уровне на девяносто процентов зависит от искусства общения с клиентом, что, в свою очередь, как скажет вам любой откровенный сотрудник-пиарщик, складывается из девяноста пяти процентов радушия и только пяти — информации. Проблема у Фионы была в том, что она, как и многие одержимые карьерой люди, не могла отключиться от своей профессиональной роли и вследствие этого становилась невыносимо скучной.

— Заходите! Рада вас видеть! Господи! Чудесное платье, Вал! Где ты его купила? Кроуфорд, ты прибавил в весе. Хотя тебе идет. Он качается, Вал? Ты качаешься, Кроуфорд? Вы оба великолепно выглядите! Я пойду принесу чего-нибудь выпить. Водка с тоником для тебя, Вал. Присаживайтесь, присаживайтесь, хочу услышать обо всех ваших приключениях, обо всем, господи, да мне тоже есть что рассказать... Полагаю, ты хочешь «Джек Дэниэлс», Кроуфорд?

— Ну, неплохо было бы достать банку пива.

— Ах, пиво... Ох, прости. Боже. У нас кончилось пиво. О Господи! Кроуфорд и его пиво!

После всей этой суеты, она непременно должна заклеймить мой главный грех — просьбу о пиве. Я, скрипя сердцем, согласился на «Джек Дэниэлс», приготовленный ею специально для меня.

— Ах, Вал, боже, я должна рассказать тебе о потрясающем парне, которого недавно встретила, — начала Фиона, не замечая нашего удивления и дискомфорта.

Нам не пришлось прямо спросить: «Где Кейт?», — но выражение наших глаз сказало все за нас.

— Боже, я даже не знаю, как показать это. Боюсь, придется поведать довольно плохие новости о состоянии Кейта.

Она пересекла просторную комнату и откинула покрывало со стеклянного аквариума, стоявшего у стены. Включила лампу сбоку от него и позвала:

— Проснись, проснись, здесь Валери и Кроуфорд!

Сначала я подумал, что в аквариуме рыбки, и что Кейт просто бросил эту ворону, и потрясенная Фиона решила перенести свою эмоциональную привязанность на домашних животных в форме каких-то тропических тварей. И всегда предаваться, наблюдая за ними, горьким воспоминаниям.

Затем я заметил в аквариуме голову. Человеческую голову, отделенную от тела. Более того, эта голова казалась живой. Я подошел ближе. Глаза двигались. Волосы шевелились как у медузы-горгоны, выглядя невесомыми в маслянистой жидкости желтоватого цвета. Всякие трубочки, трубки и провода, прикрепленные, в основном, к шее, торчали в разные стороны. Под аквариумом была панель управления с различными переключателями, лампочками и циферблатами.

— Кейт... — заикаясь, пробормотал я.

Голова подмигнула мне.

— Не ждите слишком многого в плане общения, — сказала Фиона, взглянув на аквариум. — Бедняжка. Он не может говорить. Нет легких, видите ли.

Она поцеловала аквариум, затем вытерла оставленный помадой след.

— Что с ним случилось? — Валери переминалась с ноги на ногу.

— Это устройство поддерживает в нем жизнь. Замечательно, правда? Оно стоило нам четыреста тридцать две тысячи фунтов. — Она огласила цифру медленно, с заговорщеской осторожностью и наигранным шоком. — Знаю, знаю, — продолжила она, — вы спросите, как мы смогли себе такое позволить.

— На самом деле, — холодно прервал я ее, — мы хотим знать, что произошло с Кейтом.

— Ах, боже, конечно, простите! Это должно вас шокировать до глубины души. Кейт несся по М25 по направлению к Гилдфорду, когда Порше слетел с дороги. Шины лопнули. Очевидно, машина проскочила через две полосы, перелетела через заграждение и подставилась прямо под встречный транспорт. Лобовое столкновение с огромным грузовиком; Порше просто был раздавлен всмятку, и как вы понимаете, Кейт был почти мертв; в известном смысле дело так и обстояло. Бедный Кейт, — она снова взглянула на аквариум, впервые на наших глазах немного погрустнев и помрачнев.

— Один врач из медицинской исследовательской компании сказал мне так: «В общепринятом смысле слова ваш муж мертв. Его тело раздроблено на кусочки. Большинство главных органов ни к чему не пригодно. Однако голова и мозг остались неповрежденными. У нас есть новый аппарат, спроектированный в Германии и впервые опробованный в США. С вашего согласия мы можем его предоставить для поддержания в Кейте жизни. Это очень дорого, но мы можем заключить соглашение на сумму его страховки, поскольку он технически мертв. Это сложный вопрос, — говорил врач, — и мы оставим этическую его сторону философам. В конце концов, мы и платим налоги для того, чтобы у них была возможность сидеть и размышлять в своих башнях из слоновой кости». Вот все, что он сказал. И я предпочла такой вариант. В любом случае, он заверил меня, что хотя их юристам надо оформить кучу документов, чтобы расставить все точки над "и", они заинтересованы, по его словам, в конечном результате. «Вы согласны?» — спросил он. Ну и что, боже, я могла ответить?

Я посмотрел на Вал, затем на Кейта. Сказать было нечего. Возможно в один прекрасный день, с нынешними достижениями в медицинской науке, они найдут тело с безнадежно поврежденной головой и окажутся в состоянии сделать трансплантацию. В них не будет недостатка; я подумал о самых разных политиках. Я полагал, что поиск здорового тела, к которому можно приставить голову, и было причиной для этих отвратительных эксцентричных экспериментов. Я не хотел на самом деле знать всю правду.

Мы сели за стол. Возможно, Фиона и скажет, что вечер удался — как запланированное рабочее задание или проект, который нужно непременно выполнить. Мной была допущена пара незначительных промахов, например, когда я отказался от бокала вина.

— Я за рулем, Фиона. Лучше орешков пожую... — я поглядел на то, что осталось от Кейта в аквариуме, и пробормотал извинение. Его глаза моргнули.

Пока Фиона суетливо бегала туда-сюда из кухни, Валерия тщетно уговаривала ее сесть и расслабиться. Она чуть было не брякнула, что Фиона мечется как безголовая курица, но вместо курицы сказала о порхающем мотыльке.

Тем не менее, вечер не был столь уж мучительным, и ужин оказался вполне съедобным. Мы еще немного поболтали. Когда мы собрались уходить, я неловко и довольно смущенно поднял, глядя на Кейта, два больших пальца вверх в знак ободрения. Он снова подмигнул.

Валери прошептала Фионе в холле:

— Ты только одного нам не сказала — кто же этот потрясающий новый парень?

— Ах, боже... так странно, как все происходит. Это тот парень из медицинской компании, предложивший аппарат для Кейта. Боже, Вал, он настоящий мачо. На днях он схватил меня, швырнул на диван и трахнул меня прямо там и тогда... — она тут зажала ладонью рот и взглянула на меня. — О боже! Я ведь не смутила тебя, Кроуфорд?

— Да, — неубедительно соврал я.

— Чудесно! — весело воскликнула она, снова втаскивая нас в комнату. — Напоследок мне нужен ваш совет: не думаете ли вы, что Кейт будет лучше смотреться на другом конце комнаты рядом с компакт-проигрывателем?

Вал бросила на меня нервный взгляд.

— Да, — сказал я, заметив, что диван стоит вызывающе как раз напротив аквариума Кейта. — Думаю, что так определенно будет лучше.

РОХЛЯ

С Катрионой какое-то время было хорошо, но она изменила мне. И это нелегко было выкинуть из головы и забыть; так просто не получалось. В один прекрасный день она снова появилась и зашла в паб, где я играл в бандита (однорукий бандит — так называются старые игральные автоматы — прим.перев.). Впервые за долгое время я столкнулся с ней.

— По-прежнему играешь в бандита, Джон, — сказала она этим своим надменным, гнусавым голосом.

Я собирался сказать что-то типа: «Нет, уже сыт по горло обычным пулом», — но лишь выдавил из себя:

— Да, похоже на то.

— У тебя не будет денег, чтобы угостить меня выпивкой, Джон? — спросила она.

Катриона выглядела обрюзгшей, более обрюзгшей, чем когда-либо. Возможно, она снова была беременной. Ей нравилось быть в центре внимания, нравилась та суматоха, которую поднимали вокруг нее люди. На своих детей у нее времени не было, а вот постоянно выпендриваться в пабах, так пожалуйста. Дело в том, что с каждой ее беременностью, люди обращали на нее все меньше внимания, чем раньше. Это уже приелось и, кроме того, они поняли, что она за штучка.

— Ты снова вернулась в семью? — спросил я, концентрируясь на своем выигрыше. Пара кистей винограда. Это успокоило меня.

Азартные игры.

Ставишь.

Выигрываешь.

Жетоны. Всегда чертовы жетоны. Я надеялся, ведь Колин говорил мне, что новая машина платит наличными.

— Неужели это так заметно, Джонни? — отозвалась она, приподнимая свою поношенную блузу и натягивая колготки на выпирающий живот.

Я тогда подумал о ее сиськах и жопе. Я не глядел на них, типа, не пялился или что-то такое; я просто думал о них. Катриона обладала сногсшибательной парой сисек и замечательной большой жопой. Вот, что мне нравится в чиксе. Сиськи и жопа.

— Я занимал стол, — сказал я, отходя от нее к пулу. Мальчик из булочной Крофорда обставил по всем статьям Бри Рэмэджа. Должно быть неплохой игрок. Я вынул шары и поставил в треугольник. Мальчик из Крофорда казался мне по зубам.

— Как Шантель? — не унималась Катриона.

— В порядке, — сказал я.

Она должна была когда-нибудь зайти к моей маме и повидать ребенка. Не то, чтобы все ждали с нетерпением по понятным причинам. И все же это ее ребенок, а это что-то значит. Нормальный человек бы непременно зашел. Это мой ребенок и все такое, и я люблю этого ребенка. Все это знают. И, тем не менее, мать, которая бросает своего ребенка, которая не заботится о своем ребенке, это не мать, не настоящая мать. Не для меня. Это чертова шлюха, блядь, вот, что она такое. Вульгарный человек, как говорит моя мама.

Мне интересно, чьего ребенка она теперь носит. Наверное Ларри. Я так надеюсь. Пусть это послужит обоим гадам уроком. Этого ребенка мне, вопреки всему, жаль. Она бросит его, как бросила Шантель; как она оставила двух других своих детей. Я никогда даже не подозревал об их существовании, пока не увидел их на нашем бракосочетании.

Да, моя мама оказалась права относительно нее. «Она вульгарная», — сказала мама. И не просто потому, что она была из Дойлов. Она любила выпить; «Это не подобает девушке», — считала мама. Поймите, мне это нравилось. То есть сначала нравилось, пока не обрыдло, да еще и башлей из-за этого становилось все меньше и меньше. А ведь вкалывал-то я. Затем появился ребенок. Именно тогда, когда ее пьянство стало абсолютной болью; абсолютной чертовой болью в заднице.

Она всегда смеялась надо мной у меня за спиной. Я исподволь замечал ее ехидную усмешку, когда она думала, что я не смотрю. Обычно это происходило, когда она была со своими сестрами. Они втроем смеялись, когда я играл в бандита или в пул. Я чувствовал на себе их взгляд. Через некоторое время они прекращали прикалываться и делали вид, что вообще ничего не произошло.

Я никогда не справлялся с ребенком; я имею в виду, как на самом деле ухаживают за маленьким ребенком. Казалось, это заполонило собой все; весь этот шум, исходивший от крошечного тельца. Так что, по-моему, я много раз выходил в город, когда появился ребенок. Возможно, частично это была моя ошибка; я не в состоянии сказать по-другому. И, тем не менее, она продолжала устраивать разные выкрутасы. Как в тот раз, когда я дал ей деньги.

Она была на мели, так что я дал ей двадцатку и сказал: «Ты выйди, крошка, развлекись. Прогуляйся со своими подругами». Я довольно хорошо помню этот вечер, потому что она собралась и вырядилась, как уличная девка. Тонны косметики, да еще эта одежда, которую она надела. Я спросил ее, куда она направляется в таком прикиде. Она стояла и улыбалась, глядя на меня. «Куда?» — спросил я. «Ты хотел, чтобы я вышла, так что я ухожу, твою мать», — заявила она. «Куда? — снова спросил я. — Я имею право знать». Она просто проигнорировала меня и ушла, смеясь мне в лицо, как ебнутая гиена.

Когда она вернулась, то ее шея была покрыта засосами. Я проверил ее сумочку, когда она надолго заперлась отливать в туалете. У нее оказался с собой сороковник. Я дал ей двадцатку и она вернулась с сорока чертовыми фунтами в своей сумочке. Я чуть с ума не сошел. Я было начал: «Что это такое, а?» А она просто смеялась, глядя на меня. Я хотел было проверить ее пизду, чтобы убедиться в том, что она трахалась с кем-то. Она начала вопить и сказала, что если я дотронусь до нее, то ее братья наваляют мне по полной программе. Они психопаты, эти Дойлы, каждый чувак в округе знает это. Я, конечно, сумасшедший, по правде говоря, что вообще связался с Дойлами. «Ты — рохля, сынок, — сказала однажды моя мама. — Все эти люди подмечают это в тебе. Они знают, что ты работяга, и знают, что ты для них легкая добыча».

А самое забавное заключалось вот в чем: Дойлы могли делать то, что хотят, и я думал, что если свяжусь с Дойлами, тогда и сам смогу делать то, что я хочу. И какое-то время так оно и было. Ни один козел ко мне не цеплялся, я был здорово прикрыт. Затем с их стороны началась халява; у меня стреляли сигареты, выпивку, мелочь. И затем они поимели меня, то есть поимел этот мудак, Алек Дойл: он заставил меня приглядывать за своим товаром. Наркотики. Никакого гаша или чего-то подобного; мы говорим здесь о героине. Я мог угодить в тюрьму. Отбыть срок; я мог отсидеть черт знает сколько лет. Черт знает сколько лет за Дойлов и их шлюху-сестру. В любом случае, я развязался с Дойлами раз и навсегда. Все кончено. И я тем вечером не коснулся Катрионы, и мы спали в разных комнатах; я, типа, на диване.

Это случилось сразу после того, как я скорешился с Ларри, соседом сверху. Его жена только что ушла от него и он жил один. Для меня это было как страховка; Ларри был без тормозов, и один из немногих чуваков в округе, которым даже Дойлы выказывали немного уважения.

Я работал по государственной учебной программе занятости. Маляром. Красил в Домах Престарелых. Я проводил на улице большую часть времени. Дело в том, что когда я возвращался домой, то либо заставал Ларри в нашей квартире, либо ее у него. Все время оба поддатые, мать их. Я знал, что он трахал ее. Затем она начала зависать там вечерами. Вскоре она перебралась наверх к нему окончательно; оставив меня внизу с ребенком. Это означало, что я должен был развязаться с работой; ради ребенка, понимаете?

Когда я брал Шантель к моей маме, или отправлялся с ней в детской коляске по магазинам, то иногда видел их обоих у окна. Они смеялись надо мной. Однажды днем я вернулся домой и обнаружил, что дверь была взломана. Унесли телевизор и видео. Я знал, кто их взял, но ничего не мог поделать. Ничего против Ларри и Дойлов.

От шума в их квартире по ночам я и ребенок постоянно просыпались. Она не давала спать собственному ребенку. И мы были вынуждены слушать, как они трахались, ругались, устраивали вечеринки.

Потом как-то раз раздался стук в дверь. Это был Ларри. Он просто прошел мимо меня в квартиру, неся всякую околесицу в своей возбужденной, скоростной манере. «Ладно, приятель, — сказал он. — Послушай, мне нужно небольшое одолжение. Чертовы козлы-электрики только что ушли и отключили нас, вот так».

Он подошел к моему окну, выходящему на улицу, открыл его, и втянул внутрь штепсельную вилку, свисавшую сверху из окна его гостиной. Он взял ее и воткнул в одну из моих розеток. «Всего и делов то», — улыбнулся он мне. «Да», — только и смог я сказать. Он сообщил мне, что достал кабель удлинителя с блоком, но ему просто требуется доступ к источнику питания. Я сказал, что он совсем зарвался, собираясь использовать мое электричество, и двинулся, чтобы отключить его. Он заорал: «Если увижу, что ты когда-нибудь тронешь этот чертов штепсель или этот выключатель, то ты мертв, твою мать, Джонни! Это я тебе говорю, блядь!» Он говорил на полном серьезе и все такое.

Ларри затем начал втюхивать мне, что он по-прежнему считает нас с ним друзьями, несмотря ни на что. Сказал, что мы будем делить счета пополам. Впрочем, я уже тогда был уверен, что этого не произойдет. Я ответил, дескать его счета будут больше, чем мои, потому что у меня ничего не осталось в доме, что требует электричества. Я думал о моем видео и телевизоре, которые, как я был уверен, он забрал наверх. Он сказал: «И что это тогда может означать, Джонни?» «Ничего», — просто ответил я. «Вот лучше ничего и не говори, твою мать», — сказал он. Я сказал «ничего», потому что Ларри сумасшедший; абсолютный психопат.

Затем его лицо изменилось и он, типа, расплылся в широкой улыбке. Он кивнул на потолок: «А она не так уж плохо ебется, а, Джон? Извини, что приходится тебя беспокоить, приятель. Просто вынужденная необходимость, да?» Я кивнул. «Делает клевый минет», — продолжил он. Я чувствовал себя как говно. Мое электричество. Моя женщина.

«Когда-нибудь трахал ее в жопу?» — спросил он. Я пожал плечами. Он скрестил руки на груди. «Я стал намекать ей, что так будет лучше, — сказал он, — просто потому что не хочу, чтобы она забеременела. Ребенок там, лишний рот. А раз чувиха забеременела, она будет думать, что может запускать руку в твой карман всю оставшуюся жизнь. Твои башли уже не твои собственные. Это, блядь, меня совершенно не устраивает, должен сказать тебе. Я сохраню мои деньги. И скажу тебе еще одну вещь, — засмеялся он. — Я надеюсь, что у тебя нет СПИДа или чего-то такого, потому что если есть, то ты и меня теперь заразил. Я никогда не использую гондон, когда протягиваю ее там наверху. Никогда. Я лучше стану чертовым дрочилой».

«Нет у меня никакого СПИДа», — сказал я, впервые в жизни пожелав, чтобы у меня он был.

«Никогда бы не подумал, грязная ты маленькая скотина», — засмеялся Ларри.

Затем он потянулся в детский манеж, и погладил Шантель по голове. Я почувствовал резкую боль. Если он попытается коснуться этого ребенка снова, я зарежу козла; не имеет значения, кто он такой. Мне уже наплевать. «Все в порядке, — заговорил он. — Я не собираюсь забирать твоего ребенка. Она хочет этого, врубись, и я считаю, что вообщем-то ребенок должен оставаться со своей матерью. Дело в том, Джон, как я сказал, я не собираюсь иметь в доме ребенка. Так что ты должен отблагодарить меня за то, что он все еще остается у тебя, подумай об этом на досуге». Он внезапно стал угрюмый и злой и предостерегающе ткнул в меня пальцем. «Подумай об этом, прежде чем начнешь обвинять других людей во всех смертных грехах». И ту же снова заговорил радостно; эта скотина могла запросто менять свой голос как перчатки. «Видел этот расклад на четвертьфиналы? Кто победит в паре Сент-Джонстон — Килмарнок? На Истер Роуд, типа», — улыбнулся он мне, затем окинул взглядом всю комнату. «Чертова дыра», — прошипел он и двинулся к выходу. На пороге Ларри остановился и повернулся ко мне. «Еще одна вещь, Джон, если ты захочешь снова вставить ей, — он указал на потолок, — то просто крикни. С тебя десятка и полный вперед, типа».

Я не на шутку застремался, и сразу же после этого отвез ребенка к своей маме. И вот как получилось; мама пошла в Социальную Службу и уладила там все дела с получением пособия на ребенка. Они пошли к ней качать права, и она дала им от ворот поворот. Меня за это избили, Алек и Мики Дойл. А потом Ларри и Мики Дойл измудохали меня еще раз, когда было отключено мое электричество. Они схватили меня на лестнице и дернули за спину. Опрокинули меня и начали избивать. Я боялся, что они найдут те деньги, которые я выиграл в бандита. Я припрятал их на тот случай, если они обыщут мои карманы. Пятнадцать фунтов. Они же просто пинали меня ногами. Пинали, а она вопила: «БЕЙТЕ ЭТОГО КОЗЛА! УБЕЙТЕ ЕГО! НАШЕ ДОЛБАННОЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО! ЭТО БЫЛО НАШЕ ДОЛБАННОЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО! ОН ЗАБРАЛ МОЕГО РЕБЕНКА, МАТЬ ЕГО! ЕГО СТАРАЯ ШЛЮХА-МАТЬ ЗАБРАЛА, БЛЯДЬ, МОЕГО РЕБЕНКА! ВОЗВРАЩАЙСЯ К СВОЕЙ ЧЕРТОВОЙ МАМОЧКЕ! ВЫЛИЖИ ЕЙ ВСЕ ПОД ЮБКОЙ, МУДАК!»

Спасибо, что они бросили меня, так и не проверив карманов. Я думал, ладно, на этот раз им в любом случае ничего не достанется. Я доковылял до моей мамы, чтобы привести себя в порядок. У меня был сломан нос и треснуло два ребра. Я был вынужден пойти в больницу. Мама сказала, чтобы я никогда больше не связывался с Катрионой Дойл. «Теперь об этом легко говорить, — сказал я ей. — Но посмотри, если бы я с ней не связался, скажем так, просто предположим, что я не связался; у нас никогда бы не было Шантель. Ты должна рассматривать это, учитывая все». «Да, довольно справедливо, — сказала моя мама. — Шантель — наша маленькая принцесса».

А вышло так, что какой-то идиот из нашего дома вызвал полицию. Я было подумал, что вследствие травм из-за разбойного нападения мне полагается какая-то компенсация. Я дал им ложное описание двух чуваков, выглядевших не как Ларри и Мики. Но затем в полиции заговорили так, словно они думали, что я сам был преступником и устроил эту разборку. Это я-то, с лицом как у сгнившего фрукта, двумя треснутыми ребрами и сломанным носом.

Она и Ларри вскоре после этого съехали отсюда, и мне пришло в голову, что это, как говорится, хорошее избавление от плохого мусора. Я думаю, муниципалитет выселил их за неуплату; переселил в другой округ. Ребенку было лучше с моей мамой, и я получил работу, довольно пристойную, и не просто по какой-то учебной программе занятости. В супермаркете; складывать полки и проверять ассортимент товаров; такого рода дело. Не так уж плохо устроился — куча сверхурочных. Денег, конечно, не фонтан, но их хватало мне на паб, и хватало, типа, на долгие часы.

Дела обстояли хорошо. Вскоре я уже трахал несколько чикс. Одну девушку из супермаркета — она была жената, но с чуваком уже не жила. Она в порядке, чистая чикса и все такое. Были еще те маленькие бляди из домов поблизости, некоторые из них еще учились в школе. Парочка приходила в обеденное время, если я вкалывал на второй смене. Раз тебе довелось отыметь одну из них, то тебе уже дают все. Они все сюда приходят; просто потрахаться, потому что кроме этого им нечем заняться. Можно было потискать их или получить минет. Как я сказал, одна или две, особенно та маленькая Венди, для них ебля — это игра. И ни в коем случае я не желал быть втянутым в серьезные отношения, а так, хотел слегка позабавиться.

Что касается Катрионы, то, как уже говорил, я впервые встретился с ней за долгое время.

— Как Ларри? — спросил я, наклоняясь, чтобы посмотреть, как достать ударом частично блокированный шар. Один косоглазый чувак сказал, что прямой не идет. Мальчик из булочной Крофорда начал орать: «Эй ты! Адмирал Чертов Нельсон! Пусть парень играет без подсказок! Никаких советов со стороны!»

— Ах он, — заговорила она, когда я ударом сбоку выбил шар и рикошетом о борт закатил в лузу. — Он снова угодил за решетку. А я вернулась к моей маме.

Я просто взглянул на нее.

— Он обнаружил, что я беременна и съебался, — рассказывала она. — Зависал с какой-то ебаной шлюхой.

Я хотел было выкрикнуть ей прямо в лицо, что, черт возьми, я так и знал и ей поделом.

Но я ничего не сказал.

И тут ее голос кокетливо зазвучал на высоких тонах, как было всегда, когда она чего-то хотела.

— Почему бы нам не выпить сегодня вечером, Джонни? За все, что было, типа? Мы же были такой хорошей парой, Джонни, ты и я. Все так говорили, помнишь? А помнишь, как мы раньше ходили в «Бык и Кустарник» вверх по Лофиэн Роуд, Джонни?

— Да, почему бы и нет, — сказал я.

Дело в том, что я, по-моему, все еще любил ее; и, думаю, никогда по-настоящему не переставал любить. Мне захотелось отправиться с ней в «Бык и Кустарник». Мне всегда там немного везло в бандита. Возможно повезет и теперь; как раньше.

ПОСЛЕДНИЙ ОТДЫХ НА АДРИАТИКЕ

Никогда не предполагал даже в страшном сне, что все будет настолько очевидно; и это заставило должным образом относиться к тому, что я планировал. Я имею в виду, что почти ожидал увидеть Джоан на борту, столкнуться с ней на палубе, в столовой, в баре, или даже в казино. Когда я начинал так думать о ней, мое сердце учащенно билось, я чувствовал головокружение и обыкновенно убирался в свою каюту. Когда я поворачивал ключ, то даже ожидал, что смогу застать ее там, возможно в постели, читающей книгу. Это нелепо, я знаю, вся эта ситуация просто ужасно смехотворна.

Я пробыл на этом лайнере уже две недели; две недели в полном одиночестве. И если бы вы чувствовали себя так, как я, то вид веселящихся людей и вам бы казался слишком отвратительным и оскорбительным.

Я только и делал, что бродил по кораблю; как если бы искал что-то. Бродил и качался в спортзале, конечно. Разумеется, нечего было и думать о том, чтобы увидеть здесь Джоан. И все же я не мог успокоиться. Я не мог лежать на палубе с Харольдом Робинсом или Диком Фрэнсисом или с Десмондом Бэгли. Я не мог сидеть в баре и напиваться. Я не мог участвовать в любой из этих тривиальных скучных бесед о погоде или о нашем маршруте. Я ушел с двух фильмов в кинотеатре. «Опять Мертвый», с этим британским педиком, играющим американского детектива. Ужасный фильм. И еще один с этим американским светловолосым актером, который раньше был смешной, но теперь уже нет. Наверное, все дело во мне: множество вещей больше не выглядят смешными.

Я пошел в мою каюту и приготовил спортивную сумку для очередной экскурсии в спортзал. Единственное пристойное место, к которому я проявлял интерес.

— Вы, должно быть, самый хорошо сложенный человек на этом корабле, — сказал мне тренер. Я лишь улыбнулся. Я не хотел вступать в беседу с этим парнем. Он забавный, если вы понимаете, что я имею в виду. Ничего сам против них не имею, живи и дай жить другим и все такое, но прямо сейчас я не хотел ни с кем разговаривать, особенно с каким-то чертовым педерастом.

— Да вы просто никогда отсюда не вылазите, — настойчиво продолжал он, слегка кивнув толстому, жалкому, непрезентабельному краснолицему человеку на тренировочном велосипеде, — не правда ли, мистер Бэнкс?

— Отличное оборудование, — резко ответил я, осматривая свободные тяжести, и поднимая две гири для гимнастики.

Слава богу, паренек-тренер заметил даму с избыточным весом в ярко-красном трико, пытавшуюся делать подъемы из положения сидя.

— Нет, нет, нет, мисс Кокстон! Не так! Вы слишком напрягаете вашу спину. Сядьте прямо и согните колени. Сорок пять градусов. Отлично. И раз... и два...

Я взял пару дисков от штанги и тайком сунул их в мою спортивную сумку. Я перестал много двигаться, но мне не нужны упражнения. Я достаточно сложен. Джоан всегда утверждала, что у меня хорошее тело; жилистое, как она раньше говорила. Вот что делает с тобой целая жизнь в строительной компании, в сочетании с умеренными привычками. Я должен допустить, что слегка потолстел; когда позволил себе поблажки после потери Джоан. Все казалось бессмысленным. Выйдя в отставку, я пил теперь больше, чем когда-либо. Впрочем, я никогда не стремился играть в гольф.

Вернувшись в каюту, я прилег и погрузился в полузабытье, думая о Джоан. Она была такой прекрасной и порядочной женщиной, и обладала всем, что ты только мог надеяться увидеть в жене и матери.

Почему Джоан? Почему, моя дорогая, почему? Это могли быть лучшие годы нашей жизни. Пол в университете, Салли работает медсестрой. Они, наконец, покинули гнездо, Джоан, они оба были твоей заслугой. Нашей заслугой. Что мне осталось? Я умер с тобой, Джоани. Я просто нелепый призрак. Я не сплю. Я бодрствую, говорю сам с собой и плачу. Десять лет после Джоан.

За обедом я оказался за столом наедине с Марианной Хауэллс. Кеннеди, Ник и Патси, очень милая и ненавязчивая молодая пара, так и не появились. Это намеренная уловка. У Патси Кеннеди глаза заговорщицы. Марианна и я впервые оказались одни на этом круизе. Марианна была не замужем. Отправилась в путешествие, чтобы отойти от ее собственной тяжелой утраты, недавней смерти ее давно овдовевшей матери.

— Вот теперь ты весь в моем распоряжении, Джим, — сказала она в слишком шутливой, чтобы быть флиртующей, и умаляющей собственное достоинство манере. Хотя, нет сомнений, что Марианна довольно миловидна. Кто-то просто обязан был жениться на такой женщине. Что за потеря для общества! Нет, так думать ужасно. Старый шовинистичный Джим Бэнкс снова вылез наружу. Наверное, именно таким образом Марианна хотела, чтобы ее воспринимали, наверное так она получала все лучшее от жизни. Наверное, если Джоани и я не были бы...

Нет. Крабы, только крабы.

— Да, — улыбнулся я, — этот крабовый салат восхитителен. Опять же, если ты не можешь поймать хороших крабов в море, то где же ты их можешь достать, а?

Марианна усмехнулась, и мы немного поболтали. Затем она вдруг сказала:

— Это трагедия, что произошло с Югославией.

Мне было интересно, имела ли она в виду, что мы не можем сойти там на берег из-за всех этих бедствий, или нищету, вызванную этими самыми бедствиями. Я решил поддержать сострадательную интерпретацию. Марианна казалась чувствительной натурой.

— Да, ужасные страдания. Дубровник был одной из главных достопримечательностей круиза, когда я был здесь с Джоан.

— Ах да, с твоей женой... Что с ней случилось, ты не возражаешь, если я спрошу?

— Несчастный случай. Если тебе достаточно такого ответа, то я предпочел бы не говорить об этом, — ответил я, отправляя в рот полную вилку салат-латука. Уверен, что его положили на тарелку больше для красоты, чем для еды, но все же с ним надо было что-то делать. Я никогда не разбирался в этикете. Джоан, только ты держала меня в ежовых рукавицах.

— Мне действительно жаль, Джим, — сказала она.

Я улыбнулся. Несчастный случай. На этом борту, на этом круизе. Несчастный случай? Нет.

Она была не в себе какое-то время. В депрессии. Перемена в жизни, или как там сказать по-другому? Я не знаю почему. И самая ужасная вещь во всем этом, что я не знаю причины. Я думал, что круиз доставит ей массу удовольствия, откроет целый мир. Так даже какое-то время и казалось. Как только мы добрались до выхода из Адриатического моря, на пути обратно в Средиземное, она приняла эти таблетки и просто поскользнулась ночью на палубе. Упала в море. Я проснулся в одиночестве; и оставался в одиночестве с тех пор. Это была моя ошибка, Джоан, все это проклятое мероприятие. Если бы я попытался понять, как ты себя чувствуешь. Если бы не покупал билеты на этот чертов круиз. Этот глупый старый идиот Джим Бэнкс. Пошел по пути наименьшего сопротивления. Я должен был усадить тебя и говорить, говорить и говорить снова. Мы могли все это разрешить, Джоан.

Я почувствовал прикосновение Марианны к моей руке. Слезы у меня на глазах, словно я какой-то слюнтяй.

— Я расстроила тебя, Джим. Мне действительно очень жаль.

— Нет, вовсе нет, — улыбнулся я.

— Я действительно понимаю, ты же знаешь, что это так. Мать... с ней было так трудно, — проговорила она. Теперь и она начала заливаться слезами. Что за чудной парой мы были! — Я сделала все, что могла. У меня были возможности устроить себе другую жизнь. Я на самом деле не понимала, что я хотела. Женщине всегда надо выбирать, Джим. Выбирать между браком и детьми и карьерой. Всегда в какой-то момент. Я не знаю. Мать всегда требовала внимания, всегда нуждалась. Она выиграла из-за бедности. А делавшая карьеру девушка стала старой девой, понимаешь.

Марианна казалась такой ранимой и расстроенной. Я сжал ее руку. Она уставилась в пол, затем ее голова неожиданно поднялась, и ее глаза встретились с моими. Это напомнило мне о Джоан.

— Не принижай себя, — сказал я. — Ты исключительно храбрая и очень красивая леди.

Она улыбнулась, на этот раз более сдержанно.

— Ты настоящий джентельмен, Джим Бэнкс, и говоришь приятные вещи.

Все, что я мог сделать, это улыбнуться в ответ.

Я наслаждался обществом Марианны. Прошло долгое время с тех пор, как я вел так себя с женщиной. С тех пор, как у меня была эта интимность. Мы проговорили весь вечер. Никакие предметы не были табу, и я оказался способен говорить о Джоан без того, чтобы казаться сентиментальным и погрузить компанию в беспросветную скуку, что неминуемо бы случилось, окажись здесь Кеннеди. Люди не хотели выслушивать все это на отдыхе. Хотя Марианна с ее утратой оказалась восприимчива к моим словам.

Я говорил и говорил, глупости по большей части, но для меня потрясающие, исполненные боли воспоминания. Я никогда не говорил так с кем-нибудь раньше.

— Я помню на круизе с Джоан. Я попал в ужасную ситуацию. За соседним столом сидели какие-то голландцы, очаровательные люди. А нашими соседями по столу были довольно высокомерный французский парень и красивая итальянка. С внешностью настоящей кинозвезды. Странно, но француз не заинтересовался ей. Думаю, он мог быть, ну, в том роде, если ты понимаешь, что я имею в виду. Как бы там ни было, получилась настоящая старая Лига Наций. А дело в том, что с нами была престарелая пара из Уорестера, сильно недолюбливавшая немцев... вспоминавшая все время годы войны, и все такое прочее. Я же чувствовал, что эти вещи лучше оставить в прошлом. Так что старый Джим Бэнкс решил сыграть роль миротворца...

Боже, как я трусил и какую чушь нес. Мое подавление чувств словно растворялось с каждым глотком вина, и вскоре мы принялись за вторую бутылку. Марианна кивала мне заговорщески, когда я заказал ее. После обеда мы направились в бар, где еще немного выпили.

— Я действительно получила удовольствие сегодня вечером, Джим. Я просто хотела сказать тебе это, — проговорила она, улыбаясь.

— Это был один из лучших вечеров, которые у меня были... за долгие годы, — отозвался я.

Я почти собирался сказать, после Джоани. Так и было. Эта прекрасная леди снова заставила меня чувствовать себя чертовски человечным. Она и в самом деле приятная.

Она держала меня за руку несколько секунд, когда мы сидели, глядя друг другу в глаза.

Я прочистил горло глотком скотча.

— Одна из тех великих вещей относительно старения, Марианна, это то, что нависшая угроза постоянного присутствия старухи с косой концентрирует каким-то образом сознание. Ты мне очень нравишься Марианна и, пожалуйста, не восприми мои слова, как оскорбление, но я хотел бы провести с тобой эту ночь.

— Я не оскорблена, Джим. Думаю, это будет замечательно, — засияла она.

Ее реакция заставила меня немного смутиться.

— Может быть несколько хуже, чем замечательно. У меня недостаток практики в таких вещах.

— Говорят, это немного похоже на плавание или на езду на велосипеде, — ухмыльнулась она, слегка пьяная.

Ну, если так обстояло дело, Старый Джим Бэнкс готов снова прыгнуть в седло после простоя в десять лет. Мы отправились в ее комнату.

Невзирая на алкоголь, у меня не было никаких проблем с эрекцией. Марианна сняла с себя одежду, обнажив тело, которому могли позавидовать не только женщины ее возраста, но и на десяток лет моложе. Мы немного пообнимались перед тем, как залезть под пуховое одеяло, и занялись любовью сначала медленно и осторожно, затем с возрастающей страстью. Я потерял над собой контроль. Ее ногти впивались в мою спину, и я вопил:

— Господи, Джоани, Господи...

Она замерла подо мной как окоченевший труп, и в огорчении ударила кулаком по матрасу, когда слезы хлынули у нее из глаз. Я слез с нее.

— Мне жаль, — полустонал, полурыдал я.

Марианна села и пожала плечами, уставившись перед собой. Она заговорила приглушенным металлическим тоном, но без горечи, как если бы выводила хладнокровную и бесстрастную эпитафию.

— Я нашла мужчину, который мне небезразличен, и когда он занимается со мной любовью, он воображает, что я кто-то еще.

— Это не было так, Марианна...

Она начала всхлипывать. Я обнял ее. «Ну вот, Джим Бэнкс, — думал я. — Ты опять втянул себя в очередную чертовски неприятную ситуацию».

— Мне жаль, — сказала она.

Я начал натягивать на себя одежду.

— Мне лучше пойти, — сказал я.

Я подошел к двери, затем повернулся.

— Ты замечательная женщина, Марианна. Я надеюсь, ты найдешь кого-то, кто сможет дать тебе то, что ты заслуживаешь. А старый Бэнкси, — печально указал я на себя, — просто дурачил сам себя. Я все-таки однолюб.

Я вышел, оставив ее в слезах. Теперь надо было сделать то, что я собирался. После всего произошедшего не будет никакой отсрочки. Я понимал, что так будет лучше; я понимал это теперь больше, чем когда-либо. Дети, Пол и Салли, достаточно сильные. Они поймут.

Вернувшись в мою каюту я оставил Марианне записку. Оставил для детей письма в корабельной почте и кассету с видеозаписью, объясняющей то, что я намеревался сделать. Записка Марианне не говорила слишком многого. Я просто говорил ей, что находился здесь с определенной целью. Мне было жаль, что мы настолько сошлись. Я должен был достойно встретить, как я расценивал это, мою судьбу.

Согласно картам, с которыми я сверился, мы теперь без всяких сомнений плыли в Адриатическом море. Я продел веревки в отверстия дисков от штанги, завязал их, и перекинул через плечи. Было трудно натянуть на грузила эластичный тренировочный костюм и остальную одежду. Я накинул на себя непромокаемый плащ, едва ли в состоянии идти к тому времени, как покинул каюту.

Я прокрался по пустой палубе, с усилием стараясь держаться прямо. Море было спокойным, а ночь благоухающей. Парочка влюбленных, наслаждающихся лунным светом, подозрительно взглянула на меня, когда я прошаркал мимо них к точке на правом борту. Десять лет, почти день в день, Джоан, когда ты поскользнулась и покинула меня, прочь от боли и обиды. С чудовищным усилием я перекинул одну ногу через поручень. Я отдышался, бросил последний долгий взгляд на багряное небо, затем наклонился всем телом, и бросился с поручня в Адриатику.

КВАРТЕТ СЕКСУАЛЬНОГО БЕДСТВИЯ

ХОРОШИЙ СЫН

Он был хорошим сыном, и как все хорошие сыновья по-настоящему любил свою мать. На самом деле, он совершенно боготворил эту женщину.

И все же, он не мог заниматься любовью с ней; только не в присутствии отца, сидящего и наблюдающего за ними.

Он вылез из постели и набросил халат, чтобы скрыть неловкую наготу. Идя из комнаты мимо отца, он услышал, как старик сказал ему вслед: «Да, Эдип, твой ебаный комплекс налицо».

КАК СОШЛИСЬ ЖЕСТОКАЯ СТЕРВА И ЭГОИСТИЧНЫЙ УБЛЮДОК

Она была жестокой стервой; а он эгоистичным ублюдком. Они буквально врезались друг в друга однажды вечером в пабе Грассмаркет. Они смутно припомнили, что их кто-то когда-то знакомил, но не могли вспомнить никаких подробностей. По крайней мере, именно это они сказали самим себе и друг другу.

Она за словом в карман не лезла и вела себя крайне оскорбительно, но он не обращал на это внимания, так как был безразличен ко всему, за исключением восьмидесяти шиллингов (восемьдесят шиллингов — так в Шотландии называют крепкое темное пиво — прим.перев.), которое опрокидывал пинту за пинтой. Они решили пойти в ее квартиру перепихнуться. У него своей квартиры не было; сидя на полном обеспечении у родителей, он считал бессмысленным обзаводиться ею.

Сидя на кровати, она наблюдала, как он раздевается. Ее лицо помрачнело, когда он снял с себя свои пурпурные боксерские трусы.

— Кого ты рассчитываешь удовлетворить этим? — сердито спросила она, бросив на него презрительный взгляд.

— Себя, — ответил он, ложась на кровать рядом с ней.

После самого процесса, она злобно поносила его выступление с таким ядовитым сарказмом, которое разорвало бы хрупкое сексуальное эго большинства мужчин в клочки. Он едва ли слышал хотя бы слово из тех, что она сказала. Его последние мысли, когда он проваливался в пьяный сон, были связаны с завтраком. Он надеялся, что у нее довольно много съестного и она приготовит утром хорошее жарево.

Спустя несколько недель они уже жили вместе. Люди говорили, что они прекрасно ладят друг с другом.

МНОГО СМЕХА И СЕКСА

Когда мы пустились в это великое приключение, ты сказала, что много смеха просто необходимо в наших отношениях.

Я согласился.

Ты также заметила, что много секса столь же значимо в отношениях, как и смех.

И снова я согласился. От всего сердца.

На самом деле я точно помню твои слова: смех и секс — барометры отношений. Вот такое заявление ты сделала, если мне не изменяет память.

Не пойми меня неправильно. Я не могу больше соглашаться. Нельзя же одновременно трахаться и смеяться, ебаная ты корова.

РОБЕРТ К. ЛЭЙД: СЕКСУАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

Рэб ни разу в своей жизни не ебался; бедный маленький мудак. Кажется, его это и не слишком-то беспокоило, имейте в виду.

ВИДЕО-СМЕРТЬ

Телевизионный экран ярко мерцал в темноте, когда в конце фильма пошли титры. «Не так много осталось», — отметил про себя Иэн Смит, потянувшись к своему экземпляру «Кино Путеводителя Холливела» с загнутыми уголками страниц. Желтой флюоресцентной ручкой он поставил галочку в напечатанной жирным шрифтом графе: Хорошие Парни. Маленькими прописными буквами он написал на полях:

8. БЛЕСТЯЩЕ, ОЧЕРЕДНОЕ ОЧАРОВЫВАЮЩЕЕ ИСПОЛНЕНИЕ ДЕ НИРО. СКОРЦЕЗЕ БЕССПОРНЫЙ МАСТЕР СВОЕГО ЖАНРА.

Затем он вытащил видео-кассету и вставил в магнитофон другую, Безумный Макс под Куполом Грома. Мотая на ускоренной анонсы кинокартин, он критически изучал серьезное лицо диск-жокея Радио Один, излагавшего краткое содержание фильма. Найдя соответствующую графу в этом самом свежем, но уже сильно потрепанном экземпляре Холливела, Смит вознамерился выделить ее уже сейчас, даже не смотря фильм. Он сопротивлялся этому импульсу, понимая, что на самом деле сначала надо его посмотреть. Но ведь тебя могло оторвать от просмотра так много вещей. Отвлечь телефон или стук в дверь. Видео могло забарахлить и зажевать пленку. У тебя мог случиться инфаркт. Такие случайности, как он считал, ему совершенно не грозят, и все же оставался суеверен.

В офисе, где он работал, его прозвали Видео Малышом, но называли так только за его спиной. Настоящих друзей у него не было, и он представлял собой тот тип личности, которому не свойственна фамильярность. И дело совсем не в том, что он был неприятный или агрессивный. Иэн Смит, Видео Малыш, был совершенно необщителен. Хотя он проработал в Муниципальном Департаменте Планирования четыре года, большинство его коллег знало о нем немногое. Он не общался с ними, и уровень его самораскрытия был крайне ограничен. И так как Смит не проявлял интереса к своим сослуживцам, они отвечали ему взаимностью, не обращая особого внимания на эту скромную персону, и не усматривая никакого намека на загадку в его молчании.

Каждый вечер Смит брал на прокат от двух до четырех видеокассет в магазине, мимо которого он проходил на пути домой с работы. Реальное число взятого на прокат зависело от того, что шло по телевизору, поскольку у него было много выбора из-за подписки на спутник. Вдобавок, он пользовался своим членством в нескольких специальных видео-клубах, поставлявших ему старые, редкие, иностранные, артхаус и порнографические фильмы, недоступные в магазинах, но перечисленные в Холливеле. Свой обеденный перерыв он обычно проводил в составлении расписания предстоящих просмотров, и раз составив такое расписание, никогда от него не отходил.

И еще Иэн Смит время от времени смотрел мыльные оперы и немного футбола по Скай Спорт, но это было просто, чтобы убить время, если не удавалось найти ничего стоящего по Скай Муви Чэннел, в видео-магазине, или среди пришедшего по почте. Он всегда держал при себе самый последний «Кино Путеводитель Холливела», религиозно подчеркивая ярко желтой ручкой каждый просмотренный фильм, а также давая им свой собственный рейтинг по продвинутой шкале от 0 до 10. Кроме того, он завел записную книжку, чтобы записывать самые новые поступления, еще не обретшие своего места в его «библии». Каждый раз, как выходило новое издание Холливела, Смит переносил свои проставленные яркие галочки на новый текст, и выбрасывал старое прочь. Он часто чувствовал себя вынужденным заниматься за ланчем этим светским мероприятием. Теперь уже очень немногие фильмы оставались невыделенными.

Время, как расширенное понятие, за пределами ежедневной рабочей рутины, просмотра фильмов и сна, стало несущественным для Смита. Стремительно летевшие недели и месяцы не могли быть отмечены изменениями или событиями в его жизни. Он обладал почти полным контролем над узким процессом, навязанным им своему существованию.

Иногда, все же, Смит в кои-то веки отвлекался от фильмов, и был вынужден размышлять о своей жизни. Подобное случилось во время просмотра «Безумного Макса под Куполом Грома». Этот фильм стал разочарованием. Первые две постановки Макса были низко-бюджетной культовой классикой. Сиквел же являлся попыткой прописать Максу Голливудское лечение. Он с трудом привлекал внимание Смита, которое всегда ослабляло, когда наступал вечер. Но этот фильм должен быть просмотрен; это еще одна вычеркнутая отметка в его книге, и там не так уж много осталось. Сегодня вечером он устал. Когда Смит уставал, его вид можно было назвать каким угодно, кроме как задумчивым, но именно в этот момент мысли, которые он обычно подавлял, могли просочиться в область сознательной активности головного мозга.

Его жена бросила его почти год назад. Смит сидел в кресле, пытаясь позволить себе ощутить утрату, боль, хоть что-то, что ему никогда не удавалось. Он ничего не мог чувствовать, кроме смутной неловкости и вины, что не испытывал никаких чувств. Он думал о ее лице, о сексе с ней, пытался возбудить себя и заняться минимальным онанизмом, но все было тщетно, кроме соответствующего уменьшения физического напряжения. Его жена, казалось, не существовала за мимолетным образом в его сознании, неотличимым от тех, которые он высвобождал в себе в большинстве взятых на прокат порнографических фильмах. Он никогда так просто не достигал оргазма, когда действительно был с ней.

Иэн Смит заставил снова переключить свое внимание на фильм. Что-то в его сознании словно обрывало цепь размышлений прямо перед тем, как они могли причинить ему дискомфорт; форма психической особенности самоконтроля.

Смит не любил говорить о своем хобби на работе и, кроме того, он вообще не любил говорить. Но как-то раз в офисе, тем не менее, Майки Флинн застал его судорожно подчеркивающим свой Холливел, и сделал замечание, которое Смит не уловил в полной мере, но зато услышал иронический смех своих коллег. Взволнованный, он, к своему удивлению, начал лепетать о своей страсти и ее размахе что-то совсем для него нехарактерное и почти неконтролируемое.

— Ты, должно быть, без ума от видео, — сказала Ивонна Ламсден, вопросительно поднимая свои брови.

— Всегда любил кино, — кивнул Смит.

— Скажи мне, Иэн, — спросил его Майки, — что ты будешь делать, когда просмотришь все перечисленные фильмы? Что будет после того, как ты подчеркнешь абсолютно все?

Эти слова тяжело ударили Смита прямо в грудь. Он не мог спокойно думать. Его сердце заколотилось.

Что будет после того, как ты подчеркнешь абсолютно все?

Джули оставила его, потому что считала скучным. Она отправилась автостопом по Европе со случайным знакомым, появление которого Смит с легким негодованием расценил как дополнительный фактор в распаде его брака. Единственным утешением была похвала Джули его сексуального мастерства. И хотя он всегда находил сложным кончить во время полового акта, она испытывала оргазм за оргазмом, часто вопреки себе самой. Помимо прочего, Джули начала чувствовать себя неадекватно, сильно беспокоясь из-за своей неспособности дать ее мужу то конечное удовольствие. Отсутствие уверенности победило рациональность и заставило ее посмотреть внутрь себя; она не рассматривала ту простую истину, что человек, за которого она вышла замуж, был отклонением в понятиях мужской сексуальности.

— Тебе было хорошо? — спрашивала она его.

— Великолепно, — отвечал Смит, неизменно обламываясь в своих попытках спроецировать страсть сквозь безразличие. Затем, он говорил: — Ну, время выключить свет.

Джули ненавидела слова «выключить свет» больше, чем какие-либо другие, исходившие с его губ. Они делали ее почти физически больной. Смит выключал лампу у изголовья постели и мгновенно проваливался в глубокий сон. Она диву давалась, почему вообще связалась с ним. Ответ лежал внутри ее пульсирующего тела, измотанного безостановочным сексом; у него стояло как у жеребца, и он мог фачиться всю ночь.

Хотя этого оказалась недостаточно. Однажды днем Джули мимоходом зашла в гостиную, где Смит готовился смотреть видео, и заявила:

— Иэн, я покидаю тебя. Мы несовместимы. Я не имею в виду сексуально, проблема не в постели. На самом деле ты доставил мне больше оргазмов, чем кто-либо другой... Я просто пытаюсь сказать следующее: ты хорош в постели, но бесполезен в чем-либо другом. В нашей жизни нет никаких волнений, мы никогда не говорим... Я имею в виду... О, да какой в этом смысл! Я должна сказать, что ты не можешь измениться, даже если бы захотел.

Смит спокойно ответил:

— Ты уверена, что все хорошо продумала? Это серьезный шаг, чтобы на него решиться.

Перспектива установить спутниковую тарелку, которой противилась его жена, все время волнующе терзала изнанку его сознания. Он все-таки подождал изрядный период времени, и убедившись, что она не вернется, наконец-то осуществил это.

Социальная жизнь Смита не была совсем спокойной до ухода Джули и приобретения спутниковой тарелки. Но после этих событий, минимальные и символические обязанности, которые он имел по отношению к внешнему миру, были оставлены им без внимания. За исключением посещения работы, он стал затворником. Он перестал навещать своих родителей по воскресеньям. Они совершенно не расстроились, утомленные своими действующими на нервы попытками завязать беседу в неловкой тишине, которую Смит, казалось, не замечал. Его нерегулярные визиты в местный паб также прекратились. Его брат Пит и лучший друг Дэйв Картер (или, во всяком случае, свидетель на его свадьбе), на самом деле и не заметили его отсутствия. Один местный сказал:

— Никогда здесь не вижу в последнее время с вами этого, как там его зовут.

— Да, — сказал Дэйв. — Совсем не знаю, чем он занимается.

— Сутенерство, рэкетное крышевание, контракты на мочилово, наверное, — сардонически засмеялся Пит.

В сдаваемом в аренду многоквартирном доме, где жил Смит, будут вопить дети Маршала, продолжая терзать расшатанные и никуда не годящиеся нервы своей матери. Питер и Мелоди Слайм будут ебстись со всей страстью пары только что вернувшейся с медового месяца. Старая Миссис МакАртур будет делать чай и суетиться вокруг своего оранжево-белого кота. Джимми Куин за соседней дверью зазовет к себе приятелей и они будут курить гаш. Иэн Смит будет смотреть видео.

На работе его коллег особенно взволновало одно газетное сообщение. Шестилетнюю девочку по имени Аманда Хитли схватили на тротуаре в нескольких ярдах от ее школы, запихнули в машину и увезли в неизвестном направлении.

— Что за животное сделало это? — спрашивал Мики Флинн в состоянии яростного негодования. — Если бы я только мог добраться до ублюдка... — и он намеренно позволял своему голосу угрожающе затихнуть.

— Он, очевидно, нуждается в помощи, — говорила Ивонна Ламсден.

— Я дам ему помощь. Пулю в череп.

Они спорили с противоположных позиций, один сфокусировавшись на судьбе похищенной девочки, другая на мотивациях похитителя. Зайдя в тупик, они обратились за помощью к явно испытывавшему неловкость Смиту.

— Что ты думаешь, Иэн? — спросила Ивонна.

— Не знаю. Просто надеюсь, что ребенка найдут невредимым.

Ивонна подумала, что тон Смита свидетельствует о том, что он не возлагает на спасение слишком большие надежды.

Вскоре после этой дискуссии Смит решил пригласить Ивонну на свидание. Она ответила отказом. Он не был ни удивлен, ни разочарован. На самом деле, он пригласил ее прогуляться с ним только потому, что чувствовал необходимость, а не искреннее желание, это сделать. Приглашение на свадьбу кузена пришло по почте. Смит полагал, что обязательно должен прийти туда с кем-то. Как обычно, он отправился домой на уикэнд, нагруженный видео. Он решил, что отклонит приглашение, и сошлется на болезнь в качестве оправдания. Типа грипп с осложнением.

В этот субботний вечер Смита пришел повидать его брат Пит. Смит услышал звонок, но решил проигнорировать его. Он не смог решиться сделать паузу в «На Гребне Волны», когда пошла ключевая сцена, в которой работающему под прикрытием агенту ФБР Киану Ривзу приходит на помощь серфер Патрик Суэйзи и они объединяют силы против каких-то устрашающе выглядящих противников. На следующий вечер, звонок прозвенел снова. Смит опять проигнорировал его, поглощенный «Голубым Бархатом».

Под дверь была просунута записка, но Смит не обнаружил ее до утра понедельника, когда собирался уходить на работу. В ней говорилось, что у его матери был удар, и она была серьезно больна. Он позвонил Питу.

— Как мама? — спросил он, чувствуя вину за неспособность изобразить больше участия в своем голосе.

— Она умерла прошлой ночью, — сказал ему подавленным, замогильным голосом Пит.

— Ага... понятно... — сказал Смит и повесил трубку. Он не знал, что еще сказать.

За год, с тех пор как он начал смотреть спутниковое телевидение, Иэн Смит изрядно прибавил в весе, сидя в кресле и поглощая бисквиты, шоколадные батончики, мороженое, рыбные филе, пиццы, еду из Китайских закусочных, и всевозможную легкую закуску из микроволновки. Он даже начал брать лишние дни отгула по причине мнимой болезни, чтобы смотреть видео утром и днем. Тем не менее, тем утром, когда он узнал о смерти своей матери, Смит отправился на работу.

На похоронах он испытывал слабую тупую боль в груди; в контрасте с контуженным горем его брата и невероятной истерикой, устроенной его старшей сестрой. Боль Смита становилась острее, когда он думал о любви, которую мать проявляла к нему в детстве. Тем не менее, образы из фильмов продолжали перемешиваться с этими переживаниями, анестезируя боль. Несмотря на все попытки Смит был неспособен поддерживать эти мысли до такого уровня, чтобы их острота смогла тронуть его. Как только представилась первая возможность, он улизнул с похорон и направился домой, зайдя в два видео-проката. Сердце бешено колотилось в его груди, и рот заполонила слюна в предвкушении просмотра еще одной пары новых наименований из Холливела. Он приближался все ближе к своей цели.

В течение последующих дней он воспользовался предлогом тяжелой утраты, и использовал отпуск по семейным обстоятельствам, чтобы смотреть больше видео. Он едва спал, бодрствуя всю ночь и большую часть дня. Он принял амфетамин, купленный по случаю у его соседа Джимми Куинна, с целью поддерживать бодрствование. Состояние его сознания было непривычным; и все же, образы Джули, казалось, складывались как бутерброд между каждой его сознательной мыслью. Он никогда не думал о своей матери; выглядело так, словно она никогда не существовала. В конце концов, он пришел к жизни в зоне, охватывавшей сознательные мысли, сны и пассивный просмотр телевизионного экрана, и где граница между этими состояниями не могла быть четко различена.

Это становилось перебором, даже для Иэна Смита. За исключением работы, он выходил из квартиры только лишь за тем, чтобы быстро зайти в видео-магазины и супермаркет. Одним вечером он выключил видео и отправился прогуляться к Уотер оф Лейф, снедаемый тревогой и неспособный сконцентрироваться на вечернем просмотре. Вишни в цвету у загаженного берега стоячей реки создавали чарующий аромат. Смит побрел вдоль берега, когда сумерки стали уже сгущаться. Его шаги потревожили группу юнцов в закрытых капюшонах, оборвавших свой разговор и начавших украдкой бросать на него угрожающие взгляды. Смит, не обращая на них внимания, погруженный в свои мысли, прошел мимо широкими шагами. Он миновал хрипящих алкоголиков на скамейках, чье нечленораздельное рычание воскрешало в памяти демонов, виденных им в фильмах или просто воображаемых; пустые банки суперлагера; разбитое стекло; использованные презервативы и собачье дерьмо. В сотни ярдах над спокойными, зловонными водами мрачно высился старый каменный мост.

Кто-то стоял на мосту. Смит прибавил шагу, наблюдая за начавшей вырисовываться женской фигурой. Дойдя до нее, он постоял мгновение, глядя как она курит сигарету. Ее бледное желтоватое лицо словно прогибалось внутрь, когда она сильно затягивалась. Это произвело на него странное впечатление, и навело на мысль, что табак был потребителем, а она — обесцененным продуктом, высасывавшимся с каждой затяжкой. По зрелом размышлении, он посчитал, что впечатление было правильным.

— Ищешь с кем поразвлечься? — спросила она без какого-либо обаяния в голосе.

— Ну, да, можно сказать и так, — пожал плечами Смит. Он и в самом деле не знал.

Ее глаза словно ощупали его тело, и она быстро выдала короткий перечень услуг и условий. Смит кивнул в том же неопределенном молчаливом согласии. Они в молчании пошли обратно к его квартире по узкой дороге, окруженной с одной стороны заброшенными складами, а с другой здоровой кирпичной стеной. Какая-то машина медленно проехала по булыжной мостовой, остановившись у одинокой фигуры другой женщины, которая, после короткого разговора, исчезла в ней.

В квартире Смита они прошли прямо в спальню и разделись. Затхлое зловоние ее дыхания не остановило его от того, чтобы поцеловать ее. Они никогда не чистила свои зубы, потому что ненавидела, когда мужчины ее целовали. Они могли делать все, что угодно, кроме этого. Поцелуй был единственной вещью, которая мешала ей забыть, чем она занималась, и которая заставляла сопротивляться ее отвратительной реальности. Впрочем, у Смита и не было желания целовать ее.

Он залез на ее худое тело, сначала чувствуя неудобство из-за явной его костлявости. Выражение ее лица было заморожено, а глаза затуманили опиаты или апатия. Смит видел выражение своего собственного лица, отражавшегося в ней. Он заставил себя продраться короткими толчками сквозь сухость ее пизды, и они оба сжимали свои зубы от боли и напряжения, пока у нее не стали выделяться соки. Смит нашел ритм и всаживал ей механически, все время удивляясь, почему он делает это. Она двигалась с ним со скукой и неохотой. Прошли минуты; Смит неумолимо наращивал свою активность. После того как прошло определенное количество времени, Смит понял, что он никогда не кончит. Его пенис, казалось, становился тверже, но в то же время испытывал растущую нечувствительность. Выражения шока, возражения, и недоумения пробежали по лицу женщины, когда настойчивая боль в теле заставила ее сопротивляющееся сознание примириться с погоней за оргазмом.

После того как она кончила, с трудом сохраняя молчание, он остановился с по-прежнему твердым и эрегированным членом. Он слез с нее, полез в карман куртки, вытащил несколько купюр и заплатил ей. Она чувствовала себя озадаченной и уязвимой; полный провал в том единственном, что она когда-либо была способна успешно делать. Она оделась и ушла, полная стыда, неспособная прямо взглянуть в глаза.

— Спасибо за все, — сказал Смит, когда она вышла на лестницу.

— Козел. Мудила ебаный, — прошипела она в ответ.

Насколько он мог предположить, сказать было больше нечего.

Через несколько дней после этого инцидента случилось гораздо более значимое событие. Смит явился в офис что-то насвистывая. Это явно экстровертное представление, судя по нормальным стандартам его поведения, было немедленно подмечено его сослуживцами.

— Ты выглядишь довольным собой, Иэн, — заметил Мики Флинн.

— Просто купил новую видео-камеру, — заявил Смит, и добавил с неуместным самодовольством, — образец искусства.

— Боже, теперь тебя никто не остановит, да, Иэн? Голливуд, трепещи, мы идем! Знаешь, что я скажу тебе, мы сделаем Ивонну звездой в порно-фильме. Ты — режиссер, я — продюсер.

Ивонна Ламсден с досадой посмотрела на них. Она недавно отвергла грубые, пьяные приставания Мики, предлагавшего провести вместе вечер, и была озабочена тем, что они могут тайно сговориться против нее, озлобленные отказом; вспомнить молодость и оторваться, как имеют тенденцию делать некоторые мужчины.

Мики повернулся к Смиту и сказал:

— Нет, мы лучше будем держать Ивонну в стороне от этого. Помимо прочего, мы все же хотим, чтобы наш фильм пользовался «кассовым» успехом.

Она бросила в него карандашную резинку, угодив в лоб, и вызвав у него больший шум, нежели ситуация того заслуживала. Алистер — худой, анемичный супервайзер поглядел на них с раздражением, обозначив свое неодобрение этой шумной возней. Он любил во всем порядок, признавая в жизни только формулу «сдал-принял».

— Алистер может сыграть главную роль, — прошептал Мики, но тут выражение лица Смита вернулось в его нормальное состояние — глубокой отрешенной задумчивости.

Тем вечером Смит поехал домой на автобусе, потому что дождь лил как из ведра. Изучая вечернюю газету, он отметил, что восемнадцатилетний Пол МакКаллум находится в Королевском Госпитале в палате интенсивной терапии, отчаянно борясь за свою жизнь после того, как он стал жертвой очевидно беспричинного нападения в городском центре вчера вечером. «Надеюсь, что мальчик выкарабкается», — подумал Смит. Он считал, что человеческая жизнь должна быть священной, она должна быть самой важной вещью в мире. По-прежнему не было новостей об Аманде Хитли, похищенном ребенке. Смит пришел в свою квартиру, проверил камеру, затем посмотрел очередное видео.

Оно воспринималось тяжело. Сознание Смита было рассеяно. Он пытался заставить чувствовать себя страдающим, заставить себя думать о Джули. Любил ли он ее? Он так думал. Он не мог быть уверен, потому что когда бы ни начинало подниматься в груди это чувство, что-то, казалось, немедленно перекрывало его.

На следующий день Смит заметил, что в газете не было ничего об этом парне, Поле МакКаллуме. Он не знал, хорошо ли это или плохо. Что значит отсутствие новостей? Он открыл Холливел и задрожал от возбуждения. Книга была завершена. Каждый перечисленный фильм был просмотрен и отрецензирован. Слова, которые Мики Флинн говорил ему в офисе, начали преследовать его: Что ты будешь делать, когда подчеркнешь абсолютно все? Ручка, которой он ставил галочки, обводила фильм под названием Трое Мужчин и Маленькая Леди. Он на мгновение подумал об Аманде Хитли. Один мужчина и маленькая леди. Реальная жизнь часто менее сентиментальна, чем Голливуд. Затем что-то как громом поразило Смита. Он осознал, что из всех фильмов, этот последний был единственным, которому он когда-либо давал оценку ноль. Он написал на полях:

0.ОТВРАТИТЕЛЬНАЯ СЛАЩАВОСТЬ ЯНКИ, СИКВЕЛ ДАЖЕ БОЛЕЕ ТОШНОТВОРНЫЙ, ЧЕМ ОРИГИНАЛ.

Он удивился: разумеется, должны быть гораздо более худшие фильмы, чем этот. Он проверил графу того фильма, «Эль Пасо», где Марти Роббинс выступил продюсером, режиссером, исполнил главную роль и сделал саундтрек. Но нет, он получил одно очко. Он проверил некоторые британские фильмы, потому что если британцы и знают, как что-то делать, так это как делать ужасные фильмы, но даже «Сэмми и Рози» заработал два очка. Время пришло, решил он. Смит поднялся и поставил в магнитофон еще одну видеокассету. Он уставился на экран.

Видео, которое смотрел Смит, показывало мужчину, сосредоточенно взбирающегося по ступенькам стремянки, но одновременно смотрящего прямо в камеру. Его глаза, полные страха, глядели на Смита. Смит почувствовал это и отразил как зеркало свой страх и устремил свой взгляд обратно на экран. Все еще глядя в камеру, мужчина дотянулся до веревки, стянутой в петлю, и закрепленной на декоративных, но крепких параллельных сосновых балках, пересекавших потолок. Он надел петлю на свою шею, затянул ее и соскочил со стремянки. Смит сам ощутил, как его подняло в воздух, и испытал дезориентацию, а комната закачалась и заколебалась перед его глазами. Тут он почувствовал груз, сомкнувшийся вокруг шеи и удушающий его. Он крутанулся в воздухе, и уловил мелькание фигуры на экране; дергающейся, качающейся, умирающей. Смит попытался завопить ХВАТИТ!, но не смог издать ни звука. Он подумал, что человеческая жизнь важна, всегда священна. Но, невзирая на эту мысль его руки не смогли коснуться балки, чтобы избавить его от тяжести, и не смогли ослабить сжимающийся узел вокруг его шеи. Он задохнулся; его голова свесилась набок и струйка мочи потекла по его ноге.

Камера установлена над телевизионным экраном; ее холодный, механический глаз бесстрастно фиксирует все. Аппарат включен на ЗАПИСЬ. Он продолжает работать, в то время как тело медленно и неритмично раскачивается, тихо поворачиваясь в полнейшей тишине. Затем пленка кончается, не говоря КОНЕЦ; но именно так оно и было.

ЗАСОР В СИСТЕМЕ

Нокси застыл в дверях с таким жутким выражением на лице, что оно просто взывало к нашему вниманию. Впрочем, он понимал, что все не будут замечать его, пока он не заговорит. Затем последовала какая-то хренотень о том, как он сказал Мэндерсону засунуть его долбанную работу в задницу, тогда как правда заключалась в том, что чувак снова обосрался, качая права.

— Этот козел Мэндерсон, — прохрипел он.

— Неприятности на фабрике? — спросил я, не поднимая глаз с карт. Плохой расклад. Я повернулся и придал своему взгляду сосредоточенность, как у добросовестного служащего. Бессмысленное и пустое заявление Нокси пришлось чертовски кстати при том говне, что я держал на руках.

— Мы должны вмешаться. Там чудовищный хаос в одном доме.

— Что на этот раз, — нервно сказал Лози. Очевидно эта скотина почуяла, что может выиграть.

Выражая свое беспокойство, Калум в припадке раздражения нервно взмахнул рукой. Я же хранил молчание.

— Долг зовет, — засмеялся Калум.

— Черт возьми, я тут, блядь, выигрываю, чуваки! — заныл Лози.

— Тогда пиздец всему, мудозвоны. Вам муниципалитет платит хорошие деньги, покрывает чертовы налоги, чтобы вы делали работу вовремя, а не сидели на своей заднице играя в карты целый день, — глупо ухмыльнулся Калум.

— Правильно, — сказал Нокси. — Работа превыше всего, и ее тут подвалило, ребята. Внизу по Анструтер Корт снова засор. Какой-то старик на первом этаже отправился в свою ванную помыться и побриться. А все эти козлы с этажей сверху высирали и выблевывали этим утром потребленный за уикэнд карри и лагер. Кто-то из них почти одновременно спустил воду. Все говно понеслось вниз, и помни, что мы говорим здесь о двадцати этажах на Анструтер Корт, наткнулось на чертов засор и вышло обратно в первом доступном месте. Вы понимаете, что это значит?

Мы коллективно прищурились и всосали табачный дым сквозь сжатые губы.

— Все говно вылетело наружу в сортире старика с такой силой, что ударило в чертов потолок. Мы должны разобраться с этим.

Лози не слишком-то обрадовался.

— Мне кажется, что дело в канализации снаружи дома. Похоже, что это работа для Округа, а не для нас.

— Не неси чушь! Называешь себя мастером? Скажу тебе одну вещь, если мы, блядь, не займемся этим, то все окажемся на улице, твою мать. Ты знаешь, сколько денег теряет DLO?

— Я ручаюсь, что нам там делать нечего, Нокси. Мы теперь пашем на муниципалитет, а не на частного работодателя. Это новая политика сокращений.

— Мы сидим, черт возьми, на обязательной конкурсной основе. Если мы не сможем должным образом выполнить работу, то нам крышка. Просто как божий день. Это правительство, это чертов закон. И неважно, что, блядь, гонит какая-то долбанная шишка в лейбористской Партии, которая изо всех сил старается избраться в муниципалитет. Мы не выполняем работу, мы не получаем контрактов. Мы не получаем контрактов, и это отражается на профсоюзе. Конец чертовой истории.

— Нет, это не конец, — возразил Лози, — потому что мальчик из профсоюза говорит...

— Это просто какой-то мудак, несущий всякую поебень, потому что никакие другие козлы не хотят этим заниматься. Эти чуваки говорят своими чертовыми задницами. Давайте-ка! Собирайтесь и поехали.

Я пожал плечами.

— Ну, как сказал один анархист-водопроводчик другому: взорви водохранилище.

Мы прыгнули в фургон. Нокси стал расторопнее с тех пор, как вернулся со второй части курса для Супервайзеров в Городских Палатах. Они, похоже, абсолютно запудрили там чуваку мозги. После части первой он был весь из себя вкрадчивый и деликатный. Совсем на себя не похож. Заставил нас относиться ко всему с подозрением. Я ознакомился с теми заметками, которые они ему дали. Там шла речь о мотивации персонала в централизованной структуре управления. И еще говорилось, что обязанность супервайзера состоит не в том, чтобы делать работу, а в том, чтобы полностью убедиться, что работа сделана. Там отмечалось, что супервайзер обязан выполнять свою работу, обеспечивая индивидуальные и коллективные потребности своей команды. Так что мы загрузили всем этим Нокси. Калум сказал, что ему необходимо достать несколько таблеток Экстази для рейва, на который он собирался; Лози заявил, что ему надо провести некоторое время в массажном кабинете. Как коллектив, мы потребовали устроить ночную пьянку в «Голубом Блейзере». Может ли Нокси организовать все это? Чувак был очень недоволен. Он сказал, что речь идет вовсе не об этом, и что мы не должны были смотреть в его записи, пока не пройдем курс сами.

В любом случае, все это длилось недолго. Вскоре мы снова обрели прежнего старого Нокси. И мы прямо-таки предвкушали отдохнуть от чувака пару дней, когда его запихнули на вторую часть этого курса. Я не знаю, что они на этот раз сделали с ублюдком; как бы там ни было, после курса он сделался даже более упертым, чем Наци. Теперь безумец был не в состоянии воспринимать разумные доводы. И Лози прав. Засор непременно должен быть в чертовой канализации. И у нас не было инструментов, чтобы спуститься туда, даже если бы это и была наша обязанность.

В доме было по-настоящему охуенно засрано. У входа как лишний хуй торчал полицейский. Мальчик из домоуправления и девушка, социальный работник, уложили на диван бедного старого козла, пытаясь успокоить его дежурными увещеваниями. Ребята из службы охраны общественного здоровья тоже болтались здесь. Я ни под каким видом не собирался заходить в ванную.

Калум сказал мне:

— Речь здесь идет о наружней работе. Без мазы.

Нокси подслушал и разозлился как черт.

— Неужели? — начал он.

— Ну типа того, просто скажем, что засор в канализации, понимаешь, а не в вонючей трубе. Наверное, отвод.

— Это кажется вполне логичным, — сказал я голосом Спока из Звездного Пути.

— Ни один чувак не поймет, в чем точно дело, пока мы не разберемся, — настаивал Нокси.

Я не был расположен отправляться в это болото, чтобы все проверять.

— Ты понимаешь, что случилось, Нокси. Чувихи спускали свои тампоны и прокладки в унитаз, вот они и забили отвод, понимаешь?

— Это те чуваки, которые спускают свои чертовы памперсы и гондоны, вот, кто мне действует на нервы, — тряхнул головой Лози. — Это и причинило настоящий ущерб, а не тампоны.

— Я не буду спорить с вами, чуваки. Доставайте щупы из фургона и займитесь этим чертовым унитазом.

— Нет никакого смысла, — заговорил я. — Заполни форму МRN 2 и вызови асенизаторов из Округа, чтобы они с этим разобрались. Это их дело, в конце концов, а мы просто теряем здесь время.

— Не говори мне о моих обязанностях, сынок! Понял!

Нокси ничего могло удовлетворить. Чувак слишком уж суетился. Ведь он то уж точно никуда лезть не собирался. Ну, а я в таком случае тем паче.

— Мы теряем время, черт возьми, — повторил я.

— Ну да, а что ты еще собираешься делать? Сидеть в чертовом холле играя в карты?

— Это бессмысленно, — сказал Лози. — Это не наша работа, твою мать. Форма МRN 2 для Округа. Вот, что требуется.

Девушка, социальный работник, повернулась и презрительно посмотрела на нас. Я улыбнулся в ответ, но она отвернулась с чертовски злобным выражением на лице. Ни гроша бы не дал за такую социальную работу. Социальный работник, который не может быть социальным, это, черт возьми, вообще ни в какие ворота не лезет. Это как спасатель, который ни хрена не умеет плавать. На пушечный выстрел бы к такой работе не подпустил.

— Вы, козлы, просто идите на хуй. Я сделаю это сам. Убирайтесь, мать вашу, — заявил Нокси.

Мы поглядели друг на друга. Все это уже настолько заебало, что мы просто повернулись и пошли вниз по лестнице. И подумали: если это то, что чувак хочет...

— Не означает ли это, что мы получим наши карточки? — спросил Калум.

Лози просто рассмеялся ему в лицо.

— Единственные карты, которые ты получаешь от DLO, приходят в пачках по пятьдесят две штуки. Мы просто выполняем приказания, и всегда следуем последнему. Убирайтесь, сказал чувак, мы и убрались.

Он пожал плечами.

— Тем не менее, если поразмыслить об этом, — сказал я, — Нокси не научился слишком многому на этом чертовом курсе. Они говорят, что обязанность супервайзера состоит в том, чтобы полностью убедиться, что работа сделана, а не делать ее самому. То есть ебать нам постоянно мозги, пока мы вкалываем.

— Может по пинте? — спросил Лози. — По Уитсону?

Калум с надеждой поднял брови.

— Почему бы и нет, — сказал я. — Если тебя собираются вздернуть за кражу овцы, так почему бы ее заодно и не протянуть.

Мы шли через передний двор. Там стоял едкий запах дерьма, и лицо Лози удовлетворенно сморщилось, когда он кивнул на сточную воду, пенящуюся на поверхности по окружности ржавого железного канализационного люка.

Калум повернулся к дому и поднял две руки в воздух. Он сделал двойной знак Победы.

— Гейм сет и матч, масонский ублюдок.

Лози добавил:

— Этот мальчик из профсоюзов будет жевать свои яйца, если попытается впарить нам из-за этого дисциплинарное взыскание.

— Так далеко не зайдет, — сказал я, — мы дали нашу профессиональную оценку. Что говорит тот херн, который брал нас на курсы повышения квалификации в Телфорд Колледже? Самое важное в любой профессии — это поставить точный диагноз проблемы. Я, черт возьми, поставил его в полной мере, — указал я на себя.

Лози вскинул брови, наглый мудак.

— Это он сделал, — одернул меня Калум.

— Да, а этот урод Нокси отнесся с пренебрежением к нашему профессиональному совету.

— Бессмысленный расход муниципальных средств, — согласился Лози. — Мэндерсон никогда не поддержит этого козла.

Мы с важным видом прошли через центр к пабу. На вкус эта пинта показалась сладкой. Что ж, вполне справедливо.

УЭЙН ФОСТЕР

Двое Ястребоголовых сидели за столиком в баре, неся всякий бред насчет футбола. Ястребоголовые были практически неотличимы друг от друга с их мягкими, коричневыми, покрытыми перьями головами, открытыми, напряженными и воинственными клювами и гнусными пьяными глазами. Единственная разница между ними — у одного Ястребоголового была полоска черного гноя, сочащегося из уголка его левого глаза, видимо, результат какой-то травмы или инфекции.

— Произошли неприятности во время матча, да?

— Да, фанаты устроили драку. Так и должно было быть, но только после финального свистка.

— Я слышал, что это вообще не фанаты. Говорили, что это устроила пара ребят, которые пришли каждый со своей компанией, и поспорили о Уэйне Фостере. Один парень сказал: «Уберите этого долбанного английского мудака с поля». А другой возразил: «Дайте чуваку шанс». Так что первый крикнул что-то в ответ, ну и слово за слово и понеслась, один обложил по матери другого. И потом, как ты понимаешь, началась охуительная махаловка стенка на стенку.

— Нет, — сказал один Ястребоголовый, мотнув в несогласии своим клювом. — Это были чертовы фанаты. Эти чуваки не интересуются футболом.

— Нет, нет. Все произошло из-за Уэйна Фостера. Вот, что я слышал.

— Фанаты, — несогласный Ястребоголовый снова мотнул своим клювом. Несколько коричневых перьев, кружась, опустилось на покрытый линолеумом пол. — Вот кто это был. Чертовы нарушители спокойствия.

— Нет, — объяснял его теперь уже слегка раздраженный друг, — не в день матча. Я согласен с тобой насчет фанатов, но мы же говорим об этом самом дне. Там были два парня, которые материли друг друга. Они начали махаться, тогда в драку встряли остальные козлы. Получился облом, понимаешь. Испортили все удовольствие от матча. Ты врубаешься?

— Хорошо, возможно, просто предположим, что да, возможно это были те парни и Фостер, Уэйн Фостер — который, между прочим, в полном порядке; по крайней мере Фостер всегда выкладывается на сто десять процентов — возможно, на этот раз все произошло из-за Фостера, но обычно драку между собой устраивают фанаты... вот все, что я говорю.

— Да, но не на этот раз. В этот самый день все определенно случилось из-за Фостера. Я слышал, как два парня спорили о нем.

— Надо признать, что Фостер не обладает таким уж мастерством. Хотя охуенно быстрый.

— Фостер...

— Еще одна вещь насчет Фостера — мы получили этого чувака задарма! Дерек чертов Фергюсон; три четверти миллиона за игрока! Примадонна хуева!

— Нет, это настоящий футболист, мужик.

— Фостер. Вот это парень. Посмотри, если бы все они имели рвение Фостера.

— Правильно, правильно. Если бы можно было сочетать рвение Фостера с классом Фергюсона...

— Да, — кивнул другой Ястребоголовый. — Я бы тащился от этого.

— Рвение и скорость Фостера с классом и видением поля Фергюсона.

— Фостер.

— Правильно. Фостер, это круто.

— Да. Уэйн Фостер. Пиздатый игрок, — заключил первый Ястребоголовый, поворачиваясь к своему приятелю. — Еще одну пинту?

— А как же.

Ястребоголовый направился к стойке, но бармен отказался его обслуживать, поскольку придерживался сектантских воззрений, заставлявших его питать отвращение к Ястребоголовым кретинам. Вдобавок этот бармен упивался преимуществом классического образования, благодаря которому он чувствовал превосходство над большинством людей, особенно над Ястребоголовыми, которым он терпеть не мог наливать пиво. Имелась еще одна причина. Она была в баре. И что еще хуже: Она была в баре с Ней. Острое зрение Ястребоголового сфокусировалось на этих двух женщинах, сидевших в углу и поглощенных беседой. Если Она отправится домой с каким-то Ястребоголовым, это будет означать полное фиаско для Классически Образованного, а что касается Нее, ну, она может делать то, что ей заблагорассудится.

— Но почему нет? — спросил Ястребоголовый у стойки. — Как так получается, что нас не обслуживают?

Его клюв был открыт под углом в девяносто градусов, и его огромные черные глаза излучали тревогу.

Бармен не обладал познаниями в орнитологии. Его коньком была классическая литература, но, даже несмотря на это, он мог почувствовать явное неудовольствие Ястребоголового. Тем не менее, он медленно покачал головой, отказываясь встретиться с ним глазами. Он решительно отвернулся и занялся сосредоточенным ритуалом мытья стакана.

Ястребоголовый у стойки вернулся назад к столику.

— Нас не обслуживают! — объявил он своему приятелю.

— Правда? И почему?

Ястребоголовые двинулись к другому концу стойки, чтобы пожаловаться Эрни, другому бармену. Классически Образованный был в смене главным, и если бы даже у Эрни была власть изменить его решение, он с неохотой сделал бы это, так как тоже наслаждался видом обескураженных Ястребоголовых.

— Это от меня не зависит, ребята, — пожал он плечами, глядя на дрожащие от ошеломления клювы, и вернулся к своей беседе с двумя парнями у стойки.

Классически Образованный глядел на двух женщин в углу. В особенности он смотрел на Ону, не в состоянии отвести взгляд от ее блестящих губ. Он вспоминал тот минет на Новый Год; это было нечто. В его сознании и теле всегда была напряженность; это неотъемлемая часть бытия Классически Образованного в мире, где классика недооценивалась. Его глубокие и широкие знания всегда оставались непризнанными. Он был вынужден подавать пинты Ястребоголовым. Это вызывало депрессию, тревогу и фрустрацию. Этот минет на Новый Год высосал все напряжение из его натянутого как струна тела, удалив все ядовитые мысли из его головы. Он на какое-то время отключился, лежа раздетым на постели; просто валялся в оцепенении. Когда он очнулся, Она уже вышла из комнаты. Он отправился ее искать, но когда приблизился к ней, Она повела себя холодно и грубо.

— Пожалуйста, держись от меня подальше, — сказала Она ему. — Ты мне неинтересен. Это Новый Год. Я немного пьяна. Понимаешь, это ничего не значит, хорошо?

Все, что он мог сделать, это ответить ошеломленным кивком, доковылять до кухни и напиться в говно.

Теперь Она была в баре с Ней, с женщиной, с которой он прежде уходил домой, с женщиной, которую он трахал. Ему не нравилось с Ней, но мысль, что он был с ними обеими, заставила его чувствовать себя хорошо. Две женщины моложе тридцати в баре и он протянул их обеих. Ну, протянул одну и получил минет от другой. Техническая деталь, конечно. Он проиграл это заново: две женщины в баре моложе тридцати и каждой он вставлял свой член внутрь разных отверстий. Так звучало даже лучше. Но вскоре от хорошего настроения не осталось и следа, потому что Она глядела на него и смеялась; они обе смеялись. Она держала свои руки на уровне груди, оттопыривая указательные пальцы на несколько дюймов в сторону. Другая женщина презрительно замотала головой, когда они бросили украдкой еще один взгляд на Классически Образованного, и тогда Она свела свои пальцы ближе, пока между ними едва ли осталось какое-либо пространство, и Ее голова одобряюще качнулась, прежде чем они зашлись в припадке хохота.

Классически Образованный был слишком чувствителен и раним, чтобы с ним обращались подобным образом. Он зашел в маленькую комнату сзади бара и взял с грязной раковины старый твердый кусок желтого мыла. Он откусил от него большую часть и, ощутив тошнотворный вкус, с трудом проглотил. Мыло, медленно продвигаясь и оставляя ядовитый след, выжгло все на пути к его желудку. Он ударил кулаком по ладони; крепче сжал пальцы и начал бормотать занудную мантру:

— Шлюхи, шлюхи, шлюхи, шлюхи, шлюхи...

Обретя над собой контроль, он вышел и столкнулся у стойки с одним из Ястребоголовых.

— Как так получается, что нас не обслуживают, приятель? Что мы такого сделали? Мы не шумели или творили что-то такое. Просто спокойно выпивали. Болтали об этом матче, понимаешь? Уэйн Фостер и все такое.

Лучшее, что можно было сделать, это даже не говорить с Ястребоголовыми. И важно было помнить золотые правила работы в баре, относящиеся к Ястребоголовым.

1.ДЕЙСТВУЙ РЕШИТЕЛЬНО.

2. ОСТАВАЙСЯ НЕПРЕКЛОННЫМ В КОНТРОЛЕ НАД ПЕРВОНАЧАЛЬНЫМ РЕШЕНИЕМ, ВНЕ ЗАВИСИМОСТИ ОТ ТОГО, СПРАВЕДЛИВО ЭТО РЕШЕНИЕ ИЛИ НЕТ.

3. НИКОГДА НЕ ПЫТАЙСЯ ОБЪЯСНИТЬ ЯСТРЕБОГОЛОВОМУ ПРИЧИНУ (Ы) ТВОЕГО РЕШЕНИЯ. ОПРАВДЫВАЯСЬ ИЛИ ЛОГИЧЕСКИ ОБОСНОВЫВАЯ ЕГО, ТЫ ПРОСТО КОМПРОМЕТИРУЕШЬ СВОЮ ВЛАСТЬ.

Таковы были правила игры. Всегда.

Он отрицательно покачал головой, глядя на Ястребоголовых. Они изрыгнули какие-то ругательства и ушли.

Спустя несколько минут Она поднялась. Эрни, стоявший у другого конца стойки, двинулся было, чтобы ее обслужить, но тут же вернулся к болтовне с парой клиентов, когда увидел, что Она направляется к Классически Образованному.

— Крейг, — сказал она ему. — Мне понравилось, как ты отшил этих странных чуваков с клювами и покрытыми перьями лицами. Они клеились к нам. Когда ты кончаешь сегодня вечером?

— Ну, через полчаса.

— Хорошо, я хочу, чтобы ты пошел со мной и моей подругой Розалин. Ты знаешь Розалин, не правда ли.... Ха ха ха, ну конечно ты знаешь.

— Ладно.

— Понимаешь, Крейг, мы не будем трахать тебя, ты от нас ничего не получишь. Ты довольно сексуальный мужик, но воспринимаешь себя чересчур серьезно. Мы хотим показать тебе что-то от себя. Понял? — она улыбнулась и двинулась обратно туда, где сидела ее подруга.

Классически Образованный удивился тому, что они хотели. Зачем он вообще им понадобился? И он, тем не менее, пойдет с ними. Это могло оказаться познавательно. Неважно, кто ты, Ястребоголовый, или даже Классически Образованный, в жизни всегда есть то, чему можно научиться.

ТАМ, ГДЕ РАЗБИВАЮТСЯ МЕЧТЫ

Дом в Санта-Монике был удачно расположен позади Палисадес Бич Роуд, шумного бульвара на берегу океана. Он находился в самом процветающем районе города, чье богатство для яппи-обитателей кондоминиумов дальше вниз по Тихоокеанскому побережью служило вершиной, к которой надо стремиться. Двухэтажный особняк в испанском стиле, частично отгороженный от дороги огромной кирпичной стеной и рядом местных американских и завезенных деревьев. На несколько ярдов вдоль стены в целях безопасности была протянута проволока под напряжением, огибавшая по периметру это владение. Внутри ворот на входе в парк стояла, благоразумно скрытая, разборная будка, и снаружи ее сидел здоровенный охранник в очках с зеркальными стеклами.

Процветание — таково, разумеется, было общее впечатление, производимое собственностью. Хотя, в отличие от соседних Беверли Хиллз, концепция местного процветания казалась более утилитарной, нежели связанной со статусом. Создавалось такое впечатление, что богатство здесь для того, чтобы его планомерно тратить, а не нарочито афишировать с целью вызвать уважение, благоговение или зависть.

Бассейн позади дома был осушен; этот особняк не занимали весь год напролет. Внутри он был обставлен дорогой мебелью, но в таком же в холодном, практическом стиле.

Четыре женщины отдыхали в огромной комнате, из которой, через двери патио, можно было попасть к сухому бассейну. Они чувствовали себя непринужденно, откинувшись в креслах в тишине. Единственные звуки исходили из телевизора, который одна из них смотрела, и от тихого шипения кондиционера, закачивавшего в дом прохладный, сухой воздух.

Пачка глянцевых журналов лежала на большом черном кофейном столике. Они носили такие названия как «Быдло», «Новости Трущоб» и «Пьяные Торговцы». Мадонна лениво перелистывала журнал «Психопат», и внезапно остановилась, когда ее глаза залюбовались мертвенно-бледной фигурой Дика Прентиса, блистающего в пурпурном, черном и цвета морской волны костюме из тонкого нейлона.

— Хоэ! Рано или поздно я выебу эту задницу, — похотливо воскликнула она, нарушив общее молчание, и подсунула фотографию под нос Кайли Миноуг.

Кайли с циничным видом пристально ее осмотрела:

— Хммм... я не знаю... Вроде неплохая задница, но меня на самом деле не тянет на мужиков с флэт-топом. Хотя, я бы не вышвырнула такого за здорово живешь из постели, понимаешь?

— Что там такое? — спросила Виктория Принсипал, полировавшая пилочкой свои ногти полулежа на диване.

— Дик Прентис из Гилмертона. Раньше был футбольным фанатом, но больше уже к ним не принадлежит, — отозвалась Мадонна, щелчком отправив пластинку жвачки себе в рот.

Виктория невероятно возбудилась.

— Абсолютный чертов ебарь. Ручаюсь, что он трахается как жеребец. Напоминает то фото, что я достала, ну этого, Тэма МакКензи, известного игрока основного состава молодежной команды Лейфа (Порт Лейф в двадцатые годы прошлого века был поглощен Эдинбургом, имеет репутацию самого криминального района города — прим.перев.) семидесятых. Чертовски западала на него, настоящий мужик, скажу я вам. Хоэ, а этот такой запредельный чувак! Даже через нейлоновый костюм можно видеть его выпирающий член. Я тут подумала, ебать меня, да я бы отдала все свои зубы, чтобы отсосать такой!

— Тебе наверное пришлось бы с ними расстаться, если у него такой большой, как ты говоришь! — ухмыльнулась Кайли.

Они все громко засмеялись, за исключением Ким Бэйсингер, которая свернувшись калачиком в кресле смотрела телевизор.

— Принятие желаемого за действительное приведет тебя в никуда, — пробормотала она задумчиво.

Ким изучала чувственный образ Доди Чэлмерса; с наголо обритой головой, в майке Кастлмейн XXXX и Левайсах. Хотя Роки, его верного американского питбуль-терьера, не было видно на экране, Ким заметила, что кожаный поводок с цепочкой был накручен вокруг сильной руки Доди, украшенной татуировкой. Эротизм этого образа был подавляющим. Она захотела записать программу на видеокассету

Камера переключилась на Роки, которого Доди представил интервьюеру следующим образом: «Мой единственный в жизни преданный друг. Мы обладаем сверхъестественной телепатией, выходящей за пределы архетипичных отношений между человеком и зверем... в реальном смысле Роки — дополнение меня».

Ким нашла его слова немного претенциозными. Разумеется, можно было не сомневаться, что Роки является неотъемлемой частью легенды Доди Чэлмерса. Они повсюду бывали вместе. Ким, тем не менее, цинично представила себе, как много из всего этого было сомнительным трюком, сварганенным, наверное, какими-то пиарщиками.

— Черт... — открыла рот от изумления Кайли, — чтоб мне оказаться сейчас на месте этого пса. В ошейнике, прикованной к руке Доди. Это бы меня возбудило.

— Тот еще чертов шанс, — засмеялась Ким более насмешливо, чем намеревалась.

Мадонна взглянула на нее.

— Ну ладно, смышленая ты наша. Не будь такой чертовски самоуверенной, — сказала она с вызовом.

— Да, Ким, не говори нам, что ты бы не залезла ему в штаны, если бы у тебя была такая возможность, — иронически улыбнулась Виктория.

— Вот, что я, типа, и говорю. Мне такая возможность не представится, так чего же хорошего в том, чтобы об этом говорить, а? Я нахожусь в Южной Калифорнии, а Доди в своем чертовом Лейфе.

Они погрузились в молчание и стали наблюдать, как у Доди берут интервью в Шоу Джимми МакГилвари. Ким подумала, что МакГилвари — заноза в заднице, и, похоже, он чувствовал себя такой же большой звездой, как и его гости. Он спросил Доди о его любовных похождениях.

— Говорю со всей честностью, у меня в настоящий момент нет времени для прочных стабильных отношений. Сейчас я лишь заинтересован в любой сверхурочной работе, которую только могу получить. И, помимо прочего, надо помнить, что торговать собой две недели не такой уж долгий срок, — объяснил слегка покрасневший Доди, и его полный рот почти скривился в улыбке.

— Меня бы это устроило, — облизала Кайли свою нижнюю губу.

— На одну чертову минутку, — мрачно кивнула Виктория с расширенными глазами.

Мадонна была больше заинтересована в Дике Прентисе. Она переключила свое внимание обратно на статью и стала читать дальше. Она надеялась узнать что-то об уходе Дика из фанатов. Полная история об этом не появлялась, и было бы интересно услышать его собственную точку зрения.

для нас всех остается надежда, что Дик сохраняет объективность в подходе к вопросу о романтических отношениях со времени его разрыва с сексуальной билетершей из кинотеатра, Сандрой Райли, в полной мере освещенного прессой. Это, бесспорно, та самая тема для обсуждения, где Дик страстно желает не допустить извращения истины.

— Я полагаю, что в известном смысле мы любили друг друга слишком сильно. В наших чувствах определенно не осталось кровоточащих ран или злобы по отношению друг к другу. На самом деле, я только на днях говорил с Сандрой по телефону, так что мы по-прежнему лучшие друзья. Наши соответственные карьеры сделали затруднительной возможность видеться так часто, как нам бы этого хотелось. Очевидно, что кино не та работа с девяти до пяти, а я, занимаясь перевозкой мебели, должен разъезжать по всей стране с вынужденными ночевками. Мы привыкли к тому, что мы не вместе, и что-то распалось. К несчастью, такова природа бизнеса, которым мы заняты.

Социальная жизнь Доди — другая область, где, судя по его ощущениям, он заслуживает большего, нежели его доля нежеланного паблисити. Тогда как он не делает секрета из наслаждения светской жизнью, он все же чувствует, что информация об «определенных вечеринках» каким-то образом преувеличивает ситуацию.

— Так что я получаю удовольствие, играя периодически в пул с Доди Чэлмерсом и Ча Телфером. Все, что я могу сказать: да, признаю себя в этом виновным. Да, у меня вошло в привычку посещать такие места как Суэй Ландж, Суонниз и Клан Таверн; и мне по кайфу там от нескольких пинт лагера. Тем не менее, публика видит только обаяние запретного плода. А так не бывает, будто я напиваюсь каждый вечер. Большинство вечеров я дома, смотрю«Coronation Street»и"ИстЭндцев".И чтобы проиллюстрировать, как пресса мертвой хваткой вцепляется во всякую чушь, приведу репортаж, появившийся в одной воскресной газете, о названии которой умолчу. Там говорилось, что я принимал участие в драке на холостяцкой вечеринке в Баре Фокс. Я никогда не бываю в этой пивной, и в любом случае работал сверхурочно тем вечером! Если бы я бывал в пабе так часто, как утверждают некоторые хроникеры из колонок светских сплетен, то едва бы оказался в состоянии выполнять мою работу водителя в «Северных Перевозках». У меня, разумеется, нет намерения почивать на лаврах, когда в стране три миллиона безработных.

Босс Дика, опытный супервайзер Рэб Логан, соглашается с ним. Рэб, наверное, знает Дика лучше, чем кто-либо в бизнесе, и Дик откровенно ставит в заслугу суровомуЭдинбуржцу спасение своей карьеры. Рэб сказал нам: «Дик пришел к нам с репутацией человека, как бы мы так выразились, определенно сложного. Он был во многом индивидуалист, нежели член команды, и испытывал желание отправиться в паб, когда бы ему ни приспичило. Несомненно, такое отсутствие рвения по завершении переезда вызывало у остальных ребят негативные чувства. Мы тогда скрестили шпаги в первый и последний раз, и с тех пор работать с Диком было одно удовольствие. Я не могу им не нахвалиться».

Дик единственно слишком желает подтвердить свою признательность за устранение его недостатков.

— Я всем обязан Рэбу. Он отвел меня в сторону и сказал, что у меня есть все необходимое для преуспевания в этой игре с перевозками. Выбор оставался за мной. К тому времени я был самонадеянным, и вообще не прислушивался к чужому мнению. Тем не менее, я помню эту исключительно мрачную поездку в одиночестве домой на автобусе номер шесть в тот день, когда Рэб высказал мне горькую правду. У него есть привычка расставлять все точки над "и", и откровенно высказывать наболевшее, когда ты близок к тому, что ничего не различаешь дальше собственного носа. После головомойки от Рэба Логана человек спускается с небес на землю. Урок, полученный от Рэба в тот день, оказался самым важным. В известном смысле, бизнес с перевозками такой же, как и любой другой. Суть в том, что судят, насколько ты хорош, только по твоему последнему рейсу.

Впрочем, Дик в итоге желает получить возможность

— Ничто не может остановить нас от поездки в Лейф на праздники, — предложила тут Виктория, оторвав Мадонну от журнала.

— Праздник... праздник, — запела Мадонна.

— Да! Мы сможем отправиться в Клан, — с энтузиазмом подхватила Кайли. — Представьте там этих пиздогрызов. Да они вывалят на нас охуенными толпами.

Она зажмурила свои глаза, поджала губы, и тяжело вздохнула, качая головой из сторону в сторону.

— Тебя никогда там не обслужат, — фыркнула Ким.

— Знаешь твою проблему, Ким? Ты никогда, твою мать, не думаешь достаточно позитивно. У нас есть мак. А ты будешь сидеть здесь и говорить мне, что у нас нет героина, — запротестовала Мадонна.

— Я никогда не говорила этого. Дело не в маке.

— Тогда ладно. Мы отправимся в Лейф. Охуительно проведем время. Праздник всей жизни, — сказала Мадонна, затем продолжила петь. — Будет так, будет так прекрасно в праздник...

Виктория и Кайли в согласии энергично кивнули. Ким выглядела непреклонной.

— Вы, дуры, с ума меня сводите. — Она покачала головой. — Нереально, черт возьми!

— Какая муха тебя укусила, злобная ты пизда? — воинственно выпалила Мадонна, садясь прямо в кресле. — Ты достала меня, Ким, совсем достала.

— Мы никогда не попадем в чертов Лейф, — заявила Ким тоном презрительного отрицания. — Ты грезишь, твою мать!

— В один прекрасный день мы все же туда поедем! — воскликнула Кайли с намеком на отчаяние в голосе. Остальные согласно кивнули.

Но в самой глубине своих сердец они понимали, что Ким была права.

БАБУШКИН СТАРЫЙ ДОБРЫЙ ДЖАНК

Смотрительница, Миссис Френч, думаю, именно так ее звали, оглядела меня с ног до головы. В ее жестком взгляде застыл лед. Я определенно заслуживал негативной оценки.

— Так, — сказала она начальственным голосом, положив руки на бедра. Ее глаза подозрительно бегали, а лицо напоминало блестящую желтую маску, увенчанную копной ломких коричневых волос. — Вы внук Миссис Аберкромби?

— Да, — подтвердил я.

Я не должен возмущаться Миссис Френч. Она лишь делает свою работу. Если бы она была менее бдительна в присмотре за старушкой, то сразу же бы последовали жалобы со стороны семьи. Мне также придется признать, что я более чем непрезентабелен; длинные сальные черные волосы, на мертвенно-бледном лице опухоль, разбавленная несколькими красными и желтыми пятнами. Мое пальто видало лучшие дни. И я не могу припомнить, когда менял эти джинсы, бумажный спортивный свитер, майку, штаны, носки и боксерские трусы.

— Так, полагаю вам лучше зайти внутрь, — сказала Миссис Френч, неохотно убирая с прохода свою толстую тушу. Я протиснулся в образовавшийся просвет, но чуть не застрял. Миссис Френч напоминала нефтяной танкер, и ей потребовалось какое-то время, чтобы действительно изменить свое положение.

— Она на втором этаже. Вы же не приходите очень часто повидать ее, не правда ли? — обвиняюще спросила она с надутым видом.

Нет. Я впервые пришел навестить старушку с тех пор, как она переехала в этот Дом Престарелых. Теперь уже должно быть прошло пять лет. Очень немногие семьи близки в наши дни. Люди перемещаются, живут в разных частях страны, ведут разные жизни. И бессмысленно оплакивать что-то неизбежное, как распад разветвленной семейной сети; в известном смысле это хорошая вещь, потому что дает работу таким людям, как Миссис Френч.

— Я не живу поблизости, — промямлил я, с трудом направляясь по коридору, чувствуя острый приступ ненависти к самому себе за то, что оправдывался перед какой-то смотрительницей.

В коридорах стоял зловонный одуряющий запах мочи и немытых тел. Большинство людей, казалось, находилось здесь в таком продвинутом состоянии немощи, что единственно подтверждало мое интуитивное ощущение — такие места лишь вестибюль для смерти. Из этого следовало, что мой поступок не изменит качественную составляющую жизни моей бабушки: она едва ли заметит, что деньги исчезли. Некоторое количество этих денег наверняка станет моим в любом случае, когда она, наконец, отбросит копыта; так что какого, черт возьми, смысла ждать? Ведь может получиться и так, что они мне вообще не понадобятся! Старушка может протянуть долгие годы как овощ. И будет совершенным извращением, самопораженческой глупостью не обчистить ее теперь, позволяя сдерживать себя какой-то дурацкой, неуместной кучей табу, канающих как основы морали. Мне нужно то, что в ее банке.

Эта банка так долго пробыла в семье: бабушкина банка для песочного печенья. Просто стояла под ее кроватью, битком набитая пачками банкнот. Я помню еще ребенком, как она открывала ее на наши дни рождения и вытаскивала несколько купюр из того, что казалось целым состоянием, и эти извлечения не оказывали никакого воздействия на общий «карман».

Ее накопленные сбережения. Сбережения для чего? Сбережения для нас, вот как это надо расценивать глухой старой кошелке, слишком немощной, слишком неадекватной, чтобы наслаждаться или даже использовать свое богатство. Ну а я просто должен получить мою долю сейчас, бабушка, спасибо тебе большое.

Я постучал в дверь. Аберкромби, с красным клетчатым рисунком шотландки на заднем плане. Моя спина заледенела, суставы совершенно онемели от ломки. Я долго не продержусь.

Бабушка открыла дверь. Она выглядела столь же маленькой, как сморщенный щенок, как Зелда в «Земле Ястребов».

— Бабушка, — улыбнулся я.

— Грэм! — воскликнула она, и ее лицо расплылось в сердечной улыбке. — Господи, я не могу в это поверить! Заходи! Заходи!

Она усадила меня, болтая без умолку в возбуждении, ковыляя взад и вперед с ее маленькой, примыкающей к комнате кухни, где она медленно и неуклюже готовила чай.

— Я продолжала спрашивать твою мать, почему ты никогда не приходишь повидать меня. Ты всегда раньше приходил по субботам на обед, помнишь? А твой сладкий пирог, помнишь, Грэм? — говорила она.

— Да, пирог, бабушка.

— На старой квартире, помнишь? — продолжала она с тоской.

— Я хорошо это помню, — кивнул я.

Это была кишащая паразитами дыра, непригодная для человеческого существования. Я ненавидел это пещерное жилище. Эту лестницу, сюрприз подъема на верхний этаж, сюрблядскийприз для ступней моих ног, уже заебанных отвратительным ритуалом хождения вверх и вниз по Лейф Уок и Джанкшн Стрит; бабушка, не замечающая нашу боль и дискомфорт, перетирающая кучу неуместного, светского дерьма с любой старой вороной, попадающейся нам по дороге; старший брат Алан, выплескивающий на меня свое раздражение и злобу, пихающий, пинающий меня или выкручивающий мне руку, когда она не смотрела, а если она даже это видела, то ей было наплевать. Мики Уайр получал больше защиты от Сайма на Айброксе, чем я когда-либо видел от этой старой дуры. Затем, после всего, чертова лестница. Боже, как я проклинал эту гнусную лестницу!

Она вошла, печально взглянула на меня, и покачала головой, опустив подбородок на грудь.

— Твоя мать говорила, что у тебя были неприятности. С этими наркотиками и тому подобным. Я сказала, только не наш Грэм, разумеется, нет.

— Люди склонны преувеличивать, бабушка, — сказал я, когда спазм боли выстрелил сквозь мои кости, и неистовая дрожь вызвала выделение затхлого пота из моих пор. Черт, черт, черт.

Она снова появилась с кухни, неожиданно возникнув передо мной как выскакивающая фигурка из старого ящичка.

— Я так и думала. Я сказала нашей Джойс: «Только не наш Грэм, у него больше мозгов, чем у кого-либо другого».

— Мама ошибается. Я получаю удовольствие от себя самого, бабушка, не могу сказать это по-другому, но я не касаюсь наркотиков. Мне не нужны наркотики, чтобы получать удовольствие от жизни.

— Вот именно это я и сказала твоей матери. Парнишка из Аберкромби, говорила я ей, вкалывает как черт и отдыхает на полную катушку.

Моя фамилия была Миллар, а не Аберкромби, как у бабушки. Старая калоша, казалось, верила, что быть представленным как Аберкромби — это высочайшая возможная акколада, к которой человек может стремиться, хотя, скорей всего, если ты хочешь продемонстрировать мастерство в алкоголизме и воровстве, то это наверняка самый подходящий случай.

— Да, это у Аберкромби не отнять, а, бабушка?

— Правильно, сынок. Мой Эдди — твой дед — он был такой же. Работал как проклятый и в отдыхе знал толк, и он был самый приятный человек, который ступал по этой земле. Он никогда нам ни в чем не отказывал, — она гордо улыбнулась.

Не отказывал.

Моя техника находилась во внутреннем кармане. Шприц, ложка, ватные шарики, зажигалка. Все, что мне нужно, так это несколько гран геры, тогда можно просто добавить воды и всего делов-то. Мое спасение в этой банке.

— Где туалет, бабушка?

Несмотря на маленькие размеры квартиры, она настояла на том, чтобы проводить меня к сральнику, как будто иначе я бы заблудился. Она кудахтала и причитала, словно мы готовились отправиться на сафари. Я попытался отлить по-быстрому, но не смог помочиться вообще, и бесшумно на цыпочках прокрался в спальню.

Я поднял постельное белье, свисавшее на пол. Огромная старая банка из-под песочного печенья с видом Дворца Холирод величественно стояла под кроватью. Это было нелепо, акт абсолютной криминальной глупости оставить ее просто торчащей здесь без присмотра в такое время и в таком возрасте. Если не я, то это сделает кто-нибудь другой. Разумеется, она бы захотела, чтобы деньги достались мне, а не какому-нибудь чужаку. Если бы я не взял эти башли, я бы потом дико мучился. В любом случае, я планировал слезть скоро с иглы; может быть найти работу или пойти в колледж или что-то в этом роде. Старая калоша совершенно справедливо получит по заслугам. Никаких проблем.

Отвинтить крышку от ублюдка на поверку оказалось чрезвычайно сложно. Мои руки дрожали, и я не мог найти какую-нибудь точку опоры. У меня начало было получаться, когда я услышал позади себя ее голос.

— Так! Вот в чем все дело!

Она стояла прямо надо мной. Я думал, что услышу неуклюжее шарканье старой перечницы, приближающееся к спальне, но она была как чертов призрак.

— Твоя мать была права. Ты вор! И все ради твоей привычки, твоего наркотического привыкания, так?

— Нет, бабушка, это просто...

— Не лги, сынок. Не лги. Вор, вор, который крадет у своих это плохо, но лжец даже еще хуже. Ты не понимаешь, куда ты катишься со своей ложью. Убирайся от этой чертовой банки! — рявкнула она так неожиданно, что я был просто ошеломлен, но остался сидеть там, где сидел.

— Мне нужно немного денег, понятно?

— Ты не найдешь там никаких денег, — сказала бабушка, но по тревоге в ее голосе я предположил, что она лгала. Я вскрыл крышку, и обнаружилось, что это правда. Поверх пачки старых фотографий лежал какой-то беловато-коричневый порошок в пластиковом пакете. Я никогда еще в жизни не видел так много ширева.

— Что, черт возьми, это...

— Руки прочь оттуда! Убирайся! Чертов вор!

Она внезапно лягнула своей костлявой, хилой ногой и угодила ей мне сбоку в лицо. Больно не было, но это шокировало меня. Ее ругань шокировала меня даже еще больше.

— Ты чертова старая.... — я поднялся на ноги, махая пакетом у ее вытянутых рук. — Лучше вызовем смотрительницу, бабушка. Ей будет интересно на это посмотреть.

Она горько усмехнулась и села на кровать.

— У тебя есть шприц? — спросила она.

— Да, — сказал я.

— Тогда приготовь укол, приведи себя в порядок. — Я начал делать так, как она сказала. — Но как, бабушка? Как? — спросил я, одновременно успокоенный и пораженный.

— Эдди, моряк из Торгового Флота. Он вернулся сюда с подсадкой. У нас были связи. В доках. Деньги были хорошие, сынок. Дело в том, что я продолжала покупать оптом, и теперь вынуждена продавать молодым, чтобы держаться. Деньги только вперед.

Она покачала головой, тяжело взглянув на меня.

— На меня работает пара молодых ребят, но эта толстая дура внизу, смотрительница, начинает что-то подозревать.

Я понял ее намек. По одежке протягивай ножки.

— Бабушка, может мы сможем вместе заняться этим?

Животная враждебность на ее маленьком, исхудалом лице растворилась в едва уловимой усмешке.

— Ты же вылитый Аберкромби, — сказала она мне.

— Да, вылитый, — признал я с тошнотворным пораженчеством.

ДОМ ГЛУХОГО ДЖОНА

Дом Глухого Джона был странный. В нашей округе, по правде говоря, всегда были запущенные дома, но ничего похожего на дом Глухого Джона. Для начала, в этом доме вообще ни хрена не было, никакой мебели или чего подобного. И ничего на полу, даже линолеума. Только холодная черная плитка, какая есть в каждом доме, а включить отопление под ней никто даже и не утруждал себя.

В доме Глухого Джона из всех вещей было только одно кресло, в котором в гостиной сидел его дед. Там же находился ящик, на который был поставлен телевизор. Старый хрыч только и делал, что сидел там, смотря телевизор сутками напролет. У его ног всегда валялось множество бутылок и пивных банок. Этот безумец должно быть и спал в своем кресле, потому что в доме был лишь один матрас, и он лежал в комнате Глухого Джона. Там не было кроватей или чего-то такого.

Единственными существами, водившимися в доме, были белые мыши. Они во множестве шныряли повсюду. Глухой Джон по-настоящему любил белых мышей. Он купил их в Зоомагазине Дофо, отнес в дом и выпустил. Он бывал у Дофо каждую субботу. Когда в магазине просекли, что здесь что-то неладное, они послали его далеко и надолго. Несмотря на это, он нашел выход из положения и просто давал одному из нас деньги, чтобы мы пошли туда и принесли ему мышей.

Так что мыши повсюду бегали свободно. Они размножились, суетливо сновали по квартире, гадя на черные плитки. Иногда он травмировал их. Некоторых давил до смерти, а одну ударил так, что сломал ей обе задние лапки. Она привыкла ползать по полу на передних. Мы всегда чертовски веселились, глядя на нее. Хотя именно она была любимицей Глухого Джона. Ты мог раздавить любую из этих маленьких тварей, но этой он не позволял коснуться.

Мы не называли Глухого Джона Глухим Джоном, потому что чувак был глухонемой. То есть глухим-то он был, но не в этом была главная причина. Это случилось потому, что среди нас были Джон Хайслоп и Джонни Патерсон, и надо было избежать путаницы. Вот в чем дело. Глухой Джон мог только сказать свое имя и то, что он глухой. Когда он переехал в этот район, в квартал Рэба, к нему подходили и спрашивали: «Как твое имя, приятель?» И он отвечал: «Джон». Иногда ему говорили что-то еще, но он просто касался своего уха и уходил со словами: «Я глухой».

Глухой Джон, так и повелось.

Каждый чувак в округе знал его как Глухого Джона. Парень, водивший нас на футбол на Спортинг Пилтон, привык говорить: «Я хочу, чтобы Глухой Джон закрывал в атаке всю бровку. Я хочу, чтобы вы подыгрывали Глухому Джону. Помните, подыгрывайте Глухому Джону. Никто не может бежать так быстро, как Глухой Джон». Он действительно был сильным и все такое. Он чертовски психовал, если кто-нибудь исподтишка хватал его сзади, но это было единственным способом остановить Глухого Джона. Его сила и скорость были нереальными, поверьте мне.

Глухой Джон никогда не ходил в школу. Там просто не знали, что он существует. Конечно, Глухой Джон должен был ходить в одну из этих специальных школ, для глухих, типа этой большой шикарной на Хэймаркет, но он вообще никуда не ходил. Каждый раз, когда один из нас прогуливал, то как пить дать встречался с Глухим Джоном.

Мы все привыкли шататься по его дому. По-настоящему это было, типа, пустой тратой времени, но мы так мало видели в те дни, что никогда об этом не беспокоились. Дом Глухого Джона стал нашей базой, нашей штаб-квартирой. Его старый дед никогда никого не донимал, просто сидел, смотря телевизор и попивая пиво из банки. Он тоже был глух.

Однажды, когда наша компания была там, бесцельно слоняясь по дому, мы заметили отсутствие Глухого Джона и моей сестры. Мы поднялись по лестнице и услышали шум, исходящий из большого шкафа в стене, где стоял бак с водой. Когда мы открыли дверцу, то увидели этого урода Глухого Ебаного Джона и мою сестру. Они, мать их, обнимались и целовались, и Глухой Джон вытащил наружу свой конец и запустил руку под ее юбку.

Теперь-то ее называют шлюхой, и это заставляет меня чувствовать себя правым на все сто, когда я вспоминаю об этом, двух мнений быть не может. Я оттащил ее в сторону и толкнул вниз по лестнице, сказав ей убираться на хуй. Она ругалась как черт, а что же еще ей оставалось, и тут меня как громом поразила мысль: а что если старик знает об этом?.... Но я в любом случае ударил Глухого Джона в лицо и мы начали драться, что было чертовски плохим ходом с моей стороны, из-за силы Глухого Джона. Он повалил меня, уселся сверху и стал дубасить, колотя мою голову о черную плитку. Я полагаю, что именно в этот момент мне пришло в голову, насколько Глухой Джон старше меня. Это не из-за огромных размеров его члена, так и болтавшегося из штанов, пока этот козел сидел на мне, или его яиц, покрытых волосами. А больше из-за волосни на его лице, и его силы. Несмотря на его маленький рост, до меня дошло, что Глухой Джон не был того же возраста, как все остальные из нашей компании. Ему, возможно, было шестнадцать, возможно даже больше. Когда я осознал это, вот тогда у меня действительно сыграло очко. У меня глаза полезли на лоб, мне было только, типа, одиннадцать, и все вокруг кричали: «Ему достаточно. Оставь его».

Но ведь Глухой Джон был Глух, правильно?

Как бы то ни было, он отделал меня как последнюю скотину. Это избиение остановилось, когда какой-то чувак стащил его с меня и повел его вниз по лестнице. Я думаю, то был Камми, но на самом деле не уверен. По-любому, кто бы это ни был, он потащил Глухого Джона вниз по лестнице. Глухой Джон не сопротивлялся. Я полагаю, он мог прочитать на лице мальчика, что стрялось нечто неладное.

Шатаясь, я встал на ноги, моя сестра пыталась помочь мне подняться. Я выволок ее на улицу. Грязная корова заслуживала, чтобы ее лапал старик. Я думал, рассказывать ли об этом дома или нет, потому что мои мама и папа наверняка придут в ярость.

Когда я вернулся в гостиную, все остальные сгрудились вокруг кресла деда. Под ним была большая лужа мочи. Голова старого хрена свесилась набок, его глаза были закрыты, но рот открыт. Белые мыши сновали по краю лужи. Одна из них ползла через нее, та самая тварь со сломанными задними лапками. Уверившись, что Глухой Джон не заметит, я со всей силы опустил мой ботинок на эту маленькую гадину. Я знал о любви Глухого Джона к этой мыши, и это было в качестве расплаты за то, что он меня отделал. Когда я посмотрел вниз, мышь была еще жива, но полураздавлена. Ее вылезшие кишки тянулись по моче, но она все еще ползла вперед в агонии.

Я не понял, был ли старик в кресле мертв или нет, но в любом случае он был недалек от этого. Мне действительно досталось, особенно голове, но я был счастлив, понимая, что они заберут Глухого Джона, потому что старик помер или был полумертв.

Так и произошло. Глухой Джон больше никогда не появлялся в нашем районе. Об этом ходило множество слухов: типа старый хрыч не был на самом деле дедом Глухого Джона, и они оба спали на одном матрасе, если вы понимаете, что я имею в виду. Я бы не относился к этому серьезно. Вот все, что я могу сказать на эту тему. Это все слухи, и только два человека действительно знали, что происходило в этом доме, и они никому не могли рассказать об этом.

Я никогда не говорил ничего моей маме и отцу о сестре и Глухом Джоне. Она понимала, что должна держать рот на замке, и вообще со мной не разговаривала. Родители вскоре врубились, что с ней что-то не так, и когда ее спросили об этом, она распустила сопли. Дело повернулось так, что именно на меня спустили всех собак. На меня! Мой старик сказал, что я шантажист, а это самое худшее из худшего; особенно в семье и все такое. Он рассказал мне историю о том, как шантажировали одного педика, которого он знал в армии, и бедный маленький чувак покончил жизнь самоубийством. Так что меня выпороли, а сестре досталась вся их симпатия. Чертовы блюстители порядка, скажу я вам.

Я был доволен, когда они забрали Глухого Джона. Я ненавидел этого козла. Я места себе не находил с тех пор, как он меня избил.

ВСТРЕЧА В ХОЛЛЕ

15/2

КОЛЛИНГВУД

это не отразилось на общей картине, возмутившей меня больше всего. он воспринимает меня просто как отличную машинистку; никогда ничего не говорит. а я не хотела бы навсегда остаться секретаршей, я рассматривала это как средство для достижения чего-то более интересного. я планировала поступить в колледж и сдать дипломные экзамены в институт маркетинга, если только получу прибавку; единственный стимул работать на него. и даже если мне представится шанс спросить его насчет прибавки к жалованью, я промолчу. он же такой сексист и своей снисходительностью словно делает одолжение, если вы понимаете, что я имею в виду. не так как вы, мистер гиллеспи... извини, фрэнк, конечно. неужели я смущаю тебя, фрэнк? ты понимаешь, дело не в том, что я большая феминистка или что-то в этом роде, ну, я отчасти такая, но не верю в этот ярлык феминизма, согласно которому только мужчины являются обезумевшими от власти милитаристами, я имею в виду — посмотрите на тэтчер в фолклендах. я просто не хочу, чтобы ты думал, как будто я принимаю участие в каком-то движении за кастрацию мужчин, потому что это совсем не так. я действительно знаю, как доставить удовольствие мужчине, фрэнк, почему бы тебе не дать мне это, детка, почему бы и нет, фрэнк? я ручаюсь, он большой, да? ты всегда можешь определить это в мужчине, что-то есть в том, как он держится... да, он большой, и хорошо чувствуется в моей руке, весь пульсирующий, твердый, но он будет ощущаться даже лучше внутри меня... фрэнк... сейчас фрэнк... ОООО ДАААА! такое великолепное ощущение, бесподобно, ты действительно.... давай продолжай это делать.... уже кончаю. это так... О... О... О...

15/8

ГИЛЛЕСПИ

это важно для меня. именно он получил этот пост, несмотря на весь мой приобретенный за годы работы в фирме опыт. и давайте будем откровенными. не только я говорю так, но и большинство моих коллег чувствует то же самое; он просто не подходит для этой работы. и я беспокоюсь не о деньгах, хотя такие внушительные суммы, типа положенной ему, трудно получить в наши дни, имейте в виду, я действительно не так этим расстроен. хорошо поработал, хорошо получил — такова моя философия. а cо всеми этими налоговыми прелестями, которые они платят в этом чертовом месте, получается так, что им достается скудный минимум от старого фрэнка гиллеспи. я не дам тебе того, что ты заслуживаешь, стефани, но ты все равно особенная. я не хотел бы казаться грубым, стефани, я не вульгарный человек, но когда мои страсти переполняют меня, я говорю то, что чувствую. я хочу, чтобы ты знала, что я — чувствительный парень, и не опускаюсь до всех этих штук пещерного человека; я рассматриваю женщину сперва как личность и это для меня главное. если мне кто-то нравится, я просто подойду и скажу. я, возможно, не вкладываю так много в мою работу в эти дни, но когда речь заходит об отношениях, особенно о физической стороне вопроса, я всегда оказывался на высоте. я знаю, что ты хочешь этого, стефани. именно этого ты желаешь? я думаю, ты действительно очень сильно хочешь этого. что тогда будем делать? посмотри, этого достаточно для тебя? Я могу сказать, что ты хотела этого с самого начала, так же сильно, как и я... господи, твоя кожа такая гладкая, ты такая красивая... я хочу трахнуть тебя, стефани... давай просто сделаем это, детка... ОХХХ ... такое великолепное ощущение, о боже, это прекрасно, О ЧЕРТ... МНЕ ОХУИТЕЛЬНО... ЧУДЕСНО ... О... О... О... О...

Стефани лежала голая на кровати, наслаждаясь чувством краткого мига удовлетворения. Это прошло быстро; она знала, ее сердце опять будет лгать, и она вскоре почувствует напряжение и унижение снова. Ее чувство собственного достоинства начало крошиться по краям, как поврежденная дамба. Она вывела мокрый от ее соков вибратор, затем с усилием встала с постели и направилась в ванную.

Фрэнк глядел на сдутую пластиковую куклу, ее латексную вагину, заполненную его спермой. Она, казалось, растворилась одновременно с его эрекцией. Его гениталии выглядели как нечто уродливое, неудобоваримое, инопланетное, не имевшее к нему никакого отношения. Кукла теперь стала такой, как есть: кусок пластика, присобаченный к гротескной голове манекена.

Позже тем вечером Стефани столкнулась с Фрэнком в парадном. Она в одиночестве шла посмотреть артхаус фильм. Он возвращался из китайской закусочной с какой-то едой. Они покраснели, узнав друг друга, затем он смущенно улыбнулся ей, и она застенчиво ответила тем же. Он прокашлялся, чтобы заговорить.

— На улице дождь, — с неловкостью прошепелявил он.

— Неужели? — неуверенно отозвалась Стефани.

— Довольно сильный, — пролепетал Фрэнк.

Они стояли, глядя друг другу в лицо мучительные несколько секунд, оба потерявшие дар речи. Затем они улыбнулись в напряженной синхронности, и Фрэнк скрылся в своей комнате, а Стефани двинулась через холл. Не видя теперь друг друга, оба они испытали напряжение, как будто пытались остановить спазм этой пульсирующей боли, самоотвращения и смущения.

МАМА ЛИЗЫ ВСТРЕЧАЕТ КОРОЛЕВУ МАТЬ

Я была так взволнована, когда мы встретились с Королевой Матерью; о, это было изумительно! Но мне было стыдно, как моя маленькая дочка Лиза представилась ей. Это прошло ужасно неправильно из-за ее ошибки. Она просто не понимала. Я всегда убеждала Лизу говорить правду: правду во все времена, мадам, говорила я ей. Ну, ведь никогда на самом деле не знаешь, что им говорить в наши дни, не правда ли?

Королева Мать должна была прибыть в Илфорд, чтобы открыть новую начальную школу Лизы. Местный ЧП (член парламента) тоже собирался там присутствовать. Мы задрожали от волнения, когда Лизу выбрали, чтобы преподнести Королеве Матери букет цветов. Я все время заставляла Лизу упражняться в реверансах. Кто бы к нам не приходил, я тут же говорила: покажи мамочке свой реверанс, Лиза, тот самый, который ты собираешься сделать для Матушки Королевы...

Потому что она действительно очаровательна, Королева Мать, не правда ли? По-настоящему, действительно, в самом деле, несомненно очаровательна. Мы так волновались, как никогда в жизни. Моя мама вспоминала, как она встречалась с Королевой Матерью на Фестивале Британии.

Она и в самом деле очаровательна, изумительна для своего возраста; Королева Мать, конечно, а не моя мама. Понимаете, моя мама — настоящее сокровище, я не знаю, что бы делала без нее, после того как меня бросил Дерек. Да, я не променяла бы мою маму на всех Королев Матерей в мире!

Как бы то ни было, Миссис Кент, это директриса Лизы, сказала мне, что будет очаровательно, если Лиза преподнесет Королеве Матери букет. Моя подруга, Анджела, начала вести себя со мной странно натянуто, потому что ее дочку, Шинед, не выбрали. Я полагаю, что вела бы себя точно также, если бы все сложилось наоборот, и Шинед выбрали бы вместо Лизы. Это все-таки была Королева Мать. А такое же не происходит каждый день, не правда ли?

Королева Мать выглядела действительно чудесно, в самом деле чудесно; на ней была такая замечательная шляпка! Я так гордилась Лизой, я просто хотела сказать всему миру, — вот моя дочка Лиза! Лиза Уэст, Начальная Школа Голф Роуд, Илфорд...

И Лиза протянула букет, но она не сделала красиво реверанс, не так, как мы упражнялись, и получилось некрасиво и неправильно. Королева Мать взяла букет и наклонилась, чтобы слегка поцеловать Лизу, но она повернулась с совершенно искаженным маленьким лицом и побежала ко мне.

«У этой пожилой леди плохое дыхание и от нее пахнет вином», — сказала мне Лиза. Это произошло напротив всех других мам и Миссис Кент, и Миссис Фрай, и всех прочих. Миссис Фрай была крайне расстроена.

— Ты скверная маленькая девочка Лиза! Мамочка так сердита, — я сказала ей.

Уверена, что заметила, как моя подруга Анджела ухмыльнулась уголком рта, гнусная корова.

Но все же, она улыбалась другой частью своего лица, когда Миссис Кент подвела меня к Королеве Матери и представила ей как маму Лизы! Королева Мать была очаровательна. «Приятно встретиться с вами снова, Мистер Чемберлен», — сказала она мне. Бедная старушка должно быть немного смутилась, ведь скольких людей она все время встречает. И они — настоящие труженики, им нельзя в этом отказать. Не то, что некоторые, которых я могу назвать, такие как Дерек, отец Лизы — вот показательный пример. Впрочем, я не собираюсь прямо сейчас вдаваться в подробности, благодарю покорно.

Случилась еще одна неприятность — Лиза умудрилась испачкать подол своего платья. Я надеюсь, что Королева Мать не заметила. «Ну подожди, пока я не отведу тебя домой, мадам», — думала я. Ох, я была так сердита. Действительно, в самом деле, несомненно сердита.

ДВА ФИЛОСОФА

«Чертовски жарко для Глазго», — подумал Лу Орнштейн, обливаясь потом на пути в гостиницу на Байрес Роуд. Гас МакГлоун уже сидел там в баре, болтая с молодой женщиной.

— Гас, как дела? — спросил Орнштейн, похлопывая друга по плечу.

— Ах, Лу. Прекрасно, разумеется. А у тебя?

— Отлично, — сказал Орнштейн, заметив, что внимание МакГлоуна по-прежнему сконцентрировано на его собеседнице.

Девушка прошептала что-то МакГлоуну и одарила Орнштейна чарующей многообещающей улыбкой, пронзившей его насквозь.

— Профессор Орнштейн, — начала она с шотландским акцентом, который он всегда находил столь привлекательным, — рискуя показаться вам льстивой, я просто хотела сказать, что ваша статья о рациональном истолковании чудес была превосходна.

— Почему же, благодарю вас. Я должен принять этот комплимент, как подобает ученому не падкому на лесть, — улыбнулся Орнштейн. Лу подумал, что его ответ прозвучал довольно застенчиво, но, черт побери, он же так давно был оторван от практики.

— Я нахожу вашу основополагающую гипотезу интересной, — продолжила девушка, и тут Орнштейн почувствовал, как в его груди выкристаллизовывается небольшой сгусток возмущения. В этот день он собирался пить пиво, а не вести вынужденный семинар с одной из наивных студенток Гаса. Не замечая его растущую неловкость, она продолжала, — ... скажите мне, если вам не трудно, как вы различаете между тем, что называете «неизвестной наукой», и тем, на что мы обыкновенно ссылаемся как на чудо?

«Мне трудно, черт возьми», — подумал Орнштейн. Красивые молодые женщины все одинаковы; абсолютно навязчивы и самоуверенны. Он должен был заслужить право быть самоуверенным, упорно работать, не покладая рук, в библиотеках долгие годы, выслуживаться перед правильными людьми, обычно мерзавцами, на которых ты даже ссать не будешь, если они окажутся в огне. И вот появляется какая-то девятнадцатилетняя студентка последнего курса, заслуживающая в лучшем случае нижайшую вторую степень отличия, и думает, что ее точка зрения заслуживает внимания, что она важна, потому что у нее смазливое личико и богом данная задница. «И самая ужасная вещь, самое худшее заключалось в том, — думал Орнштейн, — что она была абсолютно права».

— Он не может, — самодовольно бросил МакГлоун.

Вмешательства его старого соперника было достаточно, чтобы вывести Орнштейна из себя. Принимая свою пинту крепкого темного пива, он начал:

— Не слушайте этого старого Попперианского циника. Эти парни представляют анти-социальную науку, что значит анти-науку, и каждое их поколение привлекает своим анализом чертовски возрастающее число незрелой молодежи. Моя точка зрения — беспристрастно стандартное материалистское утверждение: так называемые необъяснимые феномены, это просто научные «белые пятна». Мы должны принять в своей основе логическую концепцию дальнейшего развития знания за пределами человеческого осмысления того, что мы сознательно или даже подсознательно знаем. Человеческая история служит тому иллюстрацией; наши предки описывали солнце или двигатель внутреннего сгорания как чудо, тогда как ничего подобного не было и в помине. Такие чудеса, как призраки и тому подобное, это просто фокус-покус, чушь для невежественных, тогда как неизвестная наука — это феномен, который мы в состоянии наблюдать, но еще не можем объяснить. И это не означает, что она непостижима; просто она не может быть объяснена с помощью соответствующих обоснований из нашего объема знания. И этот объем знания постоянно расширяется; когда-нибудь мы будем в состоянии объяснить неизвестную науку.

— Не надо было его подстрекать, Фиона, — улыбнулся МакГлоун, — он будет продолжать так весь вечер.

— Не буду, если ты меня не вынудишь. Внушаешь своим студентам учение Попперианских ортодоксов.

— Внушение, что за неблагодарное занятие, Лу. Мы обучаем, — снова усмехнулся МакГлоун.

Два философа рассмеялись над старым софизмом из студенческих дней. Фиона, молодая студентка, извинилась и собралась уходить. Ей надо было успеть на лекцию. Два философа наблюдали, как она выходит из бара.

— Одна из моих красивейших студенток на последнем курсе, — ухмыльнулся МакГлоун.

— Потрясающая задница, — кивнул Орнштейн.

Они перешли в укромный уголок паба. Лу сделал большой глоток пива.

— Замечательно снова тебя видеть, Гас. Но послушай, дружище, мы должны заключить соглашение. Как бы сильно я не наслаждался визитами в Глазго, чтобы повидать тебя, я все-таки немного удручен тем, что мы зациклились на одном и том же споре. Не важно, как много мы скажем, мы не разрешим его, и всегда будем возвращаться к полемике Поппера-Куна.

МакГлоун мрачно кивнул.

— Это боль в заднице. И хотя она сделала наши карьеры, все это, похоже, затмило нашу дружбу. Только ты появляешься в дверях, и мы начинаем его снова. И всегда одно и то же. Мы говорим о Мэри, Филиппе, детях, затем возвращаемся к работе, отшлаковывая некоторых людей, и когда алкоголь оказывает эффект, то возвращаемся к Попперу-Куну. Проблема в том, Лу, что мы философы. Спорить и аргументировать для нас также естественно, как для остальных дышать.

В этом, конечно, была собака зарыта.

Они спорили друг с другом на протяжении долгих лет, в барах, на конференциях, на страницах философских журналов. Они начали этот спор еще студентами последнего курса философского факультета Кембриджского университета, будучи связанными узами дружбы, основанной на выпивке и ухаживании за женщинами; первое обычно было связано с большим успехом, чем второе.

Оба они плыли против идеологического течения в культуре их страны. Шотландец МакГлоун был приверженцем Консервативной Партии. Он считал себя классическим либералом, ведущим происхождение от Хьюма и Фергюсона, хотя находил классических экономистов, даже Адама Смита, и его поздних последователей с философским уклоном, таких как Хайек и Фридман, немного пресноватыми. Его настоящим героем был Карл Поппер, у которого он учился еще аспирантом в Лондоне. Как последователь Поппера, он был антагонистом детерминистским теориям марксизма и фрейдизма и всем сопутствующим догмам их последователей.

Американец Лу Орнштейн, родившийся в еврейской семье в Чикаго, был убежденным рационалистом, верившим в марксистский диалектический материализм. Его интересом была наука и научные идеи. На него оказала огромное влияние концепция Томаса Куна, что справедливость чистой науки не обязательно превалирует. Если идеи входили в противоречие с текущей парадигмой, они неибежно будут отвергнуты крупными предпринимателями. Такие идеи, хотя возможно и научные «истины», редко становятся признанными как таковые, пока давление для изменения станет невыносимым. Эта концепция, как чувствовал Орнштейн, находилась в согласии с его политической верой в необходимость революционных социальных изменений.

У Орнштейна и МакГлоуна карьеры развивались параллельно. Они работали вместе в Лондоне, затем в Эдинбурге и Глазго соответственно. МакГлоун был удостоен профессорского кресла на восемь месяцев раньше Орнштейна. Это раздражало американца, считавшего, что возвышение его друга было результатом политической ангажированности его идей тэтчерской парадигмой. Орнштейн утешал себя тем, что у него гораздо более внушительный список опубликованных работ.

Естественный политический антагонизм двух мужчин был сосредоточен вокруг знаменитого спора между Куном и Поппером. Поппер, упрочивший свою репутацию великого философа, нападая на подходы интеллектуальных гигантов девятнадцатого века Зигмунда Фрейда и Карла Маркса, и на то, что он рассматривал как слепую приверженность, ассоциируемую с их идеологиями, был в свою очередь атакован Томасом Куном, подвергшим критике его взгляды на научный прогресс в своей основополагающей работе «Структура Научных Революций».

И по-прежнему единственное, насчет чего соглашались как Орнштейн, так и МакГлоун: спор, бывший их хлебом с маслом, всегда переходил с профессионального на личное. Они перепробовали всевозможные способы нарушить эту привычку, но ничего не могло помешать этому питающему их энергией предмету всплывать вновь. В паре случаев, друзья, выведенные из себя и пьяные, едва не набили друг другу морду.

— Я хотел бы, чтобы мы смогли найти какой-нибудь способ оставить все это журналам и конференциям и убрать из наших личных посиделок, — задумчиво проговорил Лу.

— Да, но как? Мы все испробовали. Я пытался использовать твои аргументы, ты пытался использовать мои; мы соглашались не говорить ничего, но это неизбежно всплывало, как подводная лодка. Что мы еще можем сделать?

— Я думаю, что знаю способ выбраться из этого тупика, Гас, — бросил смущенный взгляд Лу.

— Что ты предлагаешь?

— Независимый арбитраж.

— Брось ты, Лу. Ни один философ, ни один член нашего круга не сможет удовлетворить нас своей независимостью сознания. Они сформируют прежнюю точку зрения на этот предмет.

— Я не предлагаю наш круг. Я предлагаю найти кого-то на улице, или еще лучше, в пабе. Мы изложим наши утверждения, а затем позволим им решать, чьи доводы были убедительнее.

— Нелепо!

— Подожди, Гас, выслушай меня. Я не предлагаю за одну минуту изложить наши академические точки зрения, взяв за основу один информированный источник. Это будет смехотворно.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю отделить профессиональное от личного. Давай передвинем спор от нашего социального контекста, позволив другой стороне судить об относительных достоинствах наших утверждений с этой социальной, пабовой точки зрения. Это ничего не докажет академически, но, по крайней мере, позволит нам увидеть, чей довод наиболее удобоварим для среднего человека с улицы.

— Ммммм.... Я полагаю, таким образом мы можем принять, что наши различные доводы имеют силу и слабость для обычного человека...

— Точно. То, что мы делаем, так это просто представим эти идеи реальному миру, где они не обсуждаются, миру нашего пьянства. И мы согласимся придать идеям победителя суверенитет в контексте паба.

— Это чушь, Лу, но это интересная чушь и хорошее развлечение. Я принимаю твой вызов не потому, что это подтвердит что-либо, но потому, что это заставит неудачника заткнуться о научном логически обоснованном споре.

Они решительно пожали друг другу руки. Орнштейн повел МакГлоуна в подземку на станцию Хиллхед.

— Здесь слишком много студентов и интеллигенции, Гас. Последнее, что я захочу сделать, так это оказаться втянутым в дискуссию с каким-то писклявым мудаком-выпускником. Нам нужна лучшая лаборатория для этого маленького эксперимента.

Гас МакГлоун почувствовал определенную неловкость, когда они вышли в Говэне. Невзирая на тип рубахи-парня Глазго, который он культивировал, Гас был на самом деле выходцем из Ньютон Мирнс, и вел довольно кабинетную жизнь. Дурачить впечатлительных буржуа, заполонявших в университете комнаты преподавательского состава, и представлять себя там подлинным товаром было просто. Но в таких местах, как Говэн, это было уже совсем другое дело.

Лу стремительно шагал вниз по улице. Ощущение этого места, смеси традиционного и нового, и огромные пустыри напоминали ему о еврейско-ирландских кварталах, в которых он вырос на Северной Стороне Чикаго. Гас МакГлоун неторопливо шел сзади, пытаясь придать своему виду небрежность, которой он не чувствовал. Орнштейн остановил на улице пожилую женщину.

— Извините, мэм, не могли бы вы нам сказать, где ближайший паб?

Невысокая женщина опустила свою хозяйственную сумку, повернулась и указала через дорогу.

— Ты почти пришел, сынок.

— Бречин Бар! Отлично, — возликовал Лу.

— Это Брикинс Бар, а не Бретчинс, — поправил Гас Лу.

— Как в Бречин Сити, правильно? Бречин Сити два, Форфар один, да?

— Да.

— Так что парни, которые пьют здесь, должны болеть за Бречин Сити.

— Я так не думаю, — сказал Гас, когда двое мужчин в голубых шарфах вышли из бара.

Сегодня была большая игра на Айброксе; Рейнджерс против Селтика. Даже МакГлоун, мало интересовавшийся футболом, знал это.

Они вошли внутрь. В забитом, как муравейник, обособленном баре было шумно, какие-то группы мужчин смотрели телевизор, другие играли в домино. В этом месте было только две женщины. Одна из них барменша неопределенного среднего возраста, другая слюнявая старая алкоголичка. Группа молодежи в голубых шарфах пела песню о чем-то, что носили их отцы, и Лу не мог четко ее разобрать.

— Это что, Шотландская футбольная песня? — спросил он Гаса.

— Что-то вроде этого, — неловко отозвался Гас, беря две пинты. Они присели рядом с двумя стариками, игравшими в домино.

— Все в порядке, мальчики? — улыбнулся один из стариков.

— Да, конечно, приятель, — кивнул Орнштейн.

— Вы не местные, — засмеялся старик, и они завязали разговор.

Один из старых доминошников оказался особенно разговорчивым, и, казалось, имел точку зрения абсолютно на все. Два философа лукаво кивнули друг другу: это был их человек. Они начали выдавать соответствующие аргументы.

Два старика выслушали их точки зрения.

— Похоже, мальчик здесь говорит, — начал один, — что в этом мире больше, чем мы о нем знаем.

— Это только названия, — сказал другой. — Магия, наука, какая на хрен разница? Это только названия, которые мы им даем!

Спор начался, и становился все более страстным по мере потребления выпивки. Два философа почувствовали легкое опьянение, и стали очень антагонистичны по отношению друг к другу. Она едва ли осознавали, что их спор привлек несколько зрителей, молодых парней, разодетых в голубое, красное и белое, и окруживших их стол.

В атмосфере нагнеталось напряжение, молодые люди постепенно напивались и становились более агрессивными в виду наступления футбольного матча. Один жирный юнец в голубой футбольной майке вмешался в дискуссию. Он привнес отчетливое ощущение угрозы, начавшей нервировать философов.

— Видите вы, мудаки? Вы завалили сюда со всем вашим дерьмом, и обращаетесь с приятелем моего отца, старым Томми, как с ебаной обезьяной.

— Мальчики в порядке, мальчики в порядке, — говорил старый Томми, но повторял это самому себе, в тихой пьяной мантре.

— Это не так, — проговорил с дрожью в голосе МакГлоун.

— Ты! Заткнись! — прорычал толстый юнец. — Вы заваливаете сюда с вашим глупым никчемным спором, и до сих пор не можете прийти к согласию. Есть только один способ разрешить этот спор: вы двое выходите наружу махаться.

— Нелепость какая-то, — сказал МакГлоун, крайне обеспокоенный меняющимися вибрациями.

Орнштейн пожал плечами. Он осознал, что какая-то часть его долгие годы хотела вмазать по самодовольной роже МакГлоуна. Там была эта девушка, в Магдален Колледж. МакГлоун знал, что Лу испытывал по отношению к ней, но он все же... проклятая задница...

Толстый юнец принял движение Орнштейна за сигнал молчаливого согласия.

— Махач разберет, что к чему!

— Но... — МакГлоуна силой подняли.

Его и Орнштейна вывели на пустую автостоянку позади торгового центра. Подростки в голубом образовали круг вокруг двух философов.

МакГлоун собирался заговорить, призвать к разумному и цивилизованному поведению, но к своему шоку увидел, что профессор Метафизики из Эдинбургского университета набросился на него. Орнштейн нанес первый удар, крепкий короткий прямой в подбородок МакГлоуна.

— Давай, говнюк! — заорал он, принимая боксерскую стойку.

МакГлоун почувствовал прилив ярости и бросился на своего друга, и вскоре два философа мутузили друг друга, понукаемые растущими рядами Айброксовского футбольного хулиганья.

Орнштейн быстро нанес удар снизу. Удар, попавший в цель, был сильнейшим испытанием для желудка классического либерала, и заставил того согнуться пополам. Орнштейн затем ударил профессора из Глазго сбоку в нижнюю челюсть. Гас МакГлоун пошатнулся от удара, потеряв равновесие. Его голова ударилась о булыжники с настолько резким стуком, что для некоторых мгновенная смерть показалась бы предпочтительнее грязному ряду возможностей, явившихся следствием этого падения. Чикагский материалист, подстрекаемый толпой, пнул ботинком распростертого классического либерала.

Лу Орнштейн отошел назад и осмотрел задыхающуюся, окровавленную фигуру МакГлоуна. Далекий от того, чтобы испытывать стыд, Орнштейн никогда не чувствовал себя лучше. Он настолько упивался своим триумфом, что ему потребовалось некоторое время осознать бегство толпы и появление полицейского фургона. Когда Гас МакГлоун нетвердо поднялся на ноги, и попытался обрести точку опоры, его бесцеремонно скрутили и зашвырнули в мясовозку.

Два философа были заперты по разным камерам.

Дежурный сержант занимался своей обычной рутиной, спрашивая каждую когорту задержанных драчунов, кто из них Билли, а кто Тим. Если рукопожатие было правильным, то он отпускал Билли и отделывал Тима. Таким образом все были счастливы. Билли начинали чувствовать превосходство и впадали в заблуждение, что быть не посещающим церковь «протестантом» каким-то образом важно; Тимы начинали чувствовать себя преследуемыми и потакали своей паранойе о масонском заговоре; сержант мудохал Тимов.

— На чьей стороне ты дрался, приятель? — спросил дежурный сержант Фоверингхэм МакГлоуна.

— Я ни на чьей стороне не дрался. Я профессор Этики в университете Глазго Ангус МакГлоун.

Феверингхэма передернуло. Еще один психопат, вышвырнутый из местной психушки, несет поебень.

— Ну да, разумеется, ты профессор, сынок, — сказал он с ободряющей улыбкой. — А ты знаешь, кто я такой?

— Нет... — неуверенно ответил МакГлоун.

— Я — Дэвид Аттенборо. И мне приходиться разбираться здесь с гнусными животными. Такими животными, как ты, терроризирующими людей...

— Глупый чертов дурак. Ты не знаешь, кто я такой! Я могу доставить тебе серьезные неприятности. Я заседаю в нескольких правительственных комитетах и назначен...

МакГлоуну не суждено было закончить предложение. Его прервал еще один сильнейший удар в живот, потом его бросили в камеру, где и держали, пока не предъявили обвинение в нарушении общественного порядка.

Лу Орнштейн, бывший самой воплощенной вежливостью с полицией, и истории которого поверили из-за его акцента, вышел из участка без предъявления каких-либо обвинений. Он направился к подземке. Он никогда не знал, что может так драться, и выяснил о себе что-то новое.

К нему подошел невысокий подросток.

— Я видел, как ты дрался сегодня, здоровяк. Ты в натуре был просто чудом.

— Нет, — ответил Орнштейн. — Я был неизвестной наукой.

ЕРУНДА

Я побывал в этом Диснейленде во Флориде, понимаете. Взял с собой жену и ребенка. Мне неплохо забашлял Ферранти, и я подумал, что либо надо что-то сделать с лавэ для семьи или спустить их целиком в Уилли Муир. Я видел, что происходит с множеством других чуваков: живут какое-то время как короли, ездят повсюду на такси, жрут в китайских ресторанах каждый вечер, бухло из бара навынос, деньги летят со свистом, просекаете расклад? И что они должны делать за это? Ублажать Шотландскую Ебаную Футбольную Ассоциацию, вот что, ребята.

Я не был так уж настроен на Диснейленд, но просто ради ребенка, понимаете? Хотел бы я не волноваться. Поездка оказалась дерьмовой. Здоровые гнусные пидоры, шастающие повсюду. Это нормально, если тебе нравятся такие вещи, но это не моя тусовка, черт возьми. Пиво там просто моча. И они все лакают это пиво, этот Бадвайзер и тому подобное; это как пить холодную воду, мать ее так. Единственное, что мне понравилась в Штатах, это жрачка. На каждом углу, превосходя твои самые дикие мечты, и обслуга и все такое. Я помню, как сказал жене в одной забегаловке: «Давай, жри до отвала, пока из горла не полезет, дура, потому что когда мы вернемся домой, то будем жить на пережаренных чипсах МакКейна до черт его знает какого времени».

Ну вот, возвращаясь к этому Диснейлендскому дерьму, один полоумный мудак в костюме медведя выскочил прямо перед нами, представляете? Размахивал руками как идиот. Ребенок начал орать как сумасшедший, от страха в штаны наложил. Так что я охуенно припечатал козла, ударил со всей силы в рот этому долбанному мудаку, или в то, что, как я полагал, было под костюмом его ртом, понимаете? И был прав, вашу мать! Диснейленд или не ебаный Диснейленд, это не дает права какому-то уроду выпрыгивать, размахивая руками, перед моим ребенком, вот так.

Дело в том, что эти кретины полицейские, с пистолетами там и всем таким, чуваки, не чертова шутка, скажу я вам. Они сказали мне: «Что здесь, блядь, происходит, приятель?», — типа по-американски, понимаете? И я ответил, кивая на этого идиота, ряженого медведем: «Чувак выскочил перед моим ребенком. Напугал его до смерти». Один полицейский просто сказал, типа, что мальчик, возможно, слишком увлекся своей работой, во как. А другой спросил: «Может эта маленькая девочка боится медведей?»

И тут подошел один псих в желтом пиджаке. Я врубился, что это, типа, хозяин чувака-медведя. Он извинился передо мной, затем повернулся к этому ряженому козлу и сказал: «Нам предстоит с тобой расстаться, приятель». Они просто собирались, типа, выдать мальчику его чертовы рабочие карточки. «Для нас это недопустимо», — сказал он ему. Этот бедный мудак в медвежьем костюме, он в ногах у него валялся, представляете? Чувак чуть не плакал, говорил, что ему нужна работа, чтобы платить за обучение в колледже. Так что я подошел к этому психу в желтом пиджаке и сказал: «Слушай, приятель, ты здесь приказываешь. Нет надобности увольнять мальчика. Мы уже со всем разобрались».

Должен сказать, я вдарил чуваку прилично, но не хотел, чтобы он потерял свою работу. Я понимаю, что это, блядь, такое. Возьмем торчков. У них всегда охуенный смех, когда какие-то типы бросают на ветер избыток мака, но это не продолжается вечно, понимаете? Все они — долбанные идиоты, просаживающие свои деньги на хуйню. У них появляются приятели, первые встречные, о которых они вообще никогда раньше не знали, и тусуются с ними пока не кончается чертов героин. Как бы там ни было, этот псих-супервайзер сказал: «На твое усмотрение, приятель. Ты доволен, чувак остается при работе». Затем он обратился к этому ряженому: «Тебе повезло, твою мать, скажу я тебе. Если бы не этот парень здесь, понимаешь, ты бы собрал свои монатки», — но это все по-американски, типа, вы же понимаете, как они все, козлы, говорят, по телевизору и все такое.

Чувак, которому я вмазал, этот ряженый в медведя, заговорил: «Мне действительно жаль, приятель, моя ошибка, понимаешь». А я просто сказал: «Все нормально. Ерунда». Полиция и этот супервайзер съебали, а чувак-медведь повернулся ко мне: «Огромное спасибо, дружище. Желаю приятного дня». Я подумал минуту: «Я тебе, ебаный в рот, пожелаю приятного дня, ты, мудак, выпрыгиваешь перед моим ребенком». Но я спустил это дело на тормозах, понимаете, не стал ни к кому цепляться. Мальчику удалось сохранить свою работу, и это был мой лучший поступок за день. И я ответил: «Ладно, и тебе того же, приятель».

ОБЩЕЕ ДЕЛО ГРЭНТОН СТАР

Известие обухом ударило Боба Койла прямо в центр его грудной клетки. Он стоял у стойки, раскрыв рот от изумления, в то время как его приятель Кев Хайслоп объяснял ему свою позицию.

— Извини, Боб, но мы все согласны. Мы не можем гарантировать тебе место в составе. У нас теперь Тамбо и маленький Грант. Эта команда добьется многого.

— Добьется многого!? Добьется многого!? Третий Дивизион Городской Лиги! Это просто дворовая забава, ты, претенциозный мудак! Чертова дворовая забава!

Кеву не понравился злобный ответ Боба. Разумеется, общее дело Грэнтон Стар было важнее, чем любое личное Эго. И, помимо прочего, именно ему открытым голосованием была доверена капитанская повязка на этот сезон. Стар оспаривал право выхода во Второй Дивизион Эдинбургской Городской Лиги. Вдобавок, они стояли всего в трех играх от финала в Сити Парк — с денежным призом — на Кубок Памяти Тома Логана. Ставки были высоки, и Кев хотел стать тем человеком, который приведет Стар к кубковой славе в их собственном районе. Он, впрочем, понимал, что часть его ответственности связана с проведением в жизнь непопулярных решений. Дружба должна отойти на задний план.

— Без сомнения, ты разочарован, приятель...

— Разочарован!? Ты охуительно прав, что я разочарован. Кто стирает всем форму почти каждую неделю? А? — негодовал Боб, указывая на себя.

— Ладно, Боб, выпей еще пинту...

— Засунь твою чертову пинту себе в жопу! Сговорились, да? Ну и идите на хуй! — Боб как ураган вылетел из паба, а Кев повернулся к остальным ребятам и пожал плечами.

Перед тем как вернуться домой, Боб без всякого удовольствия приговорил еще несколько пинт лагера в двух других пабах. Его переполняло возмущение, когда он думал о Тамбо, положившим глаз на футболку Боба под номером 10 даже несмотря на то, что этот самовлюбленный мудак пришел в Стар в начале сезона. Ублюдок, пьющий только апельсиновый сок. Это была явная ошибка набрать в команду таких козлов, как Тамбо. А ведь это просто дворовая забава, смех с приятелями. Свежий апельсиновый сок и лимонад. Свежий апельсиновый сок и лимонад. Гнусавый голос Тамбо беспощадно скрежетал в его голове.

В пабах, в которые заходил Боб, ему не удалось встретить кого-то из знакомых. Это было необычно. К тому же старые пьяницы, обычно докучавшие ему в поисках компании, или попрошайничавшие пинту, избегали его, как будто он был прокаженный.

Мать Боба пылесосила, когда ее сын вернулся домой. Но как только услышала его в дверях, она выключила машину. Дорин Койл заговорщески поглядела на своего мужа, Боба-старшего, который оторвал от кресла свое грузное тело и бросил Evening News на кофейный столик.

— Мне нужно немного переговорить с тобой, сын, — сказал Боб-старший.

— Да? — Боб был слегка встревожен вызывающим и конфронтационным тоном его отца.

Но прежде чем Боб-старший смог заговорить, Дорин разразилась нервной тирадой:

— Не пойми так, что мы пытаемся избавиться от тебя, сынок. Это совсем не так.

Боб застыл, и дурное предчувствие резануло его, перекрыв ошеломление.

— Достаточно, Дорин, — начал отец Боба с ноткой раздражения в голосе. — Дело в том, сын, что тебе пришло время покинуть этот дом. Тебе теперь двадцать три, и это слишком много для парня, живущего со своей матерью и отцом. К примеру, я ушел в море на торговом судне в семнадцать. Это просто неестественно, сын, ты понимаешь?

Боб ничего не сказал. Он не мог нормально соображать. Его отец продолжал:

— Ты же не хочешь, чтобы твои приятели думали, что ты какой-то парень со странностями, а? Как бы то ни было, твоя мать и я не становимся моложе. Мы вступаем в сложную фазу в наших жизнях, сын. Некоторые могут сказать... — Боб Койл посмотрел на свою жену, — ...опасную фазу. Твоей матери и мне, сын, нам нужно время привести в порядок наши жизни. Собрать их воедино, если ты понимаешь, что я имею в виду. У тебя есть девушка, малышка Эвелин. Ты знаешь, что к чему, — Боб-старший подмигнул своему сыну, ища на его лице признаки понимания. Не усмотрев ничего подобного, он заговорил снова. — Твоя проблема, сын, в том, что ты живешь на всем готовом. И кто страдает? Я скажу тебе, Такие простаки, как мы здесь, — Боб-старший указал на себя. — Твоя мать и я. Теперь я понимаю, что не так просто найти где-то место для жилья в наши дни, особенно когда ты вынуждаешь всех остальных, таких простаков, как мы, ухаживать за тобой. Но мы ничего об этом не будем говорить. Я и твоя мама, мы готовы дать тебе двухнедельную отсрочку. Достаточно времени на поиски своей квартиры, чтобы чувствовать себя уверенно, но ты должен покинуть наш дом через четырнадцать дней.

Потрясенный в своем роде Боб смог только выдавить из себя:

— Да... понятно...

— Не думай, что мы пытаемся избавиться от тебя, сынок. Просто твой отец и я подумали, что это будет взаимовыгодно, как для нас, так и для тебя, типа, если ты найдешь свое собственное жилье.

— Хватит, До, — триумфально пропел отец Боба. — Взаимовыгодно для обеих сторон. Мне это нравится. Какие бы мозги не достались тебе и нашей Кэти, сын, они определенно заслуга твоей матери, не беря в расчет такого простака, как я.

Боб поглядел на своих родителей. Они каким-то образом казались другими. Он всегда воспринимал своего предка как толстого, страдающего одышкой, хронического астматика, а его половину как толстушку в засаленном платье. Физически они выглядели одинаково, но он смог впервые обнаружить в них тревожный уровень сексуальной озабоченности, который раньше не замечал. Теперь он видел их такими, как есть: гнусными, развратными ублюдками. Он тут осознал, что те взгляды, которые они бросали на него, когда он вел Эвелин наверх заниматься сексом, были не из-за смущения или негодования, но из-за предвкушения. Далекими от того, чтобы озаботиться тем, чем он там занимался. Это дало им шанс приступить к своему собственному грязному делу. Эвелин. Как только он поговорит с ней, ситуация улучшится. Эв всегда понимала. Идеи формального обручения и женитьбы, так долго пренебрегавшиеся Бобом, теперь просочились в его сознание. Он был слеп, чтобы не увидеть раньше в этом всех возможностей. Их собственное жилье. Он сможет смотреть видео каждый вечер. Ебаться каждую ночь. Он попадет в другой клуб; на хуй Стар! Эвелин может стирать форму. Внезапно снова повеселев, он вышел на улицу и пошел к телефонной будке у магазинов. Он уже чувствовал себя как незваный гость в родительском доме.

Эвелин взяла трубку. Дух Боба взыграл пуще, предвкушая перспективу компании. Перспективу понимания. Перспективу секса.

— Эв? Боб. Все в порядке?

— Да.

— Любимая придет?

— ...

— Что? Эв? Любимая придет, да?

— Нет.

— Как нет?

Что-то было не так. Внезапная судорога тревоги пронзила Боба.

— Просто не приду.

— Но почему нет? У меня был плохой день, Эв. Мне нужно поговорить с тобой.

— Да. Ну, говори тогда со своими дружками.

— Не будь такой, Эв! Я говорю, что у меня был тяжелый день! Что такое? Что не так?

— Я и ты. Вот, что не так.

— Что?

— У нас все кончено. Финито. Капут. Конец истории. Доброй ночи, Вена.

— Что я сделал, Эв? Что я сделал? — Боб не мог поверить своим ушам.

— Ты знаешь.

— Эв...

— Дело не в том, что ты сделал, а в том, что не сделал!

— Но Эв...

— Я и ты, Боб. Мне нужен парень, который может что-то делать для меня. Кто-то, кто действительно может заниматься любовью с женщиной. А не какой-то толстый ублюдок, сидящий на своей заднице, болтающий о футболе и распивающий пинты лагера со своими дружками. Настоящий мужчина, Боб. Сексуальный мужчина. Мне двадцать, Боб. Двадцать лет. И я не собираюсь провести всю жизнь, привязанной к какому-то мудаку!

— Какая муха тебя укусила? А? Эвелин? Ты никогда раньше не жаловалась. Я и ты. Ты была просто глупенькая маленькая девочка, когда встретила меня. Никогда не знала, что такое трахаться, черт возьми...

— Да! Ну теперь все изменилось! Потому что я встретила кое-кого, Боб Койл! И он, твою мать, больше мужчина, чем ты когда-нибудь станешь!

— ... Что?... Что?... ЧТО?... ЧТО ЗА ЧУУУВВААК!

— Это уж мне знать, а тебе выяснять!

— Эв... как ты могла сделать это со мной... ты и я, Эв... всегда были ты и я.... обручение и это...

— Извини, Боб. Но я была с тобой с шестнадцати лет. Я может тогда ничего не знала о любви, но я уверена, черт подери, что знаю сейчас об этом гораздо больше!

— ТЫ ЕБАНАЯ ШЛЮХА!... ТЫ УЖАСНАЯ ГНУСНАЯ ТВАРЬ!...

Эвелин с силой бросила трубку.

— Эв... Эв... Я люблю тебя... — Боб впервые произнес эти слова, обращаясь к мертвой телефонной линии...

— БЛЯЯЯЯДЬ! ЕБАНАЯ БЛЯЯЯДЬ!

Он вдребезги разбил трубку в будке. Тяжелыми говнодавами он вышиб две стеклянные панели и пытался вырвать телефон из гнезда.

Боб не подозревал, что рядом с будкой затормозила патрульная полицейская машина.

В местном полицейском участке, произведший задержание офицер, ПК Брайн Кокрейн, печатал показания Боба, когда появился Дежурный Сержант Моррисон. Боб сидел в подавленном молчании перед столом, пока Кокрейн печатал двумя пальцами.

— Добрый вечер, сержант, — сказал ПК Кокрейн.

Сержант пробормотал что-то неопределенное, что могло или не могло быть «Брайан», и не остановился, чтобы оглядеться. Он положил булку с сосиской в микроволновку. Когда Моррисон открыл шкафчик над ней, он в ярости заметил, что там нет кетчупа. Он терпеть не мог закуску без кетчупа. Расстроенный, он повернулся к ПК Кокрейну.

— Там не кетчупа, твою мать, Брайан. Чья очередь была покупать еду?

— Да... извините, сержант... вылетело из головы, — сказал смущенный констебль. — Да... беспокойный вечер, типа, сержант.

Моррисон печально покачал головой и глубоко вздохнул.

— Так что мы имеем этим вечером, Брайан?

— Ну, здесь один насильник, чувак, порезавший мальчика в торговом центре, и вот этот шут гороховый, — он указал на Боба.

— Так... Я уже заходил в камеру и переговорил с насильником. Похоже достаточно приятный молодой парень. Сказал мне, что эта глупая маленькая шлюха сама просила ее выебать. Старо как мир, Брайан. Чувак, пырнувший ножом мальчика... ну, глупый пидор, но мальчики остаются мальчиками. Что насчет этого мудозвона?

— Поймал его, когда он разносил телефонную будку.

Сержант Моррисон крепко сжал свои зубы. Пытаясь сдержать приступ гнева, угрожавший переполнить его, он заговорил медленно и осторожно.

— Отведите этого ковбоя в камеру. Я хочу перекинуться с ним парой слов.

Кто-то еще хотел перекинуться парой слов. Боб почувствовал, что эта «пара слов» не светит ему ничего хорошего.

Сержант Моррисон был владельцем акций Бритиш Телеком. И если что-то еще, кроме сосиски без кетчупа, могло заставить его испытывать больше злости, так это видеть, как доходное имущество БТ, составлявшее часть его вложений, обесценивается бессмысленным вандализмом.

В камере Моррисон отбил желудок, ребра и яйца Боба. Сержант улыбнулся, глядя на него, лежащего и стонущего на холодном кафельном полу.

— Ты понимаешь, это просто чтобы показать тебе эффективность приватизационной политики. Я никогда бы не реагировал так, как сейчас, если бы ты разгромил телефонную будку, когда они были национализированы. Я знаю, что по сути это одно и то же; вандализм тогда бы означал для меня увеличение налогов, а теперь это означает меньшие дивиденты. Дело в том, что я чувствую себя больше поставленным под угрозу, сынок. Так что я не хочу, чтобы какой-то смутьян люмпен-пролетарий угрожал моим вложениям.

Боб лежал, жалко стеная, уничтоженный тошнотворной болью и подавленный ментальными мучениями и страданиями.

Сержант Моррисон гордился собой, как справедливым человеком. Как и остальные задержанные, запертые в камерах, Боб получил на завтрак свою кружку крепко заваренного чая и булочку с джемом. Он не мог коснуться ее. Они положили масло и джем вместе. Он не смог съесть ни кусочка, а вскоре ему предъявили обвинение в нарушении спокойствия, а также в нанесении преступного ущерба собственности.

Хотя было 6.15 утра, когда его освободили, он чувствовал себя слишком слабым, чтобы идти домой. Вместо этого, он решил отправиться прямо на работу после того, как посидит в кафе за яичницей с булочкой и чашкой кофе. Он нашел подходящее место и сделал заказ.

Наевшись, Боб пошел заплатить по счету.

— Один фунт, шестьдесят пять пенсов.

Владелец кафе был здоровый, толстый, засаленный мужик, с лицом, изрытым оспинами.

— Да? Подождите минутку, — Боб начал считать свои деньги. Он на самом деле не подумал о том, сколько у него их осталось, даже несмотря на то, что в полиции у него все выгребли, вместе с ключами и шнурками от ботинок, и он был вынужден расписаться в их получении этим утром.

У него оказался фунт, тридцать восемь пенсов. Владелец кафе поглядел на небритую физиономию Боба со слезящимися глазами. Он пытался сделать из своего кафе респектабельное заведение, а не прибежище для обитателей ночлежек. Он вышел из-за прилавка и потащил Боба за дверь.

— Чертов умник нашелся... скотина... ты мог видеть цены... Я, блядь, подожду тебе, ты мудак...

Вытащив его на холодную и пустынную улицу, толстяк ударил Боба в челюсть. Больше от утомления и дезориентации, чем от силы удара, Боб свалился мешком, стукнувшись головой о тротуар.

Несмотря на ментальную и физическую опустошенность, Боб начал вкалывать на полную этим утром, пытаясь забыть о своих волнениях и заставить день пройти быстро. Обычно, он грузил и таскал очень немного, здраво рассуждая, что так как он сидел за рулем, то грузить на самом деле не было его работой. Сегодня, тем не менее, он работал засучив рукава. Первый рейс, которым занималась его команда, был связан с перевозкой барахла каких-то богатых ублюдков из большого шикарного дома в Крэмонде в большой шикарный дом в Грандже. Остальные ребята в команде, Бенни, Дрю и Зиппо, были гораздо менее разговорчивыми, чем обычно. В любой другой день Боб заподозрил бы в этом молчании что-то неладное. Но сейчас, чувствуя себя ужасно, он приветствовал предлагаемую ими передышку.

Они вернулись на склад в Кэнонмиллс в 12.30 на обед. Боб был удивлен, когда его вызвали в офис управляющего, Майкла Рафферти.

— Садись, Боб. Я сразу перейду к делу, приятель, — сказал Рафферти, делая все, кроме этого. — Уровень нашей работы, — продолжил он загадочно, и указал на плакат Ассоциации Доставки и Перевозки, висящий на стене, с логотипом, украшавшим каждую из ее парка грузовых автомобилей, — ничего сейчас не стоит. В наши дни все дело в цене, Боб. И все эти ковбои, имеющие меньше персонала и более низкие расходы, они обставляют нас, Боб.

— Что вы пытаетесь сказать?

— Мы должны урезать расходы, Боб. Где я могу урезать расходы? В этом месте? — он выглянул из-за стеклянной, обшитой деревом, коробки офиса и окинул взглядом пол склада. — Мы связаны здесь пятилетним договором об аренде. Нет. Это должны быть расходы на имущество и на труд. Все зависит от положения на рынке, Боб. Мы должны найти нашу нишу. И эта ниша — высококачественная фирма, специализирующаяся в местных перевозках для А, Б и В.

— Так что я уволен? — спросил Боб, с ноткой покорности в голосе.

Рафферти поглядел Бобу в глаза. Он недавно побывал на подготовительном курсе, озаглавленном: «Позитивное Управление Сценарием Сокращения Штатов».

— Твое место сокращается, Боб. И важно помнить, что дело не в человеке, которого мы сокращаем, а в рабочем месте. Мы слишком раздули штат, Боб. Стали увеличиваться для континентальных перевозок. Пытались конкурировать с большими парнями и, вынужден признать, потерпели поражение. Получили малую прибыль, унесенную кризисом 92-го, единственный рынок и все такое. Я собираюсь, вынужден продать большие грузовики. Мы также должны отказаться от работы водителей. Это не так просто, Боб, но пришедшие к нам последними, будет первыми на сокращение. Теперь я поставлю в известность всех в отрасли, что я знаю надежного водителя, который ищет работу и, несомненно, я дам тебе отличную рекомендацию.

— Несомненно, — сказал Боб с саркастической горечью в голосе.

Боб ушел, когда время подошло к ланчу, и пошел выпить пинту и съесть тост в местном пабе. Он не беспокоился о том, чтобы вернуться обратно. Когда он сидел и пил один, к нему приблизился незнакомец и сел рядом с ним несмотря на то, что в пабе было полно свободного места.

Мужчина выглядел на пятьдесят, не особенно высокий, но с запоминающейся внешностью. Его седые волосы и белая борода заставили Боба вспомнить одного фолк-певца, чувака из Corries, или, возможно, из Dubliners.

— Ты все проебал, глупый мудак, — сказал ему мужчина, поднося пинту крепкого темного пива к своим губам.

— А? Что? — снова удивился Боб.

— Ты. Боб Койл. Ни дома, ни работы, ни подруги, ни друзей, полицейский протокол, избитая морда, и все это в промежуток за несколько часов. Отлично, — подмигнул он, и поднял свою пинту, словно пил за здоровье Боба. Это одновременно разозлило и заинтриговало Боба.

— Откуда, твою мать, ты это знаешь? Кто ты, черт побери, такой?

Мужчина поднял голову.

— Это мое дело все знать. Я — Бог.

— Ну ты, блядь, даешь, старый псих! — громко засмеялся Боб, запрокидывая голову.

— Черт побери. Еще один умник попался, — устало сказал мужчина. Затем он выдал спич со скучающим, пресыщенным видом кого-то, кто проходил через все это больше раз, чем люди озаботились бы вспомнить.

— Роберт Энтони Койл, родился в пятницу 23 июля, 1968 г., у Роберта Макнамары Койла и Дорин Шарп. Младший брат Кэтлин Сьюбхейн Шо, вышедшей замуж за Джеймса Аллана Шо. Они живут по адресу 21 Паркглен Кресент в Гилмертоне, у них есть ребенок, которого также зовут Джеймс. У тебя серповидное родимое пятно на задней стороне бедра. Ты ходил в начальную Школу Грэнтона и Среднюю Школу Эйнсли Парк, где получил две SCE О Степени, по столярной работе и черчению. До недавнего времени ты работал на фирме по перевозке мебели, жил дома, имел подружку по имени Эвелин, которую ты не мог удовлетворить сексуально, и играл в футбол за Грэнтон Стар также, как ты занимался любовью, то есть прилагая немного усилий и даже еще меньше мастерства.

Боб сидел полностью выжатый, как лимон. Вокруг этого мужчины, казалось, образовалась почти полупрозрачная аура. Он говорил с уверенностью и убедительностью. Боб почти поверил ему. Он не знал, чему больше верить.

— Если ты Бог, тогда что ты делаешь, тратя свое время на меня?

— Хороший вопрос, Боб. Хороший вопрос.

— Я имею в виду этих голодающих детей, типа, по телевизору и все такое. Если ты такой хороший, ты мог бы разобраться с этим, вместо того, чтобы бухать с такими типами, как я.

Боб поглядел Бобу в глаза. Он выглядел удрученным.

— Просто заткнись на минутку, парень. Давай четко определим одну вещь. Каждый чертов раз, когда я спускаюсь сюда, какие-то скоты грузят меня насчет того, что я, блядь, должен или не должен делать. Либо это, либо я вынужден вступать в какой-то философский, мать его, дискурс с каким-то маленьким придурком-студентом о природе самого себя, уровне моего всемогущества и всем этом дерьме. Я извлекаю из этого немного пользы, пресыщенный всем этим самооправданием; вы, мудаки, еще не доросли критиковать меня! Я сделал вас, идиотов, по моему образу и подобию. Вы это все натворили, вы, вашу мать, и разбирайтесь. Этот кретин Ницше вообще облажался, когда сказал, что я умер. Я не умер; я просто послал все на хуй. Мне больше делать нечего, чем решать проблемы каждого козла. Всем остальным наплевать, так почему должен вмешиваться я?

Боб нашел нытье Бога жалким.

— Ты, чертов пьяница. Если бы у меня были твои силы...

— Если бы у тебя были мои силы, ты бы делал то, что делаешь сейчас: то есть ни хуя. У тебя есть сила порвать со всеми этими пинтами лагера, а?

— Да, но...

— Никаких но. У тебя была сила набрать форму и внести более позитивный вклад в общее дело Грэнтон Стар. У тебя была сила уделять больше внимания своей маленькой подружке. Она была достойна этого. Ты мог бы преуспеть в этом гораздо лучше, Боб.

— Может быть я мог, может не мог. Тебе то что?

— У тебя была сила перестать путаться у твоих отца с матерью под ногами, так чтобы они могли пристойно потрахаться в тишине. Но нет. Только не себялюбивый Койл. Просто сидел там, смотря Coronation Street и Brookside, пока они, бедные люди, с ума сходили от фрустрации.

— Это не твое дело.

— Все мое дело. У тебя была сила оказать сопротивление тому толстому козлу в кафе. А ты позволил ему ударить тебя из-за каких-то долбанных пенсов. Это был просто ничтожный заказ, а ты позволил чуваку спокойно уйти, как будто так и надо.

— Я был в состоянии шока...

— И этот урод Рафферти. Ты даже не сказал ему засунуть его сраную работу в задницу.

— Ну и что! Ну и что, твою мать!

— Так что у тебя были силы, а ты даже не озаботился использовать их. Вот почему ты заинтересовал меня, Боб. Ты прямо как я. Ленивый, апатичный, тормозной мудак. Сейчас я ненавижу такое состояние, и будучи бессмертным, не могу наказать себя. Я могу, впрочем, наказать тебя, приятель. Вот что я намерен сделать.

— Но я могу...

— Заткнись, гнида! Меня, черт возьми, до смерти заколебало все это дерьмо с покаянием. Мне отмщение, и я намерен этим воспользоваться по моей собственной ленивой и эгоистичной природе, через существа, которых я создал, через их представителя. Это ты.

Бог поднялся. Хотя он почти дрожал от гнева, Боб видел, что это не было так просто для него. Он все еще мог отговорить Бога делать то, что тот собирался делать.

— Ты выглядишь, прямо как я себе представлял... — начал льстиво Боб.

— Это потому, что у тебя нет воображения, глупый мудак. Ты видел меня и слышал, как ты представлял меня. Ты, твою мать, обречен, придурок.

— Но я не самый худший... — взмолился Боб.-... Что насчет киллеров, серийных убийц, диктаторов, палачей, политиков... Эти козлы, что закрывают заводы, чтобы сохранить свои доходы... все эти жадные, богатые ублюдки... что насчет них, а?

— Может быть я разберусь с ними, может нет. Это мое дело, твою мать. Ты доигрался, мудак! Ты слизняк, Койл. Насекомое. А, вот оно! Насекомое... — воскликнул вдохновенный Бог. — ... Я собираюсь сделать тебя выглядящим как грязное, ленивое вредное насекомое, кем ты и являешься!

Бог снова поглядел Бобу в глаза. Сила невидимой энергии словно покинула его тело и передалась на несколько футов через стол, пронизав Боба насквозь вплоть до костей. Эта сила бросила его назад на стул, но она иссякла в одну секунду, и все, с чем остался Боб, это учащенное сердцебиение и потные брови, гениталии и подмышки. Все это представление, казалось, утомило Бога. Он поднялся, дрожа, со своего стула и поглядел на Боба.

— Я ухожу, мне, черт возьми, надо поспать, — прохрипел он, повернулся и покинул паб.

Боб сидел, как прикованный, мозг лихорадило в возбужденных попытках обосновать то, что случилось с ним. Спустя несколько минут в паб зашел Кевин пропустить пинту. Он заметил Боба, но не горел желанием приближаться к нему после скандала, устроенного тем днем раньше.

Когда Кевин, в конце концов, подошел, Боб сказал ему, что только что встретил Бога, который собирался обратить его в насекомое.

— Ты бы лучше не нес всякое дерьмо, Боб, — сказал он своему смятенному другу перед тем, как покинуть его.

Этим вечером Кевин сидел дома один, уплетая на ужин жареную рыбу. Его подружка отправилась на ночную гулянку с каким-то подружками. Здоровая навозная муха села на край его тарелки. Она просто сидела там, глядя на него. Что-то сказало ему не трогать ее.

Затем муха влетела в каплю томатного соуса на краю тарелки и взмыла на стену, прежде чем Кевин смог среагировать. К его изумлению, она начала выписывать КЕВ на белой известке. Ей пришлось совершить второе путешествие к соусу, чтобы закончить то, что она начала. Кев содрогнулся. Безумие, но по-другому это назвать было никак нельзя; его имя, написанное насекомым...

— Боб? Это действительно ты? Еб твою мать! Прожужжи дважды, если да, один раз, если нет.

Два жужжания.

— Неужели он, как там его зовут, неужели Бог сделал это?

Два жужжания.

— Что, блядь, ты собираешься делать?

Неистовое жужжание.

— Извини, Боб... может я могу дать тебе что-нибудь? Пищу, например?

Они разделил ужин с рыбой. Кеву досталась львиная доля, Боб сидел на краю тарелки, слизав немного рыбы, сала и соуса.

Боб оставался с Кевом Хайслопом несколько дней. Ему было рекомендовано притаиться на тот случай, если Джули, подружка Кева, обнаружит его. Кев выбросил опрыскиватель от мух. Он купил банку чернил и немного писчей бумаги. Он выливал чернила в соусницу, и позволял Бобу выписывать вымученные послания на бумаге. Одно, особенно примечательное, было написано в страшной тревоге: МУДАК ПАУК В ВАННОЙ. Кев смыл паука в туалет. Когда бы он ни возвращался с работы, Кев волновался из-за того, что всякое могло случиться с Бобом. Он не мог расслабиться, пока не слышал это знакомое жужжание.

Из своего укрытия за занавесками в спальне, Боб вынашивал планы мести. Он совершенно простил Кева за то, что тот вытурил его из Стар, вследствие его доброты. Тем не менее, он был полон решимости отомстить родителям, Эвелин, Рафферти и остальным.

Стать навозной мухой было не так уж плохо. Он остро переживал бы теперь потерю способности летать; имелось также еще несколько более сильных удовольствий, чем просто летать по улице. Он по достоинству оценил вкус экскрементов, их богатую, насыщенную кислую влагу, дразнящую его длинный хоботок насекомого. Другие навозные мухи, толпившиеся на горячем дерьме, были не так уж плохи. Некоторые из них нравились Бобу. Он научился ценить красоту тела насекомого: сексуальные, огромные коричневые глаза; блестящий скелет; привлекательная мозаика голубого и зеленого, жесткие грубые волоски и мерцающие крылья, отражавшие золотой солнечный свет.

Одним прекрасным днем он полетел к Эвелин и заметил, как она выходит из дома. Он последовал за ней в квартиру ее нового бойфрэнда. Этим чуваком оказался Тамбо, вытеснивший Боба из состава Грэнтон Стар. Он обнаружил, что не в силах унять жужжание от возмущения. Понаблюдав, как они трахаются, как кролики, в любой доступной позе, он слетел на кошачий туалет, проверив сначала, что тварь спит в своей корзине. Он всосал как можно больше какашек, не закопанных должным образом в песке. Затем полетел на кухню и выблевал дерьмо в карри, которое приготовил Тамбо. Он сделал несколько таких путешествий.

На следующий день Тамбо и Эвелин были жестоко больны от пищевого отравления. Вид их мучений и проблевов придал Бобу ощущение силы. Это побудило его слетать на старое место работы. Когда он добрался туда, он поднял самые мельчайшие гранулы голубой крысиной отравы из спичечного коробка на полу, и вставил их в сэндвич с сыром и салатом Рафферти.

На следующий день Рафферти тяжело заболел, и ему пришлось поехать на скорой помощи в больницу, чтобы сделать промывание желудка. Врач установил, что ему подсунули крысиную отраву. В добавлении к тому, что он чувствовал себя физически ужасно, Рафферти был также изнурен паранойей. Как и большинство боссов, которых в лучшем случае презирают, а в худшем ненавидят все их подчиненные, кроме самых отъявленных лизоблюдов, он воображал себя популярным и уважаемым. Его мучил вопрос. Кто сделал это со мной?

Следующее путешествие Боб предпринял в дом своих родителей. Прилетев туда он пожелал, чтобы лучше вообще этого не делал. Боб расположился высоко на стене, и слезы выступили на его массивных коричневых глазах, когда он обозрел сцену внизу.

Его отец был одет в черное нейлоновое облегающее трико с дыркой в промежности. Его руки были вытянуты, ладони опирались на каминную доску, а ноги расставлены. Хуй Боба-старшего выпирал из его облегающего костюма. Мать Боба была голой, за исключением пояса, затянутого так крепко вокруг ее тела, что он врезался в дряблую плоть, заставив ее выглядеть как подушку, перекрученную посредине куском веревки. К поясу был прицеплен огромный латексный дилдо, большая часть которого находилась в анусе Боба-старшего. Большая часть, но все еще недостаточно для него.

— Продолжай двигаться, До... продолжай заталкивать... Я могу принять больше... мне нужно больше...

— Мы уже почти у основания... ты ужасный человек, Боб Койл... — проворчала Дорин, потея, толкая дальше, размазывая больше KY вазелина по дряблой заднице Боба-старшего и по все еще видимой части дилдо.

— Допрос, До... сделай допрос...

— Скажи мне, что это! Скажи мне, ебаный развратный ублюдок! — визгливо закричала Дорин, и Боб-навозная муха содрогнулся на стене.

— Я никогда не заговорю... — хриплый голос Боба-старшего обеспокоил Дорин.

— Ты в порядке, Боб? Говорю о твоей астме и этой...

— Да... да... продолжай допрашивать, Дорин... прищепки... ДОСТАНЬ ПРИЩЕПКИ, ДО! — Боб-старший глубоко вздохнул, надув щеки.

Дорин взяла первую прищепку с каминной полки и прикрепила ее к одному из сосков Боба-старшего. То же самое было сделано с другой. Третья прищепка была самая большая, и она грубо схватила ей за его сморщенную мошонку. Возбужденная его воплями, она глубже толкнула дилдо.

— Скажи мне, Боб! КОГО ТЫ ВИДЕЛ?

— АААГГХХХ... — завопил Боб-старший, затем прошептал. — ... Долли Партон.

— Что? Я не слышу тебя! — угрожающе кричала Дорин.

— ДОЛЛИ ПАРТОН!

— Эту ебаную шлюху... я знала это... кого еще?

— Анну Форд... и эту Мадонну... но только раз...

— ГОВНЮК! УБЛЮДОК! ГРЯЗНЫЙ ЕБАНЫЙ ХУЙ!.... Ты понимаешь, что это значит!

— Только не говно, До... я не могу есть твое говно...

— Я собираюсь посрать в твой рот, Боб Койл! Это то, что мы оба хотим! Не отрицай этого!

— Нет! Не сри в мой рот... не... сри в мой рот... сри в мой рот... СРИ В МОЙ РОТ!

Теперь Боб видел все. Пока он механически ублажал себя наверху, неискусно натягивая Эвелин в миссионерской позиции, его родители пытались впихнуть все, что возможно, друг другу во все отверстия. Сама мысль о них, обладающих сексуальностью, всегда его коробила; теперь ему было стыдно этой мысли. Впрочем, был еще один аспект — каков отец, таков и сын. Он понимал, что не сможет сдержаться при виде говна его матери. Это будет слишком возбуждающе, эти сочные, горячие кислые фекалии, падающие в рот его отца. Боб ощутил свой первый сознательный приступ Эдипова комплекса, в двадцать три года, и в видоизмененном состоянии.

Боб слетел со стены и начал кружить вокруг них, залетая и вылетая в уши.

— Черт... Эта блядская муха... — воскликнула Дорин. И тут зазвонил телефон. — Я должна взять трубку! Боб. Оставайся здесь. Это наша Кэти. Она будет звонить нам весь вечер, если я сейчас не отвечу. Не уходи.

Она отстегнула пояс, оставив дилдо в заднице Боба-старшего. Он успокоился, его мышцы сократились, но держали латексный ствол комфортабельно и спокойно. Он чувствовал себя довольным, заполненным и живым.

Боб-младший был утомлен своей вылазкой и ретировался обратно на стену. Дорин схватила телефонную трубку.

— Привет, Кэти. Как поживаешь, любимая? ... Хорошо... Папа в порядке... Как малыш?... Ах, ягненочек! И Джимми... Хорошо. Послушай, любимая, мы только что сели пить чай. Я перезвоню тебе через полчаса, и мы нормально поговорим... Хорошо, любимая... До свиданья.

Реакция Дорин была быстрее, чем у усталого Боба. Она подняла Evening News, когда положила трубку, и бросилась к стене. Боб не видел для себя угрозы, пока скрученная газета не просвистела в воздухе. Он дернулся было в сторону, но газета ударила его и отшвырнула в стену на огромной скорости. Он почувствовал мучительную боль, когда треснули части его внешней скелетной структуры.

— Попалась, свинья, — прошипела Дорин.

Боб попытался восстановить способность летать, но все было бесполезно. Он свалился на ковер, упав в щель между стеной и сервантом. Его мать присела на корточки, но не смогла разглядеть Боба в тени.

— К черту ее, потом достану пылесосом. Эта муха была более надоедливой, чем молодой Боб, — улыбнулась она, застегнула на себе пояс и всадила дилдо глубже в задницу Боба-старшего.

Той ночью Койлы были разбужены звуками стонов. Они в недоумении спустились вниз по лестнице и обнаружили Боба, лежащего избитым под сервантом в передней комнате, и страдающего от ужасных травм. Была вызвана скорая помощь, но Боб-младший скончался. Причиной смерти стали обширные внутренние травмы, сходные с теми, какие мог получить человек, попавший в чудовищную автокатастрофу. Все его ребра были сломаны, как и обе ноги и правая рука. В его черепе была трещина. Следы крови отсутствовали и было непостижимо, как Боб смог доползти в таком состоянии до дома после аварии или жестокого избиения. Все были ошеломлены и сбиты с толку.

Все, кроме Кева, начавшего сильно пить. Из-за этой проблемы Кева бросила Джули, его подружка. Он просрочил выплаты ссуды за свою квартиру. Начались дальнейшие сокращения на заводе по производству электроники в северном Эдинбурге, где он работал. И хуже всего для Кева была начавшаяся голевая засуха, словно кто-то наложил на него заклятье. Он пытался утешать себя, вспоминая, что у всех нападающих были такие нерезультативные периоды, но одновременно понимал, что потерял форму и перестал быть лидером. Его положение как капитана, и даже его место в составе Стар не могли больше считаться неприкасаемыми. Стар не выйдет в следующий дивизион в этом году из-за резкого ухудшения результатов и Муирхаус Альбион почти издевательски выбил их в четвертьфинальном матче на Кубок Памяти Тома Логана.

CОСТАВНЫЕ ЧАСТИ ПАЗЗЛА ДЛЯ БЕЛКИ ПО ИМЕНИ РИКО

Серебристая белка волнообразными скачками пересекла двор и проворно вскарабкалась по коре огромного калифорнийского мамонтова дерева, нависавшего над покосившимся деревянным забором. Плачущий маленький мальчик в кроссовках, майке, джинсах и бейсбольной кепке смотрел, беспомощный в своем страдании, как животное удаляется от него.

— Мы любим тебя, Рико! — закричал мальчик. — Не уходи, Рико! — вопил он в соплях и слезах.

Белка уже была на дереве. При звуке голоса мальчика, выражавшего отчаяние, Рико обернулся и посмотрел назад. Его печальные коричневые глаза блеснули, когда он сказал:

— Извини, Бобби. Я должен уйти. Однажды ты поймешь.

Маленькое создание повернулось и двинулось вдоль ветки, затем перескочило на другую, исчезнув в густой листве деревьев позади шаткого забора.

— Мамочка! — кричал маленький Бобби Картрайт, взывая к дому. — Это Рико! Он уходит, мамочка! Прикажи ему остаться!

Сара Картрайт вышла на крыльцо и почувствовала, как ее грудь сжалась при виде несчастного сына. Слезы навернулись на ее глаза, когда она подошла и прижала мальчика к себе. Задыхающимся, сахарным голосом она задумчиво проговорила:

— Но Рико должен был уйти, милый. Рико очень особенная маленькая белка. Мы поняли это, когда он пришел к нам. Мы поняли, что Рико должен будет уйти, так как его миссия заключается в том, чтобы распространять любовь по всему миру.

— Но это значит, что Рико не любит нас, мамочка! Если бы он любил нас, он бы остался! — воскликнул безутешный Бобби.

— Послушай, Бобби, есть другие люди, которым тоже нужен Рико. Он должен пойти к ним, помочь им, дать им любовь, в которой они нуждаются, заставить их осознать как сильно им не хватает друг друга.

Бобби не убедили эти слова.

— Рико не любит нас, — всхлипывал он.

— Нет, малыш, вовсе нет, сладкий ты мой, — с глуповатой улыбкой говорила Сара Картрайт. — Величайший дар, данный нам Рико, в том, что он заставил нас вспомнить, как сильно мы любим друг друга. Помнишь, когда папочка был уволен с завода? Как мы потеряли дом? Затем твою сестренку, нашу маленькую Беверли, сбила машина, ее убил этот пьяный шериф. Помнишь, как мы нервничали и кричали друг на друга все это время? — объясняла Сара Картрайт, и слезы струились по ее щекам. Тут ее лицо медленно озарилось улыбкой, словно солнце горделиво поднялось над грязными серыми облаками. — Затем появился Рико. Мы думали, что потеряли друг друга, но с его любовью мы пришли к пониманию, что величайший дар, которым мы обладаем, это наша любовь друг к другу...

— Я ненавижу Рико! — заорал Бобби, отстранился от матери и побежал в дом. Он перескакивал через две ступеньки, взбираясь по лестнице.

— Малыш, вернись...

— Рико бросил нас! — в отчаянии крикнул Бобби, захлопывая дверь в свою спальню.

— Выключите этот чертов телевизор! Я уже говорила вам раньше! Идите играть на улицу! — рявкнула Мэгги Робертсон на своих детей, Шина и Шинед. — Смотрите его целый день напролет! Глупые маленькие свиньи! — она полусмеялась, полуухмылялась, когда рука Тони Андерсона пролезла под ее майку и лифчик и грубо схватила ее грудь.

Юный Шин выключил телевизор и взглянул на нее. Слегка непонимающее и испуганное выражение застыло на его лице. Затем оно снова расслабилось в тупой апатии. Шинед играла со своей сломанной куклой.

— Я сказала на улицу! — завизжала Мэгги. — Я, что, сама с собой говорю? Я обращаюсь к тебе, Шин, глупая маленькая свинья!

Дети уже привыкли к ее нормальному уровню крика. И только этот хриплый, свистящий вопль вызывал у них ответную реакцию.

— Дайте немного отдохнуть, вы двое, давайте, — взмолился Тони, шаря в своих твиловых карманах в поисках мелочи. Все, что он смог там нащупать, так это свою эрекцию. — Давайте-ка убирайтесь! — заорал он в злобном раздражении. Дети удалились.

— Давай, куколка, разденься, — настойчиво проговорил он, но без всякой страсти.

— И ты говоришь мне, что не был с ней прошлой ночью?

Тони покачал головой, намереваясь изобразить на лице раздражение, но у него лишь получилось выражение агрессивного упрямства.

— Я, черт возьми, уже сказал тебе! Говорю, блядь, в последний раз: я играл в снукер с Рэбом и Гиббо!

Мэгги на секунду оценила его взгляд.

— Смотри, если ты лжешь, твою мать.

— Я никогда не лгал тебе, черт побери, куколка, ты же можешь читать меня как раскрытую книгу, — сказал Тони, запуская руку ей под юбку и стягивая с нее трусы. Они были испачканы выделениями — результат комбинации жестокой UTI (Urinary Tract Infection — заболевание мочевых путей — прим.перев.) и неопределенной сексуальной болезни, но он это едва ли заметил.

— Ты знаешь, что сейчас у меня на уме, а? Охуеть какое экстра чувственное восприятие и все такое. Прямо чертов Пол Дэниелз, ты, ах... — прошептал он, стягивая с себя штаны, и позволяя своему напряженному животу и эрекции парить свободно в пространстве.

Боб Картрайт осторожно постучал в дверь спальни. Он почувствовал глубокую печаль, защемившую его сердце, когда увидел своего сына, Бобби-младшего, лежащего лицом вниз на кровати. Он присел на угол и мягко сказал:

— Привет, малыш, не возражаешь, что я зашел?

Бобби-младший нехотя заерзал.

— Хэй, питчер, все еще переживаешь из-за Рико?

— Рико ненавидит нас!

Боб-старший был в своем роде поражен страстностью своего сына, несмотря на предупреждение со стороны его жены, Сары. Он отодвинулся и немного поразмышлял. Он сохранял мужественное лицо, но да будет известна правда, он, конечно, тоже тосковал по этому маленькому созданию. Испытав нескольких печальных мгновений при попытке оценить глубину своей собственной боли, Боб-старший начал:

— Ну ты знаешь, Бобби, иногда это может так и казаться, но позволь тебе сказать, животные, ну, у них есть привычка делать всевозможные вещи по разным причинам, некоторые из которых мы просто не в состоянии правильно понять.

— Если Рико действительно любил нас, он должен был остаться!

— Позволь мне рассказать тебе одну историю, Бобби. Когда я был мальчиком, возможно не старше тебя, возможно чуть старше, моим героем был один парень. Эл, «Большой Эл» Кеннеди.

Лицо Бобби оживилось.

— Ангелы! — завопил он.

— Да, молодец, так оно и есть. Эл Кеннеди, лучший, черт возьми, питчер, которого я когда-либо видел. Хо-ээ! Я помню тот чемпионат, когда мы встречались с Канзас Роялз. Именно Эл Кеннеди вытащил нас. Хиттеры Роялз ловили один мяч за другим. СТРАЙК (страйк — в бейсболе пропущенный мяч — прим. перев.) РАЗ!

— СТРАЙК ДВА! — радостно и пронзительно крикнул Бобби, копируя своего отца.

— СТРАЙК ТРИ! — проревел Боб-старший.

— СТРАЙК ЧЕТЫРЕ! — выкрикнул Бобби, и отец и сын хлопнули по ладони друг друга.

— Я дам тебе четвертый страйк! Ну-ка, малыш, давай растянем это до седьмой подачи!

Они запели дружным хором:

— Своди меня на бейсбол

Посади в толпе болельщиков

Купи мне немного орешков и крекеров

Мне плевать, если случится землетрясение

Все болеют, болеют, болеют за Ангелов

Если они не выигрывают — это позор,

Потому что раз, два, три страйка проворонили

В старой игре в бейсбол!

Боб-старший почувствовал внутри приступ сентиментальности, что всегда забавляло малыша.

— Дело сложилось так, сынок, — заговорил он, и его лицо приняло серьезное выражение, — что Большой Эл ушел. Подписал контракт с Кардиналами. Я тоже говорил, что если бы Большой Эл любил нас, он бы не ушел. Боже, я стал ненавидеть Эла Кеннеди, и каждый раз, когда видел его по телевизору, играющим за Кардиналов, проклинал его. «Умри, Большой Эл, — кричал я. — Умри, грязный подонок!» Мой папа говорил: «Эй, сынок, не бери в голову». А однажды я по-настоящему обезумел, начал вопить в телевизор, как сильно я ненавижу Большого Эла, но мой старик просто сказал: «Сынок, ненависть — это забавное старое слово, и именно его ты должен употреблять как можно осторожнее».

Несколько дней спустя мой отец принес мне несколько вырезок из газет. Я принес их сюда. Всегда храню эти вырезки, — продолжал Боб-старший, кладя их перед своим сыном. — Я не жду, чтобы ты прочитал их прямо сейчас, любимый, но должен сказать тебе, они поведали мне одну очень особенную историю, историю, которую я никогда не забуду. Речь шла о катастрофе школьного автобуса в Сент-Луисе, штат Миссури. Один маленький мальчик, почему-то так получилось, вытянул самую короткую соломинку во всей этой заварухе. Этот малыш серьезно пострадал, и находился в коме. Выяснилось, что он болел за Кардиналов и его героем был никто иной, как Большой Эл Кеннеди. Как бы там ни было, когда Большой Эл Кеннеди услышал об этом малыше, он прервал свою поездку на охоту в Небраске и поехал обратно в Сент-Луис, чтобы поддержать ребенка. Большой Эл Кеннеди сказал ему: «Послушай, чемпион, когда ты выберешься отсюда, я покажу тебе как подавать». Ты понимаешь? Затем случилось что-то невероятное, — мягко и драматично сказал Боб-старший.

Глаза Бобби широко открылись в предвкушении.

— Что? Что, папа?

— Ну, сынок, — продолжил Боб-старший с трудом сглатывая, и его кадык дернулся. — Этот маленький мальчик открыл глаза. И что-то еще произошло. Угадай что?

— Я не знаю, пап, — ответил Бобби-младший.

— Ну, по-моему, я, типа, тоже открыл мои глаза. Ты понимаешь, что я имею в виду, Бобби?

— Я думаю... — начал недоуменно мальчик.

— Я пытаюсь сказать, сынок, только то, что необходимость ухода Рико не означает, что он не думает о нас и не любит нас; просто возможно есть кто-то, кто нуждается в нем гораздо больше, чем мы сейчас.

Бобби-младший немного подумал об этом.

— И мы никогда снова не увидим Рико, папа?

— Кто знает, сынок, наверное увидим, — сказал задумчиво Боб-старший, и почувствовал мягкое прикосновение ладони к его плечу. Он оглянулся и увидел открытые, влажные глаза своей жены.

— Ты знаешь, Бобби, — заговорила Сара Картрайт, с трудом подавляя эмоции. — Каждый раз, когда ты увидишь кого-то со светом любви в его глазах, ты будешь видеть Рико, потому что есть одна вещь, в которой ты можешь быть уверен, милый — если в глазах людей есть любовь, то именно Рико вызвал ее!

Сара поглядела на своего мужа, который широко улыбнулся и обвил рукой ее талию.

Он был на ней уже пять минут и его внимание начало переключаться на другие вещи. Бри и Ральфи уже должны быть в Анкоре, и их имена внесены в список на состязание в пул. Сегодня вечер с призовыми деньгами. Когда он натягивал ее, он видел, как шары отскакивают от кончика кия, рикошетируют от борта, и мягко закатываются в лузы. Он скоро выплеснет в нее свой заряд.

Тони всадил ей так сильно, как только смог, и почувствовал себя так близко, но одновременно так далеко от этого облегчения. Он потянулся к кофейному столику, примыкавшему к кушетке, и взял тлеющую сигарету. Он выгнул назад свою шею, сделал глубокую затяжку, и подумал о фотографиях Мадонны на сборнике видео-синглов.

Дело даже не в том, что потрахаться с Мадонной гораздо охуительнее, чем с множеством пезд здесь в округе, а в том, как она выглядит. Местные чувихи пытаются, черт возьми, копировать ее; каждый день, каждый чертов день. И как тебе полагается воспринимать кого-то, кто выглядит одинаково каждый чертов день? А ведь такая пизда, как Мадонна, понимает, что надо выглядеть каждый раз по-разному, и устраивать на людях немного охуенного шоу...

Они были вместе, Мадонна и Энтони Андерсон, соединившись телами в мерцающем, чувственном, страстном занятии любовью. Неподалеку от них Мэгги Робертсон давала своему мужчине, Киану Ривзу, провести самое восхитительное время, которое когда-либо выпадало Голливудской звезде. Он был на грани оргазма, а она, хоть и далеко, совсем далеко от климакса сама, все же была удовлетворена, даже восхищена тем, что оказалась способна доставить удовольствие своему мужчине так что... это приносило достаточное удовлетворение, потому что эта толстая шлюха никогда не могла завести его так, как сейчас...

Затем Киану/Тони увидел лицо, прижатое к оконному стеклу, всматривающееся внутрь, подглядывающее за ними, его напряженный подбородок, его мертвые глаза. По мере обмякания его пениса эти глаза впервые наполнились страстью.

— ШИН, УБЕРИСЬ ОТ ЭТОГО ЧЕРТОВА ОКНА, ГРЯЗНАЯ МАЛЕНЬКАЯ СВИНЬЯ! ТЫ — ПОКОЙНИК, ТВОЮ МАТЬ! ГАРАНТИРОВАНО! ЭТО ГАРАНТИРОВАНО, ТВОЮ МАТЬ, ШИН, ГРЯЗНАЯ МАЛЕНЬКАЯ ПАСКУДА! — орал Тони, когда его обмякший хуй выскользнул из Мадонны/Мэгги.

Вскочив и натянув джинсы, Тони ринулся на лестницу и помчался в садик за домом, в ярости разыскивая детей.

— Это ужасно, — мистер К. выключил телевизор. — Они не должны показывать это раньше девяти часов. Давай, малыш, — он поглядел на Бобби, — время ложиться спать.

— Ах, пап, неужели уже пора?

— Да, тебе пора, малыш, — кивнул Боб-старший. — Нам всем пора на боковую!

— Но я хотел посмотреть Истории Семьи Робертсон.

— Послушай, Бобби, — начала Сара. — Истории Семьи Робертсон — отвратительная программа, и твой отец и я согласны, что это нехорошо для тебя...

— Но, мама, мне нравятся Истории Семьи Робертсон...

Их отвлек от спора царапающий звук, исходивший от окна. Они выглянули и увидели белку на карнизе.

— Рико! — закричали они хором.

Сара открыла окно и животное быстро вбежало внутрь, взобралось по руке Боба-младшего и село на его плечо. Мальчик ласково погладил теплую шерстку своего друга.

— Рико, ты вернулся! Я знал, что ты вернешься!

— Здорово, приятель, — засмеялся Рико, поднимая свою лапку и давая Бобби-младшему пять.

— Рико... — жеманно улыбнулась Сара, а Бобби-старший почувствовал эмоциональный спазм, поднявшийся в его груди.

— Я тут пораскинул мозгами, — сказал Рико, — нужно сделать так много полезной работы, что мне лучше позвать на помощь друзей.

Он повернул свою голову к окну. Картрайты выглянули наружу и увидели сотни, или возможно тысячи белок. Их глаза сияли любовью и выражали готовность распространять ее по холодному миру.

— Интересно, может одна из этих белок пойдет и поможет этому маленькому мальчику и девочке из Историй по телевизору, — громко высказал свою мысль Бобби-младший.

— Я уверена, что одна из них так и сделает, — глупо улыбнулась Сара.

— Ты, блядь, не раскатывай губу, дорогуша, — пробормотал Рико-белка, но семье не удалось расслышать его слова, потому что они обезумели от радости.

СПОРТ ДЛЯ ВСЕХ

Видишь того большого долговязого кекса в клетчатом шерстяном шарфе? С выпирающим кадыком? Я просто собираюсь немного перетереть с чуваком.

Что значит оставь его?

Да я просто поболтаю с парнем об игре и всем таком, типа.

Здорово, приятель, был на регби, да?

На Мюррейфилд? Шотландия выиграла, да?

Похоже выиграла.

Слышал это, Сканко? Шотландия на хуй выиграла.

С кем это мы играли, приятель?

Фиджи. ФИДЖИ? А это кто на хрен такие?

ФИДЖИ? Какие-то долбанные острова, ты, глупый мудак.

Правда?

Правда. А мы еще более долбанные острова для этих чуваков, просто подумай об этом.

Ну если так подумать, то это вполне справедливо, а, кореш?

Плевать, мы все тут вместе чертовы шотландцы, правильно, приятель?

Не то, что я знаю слишком много о регби. Охрененно говенная игра, по-моему. Не понимаю, как любой там чувак может смотреть это паскудное дерьмо. И вообще это правда, что все, блядь, пидоры играют в эту игру.

А ты не педик, случаем, а, приятель?

Что значит оставь его? Я просто спросил мальчика, педик ли он. Простой, твою мать, вопрос. Возможно чувак из этих, возможно нет.

Ты вообще откуда, приятель?

Марчмонт!

Эй, Сканко, парень из Марчмонта.

Большие дома там, приятель. Ручаюсь, у тебя до хрена бабок.

Нет? Но ты же живешь в большом доме.

Не такой уж большой, твою мать!

Не такой уж большой, он сказал!

Да ты, блядь, в замке живешь!

Ты слышал чувака? Не такой уж охуенно большой.

Чем занимаешься, кореш, работаешь или учишься?

Да, ты прав, твою мать, чувак!

Да... но что это принесет тебе? Кем ты станешь, когда закончишь?

Чертовым Бухгалтером!

Слышал это, Сканко! СКАНКО! Поди сюда. ПОДИ СЮДА, ТЫ, МУДАК!

Этот чувак, мать его, говорит мне, что он бухгалтер.

Да? Что, блядь, ты говоришь?

Ага, правильно.

Ну, стажер бухгалтер.

Стажер Бухгалтер, Бухгалтер, какая на хуй разница; тонны чертовых бабок.

Нет.

Нет, парень не педик.

Я тут подумал, кореш, в голове не укладывается, что ты любишь регби и все такое.

У тебя подружка есть, приятель?

Что?

Думал, ты сказал, что не педик. Ты вообще трахался когда-нибудь?

Что значит оставь чувака? Я задал простой вопрос.

Трахался когда-нибудь, приятель?

Либо ты делал это, либо нет. Просто спросил, твою мать. Никто не собирается тебя пиздить.

Ну тогда все в порядке.

Просто вопрос, видишь.

Просто потому, что ты был на регби, понимаешь.

А вот там моя подружка.

ЭЙ, КИРСТИ! ВСЕ В ПОРЯДКЕ, КУКОЛКА! Буду через минуту. Просто тут немного болтаем с моим приятелем, типа.

Клевая, да? Хорошенькая, согласен?

Ты! Клеишь мою подружку, грязная свинья?

Ты! Пытаешься сказать здесь, что моя подружка шлюха ебаная? Нарываешься, блядь, в хлебало хочешь?

Нет?

Да будет тебе, чувак.

Так что ты любишь регби, да? Футбол — вот моя игра. Хотя я никогда не хожу на стадион. Не пускают, черт возьми, в черном списке. По любому, футбол тоже чертовски скучное дерьмо и все такое. Да на него вообще ходить не нужно. Самое оно происходит до и после игры. Слышал о Хибз Парнях (Парни Хибз — фанатская группировка популярной шотландской футбольной команды «Хиберниан» — прим.перев.)? СиСиэС? Да?

Драться из-за футбола охуительно тупо.

Давай, спой песню, кореш. Одну из этих пидорских песен, которые вы поете перед тем, как все ебете друг друга.

Коротенькую пиздатую песню, чувак!

Просто прошу парня спеть чертову песню. Никаких подъебок, типа.

Давай песню, приятель. Начинай!

ТЫ! ЗАТКНИСЬ С ЭТИМ ДЕРЬМОМ! Цветок чертовой Шотландии. Дерьмо! Я ненавижу эту блядскую песню. О цве-ток Шот-лан-ди-и... гнусная моча. Давай настоящую песню. Пой Далекие Барабаны.

Что значит оставь его? Я просто прошу чувака спеть. Далекие Барабаны.

Что?

Ты не знаешь Далекие на хуй Барабаны? Нет? Слушай меня, приятель, я спою ее, твою мать.

Я СЛЫШУ ЗВУК

ТУ-ТУ-ТУ-ТУ

ТУ-ТУ-ТУ-ТУ

ДАЛЕКИХ БАРАБАНОВ

ТУ-ТУ-ТУ-ТУ

ТУ-ТУ-ТУ-ТУ

ПОЙ, ТЫ, КОЗЕЛ!

Я слышу звук далеких барабанов. Это просто. Ты же чувак с образованием и все такое. Ты можешь понять это. Я-СЛЫШУ-ЗВУК-ДАЛЕКИХ-БАРАБАНОВ.

Вот так лучше, хэй, хэй, хэй.

Сканко! Кирсти! Послушайте чувака! Далекие на хуй Барабаны!

Клево. Как доктор прописал. С меня бутылка Becks, кореш. В натуре кореш. Чувихи пьют Diamond Whites. Это Линни, подружка Сканко, понимаешь?

Спасибо, приятель.

Видишь, Сканко, чувак свой в доску. Похоже будет мой кореш, черт возьми.

Как ты там говорил тебя зовут, приятель?

Алистер, верно.

За Алистера.

Спасибо, приятель.

Так ты уже уходишь, кореш? Да? Ну бывай.

Далекие Барабаны, пиздец, чувак!

Что за охуенно приставучий мудак! Видел, как глупый козел пел эту старую песню?

Далекие на хуй Барабаны, чувак.

Подкинь пиво, Сканко. Только не надо выступать из-за того, что этот парень получил одну бутылку. Это ровным счетом ничего не значит. Сам понимаешь, как говорится на халяву и рот корытом, да, Линни?

Спасибо! За козлов, играющих в регби! И хотя они все пидоры, все равно выпьем за них!

ЭЙСИД ХАУС

Что-то странное происходило над Пилтоном. «Наверное, эта чертовщина не только над Пилтоном», — размышлял Коко Брайс, но поскольку он сейчас находился в Пилтоне, это было единственное, что заботило его. Он взглянул на темное небо. Оно, казалось, раскололось. Часть его была ужасно исполосована, и Коко привело в замешательство то, что открылось его взору, и сочилось из этой раны. Осколки ярких, подобных неоновым, огней светились в разъеме. Коко мог различать отливы и приливы неких потоков внутри полупрозрачного бассейна, словно накапливавшегося позади темной мембраны неба, готовясь выплеснуться сквозь этот провал, или по крайней мере дальше терзать израненную завесу облаков. Тем не менее, свет, исходящий из раны, казалось имел суженное самостоятельное направление. Он не освещал расположенную внизу планету.

Затем пошел дождь. Сначала несколько предупреждающих плевков, сопровождаемых глухими раскатами грома в небе. Коко увидел вспышку молнии, и хотя его раскаленная докрасна визуальная картина была неким образом расстроена, он все же вздохнул с облегчением, что его странное видение было подавлено более земным феноменом. «Я был сумасшедшим, что решился проглотить вторую таблетку кислоты. Видения какие-то невозможные».

Его тело, если оставить в стороне его собственное устройство, растягивалось как резиновое, но у Коко было достаточно ресурсов воли и достаточно опыта, связанного с наркотиком, чтобы вспомнить тот страх и панику, накатывающих сами по себе. Золотое правило «оставаться спокойным» десятилетиями провозглашалось прожигателями жизни по вполне понятной причине. Он критически оценил свое положение: Коко Брайс, трипует в одиночестве в парке приблизительно в три часа утра, и молнии вспыхивают над ним в предвещающем несчастье небе.

Расклад был такой: в лучшем случае он промокнет до нитки, в худшем в него ударит молния. Он был единственным высоким объектом на несколько сот ярдов, стоящим прямо в середине парка. «Твою мать, господи боже», — проговорил он, сводя отвороты своей куртки вместе. Он сгорбился и быстро помчался по тропинке, разделявшей огромный собачий туалет, которым был Уэст Пилтон Парк.

Затем Коко Брайс, судорожно глотая воздух, выдавил из себя едва уловимый шепот. Крикнуть не удалось, просто что-то пробормотать. Он почувствовал, как его кости завибрировали, когда по его телу пронесся жар, и содержимое его желудка ринулось вниз, вытесняя накопившееся дерьмо из кишок. Коко ударило что-то с неба. Последнее, что он увидел перед тем, как лишился сознания, это поднявшуюся ему навстречу бетонную дорожку. И он, должно быть, подумал: все-таки молния.

Кто Что Где Как ЧТО Я ТАКОЕ?

Коко Брайс. Брайси из Пилтона. Брайси — один из Хибз Парней. Коко Чертов Брайс, ты — псих, — пытался он крикнуть, но у него не было голоса, с помощью которого его могли услышать. Он, казалось, мягко качался на ветру, как лист, но не мог чувствовать никаких потоков воздуха или слышать завывание ветра. Ближайшее, что он смог хоть как-то ощутить, было какое-то одеяло или знамя, раскачиваемое бризом, но он по-прежнему не обладал способностью определить его размеры или форму. Ничто не прошибало его нечувствительность. Представление о его пределах было чудовищно расплывчатым, казалось, будто он одновременно заключал в себе вселенную и был размером с булавочную головку.

Через некоторое время он начал видеть, или чувствовать, какие-то структуры вокруг него. Это были нормальные образы, но он не мог понять, откуда они появлялись, или как они развивались, совершенно не обладая реальным ощущением себя, имеющего тело, конечности, голову или глаза. Впрочем, эти образы были четко осознаваемы; иссиня-черный задник, освещаемый мерцающими, вспыхивающими как искры, бесформенными объектами различной массы, столь же неопределяемых, как и он сам.

Я мертв? Это смерть, вашу мать? КОКО ЧЕРТОВ БРАЙС!

Черное становилось более голубым, атмосфера, внутри которой он двигался, определенно сгущалась, оказывая больше сопротивления его ощущению движущей силы.

Коко Брайс

Что-то остановило его движение. Оно было как желе, и он осознал, что сейчас застрянет в нем. Паника на мгновение захлестнула его. Ему казалось важным продолжать двигаться. В нем было ощущение путешествия, требовавшего завершения. Он заставил себя двинуться дальше и смог различить на расстоянии накаленный добела ослепительный центр. Он ощутил мощный прилив душевного подъема и, используя свою силу воли, направился в сторону этого света.

Эта проклятая наркота не реальна. После того, как совсем отпустит, мне придет конец, вашу мать!

* * *

Руки Рори Уэстона дрожали, когда он положил трубку. Он мог слышать визги и крики, доносящиеся из другой комнаты. На мгновение, не больше чем на несколько секунд, Рори пожелал, чтобы он вообще оказался в другом месте и времени. Как же все это произошло? Он начал выстраивать последовательность событий, приведших к этому, но его построения были сразу же разрушены очередным ужасным воплем из-за стенки.

— Держись, Джен, они уже едут, — закричал он, бросаясь навстречу источнику агонизирующей какафонии.

Рори подошел к распухшей фигуре своей страдающей подружки, Дженни Мур, и сжал ее руку в своей. Небольшой диван от Паркер Нолл вымок от ее вод.

Снаружи грохотал гром, заглушая для соседей ее вопли.

Дженни Мур, превозмогая боль, также думала о скопившихся обстоятельствах, приведших ее к этому состоянию в квартире на Морнингсайд. Ее подруга Эмма, также беременная, хотя и на месяц позже Дженни, как-то раз обратила внимание на вид их ковыляющих фигур, отразившихся в витрине магазина на Принцес Стрит. «Господи боже, Джен, взгляни на нас! Ты знаешь, я иногда желаю, вспоминая тот холодный зимний вечер, что лучше бы сделала Иэну вместе этого минет», — воскликнула она.

Они посмеялись над этим, громко смеялись. И вот, Дженни сейчас не до смеха.

Меня разрывает на части, а этот ублюдок сидит надо мной с этим чертовски глупым выражением на своем лице.

Что получаешь от них физически? Для этих мерзавцев это просто очередная ебля. Мы все вынуждены это делать, но тут они все говорят нам, как этим заниматься, контролируют нас — гинекологи, те, что уже стали отцами, все мужчины, вместе в отвратительном прагматическом заговоре... Эти говнюки уже освободились эмоционально от тебя; ты просто хранилище драгоценного плода их несусветного бреда, и выводишь его в мир через свою чертову кровь... но ты становишься истеричной, дорогая... это все гормоны, по всему телу, просто слушай нас, мы знаем лучше...

Прозвенел звонок. Приехала скорая помощь.

Спасибо, Господи, что они здесь, мужчины. Еще больше этих проклятых мужчин. Санитары. Куда, черт возьми, подевались на скорой помощи САНИТАРКИ?

— Успокойся, Джен, мы уже едем... — сказал одобряюще Рори.

«Мы уже едем?» — подумала она, когда очередная волна боли, хуже, чем все, что она когда-либо испытывала, захлестнула ее, раздирая на части. На этот раз гром и молнии самой странной из всех гроз, разразившихся над Шотландией, просто не могли с ней состязаться. Она почти потеряла сознание от боли, когда ее клали на носилки, несли вниз по лестнице и заталкивали в фургон. Они еще не отъехали, как стало понятно, что до госпиталя не добраться.

— Останови фургон, — крикнул один из санитаров. — Это произойдет сейчас!

Машина остановилась на краю пустынного Мидоуза. Только сверкающие всполохи молний, странные, постоянно светящиеся, и следующие по неуклюжим, нетипичным траекториям, освещали совершенно темное небо. Одна из этих молний ударила в карету скорой помощи, припаркованной на этой пустой дороге, когда Дженни Мур пыталась вытолкнуть в мир их с Рори плод.

* * *

ВСЕ ЭТО НЕ ИМЕЕТ КО МНЕ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ, ВАШУ МАТЬ

КОКО

КОКО БРАЙС

БРАЙСИ

КОЛИН СТЮАРТ БРАЙС

КОЛИН СТЮАРТ БРАЙС

ТЫ ЧЕРТОВ ПСИХ

Как долго я еще протяну

ИН СТЮЮЮЮЮАААААААРРРТТТТ ТТТ Б Р

КОЛИНСТЮАРТБРАЙС

Колин Стюарт Брайс, или Коко Брайс, футбольный фанат из Пилтона, как он осознавал себя, хотя больше не мог быть в этом слишком уверен, двигался в бездонной пустоте геля в сторону белого светящегося центра. Он стал ощущать что-то мчащееся по направлению к нему на огромной скорости, приближающееся из той чувствуемой им отдаленной центральной точки. Теперь густой и твердеющий гель начал стеснять жизненную силу, которая была Коко Брайсом, и этот другой источник энергии связывался с ним с помощью света, проходящего сквозь воздух. Он не мог видеть его, только получал осознание его с помощью какого-то странного, не поддающегося четкому определению сосредоточию чувств.

Хи-биз здесь

Хи-биз там

Хи-биз всю-

ду вашу мать

на на на на на

на на на на

Он, казалось, чувствовал его тоже, потому что затормозил, когда приблизился к нему и, поколебавшись, на скорости проскочил мимо и исчез, растаяв в неразличимой среде вокруг него. Впрочем, Коко представилась возможность почувствовать, что это было, и оно было непохоже ни на что, с чем он сталкивался раньше — удлиненная, голубая, стекловидная, цилиндрической формы сила. И все же она странным образом ощущалась человеческой, точно также как он, Коко Брайс, все еще считал себя человеком.

мы забили один

мы забили два

мы забили семь

больше, чем вы

Папа возвращается к нам, Колин. Он теперь стал лучше, сынок. Он изменился, Колин. Мы вскоре снова будем все вместе. Ты увидишь большую разницу, запомни мои слова. Не бойся, сынок, твоя мама не позволит ему снова причинять нам боль. Я не пускала его назад в наш дом, пока он не изменился...

Он ощутил восторг, когда свет вырос ближе, более могущественный, манящий его. Он почувствовал, что если сможет добраться до него, то все будет в порядке. Окрыленный, он силой воли направил себя сквозь быстро густеющий гель. Движение вперед, достижимое лишь посредством применения воли, начало становиться все более трудным. Не имея представления, где он находился, о своей форме, размерах, или чувствах в абстрактных категориях зрения, вкуса, запаха и слуха (все это казалось давно устарело), он все же каким-то образом был способен ощущать взрывающийся калейдоскоп цветов за пределами геля, что засасывал его; чувствовать движение и сопротивление этому движению.

Становилось темнее. Как только это осознание дошло до него, он заметил, что гель стал черным, как смоль. Коко почувствовал страх. Теперь он совершенно замедлился и мучительно застыл. Его воля больше уже не служила управляющим механизмом. Свет, тем не менее, был ближе. СВЕТ. Он был перед ним, вокруг него, в нем.

В этом классе есть одно мерзкое, злобное маленькое создание, отвратительное существо, лишенное мозгов, которое оказывает

свое зловредное влияние на остальных, более любознательных учеников. Я имею в виду, конечно,

Колина Брайса, самого вульгарного и скверного мальчика, которого я когда-либо имела несчастье учить в одном из моих классов. Шаг вперед, Колин Брайс! Что ты можешь сказать в свое оправдание?

СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ CВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ ДЕЛАЙ ТО, ЧТО ТЕБЕ ГОВОРЯТ, ЧЕРТ ПОБЕРИ, СВЕТ

СВЕТ КОЛИН. ТЫ ПРОСТО ГАДЕНЫШ! Я ЖЕ СКАЗАЛ ТЕБЕ СВЕТ

СВЕТ ПРИНЕСТИ ДВАДЦАТЬ БУТЫЛОК! СЕЙЧАС ЖЕ! СВЕТ ПОШЕВЕЛИВАЙСЯ!

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

А ты клевый чувак, приятель. СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

Коко, так тебя зовут? СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

Добро пожаловать СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

в семью. Чертов здоровяк! СВЕТ Кирсти, ты мне действительно нравишься, СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ понимаешь? Я не слишком хорош в таком СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ разговоре, но ты же понимаешь, что я имею в СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ в виду, типа ты и я, да?

Ты трахаешь эту СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

чиксу, Коко? СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

Решил остепениться? СВЕТСВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

Так, типа, случилось СВЕТ СВЕТ

с Тони. Давай, Коко, не злись. Только, типа, скажи! Хэй, парни, Коко влюбился! Хэй! Хэй! Хэй!

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

Слишком много чертовой ебли,

слишком много гнусных пьянок и почти

полное отсутствие пиздатых драк. Вот

что с нами не так в эти дни

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

Ты ступил на скользкую дорожку, Брайс. Это не игра, сынок. Я не шучу с тобой. В следующий раз, когда ты мне попадешься, я упрячу тебя далеко и надолго. Ты — паразит, сынок, настоящий паразит. Думаешь, что ты — ганстер, но для меня ты просто сопливый маленький мальчик. Я видел всех, кого приводят сюда. Ах, они полагают, что они такие крутые, такие клевые. Такие обычно умирают в сточной канаве или в ночлежках или влачат жалкое существование за решеткой. Ты облажался, Брайс, абсолютно облажался, глупый маленький крысеныш. И самая печальная вещь, что ты даже не осознаешь этого, что, не так?

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

Дело в том, что я — бизнесмен, твою мать. Понятно? Занимаюсь сносом.

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

СВЕТ СВЕТ СВЕТ ТЕМНЕЕ ТЕМНЕЕ ТЕМНОТА

Небеса или ад, чтобы это ни было, я приближаюсь, вашу мать! И здесь, чуваки, произойдут кое-какие изменения! Коко Брайс. Пилтон. Прославил свое имя на Миллуоле (товарищеская встреча в предсезонке), Питтодри, Айброксе и Андерлехте (Кубок УЕФА). Коко Брайс, лучший из лучших. Кто с ним свяжется, тот сдохнет. Послушай, если кто-нибудь... если кто-нибудь начнет... если кто-нибудь...

Его мысли беспорядочно тянулись какой-то безжизненной вереницей. Коко был напуган. Сначала его страх был незаметно подкрадывающимся недомоганием, затем стал резким, жестоким и грубым, и он почувствовал на себе великие силы, сминающие его и тянущие в разные стороны. Такое ощущение, словно он находился в тисках порока, пока одновременно другая сила пыталась вырвать его из этой хватки. Эти силы, впрочем, дали ему возможность определить его тело впервые с того момента, как началось это странное путешествие. Он понимал, что был человеком, слишком человеком, слишком уязвимым для сил, которые сминали и рвали его на части. Коко молился о победителе в борьбе между этими двумя великими и равными друг другу силами. Пытка продолжилась еще немного, затем он почувствовал, как его вырвало из пустоты. Раньше он только ощущал СВЕТ, но теперь мог действительно видеть его, проникающим всполохами сквозь его закрытые веки, которые он никак не мог открыть. И затем он осознал, что вокруг него раздаются голоса.

— Какая прелесть!

— У тебя маленький парень, женщина, малыш-крепыш и все дела!

— Посмотри, Джен, он прекрасен!

Коко мог чувствовать, как его держат, мог чувствовать свое тело, и где были его конечности. Он попытался закричать: «Коко Брайс! Парни Хибз! Какой на хуй счет, чуваки?»

Ничто не вырвалось из его легких. Он почувствовал шлепок по спине и сотрясение воздуха внутри него, и выдал громкий, душераздирающий вопль.

* * *

Доктор Кэллахэн поглядел на молодого человека, лежащего в постели. Он долгое время пребывал в коме, но теперь, придя в сознание, демонстрировал какую-то странную манеру поведения. Он не мог говорить, корчился и извивался в кровати, молотя руками и ногами. В конце концов, его пришлось связать. Он вопил и плакал.

Холодно.

Помогите.

— Уааааа! — кричал парень. В ногах его кровати висела табличка: КОЛИН БРАЙС.

Горячо.

Помогите.

— Уаааааа!

Голоден.

Помогите.

— Уааааа!

Нужно крепко обнять.

Помогите.

— Уааааа!

Хочу писать, какать.

Помогите.

— Уааааа!

Доктор Кэллахэн чувствовал, что посредством этих воплей молодой человек, возможно, пытается общаться, хотя не мог быть точно в этом уверен.

* * *

В больничной палате Дженни ласково держала своего сына. Они назовут его либо Джек, либо Том, как договорились заранее. Она подумала с неожиданной вспышкой цинизма, что именно этого заслуживают такие люди, как они, пребывающие в пласте англо-говорящих восьмидесятых, где культура и акцент однородны, а национальность во многом неуместное определение. Выходцы из среднего класса, профессионалы, социально осознающие себя, политически корректные люди, — презрительно размышляла она, — заслуживают того, чтобы использовать эти старые пролетарские традиционные имена — идеал для бесклассового общества. Ее подруга, Эмми, объявила, что намерена назвать своего ребенка Беном, если это будет мальчик, так что выбор сузился до одного из двух имен.

«Как там мой маленький Джек», — говорил себе Рори, и его указательный палец касался пухлой ладони ребенка.

«Том», — думала Дженни, убаюкивая его.

Эй, что здесь, блядь, творится, чуваки?

* * *

В течение последующих нескольких дней семья Колина Брайса стала смиряться с тем фактом, что их сын, похоже, впадает попеременно то в растительное, то в бессвязное лунатическое состояние после того несчастного случая. Друзья признались, что Коко принял на кишку не одну, а две таблетки кислоты, Супермарио, и пресса ухватилась за это. Молодой человек в госпитале стал местной знаменитостью. Газеты напыщенно задавали один и тот же риторический вопрос:

Спалил ли Колин Брайс свои мозги ЛСД или стал жертвой удара молнии?

Колин Брайс — жертва странного несчастного случая или очередная потеря нашей молодежи, уничтожаемой наркотической угрозой?

Тогда как пресса, казалось, знала абсолютно все, врачи были сбиты с толку природой состояния молодого человека, если оставить в стороне возможные причины этого. Тем не менее, они могли видеть признаки улучшения. За несколько недель у него стремительно улучшился глазной контакт, появились определенные признаки интеллекта. Они рекомендовали друзьям и семье посещать юношу, полагая, что он сможет извлечь пользу от как можно более сильного, насколько только возможно, стимулирования.

* * *

Ребенка назвали Томом.

Коко, вы психи и козлы! Коко Брайс! Брайси! СиСиэС! Парни Хибз сметут любого чертова противника. И глазом не моргнут.

Дайте Becks, мудачье.

Дженни кормила грудью ребенка.

Хоэ, ты, скотина! Это достало меня, черт возьми. Коко Брайс, кто он? Меня зовут Том, да, Том!

Ребенок жадно питался, всасываясь в сосок Дженни так, что и не оторвать. Рори, ушедший на некоторое время в отпуск по причине своего отцовства, наблюдал эту сцену с интересом.

— Он, похоже, получает удовольствие. Посмотри на него, это почти непотребно, — засмеялся Рори, скрывая растущее чувство неловкости, охватившее его. Оно появилось из-за того, как ребенок иногда на него смотрел. Малыш время от времени сосредотачивал на нем свой взгляд и глядел, ну, скажем, презрительно и агрессивно. Это было неописуемо. Маленький ребенок. Его ребенок.

Он посчитал, что это была важная тема, и ее надо разделить с некоторыми другими Представителями Мужского Пола в его группе. Это, как он рассуждал, наверное естественная реакция на неизбежное недопущение партнера-мужчины к связующему процессу между женщиной-партнером и ребенком.

Хоэ, ты, пизда! Даешь какие-то чертовы сливки!

Дженни почувствовала, как что-то маленькое и острое уперлось ей в живот.

— Ой, посмотри, у него твердый маленький член! — воскликнула она, держа голенького младенца. — Кто у нас тут гадкий маленький мальчик? — она поцеловала его пухлый животик, и издала крякающие звуки.

Ниже, ты, большая ебаная хуесоска! Сомкни вокруг него свои губы!

— Да, интересно... — сказал неловко Рори.

Лицо ребенка; он выглядел как злобный, развратный старик. Он должен был заметить эту ужасную зависть, проговорить ее с другими мужчинами, разделявшими подобную проблему. Мысль о том, чтобы разделить свои искренние чувства с остальными членами группы, вызывала у него возбуждение.

В ту ночь Рори и Дженни впервые занимались любовью с тех пор, как она вернулась домой с новорожденным. Они начали осторожно, осмотрительно пробуя ее чувствительность, затем стали все более страстными. И вдруг Рори во время его выступления отвлекли звуки, которые, насколько он слышал, исходили из детской кроватки, стоявшей рядом с их кроватью. Он огляделся и, разумеется, содрогнулся. Он заметил силуэт ребенка, и этот ребенок только двух недель от роду стоял в кроватке и наблюдал за ними!

Развратные гады! Собачьий стиль и все дела! Хоэ...

Рори прекратил свои рывки.

— Что такое, Рори? Какого черта? — заорала Дженни, разозленная тем, что он прервался, когда она почти достигла первого оргазма после родов.

Они услышали мягкий глухой стук в кроватке.

— Ребенок... он поднялся, смотрел на нас, — слабо сказал Рори.

— Не будь глупым, черт возьми! — прошипела Дженни. — Давай, Рори, трахай меня! Трахай меня!

У Рори, несмотря на этот призыв, все опустилось, и он вышел из нее.

— Но... оно стояло...

— Заткнись, бога ради! — она потянулась, со злостью натягивая на них пуховое одеяло. — Это не Оно, Он это Он. Твой собственный сын, черт побери! — и она отвернулась от него.

— Джен, — он положил ей руку на плечо, но она оттолкнула ее; от его вялого расслабленного поглаживания ее тошнило.

После этого они решили, что пришло время поместить ребенка в комнату, которую они превратили в детскую. Дженни нашла всю эту ситуацию жалкой, но если Рори был так сильно этим удручен, ну, значит, так тому и быть.

На следующую ночь ребенок тихо лежал, бодрствуя в новом для себя месте. Рори пришлось признать, что его поведение идеально -он никогда, казалось, не плакал.

— Ты, похоже, никогда не плачешь, да, Том? — задумчиво спросил он, стоя над младенцем в кроватке.

Дженни, которую ночью охватила паника из-за молчания ребенка, послала в детскую Рори проведать его.

Я никого не боюсь. Помню как меня приперли к стенке те недоношенные лохи из Кесснока, когда мы разнесли их в пух и прах на Айброксе. Я просто закричал: «Давайте, подходите, ебаные придурки». Я сейчас лопну от злости, потому что эта очкастая свинья уже на пять минут опаздывает меня кормить, вот сука. Проклятая дыра.

Мог бы и угостить чертовым Becks.

* * *

В состоянии молодого человека в госпитале по-прежнему не было изменений, хотя теперь доктор Кэллахэн был уверен, что он использует свое поведение для привлечения внимания, чтобы удовлетворять свои основные потребности в еде, изменениях и регуляции температуры тела. Двое молодых людей в спортивных куртках с капюшоном пришли повидать его.

Их звали Энди и Стиви.

— Какой, блядь, стыд и позор, — выдохнул Энди. — Коко накрылся. Просто лежит здесь, мотая головой, как ребенок. Во дела.

Стиви печально кивнул головой.

— Кто бы мне сказал, что чертов Коко Брайс будет вот так лежать.

К ним подошла сестра. Приятная, с открытым лицом, средних лет женщина.

— Попытайтесь поговорить с ним о каких-нибудь вещах, которые вы делали вместе, о том, что ему было интересно.

Стиви уставился на нее, озадаченно открыв рот; Энди выдавил из себя смешок, насмешливо качая головой.

— Ну вы знаете, типа диско и поп, такого рода вещи, — охотно предложила она. Энди и Стиви поглядели друг на друга и пожали плечами.

Слишком тепло.

— Уаааа!

— Так, — сказал Энди. — Да, ты многое пропустил, валяясь здесь, Коко. Полуфинал, понимаешь? Мы ждали этих козлов из Абердина на Хэймаркет. Отпиздили их по полной программе, чувак, преследовали их до станции, загнали в поезд, чуть по путям не размазали, всю кодлу! Полиция просто стояла там, не втыкая, что на хуй делать. Во как! Клево все прошло, а, Стиви?

— Охуенно, чувак. Пару ребят забрали; Гари и Митци из той компании.

— Уаааа!

Они поглядели на их вопящего, ни на что не реагирующего друга и на некоторое время погрузились в молчание. Затем Стиви начал:

— И ты пропустил тусу в Rezurrection, Коко. Там было настоящее безумие. Как нам вставило с того сноуболла, Энди!

— Башню сорвало. Я танцевать не мог, но вот он отрывался всю ночь. Я просто хотел болтать с каждым встречным чуваком. Чистый расколбас на всю ночь, кореш. Тут сейчас появились какие-то чертовски хорошие Экстази, Коко. Можно офигенно закинуться, оттянуться, рвануть по клубам и клубиться до озверения...

— Бесполезно, твою мать, — промычал Стиви. — Он нас не слышит.

— Это слишком безумно, блядь, кореш, — признался Энди. — Не могу вынести все это дерьмо.

Кормежка.

— Уаааа! УАААА!

— Это не Коко Брайс, — сказал Стиви. — Не тот Коко Брайс, которого я по любому знал.

Они вышли, когда пришла сестра с едой. Все, что Коко съел, был холодный, жидковатый суп.

* * *

Рори с неохотой снова вышел на работу. У него росло беспокойство насчет Дженни. Он был озабочен тем, как она обращалась с ребенком. Для него было очевидно, что она страдает от некой формы пост-натальной депрессии. Из холодильника исчезли две бутылки вина. Он ей ничего не сказал, ожидая, что она сама поднимет этот вопрос. Он должен приглядывать за ней. Мужчины в его группе поддержат его; они восхищались им не просто из-за того, что он был в ладах со своими чувствами, но также из-за его бескорыстной отзывчивости к нуждам его партнера. Он помнил мантру: осведомленность — семьдесят процентов решения проблемы.

Дженни была до смерти напугана в первый же день возвращения Рори на работу. Ребенку в кроватке было очень плохо. От него исходил странный запах. Это был... алкоголь.

Мы не носим с собой топоры, и не носим цепи, мы только носим с собой соломинки, чтобы сосать наш лимонад.

Ох, ты, пизда... Моя голова на части разрывается из-за этого вина. Не могу так много пить, как раньше, не как настоящий питух...

Ужасная правда осенила Дженни: Рори пытался отравить их ребенка! Она нашла пустые винные бутылки под кроватью. Этот больной извращенец, бесхарактерный дурак... она заберет ребенка к своей матери. Хотя, наверное, это был не Рори. В доме была пара рабочих, молодые парни, шкурили и морили двери и плинтуса. Разумеется, они не могли попытаться дать младенцу алкоголь. Они не могли быть такими безответственными... она пойдет на их фирму и пожалуется начальству. Возможно, даже свяжется с полицией. Хотя это все-таки мог быть Рори. Как бы там ни было, безопасность Тома превыше всего. Этот неадекватный дурак может жалобно блеять о своих тошнотворных маленьких проблемах таким же, как он, тупым мужикам в своей жалкой группе. Она уходит.

— Кто сделал это, Том? Плохой папочка? Да! Ручаюсь, что это так! Плохой папочка пытался навредить маленькому Тому. Ну, мы уезжаем, Том, мы отправимся к моей мамочке в Чидл.

Что? Чего?

— Это рядом с Манчестером, да, Том-Том? Конечно, да! Да, это так! И она будет так рада видеть маленького Том-Тома, да? Будет?! Да, будет! Будет, Будет, Будет, Будет! — она покрыла одутловатую щеку ребенка слюнявыми поцелуями.

Отъебись, глупая пизда! Я не могу ехать в долбанный Манчестер! Надо поставить эту проклятую свиноматку по факту. Я не ее чертов ребенок. Меня зовут Коко Брайс.

— Послушай, ну, Дженни...

Она застыла, когда услышала голос, исходящий из этого маленького рта, неестественно дергавшегося, выдавая слова. Это был уродливый, пронзительный, кудахтающий голос. Ее ребенок, ее маленький Том; он выглядел как злобный гном.

Твою мать. Теперь я это сделал. Спокойствие, Коко, не напугай до смерти эту глупую шлюху.

— Ты говоришь, Том. Ты говоришь... — Дженни едва не задохнулась, не веря своим ушам.

— Послушай, — сказал ребенок, поднимаясь в своей кроватке, тогда как Дженни шатало из стороны в сторону, — сядь, да сядь же, — потребовал он.

Дженни повиновалась, потеряв дар речи от шока.

— Ты бы лучше никому об этом не рассказывала, — продолжал ребенок, внимательно вглядываясь в свою мать, ища на ее лице признаки понимания. Дженни просто сидела с вытаращенными глазами в полном изумлении. — Да, я имею в виду, мать, что они не поймут. Они тут же меня заберут. Со мной будут обращаться, как с уродцем, резать на лабораторном столе, тестировать все эти очкастые чуваки... ну, люди в белых халатах. Я типа, ну, типа феномен, во мне есть особый интеллект и все такое. Понятно?

Коко Брайс был доволен собой. Он вспомнил видео Звездных Войн, которые не отрываясь смотрел ребенком. Он должен держаться и дальше в этом космическом духе, чтобы лафа продолжалась. Сейчас он выступил неплохо.

— Они захотят забрать меня...

— Никогда! Я никогда не позволю им забрать моего Тома! — завопила Дженни. Перспектива потерять своего ребенка гальванизировала в ней своеобразные проблески разума. — Это невероятно! Мой маленький Том! Особенный ребенок! Но как, Том? Почему? Почему ты? Почему мы?

— Ну, так уж получилось. Никто не поймет, я имею в виду, просто таким уж я родился, мать, это моя судьба и все такое.

— О, Том! — Дженни схватила ребенка на руки.

— Эй, полегче! — воскликнул ребенок в раздражении. — Ну, послушай, мам, ну, Дженни, одна-две маленьких просьбы. Эта жрачка, ну, еда. Она плохая. Я хочу то, что едят взрослые. И не ту вегетарианскую пищу, которую вы едите. Мясо, Дженни. Немного бифштекса, понимаешь?

— Но Рори и я не...

— Мне плевать, что там вы с Рори... я имею в виду, ну, у вас нет права отказать мне в моей свободе выбора.

Это правда, признала Дженни.

— Да, ты прав, Том. Ты, несомненно, достаточно умен, чтобы ясно формулировать свои просьбы. Это потрясающе! Мой ребенок! Гений! Хотя как ты узнал о таких вещах, как бифштекс?

Ох, пизда. Хватит здесь выебываться. Надо тебе прогнать какое-нибудь фуфло.

— Ну, я почерпнул многое из того, что говорилось по телевизору. И слышал, как два этих парня, плотника, которых ты нанимала, болтали всякие разные вещи. Я много взял от них.

— Это очень хорошо, Том, но ты не должен говорить, как те рабочие. Эти люди, ну, немного вульгарны, наверное немного сексисты в своем разговоре. Ты должен иметь более позитивные примеры для обучения.

— Чего?

— Пытаться быть как кто-то другой.

— Как Рори, — хихикнул ребенок.

Дженни пришлось об этом подумать.

— Ну, может быть нет, но, ох... мы посмотрим. Господи, да он будет просто шокирован, когда все узнает.

— Не говори ему, это наш секрет, понятно?

— Я должна сказать Рори. Он мой партнер. Он твой отец! Он имеет право знать.

— Мать, ну, Дженни, именно в этом случае я бы ни слова не говорил этому психу. Он завидует мне. Он сдаст меня, и они заберут меня.

Дженни была вынуждена признать, что Рори был достаточно нестабильным в своем поведении по отношению к ребенку, и предположить, что он не будет эмоционально готовым, чтобы вынести этот шок. Ей придется скрыть все. Это будет их секретом. Том будет просто таким же нормальным младенцем, как и все остальные вокруг, но когда они будут наедине, он будет особенным ребенком. Управляя его развитием, она вырастит его не сексистом и восприимчивым, но одновременно сильным и по-настоящему экспрессивным, не каким-нибудь скучным клоуном, который цепляется за определенный тип поведения по извращенным идеологическим причинам. Он будет совершенным новым человеком.

* * *

Юноша, которого звали Коко Брайс, научился говорить. Сначала было думали, что он повторяет слова в манере попугая, но тут Коко начал идентифицировать себя, других людей и предметы. Он особенно реагировал на свою мать и подружку, приходивших навещать его регулярно. Его отец не пришел ни разу.

Его подружка Кирсти обрезала по бокам свои короткие волосы. Она давно хотела сделать это, но Коко отговаривал ее. Теперь он был не в состоянии ей воспрепятствовать. Кирсти жевала резинку, глядя на него сверху вниз.

— Все в порядке, Коко? — спросила она.

— Коко, — указал он на себя. — Ко-лин.

— Да, Коко Брайс, — сказала она, выплевывая слова, жуя жвачку.

Его голова абсолютно спалена. Все эта кислота, эти Супермарио. Я предупреждала его, но это же Коко, живущий ради выходных; рейвов и футбола. Рабочая неделя для него это что-то, что надо вытерпеть, и он принимал слишком много этой проклятой кислоты, чтобы убить время. Ну, я не собираюсь слоняться здесь, ожидая, что этот овощ придет в себя и возьмется за старое.

— Сканко и Линни решили обручиться, — сказала она, — во всяком случае именно так я слышала.

Это заявление, хотя и не вызвало никакого ответа от Коко, все же высветило интересное направление для хода ее мыслей. Если он ничего не может вспомнить, то и не помнит статус их отношений. Он не может помнить, какой болью в заднице становился, когда заходила речь об их будущем.

Туалет.

— Номр два! Номр два! — завопил молодой человек.

Появилась сестра с судном.

После того, как ее бойфрэнд заткнулся, Кирсти села на край его кровати и склонилась над ним.

— Сканко и Линни. Обручены, — повторила она.

Он поднес свой рот к ее грудям и начал сосать и кусать их через майку и лифчик.

— Мммммм.... Мммммм...

— Отстань от меня! — заорала она, отталкивая его. — Не здесь! Не сейчас!

Резкость в ее голосе заставила его расплакаться.

— Уааааа!

Кирсти с презрением покачала головой, выплюнула свою резинку и ушла.

Впрочем, Кирсти осознала, что если, как предполагали врачи, он был чистым листом бумаги, то она сможет раскрасить его по своему вкусу. Когда он выпишется, она будет держать его подальше от дружков. Он станет другим Коко. Она изменит его.

* * *

Весь материал по пост-натальному уходу, изученный Дженни, не вполне подготовил ее к форме взаимоотношений, которые развивались у нее с ребенком.

— Послушай, Дженни, я хотел бы, чтобы ты сводила меня на футбол в субботу. Хибз против Хертс на Истер Роуд. Понятно?

— Не свожу, пока ты не перестанешь говорить, как рабочий, и не начнешь говорить правильно, — ответила она. Содержание его разговора и тон его голоса сильно озаботили ее.

— Да, извини. Я думал, что хотел бы увидеть немного спорта.

— Хм, я не знаю слишком много о футболе, Том. Я хотела видеть, чтобы ты выражал себя и развивал свои интересы, но футбол... это одна из тех ужасных мачо вещей, и я не думаю, что хотела бы, чтобы ты увлекся этим...

— Ну да, я полагаю, что таким образом я должен вырасти как этот мудак! Ну, как мой отец? Давай, мам, прочисти мозги! Он же чертов слюнтяй!

— Том! Хватит! — воскликнула Дженни, но она не могла сдержать улыбку. Малыш определенно в чем-то разбирался.

Дженни согласилась взять ребенка на Восточную Трибуну на Истер Роуд. Он заставил ее стоять у внушительного полицейского заграждения, разделявшего соперничающие группировки фанатов. Она заметила, что Том, похоже, проводил больше времени, наблюдая за молодежью в толпе, чем за футболом. Их прогнали выведенные из себя полицейские, сделавшие Дженни замечание за ее безответственное поведение. Ей пришлось признать жестокую правду; великий каприз природы, и гений, которым мог стать ее ребенок, оказался простым хулиганом.

Несмотря на это, в течение следующих недель Коко Брайс счастливо рос в своем новом теле. Он еще всем покажет. Позволив им думать, что старое тело в госпитале было настоящим Коко Брайсом. Он прекрасно здесь себя чувствовал, у него был ряд новых возможностей. Сначала он думал, что ему будет не хватать ебли и выпивки, но обнаружил, что его сексуальный драйв был довольно низким, а алкоголь делал его детское тело слишком больным. Даже его любимая еда не казалась больше вкусной; теперь он предпочитал более легкую, жидкую, просто усваиваемую пищу. Больше всего он чувствовал себя все время усталым. Все, что он хотел, это спать. Когда он просыпался, он ведь столь многому учился. Его новое знание, похоже, начало вытеснять большую часть его старых воспоминаний.

* * *

Экстенсивная программа терапии по восстановлению памяти не имела успеха в случае с молодым человеком в госпитале. Педагоги психологи решили, что чем пытаться заставить его вспомнить хоть что-то, ему лучше научиться всему с самого начала. Эта программа принесла мгновенные дивиденты, и вскоре молодому человеку позволили отправиться домой. Посещение окрестностей, которые он видел на фотографиях, дало ему осознание того, кем он был, даже если это было больше выученное, нежели воскрешенное в памяти представление. К шоку своей матери он даже захотел посетить своего отца в тюрьме. Кирсти постоянно была рядом с ним. Они же, помимо прочего, фактически обручены, — сказала она ему. Он заново научился заниматься любовью. Кирсти была им довольна. Он, казалось, страстно стремился научиться. Коко никогда раньше не годился для любовной игры. Теперь, под ее руководством, он открыл для себя, как использовать язык и пальцы, став искусным и отзывчивым любовником. Они вскоре официально обручились и стали жить вместе.

Газеты периодически проявляли интерес к восстановлению Коко Брайса. Молодой человек отказался от наркотиков, поэтому Районный Муниципалитет решил, что было бы неплохим паблисити предложить ему работу. Они наняли его как курьера, хотя молодой человек, продолжая с невероятной скоростью прогрессировать в своем обучении, мечтал заняться работой клерка. Его друзья думали, что Коко стал рохлей после того несчастного случая, но большинство связывали это с его обручением. Он перестал появляться среди фанатов. Это была идея Кирсти. Эта тусовка могла ввергнуть его в неприятности, а они должны были думать о будущем. Мать Коко считала, что это великолепно. Кирсти оказала на него хорошее влияние.

Однажды вечером, восемнадцать месяцев спустя, молодой человек, известный как Колин Брайс, ехал на автобусе со своей женой Кирсти. Они навестили ее мать и теперь направлялись обратно в свою квартиру в Долри.

Напротив них сидели молодая женщина и ее круглолицый малыш. Ребенок повернулся и уставился на Колина и Кирсти. Он показался им обоим очаровательным. Кирсти шутливо начал играть с малышом, слегка касаясь его носа.

— Том, — засмеялась мать ребенка, — перестань беспокоить людей. Сядь спокойно.

— Нет, все в порядке, — улыбнулась Кирсти. Она поглядела на Коко, пытаясь оценить его реакцию на малыша. Она хотела ребенка. Скоро.

Ребенок, казалось, был загипнотизирован Коко. Он вытянул вперед пухлую ручонку и начал водить ей по лицу молодого человека, нащупывая его контуры. Кирсти едва сдерживала смех, в то время как ее муж отдернул назад голову и выглядел смущенным.

— Том! — засмеялась мать ребенка с наигранным раздражением. — Ах ты несносный малыш! Наша остановка!

— КОКОРБАЙ! КОКОРБАЙ! — пронзительно завопил ребенок, когда она подняла его и понесла к выходу из автобуса. Он указывал на юношу, ревя во все горло. — КОКОРБАЙ!

— Это не Кокирбай! — объяснила она, обращаясь к неведомому демону, упорно мучившему ее сына Тома. — Это просто молодой человек.

Оставшуюся часть поездки Кирсти болтала о детях, целиком поглощенная этой темой, совершенно не замечая страха и смятения на лице ее мужа.

УМНИК

(Новелла)

Кевину Уильямсону

бунтарю по ряду причин

1

ПРОВЕРЯЮЩИЙ В ПАРКЕ

Теперь я живу и работаю в парке уже месяц, слишком безумный месяц. Жилье подходящее и бесплатное. Зарплата дерьмовая, но удавалось довольно неплохо зашибать на чаевых, если была возможность принимать ставки у играющих в гольф, что я, как правило, и делал пару раз в неделю. Если я смогу так протянуть еще столько же, прежде чем чуваки из инспекции наступят мне на хвост, у меня скопится отличная сумма для отъезда в Лондон.

Инверлейф — нормальный парк, типа прямо в центре. Я не смог бы так отрываться в парке за городской чертой — вот уж где действительно настоящая скучища. Я бы тогда лучше зависал в квартире своего старика. В дежурке, где я жил, было просторно и комфортабельно. В ней уже стояли маленькая электроплитка для готовки и тостер, так что нужно было прятать только мой матрас, который я впихивал за бойлер, спальный мешок и черно-белый переносный телевизор. Его я мог держать в предоставленном запирающемся шкафчике. У меня имелась специально сделанная запасная связка ключей, так что после того, как парковые проверяющие забирали ключи в конце смены, я мог уйти пропустить пинту, затем вернуться и спокойно открыть дверь.

В павильоне, где находились раздевалки для футболистов и моя комната, был более чем пристойный туалет и оборудованы душевые. Мои уходы были связаны чисто с выпивкой и наркотиками. Последние, хоть и играли существенную роль в моей жизни, по сравнению с наркодилерством, подделкой страховок и кредитных карточек, воспринимались довольно спокойно, пока позволяли мне выживать. Клево ли это?

И все же, жизнь не была такая уж хорошая. Небольшая проблема заключалась в том, чтобы действительно делать вид, что ты работаешь. Величайшей убийцей Парки (или Сезонного Паркового Служащего, как мы каким-то образом высокопарно назывались) была скука. Люди имеют тенденцию приспосабливаться к окружающей обстановке и, соответственно, в парках ты становишься столь пассивным, что даже мысль о том, чтобы что-то делать, выглядит пугающей. Такое происходило во время исполнения основных обязанностей по работе, отнимавших лишь полчаса из восьмичасовой смены, также как и в любой из сверхурочных. Я бы лучше сидел весь день, читая биографии (я кроме них ничего не читаю), и периодически дрочил, чем ходить и драить до блеска раздевалки, которые через несколько часов будут опять такими же грязными, когда придет очередная орава футболистов. Даже перспектива короткого путешествия к стенному шкафу в нескольких футах от меня для того, чтобы включить термостат, становилась чреватой напрягом и отвращением. Казалось проще настроить свой мозг на такую волну, чтобы решительно сказать шести мерзким командам футболистов, что душ сломан или нет горячей воды, чем просто пойти туда и включить его этим уродам. А это также способ проверить, как иерархия Службы Охраны Парка реагирует на подобные происшествия. Полученные уроки всегда могут использоваться в будущем.

Игроки, со своей стороны, реагировали довольно предсказуемо:

— НЕТ ГРЕБАННОГО ДУША! ЧТО ЗА ХУЙНЯ! КАКОГО ЧЕРТА!

— МЫ ПЛАТИМ НАШИ ЧЕРТОВЫ ДЕНЬГИ ЗА УДОБСТВА....

— МЫ ДОЛЖНЫ ПОЛУЧИТЬ КОМПЕНСАЦИЮ! НАМ НУЖЕН ДУШ, ТВОЮ МАТЬ!

Я оказывался окруженным семьюдесятью с лишними потными игроками и суетливыми, краснорожими судьями. И тут, да, мне уже хотелось дотащить свою задницу до пульта и включить душ. Моя стратегия в таких случаях заключалась в том, чтобы выйти из этой перепалки с гордо поднятой головой и поступить с проблемой душа даже более отвратительно, чем она была в действительности. Перехватить у футболистов инициативу и облечься в их же одежды справедливого негодования.

— Послушай, приятель, — говорил я, сердито качая головой, — я уже, черт возьми, говорил чувакам на прошлой неделе, что с подачей воды не все в порядке. Я просто заколебался говорить им. Проблема в подаче этой чертовой воды. Иногда все работает прекрасно, а иногда от душа никакого толка.

— Да, но он работал нормально на прошлой неделе, когда тут дежурил другой парень...

— Вот в чем собака зарыта: просто потому, что душ работает два или три раза без простоя, эти козлы в управлении думают, что им не о чем беспокоиться, и им трудно оторвать от стула свои задницы, чтобы прийти сюда и взглянуть на него! Я говорил им, чтобы из муниципалитета прислали сюда инженера. Капитальный ремонт, вашу мать, вот, что здесь нужно. Футболистам необходим надежный душ во время такой погоды, сказал я тем парням. И пошевелили ли они проклятыми задницами?

— Да, только не эти козлы, им наплевать.

— Да, но дело в том, что вы, ребята, приходите сюда после матча и требуете ваш чертов душ. И достается в результате не тем; все шишки валятся на таких простаков, как я, — я недовольно поджимал губы и тыкал себя пальцем в грудь.

— Да ладно тебе, парень, — заявлял один из капитанов команд, — мы ничего против тебя не имеем.

— Ах нет, нет, никто не обвиняет чувака, — говорил капитану другой игрок.

Они все кивали в молчаливом согласии, за исключением нескольких долбоебов сзади, продолжавших жаловаться. Затем один капитан вставал на скамью и кричал:

— Нам не удастся получить сегодня работающий душ, парни. Я понимаю, что это досадно, но ничего не поделаешь. Этот мальчик тут сделал все, что мог.

Громкий свист, шипение и проклятия переполнили воздух.

— Ладно, здесь ничего не попишешь. Это не его ошибка. Он сообщил в муниципалитет, — добавил, поддерживая капитана, еще один игрок.

Ворча, они одевались, глупые уроды. Вот так был обосран их вечер. Им придется отправиться домой принять душ, а не поломиться немедленно в паб, обсуждая матч, и с важным видом разглагольствовать о футболе, музыке, телевидении, ебле и обременности друзей долгами в современном мире. Наступательный порыв вечера был потерян. На долю паба, в который они пойдут после душа дома, с его дерьмовым пивным садом, достанется даже меньше обычных разговоров. Полный облом, характерный для этих времен общего экономического спада. Подружки и жены будут встречать их с кислыми минами, чувствуя себя лишенными вечерней гулянки с друзьями. Мужчины будут с недовольным видом направляться в ванную принимать душ, чувствуя себя подавленными и одураченными. Победа, которую они не могли отметить и посмаковать, или поражение, от которого они не смогли отойти и промассировать горечь лагером. Членов муниципального совета и чиновников, отвечающих за отдых и развлечения, будут доставать визгливые, с багровыми рожами, сексуально неадекватные и озабоченные обрюзгшие говнюки, управляющие этой прекрасной игрой на всех уровнях Шотландии.

И все это бедствие только потому, что Парки не удосужился нажать на переключатель. В твоих руках настоящая пиздатая сила! Слопайте, вы, козлы! Как же я безумен...

Когда последние из игроков вышли друг за другом из павильона, я прошел в котельную, позади моей комнаты, и включил нагревание воды. Мне нужна горячая вода для моего душа до вечернего выхода в свет. Я толкну немного наркоты и сделаю несколько набегов на сквоты, прежде чем засяду за чтение очередной главы в книге, которую я читаю — биографии Питера Сатклиффа.

Я читаю только биографии. Не знаю почему, дело вовсе не в том, будто я получаю от них особенное удовольствие. Я просто, похоже, не могу заинтересоваться чем-нибудь другим. Джим Моррисон, Брайан Уилсон, Джеральд Форд, Ноэль Гордон, Джойс Гренфелл. Вера Линн, Эрнест Хемингуэй, Элвис Пресли (две разные), Деннис Нильсен, Чарльз Крэй (брат Рэга и Рона), Кирк Дуглас, Пол Хегарти, Ли Чэпмэн и Барри МакКвиган — все эти биографии были поглощены мной с тех пор, как я начал работать в парке. Я не могу на самом деле сказать, что получил удовольствие от какой-нибудь из них, за исключением, наверное, Кирка Дугласа.

Иногда я задавал себе вопрос, было ли решение взяться за такую работу хорошим карьерным ходом. Мне она нравилась, потому что я наслаждался обществом самого себя и становился немного раздражительным после перебора социального контакта. Мне она не нравилась, потому что я не мог перемещаться, а я не выносил долгого сидения на одном месте. Я полагал, что смог бы научиться водить машину, затем смог бы получить работу, сочетавшей бы две важные особенности — одиночество и мобильность. Но машина остепенит меня, удержит от приема наркотиков. А этого никогда не произойдет.

Мистер Гарланд, босс парка, был добродушным человеком, достаточно либеральным по стандартам этой работы. Он хорошо понимал состояние Парки. Гарланд прошел через достаточное количество дисциплинарных взысканий своих сотрудников, чтобы въезжать в проблему.

— Это скучная работа, — сказал он мне при моем вступлении в должность, — и только дьявол может заставить вкалывать весь этот персонал. Дело в том, Брайан, что только очень немногие Парковые Служащие показывают инициативу. Небрежный Парковый Служащий делает лишь обязательный минимум, затем просто удирает, тогда как более добросовестный работник всегда найдет, чтобы такое сделать. Поверь мне, мы знаем, кто здесь в нашем саду червивые яблоки, и я могу сказать тебе следующее: их дни сочтены. Так что если ты произведешь впечатление, Брайан, мы вполне сможем предложить тебе постоянный пост в Департаменте Управления Парками.

— Да, понятно...

— Разумеется, ты пока еще даже не начинал исполнять свои обязанности, — улыбнулся он, осознав, что мчался впереди паровоза своей собственной мысли, — но хотя это и не самая потрясающая работа в мире, многие служащие делают ее гораздо хуже, чем должны были бы. Ты понимаешь, Брайан, — его глаза округлились и стали как у евангелистского проповедника, — в парке всегда есть, чем заняться. Эта работа требует хождения, Брайан. Детей, болтающихся в парке, надо обезопасить от разбитого стекла. Подростки, собирающиеся у павильона; я находил там шприцы, Брайан, ты понимаешь...

— Ужасно, — я покачал головой.

— Им надо воспрепятствовать. Есть формы, которые мы должны заполнять, по причинению ущерба и вандализма по отношению к собственности парка. Всегда найдется мусор, который надо убрать, прополка вокруг павильона, и, разумеется, постоянное мытье раздевалок. Инициативный Парковый Служащий всегда найдет что-то такое, что можно сделать.

— Я думаю, что лучше хорошо повкалывать днем; заставляешь время идти быстрее, — солгал я.

— Совершенно верно. Я допускаю, что иногда, особенно если погода ненастная, проблемой может стать скука. Ты любишь книги, Брайан?

— Да. Я довольно одержимый читатель.

— Это хорошо, Брайан. Тому, кто читает книги, никогда не скучно. Какого рода вещи ты читаешь?

— В основном биографии.

— Отлично. Некоторые люди забивают себе головы политическими и социальными теориями: это может только вызвать возмущение и недовольство своей долей, — задумчиво проговорил он. — В любом случае, это к делу не относится. Я допускаю, что эта работа может быть лучше. Но обслуживание ухудшается. Мы даже не можем заменить старые автофургоны и оборудование внутренней телефонной связи. Разумеется, я обвиняю в этом наших политических хозяев в Комитете по Отдыху и Развлечениям. Гранты для коллективов матерей-одиночек, черных, лесбиянок, устраивающих экспериментальные театральные постановки, у них всегда находятся.

— Я не могу с вами не согласиться, мистер Гарланд. Это преступно, это своего рода злоупотребление деньгами налогоплательщиков.

Я помню этот глубокомысленный, благодарный кивок Гарланда. Он, казалось, говорил: «Парень, я вижу у тебя все необходимые задатки, чтобы стать образцовым Парковым Служащим». Самое оно для старого козла.

Перед тем, как появился мобиль, я принял быстрый душ. Я едва успел вовремя; только насухо вытерся и оделся, как услышал, что у дежурки останавливается фургон Паркового Проверяющего, одетого в форму чувака. Эти ублюдки находятся на той же ступени, что и мы, только они мобильные. Технически им вменялось в обязанность проверять более маленькие парки, не находившиеся под наблюдением Парковых Служащих. Неофициально, это уже совсем другое дело. Что они делали в действительности, так это осуществляли над нами своего рода мобильный полицейский надзор; а мы, в свою очередь, как я полагаю, должны противоположным образом называться неподвижными Парковыми Служащими. Они были обязаны убедиться, что мы на работе, на наших официальных рабочих участках, а не сидим в каких-нибудь пабах. Они застукали одного парня, Пита Уоллса, буквально на рабочем месте в Гилмертоне на прошлой неделе. Он трахал в дежурке школьницу. Они временно отстранили его, с вычетом зарплаты, в ожидании расследования. В муниципалитете действительно знают, как повредить тебе; дают проверяющим официальное разрешение делать то, что любой парки старается делать неофициально: не находиться на месте, но получать за это плату.

Я вытряхнул несколько окурков из пепельницы в мусорное ведро, наблюдая, как мобильный Парковый Проверяющий Алек Бойл выходит из машины. Бойл носил кепку, надвигая ее на свои темные очки с зеркальными стеклами. Рукава его рубашки были закатаны, и он обычно высовывался из окна машины, когда она стояла на светофорах. И еще он, должно быть, истратил целое состояние на жевательную резинку. Все, чего ему не хватало, так это Бруклинского акцента. Какого рода дерьмо царило в голове этого мудака можно было только догадываться. Маленького роста, на несколько дюймов ниже среднего, и с клетками мозга еще меньшими, чем даже у полицейского. Каким же уебищем он был!

— Что там насчет долбанного душа? — спросил он.

— Только не говори мне снова об этих уродах, Алек. Я целый день возился с этим ублюдочным душем. Вроде того, что контрольная лампочка продолжала гаснуть, понимаешь? Сейчас я все уже наладил; но вода была недостаточно горячей для этих футболистов, понимаешь? Они совсем обезумели, качая права.

— Я это понимаю. Только что этот долбоеб Акула говорил со мной по радио. Он чертовски рассвирепел.

Акула. Дивизионный Парковый Суперинтендант Берт Рутерфорд. Он сегодня дежурит. Вот все, чего нам так охуенно не хватало.

— Ну, мы должны вызвать сюда инженера.

— Он уже был здесь, твою мать, но не смог найти никаких неполадок.

— Как так всегда получается, что все это происходит в мою смену? — блеял я в жалостливой к самому себе манере, как всегда делали чуваки с нашей работы. — Я думаю, меня сглазили, черт побери.

Парковый Проверяющий Бойл сочувственно мне кивнул. Затем его черты исказила рептилеобразная улыбка.

— Твой дружок, Пит Уоллс, он оказался каким-то развратником, что, не так?

Я бы на самом деле не классифицировал Уоллси как дружка, а просто как нормального парня, с которым я часто принимал ставки на гольфе, зашибая чаевые. Я считал его хорошим приятелем, каким только можно обзавестись, работая в парках. Вот, где в парках делаются настоящие деньги; на гольфе. И каждый козел хочет поучаствовать в этом действии.

— Да, Уоллси поймали со спущенными штанами, я слышал, — кивнул я.

— Взяли прямо за яйца, — поморщился Бойл, лениво протирая свои очки носовым платком. Этот глупый мудак не въезжал, что он размазывал по стеклам сопли, а когда врубился, то на мгновение замер, застыв в нерешительности.

Я вывел его из оцепенения.

— Я слышал, что девушке было шестнадцать, и она его подружка. Помолвлены, типа, и все такое. Он просто зашла к нему с какими-то бутербродами и, скажем так, немного распоясалась.

— Я слышал все это дерьмо. Это ни черта ничего не значит. Чувака выставят. Немедленно вытурят с работы, мать ее.

Вот в этом я точно не был так уверен.

— Нет, ставлю пятерку, что он из этого выпутается.

Мне лично так казалось. Муниципалитет — очень асексуальная организация. Если ситуация становилась стремной, они просто прятали голову в бутылку. Сексуальный скандал — это потенциальный ящик Пандоры, который они, должно быть, не захотят открывать. Ча МакИнтош в профсоюзе найдет подход. Я думал, что у Уоллси довольно неплохие шансы выйти сухим из воды. Ну, это стоит пятерки.

— Отстань, — ухмыльнулся Бойл.

— Нет, давай же. Ставлю голубенькую.

— Ладно, договорились, — сказал Бойл, и когда я пожал его жирную лапу, он напустил на себя заговорщеский вид и прошептал, хотя мы были одни в пустом павильоне посреди пустынного парка. — Опасайся долбанной Акулы. Он следит за тобой. Думает, что ты какой-то подозрительный. Подошел ко мне: «Как там этот парень в Инверлейфе?» А я и говорю: «В порядке. Хороший парень, типа». А он сказал: «По-моему, он, похоже, какой-то умник».

На моем лице появилось выражение наигранной искренности.

— Спасибо. Благодарен тебе за предупреждение.

И навешал лапшу на уши этому маленькому козлу. Акула может заняться моим делом и, опять же, может и не заняться. Мне абсолютно плевать. Эти мобильные чуваки-проверяющие всегда играют в игры, чтобы держать тебя в напряжении, и выставлять самих себя в самом лучшем свете. Им тоже наскучила эта работа, как и нам; они нуждаются в генерировании интриг, чтобы поддерживать интерес хотя бы на прежнем уровне.

Он уехал, со скрежетом тронувшись по гравийной дорожке. А я отправился в местный паб, хлопнул водки и сыграл в пул с чуваком с нервным тиком на лице. После этого я вернулся, подрочил и прочитал еще одну главу в биографии Питера Сатклиффа. Бойл вернулся забрать связку ключей, и моя смена была закончена. Я покинул парк, но вернулся опять, когда Бойл убрался, и открыл дверь в павильон.

Решив дунуть, я включил телевизор, и устроил себе кровать на тот случай, если буду слишком измотан, чтобы делать это ночью. Затем я вдруг осознал, что у меня будут четыре нерабочих дня. При работе в парке у тебя пять рабочих дня, и два выходных, и они меняются каждую неделю. Две недели я оттрубил без выходных, так что они теперь шли друг за другом и у меня образовался долгий уикэнд. Это означало, что завтра утром здесь будет кто-то другой. Я запер обратно мое барахло. Вырубиться здесь сегодня вечером было бы нежелательно. На выходные я обычно дрых на квартире у какого-нибудь приятеля, или у моего старика.

Я запалил косяк, чувствуя себя тем отчужденным, травмированным образом, как обычно и чувствовал, когда уходил со смены, особенно со второй, заканчивавшейся в девять. На меня накатило то ощущение оторванности от мира, когда все уже начали серьезное веселье. Вне всякого сомнения у меня есть, чем заняться. Я пойду посмотреть, смогу ли я достать немного спида у Вейтчи.

2

ДНЕМ У ТЕЛЕВИЗОРА

Мой старик сидел, попивая чай с Нормой Калбертсон, соседкой сверху. Он дымил сигаретой, а я делал себя бутерброд: кусок Данди стейка на хлеб.

— Дело в том, Норма, что они всегда выбирают такие неподходящие места, как будто в нашем районе и без них недостаточно этих чертовых проблем.

— Я с тобой согласна на все сто, Джефф. Это чудовищный позор! Пусть это строят в Барнтоне или где-нибудь в подобном месте. Ведь считается, что муниципалитет должен проявлять заботу об обычных тружениках, — с горечью покачала головой Норма. Она выглядела довольно сексуально с накрученными волосами и этими большими спиральными серьгами.

— Что случилось? — спросил я.

Отец фыркнул.

— Они планируют открыть здесь центр для всех этих джанки. Обмен шприцев и рецепты, и все такое прочее. И всегда одно и тоже; заботятся обо всех этих чертовых неудачниках, не обращая внимание на жильцов, которые стабильно, как часовой механизм, выплачивают свою ренту каждую неделю.

Норма Калбертсон в согласии кивнула.

— Да, ужасная ситуация, совершенно верно, папа, — улыбнулся я.

Я заметил, что они вместе вроде собрались подавать куда-то какую-то петицию, глупцы. На что же они похожи? Я вышел из кухни и немного подслушал под дверью.

— Я совсем не жестока, — говорила Норма, — это совершенно не так. Я понимаю, что эти люди должны получать помощь. Но просто потому что мы с моей малышкой Карен остались совсем одни... Сама мысль о всех этих шприцах, валяющихся повсюду...

— Да, Норма, сама мысль об этом нестерпима. Ну, мы еще поборемся с ними на чистяке, как они говорят.

Напыщенный старый мудак.

— Впрочем, ты понимаешь, Джефф, я действительно восхищаюсь тобой — вырастить и воспитать двух парней самому! Это же не могло быть так просто. С редкими парнями все обходится благополучно.

— Да, получилось не так уж плохо. По крайней мере у них достаточно здравого смысла, чтобы не быть вовлеченными в любую из этих глупостей, связанных с наркотиками. Брайан — вот проблема. Ты никогда не знаешь, где он, или куда он уходит. Во всяком случае он теперь работает, просто временная работа в парке, типа, но это хоть что-то. Имей в виду, я не думаю, что он четко понимает то, что хочет сделать со своей жизнью. Именно так. Иногда я думаю, что он живет на другой планете, далеко от всех нас остальных. Ждешь новостей, пока весь не изнервничаешься: не вижу его или слышу от него целые недели. А тут он возвращается с этой девушкой. Ведет ее вверх по лестнице. А потом внизу с ней готовит большой ужин. Я отвожу его в сторону и говорю: «Послушай-ка, сын, опомнись, это же не публичный дом, ты же понимаешь». Он дает мне какие-то деньги на еду. Я говорю: «Не в этом дело, Брайан. Ты мог бы выказывать этому месту хоть немного уважения». А ведь у него теперь разбитое сердце, потому что эта его подружка уехала в Лондон учиться в каком-то колледже. Ну, он довольно странным образом показывает это. Слишком умный, чтобы заботиться о собственном благе, вот как. Теперь Дерек, он совсем другая история...

Дело выглядело так, будто я действую своему старику на нервы. А правда в том, что ты никогда не слышишь о себе ничего хорошего, если подслушиваешь подобным образом разговор, но иногда все же лучше знать, откуда дует ветер.

Я сидел в своей комнате и смотрел телевизор; ну, телевизор Дерека на самом деле, если мы будем педантичны в этом отношении, а именно педантичным этот маленький козел всегда и был. Я услышал, как мой отец кричит мне и идет вверх по лестнице.

— Мы, ну, просто пойдем наверх к Норме. Надо разобраться с некоторым вещами для этой комиссии, — сказал он, весь из себя хитрый и одновременно смущенный.

Хорошее шоу. Я зажег свечку. Затем я собрал мою технику и начал готовить немного геры. Это ширево выглядело нормально, теперь я уже пожирал его глазами. Да хранит Господь Рэйми Эйрли! Да хранит Господь Джонни Свана! Я не героинщик, нет на самом-то деле, но пир обычно предшествует голоду. Лучше воспользоваться предоставившимся шансом.

Я поискал глазами ремень, но смог только найти бесполезный, эластичный ремешок Дерека. Я отбросил его и использовал гибкий шнур от лампы у его кровати. Я обмотал его вокруг бицепса, и сжимал кулак, пока не выступила большая черная вена. Затем я вставил иглу, сделал контроль, выпустив немного крови, и втер по вене. Клево.

Черт.

Я не могу вздохнуть, черт возьми.

Вашу мать, как хуево-то все оказалось. Я поднялся и сделал движение к туалету, но не смог до него добраться. Мне удалось извергнуть блевотину на старый NME. Я облокотился об стену, постоял так немного, отдышался, затем открыл окно и вышвырнул газету с блевотиной на задний двор.

Я лег на кровать. Так лучше. По телевизору шла мыльная опера, в которой играла миловидная женщина. Неожиданно я увидел ее как иссохшую старую колдунью, но уже больше не по телевизору — она стояла в комнате.

Затем ситуация изменилась и я оказался с парнем по имени Стюарт Мелдрам, который, когда мы были детьми, подскользнулся и упал с крыши одного завода в Лейфе. Это случилось до того, как мы переехали сюда. Крыша была из рифленого железа, и под крутым наклоном. Стю потерял равновесие, свалился и покатился с нее. А дело было в том, что там торчал ряд двойных штырей и они, типа, разорвали его на части.

Теперь я снова с ним и его лицо распорото, и целые куски мяса свисают с окровавленного тела. У него под мышкой был мяч, желтый мяч.

— Ну что, постучим, Брай? — спросил он.

Предложение показалось мне нормальным. Просто постучать. Против заводской стены. Он приблизился практически вплотную и сильно ударил в нее мячом. Желтый мяч отскочил под прямым углом и покатился прочь. Я побежал за ним, но он, казалось, набирал скорость. Я пытался нагнать его, но не смог сделать никакого ускорения. Все, что я видел, так этот мяч, скачущий вниз по дороге, словно подгоняемый ветром, почти как воздушный шар, и в тот момент все остальное вокруг замерло в тишине и спокойствии. Передо мной стояла моя мама в цветастом платье, держа мяч. Она выглядела молодой и прекрасной, прямо как тогда, когда я видел ее в последний раз... Я еще ходил в то время в начальную школу. Я был с ней одного роста, такого же, как я сейчас. Она взяла меня за руку и повела по этой холмистой улице, полной шикарных пригородных домов. Я спросил ее:

— Почему ты бросила нас?

— Потому что я сделала ошибку, сын. Ты был ошибкой. Этого никогда не должно было произойти. Ты, твой отец, эти квартиры, где мы жили. Я люблю тебя и Дерека, но мне нужна моя собственная жизнь, сын. Ты никогда не должен был появиться на свете. Я никогда не хотела дать жизнь какому-то Умнику.

Я видел Алека Бойла и Акулу, одетых в белые костюмы. Они проницательно кивали. Затем я вдруг осознал, что пялюсь на экран и все вернулось на круги своя — я смотрел по ящику мыльную оперу, а не галлюцинировал.

Через некоторые время у меня начались действительно скверные спазмы, так что я забрался под пуховое одеяло и попытался заснуть. Когда вошел мой отец, я сказал ему, что, по-моему, заболел гриппом, и оставшиеся до возвращения в парк три дня провел в постели.

3

АССОЦИАЦИИ ПОД ОПИАТАМИ

Я никогда снова не коснусь геры. Это игра неудачников. Каждый встреченный мной чувак, говоривший, что может это контролировать, либо мертв, либо умирает или ведет жизнь, не стоящую жизни. Каким же безумцем я был! Я все еще дергаюсь здесь в дежурке. Потеря уикэнда. Нет, вот спид — это мой наркотик, спид и экстази. На хуй героин.

Похоже, что вторая смена будет скучной. Книжка про Сатклиффа оказалась вполне удобоваримой. Хорошее чтиво. Правда всегда выглядит страннее, чем вымысел. Сатклифф был настоящим возмутителем спокойствия. Сатклифф был просто говнюком! Как же обдолбан был этот чувак! Некоторые вещи ты никогда не сможешь понять, они не поддаются объяснению, рациональному анализу и толкованию. Я взялся за биографию Матери Терезы, но не смог в нее врубиться. Я действительно ей не уделил слишком много времени. Мать Тереза казалась мне немного помешанной. Она заявляла, что Бог говорил ей делать то, что она делает; от нее же самой ни хуя никакого толка. Точно такой же довод использует Сатклифф. Это все просто натуральное дерьмо; люди должны брать на себя побольше личной ответственности.

Этот парк абсолютно депрессивный. Он похож на тюрьму. Впрочем, нет. Отсюда ты можешь уйти и отправиться в теплый, дружелюбный паб, но это означает увольнение, если тебя застукают проверяющие. Парки платят деньги за присутствие; тебе платят, чтобы ты здесь находился. Не делал что-либо, а просто был здесь. Я сижу в дежурке. Следовательно, я завис.

Раздался стук в дверь. На проверяющего непохоже — они никогда не стучат. Я открыл дверь и на пороге стоял Рэйми Эйрли. Он глядел на меня с мрачной улыбкой, исказившей его лицо.

— Предатели роботы теперь давным-давно мертвы, металлические заржавели, человеческие истекают кровью.

Полностью мои сантименты. Рэйми либо полоумный, либо гений, и меня вообще никогда не интересовало даже попытаться разобраться, кто он именно.

— Все в порядке, Рэйми? Заходи.

Он ввалилися в дежурку. Затем Рэйми исследовал раздевалки и душевые с тщательностью, сделавшей бы честь самому бдительному Парковому Проверяющему. Он вернулся в дежурку, взял книгу о Матери Терезе, удивленно вскинул брови, повертел ее в руках и швырнул обратно на стол.

— Техника есть? — спросил он.

— Да... то есть я имею в виду, нет. Не при мне, типа.

— Хочешь вмазаться?

— Ну, нет на самом деле, я имею в виду, я, как бы работаю, ну... да, но просто чуть-чуть, типа...

Он приготовил немного геры и я втерся, используя его технику. Я начал много думать о плавании, и о рыбе. О пределах свободы, которой они располагают — две трети поверхности земли и все такое.

Следующее, что я осознал: передо мной стоял Акула. Рэйми исчез.

— Ключи, — рявкнул он.

Я поглядел на него затуманенными глазами. Я чувствовал, как будто мое тело было коридором, а Акула был дверью в его противоположный конец. Какого черта он имел в виду? Ключи?

Ключи.

Ключи.

Мать Тереза и дети Калькутты. Накормить весь мир.

Ключи.

Ключи открывают двери. Ключи запирают двери.

Ключи.

Звучало клево.

— Ключи.

— У тебя они вообще есть? Ключи? — спросил он. — Давай, сынок, время закругляться. У тебя, что, нет дома, куда можно пойти?

Я начал вынимать ключи из моего кармана, не мою связку, которую я сделал, а их связку. Неужели у меня нет дома, куда пойти?

Мама, где ты?

— Это мой дом, — заявил я ему.

— Ты не в себе, приятель. Ты выпил? — он придвинулся ближе посмотреть, сможет ли он учуять что-нибудь в моем дыхании. Он выглядел озадаченным, но вглядывался глубже в мои глаза. — Тебя несет, как чертова бумажного змея, сынок. На чем ты? Ты на этой травке? На чем ты?

Я на планете Земля. Мы все. Все жалкое земное отребье. Я, Акула, Мать Тереза, Сатклифф... Я протянул ему ключи.

— Господи Боже! Ты даже не можешь говорить, да?

Иисус Христос. Еще один землянин. Это планета Земля. Акула и я; человеческие жизнеформы, существующие на одной и той же планете в этой вселенной. Оба особи доминирующего вида на планете Земля. Люди устроили всякие разные структуры, организации, чтобы управлять нашими жизнями на этой планете. Церкви, нации, корпорации, общества, и все такое дерьмо. Одна из подобных структур — муниципалитет. Внутри его сферы отдых и развлечения, часть которых — Парковая Служба. Человек, известный как Акула (гуманоид, соотнесенный членами его собственной особи с названием других существ, сообразно осознаваемой ими его сходности с их видом и поведением), и я сам заняты в экономической деятельности этого образования. Нам платят наши крохи, чтобы поддерживать структуру человеческого общества. Наша роль маленькая, но неотъемлемая часть мистического и дивного целого.

— Мы должны играть роль...

— Что? Что такое?

— Играть роль в поддержании человеческого общества...

— Ты не в себе, сынок, чертовски не в себе! На чем ты?

Акула. Океан для плавания, целый океан. Две трети поверхности этой планеты для странствий. Более того, он мог плавать на разных уровнях, так что возможности почти безграничные. Бесконечный выбор в океане, и это существо вышло на землю, пришло на маленький клочок суши, который я занимал. Я не мог вынести соседства с этим созданием. Я пошел мимо него, прочь из дежурки, прочь из этого парка.

— Гарланд узнает об этом! — заорал он.

Ну и хрен-хрен-хрен-хрен с вами, говнюки.

Фишка насчет Башни Монпарнасса заключалась в том, что она воплощение дурновкусицы, по-настоящему грязная и низкопробная на вид. Впрочем, это удивительное строение, но в неправильном городе, и на неправильном континенте. Это строение очень нового мира, но потому что оно находится в Париже, то ни на кого не производит впечатление. Лувр, Опера, Триумфальная Арка, Эйфелева Башня — на людей производит впечатление все это дерьмо, простите, все эти великолепные сооружения. Всем на самом деле насрать на Башню Монпарнасса. А дело в том, что со смотровой площадки Монпарнасса открываются восхитительные виды Парижа.

Мы сидим вдвоем в ресторане на верху башни. Отвратительный ресторан с завышенными ценами, безвкусно обустроенный, и со скудным выбором еды. Но мы счастливы здесь, потому что мы вместе. Мы обращаем мало внимания на внутреннее убранство смотровой площадки, с ее огромными грязными стеклянными рамами, бросающимися в глаза. Мусор, гниющие объедки, окурки скидываются за радиаторы под перилами, опоясывающими площадку. Самыми впечатляющими на этом этаже были фотографии Башни Монпарнасса на различных стадиях сооружения, от начала постройки до ее завершения. Но даже эти прекрасные фотографии поблекли от солнца. Вскоре на них уже ничего нельзя будет разглядеть.

Хотя мне плевать на грязь и копоть, потому что мы вместе и это прекрасно. Я не мог думать о парках. Единственная реальность — тексты и образы. Я сказал ей, что написал о ней стихи, когда дежурил в парке. Он попросила меня продекламировать их, но я не смог их вспомнить.

Она поднялась и сказала мне, что хочет спуститься вниз. Минуя все эти этажи. Она двинулась по ступенькам из ресторана в сторону пожарного выхода.

— Пойдем, — сказала она, шагнув в темноту. Я поглядел туда, но не смог уже ее разглядеть, я мог только слышать ее голос.

— Пойдем, — крикнула она.

— Я не могу, — закричал я в ответ.

— Не бойся, — сказала она.

Но мне было страшно. Я посмотрел назад на смотровую площадку и ее свет. Там было светло, а она пыталась затащить меня во тьму. Я знал, что если я последую сейчас за ней, то никогда не смогу догнать ее. Там внизу была не нормальная темнота, не темные тени, а омерзительная, застывшая, кромешная чернота. Я снова повернулся к белому и желтому свету. Наряду с ее голосом там внизу присутствовали и другие. Голоса, не имевшие к ней никакого отношения, но в полной мере имевшие отношение ко мне. Голоса, которые я не мог вынести; слишком безумно.

Я зашел в лифт. Двери закрылись. Я нажал на первый этаж; сорок два этажа вниз. Лифт не двинулся. Я попытался открыть двери, но они, казалось, застряли. Я почувствовал замешательство. Мои ноги словно вросли в пол. Такое впечатление, что на полу этого лифта повсюду раскидана жевательная резинка. Липкие ошметки розовой жвачки приставали к подошвам моих ботинок. Я поглядел вниз на пол лифта. Он начал разбухать. Казалось, словно покрытие пола запузырилось. Мои ноги погрузились в него, затем они будто прошли сквозь него. Я проваливался сквозь пол лифта, медленно, покрытый легко растягивающейся прозрачной розовой пленкой — единственное, что стояло между мной и падением, и моей смертью в этой темной шахте.

Хотя она не рвалась; она по-прежнему растягивалась. Я поглядел вверх и увидел себя медленно опускающимся из дыры в полу лифта. Этаж 41 40 39 38.

Затем я начал ускоряться, в то время как огромные, выкрашенные белым буквы обозначали проносящиеся со свистом этажи: 37 36 35 34 33 32 31 30 29 28 27 26 25 24 23 22 21 20 (движение снова замедлилось, мой пузырь все еще держит, спасибо, твою мать, господи).

19 (завис в неподвижности, мои жвачные путы с ширину веревки, и невероятно растяжимые).

(затем больше движения, больше быстрого движения). 18 17 16 15 14 13 12 11 10 9 8 7 6 5 4 3 ООО НЕЕЕТ!!! 2 1 -1 -2 -3 -4 -5 -6 -7 -8 -9 ЧТО ЭТО ЗА ХУЙНЯ? -10 -11 -12 -13 -14 -15 -16 -17 -18 -19 -20 -21 -22 -23

Я по-прежнему скольжу вниз, застряв в пленке жевательной резинки. Я теперь на минусе -82 -83 -84 -85 -86 -87 -88 и на -89 моя нога осторожно коснулась твердой земли. Такое впечатление, будто я оказался в совсем другом лифте. Без крыши. Я провел рукой над своей головой и эта растяжимая, жвачкоподобная нить с щелчком порвалась при прикосновении. Мое тело покрыто этой розовой пленкой, покрыто с головы до пальцев ног. Она разъела мою одежду, просто растворила ее, но в реакцию с кожей не вступила. Покрыла ее как второй пласт, тяжелый, защитный пласт. Я выглядел, как манекен. Я был голый, но не чувствовал себя уязвимым. Я чувствовал себя сильным.

Стрелка на панели лифта говорила мне, что минус 89 последний. Больше двух третей этого здания располагалось под землей. Я должно быть мили, ну ярды или метры под поверхностью земли.

Я шагнул из шахты лифта. Двери, казалось, исчезли, и я просто вышел на минус 89. Я по-прежнему внутри своеобразной структуры, и хотя ее стены двигались и дышали, все-таки казалась огромным подвалом. Со всей его тошнотворной пустотой. Гигантские бетонные подушки поддерживали эту странную структуру, сотворенную человеком, но в то же самое время органическую.

Маленькая человекоподобная фигура в коричневом пальто с головой рептилии прошаркала мимо меня, с шипением толкая то, что было похоже на полную коробок магазинную тележку.

— Извините, — закричал я. — Где это?

— Долбанный нижний этаж, — крикнуло в ответ существо сдавленным голосом.

— А что там? — я указал на знак, обозначающий ВЫХОД, знак, к которому и направлялось это существо.

— Жалобы, — улыбнулось оно мне, и языком ящерицы облизало нижнюю часть своего покрытого чешуей лица. — Какие-то чуваки чертовски успешно разводят тлю в моем центральном отоплении. Я хочу разобраться с этим прямо сейчас. Вы спустились сюда за женщиной?

— Ну нет... я имею в виду, да, — я думал о ней, о том, где же она была, и насколько далеко от меня в этом здании.

Его холодные глаза остановились на мне.

— Я бы выебал тебя сейчас, если ты хочешь. Я бы выебал тебя бесплатно. Тебе не нужны женщины, — выдохнула рептилия, двигаясь ко мне. Я отшатнулся...

БИИИИИИИППППП! — ГЛУПЫЙ УРОД!

Звуки гудка и истошный крик.

Я на Ферри Роуд, запруженной потоком транспорта, направляющимся в доки Лейфа. Мимо меня проносились машины. Рядом затормозил грузовик, его водитель высунулся из кабины и потряс кулаком.

— Тупой урод, мать твою! Я едва тебя не сбил на хуй! — он открыл кабину, спрыгнул и подскочил ко мне. — Я убью тебя, блядь!

Я побежал. Мне плевать, что грузовик мог меня сбить, но я не хотел драки. Это унизительнее из всего. Слишком личное. Нет ничего хуже, чем жестокое избиение обыкновенным заурядным человеком. Физическое насилие очень напоминает еблю. Слишком много Ида вовлечено.

Я чувствовал себя ужасно, но не мог пойти домой. Я не мог вернуться в парк. Я прошелся немного, пытаясь собрать воедино мою голову. Я закончил день у Вейтчи в Стокбридже. Минус 89. Спасибо, блядь, что я выбрался оттуда. Но теперь я дрожал, чувствуя себя хреново. Я мог либо преодолеть это или вернуться назад на уровень минус 89.

— Все в порядке, мудозвон?

— Ха-ха-ха, сам человечище! — улыбнулся Вейтчи и впустил меня в квартиру. — Ты выглядишь так, будто видел призрак.

— Нет. Я видел худшее: Рэйми, Акулу, женщину, рептилию. Никаких призраков.

— Ха-ха-ха, ну ты и псих, Брайан, просто псих. Хочешь пиво?

— Нет. А спид есть?

— Нет.

— Я выпил бы у тебя чашку чая. Молоко, никакого сахара. Пенмэн заходил?

Для Вейтчи это имя, очевидно, как красная тряпка для быка.

— Не говори мне только об этой скотине. Он думает, что может срать где попало в моей квартире. Говорю тебе, Брай, я готов выручить друга, но он распоясался самым беспардонным образом. Совершенно бесцеремонный и наглый урод. Я не шучу.

Я сел на диван и начал смотреть телевизор, оставив Вейтчи мусолить тему про Пенмэна. На хуй эту жизнь; дайте мне другую, пожалуйста.

На следующий день Иэн Колдвелл сказал мне, что я заходил в его квартиру на Инчмикери Корт в Пилтоне. В эту его многоквартирную башню. Я не мог ничего вспомнить. Однажды я должен буду вернуться в Париж на башню Монпарнасса. С ней. Но она исчезла. Все женщины в моей жизни исчезли. Моя собственная чертова мать исчезла.

Вторая рабочая смена оказалась более богатой событиями, чем я даже мог себе представить.

4

ДИСЦИПЛИНАРНАЯ РАЗБОРКА

На лице Гарланда застыла печаль. Он выглядел человеком больше разочарованным и уязвленным, чем рассерженным.

— И самое худшее, Брайан, — говорил он мне, — что я принял тебя за интеллигентного и приличного молодого человека. Я думал, что ты покажешь себя старательным и добросовестным Парковым Служащим.

— Да, я полагаю, что немного переборщил с лекарствами...

— Это наркотики, Брайан? Наркотики? — взмолился он.

— Нет, это больше своего рода депрессия, вы понимаете?

При этом присутствовал Акула.

— Депрессия, черт побери! Да он вел себя так, будто спятил, будто совсем лишился своих чертовых мозгов!

— Достаточно, мистер Рутерфорд! — рявкнул Гарланд. — Пусть Брайан говорит сам за себя.

— Это произошло потому, что я принял антидепрессанты. Иногда я перебарщиваю, забываю, что уже принял таблетки, и принимаю двойную дозу, понимаете?

Гарланд задумался.

— Как может молодой человек, у которого есть все, чтобы уверенно смотреть в будущее, испытывать какую-то там депрессию?

Как разумеется. Работая на временной работе в парке. Зависая в сером унылом квартале со своим отцом, собирающимся распять любого живущего там психа в своем анти-наркотическом крестовом походе. Не видя свою мать с тех пор, как тебе исполнилось восемь лет. Брошенный своей подружкой... У тебя в руках целый огромный мир... эй, все вы, присоединяйтесь...

— Это экзогенная депрессия, как говорят врачи. Химическое нарушение обмена веществ. Наступает без предупреждения.

Гарланд сочувственно покачал головой.

— Ты не упомянул об этом состоянии на собеседовании.

— Я понимаю, прошу прощения за это. Я просто полагал, что это может вызвать предубеждение при найме на работу в Департамент по Делам Отдыха Окружного Муниципалитета, Отдел Управления Парками.

Нижняя челюсть Акулы дернулась. Мальчик из профсоюза с серьезным видом кивнул. Чувак из отдела кадров оставался безразличным. Гарланд глубоко вздохнул.

— Ты дал нам пищу для размышлений, Брайан. Бросить работу, тем не менее, это серьезное нарушение дисциплины. Не будешь ли так любезен оставить нас на несколько минут.

Я вышел в коридор. Я постоял там немного, пока Гарланд не вызвал меня снова.

— Мы собираемся временно отстранить тебя на оставшуюся часть недели, с удержанием зарплаты до вынесения решения.

— Спасибо вам за все, — сказал я. Сказал именно то, что думал.

Тем вечером я отправился бухать с моим приятелем по кличке КУРС. Я проверил мой банковский счет. Как бы ни закончилось дело с дисциплинарным взысканием, я сваливал в Лондон.

Я вернулся к моему старику, таща на себе переносной телевизор, который я держал в парке. Дерек лежал в отрубе на моей постели. Какого черта он там делает?

Когда я подошел, чтобы растрясти его, то увидел, что он стоит в дверях. Либо здесь два Дерека или в моей постели был не он. Оба предположения казались в равной степени вероятными, учитывая мое нынешнее состояние сознания.

— Что это? — спросил я Дерека у двери, указывая на возможного Дерека в постели.

— Это Ронни. Он искал тебя. На самом деле он удолбан в хлам. Я затащил его сюда, чтобы отец его не увидел. Ты же знаешь, как он относится к наркотикам и всему такому.

— Хорошо, спасибо. Этот бесполезный мудак Ронни. Я дам ублюдку выспаться.

Ронни лежал в отрубе много часов. Я не мог растормошить его. Когда я собрался залезть в постель, то свалил его на пол и набросил сверху одеяло.

На следующее утро я собирал вещи для поездки в Лондон. Ронни очухался, когда я уже закончил.

— Тяжелый день выдался вчера, Рон? — спросил я.

— Хуевый, — ответил он, указывая на свою голову.

Мыслями я был уже в Лондоне.

5

НА СКОРОСТИ ПОД СКОРОСТЬЮ

Меня все еще держит со вчерашнего вечера; или вчерашний вечер все еще продолжается, не знаю что там натикало, да и кого это колышет, потому что Симми поставил шары в треугольник и заказал один Гиннес и одну пинту биттера, а старый Гарри сказал: «Чертов пьяный шотландец опять нажрался». Тут Симми крепко обнял сварливого старого козла, затем поднял его и прислонил к стойке, а Ви сказала мне, что я прошлым вечером был в неадекватном состоянии, и белыми дряблыми руками схватилась за свое мрачное, злобное одутловатое лицо. Мне было крайне неприятно автоматическое, самонадеянное, плутовское заключение Симми, что я хочу играть с ним в долбанный пул, как будто это просто часть естественного порядка вещей...

Ах ты, мудачье.

Черт... Я подумал, что из моего желудка все сейчас попросится обратно; это карри. Я не знал, либо плевать, либо глотать или жевать, и тут Симми разбил выставленные шары... Он глядел на мое красное, потное, дергающееся лицо, и объяснял свою концепцию...

— Движущая сила. Движущая сила, здоровяк, вот в чем все дело. ДВИ-ЖУ-ЩА-Я СИ-ЛА. Мы должны управлять этой волной, следовать приливу и использовать его весь без остатка, насколько он может нести нас. Движущая сила. Когда она работает на тебя, ты просто не можешь ее игнорировать.

Симми обычно базарил на нашей квартире с Клиффом. Клифф читал The Independent. Они черпали свой словарный запас из прессы, обычно цепляя его на спортивных страницах.

Я направил удар в боковую лузу по левую руку. Отличная попытка. Толстый конец кия Симми в знак признания застучал по линолеуму.

— Отлично сыграно, дружище, — воскликнул он.

— Движущая сила, ебать копать, это все спид, который мы вдыхаем, вмазываем и кидаем на кишку теперь уже сутки напролет, и понимаешь, когда я покончу с этим, наконец образумлюсь, то скажу: «Хватит, долбоебы, мы отрываемся уже целые дни, нет, делаем это чертовыми неделями, нет месяцами, долбанными месяцами».

Симми на это ответил так:

— Скажу тебе, тем не менее, дружище, что ты и я на следующей неделе пизданем на запад города. Прямо на этом 207 автобусе вниз по Аксбридж Роуд. Не слезаем на Илинг Броудвэй и не зависаем в Буше. Прямо на запад. Клубы и женщины. Никаких компромиссов. Никаких уступок.

Он начал насвистывать «Derry»s Walls".

Чувак расстроил мою концентрацию и я лажанул с легким шаром в центральную лузу. Слишком озабоченный, чтобы правильно направить желтый.

А ведь именно этот мудак всегда херит поездку на запад, именно он заставляет нас зависать в Илинге или Буше, пока у нас не снесет крышу. Для него это все в порядке вещей. Он — толстый, уродливый, тупой, самонадеянный, хитрожопый ханжа-неудачник, немецкий ублюдок с маленьким, никуда не годным членом, и оранжевым лицом, обезображенным оспой, с рубцом от шрама, кровоточащими нарывами, и у него на голове эти жесткие, курчавые волосы, типичные для бошей, и они выглядят так, будто пересажены с чьего-то лобка, и у него еще огромная задница, выделяющая в горизонтальном положении фекальные массы. И все это вместе делает его шансы зацепить женщину, не выглядящую так, словно она может есть помидоры сквозь теннисную ракетку, просто невероятными. Как же он омерзителен! И проблема, что этот урод мешает мне склеить кого-то стоящего, а квартира у него такая же засранная, как и он сам, с обертками из-под рыбы и чипсов, и потрескавшимися картонными коробкам, грязными тарелками, разбросанными повсюду, а что до его комнаты, ну, тебе придется заставить убрать его чертову кровать только сборщиков квартирной платы. Потом там еще этот мудак Клифф, и его чертовы носки, валяющиеся в прихожей, а не в его комнате, и провонявшие всю квартиру. Даже те наши знакомые чиксы, живущие через улицу, Назним, Пола и Анджела, теперь уже не заходят к нам дунуть, так что как же я могу пригласить туда кого-то? А ведь именно я познакомился с ними, подойдя к ним с моим классическим прогоном:

— У меня день рождения в один день с Иэном Кертисом, Линдой Ронштадт и Тревором Хорном. Вы знаете Тревора Хорна? «Видео, убившее Радио-звезду»? «Живущие в Пластиковую Эру»? Он был одним из крупнейших поп-продюсеров восьмидесятых.

Как мог человек обломаться с подобными прогонами? Но вот я обломался, благодаря ассоциации меня с этим идиотом. Теперь они не хотят, чтобы я к ним заходил, потому что это подстрекнет Симми тоже пойти со мной, и всем докучать своим занудством. Но мне все же надо пойти туда, чтобы выбраться из этой квартиры, потому что запах кошачьего сральника всеподавляющий, все в кошачьей моче и дерьме. Это не ошибка животного, хотя ублюдок и гадит повсюду. Симми должен был с ним разобраться; кот рвал обои и занавески и диван. Но он отделывался фразами, что кошки гигиеничные существа и избавляют от мышей... Я бы лучше торчал в квартире своего старика, зависал бы лучше в парках, а они ведь даже не уволили меня, по крайней мере это хоть была работа...

— Давай же, здоровяк, ты спишь на ходу...

Я загнал два шара. Сегодня вечером я пойду и повидаю Назним, и скажу ей, что я в нее влюбился. Нет. Это будет ложью. Я только хотел заняться с ней сексом. Хватит с меня этих циничных игр, потому что она ушла, ушла, ушла, ушла, и никогда мне не написала, хотя в последний раз, когда я виделся с ней, она обнадеживающе сказала, что мы сможем продолжить с того места, где мы остановились, как только она разберется с кое-какими вещами. Сейчас уже с тех пор прошло много месяцев, и она здесь, здесь в Лондоне, и я полагаю, вот почему и я торчу здесь, как будто возможно случайно столкнуться с кем-то в Лондоне, ходя там по магазинам на Оксфорд Стрит, как ты можешь в Принни. Наверное, я мог наскочить на нее в каком-нибудь клубе, в Ministry of Sound или где-то еще, но я никогда не ходил по магазинам в Лондоне, В ЦЕНТРЕ ЛОНДОНА. Я никогда не ходил в клубы, только в пабы или ночные питейные заведения, полные алкоголиков, которых Симми характеризовал как соль земли. Для меня же они просто побитые, сломленные жизнью люди, которым нечего сказать, никакой способности проникновения в суть вещей, ничего... Я загонял черный, старый Гарри злобно хихикал, а шотландский чувак из Гринфорда сказал: «Давай, приятель, разберись с этим оранжевым мерзавцем», — и тут они с Симми вдарились в светский, нудный междусобойчик о футболе и соперничестве религий, парализовавший их крайне ограниченные умственные способности, а нам всем полагалось здесь надираться, мочиться в штаны и слушать, затаив дыхание, и только черный шар стоял между мной и унижением этого толстого боша-ублюдка.

Он спокойно позволил мне закатить его.

— Извини, здоровяк, я выиграл. Ты попал не в объявленную тобой лузу.

Старый Гарри кивнул с умным видом. Выдача напитков закончилась даже раньше, чем я успел начать протестовать. Симми никогда не выходил из Красного Льва в Гринфорде, а я ненавижу это место. Они все принимают домашние правила скаредного болтливого бармена, выходца из Глазго. Какой же подлый этот урод!

— Не задалась игра, здоровяк, не повезло тебе, — улыбнулся он, протягивая свою руку и театрально пожимая мою.

— Моральная победа достигнута, но испорчена масонским судейством, — сказал другой чувак-шотландец. — Боши все одинаковы.

— Правильно, — сказал я. — Я сваливаю.

Я сообщил, что встречаюсь с Клиффом в Леди Маргарет. Я не мог скрыть своего нетерпения. К черту Клиффа, именно Назним я хочу повидать; женщину, у которой день рождения в тот же день, что и у Барбары Диксон, Мит Лоуфа и Элвина Стардаста.

— Вот они, парни с восточного побережья. Несколько дней пробухают, и все, им хуево. Никакой внутренней силы, — засмеялся Симми. — Увидимся на квартире, здоровяк.

Я оставил его, выставляющимся при дворе потенциальных жертв рака легких, цироза печени, вызванного алкоголем удушья через рвотную ингаляцию, пожаров из-за курения в постели и бытовой поножовщины, завсегдатаев Красного Льва в Гринфорде, Мидлсекс.

Я отправился обратно домой и попытался немного почитать, но моя голова гудела, и я не мог сконцентрироваться даже на истории Мэрилин Монро.

Когда я пошел к Назним и предложил потрахаться, то получил от ворот поворот.

— Я не занимаюсь так сексом с людьми, — сказала она. — Ты мне нравишься как друг, вот и все.

Она слегка рассмеялась, затем передала мне косяк. Комната Назним вся светлая, нежно-голубая, ухоженная и женственная. Я чувствовал себя так, словно останусь тут навсегда. Я затянулся косяком.

— Ладно, хорошо, а как насчет обменяться жильем? Я останусь здесь, а ты можешь переехать в мою комнату через дорогу с Симми и Клиффом.

Это второе предложение вызвало у нее, даже если вызвало, еще меньше реакции, чем первое.

— Нет, не думаю, что это подходяще, — улыбнулась она.

И тут Назним пронизывающе посмотрела на меня и спросила:

— Ты внутренне несчастлив, не правда ли?

Ее слова ударили меня как обухом. Я всегда считал, что внутренне счастлив. Хотя может и нет.

— Я не знаю. А кто счастлив?

— Я, — ответила она. — Мне нравятся мои друзья, мне нравится моя работа, мне нравится место, где я нахожусь, и нравятся люди, с которыми я живу.

— Нет, тебе нужно любить кого-то, чтобы быть счастливой. Я вот не влюблен, — сообщил я ей.

— Я не знаю, правда ли это, — проговорила она. И тут последовало. — А ты в своем роде ум

НЕТ НЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТТТТТТТ

Мой мозг непреднамеренно заполонило громкое эхо, в моем ухе раздался звенящий шум, заглушивший ее слова.

— Извини, немного чего? — спросил я.

— Умненький. Ты думаешь, что знаешь все ответы.

Умненький. Шикарное определение Умника.

Мы дули весь день, а потом я пошел с ней и несколькими ее приятелями в Ministry of Sound. Прекрасная ночь, отличные вибрации, превосходный звук, клевое экстази, приятные люди. Весь следующий день мы отдыхали и расслаблялись. Я молился, чтобы Симми угодил в какую-нибудь дорожно-транспортную аварию. Позже тем воскресным вечером я решился держать ответ за свое отсутствие. Я не стал откладывать разборку в долгий ящик.

— Где ты шлялся, здоровяк? Наша компания недостаточно хороша для тебя? Тебе ничего не обломится от этой маленькой арабской бляди, скажу я тебе по дружбе.

Я получил от нее за несколько часов больше, чем от него за два месяца. Просто когда ты думаешь, что все пошло псу под хвост, появляется кто-то, типа Назним, и ты думаешь, что этот мир, невзирая ни на что, не так уж плох. Что касается Симми, то что же я делаю, дыша тем же протухшим воздухом, что и этот хуй?

Пришло время возвращаться обратно на дорогу. В понедельник я купил автобусный билет в один конец до Эдинбурга. Во вторник я им воспользовался. В любом случае на носу уже было Рождество. Я, возможно, вернусь сюда после Нового Года. Возможно.

6

РОЖДЕСТВО СО СЛЕПАКОМ

Насколько я могу вспомнить, наша антипатия к Слепаку булькала как в котле так долго, что она выплеснулась через край, как только мы нарушили наше общее табу по ее воплощению в жизнь. Это табу было довольно мощным. Помимо прочего, тебе ведь полагается сопереживать и, наверное, давать огромную социальную скидку человеку с таким ужасным недугом. Судьба жестока к некоторым людям; и от тебя, как от человеческого существа, ожидается получение компенсации. Случайность природы этого недуга причиняет страдание; и к такому человеку относятся с почти религиозным участием. Или, по крайней мере, должны так относиться.

Это отношение, тем не менее, управляется страхом и уверенностью в своей правоте. На первый взгляд, лицемерие людей способно проявиться в высокомерной снисходительности и великодушной доброжелательности или даже в чем-то стоящем, потому что люди извлекают большую выгоду, обращаясь с подобными Слепаку, в абсолютно такой же манере, как они обращаются со всеми остальными. Здесь присутствует и страх: наряду с самым примитивным страхом перед всемогущей силой, поражающей нас за плохое поведение, есть и более изощренный ужас. Согласно ему, мы идем на жертву, определяя подходящее поведение по отношению к индивиду в подобных обстоятельствах, и, если сходная судьба выпадет на нашу долю, то тогда мы будем ждать такого же пристойного отношения.

Впрочем, слепота еще не делает тебя хорошим человеком. Ты можешь оказаться таким же мудаком, как и любой зрячий говнюк. Иногда даже больше, чем мудак. Как Слепак, помесь слепого и мудака.

Нарушение табу случилось во время оприходования четвертой пинты в Сэнди Беллз. Оно разлетелось вдребезги. Мы материли на чем свет стоит людей, которых терпеть не могли, и Рокси, в конце концов, перевел дыхание и взглянул на меня поверх серебряной оправы своих очков.

— Признаюсь, что есть один чувак, которого я вообще, блядь, терпеть не могу. Тот слепой мудак, который пьет в Пауке. Говорю тебе, он чертовски надоедлив и зануден!

Я нервно расплескал свое пиво. Холод на мгновение накатил на меня, но его быстро заменило восхитительное ощущение освобождения. Слепак.

— Этот урод тоже действует мне на нервы, — согласился я.

В последующий вечер в пятницу, я, Рокси и КУРС сидели и пыхали в квартире Сидни. Вечер был ублюдочный: обледенелые дороги, сильный штормовой ветер, причинивший так много ущерба, и вьюга, поднимавшаяся время от времени. В такой вечер надо сидеть дома; но, поскольку это была пятница, то не выйти в город было совершенно невозможно. Закончив пыхать, мы бросили вызов стихии и поломились вверх по Моррисон Стрит в паб.

— Проклятая непогода, — сказал КУРС, когда мы влетели в пивняк, дрожа и стряхивая снег с наших пальто и ботинок.

— Совершенно жуткая, старый, — поддакнул Сидни.

«Большой» Элли Монкриф сидел у стойки, решая кроссворд Evening News. Я было пошел к нему, но тут увидел перекошенное лицо Слепака, высунувшееся из-за спины этой огромной скотины. Я застыл на месте, услышав пронзительный, истеричный голос Слепака:

— ПОПРАВКА! ХАРТ ОФ МИДЛОФИАН, ФУТБОЛЬНЫЙ КЛУБ ПРЕМЬЕР-ЛИГИ, КАК ОНИ ОФИЦИАЛЬНО НАЗЫВАЮТСЯ В СПРАВОЧНИКЕ!

Бармен Бобби за стойкой поглядел на Слепака так, словно хотел порвать ему пасть. «Большой» Монкриф снисходительно улыбнулся, затем заметил нас.

— Ребята! А вы как здесь очутились?

Так что мы были вынуждены составить компанию Элли Монкрифу, а, поскольку Слепак спонсировался большим ублюдком, то его вызывающая лицевая вагина тоже оказалась рядом.

Нам пришлось терпеть педантичное занудство Слепака большую часть вечера. Это не беспокоило Сидни или КУРСА, они оба были по-настоящему обкурены, но вот во мне и в Рокси еще клубился настоящий пар ненависти и отвращения к этой скотине, прорвавшийся в Сэнди Беллз прошлым вечером, и Слепак быстро реактивировал их.

Развязка наступила, когда КУРС, Рокси и «Большой» Монкриф обсуждали какую-то программу о возрождении семидесятых, недавно показанную по телевизору.

— Чтобы там не говорили, это классический клип, — с энтузиазмом говорил Рокси, — классика Рокси Мьюзик с альбома Whistle Test.

Последовало несколько кивков, но я подумал: «Ну, только Рокси мог сказать такое, будучи фриком, помешанным на Рокси Мьюзик».

— ПОПРАВКА! — проревел Слепак, педантично ткнув пальцем в воздух. — СТАРЫЙ «GREY WHISTLE TEST», ЧТОБЫ БЫТЬ ТОЧНЫМ.

После его заявления я и Рокси устранились от общения в этой компании, сказав в оправдание, что мы хотим поговорить с Кейтом Фалконером, сидевшим на другом конце стойки. Мы трепались с Кейтом около часа. Когда он собрался уходить, мы еще поговорили с парой незнакомых нам чуваков — все лучше, чем возвращаться обратно и сидеть рядом с остальными.

Прошло еще немного времени и КУРС взмахнул рукой и подмигнул мне, когда они с Сидни побрели мимо нас к дверям в уличный снег. Прозвучал последний гонг. Позже Большой Монкриф, несомненно пьяный в дым, ушел не прощаясь, спокойно и стоически исчезнув в метели. У стойки остался один Слепак.

— Этот Слепак, — сказал Рокси, указывая на него, — ты видел размеры его бумажника? Только не говори мне, что он был сегодня чертовски щедрым.

— Ты прав.

Он поглядел на меня и коварство затуманило его глаза.

— Есть о чем пораскинуть мозгами.

Нам удалось выпросить у бармена еще по одному пиву, прежде чем мы храбро вышли на улицу и попали в настоящую бурю. Это было ужасно; снег с силой несся в нас, мое лицо онемело и пульсировало, моя голова раскалывалась, я потерял ощущение времени. Не было ничего видно дальше, чем на несколько футов вперед. И тут мы смогли различить медленно движущуюся мелкими шажками фигуру, держащуюся за черные перила.

— Это Слепак! — закричал Рокси.

И в этот момент, шиферная плитка, сорвавшаяся с крыши многоквартирного дома, рухнула в нескольких футах от нас.

— Твою мать, Господи, — выдохнул Рокси, — да она могла на хер снести нам головы!

Затем он крепко вцепился в меня, его глаза были заряжены решимостью и предвкушением. Он схватил кусок шифера и помчался вниз по дороге. В нескольких футах сзади Слепака он швырнул шифер, как метательный диск. Тот пролетел мимо его уха, но в шуме валящего снега и завывающего штормового ветра Слепак ничего не услышал и, разумеется, ничего не увидел.

— Я дам тебе, мудаку, ПОПРАВКУ! — прорычал Рокси.

Он поднял со снега еще один кусок шифера и подбежал сзади к Слепаку. Обеими руками с огромной силой он обрушил его с треском ему на голову. Слепак дернулся вперед и рухнул на землю. Рокси вытащил бумажник из кармана его пальто. Я бросил в лицо Слепака пригоршню снега безо всякой на то причины, просто по злобе, и мы, сохраняя молчание, поспешно помчались по дороге к подземке на Фонтанбридж, затормозив только, когда Рокси вытащил купюры из бумажника Слепака и кинул пустой бумажник через стену кладбища. Мы сели на автобус номер 1, направлявшийся к Толкроссу. Там мы пошли в Типплерс, ночную распивочную.

У Слепака оказалась довольно замусоленная пачка денег. — Ручаюсь, что это башли на Рождественские подарки, — сказал весело Рокси. — Только не пытайся доказать мне, что это не так, твою мать! Двести фунтов!

— ПОПРАВКА! — рявкнул я. — Двести семнадцать фунтов и тридцать четыре пенса, чтобы быть точным.

Рокси стоял за раздел 50/50, но я был счастлив получить в качестве своей доли и восемьдесят, так как он взял на себя весь риск, какой бы он там ни был.

На следующий день мы вернулись в тот же паб выпить во время ланча. К нам вскоре присоединился Большой Монкриф.

— Вы слышали, что случилось прошлой ночью?

— Нет, — ответили мы хором.

— Вы знаете, как там его зовут, ну слепой парень, типа? Тот мальчик, с которым мы пили у стойки прошлым вечером?

— Ну да, — сказал Рокси с притворной озабоченностью на лице.

— Умер прошлой ночью; кровоизлияние в мозг. Бедный ублюдок умер в снегу на Далри Роуд. Дорожные рабочие из муниципалитета нашли его прошлой ночью.

— Черт возьми! Да мы вот только прошлым вечером с ним сидели! — воскликнул Рокси.

Я был слишком шокирован, чтобы восхищаться его выдержкой.

— Такое уебство, — рычал Большой Монкриф, — безобидный чувак и все такое. И вы знаете, какая-то паскуда вывернула его карманы. Бедный парень лежал там в снегу, умирая. А позвонили ли они в скорую помощь? Хуй они позвонили! Какой-то урод просто проходил мимо, да, да, и как он поступил? Вместо того, чтобы вызвать скорую помощь, он обшарил его карманы и вытащил его бумажник. Полиция нашла его пустым на кладбище.

— Это просто ужасно, — покачал головой Рокси. — Я надеюсь, что они найдут сделавшего это козла.

— Посмотрим, если я только доберусь до него.... Я с ним такое сделаю... — бушевал Монкриф.

— И что за выродок это сделал? — робко вставил я и попробовал сменить тему. — Что все пьют?

Бедный Слепак. Не такой уж плохой парень. Хотел бы я вспомнить его настоящее имя.

7

СТИМУЛЯТОРЫ И ОТСОС

Ты сразу можешь сказать, что парень подозрителен, когда он говорит: «Я должен свидеться с барыгой по поводу того пакета в оберточной бумаге». И тут же добавить, что этот мальчик как пить дать думает, что я считаю его подозрительным. Проблема была в том, что я считал его подозрительным не так, как он там себе думал, а рассматривал его как большого тормозного уебка-дилера или подобное дерьмо; я считал его подозрительным, потому что был уверен: он — мудак.

Пакет в оберточной бумаге — обвисшие сиськи моей бабушки. На них он и похож.

Ронни должно быть тоже посчитал чувака мудаком, не стоящим нашего внимания. Но пока продолжалась песня, он был занят, заливая в себя все больше и больше бухла. Его зрачки были с булавочную головку, несмотря на нависавшие над ними тяжелые, набрякшие веки. Пинта отравы, стоявшая нетронутой рядом с ним, теряла свою прохладу и шипучесть, и выглядела как протухшая моча, каковой она и являлась. Теперь ее уже никто не коснется.

Я продолжал мой удачный бойкот товаров Шотландских и Ньюкаслских пивоваров, накачиваясь своим Beck"s. Этот бойкот, который я тщетно пытался устроить на протяжении ряда лет, был теперь подстегнут стагнирующей посредственностью товаров S&N; они словно замерли перед лицом конкуренции.

Я утомленно протянул мою руку в знак благодарности, когда этот мудак отчалил; вне всякого сомнения, чтобы достать свою самую первую четвертушку эдинбургского гаша, который толкали в упаковках из оберточной бумаги. И когда он сказал: «Покеда, ребята», — Ронни удалось сотворить что-то совсем маргинальное со своими глазами и губами.

— Надрался, Рон? — спросил я.

В ответ Ронни облокотил рукой свою голову, локтем уперся в стол и слабо изогнул свои губы.

Я снова поглядел на пинту перед ним. У дилеров не было настоящей конкуренции со стороны легального наркотического сектора. Я больше чем когда-либо возмущался тому факту, что S&N удалось сбить эту надбавочную цену за товары австралийских чуваков. Я помню, что ее называли враждебной ценой. Враждебной кому? Не мне в любом случае. Разумеется, ни одна другая раса в мире не пробавлялась такими дешевыми наркотиками.

Я затащил Ронни в такси, немного раздосадованный тем, что мы потеряли целый час во время заслуживавшего своего несуразного названия счастливого часа, который по-любому таким не был, и смешались с этим проклятым большинством блюстителей морали. Продолжительность этого временного окна в таком претенциозном гадюшнике была с пяти до восьми в будний день, и они продавали тут токсичные химические вещества по ценам скорее эксплуатационным, нежели криминальным. Глядя на этих парней, борящихся за внимание барменов, можно было предположить, что счастье — последняя эмоция на дисплее времени. Эти часы должны быть переименованы в беспонтовые.

Ронни развалился в такси на заднем сиденье, и его лицо колотилось о стекло бокового окна.

— Стокбридж, приятель, — крикнул я водителю, здраво рассуждая, что поскольку Ронни страдал от химического дисбаланса, ему на самом деле требуется немного амфетамина, чтобы вернуться в своего рода адекватное состояние.

Когда мы добрались до квартиры Вейтчи, там уже сидели Дениз и Пенмэн. Они все были под кайфом, нюхая кокаин. Ронни может идти на хуй. Мы никоим образом не намеревались тратить на него кокс. Он продрыхнет без задних ног на протяжении всей этой тусы. Вейтчи помог мне положить его на диван, и Ронни вырубился в бессознанке. Дениз поджал губы.

— Боже, боже мой, Брайан притащил нам трофей. Это что, Ронни, да, Брайан, наш собственный маленький приз?

— Ну да, это он, — сказал я, поймав взгляд Пенмэна. Он сделал мне дорожку и я склонился над ней так, словно это была пизда, писающая Beck"s. Неожиданно все стало гораздо лучше.

— Что мы здесь имеем? — Дениз расстегнул ширинку Ронни и вытащил наружу его вялый член, выглядевший довольно отталкивающе, болтаясь между его бедрами как сломанный чертик из табакерки.

Вейтчи громко заржал.

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха, бедный Ронни, ха-ха-ха-ха, просто нереальный. Дениз, ты такая скотина, что ха-ха-ха-ха.

— Какое же это чудовище, — надул губы Дениз и нахально подмигнул нам, — но он будет даже больше с эрекцией. Давайте посмотрим, смогу ли я вдохнуть немного жизни в бедного старого Ронни.

Он начал сосать его член. Вейтчи и я искали на лице Ронни признаки одобрения, признаки наслаждения, но мне оно казалось мертвым. Затем Вейтчи вытащил фломастер и нарисовал очки и гитлеровские усики на его физиономии.

— Боже мой, — я повернулся к Пенмэну, — я втаскиваю этого урода в такси и везу его сюда, чтобы за ним приглядели. Не могу оставить его в пабе в таком состоянии, подумал я. Я отвезу его к Вейтчи и ему там будет хорошо.

— Да, типично для вас, мудаков, — фыркнул Пенмэн и вытащил свернутую трубочкой купюру из своего носа. Он заметил, что к ней прилипло немного кокса и слизал его. — Как поживаешь по-любому в эти дни? — спросил он меня.

— Дерьмово, — сказал я ему. — Довольно забавно, старый, но мне этим летом будет не хватать парков, понимаешь? Не должен был я херить эту работу. Давало мне время писать песни, для группы и все такое, понимаешь?

Некоторые из нас подумывали о том, чтобы организовать группу. Вот это было дело по мне; играть в группе.

— Ну, а я внес мое имя на уборку мусорных баков на все это лето. Врубаешься? Департамент Очистки, понятно?

— Да, понимаю, — отозвался я.

Для меня такая работа будет перебором — слишком много людей вокруг. Недостаточно времени, чтобы думать, чтобы находиться в согласии с самим собой, чтобы просто наслаждаться уединением. Не так, как в парках.

Денизу с членом Ронни не повезло. Этот член был такой же бухой, как и все его остальное тело. Вейтчи достал Полароид и сделал несколько снимков самого процесса.

— Ему бы хотелось сначала услышать объяснение в любви, Дениз, прошепчи ему немного ласковых пустяков в ухо, — советовал Пенмэн.

Дениз вытянул губы и сказал:

— Пойми, Пенмэн, ты же знаешь, что все объяснения я приберег только для тебя. Ты, что, думаешь, я — шлюха или что-то в этом роде?

Пенмэн улыбнулся, поднялся и взмахом руки пригласил меня к двери. Мы прошли в спальню. Он склонился над комодом, достал коробку и открыл ее. В ней лежал пластиковый пакет, полный таблеток.

— Экстази? — спросил я.

— Сноуболлы, — кивнул он, улыбаясь. — Сколько ты можешь взять у меня?

— Ну, я смогу взять сорок без напряга. Дело в том, что у меня нет столько бабок вперед.

— Неважно, — сказал он, отсчитывая их и складывая в маленький пакетик. — Отдашь, когда сможешь. Я только хочу десятку за одну. Они легко пойдут за пятнашку, восемнадцать, если ты сохранишь их до той недели, когда будет вечеринка в Rezurrection. Потом сочтемся. Вейтчи нервничает из-за того количества, что я прячу здесь.

— Один вопрос, Пенмэн. Почему ты всегда заныкиваешь наркоту у Вейтчи?

— Вейтчи совсем безумец; и он единственный чувак, позволяющий мне такое. Я не собираюсь держать ее в моей квартире, просекаешь расклад?

Вполне логично. Несколько минут спустя нас в спальне достигли возбужденные вопли Дениза.

— Брай-ааааан! Пеееен-мэээн!

Я вернулся в гостиную и обнаружил Дениза и Вейтчи с широко расставленными ногами на диване, сидящими друг против друга. Они вытащили свои члены, оба с эрекцией. Ронни все еще валялся без сознания, его голова покоилась на спинке дивана. Дениз и Вейтчи тыкали своими эрегированными хуями ему в уши.

— Камера, — прошипел Дениз, — сними нас!

— Это будет классика, твою мать, ха-ха-ха, — ржал Вейтчи.

Я поднял камеру и встал в позе фотографа.

— Где эта чертова кнопка? — спросил я.

— Наверху, — возбужденно выкрикнул Дениз, — нажми эту чертову кнопку наверху! И не закрывай объектив своими грязными пальцами, безмозглый псих!

Я сделал пару снимков, которые неплохо получились. Они действительно отразили личности трех вовлеченных в дело чуваков. В этом-то, несомненно, и состоит искусство портретной фотографии.

Мы передавали по кругу снимки, посмеялись немного, затем Дениз сказал:

— Мне нужно больше кокса. Осталось там еще этого долбанного кокаина?

— Нет, старый, все закончилось, типа, — ответил Вейтчи.

— Мог бы достать еще побольше, Вейтчи, — сказал Пенмэн.

Мы с ним вдвоем приняли по половинке экстази, но больше кокса было бы кстати.

— Полагаю, я смог бы прошвырнуться на тачке к Энди Лоутону, — согласился Вейтчи.

Это казалось подходяще. Мы снабдили Вейтчи немного наличными и он оставил нас одних в квартире.

Через некоторое время мне наскучило смотрение телевизора.

— Есть тут, блядь, пиво в этой дыре? — спросил я.

— Ты только что принял половинку эки. Тебя, что, еще не зацепило?

Меня ни хуя не зацепило это экстази. Хотя, я делал вид, что зацепило. Это решающий момент, когда надо думать позитивно в подобных случаях.

— Да, похоже на то, но приход довольно мягкий, типа. Врубите какое-нибудь техно. И вырубите это дерьмо по телевизору, убивает искусство чертова разговора.

Мы перепахали вдоль и поперек коллекцию пластинок и кассет Вейтчи. Я никогда еще не видел так много дерьма.

— Да это охуительный мусор. Чуваку надо сломать его чертову челюсть за то, что он держит такое говно. Вообще ни хуя стоящего хауса, — простонал Пенмэн.

— Некоторое из этого совсем неплохо, — высказался Дениз.

— Этот мудак застрял в говеном диско восьмидесятых, — с горечью сказал Пенмэн. — Он просто охуенная задница. Он всегда был задницей, и ей и останется.

— Да ладно тебе, Пенмэн, — вставил я. — Перестань перемалывать кости чуваку. Именно его гостеприимством мы здесь наслаждаемся.

— Да, Пенмэн, ты иногда бываешь такой сукой, — заметил Дениз, осторожно целуя его в щеку. — Кто виноват, что у тебя плохое настроение?

— Ладно, я собираюсь вдарить по пиву, — сказал я. И с этими словами меня начало колбасить. Что за чертова трата времени торчать здесь, а не в клубе, с таким расколбасом!

— Не принимай алкоголь с этим твоим экстази, — посоветовал Дениз.

— Ты не можешь пить, если его принимаешь, — жеманно продолжил он, напустив на себя умный вид, — херит весь эффект.

— Это миф, — возразил я.

— Опана, да ты бы послушал себя, Брайан! Помнишь тогда в The Pure, когда ты сказал мне: «Ты безумен, что пьешь, бухло и экстази несовместимо». Ты просто ломаешь себе весь кайф, — запротестовал Дениз.

— Да, но это когда ты пытаешься танцевать помимо прочего. Обезвоживание и все такое. Если ты просто хочешь догнаться, то это вообще не имеет значения. И кроме того, я пил Beck"s почти весь день.

— А я больше не коснусь снова бухла, вообще в жизни не коснусь. И уж точно не буду принимать никакое экстази, пока не разрулю ситуацию с коксом. Ты должен выбрать один наркотик и не смешивать его. Вот тот урок, который я вызубрил наизусть. На прошлой неделе я так перебрал, что у меня едва моча из головы не полилась. Я залил в себя восемь Beck"s и шесть Diamond Whites. Какой-то чувак подошел ко мне и дал марку кислоты. Затем этот псих клеил меня в «Пеликане», так что я просто повернулся и сказал: «Хары меня донимать, мужик, совсем заебал!» В любом случае я стал настоящим параноиком и закончил день в Сити Кафе. Помнишь ту готическую биксу с резкими чертами лица?

— Это та, которая раньше шаталась с Мойрой? — спросил я.

— Так и есть.

— Мойра? Ты же ебал ее, да? — спросил Пенмэн.

— По-любому, — резко рявкнул Дениз, раздраженный нашими прерываниями и дигрессиями, — эта чувиха действительно довела меня до исступления, старый. Я отправился с этой хабалкой к ней домой, и она сказала, что у нее есть немного шмали. Затем она начала спрашивать меня про мою сексуальность, понимаешь, о том, как тебе нравится перейти на другую сторону, вся эта пустая несусветная чушь, с которой выступают с мужчиной хабалки, понимаешь? Я имею в виду, как будто я никогда раньше не трахал биксу! Глупая маленькая шлюха!

— Так ты вставил ей? — спросил Пенмэн.

— Подожди, подожди минутку, — вмешался я. Мне было неприятно прерывать Дениза на самом разгоне, но что-то в этой байке доставляло мне беспокойство. Мне надо было кое-что прояснить. — Давай-те ка точно все установим. Мы говорим о той биксе, которая шатается с Мойрой и Тришией. Олли, или какая-то глупость типа этого, я не прав?

— Это она! — воскликнул Дениз.

— Серьги с серпом и молотом? В каком-то, типа, Сталинистском трипе?

— Это ты точно подметил, — сказал Дениз. — Так что я трахаю ее, типа, в пизду и все такое, — продолжал он, поднявшись и делая театральные движения тазом. — Она не сняла с рук такие длинные черные перчатки, как глупая маленькая блядь, и все орала: «О, КАК ЭТО ЧУДЕСНО.... ЭТО ВОЛШЕБНО... ТРАХАЙ МЕНЯ СИЛЬНЕЕ», и тому подобное. Затем она кончила и я начал думать о Хатчи из Чэппса, этом большом ебаном куске мяса, с которым я круизировал столько лет, и кончил наконец. Затем эта глупая блядь повернулась и сказала мне кокетливо так: «Это же было нечто, совсем не так, как с мужчинами». Словно она ожидала, что я выброшу прочь тюбик вазелина и побегу в Сент-Джеймский Центр за чертовым обручальным кольцом! Ну, мне пришлось привести ее в чувство; я сказал ей, что это даже не было так охуенно хорошо, как неудачный онанизм, что с ней мне пришлось использовать больше мое воображение, и представлять себе, как я трахаю кого-то другого вместо нее. Она вся расплакалась и сказала мне убираться. Ну а я просто говорю: «Да не беспокойся ты, цыпа, я ухожу».

Да, это была неприятная история. Я помню, как меня отшила эта бикса. Я думаю, это произошло в Сити Кафе, но может это случилось и в Уилки Хаусе. Я видел ее несколько раз в 9Cs, даже однажды в The Pure. И когда я улыбался Денизу, фантомная дрожь от отказа этой женщины пронеслась сквозь меня, взорвав ту внутреннюю осыпающуюся дамбу самоуважения, редко испытываемого моими друзьями. Тем не менее, я умерил это ощущение при мысли о ее унижении в лапах Дениза. Признание самого факта восхитительного возмездия сопровождалось смутным чувством вины. Вот в этом-то и заключается смысл быть живым, испытывать все эти охуительные ощущения. Ты обязательно должен испытывать их; когда прекращаешь их испытывать, то берегись.

Господи, этот проклятый телик нестерпимо скучный, и в холодильнике осталось только две банки мочи МакЭванс! Я не мог заставить себя смотреть это дерьмо.

— Где этот мудацкий Вейтчи? — вырыгнулся я, собственно ни к кому не обращаясь. Министр финансов Норман Ламонт появился на экране.

— Хотел бы я убить этого идиота, если только он уже не сдох, — проворчал Дениз.

Я почувствовал очередной приход от экстази, поднялся и начал танцевать. Я, впрочем, не смог бы удержать эту волну; не было больше никаких стимуляторов. Я сильно захотел закинуться еще одной таблеткой и отправиться в «Цитрус» или 9Cs.

— Этот урод, — сказал я, указывая на Ронни, все еще дрыхнувшего со своим отвислым хуем, свисающим из его штанов как какая-то мертвая сюрреалистическая змея, — опять в своем репертуаре — чертова обуза. Тащишь на себе этого бздуна, а он валяется в полном отрубе по всей квартире.

В приступе гнева я стащил Ронни с дивана на пол. Он вызвал во мне прилив омерзения этими своими глупыми очками и усиками.

— Ему и на полу будет хорошо, освободиться место на диване. Он слишком пьян, чтобы заметить разницу.

Мы втроем уселись на диван, используя Ронни как скамеечку для ног. Он был мертв для окружающего мира. Мы по-прежнему изнывали от скуки, так что я поднялся, принес с кухни немного муки и высыпал ее на Ронни. На мгновение я затаил дыхание, узрев в коротком флэшбэке кислотного стиля Слепака, лежащего в снегу.

— Эй, — загоготал Пенмэн, чуть не обосравшись от смеха, — ты бы лучше поберег ковер бедного Вейтчи.

— Это всего лишь мука, — сказал я, но тут уже Дениз отправился на кухню, вернулся с несколькими яйцами и начал разбивать их, выливая на распростертую фигуру Ронни.

Это был сигнал к всеобщему безумию напополам с коллективной истерией. Мы пошли на кухню и обыскали ее. Затем мы начали систематически покрывать Ронни всевозможной пищей, моющей жидкостью и порошком, всем, что только смогли найти.

Когда мы закончили, он был покрыт почти полностью серо-белой, гнуснейшего вида грязью, частично расцвеченной местами оранжевыми бобами, яичным желтком и зеленой моющей жидкостью. Пенмэн, вернувшись с кухни, высыпал на него содержимое мусорного ведра.

Я же вытряхнул на него пару полных пепельниц. Слякотная грязная жижа стекала с него на уродливый красный ковер. Ронни по-прежнему не просыпался. Затем Дениз высрал на его лицо огромную, дымящуюся какашку. К этому времени я уже боялся за свое собственное здоровье. У меня начались судороги, в боку покалывало от неистового хохота, а Пенмэн почти потерял от него сознание.

Мы сделали еще больше фотографий. Я почувствовал тошноту, учитывая все это месиво и выпитое мной, и блеванул на неузнаваемое лицо Ронни и его грудь. Он выглядел как холмик бактериальной грязи, высыпанной из септического бака; комок классических отходов; переполненную муниципальную свалку.

Мы смеялись до упаду, но тут наш адреналин одновременно пошел на спад, когда мы снова критически осмотрели Ронни.

— Вашу мать, — начал я. — На что мы похожи! Как же это безумно!

— Вейтчи страшно разозлится на нас. Его ковру пиздец, — продолжил Дениз.

Пенмэн выглядел немного встревоженным.

— Да уж этот Ронни. Рон — настоящий псих. В тот раз в Burnt Post он таскал с собой нож. Ты никогда не знаешь, чего ожидать от чувака, который бухой или обдолбанный все время, и что он выкинет, если у него в кармане перо.

Истинная правда.

— Давайте съебывать, — предложил я. — Оставим немного денег для Вейтчи и Рона. Они могут привести себя в порядок.

Никто не выдвинул никаких сильных аргументов за то, чтобы остаться и слушать музыку. Мы вышли на улицу и поехали в Толкросс на такси. Мы очень сильно надрались, но все еще думали о том, чтобы рискнуть и попытаться попасть в клуб «Цитрус», когда в паб вошел Вейтчи. К нашему удивлению он воспринял эту выходку нормально, безусловно лучше, чем Ронни.

Вейтчи выглядел по-настоящему прибитым, и одновременно ошеломленным всей этой ситуацией.

— Я никогда в жизни не видел кого-то, кто бы так выглядел. Это было просто чудовищно безумно. Я потерял дар речи, когда вошел в квартиру и включил свет. Я застелил пол какими-то старыми газетами на всем пути в ванную. А потом было безумие, когда Ронни проснулся. Он орал: «Ебаные ублюдки! Долбанные мудаки! Какая-то тварь умрет, блядь, за это!» Затем он поплелся в душ, залез в него типа в одежде, и долго там мылся. Потом вышел мокрый и сказал: «Я ухожу домой».

Я поглядел на Дениза и Пенмэна. Иногда друзья самые последние люди, которым можно доверять.

— Ты достал кокса? — спросил Дениз Вейтчи.

— Нет, только это, — сказал он, вытаскивая из кармана какие-то капсулы.

— Экстази? — встрял Пенмэн. — Экстази никто не хочет. У нас до хрена этого чертова экстази, глупый мудак.

— Нет, это кетамин. Особый К, типа. Понял?

— Я к нему не притронусь, — передернуло Дениза.

Пенмэн взглянул на меня.

— Я в игре, — сказал он.

— И я за компанию, — согласился я. — Просто в качестве эксперимента.

Мы закинулись каждый по одной, за исключением Дениза, но не прошло и нескольких минут, как он стал умолять Вейтчи угостить и его. Я начал чувствовать дикую тяжесть и усталость. Мы все несли какой-то бред.

А следующее, что я помню, это как я танцую в одиночестве в Мидоузе в пять утра в воскресенье.

8

ПАРАНОЙЯ

Я размышлял о своей жизни, а это всегда чрезвычайно глупое занятие. Причина заключается в том, что есть некоторые вещи совершенно невыносимые для размышления, и если ты пытаешься думать о них, то они портят тебе настроение даже еще больше.

Я слышу, как мой отец кричит мне.

— БРАЙАН! ПОДНИМАЙСЯ! ДАВАЙ! ШЕВЕЛИСЬ!

— Да, сейчас иду.

Спорить бесполезно и бессмысленно. Я должен пройти собеседование. И раз мой старик решил, что я должен подняться, тогда его уже не заткнуть.

Я утомленно поднялся. Дерек в своей постели возвращался к жизни.

— Ты не работаешь сегодня? — спросил я его.

— Нет. Выходной.

Карьера Дерека продвигалась успешно. Планирует сдать экзамен на Старшего Администратора Госслужбы, или, наверное, уже сдал его. Я не знаю. Детали заурядной деятельности представителей рабочего класса никогда не привлекали слишком большого внимания у праздного человека.

— Ты помнишь маму, Дерек? — я не мог поверить, что спросил его прямо так в лоб.

— Да, конечно, я помню.

— Тебе же было только шесть, когда она ушла.

— Все еще помню ее, типа.

— Ну... я имею в виду, что прошло очень много времени с тех пор, как ты говорил об этом... Я полагаю, то есть с тех пор как мы говорили об этом.

— Да здесь вообще не о чем разговаривать, — фыркнул он. — Она ушла, мы остались.

Мне не понравилось это наплевательское отношение, и мне стало интересно, пытался ли он скрыть что-то, и если да, тогда что именно. Я предположил, что разгадка кроется в том, что Дерек немного туповат. И именно поэтому сдал экзамен на Старшего Администратора Госслужбы.

Внизу наш отец приготовил тарелку с тостами и чай.

— Ты снова был в каком-то скверном состоянии прошлой ночью, — недовольно сказал он.

На самом деле я не был в каком-то состоянии. Я был слегка пьян. Рокси, Сидни и я взломали лавчонку в Корсторфине и украли до фига сладостей и табака. Нам удалось сплавить часть шурину Рокса, владевшему фургоном для развозки мороженого. Затем мы немного выпили. Я знаю, что не был в каком-то состоянии, потому что если бы я в нем был, то не пришел бы домой.

— Только несколько пинт, — задумчиво пробормотал я.

— Если ты хочешь, чтобы от тебя была хоть какая-то польза, обойди район со мной и Нормой собрать подписи для этой петиции.

Почему же я об этом сейчас не подумал? Глубокая мысль. Меня только распнут на хуй, вот и все. Довольно плохо, что он пытается сделать так, чтобы меня убили из-за его глупой бессмысленной деятельности, теперь же он хочет, чтобы я сам нажал на чертов спусковой крючок.

— Я бы с радостью, пап, ну может быть в какой-нибудь другой раз, да? Просто сегодня все это дерьмо с собеседованием. Затем я должен обойти Центр по Трудоустройству. Как там дела с твоей кампанией?

— Мы ходили на прием к этому проклятому члену муниципального совета. Вот уж кто совершенно не Лейборист. Я голосовал за Лейбористов всю мою жизнь, но никогда больше за них не проголосую, уж поверь мне.

В город я пошел пешком. Это, конечно, чертовы мили, но мне жалко платить за проезд. Я на мели. На этой безмазовой работе платят копейки в метафорическом, также как и в буквальном смысле этого слова. Я прошел собеседование. Затем я зашел к Сидни дунуть. Странно, что мне удается дружить с разными людьми, принимающими совершенно разные наркотики.

Алкоголь: КУРС, Рокси, Сидни, Большой Монкриф.

Не связанные с опиатами нелегальные наркотики (спид, кислота, экстази, и.т.д.): Вейтчи, Дениз, Пенмэн.

Опиаты: Суонни, Рэйми, Спад.

Но какими бы ни были наркотики, рядом всегда оказывался Ронни. Этот урод — епитимья за то, что я... за какое-то преступление, совершенное в прошлой жизни.

Этим днем я встретил Пенмэна, совершенно охуевшего от наркоты, на которой он висел весь уикэнд. Его глаза были мутные и красные. Мы закинулись кислотой. В понедельник днем закинулись микродотом (микродот — капсула с жидкой кислотой. — прим.перев.). Это сильная штука и все такое.

— Ты знаешь свою проблему, старый? — спросил он меня с выражением на лице, приведшим меня в замешательство.

— Ну, — протянул я, — я не знаю, есть ли у меня хоть одна...

— Вот, старый, ты наглядно это для меня и проиллюстрировал. Ты только что обеспечил меня своими словами, как бы так выразится, графическим изображением того, что я имел в виду, понимаешь?

— Что ты хочешь сказать? — спросил я немного раздраженно.

— Только не злись, дружище. Это дружеский треп. Я только начал говорить так, потому что ты и я совсем улетели. Понятно?

— Понятно, — согласился я, переполняемый неловкостью. Я не выспался, а когда я не выспался, то всегда становлюсь параноиком. И параноиком меня делают не наркотики, а отсутствие сна. Наркотики лишь делают для меня затруднительным заснуть, так что они лишь косвенно ответственны. Если бы я только смог достать что-то, что могло заставить меня заснуть.

— Это дерьмо «я не знаю, есть ли у меня вообще проблемы», — глумился Пенмэн. — У нас у всех есть проблемы. У каждого чувака в этом баре есть проблемы. — Он обвел рукой убогий паб.

Непросто опровергнуть такое заявление: «У каждого чувака в этом мире есть проблемы».

— Это не такой уж показательный пример, — сказал я, но он тут же ухватился за мою фразу и прервал меня.

— Ну вот ты начинаешь снова: «Это не такой уж показательный пример»... — поддразнивал он меня, имитируя голос, звучавший больше как у Дениза, чем мой собственный. — Говорю тебе, дружище, ты свой в доску, но все же во многом умник. Дело в том, что каждый начинает умничать в то или иное время. Затем умник начинает действовать людям на нервы, доставать их. И умнику затыкают пасть. Вот таким образом все и происходит.

Я сидел ошеломленный.

— Теперь я не говорю, что ты, типа, перешел эту черту. Я пытаюсь сказать только, что лишь немногие чуваки могут пользоваться безнаказанностью, в отличие от остальных.

— Что ты имеешь в виду?

— Возьмем Дениза к примеру. Все знают, кто он такой. Так что ему сходит с рук то, что не сошло бы мне и тебе. Хотя однажды он зайдет слишком далеко и тогда...

Теперь меня действительно охватила паранойя. Никогда еще раньше Пенмэн так со мной не говорил.

— А кто-нибудь говорил с тобой обо мне?

— Послушай, дружище, я говорю только, что ты начинаешь не улавливать вибрации, — он отхлебнул колы, и положил руку на мое плечо.

— Да я вообще не собирался думать, что я лучше, чем какой-нибудь другой чувак, — оправдывался я.

— Послушай, дружище, не надо все это воспринимать близко к сердцу. Я лишь говорящие часы. Понятно? — он слегка покачал головой, затем обхватил ее ладонями. — Ты слушай, — раздраженно выдохнул он, — забудь, что я сказал, это все кислота.

— Нет, но ты посмотри, и каков расклад? И что говорят твои часы?

— Забудь.

— Нет, давай же, я хочу знать. Какой чертов расклад?

— Я сказал, забудь. Я в неисправности, понял?

В глазах Пенмэна была тяжесть, тогда как я чувствовал себя комфортно, доставая его.

— Да, это проклятая кислота, старый... — наконец согласился я.

— Да, это так, — поддакнул он, но в нем было заметна какая-то подлянка, тревожный уровень. Я чувствовал себя так, словно я сейчас расплачусь и начну молить: «ПОЖАЛУЙСТА, БУДЬ ЛАСКОВ СО МНОЙ».

Пенмэн совсем заебал мне голову. Пенмэн и кислота. Когда меня начало отпускать, я вернулся на квартиру отца и поднялся в мою комнату. Я лежал на кровати, критически осмысляя свою жизнь с жестокой брутальностью самоотвращения. Никакой работы, никаких квалификаций, за исключением степени с отличием по английскому и искусству, никаких теперь романтических привязанностей, потому что она ушла и наверняка не вернется, приятели, которые только терпят меня. Перспективы довольно хуевые и мрачные. Да, у меня была определенная отработанная социальная оживленность, но вера в самого себя, ведшая меня перед лицом всего этого всеподавляющего факта в извращенном смысле, теперь улетучивалась с дикой скоростью. Пенмэн написал мне эпитафию: УМНИК. Никто не любит умников; а у умника, соучастника в убийстве, действительно есть настоящие проблемы.

Это могли быть наркотики, это мог быть Слепак, или я сам мог сойти с ума, но положение скверное. Когда я садился на автобус или заходил в паб, люди, заметив меня, прекращали говорить. В автобусе рядом со мной никто не садился. Я самый последний человек, с которым кто-то сядет рядом. Неужели я пахну? Я думаю, что действительно чем-то пахну. Я принюхался к моей одежде, подмышкам, промежности. Я принял душ. Или же я уродлив? Я долгое время смотрел на себя в зеркало. Я уродлив. И еще того хуже, я — абсолютно непримечательный. Совершенное пустое невыразительное лицо, в нем никакого характера. Я должен был выбраться куда-то, так что я отправился к Рокси.

— Эта ситуация со Слепаком не выходит у меня из головы, старый, — заявил я ему. — Ты понимаешь, насколько она заебала?

— Это наркотики спалили твою голову, — ответил он с издевкой, — оставь их в покое и сохраняй спокойствие, глупый урод.

— Я может поеду в Лондон на какое-то время. От этого места меня чертовски потряхивает. На улицах какие-то обдолбанные люди, старый. Ты идешь домой, а любой козел с наглухо слетевшей башней может таскать с собой нож. И с твоей жизнью может быть запросто покончено. Или чувак, получающий в клинике анализ на СПИД: «Ваш анализ дал позитивную реакцию». И что ему остается терять? Он может просто прыгнуть в машину и переехать тебя.

— Чушь собачья.

— И посмотри на Слепака. Это случилось с ним! Мы это сделали с ним! Это может случиться с нами. Справедливость и все такое.

Я дрожал, мои зубы стучали. В центре моего тела находилось обнаженное ядро тошнотворного страха, распространявшего токсичную дрожь по моим конечностям.

— Это все дерьмо. Ладно, то, что мы сделали со Слепаком, скажем, из ряда вон, но эта фишка с мозгом могла случиться в любое время. Это бомба замедленного действия, такого рода вещь. И она не делает нас убийцами или чем-то подобным. Этот чувак мог подняться однажды утром, зевнуть перед зеркалом и бинго! Доброй ночи, Вена. И то, что случилось так, как случилось по стечению обстоятельств, когда я вырубил этого козла, не значит ни хуя. Я все прочитал об этом дерьмовом кровоизлиянии в мозг в библиотеке. Стыдно, что так получилось со Слепаком, но это вовсе не означает, что мы должны из-за этого похерить наши жизни. И только не говори мне, что если мы сядем за решетку, то это вернет Слепака, потому что это полное дерьмо!

— Да, но... — начал я.

— Слушай сюда, Брай, — прервал меня он, агрессивно покачивая головой. — Вообще не стоит лить слезы по Слепаку. Ты же знаешь, что он был доставучий мудак. Этот урод получил бы свое в конце концов тем же образом, как я это вижу.

— Слепак мог видеть это немного по-другому, — ответил я, неожиданно осознав отвратительную иронию того, что сказал. Бедный ублюдок. Я чувствовал себя ужасно. Рокси не щадил меня.

— Слепак вообще ни хуя не видел, вот поэтому его и звали Слепаком, — сказал он, исказив свое лицо в жестокой усмешке.

И снова мне захотелось уехать. Я окружен демонами и монстрами. Мы все плохие люди. В этом мире не осталось надежды. Я вышел и побрел вдоль заброшенной железной дороги, рыдая навзрыд из-за бесполезности всего этого.

9

ПЛАСТИЧЕСКАЯ ХИРУРГИЯ

Я сижу, схватившись за лицо обеими руками; или так это кажется со стороны. Я осознаю, что вокруг меня люди, и их оскорбительные для меня вздохи свидетельствуют о том, что дела плохи. Я знаю это. Кровь течет сквозь мои пальцы и капает на деревянный пол паба равномерными каплями.

Хобо и я были когда-то близкими друзьями, и с тех пор прошло уже несколько лет. Ему не понравилось, что я цеплялся к нему с разводкой, умоляя купить мне выпить.

— Руки прочь от моего лица, твою мать, Брай, я предупреждаю тебя, мужик!

С предупреждениями я перегнул палку. Я никогда не воспринимал Хобо достаточно серьезно. Я всегда думал, что он немного позер и воображала, ошиваясь среди этих умалишенных. Держась этой компании, ты, впрочем, и сам мог стать умалишенным. Он оказался гораздо более решительным, чем я полагал. Доказав это матерными ругательствами, почти такими же сильными, как и ущерб нанесенный моему лицу. Мои клетки, мои чертовы больные, лишенные джанка клетки нестерпимо ныли. Эту неделю я рубился под герой по полной программе. Слегка заебало. Мне требовалось вычеркнуть все на хер. Абсолютно все.

Для этого потребовалось одно широкое движение кружкой. Одно движение, и вот я уже сжимаю свое лицо, а Хобо, оправдываясь, кричит об этих ебаных джанки, пристающих к нему, и выпирается из бара, когда поднимается коллективный всплеск негодования.

— Это вообще ни в какие ворота...

— Мальчик ни к кому не цеплялся...

Хобо ретировался. Я не испытывал чувства обиды, никаких мыслей о мести. В любом случае пока еще нет; Я слишком большая рыба, чтобы попасть на сковородку. Мне нужно что-то, чтобы стряхнуть эту возбужденную обезьяну с моей спины (идиома из наркосленга — имеется в виду ослабить привыкание, слезть с иглы — прим.перев.). Пусть Хобо думает, что я им одержим, вынашивая месть... это все божественная кара за Слепака, и если так, то я еще легко отделался. Я заслуживаю страдания...

Почему же она ушла?

Она ушла по той же причине, по которой тебе засветили по морде кружкой, дружище — различные проявления одной и той же причины, а именно что ты...

Кто-то тыкает в мое лицо носовым платком.

— Лучше доставить его в госпиталь, тут надо зашивать.

Женский голос. Я могу видеть по крайней мере одним глазом. Не так как бедный Сле... Нет.

Готический ангел милосердия, черные волосы, черные глаза, белое лицо... это может быть любая старая пьянь из Сити Кафе...

Я бреду вниз по дороге с ней и еще несколькими людьми, но я осознаю только ее присутствие, мое больное тело и жалящий воздух на моем лице. Господи, рана теперь чертовски болит.

— У тебя акцент Глазго? — спросил я эту милосердную готическую богиню.

Я увидел тут на ее отвороте нечто. Значок с серпом и молотом Сталинистской Готки. Той самой, которая отшила меня. Той самой, которая отпидорасила Дениза.

— Я из Эйршира, — ответила она.

— Как там Бернс сказал об Эйре: и нет прохода там от честных мужей и красивых девушек.

— Я из Солткоутса, а не Эйра.

— Солткоутс... «Метро». Хороший клуб. Хотя, невзирая на это, в него на самом деле не так часто ходят, да?

— Правда? А ты тогда откуда родом?

— Муирхаус.

— Ха! Чья бы корова мычала.

— Послушай, из дома моего отца открываются панорамные виды залива от Четвертой к Пятой. Через дорогу есть площадка для игры в гольф, прекрасный пляж в каких-то пятнадцати минутах ходьбы. Вдобавок, там весьма продвинутая библиотека, особенно достойная по биографиям знаменитых...

Потекло еще больше крови.

— Шшшш, — сказала она, — ты растягиваешь рану.

Становилось все больнее. Господи, как болит.

— Отлично! — воскликнул мальчик в травмпункте. — Это означает, что не повреждены никакие нервы. На самом деле довольно неглубокая рана. Понадобится наложить восемь швов.

Он зашил меня. Восемь ничтожных швов. Впервые я оказался прав — Хобо был слащавой жеманной размазней. Восемь швов. Я нервно засмеялся.

— Восемь швов.

Я храбрился, когда мне накладывали швы. На моей щеке они смотрелись довольно прикольно. Если повезет, они не рассосутся слишком быстро. Моему пустому невыразительному лицу необходимо немного характера. Шрам становился предметом обсуждения. Люди будут думать, что я крутой. В порядке вещей для Юла Бриннера сказать в «Великолепной Семерке»: «Вот тот парень, из-за которого у него шрамы, и о нем тебе надо беспокоиться», — он никогда не пил в «Стрелке», говнюк.

Готка сказала мне, что ее зовут Олли.

— Как в Стэне и Олли? — спросил я.

— О, это очень клево. Никто никогда раньше об этом даже не думал, — сказала она с сарказмом на язычке. — На самом деле, это сокращенное от Оливии, — терпеливо объясняла она. — Единственная знаменитая Оливия это Оливия Ньютон-Джон, а я ненавижу ее. Так что Олли.

Я мог понять ее. Должно быть совсем дерьмово быть готкой и ассоциироваться с Миссис Нейтронная Бомба.

— Что насчет Оливии Де Хэвилленд? — снова спросил я.

— Кто?

— Она была кинозвездой.

— До моего рождения, я уверена.

— И моего тоже. Просто мой старик страстно ей увлекался. Раньше говорил, что моя мать ее двойник.

Я заметил скуку, облачком промелькнувшее на ее лице. Почему же она помогла мне?

— Да, спасибо, что помогла мне, — сказал я.

— Этот ублюдок Хобо. Я ненавижу эту толпу. Форрестера и всю эту свору. Ты знаешь, что Форрестер изнасиловал Лиз Хэмилтон? Он, блядь, изнасиловал ее! — прошипела она. Олли ненавидела человека, бывшего другом другого человека, оскорбившего меня.

— Послушай, ты знаешь кого-нибудь, кто может достать мне немного транков?

— Не-а! Я ни за что их не коснусь!

Мне все-таки требовалось немного для расслабона.

— Можно я от тебя позвоню?

Мы пошли к ней и я лег на кровать, натянутый как струна. Я пытался позвонить Ронни, но он куда-то испарился. Его мать не видела его несколько недель и казалась полностью равнодушной к его возможному местопребыванию.

Олли, в конце концов, выцепила чувака по имени Пол, который зашел к ней и принес мне валиума. Я проглотил несколько таблеток, а до этого дунул шмали. Он ушел и Олли и я отправились в постель. Хотя я не смог трахнуть ее, потому что чувствовал себя слишком больным. У меня была эрекция, но мысль о наших телах соединенных вместе ужаснула меня. Я подождал, пока она не заснет, и подрочил над ней, выплеснув малафью у ее спины.

На следующее утро мы неплохо поеблись. Все-таки клево заниматься сексом. У нее было тело кожа да кости, и это своего рода терапия. Позволила заработать всему организму. Днем мы сделали это сбоку на диване, так чтобы я смог наблюдать за результатами футбольных матчей, появлявшихся на видеодисплее. Я был счастлив.

5.40

ПРЕМ Манчестер Сити 1 Ноттингэм Форрест 0

Д2 Болтон 3 Джиллнгэм 1

— О, это чудесно, крошка... по-настоящему охуительно прекрасно...

Д1 Ньюкасл 4 Портсмут 1

ШД1 Кауденбиф0 Рэйф Роверс 4

Д3 Барнет 2 Колчестер 2

ШПЛ Абердин 6 (Шесть)*

— Ох, детка... я кончаю... я кончаю... — начал вопить я.

— Подожди, подожди... — извивалась и дергалась она.

5.41

ШПЛ Абердин (шесть) Харт оф Мидофиэн 2

— Да, сладкая! Да! Господи боже, я не могу больше сдерживаться....

— АААААХХХХ, БРАЙАН, Я КОНЧАЮ... О БОЖЕ!

Д2 Оксфорд Юнайтед 2 Бристоль Сити 1

ПРЕМ Уимблдон 1 Тоттенхэм Хотспур 1

ПРЕМ Челси 2 Эвертон 1

— Я буду держать темп, крошка, и ты снова придешь в ту же гавань.

— О Господи, Брайан, продолжай трахать меня.

— Зови меня просто Брай, малышка, это все очень просто...

5.42

ШД2 Арброэф 3 Стенхаусмуир 0

Д2 Сауфенд Юнайтед0 Йорк Сити 0

... для Брая. Когда я вернусь на свой уровень, то могу трахаться всю ночь...

ШПЛ Хиберниан 3*

...оох ООХ ООООХХХ ОООХХХХ

ШПЛ Хиберниан 3 Сент-Джонстон 1.

.... ААААРРРРХХХХ!!! НУ ТЫ И ЕБАРЬ!

Господи, лед тронулся. Как же это было хорошо! Слава, слава, Хи-биз.

Этим вечером мы поели в китайской закусочной и смотрели игровые шоу по ящику. Это было то, что мне нужно. Релаксация.

Что мне нужно.

А что ей нужно?

Она заботилась обо мне. Доброта это все, что мне требовалось. А что она с этого имела? Наверное, некоторые люди по сути своей хорошие и добрые. Я подумал о ней и о Денизе. О том случае, когда она отшила меня.

— Почему та меня послала в тот раз?

— Ты был невменяемый и абсолютно несносный, — ответила она. — Просто-на-самом-деле-настолько-чертовски-скучный...

Я посчитал, что это вполне достойная причина.

Она не обрадовалась, когда я упомянул Дениза.

— Я ненавижу этого больного маленького ублюдка. Долбанный мерзкий пидор. Он говорил, что я с ним выступала. Да зачем мне вообще понадобился педик? Я не какая-то чертова хабалка. Ему надо вылечить себе мозги, этому грязному ничтожному хую. Что, как он думает, он пытается доказать, рассказывая такое дерьмо?

Я решил опустить тему. Мое лицо было натянутое и онемелое. Это была болезненная, а не комфортная, онемелость. Она ощущалась так, как будто была сделана из чудовищно обгоревшей на солнце ткани, грубо затянутой целлофаном. Впрочем, было еще хуже. Да, теперь в моем лице определенно появилось гораздо больше характера, и да, оно могло стать занимательной темой для беседы. Здесь была также надежда на симпатию. Равновесие в природе, чтобы не вышло, все к лучшему.

10

МОЛОДЫЕ ПЕДИКИ

Я попытался умерить прием алкоголя и наркотиков, так чтобы я смог отоспаться и испытывать меньше паранойи. Мой старый приятель Донни Армстронг зашел к нам повидать моего отца. Они спорили о политике. Как революционер, Донни намеревался согнать неприкаянную молодежь в общественные группы (нечто подобное пытался сотворить и мой отец), и попытаться новообратить их во вполне оперившуюся революционную политическую партию.

— Кто-то изрядно тебя отделал, как катком проехал, старый, — заметил Донни.

— Видел бы ты моего обидчика, — сказал я, нахохлившийся, как бойцовый петух. У моего обидчика, Хобо, лицо напоминает напудренную задницу ребенка и наверняка он чрезвычайно озабочен перспективой моей мести (а я ведь все-таки не выгляжу слишком крутым), когда континентальные большие шишки снова предстанут на Хертс, открывая европейский сезон.

Взгляды моего старика доставляли ему нескрываемое раздражение. Переубедить его не удалось и здесь Донни пришлось признать поражение. Из-за двери неожиданно высунулась голова Нормы и отец под благовидным предлогом улизнул с лукавым выражением на лице. Донни переключил свое внимание на меня, пытаясь рекрутировать в свою «партию».

— Ты не сможешь скользить по поверхности социальной реальности всю свою жизнь, — заявил он.

Его слова повергли меня в депрессию; революционер подразумевал следующее: «Ты не сможешь умничать всю свою жизнь».

Ответ, согласно Донни, заключался в построении революционной партии. Это делается путем усиления политической активности на рабочих мечтах и в муниципальных округах по месту жительства в ответ на постоянное угнетение. Я спросил его, насколько эффективно, по его ощущению, это будет происходить и может ли сборище студентов, социальных работников, журналистов и учителей, которые составят основу его партии, достойно представлять профиль пролетариата.

— Все определяет энтузиазм, старый, хотя сейчас и экономический спад, — сказал он так, как будто этим все и объяснялось.

— И как, тем не менее, получится, что твои активисты окажутся в состоянии привлечь к себе обычную молодежь, когда ты рассчитываешь собрать вместе всех этих представителей среднего класса?

— Послушай, старый, я не собираюсь отшлаковывать активистов, потому что в левом движении достаточно сектантства, но...

Он с жаром пустился в долгое и злое обличение политики и персоналий активистов Шотландских Лейбористов. Я размышлял над тем, что же я могу сделать, действительно сделать для освобождения трудящихся в этой стране, когда им зажали рот богатые, и они ввергнуты в политическое бездействие рабским доверием к реакционной, отживающей свой век и по-прежнему несостоятельной на выборах Лейбористской партии? Ответ отдавался эхом: «Ни хуя». Вставать рано утром, чтобы продать пару газет в торговом центре, не входит в мое представление о лучшем отдыхе после рейва. Когда такие люди, как Пенмэн, Дениз, Вейтчи и Рокси будут готовы вступить в партию, тогда и я буду готов. Проблема в том, что в такого рода делах вертится слишком много типов, похожих на Слепака, да упокоит Господь его душу. Я думаю, что продолжу зависать на наркотиках, чтобы держаться на плаву в долгую, темную ночь позднего капитализма.

Донни все говорил, и мы оба абсолютно истощили свои аргументы. Хотя он выглядел здоровее и счастливее меня. Он обладал горячностью энтузиаста. Вовлечение в процесс политической борьбы могло, разумеется, стать довольно освободительно само по себе, безотносительно результатов, которые она приносит или даже не приносит. Я размышлял над этим еще целый час, когда явился Ронни. Я не видел его с того прискорбного инцидента прошлым уикэндом.

Он слегка коснулся моих швов и улыбнулся с вялым сочувствием. Затем закрыл глаза и поводил пальцем в воздухе.

— Рон, старина, мне действительно жаль насчет того вечера... — начал я, но он поднес палец к своим губам и медленно замотал головой. Шатаясь, он проковылял через прихожую в гостиную. Сидя на диване он напоминал американскую теплоулавливающую ракету, пущенную в Багдадский приют для сирот. Ох уж этот славный Ронни.

— Убился транками, Рон?

Он снова медленно покачал головой и тяжело выдохнул сквозь крепко сжатые губы. Я включил видео и он задремал. Я поставил вторую кассету и сам заснул на середине фильма. Я почувствовал тычок в свою ступню, открыл глаза и увидел, что Ронни уходит. Он медленно поднял большой палец вверх, что-то пробормотал и растворился в ночи.

Вошел Дерек.

— Где папа? — спросил он.

— Не уверен. Он вроде пошел с Нормой наверх.

Дерек вытаращил глаза и удалился.

Я побрел в кровать.

На следующий день я договорился встретиться с Денизом в Beau Brummel.

Дениз пребывал в состоянии трансформации из одного пидорского стереотипа в другой. Я полагал, что он уже больше не производит впечатление маленького мальчика. Впрочем, ни один из нас не остался прежним. Для меня это стало очевидно, когда он вошел в Beau Brummel с парочкой молодых женоподобных педиков, выглядевших точно также, как раньше выглядел Дениз. А он, со своей стороны, в своей армейской куртке выглядел как жестокий начальник отряда бойскаутов.

— Выпивку для моего друга. Виски! — резко бросил он одному из юных педиков. Маленький хуесос немедленно бросился к стойке. Я собирался что-то сказать, потому что на самом деле мне не нравится виски, но Дениз всегда любил решать, что будет подходящим напитком для его друзей, руководствуясь своим представлением о том, как они выглядят, и я терпеть не мог портить его ощущение спектакля. Моя потребность в том, чтобы Дениз выставлял напоказ это свое ощущение, была сильнее, чем потребность в отстаивании свободы выбора при моем приеме наркотиков. В этом-то заключался пример еще более серьезной проблемы.

— Вчера днем я видел твою мать, — сообщил я ему.

— Мою маму! И как она?

— Неплохо.

— Где это было? В нашем районе?

— Нет, в городе.

— Я должен договориться с ней встретиться в городе, посидеть за чашкой чая. Мне совсем не улыбается снова оказаться в нашем районе. Чертовски депрессивно. Я люто ненавижу это место.

Дениз никогда на самом деле не подходил для возвращения туда. Слишком женственный, слишком много мании величия. Большинство людей ненавидело его за это, но именно за это я его и любил.

Один из педиков допустил ужасное нарушение правил этикета и поставил песню Блонди «Денис», с припевом «Дениз Дени». Это совершенно вывело из себя Дениза.

— КТО ПОСТАВИЛ ЭТО?! КТО?! — завопил он у музыкального автомата, подскочив от злости.

Тот самый жопализ, оправдываясь, протянул:

— Но Де-е-н-н-изззз, ты же сказал вчера вечером, что это твоя любимая песня, помнишь прошлый вечер в Chapps?

Другой мальчик со злобным наслаждением наблюдал за своим облажавшимся другом.

Дениз сжал кулаки, затем в раздражении хлопнул себя по бокам.

— ВСЕ ДЕЛО В ТОМ, ЧТО ЭТО МОЯ ЛЮБИМАЯ ПЕСНЯ! И Я ЕДИНСТВЕННЫЙ, КОМУ ДОЗВОЛЕНО СТАВИТЬ ЭТУ ЧЕРТОВУ ПЕСНЮ! ЗАРУБИ, БЛЯДЬ, ЭТО СЕБЕ НА НОСУ, СЫНОК! — кричал он, гневно мотая головой. — И не доставай меня, только не доставай меня, твою мать, — напоследок прошипел он.

Юные педики, впавшие в немилость, свалили. Дениз повернулся ко мне и сказал:

— Молодо в жопе зелено, десять к одному, что они от страха в штаны наложили.

Соблюдение такого этикета имело решающее значение для Дениза.

Все должно быть точно, как в кассе. Я помню, как несколько лет назад он дал мне чистую кассету записать одну пластинку группы The Fall.

— Запомни, — сказал он, — только не пиши список треков на вкладыше. Напиши их на отдельном листочке бумаге, а я перепишу их на вкладыш. Я делаю это по-особенному. И только я могу так делать.

Я не могу на самом деле припомнить, либо я искренне забыл, либо я сделал это намеренно, чтобы подколоть и поиздеваться над ним, но я все же переписал перечень треков на кассетный вкладыш. Позже, когда я представил ему кассету, он впал в совершенное исступление. Это было настоящее безумие.

— ЧТО ЭТО? Я ЖЕ ГОВОРИЛ ТЕБЕ, ТВОЮ МАТЬ! Я, БЛЯДЬ, ГОВОРИЛ ТЕБЕ НЕ ПИСАТЬ ИХ ВНУТРИ! — бесновался он. — ТЕПЕРЬ ОНА ИСПОРЧЕНА! ВСЯ ВЕЩЬ ТЕПЕРЬ АБСОЛЮТНО БЕСПОЛЕЗНА, ЕБАНЫЙ В РОТ!

Он разломал пленку и швырнул ее под каблук своего сапога. — ВСЕ НА ХУЙ ИСПОРЧЕНО!

Какой же напряжный этот чувак!

Мы еще немного выпили. Я не упомянул в разговоре Олли. Его педерастический жаргон в общении с молодыми парнями некоторое время забавлял. Гейская молодежь, шатавшая вокруг Chapps, Голубой Луны и Утки ненавидела Дениза. Его стереотипная пидорская манера раздражала большинство гомосексуалов. Денизу же нравилось быть ненавидимым. У нас в районе они проклинали его крайне «обабленный» выпендреж. Раньше это было забавно, забавно и смело, но теперь уже начало раздражать, так что я извинился и ушел, задавая себе вопрос, что же он собирается сказать обо мне за моей спиной.

11

ЛЮБОВЬ И ЕБЛЯ

Подруга Олли, Тина — дружелюбная, нервная, взвинченная на адреналине бикса, всегда находившаяся в движении: говоря, жуя жвачку, осматривая все и всех своими пронизывающими ястребиными глазами. На вечеринке у Сидни Олли сообщила мне в насмешливой манере школьницы:

— Ей нравится твой приятель. Ронни.

— Заткнись, — прошипела Тина, либо в самом деле смущенная, либо делавшая вид, что она смущена.

Ронни сидел на полу, глядя на рождественскую елку. Он был просто загипнотизирован ею. Он принял несколько таблеток джелли (джелли на британском сленге — транквилизатор, обычно фемазепам; в американском же сленге наоборот — таблетка амфетамина — прим.перев.). Сидни на удивление каким-то образом тоже убился транками. Он объяснил мне, что уж «слишком напрягся», когда увидел, в какую мусорную свалку превращается его квартира, и начал привносить в вечеринку «негативные вибрации», так что он принял немного транков, чтобы «смягчиться».

Затем Олли сказала мне:

— Если этот больной педик Дениз явится сюда, не смей говорить с ним! В любом случае только не тогда, когда я рядом!

Я нашел это слегка раздражающим и обидным. Ее вражда с Денизом не имела ко мне никакого отношения.

— Разумеется я должен говорить с Денизом, он — мой друг. Я, твою мать, практически вырос с Денизом. И прекрати все это гомофобное дерьмо; это абсолютный отстой.

Она тут выдала нечто, что вызвало у меня мороз по коже.

— Не удивительно, что люди говорят о тебе, дескать ты умник и выпендрежник, — прошипела она в ярости и удалилась.

— Что... кто сказал... — промычал я ей вслед, но она скрылась в кухне.

Я был слишком размякший, чтобы испытывать паранойю, но ее слова звенели в моей голове и паранойя в конце концов накатит на меня с такой же несомненностью, как ночь сменяет день. Я буду сидеть завтра у моего отца, пытаясь делать вид, что не чувствую себя больным, несчастным и ничтожным, и ее слова будут впиваться в мой организм психическими колючками, и я буду мучиться, размышляя об их смысле, безжалостно терзая самого себя. От меня много чего будет можно ожидать.

Я разговорился со Спадом Мерфи, приятелем Рэйми Эйрли. Мне нравится слушать Спада и Рэйми. Мы познакомились несколько лет тому назад, и они всегда были тогда рядом, и они по-прежнему остаются поблизости. Выжившие. От таких людей на самом деле ничему нельзя научиться, но их треп воспринимается нормально. Спад все еще сокрушался по поводу того, что его кинул много лет тому назад лучший друг. Сделка была связана с джанком и его друг скрылся со всеми деньгами, вырученными от продажи.

— Лучшие друзья, если так можно выразиться, лучшие друзья, понимаешь? Затем кореш идет и выкидывает номер, типа этого. Абсолютное кидалово, как бы так сказать. Понимаешь?

— Да, в наши дни ты не можешь доверять даже друзьям, — сказал я, и осознание этого вызвало у меня первый приступ реальной паранойи за весь день. Я коснулся пальцем моего шрама. Спасибо, блядь, Хобо; по крайней мере у меня есть конкретное подтверждение этой паранойи.

— Это же просто, скажем так, наркотики, корешок. Это ужасно, типа, но когда бы в деле не появлялись бабки, дружба спускается в унитаз, врубаешься?

Мы поболтали еще немного, затем к нам подошла слегка пьяная Тина, размахивавшая бутылкой Diamond White.

— Я вдохну огонь в твоего друга, — заявила она, вот так буквально, потом подошла к Ронни и села рядом с ним.

Следующее, что я увидел, это как они обнимались и целовались, или скорее Тина вылизывала все лицо Ронни.

— А было бы неплохо, если бы кто-то вдохнул в меня такой огонь, корешок, это было бы клево, типа, — заметил Спад.

— Нет, я разочарован в женщинах. Я бесполезен для серьезных отношений, Спад. Я эгоистичный блядун. Фишка в том, что я никогда даже и не старался этого скрывать и строить из себя кого-то еще. Возьмем тут, к примеру, Олли, — решился высказаться я.

— Эта маленькая готическая кошечка, с которой ты пришел, типа? — спросил он.

— Она разыгрывает из себя ангела. Взяла меня к себе домой после того, как я схлестнулся с этим мудаком Хобо...

— Так бы поступила хорошая женщина, корешок. Ты должен быть ей признателен, типа.

— Я уже наслушался этого. Один приличный добрый поступок и она думает, что это дает ей право говорить мне, как нужно жить. То есть: никакой наркоты, получить работу, поступить в колледж, купить какую-то одежду, не говорить с людьми, которые ей не нравятся, даже если ты и знал их всю свою долбанную жизнь... все это типичное девичье дерьмо, старый. И как же это достало!

— Да, это довольно серьезное мозгоебство, корешок. Не то, чтобы я действительно мог что-то посоветовать. Чиксы и я, типа, это своего рода масло и вода, понимаешь? Я люблю, когда мы путаемся друг с другом, общаемся, это довольно неплохо, но каким-то образом из этой смеси ничего путного никогда не выходит.

К нам снова вернулась Олли. Она обвила меня руками.

— Я хочу, чтобы мы пошли домой, — прошептала она, считая себя, наверное, Жанной Д"Арк. — Я хочу пойти домой и трахнуть тебя.

Меня передернуло от страха при этой мысли. За этот уикэнд я принял слишком много наркотиков. Ебля меня совершенно не волновала. Она просто казалось дико бессмысленной, абсолютно пустой тратой времени. Мы не испытывали по отношению друг к другу сильных чувств, мы просто расходовали наше время, ожидая, когда проявится что-то реальное. Мне не хотелось трахаться просто во имя самого процесса; мне хотелось заниматься любовью. С кем-то, кого я люблю по-настоящему. Да, разумеется, приходят такие времена, когда нужно снять сексуальное напряжение, опорожнить сумку, так сказать, но не тогда, когда ты по уши в наркотиках. Прямо как прошлым днем, когда мы трахались. Это напоминало совокупление двух скелетов. А я просто думал: «Какого хуя мы этим занимаемся?»

И еще одно беспокоило меня даже больше, чем ебля, а именно зависание у Олли целыми сутками. Мне не нравились ее друзья. Они проявляли ко мне враждебность и вели себя со мной довольно бесцеремонно, что по-настоящему, впрочем, не волновало меня. На самом деле я получал от этого удовольствие. Но вот что действительно меня заебывало, так это то, как они свысока относились к ней. Все они представляли собой типичных завсегдатаев Сити Кафе: официантки, страховые агенты, клерки в местных государственных учреждениях, бармены и т.д., которые хотели быть музыкантами, актерами, поэтами, танцорами, художниками, драматургами, кинорежиссерами, моделями, и они были одержимы своими альтернативными карьерами. Они проигрывали свои скучные пленки, декламировали свои бездарные стихи, расхаживая с важным видом как павлины, и разглагольствовали с безудержным догматизмом об искусстве, от которого они были отлучены. И дело в том, что Олли потакала этому их снисходительному отношению. Ее друзья хотели походить на кого-то еще, она же только хотела стать такой же, как они. Я допускал, что у меня отсутствуют амбиции, но все же как она могла не видеть, насколько ограничен ее кругозор. Когда я упомянул об этом, я был заклеймен как завистник и злопыхатель.

Мы начали ругаться, и я закончил тем, что остался ночью в квартире Рокси. Я рассказал ему о ее друзьях, и он сказал:

— А что ты напрягаешься, старый, ты должен прекрасно себя там чувствовать, как в своей тарелке.

Он заметил мое напряженное, обиженное выражение лица и добавил: — Ебать меня, только не говори мне, что ты сегодня обиделся. Я же только пошутил, старый.

Но я знал, что он не шутил. Или может быть я просто становлюсь параноиком. Или, возможно, нет. Я все еще был обдолбан наркотой и толком не спал целую вечность.

Как бы то ни было, я избегал Олли, насколько только возможно, пока не пришел в себя. Я попытался расслабиться у моего старика, но это было затруднительно, поскольку в доме постоянно ошивались его приятели по анти-наркотической кампании или друзья Дерека. Последние никогда похоже не пили, не принимали наркотиков и не ходили на рейвы. Им было «наплевать на все это дерьмо». Но толком они ничего больше не делали, просто сидели и валяли дурака. Дерек сдал свои экзамены на Старшего Администратора Госслужбы, но не испытывал из-за этого никакого душевного подъема, или какого-то интереса к своей карьере. Я восхищался его нигилизмом по отношению к работе, что я прекрасно понимал и разделял, но он и его друзья казалось вообще ни к чему не проявляли интереса. Все для них было дерьмо: наркотики, музыка, футбол, насилие, работа, ебля, деньги, веселье. Они производили впечатление оравы полностью изолированных инвалидов с ампутированными конечностями.

Олли доставала меня по телефону. Она была бессвязна и экспансивна, когда говорила о том, что ее друзья сделали или делают, но когда она сосредотачивалась на нас, то всегда становилась напряжной и конфронтационной. Все заканчивалось тем, что она материла меня и с шумом бросала телефонную трубку, как будто и была оскорбленной стороной.

— Женские проблемы? — смеялся мой отец. — Никогда не беги за автобусом или за женщиной. Всегда есть еще один за углом.

Да, это великая стратегия. Вот почему он никогда не имел своей дырки за четырнадцать лет с тех пор, как свалила наша мама. Вот почему однажды его наверное найдут мертвым из-за гипотермии на автобусной остановке.

Через несколько дней существования на чае, шоколадных батончиках, жареной картошке из духовки МакКейна и пиццах Престо, я почувствовал себя достаточно сильным, чтобы выбраться в город. Я прочитал биографии Дэвида Нивена и Морин Липман, обе абсолютно чудовищные. Я взял их с собой в библиотеку, и спросил библиотекаря, не может ли он придержать для меня биографию Вив Николсон. Я не хотел брать ее с собой в город, так как мог закончить день в полном отрубе и потерять ее. Кроме того, я терпеть не могу таскать с собой какие-то вещи. Он отказался, сказав, что я должен рискнуть. Я забрался в автобус и почувствовал похоть из-за вибрации мотора. Я мысленно сделал список всех женщин, с которыми я бы хотел заняться сексом. Я чувствовал себя неловко и смущенно, выйдя на остановке с эрекцией. Она спала, тем не менее, когда я стоял немного растерянный какое-то время на Уэст Энде, думая, что же делать дальше. Кража в магазине казалась возможным вариантом, и я попытался придумать, что же мне нужно из вещей, так чтобы я мог пойти в подходящий магазин, а не просто заявиться куда-то и спереть во имя того, чтобы спереть.

И тут я заметил Тину. Хорошо встретиться с кем-то случайно в городе.

— Тина! Куда путь держишь?

— Собираюсь достать что-нибудь для Ронни. У него день рождения в четверг.

Ну конечно. Я помню о дне рождения Рона. Я ему ни хера не дарил, даже открытку, но всегда помнил дату.

— Как там у вас складывается? — спросил я, поднимая брови, как я надеялся, в фривольной игривой манере.

— Нормально, — ответила она, лихорадочно жуя жвачку и вообще не глядя на меня, когда мы шли бок о бок вверх по Лофиэн Роуд, — но он все время под транками или еще чем-то. Я имею в виду, на прошлой неделе мы пошли в кино. Я заплатила за билеты. «Ущерб», такой был фильм, типа. И он просто сидел и спал все время, а я не смогла его разбудить, пока не пошли титры. Я совсем тогда заебалась и бросила его.

— Это мудро, — отозвался я.

Мне нравилась эта девушка, я сочувствовал ей. Я по-прежнему чувствовал себя немного напряженным, но мой груз, казалось, стал легче за эти последние несколько дней. Я понял причину — отсутствие Ронни. Тина сняла значительную тяжесть с моих плеч.

— И еще одно, я повела его ко мне домой вчера. А он просто вырубился на диване. Даже не сказал ни одного слова моей папе или маме. Только кивнул им и сразу задремал.

— Да, это не лучший способ произвести благоприятное впечатление, — вставил я.

— Ну, моего папу никогда по-настоящему не беспокоит так сильно, что говорят люди, но если он заподозрит наркотики, тогда он становится настоящим психом. Может быть в следующий раз ты и Олли придете с нами, так чтобы они могли видеть, что все мои друзья и Ронни не связаны с наркотиками.

Впервые за всю мою жизнь меня кто-то попросил обеспечить такое представление перед родителями. Хотя и тронутый, я был слегка насторожен и сомневался в силах Тины соблюдать правила.

— Да, но не уверен, что я — лучший человек для визита к твоим предкам. Неужели тебе Олли не рассказывала о том, как она встретила меня, и как выхаживала в то время?

— Да, но это же не было твоей ошибкой. По крайней мере, ты иногда можешь держать себя в руках, — сказала она.

Мы расстались, и я некоторое время чувствовал себя великолепно. Поразмыслив, почему же я так себя чувствую, я начал чувствовать себя ужасно. Казалось, что прием наркотиков за долгие годы сократил меня до общей суммы негативных и позитивных толчков от разных людей; большое пустое полотно, заполняемое другими. Когда бы я не пытался найти для себя более широкое определение, штамп УМНИК снова возвращался в мое сознание.

Ронни был совершенно убит, когда мы все встретились в Джорджи Долри, в баре «Устрица». Абсолютно типично для этого урода. Он держался на ногах, постоянно высовывал язык, облизывая губы, и вытаращивал глаза, словно его хватил какой-то удар. Я был немного зол, что попал в такое положение. Олли и я много трахались этим днем, и мои липкие от наших соков гениталии жутко болели. Я даже не успел помыться. Я всегда чувствовал дезориентацию после секса, всегда хотел остаться один. Мы покурили гаша, я сел на измену, и теперь все эти люди в баре словно охотились за мной.

Я ничего не сказал там, не вымолвил ни слова даже в такси по дороге в Клермистон. Тина и Олли трещали без умолку, игнорируя меня, пока Ронни тупо таращился в окно. Я услышал, как он сказал, обращаясь к водителю: «Клермистон, приятель», — хотя мы уже были на полпути. Водитель не обратил на него никакого внимания, ровно как и все остальные. Ронни продолжал шептать: «Клермистон, приятель», — и издавал сдавленные смешки между вздохами. Этот козел начал доставать меня.

— Попытайся быть цивилизованным, — прошипела мне Олли, заметив мой мрачный взгляд, когда мать Тины открыла нам дверь.

Это было затруднительно. Рон сразу же завалился на диван и замотал головой, обозревая комнату одним глазом. Я сел рядом с ним, Олли рядом со мной, а Тина уселась у наших ног. Ее отец сидел в кресле, смотря телевизор, а ее мать выставила на стол какие-то напитки и легкую закусь. Затем она села в другое кресло и закурила сигарету. Телевизор был по-прежнему включен, и лишь он, похоже, привлекал все внимание отца Тины.

— Не стесняйтесь, — пробормотал он, — мы не выносим церемоний в этом доме.

Я схватил сомосу и пару булочек с сосиской. Дурь, выкуренная с Олли после нашей сешн-ебли нестерпимо пробивала меня на жрачку.

Ронни начал клевать носом, но Тина толкнула его в бок и он, дернувшись, очнулся. Ее отец не проявлял к нам никакого интереса. Я должен был молчать в тряпочку и получать от этого удовольствие, но, похоже, взял быка за рога.

— Вторая смена, — глупо сказал я, — вот в чем проблема, да, Рон? Вторая смена. Ты похож на зомби, когда возвращаешься со второй смены.

Ронни выглядел обескураженным; на самом деле он выглядел умственно отсталым.

Отец Тины резко бросил ей:

— Я думал, ты сказала, что он не работает?

— Он работает со мной время от времени. Работа не бумажная или что-то подобное, — вмешался я. — Налаживаем дымоуловители. Со всеми этим пожарами в многоквартирных домах, все хотят себе сейчас такие поставить. Мы работаем в районе Домов Престарелых для муниципалитета, понимаете? Долгие смены.

Ее отец кивнул с апатичной признательностью за разъяснение. Тина, ее мать и Олли несли всякий вздор о покупках, а отец задремал. Ронни вскоре тоже вернулся в «землю Нод» (вариант царство сна — игра слов, основанная на одинаковом звучании англ.слова nod и библейской земли Нод — прим.перев.). Я просто сидел, обжирался, скучая и испытывая сильное желание покурить гаша. Этот вечер казался самым худшим за всю мою жизнь. Я возликовал, когда мы собрались уходить.

Мы доехали на такси до Долри, и Олли изъявила желание пойти домой потрахаться. Я же хотел пойти к Райри и напиться. Мы поругались и отправились каждый своей дорогой. В пабе я встретил Рокси и КУРСА. Последний собирался встретиться с одной женщиной в «Пеликане».

— Присоединяйтесь, — предложил он.

— Может быть позже, — сказал я.

Мне надо было выпить. Несколько пинт. КУРС покинул нас. Рокси и я неплохо вдарили по пиву, даже ни разу не упомянув о Слепаке.

Через некоторое время мы решили отправиться в «Пеликан». На дверях стоял зачуханный мудак студенческого вида из среднего класса и не пускал нас внутрь, но к счастью оттуда вышел Рэб Эддисон и помог нам пройти. Он бросил на этого дрочилу суровый взгляд и бедный урод почти обосрался от страха. Рокси и я вошли внутрь как Герцог и Герцогиня Вестминстера.

Клуб был забит под завязку, и мы не смогли отыскать КУРСА, пока не услышали, как он сам зовет нас:

— РОКСИ! БРАЙ!

Посмотрев в направлении этих криков, я смог только различить огромную толстую женщину, улыбающуюся мне. Она была абсолютна вульгарна, с красным оплывшим лицом, которое никак не производило впечатление очень доброго и привлекательного. Голова КУРСА высунулась у нее под рукой. Я тут осознал, что он сидел на ее коленях.

— Это Люсия, — сказал он, отхлебывая из кружки.

— Привет, Люсия, — сказал я.

Люсия повернулась к КУРСУ.

— Ты хотел, чтобы я отсосала и у твоих друзей, да? — спросила она пронзительным возбужденным голосом. Я не смог уловить ответ КУРСА.

Затем она положила руку на бедро Рокси.

— И как они тебя кличут?

— Множеством погонял, куколка, — улыбнулся он.

Она немного пощупала через его штаны член и яйца. Рокси, казалось, забавлялся этим, но пока еще не возбудился. Я же порядком настроился на ее волну. Моя голова поплыла с мыслью о нас троих, трахающих эту большую корову одновременно. КУРС развратно подмигнул мне.

Люсия затем прижалась к моему лицу и сунула язык в мой рот. На вкус как блевотина. Я сидел, ошеломленный, пока она водила языком у меня во рту. Она то высовывала его, то всовывала снова, затем медленно отодвинулась.

— Видел своего приятеля? — кивнула она Рокси. — Я могу без проблем довести вас до кондиции!

— Ты уже довела, — сообщил я ей.

Ей это понравилось, она тут же разразилась громобойным хохотом, напоминавшим отбойный молоток, и перекрыла громкий гул окружающих голосов. Затем локтями она двинула КУРСА, который со спины запустил руку ей под юбку, прямо между ее мясистыми, целлюлитными бедрами.

Мы продолжали пить. КУРС рассказал анекдот про чувака с трансплантированным анусом и мы все зашлись от смеха. Я смеялся даже несмотря на то, что слышал этот анекдот раньше. А Люсия ржала громче всех. Она так гоготала, что проблевалась. Она отпила немного Гиннесса, затем блеванула им обратно в кружку. И лишь на мгновение выглядела озадаченной, опрокинув массу черноватой блевотины обратно в свою глотку с видом ценителя.

— Вот такая у меня куколка, — сказал КУРС, и они лениво поцеловались взасос.

Я стоял за групповуху, никаких сомнений в этом. Я кивнул Рокси.

— У тебя?

— Ишь чего захотел, — начал глумиться он. — Только не говори мне, что у тебя с мозгами все в порядке. Я бы не касался этой ебаной баржи. Ни за какие деньги после того, как в ней побывал КУРС.

Над этим надо было поразмыслить. Я выпил еще несколько кружек и выцепил немного спида у чувака по имени Сильвер, своего в доску. Я шатался по бару, неся всякий бред. Я в любом случае нес всякий бред, но теперь нес его с большей основательностью и убежденностью.

Мы не видели, как ушел КУРС, но когда мы зашли в сортир в пабе Андерсона, то услышали их с Люсией голоса. Он дергался рывками на ней, словно играл в настольный футбол. Он вопил:

— ВСТАВЬ ЕГО НА ХУЙ ВЕСЬ, СУКА! ТЫ НЕ ВЫДЕРЖИШЬ МОЕГО ЕБАНОГО ХУЯ! Я РАСКРОЮ ТЕБЯ НАДВОЕ!

А она кричала в ответ:

— Я, БЛЯДЬ, НИЧЕГО ТАМ НЕ ЧУВСТВУЮ! ВСТАВЬ КАК НАДО! НЕУЖЕЛИ ТЫ УЖЕ НАЧАЛ? ХА-ХА-ХА.

Мы прошли мимо них, затем остановились посмотреть немного. Люсия стряхнула с себя КУРСА и уселась на него. Ее дряблая плоть нависала над ним.

— ШЕВЕЛИСЬ ДАВАЙ, ЕСЛИ УЖ ВЛЕЗЛА НА МЕНЯ, ШЕВЕЛИСЬ, ТЫ, СУКА! — ревел он.

Она склонилась над ним, и тут посмотрела на нас.

— Хотите помочь ему, мальчики?

— Мы никогда не мешаем настоящей любви, Люсия, — улыбнулся Рокси.

Мы подошли ближе к бачку и поссали. Наши два дымящихся ручейка соединились и потекли в их сторону, вокруг головы КУРСА, шеи и плеч. Они продолжали трахаться. Два чувака, нервно озираясь, прошли мимо нас.

— Растленный маленький урод, этот КУРС, — покачал головой Рокси.

— Да, настоящая чертова блядь.

Я почувствовал похоть и вознамерился пойти к Олли. Рокси стоял за то, чтобы выпить больше пива. Имелась возможность убить двух зайцев сразу: Олли наверняка была на вечеринке, устроенной ей подругой, модной, выпендрежной коровой по имени Линни.

Рокси на этой вечеринке ни разу не оставил меня; он питал отвращение к такого рода тусовкам. Мы обосновались на кухне и на халяву выпили столько, сколько смогли. Олли появилась в компании каких-то мудаков и демонстративно избегала меня. Днем мы с ней трахались, теперь же она обращалась со мной, как с чужаком. Что же, это каким-то образом имело смысл. Жизнь — странная штука.

На следующее утро я проснулся на полу от шума уборки. Рокси лежал рядом со мной.

— Господи, у меня какой-то отвратительный блевотный вкус во рту, — сказал он.

— Это была моя ошибка, — пожал я плечами. — Я не должен был давать КУРСУ возможность трахаться в сральнике, пока ты не отсосал у меня.

— Случилось то, что случилось. Ну, в этом есть смысл. Ни хуя ничего занимательного в том, чтобы у тебя отсосать.

Линни убиралась, выбрасывая пивные банки и вытряхивая пепельницы в мусорные мешки, бросая на нас свирепые взгляды, говорившие: УБИРАЙТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО.

Раздался стонущий голос какого-то школьника.

— Давайте же, парни, поднимайтесь и помогите нам с уборкой.

— Отсоси мой ебаный хуй, псих, — рявкнул в ответ Рокси.

Мальчик убрался, приняв это за ценное указание, что ему придется мыть пол самому.

— Скажи еще, что этот идиот не быдло. Это чертов Эдинбург, полный проклятых английских ублюдков и снобистских уродов, играющих в регби. Обращаются с тобой, как с неотесанной деревенщиной в твоем собственном городе. Ну, на хуй их, пусть они чистят за нами дерьмо, это все, на что эти козлы годятся! — бушевал он.

Я поднялся на ноги и нашел несколько бутылок пива. Шатаясь, мы выползли из квартиры, спустились по лестнице и вышли на улицу. Пили на ходу.

— Где это мы? — удивился я.

— Стокбридж, — отозвался Рокси. — Я помню как прошлой ночью мы перлись через Новый Город.

— Нет, нет.

Я вспомнил. Это было у Линни. Южная Сторона. Мы вышли на Сауф Кларк Стрит. Рокси открыл рот.

— Ну да, Стокбридж, вылитый просто! — воскликнул я. — Посмотри на кого ты похож!

Мы решили направиться в бар «Капитан», открывшийся в семь часов утра, то есть три часа назад. Мои нервы начали пошаливать и я просто хотел пропустить несколько кружек пива, чтобы начать нормально воспринимать действительность.

И вдруг я содрогнулся до глубины души от леденящего кровь в жилах вопля:

— БРАЙАН!

Прислонившись к автобусной остановке стояла Безумная Одри. Она была одета в длинное, черное пальто под кожу с подкладными плечами. Две сальные пряди черных волос болтались с каждой стороны ее бледного прыщавого лица. Ее резкие, отвратные черты исказились, когда она отхлебнула из пакетика с молоком, часть которого пролилась ей на грудь.

— ГДЕ ЭТОТ ЕБАНЫЙ КУРС?!

— Ну, я не уверен, Одс. Мы оставили его прошлым вечером в «Пеликане».

— СКАЖИТЕ ЕМУ, ЧТО Я ЗАРЕЖУ ЕГО НА ХЕР, КОГДА УВИЖУ! ОН БЫЛ С ЭТОЙ ЕБАНОЙ ТОЛСТОЙ ШЛЮХОЙ! СКАЖИТЕ ЕМУ, ЧТО ОН ПОКОЙНИК, БЛЯДЬ! И ОНА ТОЖЕ! ЗАПОМНИТЕ, ВАМ ЛУЧШЕ СКАЗАТЬ ЕМУ ЭТО, ВАШУ МАТЬ!

— Да, ну, я передам ему, типа, — сказал я ей. Мы не стали задерживаться. Бар «Капитан» громко призывал нас раньше; теперь же он просто вопил.

— ЗАПОМНИТЕ И ПЕРЕДАЙТЕ ЕМУ! — крикнула она нам вслед. — И СКАЖИТЕ ЕМУ, ЧТОБЫ ОН ПРИШЕЛ В БАР «МИДОУ» В СЕМЬ!

Я помахал ей рукой. Рокси же сказал:

— Когда КУРС умрет, все омерзительные шлюхи этого города должны собраться вместе и поставить ему памятник.

— Да, с вибрирующим хуем, на который они смогут усесться.

Несколько пинт в «Капитане» вернули нас к жизни. Я зашел к Рокси домой и провалился в отменный долгий сон у него на диване. Когда он разбудил меня, я не смог пошевельнуть и пальцем.

— Звонил КУРС, — сообщил он. — Он забился с нами на семь в баре «Мидоу».

— В «Мидоу»? Да за каким ты ему сказал... ах ты подонок, — засмеялся я.

Это будет хорошая шутка.

— Я сказал ему привести с собой эту корову Люсию. Одри против Люсии, вот это будет охуительная драка. Собачий бой в «Мидоу». Кому нужен Хэнк Дженсен? Не могу дождаться того момента, когда увижу лицо КУРСА. Говорю тебе, он в штаны наложит.

Эту встречу я пропустил, просто потому что не мог двигаться. Впрочем, я получил полный отчет от самого КУРСА. Одри была более агрессивной и сразу засветила Люсии по физиономии, но в конце концов более крупная женщина использовала свою подавляющую силу и мощь, одолела Одс и размазала ее по полу. Люсии повезло, что игра шла честная и Одри не была вооружена. Несомненно, что пока продолжалась драка, КУРС осторожно ощупывал у себя промежность. Он ушел домой с победительницей.

12

КАРЬЕРНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ И КУНИЛИНГУС

Позвонил из Лондона Клифф и рассказал мне, что Симми посадили за решетку. Сам Клифф переехал в новую квартиру в Хэнвелле. «И для тебя найдется местечко», — сказал он. Я собрал сумки и поехал обратно в Дым.

Хата оказалась неплохой. Пару недель я спал на полу в гостиной, но устроился на работу в офисе Илингского муниципалитета. Она была связана с обработкой информации по поданным заявлениям и занесением ее на жесткий диск. Они повсюду внедрили новую технологию, но им также требовалось дешевое мясо, чтобы вносить в компьютер все заполненные от руки формы. Вместе со мной наняли еще четырех женщин среднего возраста. Работа не была интересной.

Чувак по имени Грэм выехал вскоре из квартиры и я занял его комнату. Он был, похоже, алкоголиком, и его матрас гнусно пах мочой, так что в воскресенье я купил себе новый и предвкушал, что хорошо высплюсь ночью перед понедельником. Мне никогда не удавалось выспаться толком в гостиной; слишком много людей заходило и уходило в любое время дня и ночи.

— Проснись! Проснись! — закричал Клифф, просунув голову в мою дверь. В прошлую ночь я не принимал никаких наркотиков, даже гаша. Я рано лег в постель, и казалось, будто проспал всего час.

— Еще не время вставать, так что отъебись, — проскулил я.

— Как же, семь пятнадцать утра. Давай, приятель, вставай и сверкай!

Я встал, но не сверкал. Холодрыга была чудовищная и я прошел в ванную в трусах и майке. Мне надо успеть на работу вовремя. Гливис, офисный менеджер, следил за мной. Впрочем, сегодня вечером я зван на чай к Мэй и Десу, да хранит их Господь, так что я решил вымыть мой член, яйца и подмышки тепловатой водой. Это не слишком уж приятный опыт. Я почистил зубы, выдавил пару прыщей, натянул рваные джинсы и кашемировый свитер. Я зашнуровал свои Док Мартенс и надел Оксфамовское пальто, шарф и перчатки. Никакого завтрака; время идет, труба зовет...

Эта работа — чудовищный отстой. Гливис думает, что я недостаточно мотивирован. Именно так он характеризует меня. Гливис же и нанял меня. Отказываясь признаться себе, что нанял на работу пустое место и не должен теперь выступать по этому поводу, он упорствовал в своем заблуждении, что ввод информации в компьютер, раскладывание бумаг по конвертам и сканирование прочистит мне мозги. Я купил гитару и джемовал в квартире с Клиффом и Дарреном, но эта работа стоила мне ценного времени для музыкальных занятий. Хотя мне нужны были деньги на усилитель. Звездная слава уже не за горами.

Когда я вошел, Мэй мягко сказала мне:

— Мистер Гливис хочет видеть тебя, милый. Он сказал зайти, как только ты придешь.

Ебать колотить. Что сейчас? Этот чувак обкурился или что?

У Пенни было радостное выражение лица, эта корова ненавидела меня с того раза, когда я был в полном ауте и не трахнул ее на чьей-то прощальной вечеринке. Женщины ненавидят такого рода ситуации. Если они собираются потерять над собой контроль и уйти вместе с кем-то, то считают, что просто обязаны получить взамен хорошую еблю. Если они уходят с кем-то и этот кто-то не в состоянии им вправить, ну, это пиздец всем пиздецам! Худшее во всех существующих мирах.

Гливси, как я звал его с китайским акцентом (как в «Слейнт и Гливси»), был маленький, страдающий избыточным весом человечек в очках и с бородой в русском стиле. У него был маленький, короткий член, того типа, которые практически полностью вишневого цвета, но с эрекцией он должен, наверное, выглядеть устрашающе. (Я специально стоял рядом с ним у мочеприемника в служебном туалете, чтобы все это выяснить).

— Мистер Гливис, — улыбнулся я, присаживаясь.

— Я хотел бы поговорить о твоей одежде, Брайан.

— О чем именно? О желтой шифоновой блузке или голубом ситцевом платье? — спросил я, округляя глаза.

— Я абсолютно серьезен, — хмуро заметил Гливис голосом героя мыльной оперы для среднего класса. Большая чертова драматическая звезда. — Господи боже, Брайан, да у тебя задница вываливается из штанов.

Это чистая правда. Мои пурпурные трусы были четко различимы. Моя задница мерзла. Мой член и яйца сморщились от холода. К концу месяца они превратятся в пизду. Следующий платежный чек будет мне выдан на Кэрнаби Стрит. Я не должен был путешествовать так легко одетым.

— Ну, хоть по крайней мере, если я стану знаменитым, вы можете сказать в качестве оправдания, что знали меня еще тогда, когда у меня задница вываливалась из штанов.

— Я не уверен, понимаешь ли ты серьезность сложившейся ситуации...

— Ладно, ладно. Иметь такую циркуляцию воздуха полезно для здоровья. Служит мне в качестве вентилятора.

— Ты либо намеренно не улавливаешь смысла или ты лишился мозгов, которыми даровал тебя Господь. Хорошо, я разложу все по полочкам специально для тебя. В муниципалитете Илинг Бороу мы пытаемся поддерживать определенные стандарты в одежде и поведении. Местные жители, помимо прочего, обеспечивают нам заработную плату, и это обязывает к...

— Я — местный житель и все такое. И я плачу налоги, — солгал я.

— Да, но...

— Чьи стандарты мы здесь обсуждаем? Просто кто строит здесь из себя большого знатока моды?

— Мы говорим о корпоративных стандартах! О стандартах, следованию которым мы ожидаем от всех служащих в этом здании.

— Послушайте, я не могу позволить себе купиться на такую дешевку. Я сам выбираю, как функционально одеваться, и одежду, в которой я чувствую себя комфортно, так чтобы я мог лучше справляться со своей работой. Я терпеть не могу галстук, это настоящий фаллический символ, компенсационный психологический трюк мужчин, чувствующих неуверенность в своей сексуальности. Я не могу выступать на такой арене. Меня нельзя заставить соответствовать массовому психологическому опусканию мужчин в муниципалитете Илинг Бороу! Что вы еще хотите?

Гливис раздраженно покачал головой.

— Брайан. Пожалуйста, успокойся на секунду. Посмотри. Я понимаю, как ты себя чувствуешь. Я знаю, о чем ты думаешь. Ты интеллигентный парень, так что не строй из себя дурака. Это дорога в никуда. У тебя есть потенциал преуспеть в этой организации, — сообщил он мне, и его голос изменился, став поощрительным.

Такое заявление было бы очень смешным, если бы не было столь пугающим.

— И что именно делать? — спросил я.

— Получить лучшую работу.

— Почему? Я имею в виду зачем?

— Ну, — начал он тоном самоуверенного самооправдания, — деньги вполне неплохие, когда ты попадешь на мой уровень. И быть вовлеченным во все сферы деятельности муниципалитета это настоящий вызов.

Он остановился, почувствовав свою растущую нелепость в моих глазах.

— Послушай, Брайан, я знаю, ты считаешь себя в своем роде большим радикалом, а меня каким-то реакционером, фашистской свиньей. Ну, у меня есть для тебя новости: я — социалист, я — профсоюзный деятель. Я знаю, что ты считаешь меня просто очередным истеблишментским типом в костюме, но если Тори стоят на своем в этой стране, то мы должны оставить в стороне все шутки. Я настроен настолько же антиистеблишментски, как и ты, Брайан. Да, у меня есть мой собственный дом. Да, я живу в приличном районе. Да, женат и имею двух детей; два раза в год я выезжаю отдохнуть заграницу и езжу на дорогой машине. Но я тоже представляю анти-истеблишмент, как и ты, Брайан. Я верю в общественные службы, в то, что интересы простых людей должны быть превыше всего. Это больше, чем просто клише для меня. Быть анти-истеблишментом для меня это не одеваться как бомж, принимать наркотики и ходить на рейвы или как там они называются. Это самый легкий путь. Это именно то, что хотят люди, контролирующие положение: видеть молодежь, выпадающую в осадок, выбирающую самый легкий путь. А для меня это стучаться в двери холодными вечерами, посещать собрания в школьных залах, чтобы снова вернуть Лейбористов и вышибить Мейджора и всю его свору...

— Да...

Этот чувак сделал выражение «мудозвон» просто излишним.

— Ну вот, я почти изложил тебе все, Брайан. Пока ты не изменишь свои идеи, свое поведение и одежду, тебе объявляется строгий выговор. Посмотри на себя. Выглядишь даже хуже, чем бомж. Я видел лучше одетых людей в трущобах.

— Послушайте. Вы говорите со мной как работодатель с подчиненным или как мужчина с мужчиной? Потому что если это первый вариант, то я считаю ваше поведение оскорбительным и дискриминационным, и я хочу, чтобы здесь присутствовал представитель профсоюза и стал свидетелем этого издевательства. Если вы говорите со мной как мужчина с мужчиной, то это уже более откровенно. Мы можем выйти на улицу и разрешить этот спор. Я не собираюсь выносить это дерьмо, — заключил я, вставая. — Если здесь больше нечего сказать, то я хотел бы пойти и сделать хоть какую-то работу.

Я оставил обосравшегося мудака у его стола с багровым лицом. Он пробормотал что-то о последних предупреждениях. Как много последних предупреждений можешь ты иметь? Я гордо прошествовал к своему рабочему месту и немного рассеялся, решая кроссворд NME. Я заслужил отдыха, вашу мать.

Под конец рабочего дня Мэй повезла меня к себе домой, то есть к ней и Десу. Милая пара с Честер-Ле-Стрит, Дюрхэм, в своем роде усыновившая меня. Мэй будет готовить знатный ужин, стеная по поводу моей худобы, а мы с Десом будем обсуждать футбол с банками Тетли Биттер. Он был великим фаном Ньюкастл Юнайтед и обожал говорить о Джеки Милберне, Бобби Митчелле, Мальколме МакДональде, Бобби Монкуре и о остальных.

Обычно очень расслабленная и непритязательная пара, они все тревожились и заботились обо мне, как будто я был их сыном.

— Куда пропал этот кот, — недовольно нахмурил брови Дес, — он никогда так долго не шлялся.

Я знал, что у них было четверо дочерей в возрасте между шестнадцатью и двадцатью двумя. Девушки всегда где-то гуляли, принимали наркотики, ходили в клубы, трахали парней, вообщем все то, что делают в таком возрасте все девушки с мало-мальскими мозгами. Одна из них ходила в Ministry of Sound, что было показательно. Именно она мне и нравилась, типа Нью Эйдж бикса, самая молоденькая, как я думал. На самом деле мне все они нравились. Впрочем, Дес и Мэй похоже совсем не волновались за них, главной заботой было благополучие их кота.

— А, вот и он! — воскликнул Дес, когда раздался шорох с черного хода на кухню, и важный, вечно недовольный, эгоистичный черный кот прошмыгнул через откидное окошечко. — Давай сюда, парень, сюда к огню! Ты должно быть замерз! Расскажи нам, где ты шлялся на этот раз? Ах ты похотливый разбойник!

Жратва было отменная и я вернулся к себе в квартиру под хмельком. Хорошо, когда желудок снова набит тяжелой пищей. А что еще лучше, понедельник подошел к концу. Муторный вторник, конечно, ублюдочный, но в среду станет получше. Мы все ходили в среду вечером в местный паб: я, Клифф, Даррен, Джерард, Эврил и Сандра. Хорошо жить в одной квартире с девушками! Они высоко держат марку по жилищным стандартам, ну, выше, чем они могли бы ее держать в каком-либо другом случае. Жилье было клевое, мы все большую часть времени преуспевали. Я подумал о Симми, чахнущим в Скраббс за кражу со взломом, и почувствовал себя из-за этого довольно приподнято. Я пытался не думать о ней, о Слепаке, о моей маме, о Шотландии. Мы все здесь принимали наркотики, но это было больше для отдыха, чем от безнадеги, и не определяло стиль жизни. Мы сидели в пабе по вечерам в среду и четверг, обсуждая в какие клубы, на какие концерты мы пойдем в уикэнд, и какие наркотики будем принимать.

Добравшись домой от Деса и Мэй, я прошел прямо в мою комнату. Я поставил кассету KLF и прилег на кровать, чувствуя себя чертовски довольным собой. Я думал о дочерях Деса и Мэй, затем о Гливисе, и твердо решил одолжить «стрелки» у Клиффа, чтобы отвязаться от этого носящего галстук говнюка с недоделанным пенисом.

Раздался стук в дверь и ко мне зашла Эврил. Я на самом деле не знал ее так хорошо, чтобы говорить наедине; она была гораздо более замкнутой, чем Сандра, хотя и достаточно приятной.

— Могу ли я с тобой немного поговорить? — спросила она.

— Конечно, присаживайся, — улыбнулся я.

В комнате стояло плетеное кресло. Мой дух взыграл пуще. Было совершенно очевидно, что она вынашивала в себе страсть ко мне и хотела меня трахнуть. Я должен был уловить эти вибрации раньше. Я улыбнулся еще шире и сделал мои влажные глаза более одухотворенными. Эта бедная девушка изнывала без любви, а я даже не заметил.

— Это действительно трудно, — начала она, — но я просто должна это сказать.

Я проникся ее словами.

— Послушай, Эврил, ты не должна ничего говорить.

— Даррен... Джерард... Они рассказали тебе? Я же просила их не говорить тебе! Я хотела сказать это сама!

— Нет, нет, они не говорили... это просто...

— Что? Это не ты, правда?

Это привело меня в замешательство.

— Не я что?

Она глубоко вздохнула.

— Послушай, по-моему мы говорим здесь о разных вещах. Мне очень трудно это сказать.

— Да, но...

— Просто послушай. Я хочу, чтобы ты знал, что я не обвиняю тебя в чем-то. Пожалуйста, пойми это. Я говорила с Дарреном и Джерардом. У меня пока еще не было возможности переговорить с Клиффом, но я обязательно это сделаю. Дело довольно щекотливое. Просто кто-то взял мое нижнее белье из ящика. Хотя я не обвиняю тебя в этом. Я хотела переговорить с каждым. Просто потому, что мне не по себе от мысли, что я живу с извращенцем.

— Я понимаю, — сказал я; обиженный, разочарованный, но заинтригованный.

— Ну, — улыбнулся я, — я, несомненно, извращенец, но не из этой оперы.

Мои слова вызвали сдержанный смешок.

— Я только спрашиваю.

— Да, ну тогда это должен быть кто-то другой, я полагаю. Для тебя, это также могу быть и я, как и кто-то другой. Я не могу представить себе, что Клифф или Даррен, или даже Джерард поступают таким вот образом. Ну, Джерард бы мог, но он не стал бы трусить и скрываться из-за этого. Это не его стиль. Он бы пошел в паб с твоими трусиками на голове.

Эта мысль не рассмешила ее.

— Как я уже сказала, я только спрашиваю.

— Ты же не думаешь, что это я, да?

— Я не знаю, что мне думать, — мрачно протянула она.

— Ну, это просто охуительно! Мой босс думает, что я вонючий бомж, а человек, с которым я живу, считает меня извращенцем.

— Мы не живем вместе, — холодно поправила она. — Мы снимаем вместе дом.

— Так, — сказал я, когда она поднялась и пошла к двери, — если я увижу, что кто-то ведет себя подозрительно, типа не принимает наркотики, платит вовремя за квартиру, такого рода вещи, я дам тебе знать.

Она ушла, очевидно не в состоянии увидеть в этом смешную сторону. Ее выступление заставило меня теряться в догадках, кто же был извращенцем. Я подумал, что это должно быть Сандра.

В четверг я снова заехал к Мэй на чай. Я задержался, потому что Лизанна, ее самая младшая дочь, сидела дома. С ней было хорошо потрепаться, да и смотреть было на что. А кроме того, она не думала, что я — извращенец, хотя, как я полагаю, она на самом деле не знала меня так хорошо. Дес где-то шлялся, и Мэй настояла подбросить меня домой.

Это показалось мне необычным, но время было уже позднее. Я ничего такого не заподозрил, когда садился в машину. Она все болтала, но как-то нервно, пока мы ехали по Аксбридж Роуд. Затем она съехала с дороги на повороте и остановилась на стоянке позади каких-то магазинов.

— А, что случилось, Мэй? — спросил я.

Я было подумал, что забарахлила машина.

— Ну, тебе нравится Лизанна? — спросила она.

Я почувствовал себя немного смущенным.

— Ну да, она действительно чудная девушка.

— Удивлена, что ты до сих пор не завел себе подружку.

— Ну, я на самом деле не хотел бы вступать в слишком серьезные отношения.

— Поматросил и бросил, такой ты?

— Ну, я так не сказал бы в самом деле...

Я был больше «поматросил и меня бросили» типом.

Она сунула палец в одну из прорех на моих джинсах и начала поглаживать мое голое бедро. Ее руки были рыхлые, а пальцы словно обрубки.

— Мистер Гливис прав насчет тебя. Ты бы потратился на новую пару джинсов.

— Да, конечно, — ответил я, чувствуя себя крайне неловко.

Я не был возбужден, совсем далек от этого, но был охвачен нездоровым любопытством относительно того, что она собирается делать.

Я поглядел на ее лицо и увидел только зубы. Она начала обводить пальцами круги на моей плоти.

— У тебя мягкая детская кожа, ты знаешь?

На такое вроде и сказать-то особо нечего. Я просто засмеялся.

— Как ты считаешь, у меня хорошее тело? Ручаюсь, ты думал, что я стара для этого, неправда ли?

— Нет, нет, я бы не сказал так, Мэй.

А сам подумал: «Опоздала на много световых лет».

— Дес на этих таблетках, видишь ли. У него был сердечный приступ не так давно. Из-за него ухудшилась свертываемость крови и пенис стал тонким. И беда в том, что он не становится твердым. Я люблю Деса, понимаешь, но я все еще молодая женщина, милый. Мне нужно немного поразвлечься, немного безвредного веселья, знаешь? Это же не так безрассудно, да, милый?

Я грубо приступил прямо к делу.

— Эти сиденья откидываются?

Они откидывались.

Я склонился над ней, опустил голову между ног, и начал искусно обрабатывать языком ее клитор, дразняще водя им вокруг него. Я стал думать о Грэме Суннесе (знаменитый в начале восьмидесятых шотландский футболист, игрок «Ливерпуля» — прим.перев.), потому что у него были проблемы с сердцем. Мне было интересно, появилась ли у него проблема со стояком из-за этих таблеток? Я думал о его карьере, сосредоточившись на Кубке Мира 1982 в Испании, который, как я помню, я смотрел вместе со своим отцом. Моя мама бросила нас лишь три года назад, и мы вернулись домой от нашей тети Ширли. Она приглядывала за нами все это время, пока отец не почувствовал себя в состоянии справляться с нами сам. У него был своего рода нервный срыв. Он никогда об этом не говорил. А дело в том, что нам нравилось у Ширли в Мордане, и совершенно не хотелось возвращаться в Муирхаус, или «собраться всей семьей», как он описывал это. Чтобы умаслить нас, он позволил нам смотреть все игры чемпионата мира 1982. Огромная таблица на всю стену была приклеена в гостиной над камином. На стене до сих пор остались четыре отметины, хотя ее красили по крайней мере однажды на моей памяти. Дешевая краска, как мне кажется. Как бы там ни было, все надежды тогда возлагались на Суннеса, но я думал, что он просто строил из себя и выпендривался на протяжении всего этого турнира. Я имею в виду ничью 2:2 с Советским Союзом, мать его за ногу.

— Ооо, ты такой озорник и, безусловно... ооо... ооо... — возбужденно шипела она, прижимая мое лицо к своей пизде. Я задыхался, отчаянно пытаясь вдохнуть воздух через нос, переполненный острым ароматом. В нем не было вкуса, только запах, подразумевающий это.

Я представил себе Суннеса, надменно расхаживающего с важным видом в центре поля, но он ничего не делал с мячом, просто держал его, а нам нужна была победа, и секунды матча таяли на глазах. И ведь это происходило в те дни, когда люди действительно переживали за Шотландскую сборную по футболу.

— Дай мне его... — прошептала она, — ты выжал из меня все соки, теперь дай мне его...

У меня был слишком мягкий, чтобы вставить ей, но она взяла его в рот и он окреп. Я вошел в нее, и она стонала так громко, что мне действительно стала не по себе. Я выставил вперед нижнюю челюсть в стиле Суннеса и понеслась. Через полдюжины рывков она мощно кончила, сжимая мои ягодицы.

— АХ ТЫ ГРЯЗНЫЙ МАЛЕНЬКИЙ РАЗБОЙНИК! АХ ТЫ ГРЯЗНОЕ МАЛЕНЬКОЕ ДЕРЬМО! ЧУУУДЕСНО... — вопила она.

Старая работа языком никогда не подводит. Единственная реальная пригодность, мать ее, для похотливого шотландского языка. Я подумал о ее дочерях и выплеснул в нее малафье.

Интересно, позовет ли она меня снова на чай?

13

СВАДЬБА

Мэй держалась так, как будто ничего не произошло, если не считать того, что она периодически одаривала меня кокетливой улыбкой и специально задерживалась у ксерокса, чтобы ласково потрепать меня по заднице. Я был немного озадачен и раздосадован всем этим. Какое же это безумие!

Через неделю после моего выступления с Мэй с почтой под дверь просунули приглашение. Оно гласило:

ТОММИ И ШЕЙЛА ДЕВЕННИ

приглашают Вас на бракосочетание

их дочери

Мартины

и

мистера Рональда Диксона

в субботу, 11 марта 1994-го года в 3 часа дня

в Парижской Церкви Драм Бра, Драм Бра, Эдинбург,

и на последующий банкет

в отеле Кэпитал, Фокс Коверт Роуд.

Я приклеил приглашение к тумбочке у кровати. Это произойдет в следующем месяце. Ровно через месяц Ронни будет женатым мужчиной, хотя потенциальные препятствия, стоявшие на пути этого мероприятия, не поддавались логическому осмыслению.

Через пару дней мне позвонила Тина. Меня подмывало обрушить на нее поток поздравлений, но я наступил на горло собственной песне на тот случай, если событие уже отменили. Вся эта ситуация на самом деле не укладывалась в четко осознаваемые рамки.

— Брайан?

— Да.

— Это Тина, узнаешь?

— Тина! Клево! Как дела? Я получил приглашение. Великолепно! Как Рон?

На другом конце линии наступило тяжелое молчание. Затем:

— Ты имеешь в виду, что он сейчас не у тебя?

— Что... Нет. Я не виделся с ним целую вечность.

На этот раз пауза была еще более долгой.

— Тина? — переспросил я, недоумевая, прекратила ли она разговор.

— Он сказал, что собирается повидаться с тобой. Попросить тебя быть свидетелем на свадьбе. Хотел попросить это при личной встрече, как он сказал.

— Черт... да ты не беспокойся о Ронни, Тина. Должно быть он задержался в пути. Наверное, он немного взволнован из-за свадьбы и всего такого, понимаешь? Он объявится.

— Да уж лучше бы объявился, черт возьми, — резко бросила она.

Он появился через три дня, когда я только-только вернулся с работы, ел сэндвич с беконом и смотрел с Дарреном шестичасовые новости. Мы грязно ругались всякий раз, когда ненавидимые нами люди, а это каждый второй, появлялись на экране. Эврил читала журнал. Он поднялась, чтобы ответить на звонок в дверь.

— Там кто-то к тебе пришел, Брайан, — сказала она. — Какой-то шотландский парень... он похоже немного не в себе.

Сзади нее, сгорбившись, плелся Ронни, несомненно убитый транками. Я даже не попытался спросить его, где он пропадал. Я потащил его наверх и позволил ему вырубиться на полу. Затем позвонил Тине и сказал ей, что он приехал. Потом я спустился вниз и сел на диван.

— Твой друг? — спросила Эврил.

— Да, это тот парень, который женится. Хочет, чтобы я был свидетелем у него на свадьбе. Думаю, у него было крайне изнурительное путешествие.

— Посмотри на этого гнусного мудака Лилли, — прошипел Даррен при виде этого политика на экране. — Я хотел бы добраться до этого говнюка и отрезать ему на хер яйца. Затем я бы впихнул их ему в глотку и зашил бы рот, чтобы он их был вынужден проглотить.... Проклятый убийца детей!

— Это ужасно, Даррен, — простонала Эврил. — Ты не выглядишь лучше него, если вот так вот думаешь.

Она поглядела на меня, моля взглядом о поддержке.

— Нет, Даррен абсолютно прав. Таких больших паразитов— эксплуататоров просто необходимо уничтожить, — заметил я и, вспомнив Мальколма Икса, добавил. — Любыми возможными средствами.

Я почитывал биографии черных американских радикалов. Биография Мальколма Икса оказалась интересным чтивом, но «Вовремя» Бобби Сила, ровно как и «Отмороженный» Элдриджа Кливера, были гораздо более занимательными. Но моей самой любимой стала «Брат по Духу», но я не мог вспомнить, кто из братьев Джексонов, Джонатан или Джордж, написал ее на самом деле. Наверное, автором был все-таки Майкл.

Даррен потряс у меня под носом сжатым кулаком.

— Вот разница между мной и этими долбанными болтливыми говнюками-социалистами. Я не хочу вышибить Тори, я хочу видеть их мертвыми, мать их. Просто покупка мною билета на автобус абсолютно не значит, что я — часть системы. Анархист с билетом на автобус по-прежнему чертов анархист. Вся ненависть государству!

— Ты болен, Даррен, — покачала головой Эврил. — Насилием ничего не добьешься.

— Хотя тебе все же доставляет удовольствие вид полисмена с раскроенной башкой, ты должна это признать, — вставил я.

— Нет, это не так. В этом совсем нет ничего доставляющего удовольствие, — ответила она.

— Нет же, будет тебе, Эврил. Ты же не пытаешься сказать мне, что не чувствовала себя хорошо, когда видела фотографии этих мерзких мертвых душ, выглядящих напуганными до усрачки у груды булыжников после взрыва в Брайтоне? Теббита и прочих?

Я хорошо все это помню. Когда информация о взрыве прошла по телевизору, мой отец сказал:

— Пришло время, когда кто-то, наконец, должен был вдарить по этим ублюдкам.

И я помню, как меня переполняла гордость и восхищение им.

— Мне не нравится видеть страдание любых людей.

— Это все очень хорошо, как абстрактный моральный принцип, Эврил, теоретическое построение за кофейным столиком, но ни в коем случае нельзя отрицать истинного бесплатного удовольствия, которое доставляет вид членов правящего класса, пребывающих в муках и страдании.

— Я действительно надеюсь, что вы двое просто подкалываете меня, — печально сказала она. — Я действительно так надеюсь во имя вашего же блага. А если это не так, то вы больные, грубые и жестокие люди.

— Ты права на все сто, — заявил Даррен, — но, по крайней мере мы ни с кем не обращаемся по-скотски. Мы не грабим, не насилуем, не занимаемся серийными убийствами и не мучаем невинных. Мы просто фантазируем, как уничтожить паразита, ебавшего нас много лет во все дыры. И еще одна вещь, которую мы не делаем, — язвительно добавил он, — это не крадем женское нижнее белье.

Эврил послала его и оставила нас одних. И в этот самый момент я начал сильно подозревать, что именно Даррен и был настоящим виновником, вором нижнего белья Эврил.

Ронни так ни с кем толком и не познакомился. Он проспал два дня, и в тех редких случаях, когда присоединялся к нам, пребывал в почти коматозном состоянии. Для него пришло время возвращаться домой, так как его билет был куплен заранее. Он принял несколько «даунов» перед тем, как сесть в автобус на Станции Виктория. Я даже не удосужился помахать ему рукой на прощание, когда тронулся автобус. Он заснул сразу же, как только сел на свое место. Единственное, что я помню из произнесенного им в нашей квартире: «Даррен...» Я, естественно, подумал было, что он говорит о Даррене в квартире, но, как выяснилось, речь шла о совсем другом человеке. «Даррен Джексон, — выдохнул он, сопроводив свои слова признательным кивком, морганием и многозначительным подмигиванием. — Свидетель на свадьбе... Подходяще». Когда Ронни моргал и подмигивал, в процесс был вовлечен всего один глаз, второй же был вечно полузакрыт.

Месяц тянулся мучительно медленно. Я предвкушал, как вернусь обратно в Эдинбург, но отнюдь не горел желанием попасть на свадьбу. Я добрался до города за ночь до мальчишника и на такси доехал до своего старика.

Когда я вошел, в квартире оказалась Норма Калбертсон и ее маленькая дочка. В доме что-то неуловимо изменилось.

— Привет, сынок, — неловко сказал отец. — Да, присаживайся. Я полагаю, что должен был сказать тебе это раньше, но, ну, да, ты же был в Лондоне и все такое. Ты знаешь, что произошло...

— Да, — ответил я, не имея ни малейшей догадки насчет того, что же произошло.

— А Дерек, ну, ничего не рассказывал?

— Нет...

— Ну, Дерек съехал отсюда. Он сейчас снимает квартиру в Джорджи. Стюарт Террас. Совсем неплохое место. Получив это продвижение по службе, он был вынужден переехать. Ты знал об этом?

— Джефф, — вмешалась тут Норма.

— Ах, ну, да. Дело в том, сынок, что мы с Нормой решили пожениться, — извиняющееся слабо улыбнулся он.

Норма глупо ухмыльнулась и дала мне посмотреть обручальное кольцо. Я почувствовал глухую боль в груди. Разумеется, это было издевательство. Норма была молодой женщиной и, во всяком случае, не так плохо выглядела. Дерек однажды признался, что он раньше дрочил, представляя ее, хотя это было давным давно. Она была слишком молода для папы; он был даже достаточно стар, чтобы быть ее отцом. Вы возразите, что в возрасте моего отца Дино Дзофф все еще играл в футбол на европейском клубном уровне. Но это был Дино Дзофф! А это была реальная жизнь.

Моя мама и он

Моя мама в любом случае была слишком молода для него, она ушла от него много лет тому назад, и то, что он собирается жениться, его личное дело. Мне-то что до него?

— С днем рождения, — пробормотал я, — да, то есть я имею в виду, примите мои поздравления...

Норма начала говорить, как она искренне хочет, чтобы мы были друзьями, а мой отец разразился тирадой о моей матери... — Я ничего не имею против нее, но она бросила вас, парни. Бросила и никогда не хотела видеть вас. Разумеется, настоящая мать захочет увидеть своих сыновей... Но не она, даже письма от нее не видели...

Меня начало подташнивать, и тут, слава богу, прозвенел звонок в дверь, избавив нас от дальнейшей неловкости и смущения. Это был Псих Кол Кэссиди, животное из нашего района, с устрашающей репутацией человека, склонного к паталогическому насилию.

— Твой старик дома? — рявкнул он.

Ну, цыплята собираются в курятнике у насеста, папочка. Эта анти-наркотическая кампания, похоже, ударит сейчас взрывной волной прямо тебе в морду.

— Кол! — закричал отец. Входи, приятель, входи!

Кэссиди протиснулся мимо меня. Мой старик дружески похлопал его по плечу.

— Это мой парень, — сказал он. — Был в Лондоне.

Кэссиди прорычал невразумительное приветствие.

— Кол — секретарь Акции Муирхауса против Наркотиков, — объяснил отец.

Я мог бы и догадаться. Быдло всегда встает на сторону сил реакции.

— Мы знаем дилеров в этом районе, сынок. Мы собираемся вышибить их отсюда. Если полиция этого не сделает, то сделаем мы, — говорил мой отец, очевидно не осознавая, что подражает манере Клинта Иствуда, низко растягивая слова.

— Удачи тебе с твоей кампанией, папа, — сказал я.

У меня не было никаких сомнений в том, что он, с помощью Кэссиди, преуспеет, преуспеет в том, чтобы превратить жизнь каждого мудозвона в настоящее бедствие. Я вовремя вломился в город.

— Ах, сынок, запомни, что малышка Карен заняла твою старую комнату. Теперь ты будешь спать здесь, на диване.

Добро пожаловать домой: выселен из своей комнаты ради какого-то кретинского отродья. Я ушел и рванул в город. Мальчишник начался достаточно миролюбиво. Ронни был в говно обдолбан транками, когда мы встретились. Было весело, но ничего особенного не происходило, пока мы не встретили Люсию и пару ее приятелей, настоявших на том, чтобы тусоваться с нами. Она напилась и вдрызг разругалась с Денизом насчет того, кто должен отсасывать у Ронни.

Мы зашли в несколько пабов, последовала пара глупых споров и началась драка. Я схлестнулся с Пенмэном, донимавшим меня весь вечер. Меня держал Большой Элли Монкриф, пока Пенмэн плясал поодаль в боксерской стойке, резко жестикулируя и сдавленно выкрикивая:

— Ну выйдем, выйдем же... на улицу... думаешь, ты — крутой... чувак думает, что он — крутой... тогда выйдем на улицу, разберемся...

Большой Монкриф сказал, что терпеть не может, когда друзья дерутся, особенно в такой знаменательный день. Дениз сказал, что мы должны поцеловаться и помириться. Целоваться мы не стали, но крепко обнялись и помирились. Мы закинулись каждый по экстази и на весь оставшийся вечер присосались друг к другу, как улитки к скале. Я никогда не чувствовал себя настолько близким с кем-то, ну, с другим мужчиной, как я чувствовал себя с Пенмэном тем вечером. Это была характерная сцена «любовники-без-ебли». И наоборот, я редко чувствовал себя так неловко и натянуто, когда мы встретились с толпой Тины в «Цитрусе». Там была Олли. Бывшие любовники обычно находят такие встречи напряжными; вовлечено слишком много Эго, и слишком мало «Ида». Когда вы уже столько раз занимались примитивной еблей, трудно говорить о погоде.

Олли теперь называла себя «Ливви». Она прошла через Период Личного Роста, и уже вполне напоминала своих друзей, желая походить на тех, на кого они хотели быть похожими. По ее словам она сейчас занималась живописью. Мне же показалось, что на самом деле она только и занималась тем, что пила и болтала. Олли спросила, чем я занимаюсь. Я сказал ей, и она протянула: «Все тот же старый Брайан», — таким снисходительным тоном, как будто подразумевала, что я был бесполезным развратником из весьма проблемного и напряжного прошлого, которое она оставила позади, предметом сожаления.

Затем она с презрением покачала головой, хотя на этот раз не я был ее мишенью.

— Я пыталась объяснить Тине, что она совершает глупость. Она слишком молода, а Ронни... Ну, я не думаю, что могу даже обсуждать его, потому что я его не знаю. Я никогда не видела его трезвым, никогда с ним не говорила. Какого черта он держится за такое существование?

Я подумал об этом.

— Ронни всегда получал удовольствие от тихой спокойной жизни, — заметил я.

Она начала говорить что-то, затем осеклась, извинилась и оставила меня. Она хорошо выглядела, как только может выглядеть человек, с которым ты раньше был близок. Впрочем, я был рад, что она ушла. Люди, проходящие через Периоды Личного Роста, обычно самая настоящая боль в заднице. Рост должен происходить по нарастающей и быть постепенным. Я ненавижу этих воскресших мудаков, которые пытаются выдумать себя заново и сжечь свое прошлое. Я вернулся к нашей компании и долгое время обнимал Пенмэна. Я вжался в его плечо, когда поймал на себе злобный взгляд Рокси и впервые за долгое время подумал о Слепаке.

Я мог представить себе, как мальчишник плавно продолжается и в следующую неделю. Все это время я буду пьян и обкурен, и наша пьянка без сучка и задоринки перетечет в свадьбу. Мне было интересно, придет ли мне в голову мысль вернуться в Лондон, в мою комнату в той квартире, к моим долгам и паршивой работе.

На следующий день после мальчишника я сидел в баре «Мидоу» с КУРСОМ и Сидни и столкнулся с Тедом Мальколмом, чуваком из парка. Он искал меня, чтобы внести мое имя в список кандидатов на работу Сезонного Паркового Служащего.

— Ты же был в парке на хорошем счету и прекрасно справлялся, понимаешь? — сообщил он мне в конфиденциальной заискивающей манере, используемой людьми, связанными с муниципалитетом. Культура гражданской коррупции и грязных инсинуаций, пропитавшая мозги говнюков на высшем муниципальном уровне, докатилась до нижних эшелонов служащих; Сталинизм с лицом любимой жены, источающий самую махровую обывательщину.

— Посмотрим, — сказал я уклончиво.

— Ты всегда нравился Гарланду, — кивнул он.

Да, вопреки всему, я, вероятно, все же позвоню Гарланду. Лондон по ощущениям стал напоминать Эдинбург перед тем, как я уехал из него. Гливис, Мэй, даже Даррен, Эврил, Клифф, Сандра и Джерард; они все составили рутинную цепочку, удавкой затягивавшейся вокруг меня. Ты можешь оставаться свободным какое-то время, но потом цепи начинают сковывать тебя по рукам и ногам. Выход состоит в том, чтобы продолжать движение.

Поднять и растормошить Ронни, чтобы приготовить его к церкви, было настоящим кошмаром. Абсолютным чудовищным кошмаром. Его мать помогла мне одеть его. Она никогда, казалось, не проявляла озабоченности его состоянием.

— Должно быть прошлый вечер выдался бурным, да? Ну, я полагаю, что ты женишься лишь однажды.

Меня подмывало сказать: «Не сбейтесь со счета», — но я придержал язык. Мы запихнули Ронни в машину и повезли в церковь.

— Согласен ли ты, Рональд Диксон, взять Мартину Девенни в свои законные жены, и в горе и радости, богатстве и бедности, любить ее и оберегать, пока вы оба будете живы?

Ронни был обдолбан транками, но все же смог кивнуть этому мудаку священнику. Впрочем, для этого ублюдка кивка показалось недостаточно, и он пристально смотрел на него, пытаясь добиться более позитивной реакции. Я грубо подтолкнул Ронни локтем.

— Похоже, — удалось пробормотать ему. Это было все, что он смог сказать. Священник досадливо поморщился, но оставил все, как есть.

— Согласна ли ты, Мартина Девенни, взять Рональда Диксона в свои законные мужья, и в горе и радости, богатстве и бедности, любить его и оберегать, пока вы оба будете живы?

Тина выглядела настороженной, как будто до нее, наконец, дошло, что она попала в серьезное дерьмо. И все же она неохотно выдавила из себя:

— Согласна.

Как бы там ни было, они были должным образом объявлены кататоником и женой.

Мы отправились на банкет в отель Кэпитал и Ронни задремал во время моей речи. Это не была особенно вдохновенная речь, но она едва ли заслуживала такой ответной реакции.

В зале я обосновался у барной стойки с Рэйми Эйрли и Спадом Мерфи, двумя космическими ковбоями высочайшего порядка.

— Стиль под Кримзон, какая-то пошлятина, — заключил Рэйми, оглядывая бар.

— Ты прямо читаешь мои мысли, Рэйми, — улыбнулся я, затем повернулся к Спаду. — По-прежнему на чистяке после геры, мой друг?

— Ну, да... пока есть чистая гера, я на чистяке, просекаешь, корешок?

— Да, я тоже. Я тут немного перегнул палку на прошлой неделе, но я не хочу сесть на иглу, понимаешь? Я имею в виду, как же это все-таки хреново потом, да?

— А как же, в привыкании никакого веселья, типа, своего рода полноценный рабочий день, корешок, врубись. И по-своему отвлекает внимание от того, что происходит вокруг.

— Кто бы говорил, сейчас каждый чувак закидывается этими чертовыми транками. Посмотри на Ронни. Он на собственной свадьбе, мать его, удолбан в хлам...

Рэйми вздохнул и принялся подпевать припеву в «The Cutter» группы Echo & The Bunnymen. Затем он сунул язык мне в ухо. Я в шутку чмокнул его в щеку и похлопал по заднице.

— Ты грубый развратник, разнузданный чертов мачо, — сказал я ему.

К нам присоединились КУРС, Большой Монкриф и Рокси. Я представил их друг другу.

— Ну, ребята, вы знаете Спада и Рэйми, да?

Они обменялись взглядами, подозрительно оценивая друг друга. Мои друзья по пьянству и по наркотикам никогда на самом деле не сталкивались раньше.

— Забавная вещь, тем не менее, эта свадьба и все, что с ней связано, понимаете? Хорошо, если ты можешь достичь этого в своей жизни, — решился нарушить неловкое молчание Спад.

— Единственная вещь, для чего хороша свадьба, так это секс под рукой, — проговорил Монкриф с более чем воинственным намеком.

Тут заговорил Рокси, подделываясь под акцент выходца из Глазго.

— Но все-таки я хотел бы иногда ходить на сторону.

Мы все засмеялись, все, кроме Монкрифа. Одна вещь относительно тупых чуваков, которую я никогда не понимал: почему все они становятся в конце концов такими большими чувствительными размазнями? Если шотландский урел пьян в стельку, то он распарывает лицо первому же встречному. Если же он оскорблен, то делает отбивную из какого-нибудь незадачливого ублюдка. А если другой чувак рядится в те же одежды, что и шотландский урел, то сразу же получает от него кружкой в лицо в качестве возмещения за все свои неприятности.

Мы перебрались к телевизору.

— Телевизор — гнусное дерьмо, — заявил Монкриф. — Единственная вещь, которую еще можно смотреть по этому долбанному ящику, это программы о природе. Ну знаете, с тем чуваком, как его там зовут, ну этот чувак Дэвид Аттенборо.

— Точно, — согласился Спад. — Этот парень, типа, просекает фишку. Такая работа могла бы происходить прямо на моей улице, приятель, просекаешь, со всеми этими животными, типа. Чудно бы это было, да?

Мы трепались весь вечер, слишком пьяные, чтобы танцевать со сморщенными тетушками и ебабельными кузинами. Я закинулся маркой кислоты и заметил, что Рокси тоже принял ее. Он пьян, и еще чем-то закидывается. Спад дал ему одну из этих Супермарио. Это совершенный перебор для Рокса. Он — человек алкоголя. Рокси качал своей согнутой головой и лепетал:

— Я убил его! Я убил его, вашу мать! — он был близок к тому, чтобы разрыдаться.

Я также с трудом сопротивлялся кислоте. Закинуться Супермарио не было хорошей идеей. Ебать меня колотить, да весь мир может стать галлюцинацией! Цвета вспыхивают и отражаются, лицо Тины становится уродливым и в этой одежде она напоминает вампира, Рокси болтает без умолку и там еще белый медведь, бегающий по залу на четырех лапах...

— Спад, старый, ты видишь этого медведя? — спросил я.

— Это не медведь, кореш, это типа собако-медведь, ну получеловек— полусобака, но с небольшой примесью медведя, врубаешься?

— Рэйми, ты видел его, ты понимаешь, что это медведь?

— Да, я лично думаю, что это медведь.

— Черт возьми! Рэйми! Ты только что сказал нечто действительно толковое.

— Это просто кислота, — сказал он мне.

Рокси по-прежнему качал головой.

— Этот бедный мальчик... Этот слепой мальчик, мать его... они забрали его глаза... я забрал его жизнь... дурацкие чертовы деньги... Моя душа больна, одурманена этими проклятыми деньгами... и не говорите мне, что она не больна!

— Эта кислота охуительно давит на психику, — заметил Спад.

Я видел Монкрифа, сидящего рядом с чудовищным растением. Лицо Монкрифа меняло цвет и форму. Я видел, что он уже больше не человек. Подошел Дениз.

— Закинулись что ли этими Супермарио?

— Да... полный улет, старый.

Он купил одну марку у Спада. Восемь фунтов. Моя кожа была содрана. Эйлин, Эйлин, Эйлин, Башня Монпарнасса, там у меня была любовь и я ее потерял, потому что был слишком молод, слишком глуп, чтобы определить и признать ее как таковую, и она никогда снова не попадалась мне на пути даже за миллион проклятых лет, и я никогда не дотяну до семидесяти и не хочу дотягивать до такого возраста без нее, что за помойка это будет без Эйлин, которая сейчас в колледже в Лондоне, и я не знаю, в каком именно, по крайней мере я надеюсь, что прошлом году ты была счастлива и теперь тоже счастлива без своего старого умника-бойфрэнда, полагавшего, что он занимательный, а на самом деле оказался раздражающим незрелым эгоистичным хуем, хотя в них точно недостатка никогда не будет, и ты была права, что оставила его вследствие чисто рационального решения...

— Что это такое с Рокси? — спросил Дениз.

— Слишком много кислоты. Эти Супермарио.

Я схватил руками лицо Рокси.

— Послушай, Рокс, ты попал в плохой трип. Нам надо выбираться отсюда. Здесь повсюду слишком много злобных духов.

У нас совершенно снесло башню, но все-таки надо было выбраться на воздух. Олли бросила на меня полный отвращения взгляд, но в нем таки проскальзывало немного жалости.

— Только не жалей меня, твою мать, — заорал я, но она не смогла меня услышать, или же смогла, какая на хер разница. Я вышел с Рокси на улицу, и мои ноги были словно резиновые. КУРС пытался сопроводить нас, но я сказал ему, что все в порядке, и он вернулся обратно в отель поискать подходящего партнера для ебли.

Вечер был холодный и бодрящий, хотя, возможно, это тоже могло показаться из-за Супермарио.

— Я УБИЛ ЕГО, Я, БЛЯДЬ, УБИЛ ЕГО! Я собираюсь пойти в полицию... — Рокси испытывал дикие муки. Его лицо, казалось, складывалось в трубочку само по себе...

Я потряс его за плечи.

— Нет, ты никуда не идешь! Подумай здраво, черт возьми! Возьми себя в руки, твою мать! То, что мы сядем, не вернет чувака, не правда ли?

— Нет...

— Тогда в этом нет смысла. Это был несчастный случай, понятно!

— Да... — он стал немного спокойнее.

— Несчастный случай, — повторил я. — Ты должен держать свой язык под контролем. Это все из-за кислоты. Просто никогда, блядь, не касайся ее снова, она тебе не подходит. Отрывайся лучше на бухле. Ты будешь в порядке, когда тебя отпустит. Ты не можешь расхаживать повсюду, неся такое дерьмо. Из-за тебя, старый, мы загремим за решетку! Нет такой вещи, как правда, Рокси, только не в случае с этими козлами. Полицейским вообще наплевать. Для них это просто очередная пара заключенных. Сделаешь так, чтобы они выглядели лучше, они и все эти гнусные мудаки-политики, которые смогут сказать, что полиция выигрывает войну против преступности. Как же это омерзительно! Смерть Слепака была охуительной трагедией, давай же не будем делать ее более трагичной, предоставляя этим уродам то, что они хотят. Прочисти себе мозги! Это был чертов несчастный случай!

Он глядел на меня со страхом в своих глазах, как будто он впервые осознал то, что действительно говорил.

— Черт возьми, ты прав, дружище. О чем же я думал, когда так трепался... Никто из чуваков меня не слышал, да, Брай? НИКТО МЕНЯ НЕ СЛЫШАЛ, БРАЙ?

— Нет, только я. Тебя пронесло. Но оставь в покое эту чертову кислоту. Понятно?

— Да... Это безумие. Я принимал раньше кислоту, Брай, много лет тому назад. Но по сравнению с этой та была просто хуйня, а это настоящее сумасшествие. Какая же она безумная, Брай!

— Все нормально. Пойдем сейчас к тебе и придем в себя. В твоем доме есть какое-нибудь бухло?

— Да, куча банок. Виски и все такое.

Это была сильная кислота, настоящий крышесносящий продукт, но когда мы добрались до Рокси, то начали пить так, как будто завтра никогда не настанет. Это все, что ты можешь делать под кислой; просто вымыть ее из организма алкоголем. Моча — депрессант, она опускает тебя. Ты начинаешь снова обретать над собой контроль.

Было необходимо, чтобы Рокси заткнулся. Я не кидал ботинком снег в лицо Слепаку той ночью. Я ударил его ногой в лицо. Решающий удар мог с тем же успехом оказаться моим, как и Рокси. Это было неправильно; просто ужасно, глупо, трусливо и безрассудно. Я не могу похерить мою жизнь из-за одной глупой ошибки в мгновении запарки. Никоим образом. Я просто так не поступлю, вашу мать. Слепак и Умник; история двух мудаков. Ну, эта история закончена, я надеюсь. Закончена навсегда.

14

СОБЕСЕДОВАНИЕ

Черт возьми, все опять вернулось на круги своя. Я был шокирован до глубины души, когда на бумаге с шапкой Эдинбургского Окружного Совета увидел подпись Гарланда. Меня приглашали на собеседование.

Я все-таки поехал назад в Лондон, но после того как работа в Илинге накрылась, я отправился на поезде в Европу с Дарреном и Клиффом. Даррен и я, в конце концов, добрались до Римини. Он по-прежнему там, работает в баре, охранником, ходит на рейвы и трахается все время. Дело подходящее, но мне пришлось возвращаться на очередную свадьбу, на этот раз моего отца. Они выехали из нашего района в небольшой домик в Бэррате, через дорогу от Пилтона. За пять лет это место превратится в трущобы. Правительство же хотело видеть там больше домовладельцев, чтобы полностью возродить район. По-настоящему это не составляло никакой разницы: либо ты платишь ренту за говеный дом муниципалитету, или выплачиваешь за него по закладной жилищно-строительной кооперации. Прекрати выплачивать ссуду и ты сразу же увидишь, в каком месте находится твое домовладение. Я планировал вернуться обратно в Римини, но получил холодную, натянутую записку от Даррена, гласящую, что у него завязались большие серьезные любовные отношения с одной женщиной и хотя он будет рад, если я поживу в его квартире немного... бла, бла, бла. Так что я переехал к Рокси и внес свое имя на работу в парках.

— Привет, Брайан, — Гарланд протянул свою руку и я пожал ее.

— Мистер Гарланд.

— Позволь мне сказать, — начал он, — что тот прискорбный инцидент в прошлом году, как я чувствую, по зрелом размышлении был немного нехарактерен для тебя. Я полагаю, что ты справился с твоими, ах да, проблемами с депрессией?

— Да, теперь я чувствую себя превосходно, мистер Гарланд. В здоровом теле здоровый дух, как говорится.

— Это хорошо. Ты понимаешь, Брайан, ты был образцовым СПС до этой маленькой проблемы с Бертом Рутерфордом. Теперь Берт — соль земли, но я готов допустить, что он может быть фанатиком. Проверяющим нужны Берты Рутерфорды, в противном случае вся служба была бы разрушена апатией и беспорядком. Ты на собственном опыте, Брайан, познал, какая это может быть скучная работа. Ты должен осознавать, что парки имеют тенденцию привлекать агрессивные группы молодежи, приходящие туда не как в места отдыха, а с гораздо более дурными намерениями...

— Да, я допускаю, что это действительно проблема.

— Вот почему я хочу, чтобы ты вернулся на службу, Брайан. Этим летом мне потребуются люди, которые знаю всю кухню. И, помимо прочего, ты мне нравишься, Брайан, потому что читаешь книги. Читателю никогда не бывает скучно. Что ты сейчас читаешь?

— Я только что закончил биографию Питера О"Тула. Я никогда даже не предполагал, что он из Лидса.

— А он на самом деле оттуда?

— Да.

— Хорошо. Так что ты уже начал читать еще что-нибудь?

— Да, я читаю биографию Жан-Поля Сартра.

— Прекрасно. Биографии это превосходно, Брайан. Некоторые сезонщики читают все эти тяжелые философские и политические работы, книги, которые по самой их природе вызывают неудовольствие своей долей, — печально заметил он. — Ну, кроме того, в парке замечательно, если погода отличная. Жизнь может быть хуже!

— Это правда, мистер Гарланд.

Я возвращаюсь в парк. Неужели это не странно?

15

МОЧА

Я осознал, что сижу в Сити Кафе. Я ненавидел это место, но вот так оно все и происходит. Главная причина, по которой я оказался здесь, состояла в том, что в Кафе полно свежей пиздятины, а я не трахался ни разу уже пять месяцев. Это слишком долгий срок для человека в моем возрасте; это даже слишком долгий срок для человека в любом возрасте. Я всегда заканчивал здесь, когда чувствовал себя дерьмово и хотел почувствовать себя лучше. Вот, наверное, почему я ненавидел это место.

Я просидел около двадцати минут, попивая кофе, и вдруг почувствовал, как кто-то сел рядом со мной. Я не обернулся посмотреть, кто это был, пока не услышал голос.

— Совсем не разговариваешь?

Это была Тина. Я слышал, что она недавно рассталась с Ронни.

— Все в порядке, Тина?

— Да, неплохо. Как сам?

— Подходяще, да, жаль было услышать о тебе и Роне.

Она пожала плечами и сказала мне:

— Он стал по-настоящему скучным. Все началось, когда он дорвался до этой системы Нинтендо. Я бы предпочла, чтобы он закидывался транками, тогда от него было больше толка.

Я знал, что Ронни пристрастился к этой игровой системе Нинтендо, как утка к воде. Я думал, впрочем, что это был позитивный шаг вперед, и он мог дать ему хоть какой-то интерес в жизни, помимо постоянного потребления транков.

— Неужели она не вызвала у него интерес к чему-то за пределами наркотиков?

Она поглядела на меня с болезненным озлоблением.

— А что насчет меня? Я должна была вызывать интерес! А он сидит там, словно прикипевший, у телевизора день и ночь, и, когда я прихожу домой с работы, дрожит как лист в том случае, если я захочу посмотреть что-то другое, кроме его долбанных игр! А я работаю весь день, а затем вынуждена смотреть, как он играет в игры всю ночь!

— На что же он похож? Я могу пойти и повидать его, Тина. Попытаться вдолбить в его голову немного здравого смысла.

Тина понимающе покачала головой, очевидно признавая невозможность этой задачи, но она хотя бы сохраняла благожелательность ко мне за предложенную поддержку.

— Пойдем и посидим с нами, — предложила она, показывая на столик за моей спиной.

— А Олли там?

— Да, но все клево, типа.

— А кто-либо из ее дружков тоже там?

Тина подняла свои брови в пренебрежительном подтверждении.

— Не знаю, я подумывал о том, чтобы пойти в «Пеликан» на стрелку с Сидни и КУРСОМ.

У меня не было намерения пойти в «Пеликан», но тут я услышал голос, раздавшийся за столиком Олли. Он был громкий, властный, снобистский и режущий слух.

— И ОНА РАБОТАЕТ ФРИЛАНС-ЖУРНАЛИСТКОЙ, СДЕЛАЛА НЕСКОЛЬКО СТАТЕЙ И ЗАМЕТОК ДЛЯ THE LIST. ОНА ВСТРЕЧАЛАСЬ С ТОНИ ПАРУ МЕСЯЦЕВ, НО НА ТОЙ КВАРТИРЕ, КУДА ОНА ПЕРЕЕХАЛА, У НИХ БЫЛИ НЕВЕРОЯТНЫЕ ССОРЫ, ТАК ЧТО ВПОЛНЕ ЕСТЕСТВЕННЫМ, КАЗАЛОСЬ, БЫЛО...

Теперь я уже не сомневался, идти ли в «Пеликан». Тина присоединилась ко мне. Когда мы зашли туда, там сидел КУРС с одной девушкой, выглядевшей немного сумасшедшей; сумасшедшей в том смысле, что она вообще была без крыши. КУРС откровенно признал, что правительственная политика коммунальных услуг оказалась лучшей вещью, которая когда-либо случалась в его сексуальной жизни. Сидни болтал с какими-то женщинами, абсолютно безразличными из-за общей скуки.

— Все в порядке, парни? А Рокси не было здесь этим вечером?

Да, он был здесь, и трепался у стойки с каким-то мелким чуваком. Мы просто сели рядом, пили и несли всякий вздор. Сидни и Тину, похоже, потянуло друг к другу со страшной силой. Ко времени закрытия они уже вылизывали друг другу лица. КУРС и его напряжная подружка исчезли в ночи, тогда как я остался с Рокси.

— Я собираюсь сводить тебя в одно место, — поведал он. — Место секретное.

Мы поймали такси. Оно направилось вниз к Лейфу, но уже там мы продолжили путь, поехав к Портобелло. Мы остановились на Сифилд Роуд и вышли; в самом центре охуенного черт знает где.

— Какого хрена ты меня сюда затащил, а? — спросил я.

— Иди за мной.

Я так и сделал. Мы прошли к задней стороне Сифилдского крематория и залезли на стену. Прыжок на другую сторону вниз в темноту прошел для меня неудачно и я сильно ударил лодыжку при падении. Я был слишком пьян, чтобы почувствовать острую боль, но я как пить дать почувствую ее завтра, вне всяких сомнений.

— Что это, твою мать? — спросил я, когда он повел меня к каким-то могилам. Некоторые из надгробий были поставлены совсем недавно. — Как так получается, что они хоронят здесь людей? Я думал, что это вроде должен быть крематорий.

— Нет, тут есть некоторые участки земли. Для семей, типа. Узнаешь это?

КРЕЙГ ГИФФОРД

— Нет...

— Посмотри на дату.

РОДИЛСЯ 17.05.1964

УМЕР 21.12.1993

— Это же... тот мальчик... — я не мог заставить себя сказать это.

— Слепак, — сказал Рокси. — Это и есть могила чувака. Пришло время, наконец, провести экзорцизм памяти об этом козле.

Он вытащил свой член и начал ссать. На Сле... на могилу Крейга.

ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ СЫН

АЛЕКСАНДРА И ДЖОЙС ГИФФОРД

МЫ НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕМ ТЕБЯ

— МУДАК! — заорал я и ударил его сбоку в голову.

Он схватил меня, но я рывком освободился от его хватки и принялся бить его руками и ногами. Это не было хорошей идеей. Он снял свои очки и вне себя от злости бросился на меня. Каждый мой удар казался слабым и ничтожным, тогда как каждый его угрожал развалить меня на части. Из носа у меня пошла кровь, но, слава богу, вид ее, казалось, заставил его остановиться.

— Извини, Брай, — сказал он. — Но ни один чувак не смеет меня бить, Брай, понимаешь. Ни один чувак.

Одной рукой я сдерживал кровь, и в знак признательности вцепился в него другой. Рокси — здоровенный парень, но я всегда думал о нем, как о добром гиганте. Огромные чуваки всегда кажутся добрыми, пока один из них не вломит тебе. И все же он опустил меня. Я осознал тут мерзкую и чудовищную истину: получить пизды от кого-нибудь гораздо хуже, чем убить другого. Этот омерзительный факт стал управляющим принципом для слишком многих людей. Если бы у меня только была с собой бритва, то я бы использовал ее против Рокси. Я мог почувствовать потребность в этом всего на несколько секунд, но этого было бы достаточно. Что за блядская мысль! Какие же мы больные существа!

Крейг Гиффорд.

Если бы только Рокси знал.

Если бы Рокси знал это, именно я бы и отправился за решетку. Он, наверное, сразу же указал бы пальцем на этого опасного психопата.

— Не так все плохо. Извини, Брай. Хотя ты не должен был бить меня. Мой глаз заплывет утром. И подбородок тоже, Брай, ты поймал меня здесь красавцем. Впрочем, драка между тобой и мной, Брай, только не говори мне, что это не слишком безумно.

Глупый урод пытался заставить меня чувствовать себя лучше, перечисляя ущерб, который я ему нанес. В такого рода стычках не бывает победителей; есть только те, кто выходит из них с наименьшими потерями. Рокси досталось меньше, как в смысле физических повреждений, так и в плане собственного достоинства мачо. Мы оба знали это, но я был благодарен ему за то, что он все же пытался сделать так, чтобы я чувствовал себя лучше.

Я оставил его, черт знает как выбрался с кладбища и направился к своему отцу. Я блевал на ходу себе под ноги. Дезориентированный, я вернулся в нашу старую квартиру в Муирхаусе. Дом был по-прежнему вакантный, в него еще никто не въехал. Я попытался вышибить дверь и так бы и сделал, если бы не старая миссис Синклер, наша соседка, напомнившая мне, что мой отец переехал.

Пошатываясь, я вышел на улицу и блеванул снова. Мой перед был заляпан кровью и блевотиной. У торгового центра ко мне подошла пара ребят.

— Этот чувак пьян в стельку, — заметил один.

— Я знаю этого козла. Ты шатаешься с этим педиком, да, приятель?

— Ну... — попытался членораздельно ответить я, но не смог. Я вполне все осознавал, только сказать что-то просто не получалось.

— Если ты шатаешься с педиками, то это и тебя делает педиком, вот как я это понимаю. И что тогда на это скажешь, приятель?

Я поглядел на парня, и мне удалось выдавить из себя:

— И какие у меня шансы, чтобы получить от вас минет?

Они скептически поглядели на меня несколько секунд, затем один из них выкрикнул:

— Как же, умник нашелся!

— Так меня и зовут, мальчики, — сдался я.

Я почувствовал тупой удар и рухнул на землю. Меня пинали ногами, но я ничего не ощущал. Избиение, казалось, продолжалось довольно долго, и это беспокоило меня, потому что судить по жесткости пиздиловки ты можешь обычно по ее продолжительности. Тем не менее, я воспринимал его с пассивным тошнотворным спокойствием безразличного работника, заступающего на очередную смену, и когда убедился, что все закончилось, шатаясь поднялся на ноги. Возможно, не так все и плохо. Я мог легко ходить. На самом деле, это избиение, казалось, прочистило мне мозги. Спасибо, ребята.

Я пересек двойную проезжую часть, оставил позади шикарный Муирхаус и добрался до обветшалого Пилтона. Наверное, дело вовсе не в том, как люди оценивают сейчас свое положение, но вот как это всегда выглядело для меня: Муирхаус — район для новых домов, Пилтон же для мусора. Это отнюдь не значит, какие теперь проблемы у Муирхауса и как сильно они глумятся над Пилтоном. Пилтону Пилтоново, Муирхаусу Муирхаусово, так всегда было, и так всегда будет, вашу мать. Гнусные подонки эта урла из Пилтона. Те уроды, избившие меня, были отсюда. Это их менталитет. Я, вероятно, получу чертово пособие в качестве компенсации за существование по соседству с грязными Пилтонскими долбанными урловыми козлами.

Я нашел наш дом, но не помню, кто пустил меня внутрь.

На следующее утро я делал вид, что сплю, пока все они не свалили на какой-то маленький роскошный семейный променад: Папа, Норма и ее шумная, вечно возбужденная дочка. Я чувствовал себя чертовски разбитым. Когда я попытался встать, то обнаружил, что едва могу ходить. Я был покрыт царапинами и синяками и мочился кровью, испытывая дикую боль. Я принял ванную, почувствовал себя несколько лучше, и решил покопаться в вещах. В коробках по-прежнему оставалось много нераспакованного барахла. Они украшали эту безвкусную маленькую конуру. Я подошел к небольшому кожаному портфелю, который раньше не видел, предположив, что он Нормы. И оказалось, что нет.

Портфель был полон фотографий. Я и Дерек еще детьми, отец и моя мама. Эти фото я никогда раньше не видел. Я глядел на них вместе. Я попытался представить себе, смогу ли я заметить в ее глазах боль, разглядеть недовольство, но так ничего и не обнаружил. Не в начале просмотра. Затем я добрался до каких-то фотографий, которые, как я знал, по времени были самыми последними, потому что Дерек и я на них были немного крупнее. Вот на этих снимках я и смог прочитать это; с преимуществом ретроспективы все оказалось слишком просто: ее глаза вопили болью и разочарованием. Мои слезы капали на выцветшие фотографии. Впрочем, в этом кожаном портфеле находились вещи похуже. Я прочитал все письма, одно за другим. Все они были на самом деле похожи по содержанию, различались только по датам. Они охватывали промежуток через несколько месяцев, как она ушла, до 1989 года. Она писала ему восемь лет из Австралии. Все письма содержали одни и те же предложения, повторяемые как своего рода ритуал:

Я хочу связаться со своими мальчиками.

Я хочу, чтобы они приехали ко мне погостить.

Пожалуйста, позволь им писать мне.

Я люблю их, я хочу видеть моих детей.

Пожалуйста, напиши мне, Джефф, пожалуйста, выйди на связь. Я знаю, что ты получаешь мои письма.

Я не знаю, что произошло в 1989-м, но после этого она никогда больше не писала. Я переписал адрес и номер телефона в Мельбурне на клочок бумаги. Это абсолютное дерьмо. Очередная груда дерьма, сквозь которую надо прорваться. И всегда есть больше, больше этого чертового дерьма, сквозь которое надо прорываться. Это никогда не кончится. Говорят, что чем старше ты становишься, тем терпеть становится проще. Я так надеюсь. Я надеюсь, вашу мать.

Потребовалось какое-то время, чтобы выйти на международное подсоединение. Я хотел говорить с моей мамой, долго говорить, выяснить ее часть истории, за его счет, разумеется. Какой-то чувак взял трубку. Я вытащил его из постели; разница во времени, я совсем забыл о ней. Он спросил, кто я такой и я сказал ему.

Чувак был действительно расстроен. Его голос звучал нормально, должен я признать, да, он держался молодцом. Он рассказал мне, что в доме загорелась проводка. И дело обернулось плохо. Моя мать погибла при пожаре, тогда в 1989-м. Ей удалось вытащить их дочь, но она задохнулась в дыму. Тут связь с этим мужиком оборвалась. Я положил трубку. Как только я положил ее, телефон зазвонил снова.

Я оставил его звонить.

Content

Ирвин УЭЛШ
ЭЙСИД ХАУС

СТВОЛ

ЕВРОТРЭШ

СТОУК НЬЮИНГТОН БЛЮЗ

НДС-96

РОХЛЯ

ПОСЛЕДНИЙ ОТДЫХ НА АДРИАТИКЕ

КВАРТЕТ СЕКСУАЛЬНОГО БЕДСТВИЯ

ВИДЕО-СМЕРТЬ

ЗАСОР В СИСТЕМЕ

УЭЙН ФОСТЕР

ТАМ, ГДЕ РАЗБИВАЮТСЯ МЕЧТЫ

БАБУШКИН СТАРЫЙ ДОБРЫЙ ДЖАНК

ДОМ ГЛУХОГО ДЖОНА

ВСТРЕЧА В ХОЛЛЕ

15/2 КОЛЛИНГВУД

15/8 ГИЛЛЕСПИ

МАМА ЛИЗЫ ВСТРЕЧАЕТ КОРОЛЕВУ МАТЬ

ДВА ФИЛОСОФА

ЕРУНДА

ОБЩЕЕ ДЕЛО ГРЭНТОН СТАР

CОСТАВНЫЕ ЧАСТИ ПАЗЗЛА ДЛЯ БЕЛКИ ПО ИМЕНИ РИКО

СПОРТ ДЛЯ ВСЕХ

ЭЙСИД ХАУС

УМНИК (Новелла)

1 ПРОВЕРЯЮЩИЙ В ПАРКЕ

2 ДНЕМ У ТЕЛЕВИЗОРА

3 АССОЦИАЦИИ ПОД ОПИАТАМИ

4 ДИСЦИПЛИНАРНАЯ РАЗБОРКА

5 НА СКОРОСТИ ПОД СКОРОСТЬЮ

6 РОЖДЕСТВО СО СЛЕПАКОМ

7 СТИМУЛЯТОРЫ И ОТСОС

8 ПАРАНОЙЯ

9 ПЛАСТИЧЕСКАЯ ХИРУРГИЯ

10 МОЛОДЫЕ ПЕДИКИ

11 ЛЮБОВЬ И ЕБЛЯ

12 КАРЬЕРНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ И КУНИЛИНГУС

13 СВАДЬБА

14 СОБЕСЕДОВАНИЕ

15 МОЧА