Андрей Валентинов

Овернский клирик

Авентюра первая.

О том, чем кончилась рыбная ловля в Нотр-Дам-де-Шан

1

Крючок не выдержал. Карп – здоровенный, не менее двух фунтов весом – сорвался и, победно блеснув серебристой чешуей, плюхнулся в воду. Пьер охнул и застыл, сжимая в кулаке бесполезную удочку. В довершение всего рыба, прежде чем бесследно сгинуть в темной воде, на мгновенье выглянула и, как мне показалось, бросила на неудачливого рыбака полный ехидства взгляд. Этого Пьер, и без того сраженный случившимся, уже не выдержал:

– У, дьявол! Ах, чтоб его!.. Кровь Христова, вернусь в Сен-Дени, я этому отцу Иегудиилу ноги вырву! Говорил я ему – железо хреновое, а он…

Отец Иегудиил – наш монастырский кузнец – действительно в последнее время стал портачить, но это обстоятельство никак не оправдывало ни содержания, ни формы сказанного.

– Брат Петр, – негромко позвал я, чувствуя, что Пьер готов отмочить следующий пассаж по поводу карпа, удочки, крючка и отца Иегудиила. – Брат Петр…

Пьер в сердцах швырнул удочку оземь, вобрал побольше воздуха, раскрыл рот, и тут до него наконец начало доходить. Я мельком оглянулся – брат Ансельм стоял с невозмутимым видом, но в глазах его определенно бегали чертики. Впрочем, с первого взгляда и не заметишь – держать себя этот мальчик умеет.

– От-тец Гильом… – запинаясь, начал Пьер. – Я… ну…

– По-латыни, пожалуйста, – все с тем же спокойствием попросил я, чем вверг Пьера в окончательное смущение. Ибо, кроме строжайше запрещенной божбы и поминания нечистого, он умудрился выговорить все это на «ланг д’уи»[1] с диким нормандским произношением.

– Я… ну… Рыба…

– Дальше, – подбодрил я, наблюдая, как покрасневший и разом вспотевший Пьер с неимоверным усилием подбирает непослушные латинские слова.

– Я ловить, я ловил… – Пьер вздохнул и потер громадной пятерней свою веснушчатую физиономию.

– Мы ловили, – согласился я.

Я вновь обернулся – брат Ансельм смеялся, но незаметно – одними уголками губ. Уже не в первый раз подумалось о том, где мальчик так научился себя держать. Все-таки ему еле-еле восемнадцать, и то по документам, которые не у одного меня вызывали сомнения.

– Мы ловили, – обреченно повторил Пьер. – Отец Иегудиил – в аббатстве святого Дионисия кузнец есть. Он плохой кузнец есть. Он сделать… сделал плохой…

Похоже, слово «крючок» забылось, и Пьер мучительно подыскивал подходящий эквивалент.

– Он сделал плохое орудие… Орудие удить… Отец Гильом!

– Так…

Я отложил в сторону удочку и смерил Пьера выразительным взглядом. Детина сжался и заморгал.

– Брат Петр плохая память иметь, – вздохнул я. – Брат Петр забыть, как мы договариваться…

– Отец Гильом! – вновь воззвал несчастный, взмахнув ручищами, от чего в неподвижном вечернем воздухе повеяло свежим ветром.

– Вы – будущий священник, брат Петр. В вашей практике будет немало эпизодов, по сравнению с которыми этот несчастный карп – сущая мелочь. Вы должны сохранять спокойствие и не сбиваться на простонародную тарабарщину, из которой, к вашему счастью, я не понял ни слова… Дюжину «Отче наш» и дюжину «Верую» перед сном. Вы, кажется, улыбаетесь, брат Ансельм?

Все-таки я застал парня врасплох. Но лишь на миг. Девяносто девять из сотни сказали бы в таком случае:

«Нет!» – но Ансельм дерзко сверкнул глазами и покорно ответил: «Да, отец Гильом».

Я хотел поинтересоваться, что именно брат Ансельм услыхал смешного, но посчитал, что это будет излишним занудством.

– Две вязанки хвороста, брат Ансельм. И мытье посуды после ужина.

– Да, отец Гильом.

Парень вновь улыбнулся, и я вдруг сообразил, что сегодня и так его очередь мыть посуду.

– Ладно, – резюмировал я, – как там у нас с уловом?

Несмотря на эпизод с разогнувшимся крючком, улов был неплох. Впрочем, пруды у Нотр-Дам-де-Шан всегда славились отменной рыбой.

Ужин варили тут же – идти в старую заброшенную кухню, где не готовили уже два десятка лет, с тех пор как старый граф де Корбей разорил здешний монастырь, не хотелось. Ребята разложили костер, и Пьер уже привычно достал нож, дабы приняться за рыбу, но я остановил его:

– Уху сегодня приготовит брат Ансельм. А вы, брат Петр, надеюсь, не забыли, что должны мне басню?

– Какую басню? – моргнул Пьер, успевший уже успокоиться и предвкушавший ужин.

– Басню «Лисица и отражение луны» из сборника «Робертов Ромул». Вы должны были выучить ее еще вчера, но вчера у вас, кажется, был насморк…

– Не насморк… – вздохнул бедняга. – У меня… это… голова болела.

– Сочувствую, брат Петр. Надеюсь, сейчас все неприятности позади и мы имеем возможность послушать наконец басню.

– Сейчас… Я… ну… повторю.

Я не стал спорить и принялся наблюдать за Ансельмом. Вечерняя уха – маленький реванш за ошибку с посудой. К тому же мне было очень любопытно, как парень поведет себя. До этого я ни разу не видел Ансельма на кухне. В Сен-Дени его туда и близко не подпускали. Похоже, и там, где он жил прежде, его маленькие аккуратные руки не знали черной работы.

Впрочем, если это было и так, Ансельм не подал и виду. Он быстро принес воды и направился в келью за припасами, после чего, достав лук, чеснок, сельдерей и морковку, занялся рыбой. Получалось у него неплохо – нож резал ровно и быстро. Видимо, я все-таки ошибся, готовить мальчику уже приходилось. Краем глаза я заметил, что Пьер тоже следит за Ансельмом, причем не без затаенной ревности. Уха – коронное блюдо нормандца, который, как я уже убедился, и без того превосходно готовит.

– Итак, брат Петр, – напомнил я, – мы вас слушаем.

– Басня, – начал Пьер самым бодрым тоном. – Из сборника…

Последовала пауза, но я не торопил. Вспомнилось, что еще два года назад Пьер, проучившийся в монастырской школе чуть ли не десять лет, не мог связать по-латыни и нескольких слов. Все-таки парень молодец, хотя, видит святой Дионисий, я тоже очень старался.

– Из сборника. Называется «Лиса и отражение луны»…

На губах Ансельма вновь мелькнула улыбка, и я в который раз подумал, откуда пришел в Сен-Дени этот мальчишка? Латынь он знал превосходно, лучше меня. Такое еще можно объяснить, но Ансельм знал греческий и, как я недавно сумел узнать, арабский…

– Некая лисица шла ночью возле реки и увидела в оной реке отражение луны. Увидев оное отражение, решить… решила она, что это суть сыр…

Я вдруг сообразил, что за весь день Пьер ни разу не открывал книги. Да, память у парня превосходная, и надо было здорово постараться, чтобы за несколько лет ничему не выучить этого нормандского увальня. Пьер не был лентяем – он искренне хотел закончить школу и стать священником где-нибудь в деревне. Но до недавнего времени эта мечта была от него далека, как стены Иерусалима.

– …Стала оная лисица лакать воду. Мнила она, что выпить… выпьет реку, после чего дно высохнет и упомянутый сыр достанется ей…

Между тем в котелке уже что-то начинало закипать. Я принюхался и остался доволен – ужин явно нам обеспечен. Правда, запах был несколько необычен. Пахло чем-то незнакомым – не сельдереем и тем более не луком.

– …Лакала оная лисица воду без перерыва, пока не захлебнулась…

Пьер довольно вздохнул, предчувствуя окончание пытки, и выпалил:

– А мораль этой басни такова: человек алчный рвется к наживе с таким усилием, что сам себя раньше времени в темную могилу сводить!

Вслед за этой нравоучительной фразой на физиономии Пьера расцвела совершенно неподходящая ухмылка. Я не выдержал и улыбнулся в ответ.

– А теперь пусть брат Ансельм рассказать, – окончательно расхрабрился Пьер. – А то, отец Гильом, вы его басня учить не заставляете!

Не хотелось пояснять, что «Робертов Ромул» Ансельм читал лет в семь, если не раньше, но наш сегодняшний повар тут же откликнулся.

– Басня «Человек, который молился».

Я почувствовал внезапное смятение. Дело не в том, что эту басню обычно не рекомендуют читать ученикам. Поразил тон – Ансельм отозвался на предложение Пьера как-то излишне серьезно.

– Один человек имел обычай приходить в церковь поздно, склонять колени и молиться всегда одними и теми же словами: «Господи Боже, будь милостив ко мне, и к жене моей, и к детям моим, а больше ни к кому»…

Ансельм на миг замолк, тонкие губы сжались, побелели, в темных глазах блеснул недобрый огонек.

– Услыхал это однажды его сосед и тоже стал молиться: «Господи, Господи, Боже всемогущий, разрази ты его, и жену его, и детей его, а больше никого»…

– А… а мораль? – недоуменно вопросил Пьер, не дождавшись пояснения.

– Там нет морали. – Ансельм отвернулся и занялся котелком. Пьер почесал затылок и стал неторопливо нарезать хлеб.

…Брат Ансельм появился в Сен-Дени год назад.

Пришел поздним вечером, босой, в оборванной ризе. Отец Сугерий велел накормить путника и уложить спать, но паренек настоял на встрече, после которой наш аббат заперся с отцом Эрве и беседовал с ним чуть ли не до утра. А на следующий день в Сен-Дени появился новый монах, которого было велено ни о чем не расспрашивать. Почти сразу же Ансельм стал ходить ко мне в школу, но заниматься с ним пришлось по особой программе. Все премудрости, которые я втолковывал братьям-бенедиктинцам, были Ансельму уже ведомы, и я, следуя ясному намеку аббата, готовил парня в университет. Я догадывался, что направят его в Болонью, причем на богословский факультет. А вот откуда брат Ансельм появился, мог лишь предполагать. Впрочем, его короткие темные волосы, черные глаза и смуглая кожа кое-что подсказывали…

Уха вызвала одобрение всех, включая недоверчивого Пьера. Ансельм оставался невозмутим, но было заметно, что похвалы ему по душе. Я не удержался и спросил о запахе.

– Точно, – поддержал меня Пьер. – Ты, брат Ансельм, не скрывать. Я ведь, когда готовлю, ничего не скрывать!

– Не обижайся, брат Петр, – Ансельм улыбнулся и достал из мешка нечто сухое и сморщенное. – Этот корень у меня на родине называется «Пастушка». Здесь он не растет. У меня оставалось немного…

– А где это – у тебя на родине? – ляпнул нормандец, позабыв настоятельный совет аббата.

Ансельм на мгновенье сжал губы, затем вновь улыбнулся:

– В Италии, брат Петр. Эта трава растет на юге, в Калабрии.

– Так ты оттуда?

– Нет. Я родился в Риме, а жил в Тоскане, затем в Неаполе.

Нечто подобное я и предполагал. Для кастильца или грека Ансельм слишком правильно говорит по-латыни. А для окситанца[2] слишком смуглый.

– Ну вот! А то молчать все! – Пьера окончательно понесло, но я почему-то не вмешался. – А то как получается? Мы ж ничего не скрывать, живем вместе, из одной миски едим. А тебя и спросить ничего нельзя!

Интересно, что ответит Ансельм?

– А может, я великий грешник, брат Петр, – на губах у паренька по-прежнему была улыбка, но глаза смотрели серьезно.

– Ты? – Пьер взмахнул рукавом ризы, чуть не опрокинув котелок. – Ну, Ансельм, ты и сказать…

– Брат Ансельм, – негромко поправил я, и Пьер, наконец-то сообразив, что заговорился, умолк.

Может, Ансельм и был великим грешником, но знать это никому не дано. Исповедовался он лично аббату. Даже когда отец Сугерий уезжал – а случалось это часто, – никто не имел права принимать у парня исповедь.

– Ты и сам не обо всем рассказываешь, брат Петр. – Ансельм ловко вернул удар.

Нормандец чуть не уронил ложку.

– Я?!

– Ты, конечно, – Ансельм невозмутимо хлебал уху, но в глазах его плясали чертики. – Из-за чего ты из деревни бежал?

– Я? Бежал? – Пьер перевел дух и уныло закончил: – Ну, бежал. Это… Надо быть… было…

Я-то знал, в чем дело, – парень вот уже год, как мне исповедовался. Впрочем, особых грехов у Пьера, как в его прежней, крестьянской, так и в нынешней, монашеской, жизни не водилось. Правда, чревоугодие считается смертным грехом, но обильная кухня Сен-Дени давно уже заставляет исповедников мягко подходить к этому щекотливому вопросу.

После ужина я заставил Пьера прочитать вслух благодарственную молитву, причем проделать это три раза, пока тот не удосужился произнести ее без ошибок, и в довершение всего отправил его за дровами. Недоуменный кивок в сторону Ансельма я проигнорировал, рассудив, что духовное начальство просто обязано порой проявлять самодурство – иначе уважать перестанут. Ансельм потянулся к котелку, но я отстранил его, сам наполнил котелок водой и поставил на огонь.

– Присядь, брат Ансельм.

Он кивнул и послушно присел на одно из бревен. С озера подул вечерний ветерок, а где-то вдали, за лесом, глухо ударил колокол. Я машинально перекрестился, сообразив, что за все эти дни мы ни разу не отслужили вечерню.

– Брат Ансельм… – Я хотел спросить совсем о другом, но в последний миг не решился. – Ты прочел третий раздел Ареопагита?

– Да, отец Гильом.

– Готов побеседовать об этом?

– Да, отец Гильом…

Ансельм отвечал спокойно, словно мы сидели в нашем старом классе, но мне показалось, что он, как и я, думает совсем о другом. И вдруг я понял, что совсем не хочу говорить об Ареопагите.

– Сделаем так, брат Ансельм. Ты прочитаешь книгу до конца, а затем мы устроим диспут. Ты будешь защищать Ареопагита, а я попытаюсь тебя опровергнуть.

– Как отец Бернар?

Я вздрогнул. Мальчик преподносил сюрприз за сюрпризом.

– Отец Бернар не против святого Дионисия Ареопагита, – осторожно начал я. – Он сомневается в некоторых… практических выводах из его трудов.

– Да.

Я не без опаски взглянул на Ансельма. Это «да» могло означать что угодно, но, похоже, в данном случае парень просто надо мной смеется.

Мне вдруг вспомнилось красивое, но холодное, словно изваянное из голубоватого гипса, лицо отца Бернара. «Дело не в этом, брат Гильом…»

– Дело не в этом, – повторил я вслух. – Отец Бернар, конечно, не одобряет, когда церковный алтарь украшают золотом и драгоценными камнями и при этом ссылаются на святого Дионисия, но дело все же не в этом…

Ансельм ждал, что я продолжу, но договаривать я не стал. Умному достаточно – все вокруг понимали, что спор идет не об украшениях нового алтаря Сен-Дени и не о каноничности взглядов Ареопагита, а о том, какое из аббатств – Клерво или Сен-Дени – будет направлять жизнь Королевства Французского. Тогда, несколько лет назад, моя миссия в Клерво была удачной. Отцы аббаты договорились…

– А я не понимаю…

Я невольно вздрогнул. Брат Петр умудрился подобраться незаметно, и даже куча хвороста в его могучих ручищах ни разу не хрустнула.

– Не понимаю, – повторил он. – Что есть плохое…

– Что плохого, – поправил я.

– Что плохого, если нашу церковь перестроили и украсили? Ведь церковь она… это… Дом Божий на земле есть!

Я поглядел на Ансельма, переадресовывая вопрос. Парень принял вызов.

– Плохого тут ничего нет, брат Петр, но отец Бернар считает, что покрывать золотом гробницу Святых Мучеников – все же не лучший способ их почтить.

– Ну, нет!

Пьер швырнул на землю хворост и нахмурился, собирая воедино весь свой запас латыни.

– Слыхать я это уже, брат Ансельм. В церкви не делать скульптур, картин, не украшать золото…

Брата Петра давно пора было остановить и заставить повторить все то же, но правильно, однако я не стал этого делать. Не так часто наш нормандец вступает в богословские споры.

– И тогда не Дом Божий, а сарай быть. Ты, брат Ансельм, не из крестьян быть. Ты не понимаешь. Когда крестьянин приходит в храм, он что видит? Он видит Дом Божий…

По лицу Ансельма промелькнула легкая гримаса. Конечно, он уже слыхал подобное, только в куда более изысканных выражениях. Наш аббат любит высказываться на эту тему.

– Мир вам, братья, – остановил я бесплодный спор. – Брат Петр, раз вы столь заинтересовались данной темой, мы с вами прочитаем «Апологию Виллельма, аббата Святого Феодора», которую написал отец Бернар, и вместе обсудим ее.

– Я… это… лучше за хворостом ходить, – упоминание об очередной книге подействовало на Пьера отрезвляюще, и через мгновенье мы остались с Ансельмом наедине.

– Итак, мы с тобой договорились, брат Ансельм? Устроим диспут?

Он кивнул, думая явно не об этом.

– Отец Гильом, говорят, отец Сугерий поссорился с Абеляром именно из-за Святого Дионисия?

Есть! А я все ждал, когда он заговорит со мной об Абеляре? Вот уже полгода его добросовестные соседи докладывали отцу Сугерию, что в келье молодого монаха хранится рукопись великого еретика. Аббат решил не вмешиваться, я – тоже. В конце концов, слава Абеляра столь велика, что Сен-Дени уже начинает потихоньку гордиться, что этот великий грешник когда-то пребывал в наших стенах.

– Это отчасти так. – Я невольно улыбнулся, вспомнив то, на что намекал Ансельм. Господи, как давно это было! Тогда я только осваивался здесь и отец Сугерий казался грозным и недоступным…

– Рискну напомнить тебе, брат Ансельм, что Сен-Дени основано в память Святого Дионисия. Считается, что наш патрон – тот самый первый епископ афинский, которого Апостол Павел встретил на ареопаге после своей проповеди.

Я взглянул на Ансельма и заметил легкую, еле заметную усмешку. Парню было весело. Он знал! Он знал это и многое другое, и сейчас, похоже, просто экзаменовал меня. То ли на искренность. То ли на что-то еще…

– Но Абеляр… Не рискую называть его «брат Абеляр», ибо наш орден отверг его…

Усмешка Ансельма стала заметнее.

– Абеляр нашел в трудах Беды Достопочтенного пассаж о том, что покровитель Сен-Дени – не епископ афинский, а всего лишь какой-то Дионисий Коринфский, который, признаться, ничем особым не знаменит…

– И что «Ареопагитика» написана не Дионисием, а каким-то сирийским монахом пять веков спустя, – негромко закончил Ансельм – Извините, отец Гильом, но это здесь столь трогательно скрывается…

– В Риме над этим смеются? – решился я.

Ансельм кивнул, и на мгновенье меня посетила не самая удачная мысль. Нет, молодой итальянец не мог быть соглядатаем Курии. Соглядатаи не приходят среди ночи и не требуют свидания с аббатом. Соглядатаи не будут откровенничать с такими, как я…

На этот раз приближение Пьера можно было угадать без особых трудов. Парень продирался сквозь кусты с изрядным шумом. И я, уже не в первый раз за этот идиллически спокойный вечер, почувствовал тревогу.

– Там… Отец Гильом!

Вид у Пьера был не просто растерянный – парень казался чуть ли не вне себя. Итак, не разбойники – тут нормандца не испугать. И не посланец из Сен-Дени. Я вздохнул и встал. Кажется, то, чего боялся отец Сугерий и чего я сам был не прочь избежать, все-таки случилось.

– Этот… Мул. С колокольчиками…

Пьеру явно не хватало слов, но он героически пытался говорить на латыни. Итак, мул с колокольчиками. А на муле…

– В шляпе! Отец Гильом! В шляпе!

Ансельм тоже встал, на его смуглом лице не было и подобия улыбки. Он тоже понял. Да, не зря отец аббат отправил нас троих подальше от Сен-Дени, в забытую Богом часовню Божьей Матери на Полях. Отправил от греха подальше – и, выходит, напрасно. Не пронесло.

– В шляпе! – с ужасом повторил Пьер. – Его… Его Святейшество![3]

Тон парня был столь искренним, что в первое мгновение я представил себе невозможную картину – Наместник Христа верхом на муле у ворот Нотр-Дам-де-Шан. Но затем опомнился – Папа Римский, конечно, пребывал там, где ему и положено, – в Риме, а в гости к нам пожаловал кое-кто другой. Правда, в этой ситуации я предпочел бы, пожалуй, встретиться с Его Святейшеством. Говорят, он тоже рыбак…

2

Перед глазами тускло блеснул перстень. Я приложился с большому темно-красному рубину и выпрямился. Джованни Орсини, Его Высокопреосвященство, Кардинал Курии и легат Его Святейшества в диоцезах Галлии, то есть в Королевстве Французском, глядел на меня с доброй, благожелательной улыбкой. Он был молод – моложе меня лет на семь – и неожиданно красив. Почему-то я представлял его злым согбенным старцем с потухшим взором.

– А вот и вы, брат Гильом! Надеюсь, рыбалка была удачной?

Тонкие красные губы по-прежнему улыбались, темные глаза светились добротой, и на миг мне стало по-настоящему страшно. Плохо, когда во Францию внезапно присылают из Рима легата с чрезвычайными полномочиями. Плохо, когда этот легат направляется прямиком в Сен-Дени. Но совсем плохо, когда легатом оказывается тот, с кем я давно знаком, хотя и заочно. С того самого дня, когда рукопись моей книги о Святом Иринее Лионском попала в Рим.

– Так-так. Ужинать мы не будем, но на завтрак обязательно отведаем ваших карпов… Кто сии юноши, брат Гильом? Познакомьте нас.

Пока я представлял кардиналу ополоумевшего при виде красной шляпы Пьера и внешне невозмутимого Ансельма, растерянность постепенно уходила. Ведь я знал, что так и будет. Джованни Орсини обязательно захочет повидать меня. Правда, я не мог и предположить, что легат Святого Престола вместо того, чтобы вызвать меня обратно в аббатство, решит сам поехать в Нотр-Дам-де-Шан. Впрочем, Орсини молод и любопытен, а значит – нетерпелив. А может, есть и другая причина.

Кардинальская свита – пятеро крепких парней в темных ризах из дорогой материи – уже деловито наводила порядок. Из келий выбрасывали накопившийся там за долгие годы хлам, дабы устроить Его Высокопреосвященству достойный ночлег.

– Итак, брат Гильом, рад вас наконец увидеть. Дабы не ввергать вас в гордыню, скажу сразу, что поехал в сии места не только ради вас, но и ради здешних вод, кои, по уверениям отца Сугерия и отца Эрве, целебны… А они действительно целебны, брат Гильом?

– Воистину так, Ваше Высокопреосвященство. Это придумал наш приор – отец Эрве. Старику полегчало в этих местах, и он уверовал в целебность здешних родников. Никто не стал спорить. Отец Сугерий, всегда зревший в корень, распорядился широко распространить слух об этом чуде, а заодно привести старую часовню в порядок в ожидании паломников.

– К вечерне мы несколько запоздали, но, думаю, ее все-таки следует отслужить… Однако сперва давайте побеседуем.

Кардинальская свита уже заняла часовню, деловито осматривая все углы. Интересно, что они там ищут? Затаившегося ассасина с кривым кинжалом или припасенную ради подобного случая гадюку в алтаре?

Кардинал благожелательно кивнул мне, приглашая стать по левую руку. По правую пристроился огромного роста детина с мрачной физиономией. Мне вдруг показалось, что под ризой у него спрятан кинжал. Этого не могло быть, но кинжал почему-то представился мне так, словно я увидел его воочию, – в темных ножнах, из лучшей дамасской стали, с небольшим золотым кольцом на рукояти…

Мы неторопливо направились по тропинке, ведущей к разрушенным еще в давние годы воротам. Старый граф де Корбей потрудился основательно – от них остались лишь фундаменты каменных столбов.

– Вы получили мой ответ, брат Гильом? Я послал его еще три месяца назад.

– Получил, Ваше Высокопреосвященство. И прочитал со всем вниманием и почтительностью.

Мы переписывались уже несколько лет. Прочитав мою книгу, Орсини тут же обвинил меня во всех смертных грехах, а заодно – в «покушении на ересь». Я не удержался – и ответил. Тогда он написал мне лично…

– Очень хотелось бы побеседовать. Боюсь, на пергаменте я не всегда высказываюсь точно… Кстати, брат Гильом, вы сами решили спрятаться здесь или это идея отца Сугерия?

– Спрятаться? – Я изобразил на лице наивозможнейшее удивление и даже остановился, разведя руками. – Ваше Высокопреосвященство! Я лишь скромный монах, посланный нашим высокоученым и высокочтимым аббатом для рыбной ловли.

– Так…

Улыбка исчезла, темные глаза блеснули.

– Брат Гильом! Мне бы очень хотелось, чтобы вы были со мной столь же откровенны, как и я с вами. Или по крайней мере, так, как вы откровенны в своей полемике.

Я молчал и старался глядеть в сторону – туда, где над дальним лесом неторопливо опускалось еле заметное облачко ночного тумана. Сырость – пожалуй, единственный недостаток этих мест…

– Вы – не скромный монах, брат Гильом. Я не говорю о том, что вы защитили диссертацию в Болонье, написали известный всему христианскому миру трактат и являетесь правой рукой высокочтимого отца Сугерия. Если не ошибаюсь, он прочит вас в приоры.

Орсини не ошибался. Месяц назад, когда отец Эрве в очередной раз серьезно захворал, аббат говорил со мной об этом. Видимо, наша негромкая беседа была услышана далеко за стенами Сен-Дени.

– У нас много общего, брат Гильом. Я – княжеского рода, потомок римских патрициев. Вы когда-то носили имя графа Андре де Ту… Вы – крестоносец, вас посвятили в рыцари возле Гроба Господня…

– Это было давно, – не выдержал я. – С тех пор многое изменилось. Если вы хотите беседу на равных – наденьте на меня красную шляпу!..

В ответ послышался смех – веселый, искренний.

– Так-то лучше! Бояться меня не имеет смысла – ведь на этой земле, в Королевстве Французском, ныне я – голос Его Святейшества и Его воля. Я могу закрыть Сен-Дени, наложить интердикт на все Галльские диоцезы…

– И поэтому вас не нужно бояться, – вновь не выдержал я.

– Конечно! – на этот раз он не смеялся. – Мне ничего не стоит отправить на костер моего давнего оппонента, обвинив его в скотоложстве или соглядатайстве в пользу Египетского султана. Но, брат Гильом, вы же умный человек…

Договаривать он не стал, но я понял. Его Высокопреосвященство намекал на свою объективность. Между нами уже много лет тянется ученый спор – не более.

– И все-таки вы обвинили меня в ереси.

– Можете добавить «Ваше Высокопреосвященство», – на его лице вновь была улыбка. – Прозвучит страшнее. Брат Гильом! Я никогда не обвинял вас в ереси! Я лишь отметил, что некоторые взгляды, которые вы приводите в вашем труде… Не ваши собственные! Речь идет о некоторых толкователях Святого Иринея, на которых вы ссылаетесь… Так вот, эти взгляды действительно могут быть трактованы как покушение на ересь. Улавливаете разницу?

– Улавливаю, – согласился я. – Но кое у кого плохо со слухом. Иногда достаточно одного слова «ересь».

Он вздохнул:

– Дикая Галлия!.. Похоже, я действительно погорячился. Видит Всевышний, мне не хотелось доставлять вам неприятности, брат Гильом. Иное дело, я категорически не согласен со многими положениями, которые вы с упорством, достойным лучшего применения, продолжаете защищать…

Я испугался, что сейчас он пустится в рассуждения о толкованиях некоторых наиболее любопытных высказываний Иринея Лионского, но Орсини и сам понял, что говорить об этом не ко времени. Он вновь улыбнулся:

– Итак, вы решили спрятаться…

– Не я. – Моя усмешка вышла, кажется, не менее искренней. – Отец Сугерий в своей неизреченной мудрости решил отправить меня на время поудить рыбу. Но я не возражал…

Орсини кивнул:

– Отец Сугерий мудр… Кстати, эти юноши – Пьер и Ансельм – кто они?

Я пожал плечами:

– Пьер – из Нормандии. В Сен-Дени уже лет десять, мечтает стать священником. Я помогаю ему с латынью. Брат Ансельм – из Италии, в Сен-Дени недавно. О нем я знаю мало…

Кардинал задумался.

– Худший и лучший ученики вашей школы? Я не ошибся?

Он не ошибся. Если ему не сообщили все заранее, то мой оппонент весьма наблюдателен.

– Теперь понимаю. Отец Сугерий решил отправить порыбачить всех, кто несколько выделяется из общего ряда. Ох, эта провинциальная мудрость! И вы знаете, брат Гильом, ваш аббат почти достиг своей цели. Я спешу, у меня дела в Париже, и я не собирался задерживаться в Сен-Дени. Но вчера я получил письмо…

Он вновь не стал договаривать. Привычка не из лучших – мессиры в красных шляпах не желают зря расходовать слова. Впрочем, и на этот раз все было понятно. Что-то в полученном им письме потребовало немедленной встречи с автором «Жития Святого Иринея».

Я ждал продолжения, но его не последовало. Орсини неторопливо дошел до разрушенных ворот, бросил беглый взгляд на темнеющий вдалеке лес и, зябко поежившись, повернул обратно. Монах-телохранитель неслышно скользил рядом, то и дело бросая на меня выразительные взгляды. Итак, разговор откладывается. Его Высокопреосвященство решил слегка потомить меня ожиданием. Напрасно – лет двадцать назад такое могло бы подействовать. Теперь – уже нет. За эти годы я научился многому, в том числе и терпению.

На полпути назад Орсини, казалось, полностью ушедший в известные лишь ему мысли, внезапно встрепенулся:

– Ну конечно! А я все думаю, что не сделал из того, что должен! Извините, брат Гильом, я должен был сказать об этом раньше. Вы помните графа Карачиолли?

Я вздрогнул. Орсини умел удивлять.

– Лодовико? – Я все еще не верил. – Он жив?

Кардинал улыбнулся.

– Жив и здоров. Недавно приехал из Святой Земли. Мы виделись с ним по одному достаточно щекотливому делу… Впрочем, это не важно. В данном случае важно, что он вас помнит и шлет самые наилучшие пожелания, а также просит не забывать, как он выразился, старого друга в своих молитвах.

– Лодовико…

Я заставил себя не вспоминать. Это ушло навсегда. Это было не со мной… Но я понял – не забуду. Даже если пройдет еще двадцать лет. Или целых сто.

– Он по-прежнему такой же черноволосый красавец? – брякнул я и тут же прикусил язык. Орсини, искоса взглянув на меня, покачал головой:

– Увы. Сейчас его зовут Седой Карачиолли.

– Седой?

Мне все еще не верилось. Лодовико – тот, по которому вздыхала половина иерусалимских дам, кого пуще чумы боялись папаши, имевшие дочек на выданье, гуляка и лучший меч во всем королевстве!..

– Седой, – кивнул Орсини. – И очень набожный. Мы с ним долго беседовали. В том числе о вас, брат Гильом.

– Зачем? – не сдержался я.

Очарование исчезло. Его Высокопреосвященство ничего не делал зря. И этот разговор – тоже не зря. Я рано успокоился.

– Ну… – Орсини мило улыбнулся. – Мы с вами все эти годы знакомы лишь заочно. Два клирика, спорящие о Святом Иринее. Хотелось узнать о вас побольше. Знаете, брат Гильом, я очень удивился, узнав, кем вы были в миру. Граф де Ту, крестоносец, герой обороны Аскалона и, кажется, даже поэт.

Я никак не реагировал. Все это можно узнать и без беседы с графом Карачиолли.

– Я, как вы знаете, тоже из знатного рода и, признаться, очень горжусь, что я Орсини. Но я – младший брат, и сутана мне была обещана с самого рождения. А, признаться, так хотелось побывать там, где вы!.. Увы, мы не любим покидать нашу римскую берлогу[4], – он тихо засмеялся. – Остается надеяться, что мое следующее легатство будет в Святой Земле… Вы – старший сын в семье, брат Гильом. Наследник.

…Я молчал. Его Высокопреосвященство все-таки не так и премудр. Шахматный этюд, причем не из самых сложных. Ему что-то от меня надо. И для этого строптивому брату Гильому следует кое о чем напомнить.

– Я долго не понимал – отчего вы ушли из мира? То, что случилось двадцать лет назад, – поистине ужасно, но далеко не все даже после такого испытания оставляют путь, который перед вами открывался. Гибель вашей жены и сына – трагедия, но еще не повод, чтобы уходить из мира.

– По-вашему, этого недостаточно? – как можно спокойнее поинтересовался я.

– Нет. Человек в вашем возрасте… Вам тогда было двадцать один, я не ошибаюсь? Человек в вашем возрасте и с вашим происхождением скорее будет стремиться отомстить, залить кровью врагов всю Палестину. Когда вы выразили желание уйти из мира, Гуго Пайенский предлагал вам вступить в орден Святого Иоанна и продолжать войну с неверными как рыцарь-монах. Вы же уехали. Впрочем, после беседы с вашим старым другом я кое-что понял. Граф Карачиолли был достаточно откровенен.

Увы, Лодовико всегда был простоват. Похоже, годы не научили его держать язык за зубами. Впрочем, Орсини умеет разговаривать по душам и не с такими, как Карачиолли.

– Уезжая из Святой Земли, вы достаточно громко и, как мне кажется, неосторожно, заявили, что разочаровались в деле, которому служили. Более того, вы привселюдно сорвали с одежды знак Святого Креста…

Я поморщился:

– И многое вы еще сумели узнать, Ваше Высокопреосвященство?

Его улыбка стала поистине ангельской:

– Еще кое-что, брат Гильом. Ваша супруга, которую вы называли Инесса, не была крещена. И вы не венчались с нею, хотя утверждали обратное. Следовательно, вы были женаты на мусульманке. Говорят, ее прежний поклонник, какой-то бедуинский царек, решил отомстить, и когда вы были в отсутствии, напал на замок.

Я глубоко вздохнул. Спокойнее, брат Гильом, спокойнее!..

– Вы правы, Ваше Высокопреосвященство. Мой замок сжег Касим абу Ирман. Но если вы были последовательны в своих расспросах, то должны знать, что помог ему в этом достойный христианин Альфред де Буа, который враждовал с моим сюзереном – королем Балдуином.

– И вы посчитали, что дело Святого Креста превратилось в обычную свару баронов, ничуть не лучше той, что уже не первый век длится на землях Италии или Королевства Французского?

Странно, тон Его Высокопреосвященства был более чем серьезен. Я пожал плечами:

– Я понял нечто большее. Грызня в Палестине обрекает христиан в Святой Земле на верную гибель. Только немедленный мир между ними и сарацинами может спасти Крест над Иерусалимом.

– Поэтому вы выступали за замирение с атабеком Имадеддином?

Я невольно улыбнулся. В битве под Мосулом мы схлестнулись с атабеком один на один. Он разнес мне шлем, я продырявил ему плечо. Потом, когда мы вели переговоры, было что вспомнить.

– И мы подписали этот мир, Ваше Высокопреосвященство. Не моя вина, что позже он был нарушен.

Орсини покачал головой.

– А мы в Риме удивляемся, отчего это аббаты Сен-Дени, Клерво, а заодно и Клюни столь ревностно выступают против нового Крестового похода? Причем приводят такие любопытные подробности…

Я развел руками:

– Если в этом есть доля моей вины, то, значит, я не зря прожил здесь эти годы.

– Да… – Орсини вздохнул. – Признаться, такая позиция Галльских диоцезов нас поначалу даже шокировала. Когда достойный отец Сугерий выступает против Крестового похода, это еще можно понять – он слишком близко к сердцу принимает интересы короля Людовика, забывая о нуждах Вселенской Церкви. Но когда против похода высказывается сам Бернар из Клерво… Как вы его убедили?

Отвечать я не стал, хотя тут есть чем гордиться. Гипсовую статую переубедить невозможно, но когда я несколько вечеров подряд рассказывал о соблазнах, поджидающих наивных христиан на развратном Востоке, о том, во что превращаются ордена Святого Иоанна и Святого Храма, о роскоши палестинских монастырей… Гипс чуть не треснул, а на следующий день отец Бернар разразился своим первым посланием по поводу Крестового похода. Высказался он, как и всегда, весьма убедительно.

– И самое странное, брат Гильом, что в этом вопросе Курия с вами солидарна…

– Как?!

– Выходит, и я могу вас чем-то поразить… Невероятного в этом ничего нет. В последние годы Королевство Иерусалимское далеко не во всем поддерживает Святой Престол, да и положение в Европе не самое благоприятное для очередного похода. Кроме того, есть еще одна причина… Но об этом мы поговорим с вами в свое время.

Этой ночью я впервые за долгое время почти не спал. Когда под утро я наконец забылся, то увидел давний сон, многие годы уже не посещавший меня: пустыня, легкий ветер сдувает с серых барханов скрипящий на зубах песок, низкое зимнее небо – и темные всадники на горизонте. Они приближаются безмолвно, неотвратимо, я пытаюсь крикнуть, но язык не слушается, и я лишь удивляюсь, отчего молчит часовой. И вот наконец слышится крик:

«Тревога!» – но… Это всего лишь ударил старый, надтреснутый колокол часовни Нотр-Дам-де-Шан.

3

Разговор с Его Высокопреосвященством состоялся под вечер следующего дня. Весь день Орсини был занят – или делал вид, что занят. Он добросовестно осмотрел источник, столь полюбившийся отцу Эрве, выпил воды, напоил свою свиту, а затем лично вытащил из воды трех карпов. После этого он сумел как-то незаметно побеседовать с моими учениками, подзывая их к себе одного за другим. После разговора Пьер едва стоял на ногах, вытирая со лба обильный пот и не в силах связать два слова не только по-латыни, но и на родном «ланг д’уи». Брат Ансельм, напротив, был спокойнее, чем обычно, и даже улыбался. Странно, но мне показалось, что Его Высокопреосвященство выглядел после беседы с ним несколько смущенным. Похоже, у двух итальянцев нашлась какая-то общая и весьма интересная тема.

Я делал вид, что все это меня не касается, стараясь думать о вещах приятных. Хотя бы о том, что визит легата Святого Престола в Нотр-Дам-де-Шан сразу же обеспечит наплыв паломников, и отец Сугерий должен быть мне за это признателен. И что он не даст меня в обиду, даже если Джованни Орсини возжаждет моей крови. Конечно, легат Его Святейшества может все – даже закрыть Сен-Дени, но делать этого, конечно, не станет. Более того, у аббата Сен-Дени достаточно влияния, чтобы защитить свою паству, пусть даже такого грешника, как я. И что следует обязательно поговорить с Пьером, на которого красная шляпа Орсини подействовала излишне сильно.

Его Высокопреосвященство удалился в свою келью, дабы, как он объяснил, разобраться с некоторыми документами, а я отправился на поиски нормандца. Далеко ходить не пришлось – Пьер обнаружился на том самом месте, где вчера мы ловили рыбу. На этот раз он даже не взял с собой удочки – просто сидел на бревне, о чем-то сосредоточенно размышляя. Я остановился, не решаясь приблизиться. Размышляющий Пьер – зрелище редкое.

– Отец Гильом! – он все-таки услышал, как я подошел. Я улыбнулся и присел рядом.

– О чем ваши мысли, брат Петр?

– Мысли? – похоже, это слово его озадачило. – А, мысли… Я не думать… Не думаю.

Я был несколько разочарован, но затем сообразил, что «мыслями» Пьер, очевидно, считает нечто серьезное. Свои собственные размышления он к этому разряду не относит.

– Надеюсь, беседа прошла успешно?

– А? – парень задумался. – Беседа? Мы не беседовать… Не беседовали. Его Святейшество…

– Его Высокопреосвященство, – усмехнулся я. – Брат Петр, будьте внимательнее.

– Высоко… преосвященство, – сосредоточенно повторил он. – Он хвалить… хвалил, как я разговаривать на латыни.

Я представил себе, как Орсини воздает хвалу моему нормандцу, и еле сдержал улыбку. Но я был благодарен Его Высокопреосвященству – поддержка Пьеру очень пригодится.

– И еще он рассказывать… рассказывал, как хорошо быть священником в деревне. Как его – священника – все уважают, как дарят подарки… Он спрашивать… спрашивал, не нужно ли поговорить с отцом Сугерием, чтобы меня скорее высвятили… посвятили.

«А о чем еще он спрашивал?» – хотел поинтересоваться я, но сдержался. Пьер и сам скажет.

– Он спрашивал про брата Ансельма. Он хвалил брата Ансельма. Он хвалил вас, отец Гильом. Он называть… называл вас очень ученым и очень умным.

Ну конечно!

– Он, наверное, хотеть… хотел, чтобы я рассказал о вас что-то. Но я не рассказывал что-то. Я молчал. Он очень хитрый, Его Высоко… преосвященчество…

– Высокопреосвященство, – механически поправил я.

– Высоко-прео-священс-тво, – с немалым трудом выговорил Пьер. – Он решил, что я – совсем глупый.

На физиономии Пьера внезапно расцвела усмешка. Орсини явно недооценил моего нормандца.

– А я вспомнить басня… Басню. Про то, как лиса хотела обмануть зайца.

Никогда не думал, что изучение басен будет столь полезно. Впрочем, Пьер и без чтения «Робертова Ромула», похоже, не из тех простаков, которые позволяют себя дурить. Даже тем, кто в красных шляпах.

– Он хотел узнать что-то, – повторил нормандец. – Про вас что-то, отец Гильом. И про брата Ансельма что-то. Он думать… думал, что я не заметить, как он хвалил брата Ансельма, но еще даже не разговаривать с ним.

– Не будем судить Его Высокопреосвященство, – примирительно заметил я.

Брат Петр внезапно хмыкнул и проговорил что-то на «ланг д’уи». На этот раз его нормандский выговор был поистине чудовищным.

– Так говорят у нас в деревне, – повторил Пьер. – «Наша хитрость в рогоже, да при поганой роже… А ничего тоже!»

– Как-как? – Я невольно рассмеялся, и Пьер с удовольствием повторил еще раз.

Орсини вызвал меня под вечер. Его Высокопреосвященство сидел, обложившись свитками и делая записи в небольшой книжечке.

– Садитесь, брат Гильом, – начал он, не отрываясь от работы. – По вашей милости пришлось тащить весь этот груз с собой. Кое-что перепуталось, и я, грешен, уже несколько раз поминал вас не лучшим образом.

– Прошу меня простить, – смиренно ответствовал я. – Если б я знал, что так нужен Вашему Высокопреосвященству…

– То спрятались бы куда-нибудь подальше, – коротко рассмеялся он. – Брат Гильом, завтра утром мы возвращаемся в Сен-Дени. Как вы уже, наверное, догадались, мне нужна ваша помощь. Я специально приехал сам, а не послал своих людей, чтобы вы часом не решили отложить нашу встречу на неопределенное время. Для начала – прочтите.

Холеная белая рука метнула в мою сторону небольшой свиток. Я еле успел перехватить его.

– Читайте! – нетерпеливо бросил Орсини. Я пожал плечами и развернул пергамент. Епископ округа Памье извещал Его Высокопреосвященство о том, что некий Умберто Лючини исчез после поездки в село Артигат и все попытки найти его оказались безуспешными.

– Это был ваш человек, Ваше Высокопреосвященство? – поинтересовался я, начиная кое-что понимать.

– Один из лучших моих людей! – Орсини дернул щекой. – Его, конечно, не найдут. Я догадываюсь, кто его убрал и за что. Но дело не в этом…

Кардинал замолчал, давая мне возможность справиться с удивлением. Памье – это, кажется, неподалеку от Тулузы. Места, конечно, неспокойные. Вальденсы, а в последние годы – катары[5]. Неудивительно, что кардинальского посланца «убрали», как изволил выразиться Его Высокопреосвященство. Но я-то тут при чем?

– Полгода назад Курия получила сведения, что в округе Памье творятся странные дела, – кардинал заговорил спокойно, негромким, чуть глуховатым голосом. – Епископ – монсеньор Арно де Лоз – лихоимец и прелюбодей, здешний сеньор – Гуго д’Эконсбеф – катар и, возможно, сатанист, церкви пустуют, крестьяне справляют шабаши и поклоняются козлу с кривыми рогами. А над всем этим стоит его светлость граф Тулузский, который делает все, чтобы оградить своих достойных подданных от нашего вмешательства…

– Ну и что? – достаточно невежливо поинтересовался я. – «И ты, Вифлеем, земля Иудина, ничем не меньше воеводств Иудиных…»

– Не богохульствуйте, брат Гильом! – Его Высокопреосвященство вновь скривился, но я видел, что он вполне меня понимает. То, что творилось в округе Памье – обычная картина для всей Окситании. Конечно, такие рассказы, точнее, россказни, следовало сразу же делить пополам, а еще лучше – на четыре, и только после этого обсуждать. Но то, что южнее Луары неспокойно, а графы Тулузские менее всего жаждут допускать в свои владения представителей Рима, – дело ясное. – Обычно мы решаем такие вопросы без особых трудностей, хотя и не так быстро, как хотелось, – продолжал Орсини, – Граф Тулузский тоже не желает открытого скандала, так что в принципе можно отрешить епископа от должности и посоветовать сеньору д’Эконсбефу иногда появляться в церкви, дабы не смущать подданных. Это мы сделаем. Но в округе Памье произошло кое-что еще…

Он постучал пальцами по столу и развернул следующий свиток – побольше, но читать его не стал. Было заметно, что Его Высокопреосвященство колеблется.

– Некоторое время назад в округе Памье произошло… точнее, было совершено нечто подпадающее как под уголовный, так и под церковный суд, – на этот раз слова подбирались очень тщательно. – Дело громкое, и в Курии сочли, что местные власти излишне затягивают его решение. Более того, мы посчитали, что дело расследуют неверно, пытаясь спрятать некоторые важные улики…

Я все еще не понимал. Что ж, и такое случается…

– Да, дело громкое, неприятное, но все же мелкое, поэтому я решил не ехать сам, а отправить туда брата Умберто. Он человек опытный и имеет крепкую руку…

– Имел, – не удержался я. Орсини невесело улыбнулся.

– Имел… Вполне вероятно, что кто-то из уже упомянутых – монсеньор епископ или сеньор д’Эконсбеф – позаботился об этом… Я перечитал отчет брата Умберто и обнаружил там нечто мною ранее не замеченное. Это случилось как раз в день моего приезда в Сен-Дени. Я тут же вспомнил о вас, брат Гильом. По-моему, такое совпадение – указание свыше…

– Совпадение? – Пора было объясниться. – Ваше Высокопреосвященство, если вы ищете замену брату Умберто, то я – наихудшая из кандидатур!

– Вы прочитаете отчет. – Кардинал нетерпеливо мотнул головой. – Прочитаете внимательно, не пропуская ни одной буквы. На полях имеются мои пометки, они вам помогут. Это вы сделаете до утра. Утром, по дороге в Сен-Дени, мы продолжим разговор.

Белая холеная рука нетерпеливо дернулась, но я не спешил уходить.

– Ваше Высокопреосвященство, уже темнеет…

– Ну и что? – резко бросил Орсини. – Ведь работаю же я по ночам!

– Для этого нужен свет, – как можно спокойнее пояснил я. – Отец Сугерий отправил нас ловить рыбу, а не переписывать книги. У нас нет ни одной свечки.

На самом деле запасливый Пьер захватил их с полдюжины, но мне захотелось немного позлить итальянца. Желание, конечно, грешное…

– Зажжете лучину! – лицо Орсини вновь дернулось, и я еле сдержал улыбку.

– Увы, Ваше Высокопреосвященство, мое зрение…

Уста посланца Курии отверзлись, и я услышал нечто, в иных обстоятельствах стоившее бы Его Высокопреосвященству суровой епитимьи. Самым невинным выражением было упоминание крови Вакха[6]. Белая рука вновь дернулась и принялась рыться в одном из ящиков. Миг – и в мою сторону полетела связка свечей. Свечи были на загляденье – розовые, витые, с тонкими золочеными ободками. Я поклонился, оставив Его Высокопреосвященство наедине с его проблемами. Кажется, я его разозлил, и это доставило мне некоторое удовлетворение.

…Округ Памье находится в предгорьях Пиренеев и входит в графство Фуа. Но вот уже полстолетия, как он перешел под крепкую руку графов Тулузских, которые присылают туда своих представителей. Сейчас там правит Гуго д’Эконсбеф, получивший эти земли в ленное владение двадцать лет назад. Его замок стоит неподалеку от Памье – небольшого городка, где проживают несколько сот обывателей. Окрестные крестьяне сеют просо, ловят рыбу в реке Лезе, но главным образом разводят овец. Говорят в округе Памье на «ланг д’ок», но в предгорьях встречаются села, где господствует наречие басков…

Все эти подробности, приводимые добросовестным братом Умберто, я прочел с некоторым недоумением. Обычный окситанский округ, более того, вполне благополучный, ибо брат Умберто особо отметил, что ни вальденсы, ни катары в этом округе себя никак не проявили, с чем я мысленно поздравил нашу Святую Католическую Церковь. В иных местах, особенно ближе к Тулузе, положение дел не в пример хуже. Фраза Его Высокопреосвященства о пустующих храмах показалась явным преувеличением.

Абзацы, где говорилось о грехах и грешках местного епископа, а также о слухах, связанных с сеньором д’Эконсбефом, я пропустил, почти не читая. Это могло быть правдой, но столь же вероятно, что папского посланца вводят в заблуждение те, кому упомянутые сеньоры не по душе. Такое тоже встречается, причем сплошь и рядом. В подобных случаях надлежит договориться с графом Тулузским и прислать специальную комиссию, на что намекнул и сам Орсини. И незачем тревожить этими делами брата Гильома из Сен-Дени, который менее всего мечтает заниматься ревизией зарвавшихся церковных и светских иерархов.

Наконец в начале очередного абзаца я увидел знакомое название «Артигат». Небольшое село на берегу Лезы, несколько десятков домов, где живут в основном рыбаки и овцеводы. Именно туда собрался брат Умберто, и именно там он бесследно сгинул. Я вздохнул и стал читать внимательнее.

Поначалу я ничего не понял. Добросовестный брат Умберто излагал историю некоего Санкси де Гарра, приехавшего в Артигат из Басконии, супруга Бертранды де Ро. Обвенчались они двадцать один год назад, от коего брака имеют единственную дочь Жанну, которой в этом году должно исполниться двадцать…

Глаз зацепился за странную деталь – крестьяне почему-то писались с приставкой «де», словно Куси или Роганы. Впрочем, брат Умберто объяснил и это. «Де» – всего лишь местная традиция. Де Гарр мог владеть хутором Гарр, мельницей Гарр или одноименным сараем, а также быть потомком какого-то Гарра, то есть из его рода. Ну, с традицией не поспоришь.

Я хотел уже читать дальше, надеясь добраться до сути, но тут заметил на полях мелкие аккуратные буквы. Его Высокопреосвященство говорил о каких-то пометках… «Смотри выше». Это же перо подчеркнуло дату – год переезда семьи Гарров в Артигат. А выше…

Искал я недолго. Гарры переехали в Артигат в тот же год, когда сеньор д’Эконсбеф получил в свое ленное владение данный округ. И Орсини не счел это случайным совпадением.

Я ожидал, что речь пойдет о Санкси де Гарре, но ошибся. Брат Умберто писал о его дочери. Итак, Жанна де Гарр, «ликом миловидна, нравом резва, местным наречием владеет плохо, ибо в детстве изъяснялась по-басконски…».

Я невольно усмехнулся. Устав Святого Бенедикта, определявший последние двадцать лет мою жизнь, достаточно терпим даже к таким заблудшим овцам, как я. Когда мне начинает до смерти надоедать рыба, отец Сугерий хмурится и наставительно предписывает употреблять мясо «здравия для». Я и употребляю, причем без особых угрызений совести. О напитках горячительных и говорить не приходится, ибо, как говорится, «славься сок вина священный, порожденный гроздью пенной; стол, тобой благословенный, полон благодатию». Все так, но по поводу дочерей Евы компромиссов не предусматривалось. Их надлежит избегать в любом случае, а ежели таковое невозможно, беседовать, потупив очи и только о предметах духовных. Любопытно, а читать о них дозволено? Вероятно, да, иначе Его Высокопреосвященство не стал бы подвергать меня такому искушению.

…Итак, Жанна де Гарр – миловидная резвушка, болтавшая с подругами на смеси басконского и «ланг д’ок», до четырнадцати лет росла в отцовском доме, училась прясть и шить, чистила рыбу и ходила за коровами. Но в четырнадцать лет…

Я невольно вздрогнул. В четырнадцать лет Жанну де Гарр направили прислуживать в замок д’Эконсбефа. Напротив этого абзаца стояла пометка, сделанная рукой Орсини, но этого и не требовалось. Еще одно совпадение?

Теперь я читал внимательно, действительно не пропуская ни единой буквы. Два года Жанна прислуживала в замке, за что ее родители получали столько-то ливров в год. Жалоб ни с чьей стороны не имелось. Через два года, когда Жанне исполнилось шестнадцать, отец забрал дочь из замка, ибо «приспело ей выходить замуж». Жениха звали Арманом де Пуаньяком, он был из Артигата, причем из весьма зажиточной семьи. Свадьбу должны были сыграть осенью, после стрижки овец и уборки проса, но за неделю до этого важного события упомянутая Жанна исчезла из деревни…

Есть! Как изволил выразиться Его Высокопреосвященство, «нечто подпадающее как под уголовный, так и под церковный суд». Под уголовный – если девицу де Гарр зарезали разбойники, и под церковный – если вышеозначенная девица, нарушив брачное обязательство, сбежала с каким-нибудь цыганом…

Как я понял, эти и подобные им версии были разработаны весьма тщательно. Девицу де Гарр искали долго, но безуспешно. Родители пропавшей уже заказали поминальную службу, но через четыре месяца, ранней весной, Жанна де Гарр вернулась…

К сожалению, именно в этом месте брат Умберто был немногословен. Девица де Гарр была подвергнута церковному покаянию, помирилась с родителями, с женихом, но… Но ничего не сообщила о том, где изволила пребывать все эти месяцы!

На полях, рукою Орсини, было выведено: «Д’Эконсбеф?» Что ж, очень может быть. Правда, ниже сказано, что девственность означенной Жанны была подтверждена, но знаем мы эти деревенские хитрости! По-видимому, обе семьи – и де Гарров, и Пуаньяков – хотели замять скандал. А может, некто – не д’Эконсбеф ли? – позаботился выплатить им несколько полновесных ливров…

Итак, свадьба. В положенное время – через девять месяцев – Жанна, теперь уже де Пуаньяк, родила ребенка мужского пола, крещенного в местной церкви и получившего имя Пелегрен. Три года прошли без особых происшествий, но ранней весной – опять весной! – в город Памье к монсеньору епископу приехали три монахини из монастыря Святой Агнессы, что неподалеку от славного города Милана. Среди них была сестра Цецилия, которая заявила епископу, что она и есть… Жанна де Гарр!

Я перевел дыхание и еще раз внимательно прочитал это место. «Которая и заявила епископу, что она и есть Жанна де Гарр». Да-а, очень впечатляет. Но позвольте, как же так?

…Означенные монахини привезли с собой послание от архиепископа Миланского, где подтверждалась личность сестры Цецилии, в миру – Жанны де Гарр. Сестра Цецилия, не желая выходить замуж за Армана де Пуаньяка, предпочла бежать и, добравшись до Милана, обратилась в обитель Святой Агнессы, прося принять ее в сонм невест Христовых. При этом сестра Цецилия утверждала, что замуж ее хотели выдать насильно, более того, Арман де Пуаньяк уже был женат. Мать-аббатиса сочла сие объяснение достаточным. Три года сестра Цецилия мирно пребывала в монастыре, пока случайно не узнала о том, что происходит у нее на родине. Тогда она обратилась к аббатисе, та – к архиепископу…

…На полях Орсини пометил: «Почему Милан?» и «Доказательства двоеженства?» С доказательствами было туго. Арман де Пуаньяк, как пояснял брат Умберто, был не женат, а помолвлен, но его невеста утонула в озере незадолго до свадьбы. Да, не везет этому Арману с невестами, но это еще ничего не доказывает. Что касаемо Милана, то объяснений не последовало. Остается предположить, что девица де Гарр стремилась уехать подальше от дома, оказавшись вне юрисдикции как графа Тулузского, так и Его Величества Людовика Французского. Предосторожность нелишняя.

Дальше – больше. Сестру Цецилию немедленно опознали все – родители, соседи, бывший жених, приходской священник. Да-а, теперь понятно!.. Что сказал бы в этом случае досточтимый Петр Ломбардский[7], с которым мы дискутируем уже лет десять? «Ищи ведьму!» И не только сказал, но и изложил все сие в опусе, который назвал «Сентенциями». Я бы переименовал его труд в «Бреденции», но, увы, отца Петра слушают, причем весьма внимательно…

Итак, местный суд посчитал, что жители Артигата были околдованы и совершили это… Стоп! «Местный суд»? Почему не епископ, не сеньор д’Эконсбеф?

Я быстро перечитал начальные абзацы донесения Умберто Лючини – и понял. Жители Артигата и соседних сел имеют древнюю привилегию – судиться собственным судом. Епископ и сеньор могут вмешиваться лишь в случаях, когда суд покажет свою полную некомпетентность. К данному делу это, похоже, не относится…

Итак, местный суд привлек к дознанию некую вдову де Пио, жительницу означенного села, подозреваемую в ведовстве. Оная вдова, будучи в сговоре с… А действительно, с кем? С женихом? С родителями Жанны? Итак, будучи в сговоре с кем-то, применила свои колдовские способности, придав неизвестной облик пропавшей девицы де Гарр. Возможности вдовы де Пио оказались достаточны для того, чтобы обман длился три года и закончился лишь с появлением подлинной Жанны.

Запахло горящим хворостом. Бедная вдова де Пио! Очевидно, кто-то хотел побыстрее закрыть это странное дело. Наверное, она лечила коров и выводила бородавки у детей. Ясное дело – ведьма! Говорил я отцу Петру, что такие книги, как его «Сентенции», ведут лишь к разжиганию инстинктов темного мужичья, но увы!.. Даже отец Бернар, пусть он и гипсовый, тоже понял, к чему ведут подобные теоретические изыски. Но отец Петр по-прежнему заготавливает хворост, и кому-то это очень нужно…

Вдове Пио было посвящено несколько объемных абзацев, украшенных тщательно выполненными рисунками. Брат Умберто постарался, перечисляя найденные у ведьмы неоспоримые доказательства ее злодейств. Ну конечно! Семь связок с грибами, старый веник и веник новый, горшок с неким зельем… Я вновь помянул отца Петра Ломбардского, как вдруг глаза скользнули по одному из рисунков. Табличка, вернее, осколок того, что когда-то было овальной табличкой. Странные, неровные значки… Я всмотрелся и покачал головой. Для провинциальных ведьмоловов это, конечно, доказательство. А вообще-то обычный полуунициал[8], причем старый, нынешним грамотеям почти недоступный. Интересно, откуда это у почтенной вдовы?

Первая попытка прочесть оказалась неудачной. Я уже подумал, что брат Умберто – тоже из числа грамотеев, еле освоивших буквы, как вдруг в памяти стало всплывать нечто знакомое. Вначале показалось, что я брежу. Нет, не может быть! Я прочел еще раз, затем еще – и только тут увидел на полях знакомый почерк Его Высокопреосвященства. Он тоже заметил. Пометка гласила: «Овернский Клирик! Почему?»

…«Овернский Клирик» – именно так я подписал свою книгу «Житие Святого Иринея Лионского». Впрочем, в Риме быстро узнали имя автора, да я и не надеялся сохранить инкогнито. Орсини, поминая «покушение на ересь» назвал меня полным именем: брат Гильом из Сен-Дени, именовавшийся прежде Андре де Ту из Оверни. Графский титул он не упомянул, и я – о, суета сует! – в первый миг ощутил нечто вроде уязвленной гордости.

Я еще раз проглядел надпись и стал, не торопясь, читать дальше. Да, интересно. Особенно интересно, что сказала по этому поводу вдова Пио.

Оказывается, она ничего не сказала, оказавшись женщиной тертой. Вдова тут же потребовала сеньориального суда, сославшись на один из старинных кутюмов[9] Тулузского графства. К тому же добавила, что она – женщина благочестивая, чья преданность католической вере доказывается ее многолетней службой сеньору д’Эконсбефу. И незачем ее, почтенную вдову, обвинять в грехах дэргов…

Я перечитал еще раз: «обвинять в грехах дэргов…». Его Высокопреосвященство тоже заинтересовался этой деталью, поскольку на полях стояло уже знакомое: «Овернский Клирик!»

Так… Из всей этой путаницы становилось ясным одно важное обстоятельство. Вдова Пио была знакома с д’Эконсбефом еще до того, как он переехал в округ Памье. Возможно, табличка тоже как-то связана с этим знакомством. И вдова, ощущая, что запахло хворостом, поспешила дать сигнал. Иначе… Иначе она не отвечает за грехи дэргов!

Брат Умберто, составлявший отчет, тоже это уловил, ибо заметил, что одновременно арестованная Жанна, точнее, та, что себя за нее выдавала, потребовала сеньориального суда, опять-таки ссылаясь на старинный кутюм.

А еще говорят, что чудес больше не встречается! Две неграмотные крестьянки, едва ли знающие вообще, что такое кутюм, делают сильный и почти беспроигрышный ход, надеясь если не избежать, то отсрочить суд. Конечно, им это подсказали. Но кто?

Его Высокопреосвященство уже решил для себя эту задачу, ибо на полях стояло: «Д’Эконсбеф!» Может быть… Во всяком случае, логично. Обе женщины взывали к тому, кто был в этом замешан, иначе они не станут молчать.

И тут наконец вмешался епископ. Его легисты[10] легко доказали, что кутюмы графства Тулузского никак не относятся к округу Памье, ибо тот находится в графстве Фуа, хотя и подчинен Тулузе. Но, очевидно, у арестованных все же хватило времени, чтобы обдумать защиту. Ибо как только обе они были вызваны в Памье к епископу, то вдова Пио решительно заявила, что ее оговорили, причем назвала соседей, с которыми у нее были какие-то свары из-за имущества, а та, что называла себя Жанной де Гарр, обвинила в самозванстве… сестру Цецилию! Кто-то очень умный и наблюдательный подсказал ей, что письмо от архиепископа Миланского снабжено несколько странной печатью…

Именно в этот момент брат Умберто прибыл в Памье. Вначале он пытался разобраться, вновь опросив свидетелей. Результат оказался двояким – показания менялись, и чаша весов склонялась на этот раз не в пользу сестры Цецилии. И тогда посланец Орсини рассудил, как он считал, здраво: арестовать не только сестру Цецилию, но и прибывших вместе с нею монахинь и вместе со всеми остальными отправить в Тулузу, чтобы получить в дальнейшем разрешение от графа Тулузского перенести разбирательства в Рим. Арест состоялся, но отправка почему-то задерживалась.

Сопоставив даты, я понял, что брат Умберто узнал что-то важное и решил вновь съездить в Артигат. Он отправил отчет и уехал.

Больше кардинальского посланца никто не видел…

Я еще раз перечитал подробности этого любопытного дела и пожалел, что отец Сугерий не отправил меня ловить рыбу куда-нибудь за Рейн, а еще лучше – за Эльбу. Совершенно очевидно, что за всем этим сумбуром крылось что-то вполне земное. И сие земное весьма вероятно имело местопребывание в замке сеньора Гуго д’Эконсбефа. Заниматься этим делом чрезвычайно не хотелось, вместе с тем я понял, почему Его Высокопреосвященство вспомнил обо мне. Оставалось узнать, чего он от меня хочет…

4

Отец Сугерий редко сидит на месте. Или стоит – меня всегда поражало, как он умудряется выстаивать литургию, особенно праздничную. Мы все привыкли, что отец аббат бегает, причем в буквальном смысле. Если предстоит беседа один на один, он приглашает гостя – или кого-то из братии – в свою келью, усаживает на знаменитое цветное одеяло, застилающее его ложе, и начинает бегать от окна к двери, разговаривая на ходу. Он как-то обмолвился, что если перестанет бегать, то мы можем заказывать ему мраморную плиту вместе с эпитафией.

Итак, отец Сугерий совершал свою обычную пробежку, а я сидел на том самом знаменитом одеяле. Знаменитым оно стало еще много лет назад, еще до того, как я попал в Сен-Дени. Братья-бенедиктинцы шепотом передавали друг другу, что новый аббат знаменитого монастыря накрывает свое ложе цветным – цветным, представляете! – одеялом. Конечно, устав Святого Бенедикта – вовсе не образец суровости, но цветное одеяло у аббата Сен-Дени! Велик соблазн для малых сих!

Отец Бернар в нашу первую встречу сразу же потребовал подробно описать келью отца Сугерия. Слушал он молча, и голубоватый гипс его лица дышал ледяным холодом. Я не мог умолчать об одеяле, но уже знал, что грозный голос из Клерво не прогремит, ибо привез от отца Сугерия согласие на отрешение от должности королевского сенешаля Этьенна де Гарланда – давнего недруга отца Бернара. Ради этого гипсовый истукан был согласен стерпеть многое – даже цветное одеяло…

То ли по забывчивости, то ли по другой причине, но Орсини не обязал меня хранить все слышанное от него в тайне. Поэтому мне было что рассказать отцу Сугерию, который вызвал меня сразу же по возвращении из Нотр-Дам-де-Шан, отправив предварительно Его Высокопреосвященство с визитом к молодому графу Корбею. Наследник под стать папаше – первым не нанесет визит даже кардиналу.

– Печально, печально, брат Гильом… – Отец Сугерий подбежал к окну и покачал головой. – Как не вовремя!..

– Да, отче, – согласно кивнул я.

– Мы как раз собирались ехать на заготовку леса для ремонта, – донеслось уже от двери.

– И смотреть эскизы нового алтаря, – подлил я масла в огонь.

– Алтаря! – Аббат на миг остановился и схватился за голову. – Ах, брат Гильом, я, конечно, уважаю желание Его Высокопреосвященства, но почему именно вас? Ах, говорил я вам, что вашу книгу!.. Ваша книга!..

Отец Сугерий сразу же уловил, в чем суть. Он действительно не советовал обнародовать «Житие Святого Иринея». Бог весть, может, он и был прав.

– В округе Памье происходит нечто, по мнению Его Высокопреосвященства, не совсем обычное, – осторожно начал я. – По его высокоученому мнению, тут дело рук не только человеческих…

– Но почему туда надо посылать именно вас? – воскликнул отец Сугерий, вновь оказываясь у двери, и совершенно нелогично закончил: – Ах, брат Гильом, это все ваша книга!..

– В моем скромном труде я обратил внимание на мысль, высказанную Святым Иринеем в его знаменитом трактате «Пять книг против ересей» о том, что Церковь недооценивает мощь и влияние Врага рода человеческого. Что волею Творца тому, кого именовать здесь не будем, дано на земле больше власти, чем нам кажется. Святой Ириней писал о ведовстве, оборотнях, ламиях…

– Ламии! – отец Сугерий даже подпрыгнул. – Брат Гильом! Брат Гильом! Что вы говорите? Вся эта мерзкая нечисть, вами поминаемая, есть лишь следствие темных суеверий, как и сказано в каноне «Епископы»![11]

Я невольно улыбнулся. В догматике отец Сугерий не особо силен. Вернее, силен как раз настолько, сколько требуется аббату, управляющему не только монастырем, но зачастую – всем Королевством Французским.

– Именно это я и решился написать в своей книге. Увы, Его Высокопреосвященство рассудил несколько иначе, не только восприняв, но и, так сказать, углубив мысли Святого Иринея. Он считает, что мы просто слепы и Враг рода человеческого уже открыто вышел на бой. Положениям канона «Епископы» он противопоставляет не только слова Иринея, но и мысли Оригена, Григория Низианина, Иоанна Дамаскина и ныне здравствующего отца Петра Ломбардского.

Аббат фыркнул – в оценке отца Петра и его творений мы с ним не расходились.

– Но тогда… – Отец Сугерий на миг остановился и недоуменно заморгал. – Зачем же посылать в этот, как его, прости господи, Памье вас, брат Гильом, если вы не разделяете его взглядов?

– Вероятно, чтобы меня разубедить, – я невольно усмехнулся. – К тому же, если я не справлюсь…

– Не говорите так! – Аббат взмахнул руками. – Его Высокопреосвященство – дворянин, он на такое не способен!

Отец Сугерий, по слухам – сын сапожника, все еще сохраняет какие-то иллюзии по отношению к сословию, к которому я когда-то принадлежал.

– Есть еще одно обстоятельство, – нерешительно заговорил я, думая, стоит ли сообщать об этом аббату. – В деле двух Жанн де Гарр есть нечто напоминающее некоторые эпизоды жития Иринея…

Отец Сугерий вновь моргнул и на мгновенье замедлил ход, поравнявшись со мною:

– Помилуйте, добрый брат Гильом, неужели из-за сходства с историей сына купца из Массилии?

Вот уж не думал, что наш славный аббат настолько помнит мою книгу! Тем более история с сыном Авла Росция, купеческого сына из Массилии, была помещена в «Дополнениях», как явно апокрифическая.

– Истинно так, отче, – кивнул я. – Сходство имеется, хотя там речь шла об обмане еще более злокозненном, ибо в роли лже-Авла выступал сам Нечистый. Но дело не только в этом. В «Деяниях Иринея», кои я использовал, хотя и осудил за многие явные вымыслы, рассказана история об Иринее и колдунах-дэргах. Там приводятся их заклинания, которые автор «Деяний» не постыдился переписать…

– Дэрги, которые суть логры[12], – край ризы отца Сугерия прошелестел рядом со мною, но голос донесся уже от окна. Я, не удержавшись, улыбнулся.

– Лограми славного короля Артура посчитали дэргов жонглеры из Окситании. Скорее всего дэрги – один из друидских орденов, с которыми действительно сталкивался Святой Ириней. Но важно другое. У женщины, которую заподозрили в колдовстве, найдена небольшая каменная табличка с надписями. Это заклинания – те самые, что считаются дэргскими. Она и упомянула дэргов…

– Ах, зачем вам было переписывать такое! – воззвал отец аббат уже от двери. Я невольно пожал плечами.

– Я и не думал переписывать эту чертовщину…

Отец Сугерий на бегу перекрестился и погрозил мне пальцем.

– …Но «Деяния Иринея» упомянул, а Его Высокопреосвященство оказался внимательным читателем. Эти «Деяния» имеются в библиотеке Болонского университета, где я работал. И вы верите, брат Гильом, что в округе Памье действует та же нечисть, с которой боролся Святой Ириней?

– Я верю, отче, что в округе Памье столкнулись дикие суеверия местных овцеводов с хитрыми замыслами кое-кого из числа людей весьма грамотных и просвещенных. Но Его Высокопреосвященство верит в иное. Он желает, чтобы я доказал присутствие в округе Памье самого Врага и подготовил показательный процесс.

Отец Сугерий замедлил ход, и я сообщил ему то, что услыхал в завершение нашей беседы с Орсини, когда мы уже подъезжали к Сен-Дени.

– Пример Памье должен показать всей Церкви опасность происков Врага и послужить поводом к организации особой службы, подчиненной непосредственно Риму. Эта служба будет производить самостоятельное расследование случаев ведовства и ереси.

– Самостоятельная служба? – Аббат проговорил это медленно, но таким тоном, что я поспешил встать.

– Да, отче. Самостоятельная служба, которую в Риме хотят назвать Святейшим Обвинением[13]. Она будет выше местных церковных и… королевских властей.

– Королевских?

Отец Сугерий испуганно моргнул, но тут же его лицо изменилось. Глаза засветились недоброй усмешкой, губы скривились, щеки начали наливаться краской. Таким нашего добрейшего аббата мы видели редко, разве что в тех случаях, когда он получал послание из Парижа об очередной глупой затее нашего Христианнейшего Короля.

– Рим желает создать самостоятельную судебную систему на территории Королевства Французского!

– Не только во Франции, – попытался вставить я, – но и во всех католических…

– Королевства Французского! – упрямо повторил аббат, и глаза его блеснули молодым задором. – Этот итальянец, этот потомок горлорезов из Кампаньи…

Я решил выждать и просто полюбоваться отцом аббатом. Меня, да и всех остальных, всегда удивляло, как мог отец Сугерий, казалось, по уши увязший в перестройке главного Храма Сен-Дени, в склоках по поводу окрестных лесов, в ссорах с бравыми рубаками де Корбей, в собирании с миру по нитке жемчуга для Большой Дароносицы, управлять Королевством Французским. В Париже он бывал нечасто, даже письма посылал туда не каждую неделю…

– И это перед Крестовым походом, когда Его Величеству придется покинуть Францию, когда Ее Высочество, забыв о своем долге, готова предать интересы королевства[14], когда этот безбожный англичанин…

Аббат шумно вздохнул и сделал быстрый жест. Я не поверил своим глазам – такое могла показать торговка рыбой своей соседке в пылу ссоры. Очевидно, зрение начало подводить.

– Вот ему! – вновь показал аббат незримому Орсини, и я успокоился по поводу своих глаз. – Выкуси, итальяшка!

Я попытался сдержать улыбку – уже в который раз, – и вновь безуспешно. Отец Сугерий перевел дух и вновь пустился в бег.

– Сегодня же напишу в Клюни… и отцу Бернару в Клерво… И, конечно, в Париж… Нет, в Париж я лучше поеду… Брат Гильом!

Аббат остановился и посмотрел мне прямо в глаза:

– Вы, конечно, помните, мой возлюбленный брат, что вы не только сын Святой Католической Церкви, но и верный подданный Его Величества.

Я кивнул, на этот раз без всякой улыбки:

– Да, отче. Я подданный толстяка Людовика и не забываю об этом. И я не для того оставил меч, чтобы сжигать людей на кострах.

– Истинно так, истинно так, брат Гильом! – бесконечный бег возобновился. – Такие, как этот итальяшка, предпочитают убивать больных, вместо того чтобы бороться с болезнью!

Отец Сугерий продолжал совершать пробежку, а я невольно вспомнил письмо, которое он послал гипсовой статуе из Клерво. «Вы помните все заповеди Христовы, брат Бернар, кроме главной – возлюби ближнего своего». А ведь речь шла о том же Абеляре, которого любить у отца Сугерия нет особых причин…

– Но это вовсе не означает, – аббат, не прекращая бега, ткнул в мою сторону пухлым пальцем, – что вы должны проявлять мягкость или нерешительность при выполнении миссии, порученной вам Его Высокопреосвященством. Ежели непорядки в округе Памье действительно имеют место, то вы окажетесь достойным звания верного сына Сен-Дени!

Я вновь кивнул.

– Да-да! Будет очень важно, что непотребства в графстве Тулузском пресечет именно посланец Сен-Дени. Его Высокопреосвященство обещал наделить вас всеми полномочиями, я же в свою очередь напишу его светлости графу Тулузскому… Кроме того, вам понадобятся деньги…

– Монаху-бенедиктинцу достаточно чаши для подаяний, – не преминул ввернуть я.

– …И, возможно, немалые деньги, – пухлый пальчик вновь погрозил мне. – Я дам вам письмо одному ломбардцу. У него контора в Тулузе, и он мне кое-чем обязан. Кстати…

Аббат остановился, и тон его из делового стал несколько озабоченным:

– Его Высокопреосвященство намекнул, что поездка может быть несколько опасна. Мог, конечно, и не намекать! Ехать в это катарское логово!.. Отец Гильом, вы свято чтите и выполняете устав Святого Бенедикта, вы – образец для молодых братьев, но… Но ваша кольчуга и ваш меч по-прежнему хранятся в нашей часовне.

Свое оружие я отдал именно туда, не желая передавать его моему недостойному младшему брату. Отец Сугерий не возражал, чтобы меч, кольчуга и щит, побывавшие в Святой Земле, хранились в часовне. Иногда, не удержавшись, я приходил взглянуть на них, а пару раз даже притрагивался к знакомой рукояти…

– Думаю, грех не будет столь страшен. Если вас, брат Гильом, это волнует, то я приму этот грех на себя.

Соблазн был велик. Видят Господь и Святой Бенедикт, сколь он был велик! Но я сдержал себя:

– Нет, отче. Я клялся, что никогда не возьму в руки меч. Когда-то я не вступил в орден Святого Иоанна, потому что не хотел быть монахом с мечом в руках…

– Похвально, похвально, брат мой… – в голосе аббата прозвучало явное разочарование. – Меч – понятно, но, может, кольчуга? И кинжал… Небольшой… Ну, совсем маленький…

Я не выдержал и рассмеялся. Аббат вздохнул и на миг остановился у окна.

– Его Высокопреосвященство справедливо решил, что вам не следует ехать одному. Он высказал мудрое пожелание, чтобы вас сопровождал брат Петр из Нормандии, ибо заметил, сколь он предан и почтителен, а также сколь наделен от Господа разнообразными способностями.

Я задумался на мгновенье и решил, что Орсини на этот раз рассудил здраво.

– Я, без сомнения, выполню пожелание Его Высокопреосвященства. Для брата Петра поездка будет небесполезна, ибо южнее Луары ему придется говорить исключительно на латыни.

Отец Сугерий хмыкнул – он до сих пор не мог поверить, что Пьер когда-нибудь научится изъясняться на каком-либо ином языке, кроме «ланг д’уи».

– Мы зачтем ему поездку как последний семестр в школе, брат Гильом. Более того, Его Высокопреосвященство намекнул, что в Окситании для нашего брата Петра вполне может найтись вдовствующий приход. Священник из Сен-Дени – это всегда хорошо.

– Истинно так, отче, – меня всегда поражало умение отца Сугерия извлекать выгоды из любой ситуации. – Мне почему-то кажется, что относительно брата Ансельма у Его Высокопреосвященства были несколько иные пожелания.

Аббат метнул на меня настороженный взгляд, но я не сдавался:

– Брат Петр щедро наделен от Господа способностями, которые пригодятся нам в путешествии. Но у брата Ансельма тоже имеются способности, хотя и иного рода. Мне понадобится грамотный помощник… И кроме того, мне кажется, что, пока Его Высокопреосвященство находится здесь, мальчику лучше быть от него подальше.

Отец Сугерий остановился и забарабанил пальцами по стене, что означало высшую степень неуверенности.

– Но, брат Гильом! Его Высокопреосвященство высказал ясное пожелание, чтобы брат Ансельм не покидал Сен-Дени…

– Тем больше оснований ему уехать, отче.

На лице аббата медленно проступила усмешка:

– Да будет так… Кстати, отец Гильом, если похвальное рвение к правилам нашего ордена не позволяет вам взять даже кинжал, то, может быть, вы все-таки наденете кольчугу?

5

С Орсини мне пришлось разговаривать еще дважды. Первый раз – вместе с отцом Сугерием, где я уже вполне официально получил распоряжение выехать в округ Памье как представитель Его Высокопреосвященства, и второй раз, один на один. Кардинал был немногословен и держался на удивление сухо. Впрочем, я вовсе не жаждал лицезреть его улыбку. Орсини, еще раз коротко объяснив суть моей миссии, вручил мне небольшой пергаментный свиток. Годы в Сен-Дени научили выдержке, но когда ладони коснулись пергамента, я вздрогнул. Его Высокопреосвященство наделял меня своей властью в округе Памье и в графствах Фуа и Тулузском. Теперь я мог все – наложить покаяние на весь округ, отправить на костер епископа, сровнять с землей главный храм Тулузы. Все – вплоть до интердикта[15]. Я становился не просто монахом из Сен-Дени и посланцем кардинала Орсини, а голосом и волей Его Святейшества. Конечно, я не собирался накладывать интердикт на Окситанию, но сознание того, что и такое в моей власти, в первый миг оглушило. Орсини, кажется, понял, и по его холеному лицу впервые промелькнула усмешка. Наверное, чтобы дать мне время прийти в себя, он бегло пересказал свои возражения по поводу моего последнего письма, пообещав к моему возвращению подготовить небольшой трактат, посвященный нашему многолетнему спору о Святом Иринее. И вдруг мне показалось, что Его Высокопреосвященство твердо знает, что эта наша встреча – последняя и ему незачем изыскивать аргументы для продолжения нашего ученого спора. На миг стало страшно, но я переборол себя. В моей жизни бывали и более опасные поездки, чем эта. Так, во всяком случае, думалось в тот день…

Брата Петра я нашел на заднем дворе. Нормандец стоял рядом со штабелем заготовленных на зиму дров и лихо орудовал топором, закатав рукава ризы. Несколько братьев постарше с опаской глядели, как топор, словно живой, раз за разом обрушивается на толстое полено.

– Отец Гильом! – Пьер, на миг прекратив работу, повернулся ко мне. Могучая грудь дышала ровно и спокойно, словно он не тесал полено, а предавался послеобеденному отдыху.

– Брат Петр! Что вы делаете с этим ни в чем не повинным древом? – вопросил я, ибо сразу же увидел, что к колке дров это занятие не имеет ни малейшего отношения.

Нормандец взглянул на меня невинными глазами, мигнул и расплылся в усмешке.

– Посох, отец Гильом!

– Как? – искомый «посох» обещал быть ростом с самого брата Петра.

– Посох, – Пьер вновь моргнул. – Отец аббат велеть… велел мне иттить…

– Идти… – вздохнул я.

– Идти с вами и братом Ансельмом. Дорога длинная есть. Дорога неровная есть… Дорога опасная есть, – добавил он, чуть подумав.

Спорить я не стал – меч монаху не положен, но этакий «посох», да еще в ручищах Пьера, вполне может пригодиться. Да смилуется Господь над теми, кто угодит под изделие брата Петра!

– Отец Гильом! – Нормандец быстро огляделся и заговорил шепотом: – Утром я в деревне быть…

– Брат Петр! – не выдержал я. – Повнимательнее, пожалуйста!

Лоб нормандца зазмеился морщинами.

– Утром я… был в деревне. Там я… встретил человека некоего. Человек сей большой проходимец есть. Он предложить… предложил разное-всякое купить-продать…

Я взглянул на Пьера со всей возможной выразительностью – и тот окончательно смутился:

– Ну, отец Гильом! Ну, можно, я просто сказать?

– Дюжину «Радуйся» перед сном, – вздохнул я. – Вслух и без ошибок. Приду лично и проверю. Итак, некий проходимец предложил продать…

– Меч, отец Гильом! – глаза нормандца блеснули. – И кольчугу. И два кинжала. Совсем недорого!

Я прищурился, принявшись наблюдать, как Пьер вначале побледнел, затем начал краснеть. Мысленно я уже составил подходящую к случаю сентенцию – о правилах братьев-бенедиктинцев, о разнице между монахом и разбойником с большой дороги, а также об обязанностях будущего священника. Но в последний момент передумал – за благие, хотя и глупые, намерения грех судить строго.

– Дорога действительно опасная, – как можно мягче заметил я. – Но меч не поможет. Владеть им вы не умеете, а брат Ансельм – и подавно. Защитой нам будут наши ризы и звание брата-бенедиктинца. Впрочем, если хотите, кольчугу я вам достану.

Физиономия Пьера медленно приобретала обычный вид. Наконец он улыбнулся:

– Спасибо, отец Гильом… Только тут еще одно есть… имеется…

Он замялся, затем с явной неохотой продолжил:

– Отец аббат говорить… говорил, что в округе Памьеусе…

– Памье, – улыбнулся я, – «ус» не надо.

– Памье… Нечисть всякая имеет есть… быть… Это нехорошо есть. Моя матушка говорила…

– Брат Петр! – воззвал я не без суровости. – Вспомните Святого Бенедикта, в орден которого вы вступили. Разве боялся он всяких бабок-ворожей? Вы – монах Сен-Дени!

– Так-то оно так, – неуверенно согласился Пьер. – Да только нечисть тамошняя… Из Памье… Она, говорят, нас не боится…

Я покачал головой. Такое приходилось уже слышать – святость действует лишь в ближней округе, а дальняя нечисть не обращает на гостей никакого внимания, если не хуже.

– Монаха Сен-Дени нечисть боится даже в земле серов[16], брат Петр!

– Ну да, ну да, – поспешно кивнул нормандец. – Только тут, в деревне, одна бабка имеется. У нее я амулет один присмотреть… присмотрел. Говорит, что против любого беса…

– Лягушачьи лапки? – поинтересовался я. – Или когти ее черного кота? Брат Петр!

Он вновь сник. Я хотел уже добавить к дюжине «Радуйся» еще столько же «Верую», но пожалел парня. Все, что видел он в жизни, – грязная деревня в Нормандии и суровые стены Сен-Дени. Окситания для Пьера – дальше, чем земля серов. Подумав, я посоветовал ему обратиться к кому-нибудь из братьев и одолжить ради такого случая что-нибудь подходящее – кипарисовые четки из Святой Земли или иконку, освященную в Риме. Пьер несколько успокоился, и я оставил его наедине с «посохом». Не грех поучить моего нормандца уму-разуму, но я вовремя вспомнил о брате Ансельме. Этот, конечно, «посох» вырубать не станет и в деревню за лягушачьими лапками не пойдет, но, как известно, в тихом омуте…

При моем появлении брат Ансельм сделал неуловимое движение, что-то пряча под одеялом. Больше прятать некуда – келья была, как и полагается, больше похожа на средних размеров склеп. Правда, некоторые братья умудрялись оборудовать превосходные тайники в стенах, но брат Ансельм еще зело молод и неопытен.

– Что там у вас, брат мой? – поинтересовался я самым невинным тоном.

– Н-ничего, отец Гильом, – твердо ответил паренек и моргнул, точь-в-точь как брат Петр. Я задумался.

– После нашего разговора, брат Ансельм, вы отправитесь на задний двор и найдете брата Петра. Под его наблюдением до обеда будете колоть дрова. После обеда под его же наблюдением лично вырубите себе дорожный посох – он вам объяснит, что к чему. Затем принесете десять ведер воды. А теперь покажите то, что прячете.

Кинжал – прекрасная дамасская работа, золоченая рукоять, герб из цветной эмали. Я потрогал острие и едва не поранился – тот, кто точил оружие, знал свое дело.

– Это ваш герб, брат Ансельм? – поинтересовался я, разглядывая изображение аиста и непривычный девиз: «Мои крылья белы, как снег».

– Моего деда по матери. – Ансельм сжал губы. – Он подарил мне кинжал перед тем, как… Ну, в общем…

– У меня нет слов, брат Ансельм, – заметил я, хотя сказать было что. Хранение оружия в келье – тут десятью ведрами воды не отделаться! По всем правилам Ансельму светит монастырская тюрьма, причем надолго.

– Отец Гильом! – лицо парня побелело. – Этот кинжал освящен на Гробе Господнем! Мой дед брал Иерусалим вместе с Готфридом Бульонским!

– И тем не менее, брат Ансельм…

Мой меч, лежавший в часовне Сен-Дени, тоже освящен в Храме Гроба Господнего, где меня посвящали в рыцари, и у меня куда больше оснований не расставаться с ним. Но в тайнике, который я оборудовал в первый же год пребывания в Сен-Дени, хранятся совсем иные вещи…

– Между прочим, крылья аиста, по-моему, черные, – заметил я, разглядывая оружие. Ансельм еле заметно пожал плечами:

– Герб моего деда пожалован его предку еще во времена короля Лотаря[17].

– Едва ли. Насколько я помню, в те времена гербы имели несколько иной вид… Брат Ансельм, стоит ли объяснять вам, что мы не принадлежим к рыцарскому ордену? Мы всего лишь братья-бенедиктинцы.

– Ехать в Памье опасно, отец Гильом. Я уверен – там нам пригодится не только кинжал. Я бы не отказался от эскорта из полусотни латников.

– А вы не преувеличиваете, брат Ансельм?

Трусости за парнем раньше не замечалось, да и в его голосе не было страха. Итальянец не боялся – он знал, что говорит.

– Джованни Орсини любит посылать людей в западню. Он мастер по части мерзостей.

– По части мерзостей… – механически повторил я. – Брат Ансельм, вынужден заметить, что впервые услыхал от вас неверное, более того, совершенно вульгарное выражение. Будьте сдержанней, прошу вас. Не судите Его Высокопреосвященство, и да не судимы будете. Даже если ваше прежнее с ним знакомство было не особо приятным.

Смуглое лицо Ансельма вспыхнуло, но он молча кивнул, не став возражать. Это не имело смысла – то, что они с Орсини знакомы, я сообразил еще в Нотр-Дам-де-Шан.

– К тому же вы мне нужны не как боец на кинжалах, а в другом качестве, брат Ансельм. После того как закончите носить воду, направляйтесь в библиотеку и прочитайте то, что я оставил для вас. Там свод кутюмов графства Тулузского и все, что отец-библиотекарь смог подобрать по округу Памье и графству Фуа. Кроме того, прошу ознакомиться с некоторыми другими документами – они вас тоже ждут. Главное выпишите на пергамент – вам оставят чистый свиток. Имейте в виду – у меня нет времени читать все это, и я рассчитываю исключительно на вашу молодую память.

Все документы я уже, конечно, прочел, более того, кое-что постарался запомнить дословно, но подобные невинные хитрости порой бывают полезны. Хотя бы для того, чтобы горячий парень из Италии на время забыл о колющих и режущих предметах.

– Работать придется ночью. Свечи вам выдадут. Утром побеседуем.

Ансельм на миг задумался, затем вновь кивнул:

– Да, отец Гильом. Вы… Вы рассчитываете раскрыть это дело?

Такого вопроса я не ожидал и чуть не ляпнул: «А как же!» – но вовремя сдержался. Лгать парню не стоит.

– Думаю, брат Ансельм, те, кто способствовал исчезновению брата Умберто, делали это, чтобы выиграть время. К нашему приезду они постараются замести все следы. Но мы сделаем все, что сможем… Кстати, возьмите с собой книгу – ее вам уже приготовили в библиотеке.

– «Ареопагитику»? – оживился Ансельм. – Вы хотели устроить диспут…

Я улыбнулся:

– Дионисием, епископом Афинским, мы с вами займемся по возвращении. С собой же вы возьмете «Светильник» Гонория Августодунского, книгу весьма поучительную, которую вам предстоит изучать вместе с братом Петром.

Физиономия Ансельма вытянулась, и я еле сдержался, чтобы не рассмеяться. «Светильник» предназначался для чтения в младших классах. Обычно его рекомендовали для закрепления навыков в латинском языке.

– Вы поможете брату Петру освоить эту душеполезную книгу. Надеюсь, она вам придется более по душе, чем писания грешного брата Абеляра.

Метнув эту парфянскую стрелу, я оставил Ансельма размышлять о философском смысле колки дров и таскания воды из колодца. Уже за дверью я с некоторым запозданием сообразил, что прямо не запретил парню брать с собой оружие. Но возвращаться не стал – пусть Ансельм поступает по своему разумению. В конце концов, отец аббат обещал взять грех на себя.

6

Отъезд был назначен на утро, и я, отстояв вечерню и получив разрешение не быть на всенощной, отправил Пьера и Ансельма спать. Этому меня научили еще в бытность оруженосцем – перед походом необходимо как следует выспаться. Уже командуя отрядом, я строго соблюдал правило – воины должны вовремя отдыхать. Порой это было нелегко. Молодые ребята, особенно из числа только что прибывших в Святую Землю, заводили долгие разговоры, вспоминая дом, а еще более – мечтая о завтрашних подвигах. Но я это пресекал, справедливо заслужив репутацию человека сурового и нелюдимого. Годы в Сен-Дени не прибавили веселости, зато еще более научили ценить редкие минуты отдыха. Монаху не положено отдыхать, но перед дальней и опасной дорогой я просто обязан заставить моих ребят выспаться.

К сожалению, самому мне заснуть не удалось, хотя за последние годы я научился спать в любом месте и в любое время – как и положено монаху. Вначале хотелось еще раз продумать все, касающееся путешествия, вспомнить мелочи, которые обычно забываешь перед дорогой, восстановить в памяти некоторые важные подробности об округе Памье. Затем вспомнился – не к месту и не вовремя – Его Высокопреосвященство, его бредовая идея о Святейшем Обвинении, которое зажжет костры по всей Европе. Вероятно, его рвение вызвано не только соображениями, мною слышанными, но и тем, что он видит на посту Главного Обвинителя не кого-нибудь, а свою собственную скромную персону. О семье Орсини уже давно говорили всякое. Его Высокопреосвященство был, похоже, ее достойным представителем.

А затем, забывшись, начал вспоминать то, что было давно, что я запретил себе помнить, и это опасное путешествие увело меня далеко – слишком далеко…

Стук в дверь заставил вздрогнуть, затем вскочить. Перед поездкой меня не должны тревожить – отец Сугерий обещал лично позаботиться.

Стук – негромкий, но настойчивый – повторился. Я провел рукой по лицу и накинул ризу. Вообще-то в Сен-Дени входят без стука, но для некоторых братьев делают исключение. Я перекрестился, помянул Святого Бенедикта и открыл дверь. На меня взглянула сонная физиономия молоденького послушника.

– От-тец Гильом! – ко всему бедняга еще и заикался. – В-вас…

– Кто? – первым делом я подумал об аббате, затем – об Орсини.

– От-тец Эльфрик. Он… в-вас…

Вначале я подумал, что ослышался или мальчишка перепутал спросонья. Отец Эльфрик? А почему не мраморная статуя Святого Дионисия в главном Храме?

– 3-з-зовет! – выдавил из себя послушник, и я наконец понял, что все-таки не ослышался.

…После приезда Его Высокопреосвященства я мог ожидать чего угодно, но все же не этого. Хотя бы потому, что отцу Эльфрику уже много лет нет никакого дела до суеты, которая, несмотря на все старания, заполняет Сен-Дени. Отцу Эльфрику вообще ни до чего нет дела – если, конечно, не считать главного, зачем мы и пришли в обитель.

Об отце Эльфрике я услышал еще до того, как переступил порог Сен-Дени. Рассказы – вернее, легенды – о великом затворнике ходили по всем монастырям Королевства Французского. Отец Эльфрик бросил вызов миру, но в отличие от большинства братьев сумел выстоять. Его не интересовали монастырские дела – и монастырские дрязги, он не писал ученых трудов, не дегустировал знаменитые бенедиктинские вина. Рассказывали, что он, приняв постриг, сразу же закрылся в келье, проводя время в молитвах и суровом посте. И это продолжается не год, и не два, а уже сорок лет!

В отличие от большинства подобных легенд история отца Эльфрика оказалась полностью правдивой. Уже в Сен-Дени я узнал, что сорок лет назад в ворота обители постучался немолодой путник, пришедший неизвестно откуда. Его впустили, и он остался, чтобы стать живой легендой, одной из тех, на которых стоит наш орден. Затворник покидал келью лишь в великие праздники, и тогда все, кто был в храме, с почтением взирали на высокую, чуть сутулую фигуру в темной ризе с глубоким капюшоном, закрывавшим лицо. Отец Сугерий втайне уже распорядился записывать все рассказы о праведнике, ходившие среди братьев. Бог весть, не придется ли вскоре составлять жизнеописание нового святого?..

В келье отца Эльфрика я ни разу не бывал. Туда вообще никто не заходил, кроме аббата и отца Эрве. Поэтому я переступил порог не без смущения и некоторой опаски. Я совсем не знал затворника – и никто его не знал, – но чувствовал, что старый монах чем-то отличается от всех нас, суетящихся за стенами Сен-Дени.

– Я потревожил вас, брат Гильом, но вы, если не ошибаюсь, не спали.

Еще до того, как разглядеть темный силуэт, застывший возле узкого окошка, сквозь которое сочился ночной сумрак, я успел испытать некоторое удивление. Поразила речь – совершенно правильная, даже изысканная латынь. Почему-то думалось, что будущий святой изъясняется несколько иначе.

– Садитесь, брат Гильом, слева – ложе. Я неплохо вижу в темноте, но если хотите – зажгу лучину.

– Нет, не надо. – Я наконец-то оправился от смущения. – Я тоже вижу, но мне надо немного привыкнуть.

Темный силуэт качнулся – отец Эльфрик отошел от окна и оказался рядом.

– Вот как? Это редкий дар… У вас болит голова, брат Гильом?

– Что? – Я невольно поднес руку к ноющему с вечера виску.

Внезапно я почувствовал, как боль исчезает без следа. Захотелось немедленно перекреститься, но я сдержался, чтобы не обидеть старика. Казалось, он понял – в темноте послышался такой неожиданный в этих суровых стенах смех.

– Полно, брат Гильом! Извините, иногда забываю…

Что именно он забывает, отец Эльфрик уточнять не стал, а я не решился переспрашивать.

– Брат Гильом, вам предстоит трудный и опасный путь…

Отец Эльфрик сделал паузу, а меня посетила грешная мысль. Отец аббат обещал никому не рассказывать о нашей миссии…

– Не судите строго отца Сугерия. – Я вздрогнул, настолько слова затворника пришлись к месту. – Он очень беспокоится о вас. К сожалению, то, о чем он просит, выше моих скромных сил.

Просит? Наверное, отец аббат и сам начал верить в рассказы, ходившие об отце Эльфрике. Я почувствовал внезапное раздражение. Сейчас старик предложит мне какой-нибудь амулет с коренным зубом Святой Екатерины…

– Теперь вы сердитесь на меня. – Отец Эльфрик покачал головой, и мне стало не по себе. – Понимаю! Предстоит разбираться в кознях епископа Памье и сеньора д’Эконсбефа, а тут среди ночи вам навязывает свое общество выживший из ума старикашка, сорок лет не выходивший за монастырскую ограду!

Глаза привыкли к темноте, и я уже мог разглядеть его. На этот раз он был не в ризе, а в простой рубахе, и лицо было открыто – худое, с резкими острыми чертами. Странным блеском светились глубоко посаженные, большие глаза. Затворник вовсе не выглядел старикашкой – а ведь ему должно быть не менее восьмидесяти.

– Отец Эльфрик, я…

– Не надо, – длинная худая рука нетерпеливо дернулась. – Не называйте меня так. Я – брат Эльфрик, такой же смиренный сын Сен-Дени, как и мы все. И я просил вас прийти вовсе не для того, чтобы вручить вервие, которым опоясывался Святой Ашель, дабы оно хранило вас от козней окситанской нечисти.

– Я бы не отказался, – мысль показалась забавной, но в глубине души все мы верим, что подобные детские чудеса случаются.

– Увы… Я не такой ученый человек, как вы, отец Гильом, но давно понял, что лишь Сила Божья может защитить от Врага. Но эту Силу не сохранишь в реликварии. Да пребудут с вами Господь и Святой Бенедикт!

Он осенил себя крестом, и я последовал его примеру. Наступила тишина. Мне показалось, что отец Эльфрик хочет сказать что-то важное. Хочет – но не решается.

– Брат Гильом, в беседе с отцом Сугерием вы упомянули дэргов.

– Да… – этого я уж совсем не ожидал. Какое дело затворнику из Сен-Дени до моих ученых штудий?

– Вы считаете, что дэрги – это тайная секта, сохранившаяся с давних времен?

– Сохранившаяся? – Я удивился еще более. – Брат Эльфрик, я не утверждал такого! Мне кажется, что дэрги – тайный орден, существовавший в первые века после Рождества Спасителя. От них сохранились предания, документы, надписи, но они сами…

– Дэрги существуют, – голос прозвучал тихо, и в первый миг мне почудилось, что я ослышался. – Они существуют, брат Гильом.

Конечно, следовало просто согласиться и не спорить со стариком, но привычка взяла верх:

– Простите, брат Эльфрик, но такое мне уже приходилось слышать. К сожалению, никаких доказательств не существует. Дэрги – это легенда, основанная на каких-то реальных, но уже забытых фактах.

– Забытых? – голос старика прозвучал печально. – Это верно, брат Гильом. Дэргов забыли, но они еще существуют. Это не секта и не орден. Это племя.

Я пожал плечами. Подобное тоже приходилось читать.

– Да, это племя – или народ, не знаю, как выразиться точнее. У этого племени странные обычаи и странные легенды, но они такие же – или почти такие же – люди, как и все прочие.

– Сами дэрги считали иначе. – Я вспомнил один старинный манускрипт, который нашел в скриптории Клюни. – В споре со Святым Иринеем один дэрг утверждал, что он – демон. Или даже бог. Будто он и другие дэрги повздорили с Юпитером и тот отправил их на Землю…

– Надеюсь, вы не придаете значения языческим бредням? – голос отца Эльфрика прозвучал сурово и резко. – Дэрги – обычные люди и в большинстве своем – добрые христиане. Их… нас крестил Святой Патрик, тот, кто принес свет Истины в Бретань и Ирландию.

– Нас?!

– Нас. Я – дэрг, брат Гильом.

Почему-то я поверил сразу. Может, причиной был голос – так не лгут. А может, о чем-то подобном я начал догадываться, как только старик упомянул дэргов.

– Сейчас нас осталось немного, но когда-то – еще до галлов – дэрги жили по всей Франции. Есть легенды, что они пришли из-за моря. Говорят, часть нашего народа отделилась и теперь обитает где-то далеко на Востоке. Всякое говорят, брат Гильом… Но я решил вам рассказать, что знаю и в чем уверен. Может, это сослужит вам службу.

– Спасибо, брат Эльфрик. – Я встал, но повелительный жест старика заставил вновь опуститься на жесткое деревянное ложе.

– Дэрги – обычный народ, но среди них действительно встречаются опасные колдуны. Очень опасные. Это не жалкие деревенские старухи, которые не страшны даже полуграмотному священнику. Может, это вообще не колдовство, а какое-то древнее знание. Будьте настороже, брат Гильом! Это действительно опасно. Настолько опасно, что иногда стоит замуровать себя в келье на всю жизнь, чтобы не причинить зла невинным людям…

– Вы… – Я оборвал себя, но брат Эльфрик, конечно, понял.

– Умному – достаточно, брат мой… Увы, я не могу вручить вам волшебный талисман или хотя бы непробиваемую рубашку, дабы защитить от удара ножом в спину. Но я когда-то был лекарем… У вас в последнее время стали уставать глаза.

Я кивнул. Годы, проведенные над рукописями, не прошли даром.

– Вот, – рядом со мною оказалась небольшая глиняная чаша. – Это настой из трав. Мне принес их отец Сугерий – он очень заботлив. Промойте глаза, брат Гильом.

– Сейчас? – удивился я. – Я признателен вам, брат Эльфрик, но…

– Уважьте старика.

Обижать затворника не хотелось, и я послушно обмакнул пальцы в холодную, пахнущую чем-то острым и незнакомым, воду. Отец Эльфрик протянул мне чистое полотенце.

– Это, конечно, не чудодейственная вода из грота в Лурде, но настой мне хорошо помогает. Вам сразу же станет легче. Прикройте веки и посидите несколько минут.

Я повиновался. Ощущение в самом деле было приятным – ни боли, ни жжения. Мне показалось, что по всему телу расходится легкое, еле заметное тепло. Внезапно пальцы старика коснулись моего лица, затем – еще раз. Я удивился, но тут же понял – его рука начертила крест. Потом пальцы коснулись груди.

– Сейчас я прочитаю молитву, брат Гильом. – Это молитва Святого Патрика – она на языке дэргов. С этой молитвой он пришел к нам…

Слова прозвучали странно, но я тут же уловил что-то знакомое. Да, в древних рукописях я встречал нечто похожее – немногие фразы, что сохранились от дэргского наречия, столь не похожего ни на латынь, ни на греческий, ни на знакомый с детства овернский говор…

Пальцы старика начертили еще один крест – на моей груди. Внезапно почудилось, что сквозь закрытые веки я ощущаю свет – крест на моей груди светился. Нет, не крест – странная фигура, напоминающая неровное колесо. В этом тоже было что-то знакомое, уже виденное…

– Откройте глаза, брат Гильом.

Наверное, я уже освоился в темноте, а может, подействовал настой, но показалось, что в тесной келье посветлело. Отец Эльфрик сидел рядом, на его худом костистом лице была улыбка.

– Не буду вас больше задерживать, брат мой. Спасибо, что зашли к старику. Теперь вам надо поспать до утра.

– Едва ли я засну, брат Эльфрик, – возразил я, вставая. – К тому же скоро рассвет…

– Поспите, – голос отца Эльфрика вновь стал строгим. – И малый сон полезен. Впереди у вас трудное путешествие. Я плохо вижу будущее, но одно знаю твердо – в Сен-Дени вы уже не вернетесь прежним.

– Жаль, что вы не пророк, брат Эльфрик, – невольно усмехнулся я. – Хорошее пророчество мне бы не помешало.

– Жаль…

Старик отвернулся к окну. Я осторожно попятился к двери, но внезапно вновь услыхал его голос – такой же строгий и даже суровый:

– Сейчас вы уснете и проснетесь бодрым и здоровым, брат Гильом. Если же Господь пошлет вам сон – постарайтесь его запомнить. Не все сны лгут…

Может, слова отца Эльфрика все-таки подействовали, а скорее всего я просто здорово устал за бессонную ночь. Во всяком случае, уснул я мгновенно и сразу же увидел серый песок и всадников в черных бурнусах…

Часовой вновь молчал, а я не мог крикнуть и молча смотрел, как враги приближаются к лагерю. И вот тишину разорвало знакомое: «Иллала-а-а!» – блеснули клинки – и тишина в ответ. Я один – вокруг лишь пустые панцири и брошенные на песок щиты. А всадники уже в лагере, кровные жеребцы легко преодолевают заслон из телег, а я все еще не могу крикнуть. Рука ищет меч, но вместо него хватает серый холодный песок. И вот прямо перед глазами в землю ударяют золоченые копыта. Имадеддин ибн Хаккаб, атабек Мосульский, поигрывает саблей, и на его мальчишеском лице я замечаю удивление и что-то похожее на плохо скрываемый страх.

– Андре де Ту! Я пришел убить тебя, ибо твои друзья нарушили договор, который мы подписали. Ты клялся своей жизнью…

Отвечать нечего – атабек прав. Но почему он испуган?

– Я пришел убить тебя, рыцарь, но нашел старика в белой хламиде. Какие демоны побывали здесь?

Я начинаю понимать – на мне вместо доспехов белая риза бенедиктинца.

– Это время, – слова наконец-то приходят на язык. – Время никого не щадит. Оно беспощадней, чем ты, атабек…

Смех – юное лицо Имадеддина совсем близко, он спрыгивает с коня и отбрасывает в сторону кривую саблю.

– Выходит, ты еще раз обманул меня, рыцарь! Ты даже не дал мне отомстить – что толку рубить бессильного монаха? Когда-то мы клялись друг другу, что забудем вражду, и ради своей клятвы я пришлю к тебе Белого Рыцаря…

Лицо атабека внезапно исчезает, и вместо него я вижу другое – такое же юное, незнакомое, но почему-то напоминающее о чем-то давнем, забытом, казалось, навсегда. Я вглядываюсь – но вокруг нет ничего, кроме серого песка и темных силуэтов, исчезающих на горизонте…

Авентюра вторая.

О том, кого можно встретить по пути из Тулузы в Памье

1

Я послал брата Петра на рынок за припасами и сразу же понял, что допустил ошибку. Конечно, в зелени и рыбе он разбирается, но еще при въезде в Тулузу мы решили купить кувшин хорошего вина, чтобы, как скромно выражаются в Сен-Дени, прочистить горло от дорожной пыли. В рвении Пьера я не сомневался, равно как и в том, что на тулузском рынке можно купить вино лучших виноградников Окситании. Но откуда нормандцу знать, какое вино хорошее, а какое – нет? Представляю, что они там пьют возле Руана! Здешним торговцам дай только почувствовать слабину – мигом обдурят, будь ты хоть самим архиепископом.

Мы с братом Ансельмом расположились неподалеку от рынка, где местные крестьяне выгружали подводы, и, присев на какие-то мраморные обломки, уже успевшие врасти в землю, с нетерпением ожидали Пьера. Конечно, можно было завернуть в ближайшую харчевню, но отпугнула грязь и запах лука, который преследовал нас от самой Луары. Без лука в Окситании не готовят, по-моему, даже знаменитый медовый напиток. Иногда к запаху лука добавляется аромат чеснока – и тогда воздух Окситании становится поистине целебным.

– Эх! – наконец не выдержал я. – Надо было самому идти!

– Помилуйте, отец Гильом, – отозвался Ансельм самым невинным голосом. – Брат Петр прекрасно разбирается в луке…

Я чуть не подавился, поскольку на лук уже смотреть не мог, а вдыхать его аромат – тем более.

– Если он принесет лук, брат Ансельм, и если вино окажется скверным, я наложу на вас епитимью – семь луковиц в день вперемежку с чтением «Светильника».

– А меня-то за что? – невинно моргнул парень, и я мысленно увеличил число луковиц до дюжины.

Пьер появился вовремя, ибо я уже собирался начать экзекуцию над Ансельмом, заставив его читать вслух очередной раздел из Гонория Августодунского. На эту душеполезную книгу итальянец уже не мог смотреть без содрогания. Конечно, «Светильник» в больших дозах невыносим, но я твердо знал, что брату Ансельму следует научиться смирять гордыню, а брату Петру – подтянуть латынь. Для обеих этих целей книга вполне годилась.

Брат Петр довольно ухмылялся, а я не без содрогания ждал, что он выложит на старую холстину, заменявшую нам скатерть. Жареная рыба, сыр, хлеб, кажется свежий, зеленые листья салата… Лука, хвала Святому Бенедикту, нет. И вот, наконец, кувшин. Я вздохнул:

– Брат Петр, пробовали ли вы вино, прежде чем купить?

– Да, отец Гильом.

Прозвучало не особо уверенно. Я вновь не смог удержать вздоха:

– И… как вам оно?

– Лишь аббат с приором, двое, пьют винцо – и недурное, – печально отозвался нормандец, – но иное, но худое грустно тянет братия…

– Как?!

Успехи в латинском языке были очевидны. И раньше Пьер любил всякие присказки, но теперь отмачивал их не на нормандском наречии, а на языке Вергилия.

– Языку и чреву благо, где твоя излита влага…

Не выдержав, я схватил кувшин и осторожно нюхнул. Затем попробовал. Потом еще раз попробовал…

– А мне можно, отец Гильом?

Ансельм, вероятно, уже почувствовав что-то, нетерпеливо подсел поближе.

– Да… – сказать было нечего. Нормандец продолжал удивлять. Но если латынь и латинские присказки еще можно отнести на счет брата Ансельма, то такое вино…

– Землячку встретил, – лапища Пьера уже тянулась к рыбе. – Она тут все знает. Ейный отец…

– Ее отец, – механически поправил я, и тут до меня наконец дошло: – И сколь юна эта ваша землячка, брат Петр?

Нормандец отдернул руку и застыл, сообразив, что сказал лишку:

– Она… Девица… Юница сия… С отцом… Она вино показать… Ее отец торговать скот…

– Паствой резвою своей правила пастушка, и покорно шли за ней козлик да телушка, – вполголоса прокомментировал Ансельм. – У пастушки, как пожар, на лице румянец… Вдруг навстречу ей школяр…

– О Святой Бенедикт! – воззвал я. – Ну что мне с вами делать, братья?

А что было делать? Наверное, и сам Святой Бенедикт растерялся бы…

– Благословите трапезу, отец Гильом, – как ни в чем не бывало предложил Ансельм, и я, вздохнув в третий раз, последовал его совету.

В славном городе Тулузе мы оказались даже быстрее, чем я предполагал. Признаться, дороги Королевства Французского не располагают к быстрому путешествию. Они вообще не располагают к путешествию, если, конечно, вы не сеньор, который может себе позволить портшез и сотню латников конвоя, или не скромный монах, знающий, что такое «клюнийская тропа».

Земля французская с давних веков богата монастырями, но после того, как два века назад братья из Клюни начали основывать обитель за обителью, пожалуй, трудно найти район, кроме диких пустошей Бретани, где один монастырь отстоит от другого дальше чем на дневной переход. После этого смиренным братьям не требуются больше столбовые дороги. «Клюнийская тропа» охватывает практически все Королевство Французское, и бенедиктинцы, клюниийцы, равно как и братья иных орденов, получили возможность путешествовать со всеми удобствами, причем с гарантированным ночлегом, ужином и, если требуется, соблюдением тайны. По «клюнийской тропе» легко обойти большие города или замки, где поджидают нежелательные знакомства. Более того! Наши уставы, включая и устав Святого Бенедикта, не рекомендуют братьям ездить верхом. Им положено следовать примеру Апостолов, что мы и делаем, но… Но почти всегда, когда выходишь поутру из ворот монастыря, встречаешь повозку, идущую в нужном направлении, хозяин которой никогда не откажется подвезти путешествующих братьев. Кто-то окрестил этот способ путешествия «стой-телега». Название, несмотря на жуткий вульгаризм, быстро прижилось.

Так, пешком, а чаще «стой-телегой», мы быстро и без проблем добрались до Осера, затем до Везеле, Ла Шарите и Совиньи. В Клюни заходить не стали – место слишком людное, а мне не хотелось вызывать лишние пересуды.

От Совиньи путь вел к обители в Муассаке, но меня все время тянуло свернуть налево. Там, всего в паре переходов, начиналась Овернь, моя Овернь, где знакома каждая тропинка, где небо кажется более голубым, а вода из горных ручейков – сладкой, как мед. Но я сдержался. В замке Ту давно хозяйничает мой младший брат, с которым мы никогда не ладили, да и что делать под родным кровом? Я не был там слишком долго, и стены фамильного замка покажутся мне сводами склепа. Меня забыли – и жаль, что я ничего не забыл…

И вот Тулуза, откуда рукой подать до Памье. Но прежде чем ехать к предгорьям Пиренеев, предстояло кое-что выяснить в столице графства. Кто знает, не отсюда ли тянется паутина, в которой запутались мирные обыватели из Артигата?

Чтобы брату Петру жизнь не показалась слишком легкой, я заставил его после трапезы прочитать благодарственную молитву, причем вслух и с выражением. Заметив ошибку – прямо скажем, не особо существенную, – я велел прочитать молитву еще трижды, а затем – также вслух – просклонять никак не удававшееся ему слово. Несколько удовлетворив свое чувство справедливости, я решил заняться братом Ансельмом, дабы тот не обучал наивного нормандца тому, чему не велено, но нахальный парень опередил меня, поинтересовавшись нашими дальнейшими планами.

– Брат мой! – ответствовал я, соображая, чем бы озадачить излишне жизнерадостного Ансельма. – План ваш состоит в том, чтобы смиренно – слышите! – смиренно исполнять приказы отцов ваших духовных.

– Истинно так, отец Гильом. – Парень лицемерно вздохнул. – И да будет воспитуемый, словно труп, в руках воспитателя…[18]

Меня передернуло.

– Брат Ансельм, где вы слыхали подобную мерзость?

На его лице появилась кривая усмешка:

– В Риме, отец Гильом. От одного испанского кардинала. Он был весьма недоволен недостатком почтительности к отцам духовным… Кстати, графа нет в Тулузе.

Наверное, вид у меня стал весьма ошеломленный, поскольку негодник Ансельм вновь улыбнулся, на этот раз своей обычной улыбкой, и пояснил:

– Я услыхал это у ворот, пока мы ждали, когда откроют. Один стражник сказал другому… Граф два дня как уехал на охоту, его ждут не скоро.

У парня оказался острый слух и вдобавок умение вовремя вставить нужное слово. А вообще-то мог сказать и сразу, умник!

– Точно нет, – поддержал Ансельма нормандец. – Я на рынке узнать… узнал. Мне это сказала… торговец скотом…

– Сказал торговец скотом, – поправил я, сделав вид, что ничего не заметил. – Итак, Его Светлости нет в городе.

– Вы пойдете к архиепископу? – негромко поинтересовался Ансельм.

Отец Сугерий, человек предусмотрительный, снабдил меня письмом не только к графу, но и к Его Преосвященству, но я невольно задумался.

– Архиепископ Рене – не тот человек, к которому стоит…

– Брат Ансельм! – Я предостерегающе поднял руку. – Я, кажется, уже просил вас не высказывать подобные суждения о князьях Церкви…

– Грешен, отец Гильом… Вы, конечно, правы – монсеньор Рене – пастырь, ведомый всему миру своей неподкупностью, нежеланием приближать своих родичей к управлению епархией и, главное, любовью к ближнему своему.

– Ну и хорошо! – удивился Пьер, уловивший какое-то несоответствие в словах и тоне, которым они произнесены. – А то я слыхал, что он с этими… отроковицами…

Я еле удержался, чтобы не ухватить их обоих за уши. Впрочем, мне самому приходилось слышать о монсеньоре Рене и нечто похуже.

– Неподкупность Его Преосвященства, – осторожно начал я, – увы, мало чем отличается от неподкупности иных, весьма достойных иереев. Его родичи… К сожалению, и это встречается часто…

– А! – понимающе кивнул Пьер. – Эта, как ее? Содомия!

Ансельм моргнул и, не удержавшись, рухнул на траву, задыхаясь от смеха. Пьер недоумевающе уставился на корчившегося в конвульсиях итальянца и повернулся ко мне.

– Не содомия, а симония, брат Петр, – пояснил я как можно спокойнее. – От имени Симона Мага, который пытался купить у Апостолов Духа Святого. А содомия – от названия города…

– Ну, да… – растерялся нормандец. – Я думать… думал, что они в Содоме этим и занимались…

– Не надо! – выдавил из себя Ансельм, тщетно пытаясь встать. – Умру!

Новый приступ смеха опрокинул его на траву.

– А чем они в Содоме занимались? – начал было Пьер, но мне пришлось пресечь его законное любопытство, дабы не погубить достойного брата Ансельма всеконечно. Отсмеявшись, тот наконец вновь принял вертикальное положение и долго вытирал слезы.

– Так вот, о Его Преосвященстве, – продолжил. я. – К сожалению, его… гм-гм… любовь к ближним действительно хорошо известна. Более того, известно и другое…

– Что он тайный катар, – уже без всякого смеха заметил Ансельм.

Пьер широко открыл рот, затем нахмурился и придвинул ближе свой «посох», до этого мирно лежавший в стороне. Я покачал головой:

– Скажем осторожнее – он не особо радеет о борьбе с этой богопротивной ересью. Но церковная субординация требует, чтобы мы представились монсеньору Рене. Кроме того, у нас в Тулузе есть и другие дела. Надо получить деньги у ломбардца и выяснить, где сейчас находятся арестованные. Они давно должны быть здесь.

– Для этого незачем ходить к архиепископу, – возразил Ансельм. – Деньги получить надо, а все остальное я могу узнать сам.

– Точно, – поддержал его Пьер. – Я тоже сходить… схожу на рынок и поспрашивать…

– У торговца скотом, – кивнул итальянец. Брат Петр вновь смутился и принялся сосредоточенно приглаживать свою отросшую за последние недели рыжеватую шевелюру.

– Итак, идем к архиепископу, – заключил я. – Отец Сугерий просит его в письме ознакомить нас с обстановкой в графстве. Округ Памье до недавнего времени считался спокойным, там даже катары никак себя не проявили.

– Так чего к архиепископу идти? – удивился простодушный Пьер. – Надо у этих катаров и спросить!

Я поглядел на брата Петра, после чего тот покраснел, затем начал бледнеть. Уже собираясь высказаться, я вдруг поймал себя на мысли, что нормандец в чем-то прав.

– Я бы не отказался, брат Петр. Но едва ли их вожди захотят со мной встретиться.

Нормандец при этих словах облегченно вздохнул, и его физиономия постепенно приобрела естественный цвет.

– Ну, а мы их попросить! – бодро заявил он и погладил свой «посох».

…Это незатейливое изделие уже сослужило нам неплохую службу. На дороге из Везеле в Ла Шарите к повозке, на которой мы ехали, подошли четверо мрачного вида оборванцев, поджидавших своего часа в дорожной канаве. Хозяин повозки уже собирался убегать в лес, спасая свое бренное тело, но брат Петр достал «посох» и несколько раз покрутил им над головой. Этого хватило – поднялся ветер, мгновенно сдувший незваных гостей с дороги…

– Отец Гильом, вы в самом деле хотите поговорить с руководством катаров? – негромко поинтересовался Ансельм. Спрашивал он столь серьезным тоном, что я невольно помедлил, стараясь правильно подобрать слова.

– Пожалуй, да. Я уверен, что катары – не разбойники и не убийцы. Они не захотят, чтобы в округе Памье и во всей Окситании запылали костры. Но едва ли они пожелают говорить с посланцем кардинала Орсини…

2

Архиепископский дворец находился на главной площади Тулузы, буквально кишевшей разнообразной публикой. Монсеньор Рене еще не принимал, и двери его обиталища оказались запертыми. Довольно быстро я выяснил, что желающих попасть туда немало и мне придется ждать своей очереди до вечера, если не до завтрашнего утра. Конечно, со мной был пергаментный свиток, открывавший любые двери, но я не спешил показывать документ, врученный Его Высокопреосвященством. Дабы братья Петр и Ансельм не изнывали от скуки, я отправил их прогуляться, посоветовав зайти в знаменитый собор Святого Константа, известный своими прекрасными мраморными статуями. Пьер охотно согласился, но направился почему-то в сторону рынка. Куда пошел брат Ансельм, я так и не сумел заметить – парень мгновенно растворился в шумной толпе.

Время шло медленно. Я держался поближе ко входу во дворец, прислушиваясь к певучей окситанской речи. Иногда так можно узнать немало любопытного, но на этот раз мне не повезло. Те, кто ожидал приема у монсеньора Рене, толковали о разных мелких делишках, а также о том, сколько придется заплатить секретарю за встречу с Его Преосвященством. Как я понял, в последнее время цены выросли. Слушать такое неприятно, но в этом отношении секретарь архиепископа поступает вполне в духе традиции, и хорошо, если берет лишь за прием, а не за что-то более существенное. В общем, становилось скучно, и я начал жалеть, что отослал молодых людей. Самое время проверить, как они усвоили очередную главу из «Светильника»…

Внезапно толпа зашумела. Вдалеке послышался резкий звук охотничьего рога. Застучали копыта, люди начали быстро подаваться в стороны, освобождая проход. Над толпой мелькнули перья – несколько всадников рысью мчали к ступеням дворца. Меня оттеснили в сторону, я смог заметить лишь цветные шапки и загорелые бородатые лица.

По толпе прошелестел вздох удивления, затем посыпались громкие фразы на «ланг д’ок». Уже через минуту я понял, что всадники в шапках – ловчие графа Тулузского, которые привезли от Его Светлости подарок Его Преосвященству. Еще через минуту я узнал причину всеобщего любопытства. Подарок оказался необычным – здоровенный волк, которого охотники изловили живьем и теперь волокли на цепях пред светлы очи монсеньора Рене. В последние недели, несмотря на то, что стояло лето, окрестные волки изрядно обнаглели, и охотничий успех графа вызвал всеобщий энтузиазм.

Поскольку иных развлечений не намечалось, я, ведомый греховным любопытством, принялся пробираться поближе, дабы взглянуть на трофей. В нашей Оверни полно серых разбойников, и мой отец неоднократно брал меня на охоту. Одну волчью шкуру – огромную, необычного черного цвета – я захватил с собой в Палестину, а после подарил атабеку Имадеддину, чем вызвал у него настоящий восторг. Атабек – заядлый охотник, но черные волки водятся только в Оверни.

Пробираться через толпу пришлось долго, но наконец я оказался во втором ряду и осторожно заглянул через плечо здоровенного верзилы, что-то громко говорившего своему соседу. Кажется, он жаловался на все тех же волков, утащивших прошлой зимой его овец.

Вначале я заметил всадников. Их было четверо, они красовались на своих крепких жеребцах, переговариваясь с толпой. Ловчие расположились квадратом, к центру которого вели тонкие железные цепи. Очевидно, там и находился пленник. Я вытянул шею, привстал на цыпочки – и отшатнулся.

Это был не волк. То, что стояло на четвереньках в железном ошейнике, к которому тянулись цепи, выглядело страшно, жутко – но это существо никогда не было зверем. Спутанные волосы, разорванная ударами бича кожа, безумный взгляд остановившихся глаз, пена на искусанных губах… Человек! Вернее, это существо когда-то было человеком. Теперь «это», чему я не мог подобрать имени, стояло на четвереньках и тихо выло, поматывая головой. Я заметил на глазах у несчастного слезы, но не слезы боли или обиды – так мог плакать только безумец…

Я перекрестился, провел ладонью по лицу и вновь взглянул. Нет, не привиделось. «Это» стояло совсем близко, и я заметил на его шее почти скрытый длинными спутанными волосами нательный крест.

Толпа вокруг шумела, меня несколько раз крепко пихнули желающие протиснуться поближе, но я не реагировал, пытаясь понять, что происходит. Кто-то безумен – или я, или все окружающие. Я вижу несчастного в ошейнике, они…

– Простите, добрый человек, – я наконец-то обрел дар речи и тронул за плечо стоявшего передо мной верзилу.

– Чего? – буркнул он весьма недружелюбно, обернулся – и тут заметил мою ризу. – Простите, отец…

– У вас часто встречаются такие… звери?..

– А? – парень мгновенье раздумывал. – А чего! Они того… И встречаются. Вот давеча…

Он повернулся в сторону всадников и внезапно замер. Я услыхал сдавленное: «А-а-а-а…»

– Что случилось?.. – начал я, но верзила тыкнул рукой вперед и выдохнул:

– Кровь Христова! Оборотень!

Я вздрогнул, но тут же почувствовал нечто похожее на облегчение. Я не сошел с ума. Во всяком случае, не я один. Я убрал руку с плеча верзилы, собираясь вновь перекреститься, как вдруг тот отшатнулся, чуть не сбив меня с ног:

– Волк! Снова волк! Святой отец, защитите!

Я положил руку ему на плечо, надеясь успокоить, но детина уже орал:

– Снова оборотень! Кровь Христова! Оборотень!

И тут я начал что-то понимать. Я вижу человека, остальные – волка. Но как только я касаюсь кого-то…

На всякий случай я отодвинулся подальше, оставив очумевшего верзилу объясняться с ничего не понимающими соседями. Оборотень? Конечно, приходилось слыхать о таком – подобные сказки вам расскажут в любой деревне, но увидеть своими глазами!.. Но тут же я вспомнил – крестик! Даже отец Петр Ломбардский никогда не поверит в оборотня с крестом на груди!

Я беспомощно оглянулся, проклиная себя за то, что отпустил Пьера и особенно Ансельма. Хладнокровие этого паренька пришлось бы очень к месту. Толпа продолжала шуметь, и я понял, что меня попросту не услышат. Да и что я смогу сделать? Подходить к каждому, объяснять, класть руки на плечо?

Мелькнула мысль немедленно идти к архиепископу. Я уже начал пробираться через толпу, нащупывая под ризой свиток, открывающий все двери, но вовремя остановился. «Волка» прислали в подарок – в подарок монсеньору Рене. И прислал Его Светлость – власть светская власти духовной…

Я вновь оглянулся, надеясь, что кто-то из моих ребят уже возвращается, и тут взгляд зацепился за знакомый белый цвет. Белая риза! Я сделал шаг вперед и понял: это не Ансельм, не Пьер – незнакомый монах, уже пожилой, с большим наперсным крестом на груди. Подумав несколько мгновений, я решился и поспешил к нему:

– Приветствую тебя, брат!..

Он тоже заметил меня. У монаха оказался типичный окситанский выговор и характерное для южан «ты» – так они обращаются даже к епископам.

– Рад вас видеть, – я замешкался, подбирая слова на «ланг д’ок». – Я – брат Гильом из Сен-Дени.

– Брат Джауфре… Что-то случилось?

– Мне… – на миг я вновь ощутил неуверенность. – Мне нужна ваша помощь. Вы здешний, брат Джауфре?

– Да, – в голосе окситанца звучало удивление. – Я из монастыря Святого Креста.

Я кивнул – обитель Святого Креста находилась в самом городе.

– Извините, брат Джауфре, вы… Вас здесь знают?

Он улыбнулся:

– Я лишь смиренный раб Божий, как и все мы… Но, надеюсь, кое-кому известен. Я приор нашей обители.

Я скользнул взглядом по наперсному кресту и обругал себя за недогадливость.

– Извините, отче… Наверное, только вы можете мне помочь. Прошу вас, пойдемте…

Окситанец кивнул и, ничего не спрашивая, направился вслед за мною к архиепископским дверям. Перед нами расступались, некоторые склоняли головы, и я понял, что приора Джауфре здесь действительно знают.

Знакомого верзилы на месте не оказалось – вероятно, вид «оборотня» подействовал на него излишне сильно. Нас пропустили в первый ряд. Я быстро взглянул вперед – нет, мне не привиделось. Несчастный был на месте, но уже не стоял, а лежал на мостовой. Нательный крестик валялся в пыли, чуть прикрытый распущенными волосами. По избитому телу пробегала дрожь, в тихом вое слышались какие-то непонятные, странные слова.

– Вы… Отче, вы видите этого волка?

Наверное, мой вопрос прозвучал необычно, поскольку брат Джауфре несколько раз внимательно поглядел на охотничью добычу графа, прежде чем утвердительно кивнуть.

– А теперь… Да поможет нам Святой Бенедикт!

Я легко коснулся его плеча. Послышался сдавленный вздох, рука окситанца дернулась ко лбу, глаза блеснули.

– Вы видите? Вы видите, отче?

– О, Господи… Фирмен Мори!

Я отнял руку, и перст брата Джауфре застыл у груди. Тонкие губы сжались и побелели.

– Волк… Брат Гильом, что это значит?

Я вновь коснулся его плеча.

– Я увидел… Если я дотронусь до вас, вы тоже можете увидеть… Фирмен Мори – кто это?

Окситанец минуту помолчал, затем рука вновь поднялась в крестном знамении. Наконец губы дрогнули:

– Фирмен Мори, сын городского старшины… Он давно в ссоре с Его Преосвященством. Тот обвинил его в ереси, а Фирмен заявил, что монсеньор требовал от него мзды, дабы замять дело. Неделю назад этот юноша исчез, его до сих пор ищут…

– Нашли. – Я отпустил его плечо, и брат Джауфре медленно закрыл глаза.

– Спасибо вам, брат Гильом… Говорят, в любом городе всегда найдется несколько праведников. Но в Тулузе их, похоже, не осталось, и хвала Господу, что вы покинули стены Сен-Дени.

– Но что делать? – поторопил я. – Сейчас этого несчастного отведут в зверинец.

– Не отведут. – Глаза окситанца были вновь открыты, во взгляде блеснула сила и уверенность. Рука неторопливо сняла с шеи наперсный крест.

– Брат Гильом, будьте рядом…

Я кивнул, пытаясь догадаться, что он задумал. Брат Джауфре мгновенье помедлил, затем шагнул вперед, поднимая крест.

– Дети мои!

Голос прозвучал неожиданно громко, и на мгновенье настала мертвая тишина. Окситанец обвел взглядом толпу и уверенно продолжил:

– Дети мои! Я – смиренный брат Джауфре из обители Святого Креста За Стенами. Вы узнаете меня?

Толпа зашумела, люди удивленно переглядывались.

– Отец приор! Отец приор! Приор из Святого Креста!

Окситанец удовлетворенно улыбнулся, но тут же лицо его вновь стало суровым.

– Дети мои! Слушайте меня и делайте, как я велю! Положите руки на плечи друг другу или возьмитесь за руки…

Я начал понимать. Тулузцы, не подозревавшие ни о чем, стали удивленно переглядываться, послышались смешки, но авторитет приора из обители Святого Креста был велик – люди повиновались. Через минуту толпа стала походить на танцоров, готовых начать весенний хоровод. Наверное, эта мысль пришла в голову не только мне.

– Отец приор! – крикнул кто-то. – Музыкантов звать?

– Музыкантов! – послышался хохот. – Спляшем волчью пляску!

– Не спешите! – брат Джауфре взмахнул крестом. – Не время для плясок! Дети мои, взгляните на того, кого вы считаете зверем!

Окситанец взял за руку стоявшего рядом с ним горожанина, а я, окончательно сообразив, что он задумал, коснулся его плеча. Теперь оставалось узнать, не ошибся ли я и не ошибся ли он. Несколько мгновений стояла мертвая тишина, и вдруг послышался сдавленный женский крик. Еще миг – и всеобщий вопль покрыл все вокруг:

– Оборотень! Оборотень! Святой Альбин, спаси нас! Оборотень!

Кто-то бросился назад, упал, над ним колыхнулась толпа.

– Стойте! – Брат Джауфре вновь поднял вверх крест, и люди мгновенно стихли. – Свершилось злое дело! Вы узнаете Фирмена Мори, сына досточтимого Барнабе Мори?

– Да! Да! – эхом откликнулись люди. – Фирмен Мори! Проклятый оборотень! Оборотень!

– У него на шее крест! – крикнул окситанец, и голоса недоуменно стихли. Ловчие, непонимающе глядевшие на толпу, слезли с коней и, сообразив, в чем дело, тоже взялись за руки. Через мгновенье один из них, самый молодой, закрыл глаза руками и с криком упал на мостовую.

– Мы отведем несчастного в монастырь, – продолжал брат Джауфре. – Наши братья смогут ему помочь и провести экзорцизм, дабы вернуть ему людской облик. А потом мы накажем виновных!

– Вот они! Вот они! Колдуны!

Вокруг испуганных ловчих сомкнулась живая стена, но резкий крик монаха остановил самосуд.

– Не карайте слуг! Они не ведали, что творили! Делайте так, как я велю. Пусть они сами отведут несчастного в обитель!

Толпа подчинилась. Охотники, испуганно переглядываясь, взялись за цепи. Старший – пожилой ловчий в богатом кафтане, снял шапку:

– Святой отец! Добрые люди! Не вините нас, ибо этот оборотень не только видом волк, но и вел себя по-волчьи. На наших глазах вцепился он в горло коня и разорвал руку молодому Альберту, пажу Его Светлости…

– Свершилось злое дело! – повторил брат Джауфре. – Святая Церковь накажет виновных и поможет тем, кто пострадал!

– Слава отцу Джауфре! – крикнул кто-то. – Чудо! Он совершил чудо! В монастырь! В монастырь!

– Дети мои! – воззвал окситанец, но толпа уже валила с площади, окружая ловчих, волочивших на цепи несчастного «волка». Брат Джауфре повернулся ко мне:

– Извините этих людей, брат! Как только мы придем в монастырь, я привселюдно объявлю о том, кто спас беднягу. Вы действительно совершили чудо!

Я хотел ответить, но в висках шумело, и все вокруг начало казаться чем-то нереальным, происходящим не со мной. Я не совершал чуда, это неправда!

– Отче! – наконец выговорил я. – Во имя Святого Бенедикта, никому не говорите обо мне! Пусть слава достанется Святой Церкви и вашей обители.

– Но почему? – брови окситанца удивленно взлетели вверх. – Ваш подвиг прославит Сен-Дени…

– Нет! – сознание уже работало, и я знал, что надо делать. – Никто не должен знать, что меня видели в Тулузе, брат Джауфре. Никто! Молчите обо мне во имя славы нашего ордена и… – я перевел дух, – безопасности Королевства Французского!

Глаза окситанца потемнели, он на мгновенье задумался.

– Да будет так, брат мой. Но знайте – наша обитель и я, грешный, всегда готовы помочь.

Я хотел поблагодарить, но окситанец уже смешался с толпой, покидавшей площадь. Я вытер со лба холодный пот. Надо успокоиться. Еще ничего не кончилось, все только начинается…

– Отец Гильом! – Пьер спешил ко мне сквозь поредевшую толпу, сжимая в одной руке «посох», а в другой – надкушенный калач. – Отец Гильом, что тут происходить?

– Происходит, – привычно поправил я. – Ничего не происходит, брат Петр. Волка привезли, вот люди и собрались.

– А-а-а!– задумался парень. – А кричали: оборотень!

– Оборотней не бывает, – вздохнул я. – А где брат Ансельм?

– Тут! – итальянец появился, словно из-под земли, тоже с калачом в руке.

– Мир вам, братья! – Пора было перехватывать инициативу. – А с чем это у вас калачи? Не с мясом ли?

– Э-э-э-э, – в один голос протянули молодые люди. Я многозначительно кашлянул и, взяв их под локотки, отвел в сторону. Здесь народу было поменьше, и нам никто не мог помешать. Пока мы шли, калачи умудрились каким-то образом исчезнуть, оставив меня без того, что в Кодексе Юстиниана называется «корпусом улик».

– Ну, брат Петр, – начал я, сделав вид, что ничего не заметил, – видели ли вы скульптуры в храме Святого Константа? Понравились ли они вам?

– Ум-м-м… – нормандец, судорожно проглотив последние остатки «корпуса улик», быстро вытер рукавом ризы лоснящиеся губы. – Скульптуры… Они понравились… Они красивые!

– Хорошо, – кивнул я, соображая, сколько «Верую» и «Радуйся» придется прочесть парню перед сном.

– Только я их не видел! – возопил Пьер. – Я не быть… не был в соборе! Я был на…

Слово «рынок» никак не вспоминалось, и нормандец наконец выдохнул:

– Торжище!

– «И войдя в храм, начал выгонять продающих в нем и покупающих, – бесстрастно прокомментировал Ансельм, – говоря им: написано: “Дом Мой есть дом молитвы…”»

– Брат Ансельм, – предостерегающе заметил я. – Я вас предупреждал: не судите! Ибо и у вас могу спросить, понравились ли вам изваяния в храме Святого Константа?

По лицу итальянца мелькнула пренебрежительная усмешка:

– По-моему, скульптор работал исключительно зубилом. Богоматерь слева от алтаря еще ничего, а вот Святого Петра он ваял, похоже, со своего соседа-мясника. Я уже не говорю о Святом Луке в нише справа…

Я вздохнул. Брат Ансельм неисправим, но в соборе явно побывал.

– Ладно, братья, – подытожил я. – Да воздается вам за грехи вольные и невольные, причем в ближайшее же время. Что слышали?

– Ну, это… – Пьер, видимо, окончательно успокоился. – Говорят, в Памье нечисть это… гулять. Разгуляться…

– Очень глубокое наблюдение, – согласился я. – А что еще?

– Ну, ловят этого… жинглера.

– Жонглера, брат Петр, – поправил Ансельм. – Какого-то Тино Миланца, который обокрал ризницу в соседней деревне. Только не ловят, а уже поймали. Ищут его дочку Анжелу…

– Знаю я этих жонглеров, – Пьер махнул ручищей. – Первые воры! Вот в нашу деревню пришел как-то раз один…

– Помолчи! – перебил разговорившегося нормандца Ансельм, и тот послушно умолк, не досказав своей поучительной истории.

Я уже давно заметил, что итальянец уверенно взял командный тон в разговорах с Пьером. А ведь добродушный северянин старше его лет на десять! Но в брате Петре до сих пор жив крестьянин, привыкший безропотно сносить обиды от господ. А вот брат Ансельм…

– Отец Гильом! – начал он, быстро оглянувшись, словно опасаясь неведомого соглядатая. – Арестованных из Памье в Тулузу не привозили. По слухам, монахини из Милана все еще гостят у епископа, а Жанна де Гарр…

– Первая? – уточнил я.

– Да. Она вернулась в Артигат.

– Так…

Происходящее начинало нравиться все меньше и меньше. В Памье и не думают подчиняться распоряжениям папского легата. А в самой Тулузе Его Светлость посылает монсеньеру Рене странные подарки…

– Идем в Памье, – решил я. – В Тулузу вернемся после, тогда и побеседуем с графом и Его Преосвященством. Будет о чем…

– Деньги у ломбардца, – напомнил Ансельм, но я покачал головой:

– Нет. Уходим сейчас. И держим языки за зубами.

Ансельм взглянул мне в глаза и кивнул. Мы поняли друг друга – у ломбардца трех братьев из Сен-Дени могут поджидать. Наверняка могут. Должны.

– Как же так, отец Гильом? – воззвал простодушный Пьер. – Без денег?

– Будем поститься, – усмехнулся я. – Калача вам должно хватить, брат Петр, минимум на неделю. А после перейдете на репу. Она в этих краях, говорят, очень вкусная.

– Надо достать чашу для подаяний, – деловито заметил Ансельм. – Брат Петр, вы умеете петь «Воскресшего Лазаря»?[19]

Нормандец окончательно сник. Я взял дорожный мешок и кивнул в сторону улицы, ведущей к городским воротам. Уже выходя с площади, мы услыхали громкий голос глашатая. Жители славного города Тулузы извещались о том, что властями духовными и светскими разыскивается Анжела Миланка, дочь жонглера Тино Миланца, обокравшая церковь Святого Фомы. За поимку означенной Анжелы полагалась награда в десять полновесных солидов с необрезанными краями, а также полное прощение грехов…

3

От Тулузы дорога вела на юг, вдоль берегов красавицы Гаронны до Бычьей Переправы, находившейся возле того места, где в Гаронну впадает Леза. Дальше начинались невысокие горы, за которыми и спрятался городишко Памье. Заблудиться сложно, но зато дороги, и без того разбитые, становились все хуже, чтобы у подножия гор исчезнуть, превратившись в тропинки, по которым с трудом мог пробраться мул с поклажей. Конечно, и тут можно путешествовать «стой-телегой», но я решил не рисковать. Лишний день в пути – не беда. Хуже, если остановишь не ту повозку. Наверное, бедолага Фирмен Мори пропал именно в этих местах…

Про то, что случилось на площади, я не стал рассказывать. Делать этого не стоило: брат Петр того и гляди испугается и пожалеет, что не купил предложенный ему талисман с лягушачьими лапками, а брат Ансельм, конечно, попросит пояснений. С этим было туго. Конечно, помрачить разум жителей славного города Тулузы возможно, но, выходит, монах из Сен-Дени оказался недоступным для колдовских чар? Нет, ерунда! Не праведнее же я брата Джауфре! Но все же я увидел, а он – нет…

Оставалось уповать на то, что братья из обители Святого Креста разберутся в этом деле без меня, и думать о ближайшем будущем. В Памье нам не будут рады. Более того, кое-кто вовсе не огорчится, если трое братьев-бенедиктинцев так и не доберутся туда…

У переправы скопились полдюжины повозок, возле которых разлеглись на траве крестьяне-возчики. Кое-кто уже дремал, остальные лениво переговаривались, поругивая паромщика, который отсутствовал уже третий час. Похоже, в этих местах никуда не спешили.

Ждать не хотелось, но и возмущаться не стоило. Я велел расположиться в сторонке и выдал каждому из братьев по ржаному сухарю, посоветовав запить водой из Гаронны. Брат Петр, тяжело вздохнув, принялся грызть сухарь, Ансельм усмехнулся и сунул его обратно в мешок. Я предостерегающе кашлянул:

– Брат Ансельм, прошу вас, отриньте гордыню!

– Вы имеете в виду сухарь, отец Гильом? – поинтересовался тот.

– Именно. Монах, как известно, обязан умерщвлять свою грешную плоть…

Ансельм ухмыльнулся самым наглым образом, и я решил заняться им всерьез:

– Брат мой, извлеките из вашей сумы труд Гонория Августодунского.

– Нет! – Парень побледнел. – Отец Гильом, только не это!

– Повинуйтесь, брат мой!

Ансельм судорожно вздохнул и подчинился. Брат Петр, решив, что его на этот раз миновала чаша сия, довольно ухмыльнулся и с хрустом разгрыз сухарь, но я поспешил вывести его из приятного заблуждения:

– Заканчивайте трапезу, брат Петр, и присоединяйтесь к нам… Итак, брат Ансельм, посмотрим, как вы усвоили четвертую главу этого достославного труда.

Ансельм затравленно взглянул на меня и зашуршал страницами. Я ждал.

– А теперь поясните, в каком обличье ангелы являются людям?

Послышался смешок Пьера, который явно недооценил ситуацию. Я немедленно повернулся:

– Вы желаете ответить, брат Петр?

Прошу вас. Бедняга застыл с открытым ртом, затем покорно вздохнул и начал:

– Они… которые ангелы суть… являются людям в человечье обличье…

– В человеческом обличье, – мягко поправил я. – А почему, брат Ансельм?

– Потому что так написал этот придурок Гонорий! – не выдержал тот. – На самом деле…

– Не тщитесь показать свою ученость, – вздохнул я, – ибо сказано: «блаженны нищие духом».

– И ничего не сказано! – Ансельм возбужденно вскочил и махнул рукой. – И вы туда же, отец Гильом! Вы же прекрасно знаете, что в Евангелии от Матфея это место неверно переведено из-за того, что Святой Иероним не удосужился как следует изучить койне. В подлиннике сказано: «блаженны добровольно нищие». А у Иеронима получается, что блаженны недоумки!

– Да ну? – поразился брат Петр, слабо знакомый с проблемами перевода Святого Письма.

– Так-так,– подзадорил я. – Между прочим, познание умножает скорбь… Так все-таки, брат Ансельм, почему ангелы являются людям в человеческом обличье? И, пожалуйста, ближе к тексту.

– Так – как – телесный – человек – не может – видеть – духов, – то – они – принимают – вид – воздушного – тела, – каковое – человек – может – видеть – и – слышать, – отчеканил Ансельм.

Я заглянул в книгу – текст был воспроизведен дословно.

– Отец Гильом! – Итальянец воздел длани к небу. – Помилуйте! Я понимаю, что у Гонория неплохая латынь, но объясните, почему нельзя было взять с собой что-нибудь менее…

– Благочестивое? – невинно поинтересовался я. – Все-то вам Аристотеля читать, брат Ансельм! А между прочим, Гонорий Августодунский – муж, известный своей праведной жизнью, и его книга нам, поверьте, очень пригодится в трудный час.

Гримаса, которую не преминул скорчить Ансельм, наглядно показывала, насколько он мне поверил.

– Хоть бы она полегче была, – буркнул он и, не выдержав, вытащил из мешка сухарь.

Спорить не приходилось. «Светильник» – книга, невеликая по объему, по странной фантазии переплетчика оказалась заключенной в деревянные створки, обшитые толстой кожей и запирающиеся на миниатюрный замок.

– К тому же, – добавил я, – книгу сию благословил лично отец Сугерий, дабы она помогала нам в пути. А посему…

Я оглянулся – Пьер, решив, что мы с Ансельмом вступили в долгий спор, блаженствовал на солнышке, надвинув на нос капюшон ризы.

– А посему, брат Петр, поведай нам, сколько Адам и Ева пребывали в раю?

– А?! – бедняга дернулся, из-под капюшона донесся тоскливый вздох. Я терпеливо ждал.

– Ад-дам и Ева… пребывать… пребывали в раю… Они… Семь часов!

– А почему?

Пьер застонал:

– П-потому, что медленно… немедленно… после…

– Потому что немедленно после того, как женщина была создана, она предала…

От неожиданности я вздрогнул и обернулся. Невысокий паренек в длинной, не по росту, бенедиктинской ризе умудрился незаметно подойти и теперь стоял рядом, сочувственно глядя на беднягу Пьера.

– …В третий час по своему сотворению мужчина дал имена животным, в шестой час только что созданная женщина вкусила от запретного плода и предложила его мужчине, который съел его из любви к ней, и вскоре, в девятом часу, Господь изгнал их из рая… Мир вам, братья! В нашей монастырской школе мы тоже учили латынь по «Светильнику». Я – брат Октавий из Неаполя.

– Мир вам, брат Октавий. – Я поспешил встать. – Мы – смиренные братья из Сен-Дени. Я, грешный, терзающий этих юношей, – их наставник, брат Гильом.

– Здравствуйте, отец Гильом.

«Отец» – обычная вежливость, которой часто пренебрегают молодые братья, особенно из дальних монастырей. Я почувствовал нечто вроде незаслуженной гордости.

– А это – достойные высокоученые братья Петр и Ансельм.

Пока наш гость обменивался любезностями с моими подопечными, я невольно присматривался к брату Октавию. Он был молод – пожалуй, еще моложе Ансельма, но наброшенный на голову глубокий капюшон не давал разглядеть лица. Разве что сразу запоминались глаза – большие, темные и очень выразительные – типичные для кастильца или итальянца. Полы длинной ризы волочились в пыли, ноги были босы, что меня несколько удивило – большинство братьев явно пренебрегают этой важной для монаха подробностью.

Между тем брат Октавий сообщил, что направляется в Фуа. Пьер уже растворил рот, дабы изложить цель нашего путешествия, но Ансельм вовремя толкнул его локтем и поспешно ввернул, что нам, вероятно, по дороге.

«Вероятно» оставляло возможность распрощаться с неожиданным спутником прямо у переправы. Но я не стал этого делать. Бенедиктинцы – дружная семья. Оставлять брата одного на пустынной дороге негоже.

– Мой аббат направил меня в монастырь Святого Евстафия, что неподалеку от Фуа, – пояснил брат Октавий. – Велено мне, грешному, удалиться из родной обители…

– И за что это тебя так? – сразу же посочувствовал добряк Пьер.

Брат Октавий вздохнул:

– Отец аббат рассудил, что я, грешный, не всегда смотрю туда, куда надлежит… И на тех, на кого надлежит. Увы, мои братья! Потому и велено идти мне всю дорогу босиком, с надвинутым капюшоном и вдобавок ничем не питаясь ниже хлеба, молока и овощей.

Нормандец хмыкнул – на этот раз понимающе, но сказать ничего не успел. Послышались возбужденные голоса – паромщик наконец-то появился, и ожидающие стали быстро собираться.

– Ну что ж, – решил я. – Да будет так. Поспешим, братья.

4

От переправы мы свернули направо и пошли по узкой пыльной дороге вдоль берега небольшой, но глубокой речки, которая чуть ниже по течению впадала в Гаронну. Речка называлась Арьеж и, если верить сообщению брата Умберто, славилась своими линями и окунями. Как-то так получилось, что Пьер вместе с нашим новым спутником оказались впереди, мы же с Ансельмом шли сзади. Я сразу же заметил, что итальянец стал неожиданно молчалив и задумчив.

– Отбрось грешные мысли, брат, – негромко посоветовал я. – Брат Октавий не похож на соглядатая.

Парень бросил на меня странный взгляд и вновь задумался.

– У него ни мешка, ни сумки, – наконец проговорил он.

Это я тоже заметил, но всякое бывает. Может, строгий аббат велел грешному брату Октавию питаться лишь доброхотными дарами?

– Я с ним поговорю, – решил Ансельм. – Только вы, отец Гильом, не вмешивайтесь.

Я вздохнул и укоризненно покачал головой:

– Брат Ансельм! Брат Ансельм! Вы столь молоды и уже столь недоверчивы! Ну, поступайте как знаете… Пока же не будем тратить время зря и побеседуем. Поскольку «Светильник» трудно дается вам, побеседуем об «Ареопагитике». По-гречески, разумеется.

Темные глаза итальянца задорно блеснули – Ансельм принял вызов.

Дорога, которой мы шли, была совершенно пустынной. Как я понял, местные жители чаще добирались в Памье вдоль берега Лезы, которая текла немного западнее почти параллельно Арьежу, отделенная от него невысоким горным хребтом. Но та дорога вела через несколько деревень, а заходить туда не хотелось. Наш визит в Памье должен стать сюрпризом, поэтому я даже радовался, что по дороге не встречаются путники, а ночевать придется под открытым небом. Главное – не заснуть сладко, а пробудиться живым.

Когда начало темнеть, мы поднялись чуть выше по склону подступавшей к самой дороге горы и разложили костер. Ансельм был по-прежнему молчалив, а Пьер и наш новый спутник продолжали беседу, начатую в пути. Как выяснилось, речь шла об обучении латыни.

– Нам легче, – пояснил брат Октавий. – Я рассказывал брату Петру, что наш язык «си»[20] очень близок к латинскому и будущему священнику достаточно заучить десятка два слов для мессы. Кроме того, совсем не обязательно зубрить латынь по «Светильнику» или «Деяниям»…

Я кивнул.

– По-моему, наш брат Ансельм думает сходно. Он тоже не желает читать «Светильник», зато заставляет брата Петра запоминать недостойные вирши.

Ансельм никак не отреагировал на эти слова, Пьер смутился, а брат Октавий, похоже, был весьма удивлен.

– Но это – обычный способ, отец Гильом! Конечно, вирши, то есть стихи, должны быть достойными. Хотя бы Овидий…

– Овидий хуже запоминается, – равнодушно бросил итальянец. – Нынешняя поэзия основана на рифме, да и содержание ее может заинтересовать обучаемого.

– Это про пастушку и школяра? – не выдержал я. – Или про игру в зернь?

Ансельм пожал плечами:

– Можно что-нибудь более благочестивое. Про город Рим, например. Знаете такой вирш, отец Гильом?

Я догадался, что он имеет в виду, но помешать не успел. Ансельм подмигнул Пьеру и негромко начал:

– «Рим и всех и каждого грабит безобразно; пресвятая курия – это рынок грязный! Там права сенаторов продают открыто, там всего добьешься ты при мошне набитой…»

– Брат Ансельм! – Я предостерегающе поднял руку, но он лишь усмехнулся:

– «Лишь подарком вскроется путь твоим прошеньям. Если хочешь действовать – действуй подношением. В этом наступление, в этом оборона. Деньги ведь речистее даже Цицерона…»

– И эти дикие варварские рифмы, – не выдержал я, – вы, брат Ансельм, решаетесь произнести вслух! Это вы называете поэзией?

– Нет, это я называю Римом! – отрезал итальянец, и я понял, что лучше не усугублять. Ибо далее в этом известном мне стихотворении шла речь о самом Его Святейшестве.

– Слышь, брат Октавий, – Пьер внезапно пришел мне на помощь. – Ты лучше расскажи, как там у вас в Неаполе? Строго?

– Не «слышь», а «слушай», – вмешался я, довольный, что спор о современной поэзии закончен. – А еще лучше – «скажи».

– Мы тоже говорим «слушай», – заступился брат Октавий. – Порядки у нас строги, брат Петр. Слыхал я, что в Королевстве Французском такие строгости есть только в славном Клерво у отца Бернара.

– В самом деле? – заинтересовался Ансельм. – Это в Неаполе-то? В обители Святого Роха? Да быть не может!

– Истинно так, брат Ансельм, – вздохнул наш спутник.

– У отца Джеронимо? – Итальянец развел руками. – Ну, удивили, брат Октавий! Или отец Джеронимо уже не аббат в обители Святого Роха?

Октавий принялся рассказывать о строгостях этой славной обители, а я стал внимательно наблюдать за ним, а заодно и за Ансельмом. Ибо если брат Октавий удивил его, то сам брат Ансельм удивил меня еще больше. Хотя бы тем, что впервые за все наше знакомство заговорил на «ланго си». Вскоре и наш спутник перешел на этот красивый язык, и я начал терять нить их оживленной беседы. Впрочем, она меня уже не очень интересовала. Появилось нечто сразу же сделавшее нюансы жизни братьев-бенедиктинцев в далеком Неаполе не столь существенными.

…Ночью, когда возле погасшего костра слышался мощный храп брата Петра, я неслышно встал и подошел к Ансельму. Тот тоже не спал и тут же вскочил.

Я бросил беглый взгляд на брата Октавия, мирно почивавшего, уткнувшись головой в мощное плечо нормандца, и поманил Ансельма в сторону. Мы отошли на край поляны.

– Что не дает вам заснуть, любезный брат? – поинтересовался я. – Не ваши ли филологические штудии?

Ансельм хмыкнул:

– Не надо быть филологом, чтобы понять: брат Октавий говорит, как северянин. В Неаполе «ланго си» совсем другой.

– И там нет никакой обители Святого Роха, – усмехнулся я.

– Равно как и строгого аббата Джеронимо. И вообще, отец Гильом, этот брат Октавий… По-моему, он ни одного дня не был бенедиктинцем.

– Она, – негромко уточнил я.

Итальянец замер, а затем согнулся, задыхаясь от хохота. Вперемежку с приступами смеха слышалось нечто напоминающее выражения, однажды употребленные в моем присутствии Его Высокопреосвященством кардиналом Орсини. Я покачал головой.

– Брат Ансельм! Брат Ансельм! Над кем вы смеетесь?

– Над тремя лопоухими из Сен-Дени! Ну, надо же!

– Ну, не такие мы лопоухие… Кстати, достойный брат Октавий говорит как северянин? В Милане говорят так же?

– В Милане? – Ансельм мгновенье раздумывал, а затем присвистнул: – В Милане? Тино Миланец, жонглер! И его дочь!..

– …которую разыскивают по всему графству Тулузскому. И что мы будем делать, брат Ансельм? Как мы поступим с грешной рабой Божьей Анжелой?

Ансельм пожал плечами. Похоже, этот вопрос был ему малоприятен. Мне, признаться, тоже.

– Она воровка, – напомнил я. – К тому же обокрала храм.

– Велика беда! – пробормотал итальянец. – Подумаешь!..

Я хотел было достойно высказаться по этому поводу, но вспомнил о подарке, который Его Светлость прислал монсеньору Рене. Да, ризница деревенского храма по сравнению с этим – мелочь.

– Пошли, – решил я, – поговорим. Наш спутник спал чутко. Как только Ансельм легко коснулся руки «собрата» из Неаполя, тот – точнее, та – мгновенно открыла глаза.

– Брат Октавий! – негромко позвал я, стараясь не разбудить Пьера. – Надо поговорить.

В темных глазах на миг блеснул испуг, но затем «брат Октавий» спокойно встал и, надвинув поглубже капюшон, проследовал за нами к краю поляны. Ансельм предусмотрительно держался сбоку, загораживая. путь к бегству. Впрочем, «собрат» и не собирался бежать. Мы присели на траву, и я, оглянувшись на храпящего нормандца, начал:

– Брат Октавий! Как говорится, трое составляют коллегию. Мы с братом Ансельмом никак не смогли прийти к единому мнению по одному важному вопросу, а посему решились потревожить вас. Вопрос чисто теоретический, можно сказать, догматический. Мы рассчитываем на те глубокие знания, которые вы, мой брат, приобрели в обители Святого Роха под эгидой достойного аббата Джеронимо.

Последовал кивок – «брат Октавий» оставался невозмутим.

– Представим себе совершенно невероятную ситуацию. Трое братьев мирно путешествуют по своим делам и внезапно встречают на своем пути великую грешницу, которую разыскивают власти предержащие… Ну, скажем, некую Анжелу, дочь жонглера Тино Миланца. Как поступить им? Они – не судьи и не стражники, но не хотят нарушать закон и укрывать преступницу. С другой стороны, им не будет приятно, когда оную грешницу будут публично бичевать на главной площади Тулузы, а затем заклеймят и отправят в подземелье до конца дней.

– Это сложный вопрос, – мне показалось, что «брат Октавий» горько усмехнулся. – Может, эти трое братьев захотят получить выкуп от грешницы? Деньги… или еще что-то – что обычно надо честным братьям от грешниц.

Я невольно вздрогнул – в ее голосе была не ирония, а неприкрытая ненависть. Мы с братом Ансельмом переглянулись.

– Мы говорим совсем о других братьях, – спокойно заметил я. – Эти три брата просто попали в затруднительное положение. И, брат наш во Христе Октавий, прошу вас, помните, не судите, да не судимы будете.

– Тогда, может, и этим братьям, прежде чем судить грешницу, стоит узнать, действительно ли она столь грешна, – «брат Октавий» отвернулся, и мы услыхали легкий смешок. – Брат Ансельм, вы думаете, что сможете преградить мне путь в лес?

– Нет… – медленно ответил итальянец, и я поразился серьезности его тона. – Наверное, нет. Я давал обет и не прикоснусь к женщине.

Он встал и, отойдя в сторону, вновь опустился на траву, демонстративно отвернувшись. Та, что называла себя «братом Октавием», вздохнула и сбросила с головы капюшон. Я опустил глаза – сработала многолетняя привычка.

– И вы тоже столь лицемерны, отец Гильом? – девушка рассмеялась. – До чего же вы все ханжи! Весь вечер вы оба пялились на меня… А еще смеете в своих проповедях вспоминать слова Христа о лицемерах! Просите не судить, а сами поверили, что я воровка.

– Вас, дочь моя, обвиняет власть светская и власть церковная. – Я пожал плечами. – К сожалению, порой приходится доказывать не только вину, но и невиновность.

Она задумалась – всего на миг, затем резко тряхнула головой.

– Эти собаки схватили отца, – в голосе девушки вновь звенела ненависть. – Вся Ломбардия знает, что Тино-жонглер не возьмет и чужого сухаря – даже если будет голодать не он, а я! Кому нужно их поганое золото?.. Раньше нам запрещали выступать, а теперь ваши божьи дудки…

Не договорив, она резко встала. Я не двинулся с места, думая, что еще несколько лет назад скорее всего поверил бы этой девушке. Увы, жизнь приучила к другому.

– Давайте разберемся, – предложил я, сообразив, что убегать она не собирается. – Допустим, вы не грабили ризницу…

– Допустим? – ее голос дрогнул от возмущения.

– Допустим, – невозмутимо продолжал я. – Брат Ансельм, вы недавно штудировали «Логику» великого Аристотеля. Что вам подсказывает воображение? Из-за чего это власти графства Тулузского ополчились на жонглера Тино Миланца?

– Для того, чтобы расправиться с нами и не дать другим жонглерам выступать в Тулузе, – прервала меня Анжела.

Ансельм помолчал, затем, не оборачиваясь, пожал плечами:

– Едва ли. Зачем такие сложности? В Лиможе епископ просто пригрозил отлучением всем, кто ходит на представления. Значит, дело в другом. Первое: отвести внимание от истинных преступников. Второе и самое вероятное: они виноваты в чем-то другом.

– Конечно! – девушка зло засмеялась. – Для вас, отец Ансельм, любой жонглер – преступник!

«Отец Ансельм» в ее исполнении прозвучало бесподобно. Итальянец оставался невозмутим.

– Отец Гильом, если упомянутый Тино и его дочь просто приехали в Тулузу, чтобы выступать на рыночной площади, почему упомянутая Анжела бежит не в Италию, а в графство Фуа?

«Упомянутая Анжела» – маленькая месть за «отца Ансельма». Впрочем, парень рассуждал вполне в духе «Логики» и даже в полном соответствии с уставом ордена Святого Бенедикта, обращаясь не к девушке, а ко мне. И тут я заметил, что Анжела растерялась.

– Но в Фуа девицу Анжелу наверняка уже ждут, – невозмутимо продолжал Ансельм. – Значит, оная Анжела идет не в Фуа, а в другое место, дабы найти там защиту, естественно, не у властей, а у кого-то из сеньоров.

А единственное такое место – округ Памье.

Вначале я не очень поверил – слишком много в рассуждениях итальянца было натяжек. Но девушка молчала, и я вдруг понял, что Ансельм в чем-то прав.

– Идти одной по дороге опасно, а посему оная Анжела достает ризу бенедиктинца и пытается пристать к трем смиренным братьям, дабы в их компании пробраться к цели, – закончил Ансельм. – Отец Гильом, как вам мои силлогизмы?

Я не ответил, украдкой взглянув на «оную Анжелу».

Девушка несколько мгновений молчала, а затем вздохнула и вновь опустилась на траву.

– Ты догадлив, юный попик! – теперь ее голос звенел горечью. – Только мы с отцом – не воры и не разбойники. Отца просили выполнить одно поручение. Передать… Впрочем, это не важно. Только в округе Памье могут защитить меня и помочь отцу. Я бежала, но возле Тулузы меня чуть не схватили.

О чем-то подобном я уже догадывался. Хотя я старался, как и велит устав, не разглядывать ее лицо, но сразу же заметил глубокую царапину на щеке и внушительный синяк под глазом.

– Эти трое ублюдков думали, что легко справятся со мной… Я убежала, но поняла, что одной идти нельзя. Я украла ризу…

Последняя фраза была произнесена с явным вызовом, но ни я, ни Ансельм не отреагировали.

– Да, я ее украла, и это первая кража в моей жизни. На дорогах сейчас опасно, объявились какие-то разбойники… У переправы я испугалась, увидев вас, но решила подойти первой. Когда-то я изображала монаха в одной жесте[21] – и вот решила попробовать вновь.

– Закончим наш теоретический спор. – Я встал. – Брат Октавий, никто не помешает нам добраться до Памье, и да послужит риза нам общей защитой. Однако же, брат Октавий, возбраняю вам на дальнейшее общаться с братом Петром, дабы не искушать его без нужды.

Девушка рассмеялась:

– Это понимать как комплимент, отец Гильом? Или это ваша обычная шутка?

– Обычная шутка? – Я развел руками. – Брат Ансельм, разве я когда-нибудь шучу?

Ансельм не ответил, но до меня донеслось нечто вроде ироничного покашливания.

– А ты, Ансельм… простите, отец Ансельм. – Анжела вновь рассмеялась, но смех был полон злости. – Почему ты не хочешь взглянуть на меня? Тебе страшно? Или… противно?

Ее волосы, когда-то наверняка спускавшиеся ниже плеч, как обычно носят за рекой По, теперь были коротко и грубо острижены. Странно, но это почти ее не портило.

Ансельм медленно повернулся и встал. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза.

– Вы очень красивы, донна, – негромко, но очень серьезно проговорил итальянец. – Кто скажет иное, поистине будет лжецом перед лицом Господа и людей. Однако у каждого свой обет. Ваш отец никогда не воровал. Я принял обет бенедиктинца и обязан его выполнять, иначе буду ничем не лучше вора. Прошу меня понять, дочь моя.

Да, мальчик иногда умеет говорить убедительно. Анжела помолчала, затем опустила голову и тихо проговорила: «Простите, отец…»

Ансельм кивнул и направился к погасшему костру, даже не оглянувшись.

– Я его обидела? – Анжела вздохнула. – Извините, отец Гильом, но я всегда считала, что монахи – обжоры, распутники, ханжи…

– …И лицемеры, – кивнул я. – А монахи считают жонглеров ворами, разбойниками и еретиками. Да простится нам всем… Пора спать, брат Октавий.

…Я долго не мог заснуть – быть может, мешал мощный храп Пьера, беззаботно видевшего седьмой сон. Оглянувшись, я заметил, что Ансельм тоже не спит.

– Брат Ансельм, – шепотом позвал я. – Что вас тревожит? Вы считаете, что мы поступили не так, как должно?

– Нет, – немного помолчав, ответил он. – Меня тревожат совсем другие вещи.

– Какие?

– Сеньор д’Эконсбеф и пустая дорога.

5

Наутро мы продолжили путь, но уже в другом порядке. Брат Ансельм пристроился к Пьеру, дабы, как пояснил он, позаниматься с ним латынью. Я догадывался, что наивного нормандца будут обучать очередной песенке, но возражать не стал. Мы с «братом Октавием» шли сзади. Анжела пару раз пыталась заговорить, но я отвечал односложно, и в конце концов она замолчала, решив, вероятно, что я все-таки ханжа и лицемер.

Меня заботило другое. Наше путешествие начинало нравиться все меньше и меньше. Не надо читать «Логику» Стагирита[22], чтобы понять: в Памье происходит нечто очень серьезное, и мы – незваные гости, которым никто не будет рад. Ни епископ, ни сеньор, к которому вез послание жонглер Тино Миланец, ни все остальные. Ансельм прав – следовало опасаться сеньора д’Эконсбефа и пустых дорог. А дорога действительно была пуста.

После полудня мы свернули в невысокий горный лес. Дорога превратилась в широкую тропу, повеяло прохладой, и крики птиц внезапно стали казаться зловещими. На нашем пути мы уже много раз шли лесными тропами, и леса были погуще и повыше, но именно здесь я почувствовал давнее, уже забытое ощущение опасности. Похоже, все остальные ощущали что-то подобное. Я ничуть не удивился, когда на привале Пьер, казалось, безвозвратно нырнувший в омут спряжения неправильных глаголов, вдруг, хмуро оглянувшись, предложил надеть кольчуги. Я хотел возразить, но внезапно согласился.

…Кольчуги мы получили лично от отца Сугерия – новые, легкие, облегающие тело, как перчатка. Меня так и подмывало узнать, где их взял наш добрейший аббат. Слухи о том, что в подземельях Сен-Дени имеется настоящий арсенал, уже не казались мне невероятными. И то, иметь таких соседей, как граф де Корбей…

Анжела невозмутимо наблюдала, как мирные братья превращаются в слуг Церкви Воинствующей. Впрочем, кольчуги – полдела, а из прочего у нас имелись лишь посохи: поменьше и потоньше – у брата Ансельма и размером с оглоблю – у брата Петра. Для того чтобы пугнуть пару разбойников – в самый раз, но для чего-либо более серьезного – явно недостаточно. И тут я поймал себя на том, что вновь рассуждаю как воин. О чем это я? Мы – монахи, мы мирные братья из Сен-Дени…

Ночевать в лесу не хотелось, и мы продолжали путь, даже когда начало темнеть, надеясь выйти на открытое пространство. Но лес все тянулся, становясь гуще и непролазней. Тропинка сузилась, по ней стало трудно идти даже вдвоем. Поэтому, увидев небольшую поляну, я махнул рукой, велев остановиться на ночлег. Ансельм уже начал собирать хворост, но Пьер, став внезапно очень серьезным, жестом остановил его.

– Что с тобой, брат? – начал я, но нормандец приложил палец к губам.

– Т-с-с… Это… слышу… Ходить…

В подобных случаях Пьер редко ошибается. Я хотел было разрешить ему ввиду особых обстоятельств заговорить на «ланг д’уи», но нормандец все-таки не зря потратил время, штудируя «Светильник».

– Давно слышу… Сзади… Сбоку… Ходить… Много.

Ансельм прищурился и коснулся пояса. Я прикинул, что у него там может быть, с запоздалым сожалением подумав, что был слишком строг, разговаривая с ним об оружии. Или он все-таки меня не послушался?

Пьер крутанул головой и поднял с земли свой «посох». Ансельм последовал его примеру.

– Вы, отец Гильом, в центре стоять, – велел нормандец. – Мы – слева, справа, сзади.

Диспозиция была изложена не особо грамотно, но вполне понятно. Анжела чуть заметно пожала плечами, и в руках ее появился узкий стилет. Я вздохнул – на нее, как и на Ансельма, надежды мало.

Вечернюю тишину прорезал лихой переливчатый свист. В то же мгновенье послышался треск ломаемых веток, и со всех сторон на поляну вывалила толпа оборванных бородатых детин, сжимавших в руках внушительного вида дубины. Впрочем, у двоих или троих я заметил мечи. Вот это уже похуже.

Незваные гости на миг замешкались, глядя на ставших спина к спине мирных иноков. Затем послышался хохот, вперед выступил широкоплечий парень в новом, но явно с чужого плеча, кафтане и шапке с пером:

– Ну вы, толстобрюхие! Хватит нас смешить, а то мои мальчики уже едва на ногах стоят. Я – Роберто де Гарай, и этот лес – мой. Хотите жить – отдавайте золото!

Брат Петр недобро хмыкнул и качнул «посохом». Детина расхохотался:

– Вот так всегда! Вы – поганые святоши, готовы удавиться за жалкий медяк! Ну, да мы вас научим, что бедность есть благо. Кажется, так вы объясняете в своих проповедях?

Пока он болтал, я внимательно присматривался к одному из детин, который стоял всего в трех шагах. У него был меч – очень хороший меч. Тем временем Пьер не спеша поднял «посох» и крутанул его над головой. Над поляной пронесся ветер. Роберто де Гарай нахмурился:

– Ладно, хватит! Отдавайте золото, поганые попы! Не бойтесь, оно пойдет на богоугодное дело – мы раздадим его нищим и вдовам, которых вы ограбили.

– Мы согласны! Только не убивай нас, достославный де Гарай!

Ансельм быстро сунул мне в руку свой посох и, низко склонившись, шагнул вперед. Рука лежала на поясе.

– Вот так бы сразу! – де Гарай довольно хмыкнул и ударил себя кулачищем в грудь. – Я – благородный разбойник! Я защищаю народ от всякой знатной сволочи и от жадных попов. Я… Ладно, кидай кошель, поп!

Ансельм кивнул, и его рука на миг исчезла под ризой. В то же мгновенье Пьер оглянулся и шепнул: «Сейчас!»

Что значит «сейчас», я догадался сразу. Ансельм выпрямился, рука резко дернулась, и вокруг шеи благородного разбойника обвился тонкий кожаный ремень. Рывок – и де Гарай уже лежал на траве, а брат Ансельм стоял над ним, держа в руке кинжал – тот самый, с белокрылым аистом.

– Назад, сволочи! Иначе зарежу вашего вожака!

Над поляной вновь пронесся ветер – брат Петр сшиб с ног двух ближайших разбойников. Начало оказалось неплохим, и я покрепче сжал в руке посох. Детина, которого я облюбовал, успел поднять меч, но удар по запястью заставил его выронить оружие. Миг – и в моей руке оказалась еще теплая рукоять. Сердце дрогнуло – меч! Я поднырнул под взметнувшуюся над моей головой дубину и ударил что есть силы… плашмя. Следующий удар попал по чьей-то лапе, затем я взмахнул оружием над самой головой какого-то верзилы, заставляя его присесть, и тут же двинул его башмаком в зубы.

Над поляной стоял вопль. «Посох» брата Петра летал над головами – и по головам. Между тем брат Ансельм стоял над поверженным де Гараем, со свистом вращая в воздухе кнутом. Я заметил, что еще один разбойник с мечом подбирается к нему сбоку, и поспешил оказаться между ними. Меч у негодяя оказался подлиннее моего, но пользовался он им приблизительно так же, как дубиной. Увидев меня, он решил как следует размахнуться. Мысленно похвалив его за столь своевременное желание, я двумя быстрыми ударами – под коленку и по руке – заставил его с визгом покатиться по земле, выронив оружие, которым тут же завладел Ансельм.

Этого хватило. Разбойники с воплями разбежались, оставляя нам благородные трофеи – два меча, полдюжины дубин и своего храброго вожака. Кое-кому досталось крепче, им пришлось не убегать, а уползать, но преследовать мы никого не стали. Наконец шум стих, и я, тяжело вздохнув, бросил меч на землю.

– Брат Ансельм, положите оружие!

Итальянец сверкнул белоснежными зубами – похоже, схватка доставила ему немалое удовольствие – и с сожалением положил меч. Кинжал он умудрился спрятать еще раньше.

– Мир вам, братья. – Я оглядел поляну и удовлетворенно вздохнул. – Восславим Господа и Святого Бенедикта за то, что удержали наши грешные руки от убийства.

– Аминь! – Пьер отбросил ногой чью-то дубину. – А жидковаты тут они есть!

– Вы… не ранены, братья? – оглянулась Анжела, все это время неподвижно простоявшая на месте со своим игрушечным стилетом. – Я… я просто не успела… не успел…

– Да чего там, брат Октавий! – достойный брат Петр явно принял «не успела» за обычную оговорку, на которые и сам был мастер. – Всего и делов-то! И вы, отец Гильом, напрасно рисковать! Напрасно меч брать.

– Да, напрасно. – Я почувствовал страшную слабость. Двадцать лет я не держал в руках оружие и думал, что этого уже не случится никогда. Конечно, для Андре де Ту такая стычка – просто крысиная возня, разминка перед ужином, но для брата Гильома это слишком. Даже очень слишком…

– «И, сделав бич из веревок, выгнал из храма всех, – удовлетворенно проговорил Ансельм, сворачивая кнут, – и овец, и волов; и деньги у меновщиков рассыпал…»

– Брат Ансельм, – вздохнул я. – Нам нечем гордиться. Драка с мужичьем – не доблесть для бенедиктинца. К тому же вы все-таки взяли с собой кинжал.

– «…а столы их опрокинул…» Отец Гильом, вы справедливо осудили мое грешное пристрастие к оружию, но все-таки не запретили брать его.

Я вновь вздохнул. Паршивец точно уловил нюанс.

– Я отправлю вас к отцу Бернару, брат Ансельм. Он поставит вас главным чистильщиком корыт в свинарнике. В Клерво просто обожают молодых нахалов, начитавшихся Ареопагита.

– «И он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему», – невозмутимо отреагировал итальянец. – Интересно бы побеседовать с отцом Бернаром…

Я представил себе Ансельма пред светлыми очами гипсового истукана и хмыкнул. Между тем Пьер уже принялся как ни в чем не бывало собирать хворост.

– Они не вернутся, – походя заметил он, легко пнув нашего пленника башмаком. – Я знать этих мужиков! А хорошо вы, отец Гильом, мечом махать… махнуть… размахнуть…

При этом он вновь врезал благородному разбойнику между ребер. Послышался испуганный писк.

– Именно что «размахнуть», – я на миг забылся. – Брат Петр, чтобы работать мечом, нужно каждый день тренироваться – и побольше, чем мы молимся! Встать с рассветом, пробежаться, облиться водой – и за дело. Если бы на нас напали не эти обормоты, меня уложили бы с ходу… И не бейте пленного – это не полагается.

– Враги – это те, кто объявил нам войну или кому мы объявили войну по всем правилам и обычаям, – вставил Ансельм. – Остальные же суть воры и разбойники, на которых закон не распространяется. Так, кажется, в кодексе Феодосия?

– А может, отпустим его, братья? – внезапно предложила Анжела, молча слушавшая нашу беседу.

Пьер даже засопел от возмущения, но де Гарай, вдохновленный этим предложением, дернулся и приподнял голову – большее не позволяли сделать веревки, которыми опутал его Ансельм.

– Да, да! Отпустите меня, святые отцы! Не отдадите же вы меня стражникам. Это не по-христиански!

Ансельм скривился, но я был уже готов согласиться. В самом деле, не тащить же этого заступника вдов и сирот в Памье!

– Отпустите меня, святые отцы! Отпустите! Я прикажу своим парням никогда не трогать монахов из Сен-Дени…

– Что?! – мы с Ансельмом разом переглянулись. Болвана подвел язык – в его присутствии мы ни разу не упомянули наше аббатство.

– Сын мой, – вздохнул итальянец, подходя поближе к благородному разбойнику. – Исповедайся нам, отцам твоим духовным. Поведай, какая сволочь натравила тебя на трех мирных братьев из обители Святого Дионисия?

Пьер, сообразивший наконец, в чем дело, нахмурился и сжал кулачищи. Это не укрылось от нашего пленника.

– Всечестные отцы! – возопил он. – Видит Господь, ничего не знал, не ведал! Случайно встретил вас на тропе, клянусь Святым Христофором и Святым Бонифацием, и святым Рохом!

– Богохульствует, собака, – вздохнул Ансельм. – Отец Гильом, вы бы…

Я понял. В иное время, конечно, я бы не стал потакать подобному, но теперь речь шла не только о моей голове.

– Брат Октавий. – Я повернулся к Анжеле. – Не пройдетесь ли вы со мной для небольшой ученой беседы?

– Но… – Девушка настороженно перевела взгляд с ухмыляющегося Пьера на невозмутимого Ансельма, который уже успел выломать пару длинных гибких прутьев. – Братья… Что вы…

– Муки телесные, – наставительно начал итальянец, – не менее мук душевных ведут грешника к просветлению.

– Ага, – подтвердил довольный Пьер. – Кому-то сейчас надлежит просветиться!

Я порадовался грамотно составленной фразе и отвел «брата Октавия» подальше от поляны. В спину нам ударил вопль – просветление грешника началось.

– И все-таки вы такие… – Девушка дернула плечами и отвернулась. – Добрые!

– Я отвечаю за этих двух ребят, – я вздохнул и поморщился – новый вопль просветляемого резанул уши. – Мне надо вернуть их в Сен-Дени живыми. На войне – как на войне. Не хочу напоминать, дочь моя, что было бы, попади вы к этим защитникам бедняков.

Теперь вопли следовали один за другим – видимо, просветление пошло в две руки.

– Наверное, это то же самое, что попасть в руки стражников. – Девушка резко повернулась и сбросила капюшон. – Не отводите глаз, отец Гильом! Могу снять ризу, и показать – меня ударили ножом. К счастью, я все-таки дочь жонглера и смогла увернуться, осталась лишь царапина. Эти стражники…

– …Ничуть не лучше разбойников, – кивнул я. – Увы, и так бывает.

– Ничем не лучше вас! – отрезала девушка. – Вы и этот барич много говорили о том, что положено монаху. Но я видела его с кинжалом, а вас с мечом.

«Баричем» она окрестила Ансельма. В наблюдательности ей не откажешь.

– Мне жалко лишь Пьетро, – помолчав, добавила она. – Вы сделаете из него такого же бездушного лицемера…

Я вздохнул:

– Да будет ваша жалость, дочь моя, проявлена лишь на известном расстоянии.

Вопли слились в один, и я подумывал отойти подальше, дабы окончательно не расстраивать Анжелу, но внезапно наступила тишина.

– Отец Гильом! – послышался голос Пьера. – Он просветился!

На поляне мы застали горящий костер, возле которого сидели Пьер и Ансельм. Сломанные прутья валялись в сторонке, а бесстрашный разбойник, всхлипывая, поправлял штаны.

– Говори, сын мой, – велел итальянец. – Поведай о грехах своих.

– Они… – начал де Гарай и вновь всхлипнул. – Они сказали, что трое толстопузых… то есть братьев из Сен-Дени несут с собой мешок золота. А взамен мне велели убить одного. Только одного, клянусь!

Я мельком взглянул на Анжелу. Та сжала губы и отвернулась.

– Только одного! Который самый старший!

– И кто тебе велел, сын мой? – подбодрил разбойника Ансельм.

– Н-не знаю.

Итальянец вздохнул и потянулся к пруту.

– Знаю! Знаю! Жеанар де Юр! Он – викарий епископа. Мы платим ему за помощь… Святые отцы, пожалейте!

С минуту я раздумывал. Конечно, показаний храброго защитника сирот хватит, чтобы начать следствие против викария. Но этот де Юр наверняка будет отпираться, а епископ заявит, что он ничего знать не знал.

– Пусть идет. Развяжите его, брат Ансельм!

Итальянец удивленно взглянул на меня, но повиновался. Разбойник вскочил, накинул кафтан, но уходить не спешил.

– Святые отцы, – вздохнул он, испуганно оглянувшись на темную стену леса. – Будьте добрыми до конца! Разрешите побыть с вами до утра. Клянусь, мои ребята вас больше никогда не тронут. Но не прогоняйте меня в лес!

– Ты чего, темноты боишься? – невозмутимо поинтересовался нормандец.

Вопрос был составлен абсолютно верно, но де Гарай, по-видимому, плохо знал латынь. Ансельм хмыкнул и повторил вопрос на «ланг д’ок».

– Да! Да! – разбойник внезапно рассмеялся. – Я очень боюсь темноты! И если вы не убийцы, не прогоняйте меня сейчас!

Тон его мне не понравился. Де Гарай действительно чего-то боялся – не темноты, но того, что в ней скрывалось.

6

Я приказал дежурить по очереди. Отважного де Гарая мы решили связать и уложить подальше. Несколько раз я пытался узнать у разбойника, что может нам грозить, но в ответ слышал лишь странный, нервный смех. Все это не настраивало на благостный лад, а кроме того, меня по-прежнему не покидало чувство опасности. Что-то здесь было не так. Разбойник не должен бояться ночного леса!

Я решил дежурить первым и присел к огню, время от времени подкидывая мелкие сухие ветки. Меч лежал под рукой, хотя я молил Творца, чтобы оружие больше не понадобилось. Этим вечером случилось страшное – брат Гильом на несколько минут исчез, а из мертвого мрака забытья воскрес граф де Ту – задира и весельчак, который просто удовольствия ради перерубил бы всех этих придурковатых увальней. Перерубил – а потом долго чистил бы меч, оскверненный кровью мужланов. Я вовремя загнал мертвеца в небытие, но он был готов вернуться…

– Святой отец! – чей-то негромкий голос вовремя оторвал меня от мрачных мыслей. – Святой отец!

Отважный защитник сирот, оказывается, не спал. Более того, он умудрился принять сидячее положение, правда, опираясь не на то место, что обычно, а на бок.

– Что тебе, сын мой? – поинтересовался я. – Желаешь исповедаться в грехах своих?

– В грехах? – разбойник неожиданно хмыкнул. – Да ладно вам, отец! Это кто еще грешник? Монахи, а девку с собой тащите!

– Все мы грешны, – согласился я. – Любопытство, особенно излишнее, тоже грех.

– А чего мне! Дело ваше… Да только хочу вам сказать, что лучше бы вы обратно оглобли поворачивали. Похоже, епископу вы поперек горла. У меня не вышло, у других получится.

Разбойник был не только наблюдателен, но и неглуп. Но я не люблю, когда меня пугают.

– Слова твои, сын мой, свидетельствуют о том, сколь ты милосерд и сострадателен. Но ежели и остальные наемники монсеньора Арно де Лоза столь же отважны, как ты, опасаться нам нечего.

– Нечего? – разбойник хихикнул. – А как ты думаешь, поп, чего это я в лес идти побоялся?

– Кто вас знает, отважных разбойников? – невозмутимо заметил я. – Может, вы и вправду боитесь темноты?

– Темноты? Да моли Бога, поп, чтобы…

Внезапно он замолчал, к чему-то прислушиваясь, затем его небритая физиономия перекосилась, губы дернулись:

– Накликал! Господи, помилуй, накликал! Спасите, святой отец!

– Спокойно! – в руках у меня уже был меч. Я встал и прислушался. Легкое потрескивание горящих веток, похрапывание Пьера, шум ветра в кронах подступивших к поляне деревьев… Я уже начал успокаиваться, как вдруг услыхал вдалеке глухой тяжелый удар, затем – еще один. Кто-то шел – мерно, неторопливо, продираясь через заросли. Шел прямо к нам.

– Он! Он! – шептал разбойник. – Развяжите меня! Развяжите!

Шаги становились все громче. Было ясно – это не человек и не зверь. Кто-то шел сюда на двух лапах – или ногах, огромный, тяжелый, сокрушающий все на своем пути…

– Братья! Проснитесь!

Ансельм вскочил мгновенно, даже не открывая глаз. Меч был в руке, вторая шарила по поясу. Пьер недоуменно раскрыл глаза, но тоже встал. Анжела приподняла голову.

– Кто-то идет. – Я старался говорить спокойно. – Большой. Возможно, не человек. Зажгите факелы.

– А-а-а… – Пьер оглянулся, схватил ветку и сунул ее в костер. Ансельм взглянул на меня и внезапно перекрестился, что случалось с ним нечасто.

– Брат Октавий, уходите! – Я кивнул в сторону, противоположную той, откуда шел ночной гость. – Быстро!

Анжела неторопливо встала и медленно покачала головой.

– Развяжите! – вновь возопил разбойник. – Это он! Он! Он никого не щадит! Никого!

Я кивнул, и Ансельм перерезал веревки. С диким визгом де Гарай скрылся в кустах. Я мысленно помянул Святого Бенедикта и повернулся туда, откуда уже слышался треск веток и тяжелое хриплое дыхание. Земля дрогнула – гость уже близко. Ветка высокого дерева на краю поляны колыхнулась.

– Святой Бенедикт! – Пьер уронил «посох» и отшатнулся. – Да что же это?

Я тоже увидел – «это» выходило на поляну. В первый миг показалось, что перед нами все-таки человек – только очень высокий. Но тут же понял – нет. Люди не бывают такого роста. У людей не увидишь подобных плеч, таких длинных, ниже колен, рук – и огромной, низко сидящей головы. И люди не покрыты шерстью.

Послышался смех – Ансельм сжал меч двумя руками и покачал головой:

– А я не верил в демонов! Отец Гильом, уходите. Он – за мной!

Чудище услышало. Огромная голова медленно повернулась. До нас донесся низкий, утробный рык.

Я быстро оглянулся – Пьер стоял на коленях и шептал молитву, быстро крестясь. Внезапно я заметил, что Анжела, не сводившая глаз с ночного гостя, медленно потянулась к горящей ветке.

Огромная фигура колыхнулась – чудище сделало шаг. Оно не спешило – добыча была рядом. Мелькнула и исчезла мысль последовать примеру храброго де Гарая, но стало ясно – не уйти.

Я вытер вспотевшую ладонь и сжал рукоять меча. Конечно, это бессмысленно. Косматая лапа длиннее моей руки раза в два…

Внезапно вспыхнул огонь. Анжела, сжимая в руке горящую ветку, бросилась вперед. Я не успел даже крикнуть – девушка подбежала к чудищу. На миг свет упал на косматую морду, отразился в огромных черных глазах, стала видна ощеренная пасть с огромными желтыми клыками. «Это» не испугалось огня – огромная лапа с быстротой молнии метнулась вперед, перехватила ветку, другая ударила девушку прямо в грудь. Анжела успела отскочить, новый удар – девушка прыгнула, в воздухе мелькнули полы белой ризы, и косматая лапа поймала воздух. Но чудище было проворно. Миг – и оно оказалось рядом с Анжелой, едва успевшей стать на ноги. Удар – девушка попыталась пригнуться, но все же ее задело – Анжела упала, быстро перекатилась и попыталась встать. Чудище заревело и бросилось вперед, пытаясь настичь жонглерку. Когтистые, похожие на медвежьи, лапы потянулись вперед…

И наткнулись на мой меч. Пока чудище смотрело на Анжелу, я успел подбежать и стать между ними. Горящая ветка оказалась за спиной твари, и я видел только огромный черный силуэт. «Это» отдернуло лапу, по которой попал удар, и недоуменно остановилось. Я засмеялся:

– Овернь и де Ту! – наш старый девиз сам собой вырвался из уст. – Иди сюда, нелюдь!

В ответ я услышал негромкое ворчание. Я готов был поклясться, что это – смех. Черный силуэт чуть наклонился, я попытался пригнуться…

Что случилось дальше, я так и не заметил. Удар – и в моих руках осталась одна рукоять. Тварь сломала лезвие, словно оно было из тростника. Я отшатнулся, но понял – бесполезно. Мохнатая когтистая лапа взметнулась вверх…

Я ждал. Мгновенья, долгие как годы, тянулись одно за другим, но удара не было. Нелюдь медлил, лапа, поднятая для удара, нерешительно подрагивала. Наконец я очнулся. Тварь не боится огня, не боится меча…

– Изыди! – Я сорвал с шеи крест. – Во имя Господа и Святого Дионисия! Изыди!

…Старый крест – темный, из ливанского кипариса. Когда-то его мне дал отец, провожая в Палестину. Отцу он достался от деда, а тот освятил его в жаркий июльский день, когда тысячи рыцарей стали на колени возле Гроба Господня, славя Христа в освобожденном от сарацин Иерусалиме.

Когтистая лапа опустилась. Тварь колебалась, и я внезапно почувствовал уверенность. Осторожно, не отрывая глаз от готовой вновь взметнуться лапы, я сделал шаг вперед.

– Изыди! – Я понял, что говорю еле слышно, почти шепчу, но голос пропал. В ответ – ворчание. Чудище недовольно повело широченными плечами и неохотно отступило. Я перевел дыхание. Неужели?..

– Господи, прости мне неверие мое!

Снова рычание – на этот раз испуганное. Тварь махнула лапой. Мне почудилось, что в жутком рыке я различаю странные, непонятные слова, будто ночной гость пытается объясниться. Внезапно стало весело.

– Ладно, ладно! Убирайся – и не будем ссориться!

Я вновь поднял крест, и вдруг показалось, что по поляне пронесся вихрь. В следующий миг тварь исчезла. Не треснула ветка, не зашелестела трава. Там, где только что стояло мохнатое чудище, было пусто.

Медленно, очень медленно я опустил руку. Не было сил даже прочитать «Отче наш». Почему-то хотелось смеяться, но я не мог даже улыбнуться. Я жив…

– Отец Гильом! – Ансельм был уже рядом, по-прежнему сжимая меч. – Отец Гильом…

– Анжела. – Я прокашлялся, пытаясь прочистить охрипшее горло. – Что с ней?

– Я здесь, – девушка подошла, потирая рукой плечо. Удар разорвал ризу, но крови я не заметил. – Не увернулась, – жонглерка усмехнулась и покачала головой. – Отец бы мне надавал подзатыльников за такую работу! Я думала, это зверь. Когда-то мы огнем отпугивали медведей… А вы – очень храбрый человек, отец Гильом!

Последняя фраза прозвучала странно – девушка то ли удивлялась, то ли укоряла в чем-то.

– Жаль, здесь нет вашего отца, дочь моя! – Голос наконец стал обычным. – Поскольку подзатыльники, вами упомянутые, вы вполне заслужили. Эта тварь сломала меч одним щелчком!

– Мы все оказались маловерами! – внезапно заговорил Ансельм. – Даже вы, отец! Вы взяли меч, не поверив в силу креста. А я… я не верил в то, что демоны существуют. Не верил, что они могут прийти за грешником.

Он замолк, и мы медленно направились к костру. Трудно сказать, что имел в виду итальянец, но я вспомнил его смех и странные слова: «Он – за мной!» Ансельм не верил в демонов, но теперь наконец уверовал. Чем же согрешил черноглазый? Не за каждым грешником ад присылает демона.

…Брат Петр по-прежнему стоял на коленях, но уже не молился, а изумленно глядел на нас. И тут я сообразил, что на Анжеле нет капюшона и даже слабого света костра достаточно, чтобы сообразить, кто таков «брат Октавий». Но нормандцу, похоже, было не до этого.

– Братья! – радостно возопил он, вставая. – Святой Бенедикт и Святая Дева Мария услышали нас!

Ансельм коротко рассмеялся.

– Вот кто истинно верующий, отец Гильом! Спасибо, брат Петр! Твои молитвы и крест отца Гильома…

– Испугаться я… – Пьер вздохнул, но затем улыбнулся. – Но вспомнил, что если семь раз прочитать «Радуйся», то любой демон, это, низринуться…

Анжела поверила в зверя, мои ребята – в демона. Но я уже знал – то, что чуть не убило нас, – не демон. Не зверь и не демон. И не человек…

– Аминь. – Я прилег на траву, накинув на голову капюшон. – А теперь, брат Петр, прочитайте молитву – и спать. Вы, брат Ансельм, – дежурный, потом разбудите меня.

Я уже засыпал, когда ко мне неслышно подсел итальянец. Несколько мгновений он молчал, не решаясь заговорить.

– Вы что-то хотите спросить, брат Ансельм? – подбодрил я.

– Многое. Например, почему вы мне больше не говорите «ты»?

Странно, я этого не заметил. Оставалось отшутиться:

– Брат мой! Поелику вы теперь стали наставником, обучая славного брата Петра латыни, то и обращаюсь к вам соответственно… Что тебя мучает, брат мой?

– Отец Гильом… – Ансельм вздохнул, – если кто-то… Если я страшно согрешил. Мне… мне еще можно спастись? Мне обещали, что, когда я уйду из мира, Христос меня простит. Мне отпустил грехи Его Святейшество…

– Вы думаете, брат мой, что этот демон приходил за вами?

– Да. Я – опасный спутник, отец Гильом. Но я думал… Папа обещал мне…

Я не знал, что ответить. Объяснить парню, что к нам наведался не посланец ада, а нечто вполне земное, хотя и опасное? Но тварь испугалась креста… Не поможет – демон брата Ансельма находится в его душе. Что мог совершить этот мальчик?

Не дождавшись ответа, Ансельм тихо отошел в сторону и присел у огня. Почти сразу же послышался шорох – рядом со мною оказался Пьер.

– Отец Гильом… – Достойный нормандец явно пребывал в нерешительности. – Отец Гильом, мне чудится начало…

– Перекреститесь, – посоветовал я. – И полдюжины «Верую».

– Читал, – послышался тяжелый вздох. – Все равно чудится. Будто брат Октавий превратился в некую юницу…

– Да быть не может! – пробормотал я, вновь накидывая капюшон. – Еще дюжину «Радуйся» – только без ошибок. И три раза «Отче наш».

Ночью мне вновь приснился серый песок, пустой брошенный лагерь и темные всадники, уходящие к близкому горизонту. Я бегу за ними, но знаю – не догнать. Я выбиваюсь из сил, падаю, в ноздри забиваются холодные влажные песчинки. Издалека доносится хохот, и знакомый голос атабека Имадеддина звучит снисходительно, с легким презрением:

– Куда бежишь, старик? Ты упустил время, Андре де Ту! Молись своему Исе и жди!

– Смерти? – Я оглядываюсь, но вокруг пусто. Голос звучит словно ниоткуда, хотя каждое слово слышится ясно и четко.

– Смерти? Да разве ты живешь? Разве так должен жить воин? Почему ты не умер от моей руки?

– Ты слишком уверен в себе, атабек! – в душе просыпается давняя гордость. – Скажи, плечо до сих пор ноет к непогоде?

Снова хохот:

– Ноет! Но ты не убил меня, а я – тебя. Теперь тебе некуда бежать. Жди! Белый Рыцарь придет…

Утром, в лучах яркого летнего солнца, поляна показалась уютной и спокойной. Молитвы брата Петра помогли вновь – Анжела исчезла. Она ушла на рассвете, когда нормандец, дежуривший у погасшего костра, ненадолго задремал.

Авентюра третья.

О чем вещал колокол в Артигане

1

Епископский дворец оказался на поверку обыкновенным домом, правда, большим и двухэтажным. В остальном он мало чем отличался от остальных домов славного городишки Памье – узкие окна, закрытые массивными ставнями, желтоватые известняковые блоки неровной кладки, красная плоская черепица на крыше и высокое крыльцо, над которым нависал фигурный металлический козырек. Наверное, в зимние месяцы, когда с близких Пиренеев сползают тучи, он должен защищать от дождя и снега, но и сейчас, в жару, оказался полезен. Минуты текли за минутами, а на стук (тяжелый черный молоток висел на бронзовой цепочке рядом с дверью) никто и не думал открывать.

– Я слыхать… слышать, что у них днем этот… – Пьер наморщил лоб, припоминая нужное слово. – Сиестум.

– Сиеста. – Ансельм еще раз окинул взглядом закрытые ставнями окна. – Это кастильское слово, брат Петр. Боюсь, монсеньора мы не увидим.

– Ну, это мы еще поглядеть… поглядим! – Пьер со вздохом поднял «посох». – Эй, люди добрые, отворите!

Я не успел вмешаться – от первого же удара дверь треснула. Внутри послышались возбужденные голоса, шаги, наконец заскрипел засов.

– Чего надо? – голос был сердитым и одновременно испуганным.

– Сиеста кончилась, – резюмировал Ансельм.

– Мы, смиренные братья-бенедиктинцы, – начал я. – Нам нужно повидать монсеньора…

В ответ послышалась витиеватая фраза на басконском, в которой упоминалась сломанная дверь и многое другое, в доме епископа обычно не произносимое. Тяжелая створка захлопнулась.

– Полегче! – успел крикнуть я, прежде чем «посох» Пьера врезался в дверь.

На этот раз открыли мгновенно. На пороге стояли двое – крепкий мордатый парень, вероятно, привратник, и невысокий полный человечек в темной ризе.

– Мы, смиренные братья… – вновь начал я.

– Пройдите на задний двор, – человечек весь кипел от возмущения, но вид «посоха», похоже, заставлял его сдерживаться. – Вас покормят. Можете переночевать в сарае.

– Благодарим от всего сердца, – ответствовал я. – Особенно за сарай. Но нам надо поговорить с монсеньором Арно де Лозом.

– Убирайтесь! – Человечек бросил взгляд на хмурого нормандца и добавил немного повежливее: – Его Преосвященства нет дома. Он уехал в Фуа.

Мы с Ансельмом переглянулись. О чем-то подобном я догадывался – Арно де Лоз явно не расположен беседовать с нами.

– Я – Жеанар де Юр, викарий Его Преосвященства, – человечек покачал головой. – Только то, что вы пришли издалека, может извинить подобное поведение.

– Ага! – Пьер, после определенных усилий, наконец-то вспомнил, где он слыхал имя викария. «Посох» угрожающе качнулся. Жеанар де Юр побледнел.

– Я не намерен… – начал он, но мне уже надоела перепалка.

– Прочтите, брат Жеанар.

Свиток – страшный свиток, врученный мне Орсини. Доставать его не хотелось, но я понял – иначе разговора не получится.

Де Юр пробежал глазами первые строчки, побледнел, затем принялся судорожно ловить золотую печать, свисавшую на шнурке. Поймав, он быстро приложился к ней губами и протянул мне документ.

– М-монсеньор Гильом… Мы… Мы не ждали вас… Так скоро.

«Так скоро» было явно лишним. Видимо, благородный защитник вдов и сирот де Гарай не спешил сообщать о своих успехах и нас уже успели похоронить.

– Я – брат Гильом, – уточнил я. – Куда прикажете пройти?

Покои монсеньора де Лоза оказались не чета скромной келье отца Сугерия. Бархат, бронза, серебряное распятие над золоченым аналоем… А ведь Сен-Дени – жемчужина в венце Церкви – богаче этой дикой епархии раз в десять, если не больше. Не ценим мы нашего аббата!

Брат Ансельм вошел вместе со мной, а Пьер остался за дверями, буркнув, что ему и там будет хорошо. Предосторожность в таком доме не лишняя.

Кресло, которое мне предложил де Юр, было высоким, полированного дерева, но очень неудобным – идеальное кресло для посетителей. Ансельм присел на табурет и тут же выпрямился, скрестив руки на груди. Да, держаться он умеет. Похоже, мальчику приходилось сидеть не на табуретах, и не в таких покоях.

Жеанар де Юр тоже сел в кресло – пошире и поудобнее, но тут же вскочил, затем подумал и снова сел.

– Когда монсеньор уехал в Фуа? – осведомился я, прикидывая, не стоит ли сразу спросить о де Гарае. – И зачем?

– Пять дней назад. Его пригласили… Там… Какой-то праздник.

Какой именно – де Юр выдумать не успел. Итак, пять дней назад. Мы как раз подходили к Тулузе.

– Доложите, как идет расследование дела. Насколько я понял, вы не спешите выполнить приказ Его Высокопреосвященства.

– Но… – Глаза викария забегали. – Монсеньора Орсини ввели в заблуждение! Следствие уже вполне закончено. Вот! Вот!

Из ящика появился свиток, затем другой, третий…

– Вот! Здесь все! Мы все закончили. Монсеньор де Лоз написал Его Высокопреосвященству. Наверное, письмо опоздало…

Я кивнул, и Ансельм забрал свитки. Я не ошибся – к нашему приезду подготовились. Но в таком случае затея с благородным разбойником – явно лишняя. Или не все концы успели спрятать?

– Мы прочтем. А теперь, брат Жеанар, пожалуйста, своими словами. И не очень пространно.

Человечек кивнул, затем заговорил – быстро, привычной канцелярской скороговоркой:

– Следствие, проведенное по приказу Его Преосвященства Арно де Лоза, епископа округа Памье, при содействии благородного сеньора д’Эконсбефа и местного суда общины Артигат показало…

Он перевел дух. Вдалеке ударил колокол – полдень. Церковь мы уже видели – старую, давно не ремонтированную, убогую даже по здешним меркам. Покои епископа выглядели куда богаче.

– Все события, случившиеся в общине Артигат и ее окрестностях, вызваны исключительно злыми чарами ведьмы и колдуньи, известной как вдова де Пио. Означенная де Пио из злобы к роду человеческому, а также поссорившись с семьями де Гарров и де Пуаньяков из-за участка пастбища, известного как Косой Клин, вступила в сговор с неведомыми сообщниками из Милана. Означенные сообщники…

Милан? Ну, конечно – из Милана приехала сестра Цецилия. Но из Милана ехал также Тино-жонглер!

– Означенные сообщники ввели в заблуждение и соблазн сестру Цецилию, которая при надлежащем рассмотрении оказалась слаба главою и рассудком, убедив ее, что она и есть Жанна де Гарр. После чего означенная ведьма своими чарами ввела в заблуждение и жителей общины Артигат, заставив их признать сей обман. В чем сия ведьма была уличена…

– Стойте! – скороговорка викария уже успела надоесть. – Что значит – уличена?

– Единодушными показаниями соседей, – де Юр вздохнул. – А также «корпусом улик», найденных при обыске в жилище означенной вдовы.

Веники, сушеные грибы, ягоды – и табличка с дэргскими заклинаниями. Интересно, что сказала сама вдова?

– Будучи в сговоре с Врагом рода человеческого, вдова де Пио проявила неразумное упорство, не желая давать показания даже после настойчивых увещеваний.

Однако имеющихся доказательств оказалось вполне достаточно, чтобы признать…

– Погодите! – Я заметил некую странность в бойком рассказе викария. – Значит, она так и не призналась?

– Но… – удивился Жеанар де Юр. – Показания соседей… Улики…

– Значит, не призналась! Даже после пыток?

– Ее не пытали! – де Юр развел руками. – Монсеньор надеялся, что отеческие увещевания помогут заблудшей нашей дочери…

– Где она сейчас? – вмешался Ансельм, но я уже знал ответ. Арестованная не собиралась сама складывать себе костер, а пытать ее не решились. Иначе вдова могла бы и заговорить…

– Суд Божий… – негромко произнес де Юр и перекрестился. – Свершился Суд Божий, братья мои…

2

О Суде Божьем и всем прочем, связанном с этим странным делом, мы прочитали в свитках, переданных викарием. Дело было оформлено тщательно – куда тщательнее, чем оформляются подобные документы в глухой провинции. Показания свидетелей, гладкие и полностью совпадающие, были заверены и даже подписаны – аккуратными маленькими крестиками, якобы собственноручно проставленными обитателями Артигата. Столь же подробно были описаны улики – веники, связки грибов, чучело совы и даже «клюка старая, подозрительного вида». Упоминалась и табличка с заклинаниями, но, разумеется, без рисунка.

Все это уже не имело смысла, ибо над вдовой де Пио свершился Суд Божий. Она просидела в тюрьме славного городишки Памье достаточно долго, так ничего и не сказав. Затем, дабы помочь ей отречься от власти Врага, ее отвели в церковь на воскресную службу. Во время литургии означенную вдову начали бить корчи, ее окропили святой водой, но это лишь ускорило дело. К вечеру вдова де Пио скончалась в мучениях, «ибо тот, кто овладел ею, уже не мог сопротивляться власти Святой Церкви и, не в силах господствовать над душой грешницы, погубил ее…».

Это случилось две недели назад. Тело умершей торжественно сожгли, пепел развеяли, а заодно кинули в огонь и «корпус улик», дабы не «осквернять землю». Дом вдовы в Артигате также был сожжен, после чего была проведена торжественная служба, а обитателям деревни назначено трехдневное покаяние. Среди каявшихся была и Жанна де Гарр, признанная невиновной и вернувшаяся к мужу.

Гибель ведьмы самым положительным образом подействовала на рассудок сестры Цецилии, которая привселюдно объявила, что она – не Жанна де Гарр, что и было засвидетельствовано по всем правилам.

– Ну как вам, брат Ансельм? – поинтересовался я, когда последний свиток был прочитан. Итальянец долго молчал, затем пожал плечами:

– Один мой зануда-учитель… Я не имею в виду вас, отец Гильом…

– Другой зануда, – понимающе кивнул я.

– Другой зануда. Он говорил, что не так важен Гомер, как комментарии к Гомеру.

– И какие будут комментарии к Гомеру?

Ансельм взвесил в руке свиток и, поморщившись, покатил его по столу, затем ловко поймал и положил на место.

– Оформлено по всем правилам. Когда в Тулузе или даже в Риме такое прочтут, подкопаться будет трудно. Епископ не выполнил приказ Орсини и не отправил арестованных в Тулузу, но он может сослаться на то, что действовал в пределах своих полномочий. В крайнем случае ему скажут «ай-яй-яй!».

– Не скажут. – Я еще раз просмотрел соответствующий раздел дела. – Монсеньор Орсини не давал письменного приказа. Брат Умберто передал его устно, а пока пришло подтверждение… Но я не слышу комментариев к Гомеру.

Ансельм щелкнул пальцами:

– Отец Гильом, вам не кажется, что монсеньор де Лоз немного перестарался? Если дело закрыто, зачем натравливать на нас де Гарая? Не логично ли принять нас со всеми почестями, напоить, накормить и вручить эти свитки?

– А почему убрали брата Умберто? – усмехнулся я. – Могу добавить комментариев, брат Ансельм. Если бы все было закончено, Его Преосвященство не уезжал бы в Фуа на несуществующий праздник. Мы приехали поздно, но что-то еще они не успели спрятать. Значит…

– Едем в Артигат, – понял Ансельм.

– Да! Завтра же.

…Достойный брат Жеанар долго уговаривал нас остановиться в епископском доме, но я рассудил, что не стоит злоупотреблять подобным гостеприимством. Местный постоялый двор тоже не вызывал доверия, но Пьер, покрутившийся по Памье, пока мы с Ансельмом изучали дело, договорился с хозяином одного пустующего дома на окраине. Дом этот не имел крыши, зато сохранил прочную дверь с мощным засовом.

– Я все смотреть, – сообщил нормандец, когда мы, поужинав в ближайшей харчевне, принялись устраиваться на ночь. – Я все слушать… Слушал.

– И как тебе басконский язык? – осведомился Ансельм.

Пьер хитро улыбнулся:

– А ничего! «То, что он сказать не может, то написано на роже…»

Я вздохнул и укоризненно поглядел на Ансельма. Тот отвел глаза.

– И что же там написано, брат Петр?

– Ну… – нормандец замялся. – Епископ большая скотина есть.

– Брат Петр! – возопил я. – Не берите дурной пример с брата Ансельма! Чтите отцов наших духовных!

Пьер вздохнул.

– Епископ… Как в той песенке, брат Ансельм? «Кто у них в судилище защищает дело, тот одну лишь истину пусть запомнит смело: хочешь дело выиграть – выложи монету. Нету справедливости, коли денег нету».

Поистине, успехи в латинском языке налицо. Кто бы мог надеяться еще год назад, что Пьер, еле склонявший «армо, армэ…», будет без ошибок цитировать Вальтера из Шатильона! Я вновь поглядел на Ансельма, но тот сделал вид, что изучает один из свитков.

– Живет он с женщина, – продолжал ободренный успехом Пьер. – То есть с женщиной. Она есть его служанка. Живет он с мужчина. Он есть…

– Брат Петр! – Я вздохнул. – Хватит!

– Но вы же спрашивали, отец Гильом! – удивился нормандец. – Я узнавать… узнавал. А хозяйство он вести не уметь… Не умеет. Все отдавать на откуп брату Жеанару.

– Да какое тут хозяйство? – удивился Ансельм. – Пустоши, овцы грязные…

– Не скажи, брат Ансельм! Земля тут есть. Пастбища тут есть. Я смотрел. Если пшеницу сеять вместо проса…

– Как у вас в деревне, – ввернул итальянец.

– И не как у нас! – похоже, Пьер слегка обиделся. – Тут земля хорошая. Тут пастбища хорошие. Тут каждый год ярмарка есть…

– Только тебя тут не хватает, – хмыкнул Ансельм, и Пьер обиделся – на этот раз всерьез.

– Мир вам, братья! – вмешался я. – Брат Ансельм, нехорошо!

Итальянец взглянул на насупившегося Пьера и развел руками:

– Ну, извини, брат Петр! Я это в том смысле, что ты бы тут порядок навел.

– А чего? – буркнул нормандец. – И навел! Церковь бы, по крайней мере, как сарай не стоять… Епископ…

– С монсеньером де Лозом все ясно, – резюмировал я. – Однако же в дальнейшем, братья, прошу высказываться о нем с большей почтительностью. Что вы еще слыхали, брат Петр?

– А нехорошо тут, – сообщил нормандец и вновь насупился.

– Как же так? – не удержался Ансельм. – Тут же каждый год ярмарка есть!

– Люди ночью на улицу не выходить. Демона боятся. Демон в лесу ходит.

– Что?!

Мы с Ансельмом переглянулись.

– Большой демон. Как медведь, только больше. Он людей пугать.

Явно нашего ночного гостя видели не только мы. Да, в Памье действительно нехорошо.

– А что говорят о сеньоре д’Эконсбефе? – внезапно спросил Ансельм.

– Ничего не говорят. – Пьер пожал плечами. – Они его редко видят. Из замка в Памье редко приходят.

Мы с Ансельмом вновь переглянулись. Во всех трех свитках, врученных нам Жеанаром де Юром, о д’Эконсбефе не было сказано ни слова – кроме того, что благородный сеньор оказал следствию содействие. Но в чем оно проявилось, понять было нельзя. Замок оставался в стороне – словно д’Эконсбеф не имел к этому делу никакого отношения.

…Я проснулся среди ночи и тут же увидел Ансельма. Парень приложил палец к губам.

– Вы чутко спите, отец Гильом.

– Привычка, – прошептал я в ответ. – Еще с Палестины… Что случилось?

Он вновь приложил палец к губам и поманил меня к двери. Я оглянулся – достойный брат Петр, похрапывая, мирно почивал на куче старой соломы, заменявшей нам ложе. Накинув ризу, я последовал за итальянцем. Когда он положил руку на засов, я не удержался и показал глазами на дверь.

– С вами желает поговорить один… человек, – тихо пояснил Ансельм. – Его зовут брат Пайс.

Я отметил про себя редкое имя, похожее на басконское, и почувствовал внезапную тревогу. Брат Пайс… Интересно, чей он брат?

Я взглянул на Ансельма – мальчик был серьезен. Значит, что-то случилось. Что-то важное.

За дверью было темно. Я огляделся и, ничего не заметив, хотел позвать Ансельма, но внезапно услыхал негромкое:

– Мир вам, брат Гильом!

Кто-то неслышно подошел сзади. Наверное, он стоял за дверью – старый прием для тех, кто ждет в засаде.

– Тут есть скамейка, – продолжал неизвестный. – Сделайте два шага в сторону.

Я повиновался.

– Сейчас мы присядем и поговорим, брат Гильом. Вы можете обещать, что не будете пытаться меня рассмотреть?

– Обещаю.

Краем глаза я уже успел заметить темную ризу и глубоко надвинутый на глаза капюшон. Монах, моего роста и приблизительно моих лет – если слух не обманывал.

Я сел на скамейку, мой собеседник неслышно опустился рядом.

– Вы – брат Пайс? – поинтересовался я. – Клюниец?

Послышался тихий смех.

– Да, когда-то я был клюнийцем… Брат Гильом, вы хотели поговорить с кем-то из «чистых»[23]?

Я почувствовал холод, словно внезапно ударил мороз. На миг стало страшно, но тут же страх сменился любопытством.

– Насколько я понимаю, брат Пайс…

– Я – один из старших братьев графства Тулузского. Надеюсь, вы поверите мне на слово.

– Поверю, – я покачал головой. – Много слыхал о катарах, но не думал, что они столь безжалостны.

– Мы? – кажется, брат Пайс этого не ожидал. – И это говорите вы – посланец Орсини?

– Именно я. Вы, брат Пайс, ради беседы со мной решили пожертвовать братом Ансельмом. Знаете, это все-таки жестоко.

– Ах, вот вы о чем! – «старший брат» помолчал. – Брат Гильом, прежде чем согласиться на эту встречу, мы постарались узнать о вас побольше. Вы не выдадите этого мальчика. Ведь он только выполнил вашу просьбу.

Я не ответил. Ансельм – катар! Господи помилуй, но почему?

– К тому же брат Ансельм – не совсем наш. Он не принимал посвящения. Другое дело, мы ему верим. Надеюсь, вы тоже.

Брат из Сен-Дени – катар! Что будет, если я скажу это на исповеди? Я ведь не имею права промолчать…

– Надеюсь, вы отнесетесь к этому спокойно. Теперь о деле, вас интересующем. Я пришел на эту встречу, чтобы сообщить: к тому, что творится в округе Памье, мы не имеем никакого отношения. Ни малейшего! Может, это поможет вам разобраться – если, конечно, у вас есть такая цель.

– Вы же сказали, что постарались узнать обо мне побольше, – усмехнулся я.

– Совершенно верно. Но вы – посланец Орсини, а кардинал собирается зажечь костры по всей Окситании. То, что происходит в Памье, – неплохой предлог.

– Брата Умберто Лючини убрали вы? – не сдержался я.

– Нет. Признаться, руки чесались, но кто-то опередил. Поверьте, я говорю правду. В Памье «чистых» очень мало. Люди еще не готовы, чтобы увидеть свет.

– И д’Эконсбеф? Он тоже… не готов?

Брат Пайс ответил не сразу, и я понял, что попал в цель.

– Сеньор д’Эконсбеф изгнан из нашего сонма. Да, он был среди нас, но братья отвергли его, ибо он служит Тьме.

Слова прозвучали серьезно и веско, но я не отставал.

– Если следовать вашей логике, брат Пайс, то д’Эконсбеф – верный сын Святой Католической Церкви. Ведь именно ее вы считаете Тьмой!

– Это так, брат Гильом, – послышался короткий смешок. – И очень жаль, что вы это еще не поняли. Но д’Эконсбеф – не из ваших. Он – служитель Тьмы, и мы стараемся держаться от него подальше. От него – и от его проклятого замка.

– А можно уточнить?

Услышанное не убедило. Не очень верю высокопарным словам, за которыми часто ничего нет.

– Я сказал достаточно. Не ищите «чистых» в Памье – мы тут ни при чем. Хотя это дело тревожит и нас. И не только потому, что Орсини и ему подобные могут использовать его как предлог для расправы с невинными…

Брат Пайс замолчал, и я вдруг понял, что он волнуется.

– Брат Гильом, вы – человек весьма образованный для монаха. Вы – автор книги об Иринее, вы спорите с Петром Ломбардским… Неужели вы не видите, что мы правы?

– То есть? – поразился я. – С какой это стати?

– Вы, конечно, знаете, что «чистые» видят в мире два равновеликих начала – Свет и Тьму. Вся наша жизнь, вся история людей – борьба между этими началами.

– Это говорили манихеи, – вставил я, а также богумилы и прочие еретики, проклятые на Соборах.

– Совершенно верно. А ваши католики разве говорят что-то иное? Разве Ириней Лионский не считал, что в мире идет война с Дьяволом? Разве Петр Ломбардский…

– Стойте! – Я невольно поморщился. – Дьявол творит зло лишь по попущению Господню для пущего испытания нашей веры.

– Так считаете вы, – вновь послышался смех. – А такие, как Орсини, готовы бить во все колокола и скликать воинство.

Я вновь поморщился – брат Пайс любит красивые слова.

– Я слыхал, что кое-кто в Курии выступает против Крестового похода, опасаясь, что Дьявол только и ждет, чтобы ударить в спину.

Вспомнились слова Орсини: «Есть еще одна причина…»

– Похоже, ваш первосвященник скоро открыто призовет к всеобщей борьбе против Тьмы. В чем же разница? Только в том, что мы считаем Тьмой вас.

В чем-то этот катар был прав, но признавать такое не хотелось.

– Борясь с манихейством, мы сами подхватили заразу, – осторожно начал я. – Борясь с суевериями паствы, мы начали смотреть на мир ее глазами. Это может стать опасным. Но вы делаете то же самое!

– Нет, – кажется, брат Пайс невесело усмехнулся. – Мы пытаемся просветить людей, отвести их взгляд от Тьмы. А вы будете убивать. Уже сейчас людей сжигают. Помните, что сделал этот астуриец[24]?

– За что ему пришлось отвечать, – ввернул я.

– Но погибших это не вернуло. А скоро вы призовете крестоносцев, но уже не против сарацин, а против Лангедока или Оверни!

– Нет… – на миг стало страшно. Я представил себе родную Овернь – и лихих воинов мессира Альфреда де Буа, сжигающих деревни…

– Не верите? Дай-то Бог, чтобы я оказался не прав! Подумайте над моими словами, брат Гильом. И постарайтесь не ошибиться, когда будете докладывать монсеньору Орсини. Прощайте…

Я повернулся, но скамейка была пуста, словно со мною говорил призрак.

Ансельм не спал, сидя на корточках у двери. При моем появлении он вскочил.

– Вы… поговорили, отец Гильом?

Я не ответил. Не хотелось затевать разговор, который в любом случае ничем хорошим не кончится. Но парень не отводил взгляда:

– Отец Гильом, вы сами хотели встретиться с кем-то из них.

– За это – спасибо. – Я поглядел на его серьезное, сразу же повзрослевшее лицо и не выдержал: – Брат Ансельм! Вы – сын Святой Католической Церкви. Как вы могли? Они… Они хуже, чем еретики. Вспомните, сколько зла принесли в мир манихеи с их проповедью! А эти – еще хуже!

– Почему? – тихо спросил он, и я вдруг понял, что спорить не имеет смысла. – Я – не катар, отец Гильом. Но я знаком с некоторыми из них и вижу, что они действительно чище, чем то, что угнездилось на Латеране[25]. Я хочу разобраться сам… Ради Бога, давайте не будем сейчас начинать теологический диспут!

«Ради какого бога?» – хотел спросить я, но сдержался. Настроение и так было испорчено.

3

Колокол был слышен издалека. Мы только успели выбраться из лесу и подняться на высокий бугор, откуда были видны красные черепичные крыши Артигата, как услышали мерный заунывный звон. Я перекрестился, и братья тут же последовали моему примеру – звон был погребальный. Невесело встречала нас деревня, о которой и так известно мало радостного.

Мы ненадолго остановились у перекрестка, чтобы передохнуть, прежде чем входить в Артигат. Шли мы с самого утра, шли быстро, неровными лесными тропами, и успели изрядно притомиться. Впрочем, мы были у цели. Оставалось немного – спуститься с холма.

Я уже хотел идти дальше, когда внезапно к мерному звону колокола присоединился другой звук – громкий топот копыт. Я оглянулся – несколько всадников мчали рысью, выехав из дальнего леса, куда вела одна из дорог. Их было трое, и ехали они наверняка не из Памье. Мы с Ансельмом переглянулись.

– Дорога на север, – заметил итальянец. – Где-то там замок д’Эконсбефа.

Я кивнул, решив подождать, пока всадники поравняются с нами. Брат Петр нахмурился и взял «посох» поудобнее.

Верховые были уже близко. Первый – явно сеньор, в дорогом кафтане и высокой шляпе с пером, на кровном сером в яблоках скакуне. За ним, на конях поплоше, слуги. Ни лат, ни оружия я не заметил.

Нас увидели. Первый из всадников что-то сказал одному из слуг, пришпорил своего серого в яблоках и через минуту лихо осадил скакуна в нескольких шагах от перекрестка.

– Мир вам, святые отцы!

Первое впечатление не обмануло – незнакомец был явно не из вилланов или горожан. Так держаться в седле умеет лишь тот, кто садится на коня в раннем детстве. Богатый, украшенный шитьем пояс, кинжал в золоченых ножнах, перстень с красным камнем на тонкой сильной руке…

Подъехали слуги. Господин ловко соскочил с седла и, небрежно кинув поводья одному из сопровождающих, подошел ко мне:

– Благословите, отец!

Вел он себя вежливо – куда вежливее, чем обычно ведут себя сеньоры при встрече с монахами. И выглядел располагающе – красивое загорелое лицо, короткая черная бородка, яркие, выразительные глаза. Ему было за тридцать, но смотрелся незнакомец значительно моложе.

Я благословил его и решил, что надо представиться.

– Брат Гильом? – на загорелом лице мелькнуло удивление. – Брат Гильом из Сен-Дени? Простите, я имею честь беседовать с графом де Ту из Оверни? Так это вы напугали до смерти нашего епископа?

– В таком случае вы – сеньор д’Эконсбеф, сын мой, – заметил я, решив также проявить некоторую догадливость.

– Младший, – улыбнулся он. – Доминик д’Эконсбеф, к вашим услугам, граф.

– Здесь нет графа, – напомнил я. – Перед вами смиренный брат Гильом, а это братья Пьер и Ансельм.

Д’Эконсбеф окинул взглядом внушительную фигуру нормандца, опиравшегося на «посох», вновь улыбнулся и кивнул. На Ансельма он посмотрел куда внимательнее и тоже кивнул, но уже без улыбки.

– Похоже, вести в этом округе разносятся птицами, – вскользь заметил я, когда знакомство состоялось.

– А-а-а! – понял он. – А как вы думали? Народу у нас мало, каждый путник – уже повод для разговора. А тут трое бенедиктинцев приходят прямо в дом монсеньора, доводят чуть не до обморока этого прохиндея де Юра…

– И епископа, – напомнил я.

– Да. Неделю назад он получил письмо и тут же уехал. Монсеньор, конечно, не спешил делиться новостями, но Памье – городишко маленький. Уже на следующий день все знали, что Его Высокопреосвященство Орсини шлет к нам высокоученого брата Гильома из Сен-Дени, когда-то лихо рубившего мечом под Аскалоном и Мосулом…

Монсеньор де Лоз был вовремя предупрежден. Впрочем, о чем-то подобном я догадывался.

– Так вы тоже на похороны, отец Гильом?

– На похороны? – Я невольно оглянулся в сторону деревни, откуда по-прежнему слышался звон.

– Увы, повод для визита не самый веселый. Впрочем, вы ее не знали.

– Кого? – Я внезапно почувствовал тревогу.

– Как – кого? – д’Эконсбеф пожал плечами. – Разве вам не сообщили? Два дня назад умерла Жанна де Гарр.

– Что?! – вырвалось у меня, и тут же послышался короткий злой смешок – смеялся Ансельм.

– Увы, – повторил д’Эконсбеф. – Печальный случай. Надо поторопиться, а то опоздаем. Впрочем…

Он обернулся к одному из слуг:

– Жан! Гони прямо на кладбище и скажи, чтобы без меня не зарывали. Пошел!

Меня невольно передернуло – в тоне сеньора менее всего чувствовалось почтение к умершей.

Д’Эконсбеф знаком велел второму слуге сойти с коня и, кивнув нам, стал спускаться с холма.

– Мне поздно сообщили, – продолжал он, слегка скривившись. – Здешние вилланы весьма глупы… Жалко бедняжку, я ведь ее неплохо знал. Она служила у нас и была весьма прилежна. Отец хотел выдать ее замуж за одного из псарей, но этот дурень – ее отец – предпочел взять в зятья де Пуаньяка. Что из этого вышло – сами знаете.

– Как она умерла?

– Плохо, – д’Эконсбеф вновь скривился. – После всех этих неприятностей бедняжка была немного не в себе, часто уходила в лес. Ушла и на этот раз… Искать стали только вечером. Когда нашли – узнали только по волосам и платью.

– Волки? – спросил я первое, что пришло на ум. Д’Эконсбеф покачал головой:

– Сейчас лето, отец Гильом. Да и волков здесь мало. Медведь! В последний год их стало очень много – спустились с Пиренеев. Правда, возле Артигата они попадались редко, но Жанне не повезло. Говорят, череп полностью разбит, из тела вырваны куски…

Меня вновь передернуло от его тона.

– Вначале дурак-староста грешил на разбойников, но потом осмотрели место, увидели следы. Медведь! Причем, говорят, огромный.

– Медведь… – повторил я и взглянул на Ансельма, молчаливо шагавшего рядом. Ответом была мрачная усмешка. Перевода не требовалось. Парень не верил в подобное совпадение: из всех жителей деревни не повезло именно несчастной Жанне – причем как раз к нашему приезду.

– Догадываюсь, о чем вы думаете, брат Ансельм. – Мой собеседник оказался весьма наблюдателен. – Но у монсеньора де Лоза нет ручного медведя. Остается верить в Суд Божий.

…Об этом мы уже слыхали, причем совсем недавно. Суд Божий свершился над вдовой де Пио. Теперь настала очередь Жанны.

На кладбище мы застали десятка два крестьян, окруживших свежевырытую могилу. Простой деревянный гроб, уже заколоченный, стоял на небольшом возвышении. Я заметил некую странность – обычно на похороны сходится вся деревня. Здесь было явно не так.

К нам уже спешили двое – пожилой полный крестьянин, поторопившийся отдать низкий поклон д’Эконсбефу, и священник, при виде которого я немного растерялся, впервые увидев католического священника с большой седой бородой. Бородатых попов я часто встречал в Палестине, но это были схизматики, над которыми мы дружно посмеивались. Вероятно, здесь, на границе с Басконией, обычаи другие.

Священника звали отец Жеак. Он оказался настоятелем здешней церкви, единственной в Артигате. Пожилой крестьянин был старостой, чье имя я не расслышал. Мы пришли вовремя – гроб как раз собирались опускать в могилу.

Наше появление не вызвало вопросов. Я заметил несколько пристальных взглядов, брошенных в нашу сторону, но не удивился – чужаки в этих местах действительно бывали редко. Удивило другое – ни у кого на лице я не увидел слез. Обычно на деревенских похоронах плачут, даже когда хоронят одиноких, никем не любимых старух. Среди тех, кто стоял у могилы, я заметил высокого широкоплечего парня, державшего за руку маленького мальчика лет четырех. Арман де Пуаньяк и Пелегрен – муж и сын. Лицо мальчика казалось испуганным и растерянным, а Пуаньяк-старший с трудом мог скрыть столь неожиданное в таком месте чувство облегчения.

Мы подошли к гробу. Толпа, не проронив ни звука, потеснилась. Несколько мгновений мы стояли молча, и вдруг резко прозвучали слова д’Эконсбефа:

– Откройте!

Один из крестьян в старой, покрытой комьями земли одежде, очевидно, могильщик, начал что-то говорить по-басконски, но подскочивший староста повысил голос, и тот кивнул своим подручным. Принесли топор, и крышка со скрипом открылась. Я перекрестился и подошел ближе.

Первое, что я увидел, – прядь черных волос, выбившаяся из-под обвивавшей голову косынки. Больше ничего заметить не смог – на лицо и грудь было наброшено белое полотно.

– Снимите! – д’Эконсбеф махнул перчаткой. Могильщик испуганно взглянул на сеньора и повиновался.

Белое полотно упало на землю.

– О Господи!

Пьер, шумно дышавший у меня над ухом, отшатнулся, Ансельм закусил губу, а я еле смог сдержаться, чтобы не закрыть глаза. Лишь д’Эконсбеф остался невозмутим и лишь слегка побледнел.

Лица не было. Страшное кровавое месиво, уже успевшее почернеть, походило на кусок выветрившегося на воздухе мяса. Сквозь разодранную плоть выпирали белые кости разбитого черепа. Страшные порезы тянулись к шее…

Пьер негромко читал молитву, губы Ансельма тоже шевелились, но беззвучно, а мне молитва не шла на ум. Случилась беда. Мы снова опоздали, и та, из-за которой мы спешили в Артигат, уже не нуждалась в оправдании и не боялась кары. И эта беда не была случайностью – Жанну убили. Все это казалось слишком очевидным, но была еще одна деталь – небольшая, совсем маленькая. И я никак не мог понять – что именно здесь не так…

Вспомнилось описание, составленное дотошным братом Умберто. Жанна де Гарр, росту среднего, плечи достаточно широки, бедра узковаты, кисти рук небольшие, лицом миловидна… Да, все сходилось, насколько можно было понять, рассматривая закоченевший труп.

Кроме лица, конечно… Лицом миловидна, по всему лицу веснушки, каковые часто встречаются у рыжих…

На миг показалось, что мне изменяет память. Перед глазами было страшное кровавое месиво, белая косынка – и черный локон!

– Брат Ансельм, – негромко заговорил я по-латыни. – Вспомните, какие у нее были волосы?

– Все совпадает, – в такой же манере, чуть нараспев, ответил итальянец. – Рыжие…

Со стороны могло показаться, что мы молимся, и я подумал, что это весьма походит на кощунство.

– Посмотрите, брат мой, еще раз.

– Рыжие. Повязка мешает, но одна прядь…

Я заметил, что крестьяне и священник уже смотрят на нас, и поспешил перекреститься. Ансельм последовал моему примеру.

Рыжие! Ансельм видит рыжую прядь. Я зажмурил глаза, вновь открыл – прядь была черной.

– Брат Петр!

Шумное дыхание у меня над ухом на миг стихло, наконец прозвучало:

– Она рыжая есть… Рыжую прядь вижу.

Оказывается, нормандец все слышал. Итак, оставалось верить либо своим глазам, либо молодым глазам трезвых и неглупых парней. Начиналось что-то нелепое, странное…

Начиналось? Перед глазами мелькнула залитая солнцем площадь, мраморные ступени архиепископского дворца и страшный избитый человек в цепях, которые держат ловчие.

Я осторожно коснулся плеча Ансельма, затем взял Пьера за руку.

– Смотрите, братья. Смотрите – и молчите.

Я подождал немного и отнял руки. Последовал удивленный вздох Пьера:

– Была рыжий, стала черный. Потом – снова рыжий!

– Да, – голос Ансельма звучал спокойно. – Подтверждаю, отец Гильом.

– Вы готовы поклясться в этом на суде?

– Да, отец, – твердо ответили оба. Я облегченно вздохнул. Нам троим поверят. А главное, я окончательно поверил себе.

– Значит, она… – шепнул Ансельм, но я покачал головой, и он умолк.

Д’Эконсбеф кивнул могильщикам, и на мертвое тело вновь легла белая ткань. Глухо стукнула крышка, ударил молоток, заколачивая гвозди. Я отошел назад и наконец нашел в себе силы прочитать отходную.

…Когда над могилой вырос неровный холм рыжеватой земли, люди стали медленно расходиться. Д’Эконсбеф задержался возле небольшой группы крестьян, среди которых я заметил Армана де Пуаньяка с сыном. Остальные, вероятно, были родственниками Жанны. Немного поговорив, сеньор небрежным жестом снял с пояса кошелек и передал Арману, после чего потрепал маленького Пелегрена по щеке и направился к нам.

– Глупые вилланы! – По его красивому лицу скользнула презрительная гримаса. – Представляете, им ее совсем не жалко! Кажется, они даже рады, что Жанны не стало. Меньше неприятностей.

Его тон вновь – уже в который раз – покоробил, но я чувствовал, что в чем-то этот неглупый сеньор прав. Похоже, погибшую не очень жалели.

– И вдобавок вбили себе в голову, что ее покарал Бог. Вот недоумки!

Мы с Ансельмом переглянулись – слова д’Эконсбефа прозвучали странно. Чернобородый не был возмущен – он радовался.

– Оказывается, уже весь Артигат болтает, что бедняжку погубил демон. Бродит, понимаете, по округе медведь-оборотень и душит красных девиц! Надо сказать отцу Жеаку – эти вилланы стали слишком суеверны.

Мы вновь переглянулись. Простосердечный Пьер открыл было рот, но Ансельм вовремя дернул его за рукав ризы.

– Ну, мне пора, – сеньор бросил быстрый взгляд в сторону свежей могилы. – Мой вам совет – не говорите, что вас прислал папский легат. Здешнее быдло просто не знает, кто это. Скажите, что вас прислал епископ – этого хватит. Кстати, я уже велел старосте помогать вам. Сказал, что иначе запрещу рубить лес в наших владениях.

Оставалось поблагодарить, но д’Эконсбеф лишь махнул перчаткой:

– Пустое, отцы! Как я понимаю, вы намерены посетить наш замок?

– Вероятно, – осторожно согласился я. – У нас могут возникнуть некоторые вопросы.

– Конечно! Мы – я и отец – будем очень рады… Брат Петр, вы, если я не ошибаюсь, из Нормандии?

– Д-да, – от неожиданности Пьер вздрогнул.

– Ну конечно! – по загорелому лицу сеньора скользнула улыбка, на этот раз самая доброжелательная. – Нормандский выговор ни с чем не спутаешь. К тому же такие молодцы могут вырасти только на земле викингов!

Пьер смутился, но я понял, что он весьма польщен.

– Отец Ансельм! Отец Гильом! – теперь его лицо стало серьезным. – Рад буду видеть вас у себя дома. Отец Гильом, мой отец воевал в Святой Земле, вам будет о чем с ним поговорить. До встречи!

Д’Эконсбеф махнул перчаткой слугам, ловко вскочил на коня, и через минуту топот копыт замер вдали.

– Петух! – с неожиданной злостью прокомментировал Ансельм.

– Он вежливый! – тут же возразил Пьер и, помолчав, добавил: – Не то что ты! Ты, наверное, в свой замок монахов дальше порога не пускать!

– А такие, как ты, на монахов спускают собак! – глаза итальянца зло блеснули. – Недаром говорится: «Какого рода мужик?» – «Ослиного!»

– Братья! – поспешил вмешаться я. – Побойтесь Бога! Вы же на кладбище!

Пьер и Ансельм обменялись красноречивыми взглядами, но больше не проронили ни слова.

Мы вышли за ворота, где нас уже поджидали староста и бородатый отец Жеак. Я жестом попросил их обождать и повернулся к своим подопечным:

– Брат Ансельм! Брат Петр! Надеюсь, ничего подобного от вас я больше не услышу. Вы – братья. Среди сыновей Сен-Дени нет ни сеньоров, ни вилланов. А вам должно быть стыдно, брат Ансельм! Брат Петр в монастыре уже больше десяти лет. А вы!..

Не люблю повышать голос, но иногда приходится. Кажется, итальянец понял. На смуглом лице обозначилось явное смущение.

– Брат Петр! Я…

Он поморщился и наконец выдавил:

– Извини! Мне, честное слово… стыдно.

– Да чего там! – Добряк-нормандец махнул ручищей. – Это я первый задираться начал!

– Ну, а если мы попадем в мой замок, брат Петр, то сначала направимся в винный подвал, а потом я подарю тебе дубину вдвое больше твоей и сделаю управляющим.

Пьер ухмыльнулся:

– Ага! А когда ты приходить ко мне в деревню, мы сначала выпить пшеничного вина, а затем зайдем к моей куме…

Я вовремя вставил «гм-м», и нормандец, смутившись, замолчал. Кажется, мир был восстановлен.

– А теперь, братья, – резюмировал я, – пора за дело. О том, что видели, – молчите. И да поможет нам Господь!

Я зажег несколько дрянных сальных свечей, позаимствованных у отца Жеака, и потер уставшие за день глаза. К сожалению, настой, обычно помогавший в таких случаях, остался в моей келье в Сен-Дени. Ансельм, свежий и бодрый, водил стилосом по восковой табличке, заканчивая черновик допроса. Поработали мы на совесть – за два дня удалось опросить практически всех, кто имел отношение к Жанне де Гарр и к странным событиям, которые происходили в Артигате. Таких набралось несколько десятков, начиная от Армана де Пуаньяка и стариков де Гарр и кончая соседями и просто любопытными. К счастью, мы не вели официальное расследование и могли не фиксировать каждое показание. Впрочем, записей все равно набралось несколько свитков и еще с полдюжины табличек, позаимствованных все у того же отца Жеака.

– Устал, – сообщил я, решив, что о деле покойной де Гарр я сегодня не скажу больше ни слова. – Интересно, где сейчас брат Петр?

Нормандца, плохо знакомого с латинской грамотой, я в первый же день отпустил бродить по Артигату, что он с великим прилежанием и выполнял.

– Днем видел его возле церкви, – отозвался Ансельм, откладывая табличку.

– Это хорошо…

– Он беседовал с одной духовной дочерью. Весьма милой.

– А это – нехорошо, – рассудил я. – Особенно нехорошо, брат Ансельм, что вы не смогли сохранить сие в тайне от меня.

– А меня учили, что доносить – первая обязанность монаха, – хмыкнул итальянец. – К тому же вид у брата Петра был самый благочестивый, и смотрел он не на ее румяные щечки, а на носки собственных башмаков, как и надлежит брату-бенедиктинцу.

Я еле удержался, чтобы не запустить в Ансельма свитком. Паршивец взял за правило глумиться – и добро бы еще только надо мной, смиренным братом.

– Я тоже устал, – итальянец принялся массировать кисть. – В этой лачуге даже днем темно. Как они живут в таких норах?

Дом, который выделил нам староста, вовсе не считался в Артигате норой, но у Ансельма было свое мнение на этот счет.

– А еще больше, отец Гильом, меня утомили эти вилланы. С тем же успехом мы могли расспрашивать их овец!

– Меньше гордыни, мессир белокрылый аист, – не выдержал я. – Они – такие же создания Божьи…

– Коих создал Творец на пятый день[26], – кивнул Ансельм.

– Брат мой, – вздохнул я. – Надеюсь, вы имели в виду овец.

Парень был не прав. Точнее, прав лишь частично. Обитатели Артигата не спешили с нами откровенничать. Но дело, конечно, не в их умственных способностях, на что намекал зазнайка-итальянец. Я понимал этих людей – следствие тянулось несколько месяцев, и они уже устали отвечать на бесконечные расспросы. Впрочем, иного я не ждал. Не удивило и то, что показания почти дословно совпадали с тем, что я нашел в свитках, переданных викарием. Жители Артигата обладали разумной осторожностью. Правда, я имел возможность задать те вопросы, которые следствие почему-то обходило…

– Пора бы брату Петру вернуться, – заметил Ансельм. – А то без ужина останемся.

– Брат мой, – ласково улыбнулся я. – Ужин сегодня приготовите вы. Котелок стоит около двери, могу также показать, где находится печь.

– Как? – возмутился он. – Я же вчера…

– Смирение, смирение, брат бой! Иначе нам придется вкушать сухари, окропляя их слезами раскаяния.

Ансельм негромко произнес нечто весьма выразительное на «ланго си» и поплелся за котелком. Я сделал вид, что не услышал, решив, что наутро отправлю его колоть дрова.

Пока Ансельм с мрачным видом чистил овощи, я еще раз просмотрел свои заметки. Да, нам постарались не сказать ничего нового. Но даже когда повторяешь свой рассказ с точностью до слова, все равно всплывает что-то неожиданное.

– А вы заметили, отец Гильом, как они стараются ничего не говорить о д’Эконсбефе? – внезапно спросил Ансельм, бросая в котелок огромную луковицу.

– Заметил, – согласился я. – Но, ей-богу, давайте не сейчас!

Итальянец кивнул и направился за водой. Я решил, что был уже достаточно суров, и принялся разводить огонь. Вскоре котелок водрузили на печку, и я занялся хлебом.

Припасы нам выдавал староста. К сожалению, кроме овощей и мяса, в Артигате ничего не оказалось. Рыба, о которой писал добросовестный брат Умберто, в последние недели отчего-то упорно не желала попадать в сети. Увы, мясо вкушать мы не могли, а посему ограничивались овощной похлебкой, успевшей за два дня смертельно надоесть. Впрочем, мы тоже явно надоели местным овцеводам. Они, конечно, не возмущались, но понять их чувства было легко.

– Кого они так боятся? – не выдержал я. – Епископа? Д’Эконсбефа?

– А может, они просто боятся, – пожал плечами итальянец. – Эти крестьяне ненавидят всех – и всех боятся, от священника до стражника.

– И не без оснований, брат Ансельм. Ладно… – Я понял, что поговорить все равно придется. – Пока идет творение похлебки…

– А кто-то кого-то когда-то упрекал в богохульстве, – ввернул итальянец.

– Дрова, – вздохнул я. – Та поленница, что у порога, и вторая – у сарая… Так вот, пока идет… гм-м… пока похлебка варится, давай-ка подумаем, что мы узнали нового.

– То, что в гробу лежит не Жанна де Гарр. Значит, это была действительно самозванка. И вдова де Пио, как ни странно, в самом деле ведьма.

– По поводу первого согласен, – кивнул я. – Это – не Жанна де Гарр, и подмена произошла именно тогда, когда некая девица пришла в Артигат под видом исчезнувшей дочери достойного поселянина Санкси де Гарра.

– Некая черноволосая, – уточнил Ансельм.

– Некая черноволосая. А по поводу ведьмы… Брат Ансельм, мы, кажется, с тобой оба не очень верим в ведьм!

– Как и написано в каноне «Епископы».

– Да. Но если они и существуют… Над самозванкой много раз совершались церковные таинства, она исповедовалась, причащалась, над нею был проведен обряд очищения… Плохого же вы мнения о нашей Святой Католической Церкви! Какая-то деревенская ведьма оказалась сильнее церковных таинств.

– Но не сильнее добродетельного отца Гильома из Сен-Дени.

Я поглядел на парня – он был серьезен.

– Не знаю, – честно признался я. – Не знаю и объяснить не могу. Амулетов не ношу, цветки папоротника не собираю и порой пропускаю как всенощные, так и утрени. К тому же вкушаю мясо. Иногда.

– Святых в родне не было? – невинно поинтересовался Ансельм.

– Не было. Брат Ансельм, а если серьезно?

– Серьезно? – итальянец пожал плечами. – Если серьезно, то последуем совету Секста Эмпирика и воздержимся от суждения. Примем как данность – вам удалось увидеть то, что недоступно остальным.

Меня так и тянуло рассказать о том, что случилось возле дворца архиепископа Тулузского, но что-то сдерживало. Пусть Ансельм пока думает, что это какая-то случайность.

– Теперь второе, – продолжал он. – Вежливый сеньор д’Эконсбеф изволил подшутить над суеверными вилланами. Однако мы этого демона имели счастье лицезреть.

Я кивнул.

– Значит, логично предположить, что и в тот раз сей демон выполнял приказ тех, кому не по душе наш приезд. Признаться, раньше я думал иначе…

Вспомнился странный, нервный смех, меч в его руке… «Он за мной!»

– У епископа Памье нет ручного медведя, – напомнил я слова д’Эконсбефа.– Зато у кого-то имеется ручной демон.

– Который, однако, испугался вас… Или вашего креста, – задумчиво проговорил Ансельм.

– Или молитв брата Петра, что столь же логично. Ну, а по поводу того, что нам рассказали?

Итальянец задумался:

– Ну… Все подтверждают, что после своего возвращения Жанна вела себя странно, перестала общаться с подругами, не любила вспоминать прошлое… Но мы уже знаем, в чем дело.

– Да, – согласился я. – Знаем. И теперь, брат Ансельм, меня интересует не черноволосая самозванка, а сестра Цецилия из Милана.

Поймав удивленный взгляд Ансельма, я попытался сформулировать то, что уже давно приходило на ум.

– Если верить материалам следствия, взор жителей Памье помутила вдова де Пио, и они признали сестру Цецилию за настоящую Жанну. Эта же злокозненная вдова помутила разум самой сестры Цецилии. Но вспомните, брат Ансельм! Сестра Цецилия в Артигат не приезжала. В Памье были родители Жанны, де Пуаньяк и несколько соседей. Со всеми ними мы встречались. И что они нам сказали?

– То же, что и на следствии, – пожал плечами Ансельм.

– Не совсем. Я даже кое-что записал. Все – вернее, почти все – говорили, что сестра Цецилия действительно похожа на Жанну, какой та была до замужества. После рождения ребенка женщины часто меняются, а сестра Цецилия напоминала им прежнюю де Гарр. Напоминала! Рыжие волосы, веснушки… Единственным человеком, который сразу же признал сестру Цецилию, был…

– Де Пуаньяк, – кивнул итальянец. – Поэтому сестре Цецилии и поверили. Уж он-то должен знать! Муж – то есть в данном случае бывший жених – подтвердил, остальные сказали, что похожа.

– Да. Любопытно, правда? После де Пуаньяк от своих показаний отказался, объяснив, естественно, все это ведьмиными кознями. Но тогда-то он ее признал! Причем единственный! Отец Жанны сомневался, мать тоже, а он…

– По-моему, похлебка готова, – задумчиво проговорил Ансельм. – И видит Святой Бенедикт, я не намерен ждать брата Петра…

Подумав, я рассудил, что он прав. Наш нормандец в этот вечер гулял излишне долго. Мы достали ложки и уже намеревались приступить с молитвой к нашей скромной трапезе, как за дверью послышались шаги. Скрипнули несмазанные петли.

– А чего? Уже ужинать? – Пьер недоуменно поглядел на котелок, затем на нас и вздохнул. – А я думать…

– Ты, брат Петр, не думать, – Ансельм зачерпнул похлебку, попробовал и хмыкнул. – Могло быть хуже… Ты, брат Петр, иди дрова рубить. Чтобы больше не опаздывать.

– Брат Ансельм, не лишайте себя удовольствия, – возразил я. – Дровами займетесь сами, а брат Петр сейчас прочитает нам «Верую» – вслух и без ошибок.

Нормандец вздохнул и подчинился. Впрочем, «Верую» он знал теперь твердо, и вскоре мы вовсю работали ложками. Но, странное дело, Пьер почти не ел и вообще выглядел как-то странно. Наконец, когда в котелке оставалась еще половина, он отложил ложку в сторону.

– Брат Петр, что-нибудь случилось? – встревожился я.

– Ну… – нормандец почесал затылок. – Я ходил… Я разговаривал…

– По-басконски, – не преминул ввернуть Ансельм.

– Да по-всякому… Слушать… Они мне вначале не верить… не верили. Боялись. Они чужаков боятся. Но я про деревню с ними говорить, про овец говорить…

Ансельм хмыкнул, а я одобрительно кивнул. Конечно, хитрость брата Петра в рогоже, но… ничего тоже.

– Они Жанну жалеть. Мальчонку жалеть. Де Пуаньяка ругать. Сильно ругать. Он виноват, считать.

– Брат Петр! – не выдержал я. – Повнимательнее!

– Они… считают… его… виноватым, – сосредоточился он. – Вдову Пио не очень ругают. Я был, где ее дом стоять.

Мы с Ансельмом тоже сходили на пепелище. Борцы с нечистью сожгли не только дом, но и все дворовые постройки и даже забор. В центре огромного черного пятна был вбит грубо сколоченный крест.

– Демона боятся. Они его видеть… видели. Такого, как мы видели. В горах ходит. В лесу ходит. Возле деревни ходит.

– Давно? – осведомился Ансельм. Пьер задумался:

– Я спрашивать. Отвечать так: давно-давно демоны здесь жили-были. Потом пропали. А лет… Двадцать… Нет, больше… В тот год, когда большая саранча быть, он снова появился. Сперва маленький. Потом вырасти…

– Первый раз слышу, чтобы демоны росли. – Ансельм удивленно покачал головой. – Хотя должны же они когда-нибудь быть, гм-м, демонятами.

Трудно сказать, говорил ли он всерьез. Меня заинтересовало другое.

– Саранча… Постойте! Мы тогда были в Аскалоне, к нам приехал один священник из Кастилии… Двадцать два года назад!

– Ого! – Ансельм тоже сообразил. – В тот год, когда в Артигат приехал Санкси де Гарр и…

– …И д’Эконсбеф, очевидно, батюшка нашего знакомого, получил Памье в ленное владение, – закончил я. – Итак, в один и тот же год в округе появляются крестьянин из Басконии, сеньор и демон…

– Малолетний демон, – уточнил итальянец. – Который рос-рос, вырос и начал безобразничать.

Я отложил ложку – есть расхотелось. Брат Петр, сам того не желая, ухватил главное. Следствие, равно как и сгинувший брат Умберто, допустили одну и ту же ошибку – вели расследование с исчезновения Жанны де Гарр. А эта история началась значительно раньше – с приезда в Артигат ее отца. А может, и еще раньше. Вдова Пио заявила, что много лет служила д’Эконсбефу. Где? Когда? Во всяком случае, не здесь.

– Отец Гильом!

Я оторвался от размышлений и поглядел на Пьера не без удивления, – до того у нормандца был необычный вид.

– Отец Гильом, нам надо выходить… Нам надо поговорить.

Его лицо дернулось, и я внезапно сообразил, что Пьер мне подмигивает. Вернее, пытается. Многое же должно случиться, чтобы Пьер начал подмигивать! Поэтому я не стал спорить, и мы с нормандцем вышли во двор.

Там было темно – ночь в этих местах наступает быстро. Пьер оглянулся, затем еще раз и поманил меня к сараю.

– Я ходить… – зашептал он. – Я гулять… Я овцы смотреть… Я в лес заходить, где люди демона…

– Видели, – поспешно вставил я. – Видели, брат Петр.

– Видели. И там я встретить… Встретил…

– Демона? – этому бы я особо не удивился, но нормандец помотал головой и показал на дверь сарая.

– Он что, там?

Пьер не успел ответить. Старая рассохшаяся дверь скрипнула, и из темноты появился кто-то очень знакомый в плаще до пят и надвинутой на ухо шляпе.

– Добрый вечер, отец Гильом! – Анжела улыбнулась и сочувственно поглядела на Пьера, поспешившего опустить глаза. – Отец Петр, наверное, предпочел бы встретить нашего ночного знакомого.

– Теперь вы не брат Октавий, – констатировал я.

– Да. И этот плащ вместе с шляпой я тоже, увы, украла, но у чучела, что несколько смягчает мою вину.

– Это я украл, – вздохнув, признался нормандец. – Брат Октавий… То есть юница Анжела…

– …Была без плаща, – бодро закончила девушка. – На мне было трико, в котором я и убежала. Отец Гильом, я переночую здесь, в сарае.

– Я приносить юнице Анжеле похлебку, – заявил Пьер. – Я ей оставлять…

Вот чем объясняется отсутствие аппетита у парня!

– Брат Петр! – вздохнул я. – Во-первых, не поднимайте своих грешных глаз от башмаков. Во-вторых, ступайте в дом. В-третьих, не споткнитесь. Боюсь, перед сном вам придется основательно изучить «Светильник».

Понаблюдав, как нормандец, приняв сокрушенный вид, идет по направлению к столь полюбившейся ему книге Гонория Августодунского, я повернулся к Анжеле:

– Дочь моя…

– У меня не было выхода, отец Гильом, – на этот раз в ее голосе не было и тени смеха. – Там, куда я пришла, меня встретили скверно. Очень скверно… У меня нет ни одного медяка, я плохо знаю эти места. Вы один раз уже помогли мне…

Я задумался. Похоже, дочь Тино-жонглера считает меня очень добрым. Очень добрым и не очень умным.

– Я дам тебе немного денег, дочь моя. Этой ночью можешь остаться здесь, а наутро…

– Нет! – воскликнула она. – Отец Гильом, я ведь не знаю, куда идти!

Она не знает, куда идти! Однако той памятной ночью, после встречи с нашим мохнатым приятелем, она ушла – явно неплохо зная дорогу. Затем столь же безошибочно оказалась в Артигате и встретила Пьера. Или это тоже случайность?

– Хорошо, завтра подумаем, – я выглянул во двор. Послышался стук – кто-то захлопнул дверь дома. Я мысленно помянул царя Давида и всю кротость его, решив, что завтра же всерьез займусь воспитанием моих подопечных.

Как известно, дорога в ад вымощена подобными намерениями.

4

Ночью мне вновь приснилась пустыня, но на этот раз солнце было в зените, над барханами плавала сизая, колышущаяся дымка, а я мчался на своем верном Пепле, догоняя бегущих в панике воинов в пестрых чалмах. На душе было легко и спокойно. Я снова молод, в моей руке – отцовский меч, сзади мчатся воины в развевающихся белых плащах с малиновыми крестами, а дома ждут Инесса и наш малыш. Ждут с победой – гвардия атабека удирает, и сейчас главное – не дать им укрыться за стенами Мосула. Их кони устали, копыта вязнут в песке, еще немного – и мы нагоним трусов…

Внезапно все меняется. Всадники в чалмах резко поворачивают. Полуденное солнце блестит на поднятых к зениту клинках. Звучит знакомое: «Ильялла-а-а!» Они не бежали – они лишь заманивали нас подальше от лагеря.

Ну, что ж…

Мы пришпориваем коней. «Овернь и де Ту!» – ору я что есть силы, и мой клич подхватывают воины в белых плащах. В уши ударяет конское ржание, звон клинков – мы схлестнулись, и сразу же все исчезает, кроме блеска кривых сабель. Я уклоняюсь, рублю наотмашь, снова уклоняюсь, кто-то падает с коня, снова слышится: «Ильялла-а-а!» – и вдруг в глаза ударяет слепящее золото. Атабек все-таки нашел меня, и на его мальчишеском лице я вижу улыбку. Мерзавец смеется надо мной. Нет, он хохочет, и я слышу его дерзкий гортанный голос:

– Де Ту! Ты проиграл мне три партии в шахматы. Посмотрим, как ты будешь убегать! Говорят, у твоего Пепла на задней бабке белое пятно. Сейчас я его увижу!

Все это правда – про Пепла, а главное, я действительно проиграл ему три партии подряд, и этот мальчишка смеет издеваться надо мной, рыцарем, посвященным в Храме Гроба Господня!

Я молча ухмыляюсь в ответ, поудобнее перехватывая рукоять отцовского меча. Сейчас я разрублю его позолоченный шлем и вгоню смех глубоко в его сарацинскую глотку. Я поднимаю глаза – и меч замирает в руке. Имадеддин исчез. Вместо него я вижу другого мальчишку – в тех же богатых латах, в том же шлеме. Лицо незнакомое и, одновременно, очень похожее на кого-то хорошо мне известного. Рука опускает меч. Мальчишка смотрит на меня знакомыми – очень знакомыми – глазами, и я понимаю…

Я понимаю, что проснулся в полной тишине. Ансельм спит тихо, но храп достойного брата Петра слышен издалека. Прежде чем встать, я несколько мгновений лежал, прислушиваясь. В доме пусто. Это подтвердила свеча, которую я не без труда нашел на столе. Итак, достойные братья решили воспользоваться сном своего строгого наставника. Как именно, я уже догадался.

Дверь сарая оказалась приоткрытой, и я сразу же услышал чей-то голос. В первый миг я никак не мог сообразить, но затем понял. Брат Ансельм! Но говорил он – точнее, читал – не на привычной мягкой латыни, а на безупречном «ланг д’ок», слегка грассируя и налегая, как это делают провансальцы, на звук «а»:

– Боярышник листвой в саду поник,

Где донна с другом ловят каждый миг:

Вот-вот рожка раздастся первый клик!

Увы, рассвет, ты слишком поспешил…

– Ах, если б ночь Господь навеки дал, – тут же вступил звенящий голос Анжелы, – и милый мой меня не покидал. И страж забыл свой утренний сигнал. Увы, рассвет, ты слишком поспешил…

Подслушивать, что бы ни говорил паршивец Ансельм, грех, но жаль прерывать такое. Тем временем девушка замолчала и вновь послышался голос итальянца:

– Красавица прелестна и мила и нежною любовью расцвела, но бедная, она невесела, – увы, рассвет, ты слишком поспешил!

Молчание… Я решил, что пора наводить порядок, но тут вновь заговорил Ансельм, на этот раз на привычной латыни:

– Эта альба не из лучших, но вы хорошо читали, дочь моя.

– Вы тоже, отец, – теперь в голосе Анжелы слышалась насмешка. – Вы бы вполне могли выступать вместе с жонглерами.

– Ну конечно! Видишь, брат Петр, до чего мы дожили? Благородные альбы читаются оборванцами на площадях!

– А вам не кажется, отец, что вы меня оскорбляете? – на этот раз девушка не шутила.

– Я уже говорил как-то: вы очень красивы, донна, – столь же серьезно ответил итальянец. – Ваш голос чист и благозвучен, сами вы смелы и отважны. Но вы – жонглерка. Я не судья вам, но если б имел право судить…

– То отправили бы меня в монастырь до Страшного Суда!

– Брат! Дочь моя! – послышался растерянный голос Пьера. – Ну что вы ссорить!..

Я мысленно призвал на помощь Святого Бенедикта и переступил порог. Огонь свечи сделал тайное явным: пустой котелок посредине, три фигуры – две в белых плащах, одна – в темном. Лицо Анжелы все еще хранило следы обиды, Ансельм казался невозмутимым, а нормандец – слегка испуганным,

– Мир вам, дети мои, – вздохнул я. – Сейчас отлучить вас от Святой Католической Церкви или чуть погодя?

– И ввергнуть в геенну огненную, – печально отозвался Пьер. – Где быть крик, вопль и скрежет зубный…

– Зубовный, – я покачал головой. – Вы безнадежны, брат Петр! Итак, не слышу мольбы о пощаде.

– Пощадите, отец Гильом! – тут же забубнил Пьер. – Ибо не делать я ничего грешного, а лишь относить сей юнице ужин, дабы не помереть ей с голода.

– Пощадите, пречестной отче! – в тон ему загнусил Ансельм. – Ибо пришел я в хлев сей, дабы не оставлять брата Петра наедине с юницей, как и велит устав Святого Бенедикта. И не возжигали мы огня, дабы не видеть ее лика, – как опять же велит наш устав!

– А меня и щадить не надо, – достаточно нагло заметила юница. – Если монахам нельзя общаться с девицами, то девицам общаться с монахами никто не запрещает.

– Отлучу, – решил я. – Отторгну негодные члены от тела церковного…

– …Как паршивых овец от стада, – подхватил Ансельм. – А что, отец Гильом, вы можете.

Я присел рядом с молчаливо сопящим Пьером, в очередной раз прикидывая, как бы на моем месте поступил Святой Бенедикт. Ничего путного в голову не приходило.

– А речи мы вели невинные, – продолжал наглец Ансельм, – даже душеполезные, ибо говорили о преимуществах любви духовной над любовью плотской. И как пример злопагубности последней, читали альбу, которую вы, отец Гильом, вероятно, слышали, стоя за дверью.

– Ага, – подхватил Нормандец. – Мы это… душеполезно разговаривать!

– Кыш! – не выдержал я. – Бегом! И смотрите – кого поймаю, ей-богу, придушу!

Братьев как ветром сдуло. Анжела улыбнулась и, как ни в чем не бывало, пожелала спокойной ночи.

…Брат Петр уже вовсю похрапывал. Я отозвал Ансельма в сторону и кивнул на скамью. Итальянец пожал плечами:

– Не надо, отец Гильом. Сейчас вы скажете, что я – человек еще молодой, а в моем возрасте мирские соблазны особенно пагубны. И что я не должен потакать не только своим слабостям, но и слабостям таких смиренных братьев, как наш брат Петр. И что чтение стихов о любви – недостойное занятие для брата-бенедиктинца…

– Ну-ну, – вставил я. – Продолжай.

– Продолжаю, – Ансельм помолчал мгновенье. – А если серьезно, то я действительно не хотел отпускать брата Петра одного к этой юнице. И не потому, что они могли предаться блуду прямо в стойле…

– Постыдитесь, брат! – не выдержал я.

– Стыжусь… Я опасался иного. Знаете, о чем она начала расспрашивать, не успев даже отведать похлебки?

Он замолчал, предвкушая эффект, но я понял, что знаю ответ.

– О деле Жанны де Гарр.

– Да! Ее весьма интересовало, что мы здесь делаем, – притворяться сия юница не слишком умеет. Ей, конечно, известно, зачем мы пришли в Артигат.

– И она сама оказалась здесь не случайно.

– Конечно! И встретила первым именно смиренного брата Петра. Надеюсь, он не успел ей рассказать что-нибудь важное. Пришлось заговорить о трубадурах и альбах… Какая она все-таки дрянь!

– Брат Ансельм! – не выдержал я.

– А как это еще можно назвать? Она просит помощи, просит защиты, а сама…

– Лазутчица, – подсказал я. – Да, похоже на то… Знаешь, брат Ансельм, ты сейчас почему-то напомнил мне Его Высокопреосвященство Джованни Орсини. Он такой же горячий.

Парня передернуло. Лицо исказилось гримасой, губы скривились:

– Нет! То есть… Почему?

– Мы с ним были знакомы заочно, но меня сразу же поразили его горячность и безапелляционность. Ведь он, по-моему, не такой уж и злой человек – бывают кардиналы и похуже. Но когда его понесет… Знаешь, брат Ансельм, Сен-Дени научил меня многому, в том числе ставить себя на место другого – даже злейшего врага. Ты считаешь эту девушку лазутчицей, которая ест наш хлеб и предает нас. А кто-то, вероятно, считает нас соглядатаями, которые пришли отбирать жертвы для костра. Может, Анжела думает, что обманывает палачей.

– Но вы же…

– Я? Я – нет. Да и ты, кажется, не жаждешь подкладывать хворост. Но нас послал Его Высокопреосвященство, а его как раз понесло… Что о нас думают эти крестьяне? Кем нас считает д’Эконсбеф? И, кстати, «чистые» братья тоже.

После моей встречи с братом Пайсом мы ни разу не заговаривали с Ансельмом о катарах. Я все не решался – и, наверное, зря.

– «Чистые» братья, – медленно проговорил Ансельм, – хорошо знают, кто такой отец Гильом. Они читали его книгу. Они следят за его спором с монсеньором Орсини и отцом Петром Ломбардским. Они знают, что он не собирается подкладывать хворост. Они готовы помочь, но не знают – как. Дело де Гарр для них – такая же загадка.

– О чем я уже слыхал от уважаемого брата Пайса, – кивнул я. – В любом случае не будем судить строго… Правда, это не значит, что мы обязаны рассказывать Анжеле о наших успехах…

– …И неудачах, – Ансельм задумался. – Тогда… Отец Гильом, мы не говорили брату Петру о наших выводах. Не будем говорить и дальше.

Плохо. Очень плохо! Хуже нет, когда братья начинают подозревать друг друга. В предательстве, в глупости – все равно.

– Брат Ансельм! Хочу сообщить вам, что знаю брата Петра много лет. Более того, верю ему. Могу даже сказать, что в любой момент доверю ему свою жизнь…

– Я тоже, – Ансельм оставался невозмутим. – Вы доверите ему свою жизнь, но не дадите читать Абеляра. Вы ведь знаете, у меня в келье хранится Абеляр! Вам, конечно, донесли, и отцу Сугерию тоже. Но мне его читать можно. Почему?

– Потому что ты умный мальчик, брат Ансельм.

– Пусть так, – «мальчика» он проглотил на удивление спокойно. – Но представляю, что будет, когда Абеляра начнет читать брат Петр!

Я тоже представил, и мне стало дурно.

– Дело Жанны де Гарр – не просто история о деревенской ведьме и пропавшей девушке.

В чем-то парень был прав. И пока я сам не разобрался, брату Петру лучше не знать кое-каких деталей. Анжеле – тем более.

– Тогда завтра ему опять придется изучать местных овец, – решил я. – И да не искусит его некая совсем не смиренная овца, приблудившаяся к нашему стаду. Мы же, брат Ансельм, направим свои стопы туда, где нам следовало побывать в первый же день.

– В церковь? – с явно неуместной насмешкой поинтересовался итальянец.

– Нет. В дом Санкси де Гарра.

5

Я совсем не знаю басконского. Это прискорбно и весьма неудобно, поскольку Санкси де Гарр так и не выучил как следует «ланг д’ок». Правда, его достойная супруга была из Артигата, но в нашем присутствии она старалась не проронить лишнего слова. А хозяин дома, имея свою хитрость в рогоже, словно нарочно говорил на такой дикой смеси местного наречия с басконским, что приходилось все время переспрашивать. Впрочем, знай он даже латынь, едва ли мы могли бы рассчитывать на особую откровенность.

Мы трое – хозяин, Ансельм и я – сидели за большим, чисто выскобленным столом, хозяйка стояла неподалеку, в углу блеял ягненок, и все это выглядело весьма идиллически. Но только выглядело. Де Гарр – крепкий еще мужчина с рыжеватой бородой и темными, живыми глазами – только и ждал момента, чтобы попрощаться с незваными гостями.

…Нет, он больше ничего не может сказать. Да, конечно, в последнее время его несчастная дочь вела себя несколько странно, но все это из-за той безумной монахини, прости ее Господь! Да, конечно, проклятая ведьма тоже виновата, и гореть ей в аду! Да, с вдовой Пио они действительно спорили из-за Косого Клина…

Басконец твердо держал оборону. Интересно, знал ли он, что рядом с ним все эти годы была не его дочь? Конечно, она жила с мужем, но они наверняка встречались каждый день. Но о таком не спросишь, и я перевел разговор совсем на другое.

Санкси де Гарр был удивлен. Более того, был готов вспыхнуть и возмутиться. Такие вопросы, по его мнению, совершенно излишни и к делу не относятся.

…Да, он приехал в Артигат двадцать два года назад, как раз после великого нашествия саранчи. Нет, не издалека. Он вырос неподалеку, в Лабруа, и настоящее его прозвище Дагарр. Нет, из Лабруа он уехал еще мальчишкой – ушел в море, плавал с рыбаками. Где? Да везде, вплоть до Туниса, да покарает Господь его безбожного султана. А переехал потому, что поссорился с родственниками из-за имущества, а они подкупили суд. Почему в Артигат? Да так получилось, переехал и переехал!..

Оставалось задать давно интересовавший меня вопрос. Ответ был быстрым и четким. Нет, с сеньором д’Эконсбефом, ни со старшим, ни тем более с младшим, до переезда он не был знаком. А Жанну, вечная ей память, взяли в замок по рекомендации старосты за добронравие и трудолюбие. Нет, не нынешнего, а дядюшки Пьера. Нет, с дядюшкой Пьером поговорить нельзя, ибо он, царствие ему небесное, уже год как помер…

Пора было уходить – в этот день я собирался зайти еще к де Пуаньяку, – но что-то задерживало в этом неприветливом доме. Еще не зная, чего ищу, я попросил показать вещи Жанны. Да, все, какие остались. Конечно, они у мужа, но, может, что-то сохранилось и здесь? Одежда? Конечно. Украшения? Тем более!

Хмурый хозяин вполголоса поговорил о чем-то с супругой, та принесла огромный медный ключ и долго возилась с замком сундука, стоявшего у окна. Я терпеливо ждал. Ансельм, о чем-то задумавшись, смотрел в сторону. Внезапно по его лицу скользнула усмешка.

– Он не баск!

Ансельм говорил по-гречески. Я не успел даже удивиться, как итальянец вновь усмехнулся и еле заметно кивнул в сторону хозяина:

– Рыжий! Рыжих в Басконии мало.

Мысль была проста и очевидна, но я все же засомневался:

– Туда могли переехать его предки.

Итальянец постучал пальцем по столу и качнул головой:

– Басконский он знает, но это не его родной язык. Встречаются слова…

Наш диалог был прерван хозяином, пригласившим подойти поближе. Нам было продемонстрировано платье, еще одно платье, передник, башмаки, еще одни башмаки – маленькие, детские. Все, что осталось…

Я кивнул, бегло осмотрев вещи, которые когда-то носила маленькая Жанна. Обычная крестьянская одежда.

– А почему перешитая? – внезапно спросил Ансельм.

Я мысленно похвалил парня, выругав себя за невнимательность. Да, одежду перешивали, платья узили. Для кого? Ведь это одежда Жанны?

Супруги де Гарр переглянулись, Бертранда что-то буркнула мужу, тот вздохнул, пожал плечами и неохотно согласился. Да, одежда перешитая. Ее перешивали для их младшей дочери – Розы де Гарр, сестры Жанны. Так обычно делается, ведь они люди небогатые…

Вот, значит, как! Несколько месяцев идет следствие, исписаны целые манускрипты, делом заинтересовался Рим, а никто даже не удосужился узнать, что в семье де Гарров есть еще одна дочь – Роза де Гарр, носившая те же платья и те же башмаки!

Хозяин вновь пожал плечами, пояснив, что бедная Роза к делу не имеет никакого отношения, потому о ней и речи не было. А не имеет потому, что Роза умерла четыре года назад, когда ей было всего четырнадцать. Да, Господь тяжко карает их несчастную семью, ибо больше детей у них нет.

Из дому мы вышли молча и присели на скамейку, стоявшую неподалеку от ворот. Улица, как это обычно бывает днем, казалась совсем пустой, лишь откуда-то издали доносились громкие голоса. На это мы не обратили внимания, как позже выяснилось – напрасно.

– Роза де Гарр, – задумчиво проговорил Ансельм. – Почему о ней ни разу нигде не упомянули?

– Роза Дагарр, – уточнил я. – Интересно, она была тоже рыжей? Рыжей басконкой?..

– Вспомнил! – внезапно вскинулся Ансельм. – Ну конечно! Отец Гильом, вспомните брата Христофора. Он очень странно растягивает гласные!

– И говорит вместо «уи» – «ye», – кивнул я.

– Разве вы не заметили? – лицо итальянца горело от возбуждения. – Этот Санкси говорит точно так же! Если не обращать внимания на его басконские словечки…

Сделать это было не очень просто, но я все же попытался. Да, мальчик прав! Я и сам должен был догадаться – речь Санкси де Гарра понималась с трудом по той простой причине, что на половину басконских слов приходилась четверть на «ланг д’ок», а еще четверть… на «ланг д’уи»! Но не на привычном мне наречии, что встречается в Иль-де-Франсе, а как раз на том, на котором разговаривает наш достойный собрат отец Христофор!

– Отец Христофор пришел в Сен-Дени десять лет назад. – Я не спешил, желая продлить удовольствие от нашего небольшого открытия. – Он принял сан в обители Святого Бонифация неподалеку от Ванна…

– Бретань! – Ансельм щелкнул пальцами. – Санкси де Гарр из Бретани! Теперь понятно, почему он рыжий.

– Но он жил в Басконии, брат Ансельм. Уверен, что у него действительно есть родственники в Лабруа. Он, конечно, сказал правду о своих плаваниях.

– Конечно! Это легко проверить – Лабруа рядом, – нетерпеливо перебил итальянец. – Но он что-то скрывает! Иначе зачем ему выдавать себя за басконца? И эта Роза…

Наверное, мы бы еще долго обменивались впечатлениями, но внезапно крики усилились, дико завизжала женщина, и тут же ударил колокол. Артигат встречал нас похоронным звоном, теперь же на звоннице били в набат.

Я вскочил, осматриваясь по сторонам в поисках клубов дыма – обычно в набат бьют при пожаре. Но черепичные крыши деревни выглядели совершенно безмятежно. Значит, что-то другое.

– А вот и брат Петр! – Ансельм хмыкнул, указывая в сторону домов, стоявших неподалеку от леса.

Достойный нормандец спешил, путаясь в длинной ризе. За все годы в Сен-Дени я еще ни разу не видел Пьера спешащим – даже на обед. Оставалось удивиться и подождать, дабы наш собрат разъяснил все сам.

Подбежав к скамейке, Пьер не без труда остановился, подняв целую тучу пыли, затем взмахнул рукой:

– Демон! На опушке! Страшный!

Я вновь оглянулся. Набат гремел, по улице уже бежали обитатели славной общины Артигата, вооруженные кольями и дубинами.

– Храбрые вилланы! – пробормотал Ансельм, вставая. – Вроде наших тосканцев.

– Отец Жеак брать крест, – сообщил Пьер. – Брать святую воду…

– Ну, держись, злая сила! – итальянец потянулся. – Отец Гильом, не сходить ли нам?

Я кивнул, и мы быстро направились к опушке. Там уже собралась толпа, посреди которой находился отважный отец Жеак с большим медным крестом в руке. Увидев нас, он явно обрадовался и махнул рукой, призывая на военный совет.

Как тут же выяснилось, демона обнаружил мальчишка, искавший в лесу орехи. Сорванец поднял дикий крик и пустился наутек. Получив от родителей несколько увесистых подзатыльников, он все же уговорил их зайти в лес, после чего вопили уже вчетвером – он, его младшая сестра и отец с матерью. Затем завопили подбежавшие соседи, кто-то позвал священника, который и объявил крестовый поход.

Я предположил, что под впечатлением криков и, конечно, набата демон скорее всего уже ударился в бега или вообще растворился на месте, но меня уверили, что проклятая нечисть не собирается никуда уходить, заняв надежную позицию за ближайшими деревьями.

– Ладно, – решил я. – Пойду посмотрю.

Отец Жеак и Пьер тут же предложили составить мне компанию, нормандец с большим пылом, бородач же – явно с меньшим. Но я вспомнил ночь на поляне, когтистую лапу, сломавшую меч, как щепку, и велел всем оставаться на местах. Храбрые дураки опасны – прежде всего для самих себя.

…Я ждал, что мой косматый знакомый прячется за первым же деревом, но в лесу было тихо. Пройдя немного вглубь, я невольно остановился, почувствовав себя не лучшим образом. На что я надеялся? На кипарисовый крест, который остановил нелюдя той ночью? Или… Или на что-то другое, что я начал чувствовать в себе после случившегося у архиепископского дворца?

Рядом хрустнула ветка. Я резко обернулся, рука дернулась к поясу, где когда-то – очень давно – был пристегнут меч. И тут же я еле сдержался, чтобы не согрешить, высказавшись на родном овернском наречии.

– Отец Гильом! Что случилось?

Анжела стояла под высоким деревом, держа в руках шапку, наполненную орехами. Плащ, снятый с чучела, смотрелся на ней весьма нелепо. В таком наряде, да еще с остриженной головой, жонглерка куда более напоминала мальчишку, чем прежде, в монашеской ризе. Худой нескладный мальчишка с испуганными глазами…

– Вы зря покинули свое убежище, дочь моя, – негромко, дабы не накликать косматого гостя, начал я. – Сейчас здесь будет вся деревня.

– Орехи… – девушка поглядела вверх, на дерево, возле которого стояла. Это действительно был орех, причем гигантский.

– Орехи, – повторил я. – Один юный следопыт тоже пошел за орехами и встретил демона.

– Демона?

– Да, дочь моя. Худой такой демон в краденом плаще и с очень симпатичной рожицей, которому я с удовольствием надрал бы уши.

Анжела покраснела до кончиков только что упомянутых ушей.

– Я… Я сейчас уйду! Я незаметно…

– Стой здесь! – теперь уже было не до шуток. – Наш ночной гость, кажется, решил проведать Артигат. Дошло?

– Но… Этот…

Кажется, дошло. Я кивнул ей, показывая, что лучше спрятаться за дерево, и, уже не оглядываясь, пошел дальше. Лес казался пустым, даже птицы умолкли, лишь сзади доносились голоса перепуганных обитателей Артигата. Еще шаг, еще… Внезапно я замер – сзади послышался легкий шорох. Кажется, охотник подобрался к дичи. Правда, трудно определить, кто из нас кто.

Я медленно обернулся. Сердце екнуло – мой косматый знакомый был рядом. При свете дня он действительно походил на медведя – громадный зверь, покрытый черной шерстью с рыжеватыми подпалинами. Только голова была не медвежья, не по-звериному смотрели большие круглые глаза, да и не на каждом медведе можно увидеть богатый, расшитый золотом пояс с фигурной пряжкой в форме Феникса!

С минуту мы смотрели друг на друга, не двигаясь. Нелюдь был в двух шагах, и ему ничего не стоило достать меня громадной лапой с кривыми черными когтями. Но он не двигался, и в темных глазах читалось такое знакомое мне чувство. Знакомое – потому что я испытывал то же самое – страх. Мы оба боялись. Я – удара когтистой лапы, он…

– Ну что? – звук собственного голоса немного подбодрил. – Со свиданьицем?

В ответ послышалось негромкое ворчанье. Чудище покрутило страшной ушастой головой и внезапно начало медленно отступать. Я усмехнулся и положил руку на грудь, где висел отцовский крест. И тут случилось неожиданное – нелюдь зарычал, отступил на шаг, и в его лапе – или руке? – оказался странный предмет. Две небольшие ровные ветки, грубо сплетенные обрывком веревки. Оружие? Но чудище не нападало. Оно отступало, держа это странное изделие перед собой, словно щит. Амулет? Но эти две нелепые палки похожи… Я почувствовал, что ноги начинают прирастать к земле.

Крест! Оборотень защищался от меня крестом!

– Давай разберемся! – Я отошел немного назад, чувствуя, что начинаю сходить с ума. – Я – брат-бенедиктинец, я – верный сын Церкви…

Нелюдь наклонил голову, вслушиваясь в мою речь, и внезапно рыкнул. Лапа с крестом метнулась в мою сторону, затем чудище ударило себя по груди и указало на меня. Странный, нелепый жест – мохнатая лапа прикоснулась ко лбу, затем к левому плечу…

– Ты это брось!

До сих пор никто еще не защищался от меня крестным знамением. Стало не по себе. Я принимаю его за оборотня, а он меня…

Лапа протянулась ко мне. Я наконец понял – чудище указывало на мою грудь.

– Крест, – кивнул я. – А чего ты ждал?

Ушастая голова качнулась из стороны в сторону – чудище понимало. Понимало – и хотело что-то объяснить.

– Вот что, – устало проговорил я. – Уходи отсюда, ладно? Людей напугал, меня в соблазн вводишь… Уходи, а?

Рычание – на этот раз злое и обиженное. Лапа вновь указала на меня, темные глаза недобро сверкнули. Легкий шорох, хруст потревоженных веток – и нелюдь сгинул. Я осмотрелся – вокруг было пусто, только на траве лежали две ветки, сплетенные веревкой.

…На полпути назад я встретил целое войско, ведомое отцом Жеаком. Рядом с бородатым священником шагал хмурый Пьер, держа в руках громадную дубину, наверняка только что выломанную на опушке. Ансельм держался чуть сзади, на его лице играла брезгливая, немного снисходительная улыбка. Мое появление вызвало радостный вопль. Храбрые жители Артигата горели желанием разделаться с супостатом и долго не могли поверить, что опасность миновала. Наконец отец Жеак прочитал благодарственную молитву, и крестьяне начали расходиться. Мы трое, не торопясь, пошли следом, составляя арьергард.

– Зачем без меня ходить? – возмущался нормандец. – Я молитву вспомнить! Я икону брать… брал… взял…

Я покосился на дубину, которая оказалась чуть ли не вдвое больше его «посоха», но смолчал.

– Зря вы, – поддержал его Ансельм. – Я думал, вы просто решили поглядеть…

Отвечать не хотелось, рассказывать – тем более. Нелюдь защищается крестом… И еще одно никак не выходило из головы – Анжела с шапкой, наполненной орехами. Что ей здесь делать? Снова совпадение?

Волнение улеглось неожиданно быстро. Крестьяне разошлись по своим делам, никто даже не поблагодарил, кроме отца Жеака, пригласившего меня на вечернюю службу. Я вежливо отказался – настроение было явно неподходящее. Кроме того, многое еще предстояло сделать.

После обеда я направил Пьера к Арману де Пуаньяку, чтобы попросить молодого вдовца задержаться дома. Пора было поговорить с мужем Жанны де Гарр. У меня появились вопросы – много вопросов.

Ансельм попытался расспросить меня о встрече с демоном, но я не стал откровенничать. Итальянец покачал головой:

– Странный демон… Интересно, к кому он приходил?

– Что? – поразился я.

– Иначе не выходит. – Ансельм пожал плечами. – Если он и вправду послан на погибель Артигата, то не прятался бы в лесу. А то, что он пришел днем, говорит…

– …о спешке, – закончил я. – Остается узнать, чем все это кончится.

Узнали мы даже раньше, чем думалось. Появился удивленный и несколько даже растерянный Пьер, сообщивший, что Арман де Пуаньяк бежал. Бежал при первом известии о появлении демона, захватив с собой плащ, новую шапку и все деньги, что имелись в доме. Маленький Пелегрен с плачем искал отца, к поискам подключились соседи, но с каждой минутой становилось ясно – муж Жанны де Гарр не вернется. Демон приходил не зря…

Я понял, что опоздал. С Пуаньяком следовало говорить сразу и пожестче, но в нашу первую встречу я лишь присматривался. Выходит, муж Жанны оказался сообразительнее. Я помянул царя Давида и всю кротость его и направился к отцу Жеаку.

Бородач не спешил откровенничать, но я ткнул ему под нос свиток, полученный от Орсини. Священник сдался, и я наконец смог задавать вопросы. Отец Жеак вздыхал, теребил бороду и нехотя отвечал.

Да, он знал Жанну с детства, именно ему она исповедовалась – ведь в деревне нет другого священника. Конечно, он обратил внимание, что после возвращения Жанна стала другой. Нет, он не может подтвердить, что это была не она. Вернее сказать, не имеет права.

Я понял – тайна исповеди. Та, что заняла место Жанны, тоже ходила на исповедь. Даже если она лгала, священник, конечно, понял, что перед ним – другой человек.

Итак, он не имеет права подтвердить, что с де Пуаньяком обвенчалась самозванка, но может вспомнить некоторые мелочи. Например, девушка, вернувшись в Артигат, вела себя в церкви в первое время весьма странно, словно до этого никогда здесь не бывала. А ведь Жанна слыла усердной прихожанкой. И крестилась она немного по-другому – это легко было заметить. Да, он сообщил об этом епископу, когда ездил в Памье. Нет, он точно не уверен, ведь всем свойственно ошибаться, но о своих наблюдениях, конечно же, доложил суду. Да, ему велели молчать, ибо монсеньор Арно де Лоз хотел избежать ненужных слухов.

Отца Жеака припугнули, и он молчал. Впрочем, теперь меня интересовало совсем другое. Следствие упорно занималось самой Жанной, но ведь был еще ее достойный супруг…

Теперь отец Жеак с трудом выдавливал фразу за фразой. Да, ходили слухи, что Арман был помолвлен. Слухи ходили, но он может лишь сообщить, что официального оглашения не было. Ни в Артигате, ни в соседних селах. Да, история очень плохая, но большего сказать он не имеет права.

Оставалось выяснить еще одно, и отец Жеак неохотно удовлетворил мое любопытство. Да, он видел сестру Цецилию. Конечно, она похожа на Жанну. Трудно сказать насколько. Она была в ризе, вдобавок голова закрыта капюшоном – она сняла его всего на минуту.

Конечно, за три года человек может измениться… Нет, нет, де Пуаньяку виднее, он же признал ее! Да, он, конечно, потом отказался, но ведь это все козни…

Бородач лгал – теперь это уже не вызывало сомнений. Я понял, что спрашивать больше не имеет смысла. А так хотелось узнать побольше и о Пуаньяке, и о вдове Пио, и о сеньоре д’Эконсбефе, и, конечно, о Санкси де Гарре. Но отец Жеак лгал – лгал и боялся. Больше мне здесь нечего делать. Пока, по крайней мере…

Вечером я осмотрел дом Армана де Пуаньяка. Пелегрена увели к себе соседи, и я мог внимательно оглядеть каждый угол, каждую вещь. И прежде всего, конечно, вещи Жанны. Нельзя сказать, что осмотр ничего не дал. Некоторые платья были не просто перешиты, а немного укорочены. Жанна могла перешивать одежду, но укорачивать собственные платья не имело смысла. Это лишь подтверждало то, что мне и так известно. На гребне я обнаружил несколько женских волос – черных, как та прядь, что выбивалась из-под косынки.

В небольшой деревянной шкатулке я нашел несколько ниток стеклянных бус, медные колечки, серебряную нагрудную иконку – обычные украшения крестьянок. С запоздалым сожалением вспомнилось, что в доме де Гарров тоже были какие-то украшения, до которых у меня не дошли руки. Я подумал, что надо вновь заглянуть к старому Санкси, и тут на дне шкатулки заметил что-то небольшое, круглое, похожее на амулет. Я поднес свечу поближе – да, амулет весьма грубой работы. По-видимому, отец Жеак не особо ретив в разоблачении суеверий перед своей паствой. На лицевой стороне круглого маленького диска сплелись змейки – подобное мне уже приходилось встречать. А на обратной…

Вначале я не поверил – настолько это показалось неожиданным. Странные знаки, идущие по окружности, не похожие ни на латынь, ни на греческий. Дэргские письмена! Необычный амулет для молодой крестьянки! Но тут же вспомнилось – каменная пластинка из дома вдовы де Пио. «Грехи дэргов»! Вдова говорила, что служила у д’Эконсбефа. Но ведь и Жанна…

Я взял амулет с собою, решив еще раз сравнить знаки с теми, которые перерисовал брат Умберто. Диск лежал на дне шкатулки, очевидно, им давно не интересовались. Что ж, и это можно понять – амулет принадлежал настоящей Жанне, а самозванке был не нужен и неинтересен – обычная бронзовая безделушка, о значении которой она могла просто не знать.

На улице уже было темно, и я пробирался во двор, стараясь не шуметь. Братья должны уже были приготовить ужин, иначе я устрою им всенощное чтение «Светильника»! Внезапно я услыхал негромкие голоса. Говорили на «ланго си», и вначале я просто слушал, как звонкий голос Анжелы, дочери Тино-жонглера, сменяется негромким, глуховатым голосом смиренного брата Ансельма. На душе сразу же стало скверно. Не люблю подслушивать, но не поворачивать же назад на темную улицу! Эх, брат Ансельм!..

– Не надо, дочь моя, – итальянец говорил спокойно, даже как-то тускло. – Мы оба понимаем, что это…

– Грех! Ну, конечно, святой отец! – Анжела горько засмеялась. – Послушай, красивый злой мальчишка! Я ведь не прошу тебя бросить монастырь. Я не прошу писать в мою честь канцоны…

– Монахи не пишут канцон.

– Зато монахи не отталкивают духовных дочерей!

– Это лжебратья.

– Что они с тобой сделали, дурачок? – девушка вздохнула. – Ну, дотронься до меня!.. Или тебе, сеньору, противно иметь дело с простолюдинкой? Успокойся, в такие минуты даже самые знатные сеньоры забывают, кто они.

– Я не могу забыть, донна… – голос парня стал совсем тихим. – Я принял обет… Извини, мне нужно идти.

– Иди! – мне показалось, что я слышу плач. – У тебя, наверное, много грехов, святой отец! То, что ты сегодня оттолкнул меня – тоже грех. Будь ты проклят!

– Прости, дочь моя.

Я кашлянул. Тени замерли, затем та, что пониже – Анжела, – метнулась в сторону. Я подошел ближе.

– Ужин готов, брат Ансельм?

– Да, отец Гильом.

– Пойдем.

Я дотронулся до его плеча и слегка подтолкнул к порогу. Он не сопротивлялся.

– Долго ты ходить за дровами! – воззвал Пьер, увидев итальянца. – Похлебка стынуть.

– Ничего. – Ансельм присел на скамью и отвернулся.

– Все готово, отец Гильом! – Пьер поставил на стол деревянное блюдо с хлебом. – Сегодня я сам варить…

– Суп с неопределенной формой глагола, – вяло прокомментировал итальянец и внезапно повернулся ко мне:

– Отец Гильом! В обители о таком не спрашивают, так что можете сразу посадить меня за «Светильник»…

– О чем вы хотели спросить, брат мой? – поинтересовался я, жалея, что в присутствии простодушного нормандца нам не удастся поговорить откровенно.

– Вы ведь были женаты, отец Гильом?

– Брат Ансельм! – тут же вмешался Пьер. – Не надо об этом! Ты что, не знать?

– Все в порядке, брат Петр…

В Сен-Дени старались не бередить старых ран. О моей истории все знали – но ни разу даже не намекнули, за что я был им очень благодарен.

– Все в порядке, брат Петр, – повторил я – Да, брат Ансельм, я был женат. Когда я женился, мне было почти столько же, сколько тебе сейчас.

– Извините, что спрашиваю, но для меня это важно. Если бы ваша жена и сын не погибли, вы бы стали монахом?

– Брат Ансельм! – воззвал Пьер безнадежным голосом.

Да, о таком обычно не спрашивают. Но если спрашивают, я отвечаю честно.

– Нет, брат Ансельм. Их смерть – не единственная причина, но если бы Инесса была жива, я бы не стал бенедиктинцем.

Странная вещь! Я много лет запрещал себе вспоминать прежнюю жизнь – слишком болело, – но сейчас говорил совершенно спокойно, словно рассказывал о ком-то другом.

– Ее звали Лейла, но я называл ее Инессой. Ей нравилось это имя.

…Это имя она должна была получить при крещении, но не успела. Я слишком часто покидал ее, торопясь в бой во имя моего сюзерена, вероломного Балдуина Иерусалимского.

– Я увидел ее в небольшом селении около Мосула. Мы вели переговоры с Касимом абу Ирманом. За неделю до этого он захватил какой-то караван. Инесса была дочерью купца, и он взял ее в свой гарем. Ей было четырнадцать лет… В тот день – вернее, в тот вечер – мы разговаривали всего несколько минут. Я успел передать ей кинжал и несколько золотых, чтобы она подкупила стражу. Она бежала, и я встретил ее в пустыне.

…Это случилось ранним утром возле серой скалы, за которой начиналось русло сухой реки. Именно там она велела ждать. За ней мчалась погоня, но наши кони оказались быстрее.

– Так, наверное, не бывает, – медленно проговорил Ансельм. – Или бывает только в сказке.

– Наверное, – согласился я. – Теперь мне самому это кажется сказкой… Я догадываюсь, о чем ты хочешь спросить, брат Ансельм. Мы знали, что абу Ирман отомстит. Я несколько раз предлагал ей уехать в Овернь, но Инесса не хотела расставаться.

– Вам надо было уехать! – резко бросил Ансельм. Его тон удивил, но лишь в первое мгновенье. Я понял – итальянец сравнивает мою историю с чем-то своим, знакомым.

– Я был рыцарем, брат Ансельм. К тому времени я уже понял, что король Балдуин – не тот государь, которому служат с радостью, но я давал присягу. Рыцарь не может нарушить клятвы, как монах не может отступить от обета. Моя жена знала, что грозит нам. Как-то она сказала, что жизнь – не очень большая цена за несколько дней счастья…

– Значит… – парень замялся. – Вы ушли в монастырь не потому, что считали себя виновным…

– Ансельм! – рявкнул Пьер, позабыв даже про «брата».

– Нет. Она была женой рыцаря, который защищал священный град Иерусалим. Мы все рисковали жизнью – я, она, наш сын. И лишь Господь ведает, кому из нас больше повезло.

Ансельм молча кивнул, и по его лицу пробежала судорога. Я уже догадывался, что мучает парня. Но что мог сделать молодой итальянец? Хотя в семнадцать лет в монастырь уходят даже из-за ссоры с возлюбленной. Уходят – и вскоре риза начинает казаться свинцовой.

– Это… Ну… – Пьер явно спешил перевести разговор на что-то другое. – Отец Гильом, а почему священникам нельзя жениться?

– Что?!

Нормандец смутился, но сдаваться не собирался:

– Монах – он от мира уходить… ушед… ушел. Священник в миру жить. В деревне жить. Он обет не давать… не дает. Раньше священник жену мог поиметь… иметь… держать…

Сообразив, что глаголы и на этот раз его подвели, Пьер умолк. Я взглянул на Ансельма.

– Знаешь, брат Петр, я как-то спросил об этом у Папы, – самым спокойным тоном отозвался итальянец.

– У к-кого? – глаза Пьера округлились.

– У Его Святейшества. Мне тогда было лет десять, и я был очень любопытен. Старик меня выслушал, прищурился и спросил, что я сам об этом думаю.

Мне стало интересно. Похоже, парень уже успел кое-что увидеть в этой жизни. Мне приходилось беседовать с Папой, но, конечно, не о проблемах целибата.

– Я начал что-то говорить о высоком предназначении, о том, что священник все силы должен направить на службу Господу… Не смейтесь, отец Гильом, мне было всего десять лет. Его Святейшество изволил усмехнуться и назвать меня «ступато бамбино».

Нормандец слушал с раскрытым ртом. Нет, Папа не прав – глупым мальчиком Ансельма называть не стоило. Мальчик умен – даже слишком умен.

– А потом он мне объяснил, что решение принималось прежде всего для того, чтобы не дробились церковные имущества, особенно в сельских приходах. У любого священника всегда будет кухарка или экономка, но их дети не являются законными и не могут унаследовать его добро. Так сохраняется собственность.

Нормандец напряженно думал:

– А я слыхать, что эти… химатики могут жениться.

– Схизматики, – постаравшись не улыбнуться, уточнил я. – Потому они и схизматики. Впрочем, в Англии до сих пор священники женятся. Правда, сейчас за это взялись…

– Про это есть песенка. – Ансельм бросил на меня лукавый взгляд. – Про то, как в Англии узнали, что священникам нельзя иметь жен. Отец Гильом, разрешите воспроизвести? Она написана неплохой латынью.

Я изобразил глубокое раздумье, но возражать не стал. Кажется, появление дочери жонглера внесло бо́льшую смуту, чем я думал.

– Слух прошел по Англии, ведомый и гласный,

– с выражением начал итальянец,

– всполошив пресвитеров области Прекрасной.

Всех, кто благоденствовал в жизни сладострастной,

призывал к смирению Папы голос властный…

Тягостно предчувствуя оную утрату,

зыблются в доверии к римскому прелату.

И решают клирики, рвением объяты,

всем собором рассудить, можно ль быть женату…

Я знал эту песню – она имелась в библиотеке Сен-Дени в сборничке, который не всем давали в руки. Знал и то, что, не будь здесь Пьера, которого искушать поистине грех, я бы поговорил с Ансельмом совсем по-другому.

– Первый воздвигается иерей из круга,

движимый тревогою общего испуга:

«Не желаю, – он гласит, – отпускать подругу.

С ней в законе мы живем, словно два супруга».

Был вторым во прении глас, звучавший тихо,

мужа молчаливого и с повадкой мниха:

«Будет мне, о братия, тягостно и лихо,

коль со мной не станет спать наша повариха»…

Насколько я помнил, всего в песне должно высказаться не менее двух десятков возмущенных иереев. Вдруг представилось, что четвертым в нашей компании находится сам отец Сугерий, и я невольно усмехнулся. Хорошо бы обо мне подумал наш славный аббат! Но он тоже понимает, хотя и не бывал на войне, что перед боем надо дать воинам расслабиться. Тем, кому поутру идти ухаживать за знаменитыми сен-денийскими коровами, подобное слушать ни к чему. Но завтра я поведу их не в коровник, не на виноградник и не в монастырский скрипторий.

– Третий тверже держит речь и бесповоротней:

«В годы давние имел женщин я до сотни,

а теперь держу одну, с нею беззаботней,

– с целым складом золота я прощусь охотней!»

Вот четвертый восстает, гневом полыхая:

«Требует недолжного курия святая»…

Дверь неслышно отворилась, и в комнату вошла Анжела. Даже не взглянув на Ансельма, она кивнула мне и села рядом с Пьером, заставив его, уже не в первый раз за вечер, покраснеть. Я вновь сделал вид, что ничего особенного не происходит. Хорошо, если эта странная девушка не исчезнет до утра. Завтра нам очень понадобится проводник.

Авентюра четвертая.

О лограх, иначе именуемых дэргами

1

– Замок прямо. – Анжела кивнула на одну из дорог, ведущих от перекрестка. – Налево Старая Пустошь, там когда-то была деревня. Говорят, ее сожгли из-за чумы,

– А направо? – поинтересовался я. Лес в этих местах поредел, но идти стало нелегко – дорога то и дело ныряла в заросшие кустарником овраги, чтобы потом вновь ползти вверх по склону. Сеньор д’Эконсбеф явно старался держаться подальше от людей. Обычно вокруг замков кипит жизнь, сеньоры, как я знал по собственному опыту, стараются поселить вилланов поближе. Мой отец долго уговаривал крестьян одной из дальних деревень переселиться на свободные земли у нашего замка, другие обходятся без уговоров. Но д’Эконсбеф явно думал иначе. Вся дорога от Памье до его замка была совершенно пустынной. Ее и дорогой трудно назвать – просто широкая лесная тропа, местами заросшая или заваленная старыми сучьями.

– Направо? – девушка задумалась. – Там… Нет, не знаю. Там я не бывала.

Я не поверил, но спорить не стал. Когда утром я неожиданно предложил Анжеле провести нас в замок д’Эконсбефа, она на миг растерялась, но затем подумала и молча кивнула. Да, притворяться ей не стоило. Наверное, даже брат Петр уже сообразил, что к чему.

Дорогой я несколько раз пытался расспросить девушку о замке и его обитателях, но ответом было молчание. Жонглерка шла молча, и выражение ее лица мне начинало нравиться все меньше и меньше. Вначале она волновалась, но потом лицо ее окаменело, став холодным и тоскливым, как на похоронах.

– Значит, не знаешь, дочь моя, – я взглянул на Ансельма, тот криво усмехнулся в ответ.

– Отец Гильом! – Пьер хмуро поглядел на пустую дорогу. – Здесь опасно ходить… иттить…

Мне и самому не нравился наш поход в этот спрятанный в лесных предгорьях замок, но я знал – только там я могу узнать ответы на многие вопросы. Если, конечно, мне захотят ответить.

– Отец Гильом! – Ансельм, переглянувшись с Пьером, отозвал меня в сторону. – Я… Мы… Так не годится. Я уверен – брат Умберто тоже решил зайти к д’Эконсбефу.

Я тоже был в этом уверен. Похоже, мы шли след в след с добросовестным посланцем Орсини.

– Если мы пропадем, все скажут, что нас похитил демон.

– Или разбойнички славного де Гарая. Что ты предлагаешь, брат Ансельм?

Итальянец пожал плечами:

– Тут и предлагать нечего. Пойдем мы с братом Петром. Вы вернетесь в Артигат и подождете. Постараюсь узнать все, что можно… Отец Гильом, они не решатся нас тронуть, потому что тогда вмешаетесь вы. У вас полномочия легата.

– И я объявлю крестовый поход… Брат Ансельм, в Артигате нет каменных стен, да и стены, боюсь, не будут защитой. Мы поступим по-другому.

Я подозвал Анжелу и Пьера.

– Дети мои! Кажется, пора кое в чем разобраться. Анжела, что тебе приказали в замке? Доставить нас туда?

Жонглерка не отвечала, но я понял, что прав.

– Дочь моя, не так сложно догадаться, что ты и твой отец шли к д’Эконсбефу. Именно у д’Эконсбефа ты надеялась найти помощь. Он обещал выручить отца?

Анжела кивнула.

– И тебе велели найти нас в Артигате и постараться побыстрее привести в замок. Кто велел – сеньор Доминик? Его отец?

Она не отвечала, но этого и требовалось.

– Она нас предала, отец Гильом. – Ансельм скривился и отвернулся, чтобы не глядеть на девушку. – Я ведь говорил вам…

– Ансельм! Ты не понимаешь! – в ее голосе слышалось отчаяние. – Моему отцу грозит смерть! Сеньор Доминик сказал, что хочет только поговорить с вами.

Поговорить… С братом Умберто уже поговорили.

– Они не убийцы! – Анжела повернулась к итальянцу, затем – ко мне. – Они обещали…

– Отец Гильом! – Ансельм взял меня под руку и отвел в сторону. – Мы должны заставить ее рассказать. Она что-то знает!

– Похоже, – согласился я. – Но она не захочет.

– Не захочет? – смуглое лицо побелело. – В таком случае… В таком случае есть средство…

– Что?

Мне показалось, что я ослышался. Дворянин, брат-бенедиктинец, молодой симпатичный парень, предлагает пытать девушку, которая совсем недавно призналась, что он ей небезразличен!

– У вас есть все полномочия, отец Гильом! Вы – представитель легата. Вы имеете право. Она – беглая преступница и предательница!

Нет, я не ослышался. Все верно, полномочий у меня хватает не только для среднего и низшего, но и для высшего суда.

– Хорошо, – кивнул я. – Костер разложим прямо здесь. Ты раскалишь кинжал и будешь прикладывать к ее руке. С какой начнем? С правой? С левой? Что стоишь, иди за хворостом!

Он отшатнулся, и я заставил себя замолчать. Господь не велит судить даже таких, как Анжела. Даже таких, как Ансельм.

– Отпустите меня, – тихо проговорила девушка. – Я уйду… Я не вернусь в замок…

Я ей не верил – она не уйдет. Она будет пытаться спасти отца. Ей обещали… Надо что-то решать. Впрочем, я уже решил, но, видят Господь и Святой Бенедикт, как мне не хотелось впутывать в эту историю еще и Пьера.

– Брат Петр!

Нормандец, все это время хмуро стоявший в стороне, закинул «посох» на плечо и не торопясь подошел к нам.

– Брат Петр, мы с братом Ансельмом пойдем в замок. Ты останешься здесь, в лесу, вместе с этой девушкой. Делай что хочешь, но не дай ей уйти. Завтра днем, когда солнце – я взглянул на небо, – когда солнце будет над верхушками тех деревьев, придешь сюда вместе с нею. В деревню не возвращайся. Если нас здесь не будет, значит, мы попали в беду. Тогда – действуй. Я дам тебе свиток, покажешь его отцу Жеаку. Если он не подчинится – можешь отлучить от церкви и его, и весь Артигат.

Нормандец слушал, не перебивая, наконец кивнул:

– Я все сделать, отец Гильом. Если вы не вернуться… не вернетесь, я разбирать замок по камешку.

С глаголами вновь вышла неувязка, но я поверил – разберет. И еще яму выроет.

– Только имей в виду, Анжела – жонглерка.

– Не убежит! – Пьер бросил на девушку оценивающий взгляд, и я поверил ему и в этом.

– Брат Петр! – Ансельм уже успел прийти в себя. – Дорога направо! Погляди!

Нормандец согласно кивнул и поманил Анжелу. Та пожала плечами и подошла ближе.

– Дочь моя! Ты слышать. Ты не убегать.

– Да, святой отец, – неожиданно покорно ответила она. – Я не убегу.

Перекресток уже давно остался позади, дорога продолжала то взбираться вверх, то нырять в овраги, а мы с Ансельмом не сказали друг другу ни слова. Наконец, после очередного подъема, итальянец остановился и дотронулся до моего рукава:

– Отец Гильом… Мы должны объясниться. Мы не поняли друг друга.

– «Отсюда произошло огорчение, так что они разлучились друг с другом», – кивнул я. – Брат Ансельм, я вас вполне понял. Более того, кое-кто из моих знакомых оценил бы ваш порыв. Отец Бернар, например. Или отец Петр из Ломбардии.

– Мы расследуем сложное дело, – Ансельм махнул рукой. – Нет, страшное дело! Поэтому…

– Поэтому мы тоже должны стать страшными. Брат мой, грешная сестра Анжела как-то назвала монахов лицемерами. Не подтверждай ее правоту. Ты думал не столько о Жанне де Гарр, сколько об обиде.

– На нее? На Анжелу? – кажется, парень был искренне возмущен.

– Нет. На самого себя. А то, что она хотела предать нас… Если действительно хотела… Вспомни: «любите врагов ваших…»

– Она не враг. Она…

Ансельм не договорил, а я не стал переспрашивать. Пусть подумает. Иногда это полезно даже для таких знатоков Ареопагита, как этот мальчик.

2

Замок появился неожиданно. Точнее, вначале мы увидели гору – высокий серый склон, поросший кустарником. Дорога вывела нас из леса прямо к подножию. Небольшая пересохшая речушка, деревянный мостик, за ним – обрушившийся частокол. Когда-то гору охраняли лучше, но и сейчас подняться можно было лишь по неширокой дороге, начинавшейся у подножия. Путь вел наверх, где на самой вершине темнели высокие зубчатые стены, сложенные из крупных, грубо околотых блоков. Ровно и грозно возвышались угловые башни. Я невольно остановился, любуясь молчаливой твердыней, ее мрачной совершенной красотой.

– Такие замки я видел в Ломбардии, – негромко проговорил Ансельм. – Но этот взять, по-моему, несложно. Ни рва, ни вала…

Я покосился на парня, но решил не комментировать. Взять можно любую крепость, но с этой возиться пришлось бы долго. Даже без вала.

– Высокий шпиль! – Итальянец кивнул на замок. – Даже отсюда видно.

Вначале я не понял. Ничего похожего заметить было нельзя. Или уже начинает шалить зрение?

– Крест! Отец Гильом, разве вы не видите? – Ансельм взял меня за руку и вдруг охнул.

– Исчез! Когда я дотронулся до вас.

Он взял меня за руку… Я начал понимать – волк на площади, черная прядь, выбивающаяся из-под косынки…

– Брат Ансельм, расскажите, что вы видите?

– Церковный шпиль… Левее крайней башни. Крест горит на солнце. Но когда я прикоснулся к вашей руке…

Я кивнул, начиная догадываться. По-видимому, мы добрались до логова.

– Брат Ансельм, сейчас мы поднимемся наверх. Ничему не удивляйтесь и время от времени поддерживайте меня под руку. Это будет выглядеть вполне уместно. И ничего не говорите.

Итальянец покачал головой:

– Интересно, что скажут эти умники в Риме? А еще говорят, что чудеса встречаются только на Востоке!

– Это не чудо, брат Ансельм. Пошли. Подниматься пришлось долго, и я еще раз убедился, что взять замок непросто. Единственная дорога, прекрасно обстреливаемая со стен, проходила через искусственный каменный коридор, заботливо устроенный на полпути. Сейчас он не охранялся, но в случае штурма через него не пройдет никто – пока все пространство не завалят трупами. По пути я не увидел ни одного стражника, но это совсем не значило, что за нами не следят. Напротив…

Возле ворот – старых, обшитых толстым железом, – никого не было, но одна из створок оказалась приоткрытой. Ансельм в очередной раз прикоснулся к моему локтю и не удержался от вздоха:

– Икона! Над воротами…

– Потом.

Иконы над воротами я не увидел. Не увидел и стражи – мы прошли пустым коридором надвратной башни и оказались во дворе. Под ногами гулко отзывались серые камни вымостки, между которых росла высокая зеленая трава. Справа стояли запертые сараи, слева – небольшой домик с заколоченными окнами, а впереди возвышалась громада донжона.

– Отец Гильом?

Человек возник словно ниоткуда. Я сразу же узнал его – одного из слуг, сопровождавших д’Эконсбефа. Поклон – и нас повели дальше, к донжону. Ансельм заботливо поддерживал меня под руку, время от времени оглядываясь и покачивая головой. Похоже, он еле сдерживался. Я же не видел ничего особенного, разве что слева от донжона заметил полуразрушенный шпиль храма – тот, который для Ансельма сиял золотым крестом.

Второй слуга встретил нас в воротах донжона. Мы прошли в низкий полутемный зал, где горели факелы, и остановились.

– Темновато, – проговорил итальянец, оглядываясь по сторонам.

– И сыро, – согласился я. – Обычно здесь нет прохода. Перед осадой вход в донжон замуровывают, а если есть время – закладывают каменными блоками.

– А если надо выйти?

Я не удержался от улыбки – мальчик ни разу не осаждал крепости. Ну и слава Богу.

– Для этого есть другой вход, но его гостям не показывают.

– Вы правы, отец Гильом. Но если хотите – могу показать.

Доминик д’Эконсбеф появился из темноты, держа в руке факел. На загорелом лице странно смотрелись большие темные глаза, в которых отражалось неровное трепещущее пламя.

– Мир вам, святые отцы! Рад видеть вас в этих стенах. Прошу за мною – отец ждет.

Винтовая лестница – первый пролет, второй, десятый… Стало светлее – время от времени начали попадаться узкие бойницы, пропускавшие солнце. Д’Эконсбеф остановился и отдал факел слуге, молча сопровождавшему нас в некотором отдалении.

– Сколько вам понадобится воинов, отец Гильом, чтобы защищать этот донжон?

Странный вопрос… Откуда мирному брату-бенедиктинцу знать такое? Но мысль уже работала.

– Три смены по пятнадцать, сын мой. Если, конечно, будут штурмовать постоянно.

– И еще семеро для катапульт – у нас их две на верхней площадке. Вижу, еще не забыли, как это делается, святой отец?

Тон мне не понравился – похоже, Доминик д’Эконсбеф принимал нас за лазутчиков. Хотя в чем-то он был прав.

Наконец мы поднялись на небольшую площадку и остановились перед высокой дубовой дверью.

– Мы с братом живем внизу, – пояснил Доминик. – А отец любит свежий воздух. Он извиняется, что не встретил вас, но, увы, ноги его уже не слушаются… Прошу.

Короткий темный коридор, снова дверь… Итак, хозяев трое – отец, Доминик и его брат, о котором я еще ничего не слыхал.

За дверью было светло. Большая комната с высокими окнами, гобелены на стенах, яркий рисунок ковра под ногами…

– Отец! Мы пришли.

Старик сидел в глубоком кресле, укрытый пестрым одеялом. Бледное худое лицо, яркие голубые глаза, так не похожие на глаза Доминика. Бледные губы улыбались:

– Мир вам! Благословите, святые отцы!

Я поднял руку, благословляя склоненную седую голову. Старший д’Эконсбеф был стар – слишком стар для отца тридцатилетнего сына. Голубоватые вены проступали под сморщенной кожей больших и когда-то очень сильных рук. Рост угадать было трудно, но мне показалось, что старик выше меня и Доминика на целую голову.

Для меня нашлось кресло, для Ансельма и Доминика – табуреты. Хозяин подождал, пока мы устроимся, и кивнул сыну:

– Доминик! Надеюсь, обед не опоздает? Прошу вас, сходите проверьте. Эти слуги столь нерасторопны…

Доминик удивленно поглядел на отца, но послушно встал и вышел из комнаты. Объяснений не требовалось – старик отсылал молодого сеньора, желая поговорить с нами наедине. Стало любопытно.

– Итак… – начал старший д’Эконсбеф, когда мы остались в комнате втроем. – Рад вас видеть, святые отцы. Насколько я понимаю, вы – отец Гильом, а вы…

– Брат Ансельм, – быть «отцом» рядом с этим старцем было для молодого парня чересчур.

– Очень рад. Надеюсь, с вашим третьим собратом – его зовут, если не ошибаюсь, отец Петр – все в порядке?

– Отец Петр занят расследованием в Артигате. – Я еле удержался от усмешки. Нас тут явно ждали втроем. Что ж, приятно иногда обмануть ожидания.

– Я – Гуго д’Эконсбеф. С моим старшим внуком Домиником вы уже знакомы…

– Внуком?

Старик улыбнулся.

– Доминик и Филипп – дети моего единственного сына, Жеана. Он погиб, когда Филипп – младший – еще не успел родиться. Мать умерла через год, и я стал для моих мальчиков отцом.

Сколько же ему лет? Не меньше восьмидесяти – редкий возраст даже для монаха, не говоря уже о рыцаре.

– Доминик очень похож на отца – и на меня тоже. – Сеньор Гуго вновь улыбнулся. – Только глаза карие – как у матери. А Филипп… Его мать очень тяжело перенесла смерть мужа. Мальчик родился больным. Ему почти тридцать, но он так и не научился разговаривать… Да поможет ему Господь!

Мы с Ансельмом перекрестились. Стало ясно, почему о младшем внуке сеньора Гуго мало кто знает. Больного не показывают гостям и не пускают в гости.

– Увы, мы – последние оставшиеся из нашего рода. Вы ведь разбираетесь в гербах, святые отцы?

Сеньор Гуго кивнул в сторону камина, над которым эмалью и золотом был выложен герб. Странный герб…

– Лазоревое поле, крест Святого Грааля… – удивленно проговорил Ансельм. – А это что? Я не знаю этой фигуры!

Я тоже не знал. Посреди герба, над граалевым крестом, находилось что-то напоминающее венец. Но его зубья ничем не соединялись – корона, у которой стерли обруч…

– Герб новый, – пояснил хозяин. – Мы получили его от деда нынешнего государя. Но эти зубцы – древний знак нашего рода, который король приказал запечатлеть на гербе.

– Рода д’Эконсбефов?

– Мы не всегда носили это прозвище. Д’Эконсбефом стал мой отец, когда купил замок Эконсбеф на Луаре. Когда-то нас звали иначе. Теперь наше имя стало девизом.

Ансельм, не удержавшись, вскочил и подошел к гербу.

– «Ко Пэндра гэну»… Это… Это на греческом?

Я уже понял – не на греческом. Что-то знакомое почудилось в странных словах.

– «Гэн» означает «король» на одном древнем языке, – спокойно пояснил сеньор Гуго. – «Ко» – «за». «За короля Пэндру».

Ансельм растерянно поглядел на меня. Неудивительно – в летописях и хрониках ничего не сказано о короле Пэндру. Но все же в девизе было что-то знакомое. Пэндра-гэну… Пэндра-гэну…

– Пендрагон! – выдохнул я и в изумлении поглядел на хозяина. – Вы… Вы потомки Пендрагонов?

– Что? Сеньор Гуго, вы – потомок короля Артура? – от удивления Ансельм напрочь забыл, что наш хозяин для него не «сеньор», а «сын». Похоже, это позабавило старика.

– Да, святые отцы. Мы – последние из Пендрагонов. Только, отец Ансельм, не думайте, что родство с Артуром делает нам честь. В нашем роду не любят этого бастарда, этого Медведя-Волопаса…

Пока Ансельм приходил в себя, я смог оценить игру слов. Действительно, Медведь, а заодно – и Волопас[27]. Странно, что это никому не приходило в голову. Хотя чего удивляться? Артур! Великий Артур!

– Но… Сеньор… Сын мой… – бедняга Ансельм совсем растерялся. – Король Артур – лучший рыцарь мира! Он создал Круглый Стол. Он – образец для каждого дворянина…

Сеньор Гуго с улыбкой глядел на взволнованного итальянца. Пора было приходить на выручку:

– Брат Ансельм! Вы, конечно, правы. Тот Артур, о котором ходят легенды, – действительно образец для каждого рыцаря.

Я перевел взгляд на хозяина. Пора намекнуть, что и этим нас не удивишь. А если и удивишь – то не чрезмерно.

– Однако, глубокоуважаемый сеньор д’Эконсбеф имеет в виду, очевидно, другие предания. Вспомните, сын мой! Артур – незаконный сын короля Утера.

– Если он вообще был его сыном, – кивнул хозяин. – Обыкновенный разбойник, который в юности действительно пас коров. Всего-то и было у него, что сила и коварство. И его так называемый Круглый Стол – лишь насмешка над орденом логров.

Тут уж и я обратился в слух. Логры! Конечно! Утер и Артур правили лограми.

– Вы правы, святые отцы. Преданий о лограх много, и они разные. В нашем роду рассказывали так. Логры пришли из-за моря очень много веков назад. Когда-то они правили землей, которую поглотило море. Их потомки были владыками запада – тех стран, которыми позже владел император Карл[28]. Ко временам Утера владычество логров ослабло, они правили лишь Бретанью и частью Англии. Но Утер погиб, а Артур, назвавшийся его сыном, перебил законную династию. Но ему была недоступна мудрость логров. Недаром он искал Грааль. Искал и не нашел…

Я вспомнил крест Святого Грааля на гербе. Вот даже как!

– Грааль хранили истинные потомки Великого Владыки Пэндру – Анфортас и его сыновья. Артуру там нечего было делать. Он собрал всяких разбойников и попытался подражать логрским королям. Как вы помните, кончилось это плохо. Артур погиб, но междуусобица погубила логров. В Англии стали править саксы, а Бретань распалась на мелкие феоды. Сейчас логров почти не осталось…

Семейное предание оказалось не таким уж далеким от того, что написано в хрониках. Вспомнилось кое-что из прочитанного.

– В самых ранних британских летописях нигде не говорится, что Артур был королем. Кроме того, он постоянно ссорился с Церковью.

– Вот видите! – д’Эконсбеф усмехнулся. – Впрочем, я излишне отвлекся, святые отцы. Вы пришли сюда по делу…

Мы с Ансельмом переглянулись. Сеньор Гуго менее всего походил на выжившего из ума старика. Разговор о лограх был затеян неспроста.

– Итак, вы расследуете странные события в Артигате. Это могло бы показаться смешным – ведьмины козни! Но, к сожалению, из-за диких суеверий уже погибли люди… Я расскажу, что знаю.

Старик на мгновенье прикрыл глаза, и его лицо показалось мне неживым, слепленным из желтого воска. Внезапно оно напомнило что-то знакомое, уже виденное. Но я никак не мог вспомнить – что…

– Много лет назад наша семья жила далеко отсюда – в Бретани. У нас в замке служил конюхом наш серв[29] – Жеак Дагарр. Вы, наверное, уже догадались – отец того, которого сейчас называют де Гарром. Его предки много поколений служили нам – и в Бретани, и на Луаре, в Эконсбефе. Однажды в деревне, что находилась недалеко от замка, случилось страшное происшествие – вилланы убили одну женщину. Ее считали ведьмой – и да простит Бог этих темных мужиков! У нее осталась дочка, и мы взяли ее в замок, чтобы бедняжка не пропала…

– Вдова де Пио! – воскликнул я.

– Вы догадались. Да, позже она вышла замуж за местного красавца Анри Дапио, который вскоре погиб. Погиб, как и многие другие. Началась война. Герцог Жан осадил наш замок и поклялся истребить всех д’Эконсбефов. Погиб мой сын, погибли наши люди… Мне удалось вырваться вместе с уцелевшими. Нас преследовали, как диких собак. Мы не могли помочь нашим людям. Жеак Дагарр вместе с сыном Санкси уехали за море – в Басконию, Лизетта – та, кого вы называете вдовой де Пио, – в Окситанию. Я с внуками сумел добраться до Бургундии.

Выходит, я не ошибся. Де Гарр, вдова Пио и д’Эконсбеф были знакомы еще до приезда в Памье. Кое-что стало проясняться.

– Потом нас пригласил граф Тулузский. Он наш родственник – очень дальний. Он предложил нам поселиться в этом замке. Конечно, Артигат и его окрестности – владение небогатое, но мы рады и ему. Когда об этом узнал Санкси Дагарр, он тоже переехал, чтобы быть поближе к нам. А Лизетта Дапио жила в Артигате уже несколько лет. У Дагарра-младшего была семья, и он не захотел переезжать в замок, но когда нам понадобилась служанка, мы пригласили его дочь – Жанну. Она была очень хорошей девушкой. Вот, пожалуй, и все.

– Все? – поразился я. – А что было дальше?

Старик развел руками:

– Дальше? Об этом вы знаете, наверное, больше, чем я. Жанна была обручена с Арманом де Пуаньяком, но перед свадьбой бежала, затем вернулась. Потом, через три года, началась эта нелепая история…

– Вы знаете выводы следствия?

Сеньор Гуго кивнул:

– Да, монсеньор де Лоз прислал мне копию. Конечно, не все убеждает, но, по-моему, это лучший исход.

– Лучший? – не выдержал я. – Лучший, чем найти истину?

– Это очень сложное дело. Сложное прежде всего потому, что в нем переплелись интересы разных людей, и знатных, и незнатных. У этой истории много этапов, и каждый раз следует задавать себе вопрос: «Кому это нужно?»

– Давайте начнем, сын мой, – согласился я. – Представим себе, что следствие ошиблось и в Артигат вернулась не Жанна де Гарр, а некая… черноволосая самозванка, которую все принимали за Жанну.

– Из-за ведьминых козней, – бледно улыбнулся сеньор Гуго. – Бедная Лизетта Дапио! Она верила, что ее мать была ведьмой, и сама хотела научиться этой мерзости. Кто-то сказал ей, что в подвале нашего замка в Бретани спрятаны какие-то древние амулеты, и она пропадала там целыми неделями…

Я вспомнил отчет брата Умберто – табличка с непонятными письменами. «Грехи дэргов»!

– …Но поверьте мне, святой отец, Лизетта не была ведьмой. Во всяком случае, ей не под силу было три года отводить глаза целой деревне.

Я не стал спорить – ему виднее. Крест над разрушенной церковью наколдовала явно не вдова де Пио.

– Но все же допустим, сын мой, что в деревню вернулась не Жанна. Кому это было выгодно?

Старик развел руками:

– Если Жанну убили… Я говорю «если», святой отец. Тогда – ее убийцам, чтобы замести следы. Но кое-кто выиграл куда больше. В последнее время де Гарры смогли скопить немало – во всяком случае, для Артигата. Обе дочери получили бы немалое приданое, кроме того, у Санкси нет сыновей…

Намек был ясен – сеньор Гуго указывал на того, кто бежал, не дожидаясь нашей с ним беседы. Арман де Пуаньяк.

– Этот человек по-своему последователен. Вначале он сватался к младшей сестре. Потом – к старшей…

– Что? – Ансельм, не выдержав, вскочил. – Сеньор, вы хотите сказать, что де Пуаньяк был помолвлен с Розой де Гарр? Сестрой Жанны?

– Она была очень красивой – Роза Дагарр. Куда красивее своей сестры. Говорят, она действительно полюбила этого парня…

– Итак, они были помолвлены, – я перевел дух. – Роза де Гарр была невестой де Пуаньяка…

– Нет. Женой.

Я заставил себя сдержаться и прочитать «Отче наш» по-гречески. Не помогло, и я перешел на арабский. Наконец я почувствовал, что могу говорить.

– Сын мой… Вы напрасно скрыли это от следствия.

– Я? – старик крайне удивился. – Я и не думал скрывать. Разве этого нет в протоколе?

В протоколе этого не было. Монсеньор де Лоз имел свою точку зрения на то, что следует приобщать к делу. Вспомнился отец Жеак: «Да, история очень плохая…»

– Странно… Я думал, вы об этом знаете. Они обвенчались тайно, в дальней часовне у Ле-Мас-д’Азиля – это полдня пути от Артигата. Венчал их какой-то бродячий монах. Де Пуаньяк хотел заставить Санкси признать этот брак, но тот отказался и обещал проклясть дочь. Ну, это еще полбеды, но он сказал, что не даст приданого и не оставит ничего по завещанию. Тогда… Тогда что-то случилось, и Роза бросилась в озеро. Нашли ее одежду – и больше ничего.

– Ну а как же Жанна?! – воскликнул Ансельм. – После того, как погибла сестра?

– Жанна не винила де Пуаньяка. Она винила отца. А тот и вправду чувствовал себя виноватым. В общем, муж Жанны должен унаследовать все добро де Гарров. Поэтому можете сами решить, кто был заинтересован, чтобы свадьба состоялась – даже с самозванкой.

«А также в том, чтобы эта черноволосая вовремя погибла, – мысленно добавил я. – Похоже на правду. Но не на всю правду…»

– Это ответ на вопрос «кому выгодно».

– На первый вопрос, – усмехнулся я. – Есть другие. Кому выгодно появление сестры Цецилии из Милана? Кому выгодно было ее признать? Кому выгодно уговорить всех изменить показания и свалить все на вдову Пио, которую так вовремя настиг Божий Суд?

Старик усмехнулся – на этот раз холодно и жестко:

– И еще вопрос – кому выгодно направлять сюда посланцев Рима с чрезвычайными полномочиями? Может, в этом вопросе – ответ на предыдущий?

Ответ я знал – его мне дал Орсини еще в Нотр-Дам-де-Шан. А замять дело выгодно монсеньеру де Лозу, погрязшему в грязных делишках, возможно, графу Тулузскому и почти наверняка – обитателям этого странного замка.

– Ищите, святой отец! Вы ведь знаете пословицу…

Пословицу я не знал – хотя бы потому, что произнес ее сеньор Гуго на совершенно неизвестном мне языке. Увидев мое недоумение, он пояснил:

– Это по-басконски. Если перевести на латынь, то будет так: «Мертвые не остаются одинокими. А если остаются – они не мертвы».

Пословица показалась странной, но басконцев в этом винить не стоило. Хотя бы потому, что язык, на котором она прозвучала, был каким угодно, но не басконским.

– Я читал один манускрипт, – внезапно заговорил Ансельм. – Это редкая версия жития Святого Патрика. Там сказано, что перед отплытием в Ирландию он крестил логров, которых автор называет также дэргами или дарами.

Сеньор Гуго кивнул:

– Да, святой отец. Логров иногда называют дэргами. Но, ради Бога, не путайте нас с теми страшилищами, о которых рассказывают разные байки.

– Байки? Святому Патрику говорили, что дэргов нельзя крестить, потому что они не люди, а оборотни!

– Но он не поверил. Да, я слыхал об этом. Логры – обычные люди, а в оборотней я, признаться, не верю. По-моему, отцы Церкви тоже так считают. Оборотни – либо выдумка мужичья, либо результат хитрого колдовства, когда человеку просто отводят глаза.

Ансельм покосился на меня, я же постарался никак не реагировать. Д’Эконсбеф прав, конечно. Но как быть с нашим косматым знакомым?

– Все эти россказни – выдумка дэргских колдунов. Их называли «гармэ», и, говорят, они были весьма зловредны. Гармэ утверждали, что логры – потомки ангелов, спустившихся на землю. И даже имели наглость ссылаться на Святое Писание.

– Постойте! – Ансельм на миг задумался. – Ну конечно! «В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божий стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди».

– Но не поверим мы им, как не поверил Святой Патрик, – улыбнулся сеньор Гуго. – Я слышу шаги. Надеюсь, обед уже готов…

3

Обед был действительно готов, в чем мы убедились, спустившись пролетом ниже. Мне приходилось бывать во многих замках, и во Франции, и в Святой Земле, поэтому меня не могли поразить ни золотая посуда, ни редкое в этих местах кипрское вино, ни остроумные приспособления, которые в последнее время стали называть «маленькими вилами» или просто «вилками». Удивило другое. Как правило, на пирах – или на обычных обедах – многолюдно. За стол сажают всех, кто того заслуживает, остальные толпятся рядом. Здесь же в зале нас оказалось на удивление мало – сеньоры Гуго и Доминик, мы с Ансельмом и двое слуг – тех самых, что сопровождали молодого хозяина. У меня мелькнула странная мысль, что больше слуг в замке нет.

Обед был уже в самом разгаре, сеньор Доминик вовсю потчевал Ансельма подогретым вином с пряностями, когда дверь отворилась и в зал вошел некто нам еще неизвестный. Вначале показалось, что это кто-то из слуг, настолько странно и неуверенно держался этот парень. Но затем я понял – нет, не слуга. Богатый кафтан, башмаки с длинными носами, перстень на руке и пояс. Шитый золотом, очень приметный пояс…

Разговор тут же стих. Сеньор Доминик неуверенно поглядел на нас, затем на вошедшего.

– Святые отцы! Это мой младший брат, Филипп.

Они были действительно похожи, но Филипп явно покрепче и пошире в плечах. Глаза, как у брата, – темно-карие, но их взгляд ничем не напоминал взгляд Доминика. Казалось, перед нами ребенок – испуганный, растерянный ребенок.

– Филипп, это наши гости. Они хорошие… Короткий неуверенный поклон. Парень потоптался на месте и осторожно подошел к столу. Ансельм встал и поспешил придвинуть стул. В ответ послышалось невнятное бормотание.

– Не давайте ему вина, – быстро шепнул старик. – Ему нельзя.

Рука Филиппа уже тянулась к кувшину, но один из слуг ловко отодвинул его и налил парню сладкой малиновой воды. Филипп улыбнулся, что-то проворчал и погрузил руку в поставленное перед ним блюдо с жарким.

Постепенно беседа возобновилась. Мы с Ансельмом старались делать вид, что не замечаем странного соседа. Филипп поглощал жаркое, громко чавкая и вытирая здоровенные ручищи о скатерть, пил малиновую воду, и, казалось, тоже не обращал на нас внимания. Но несколько раз я чувствовал на себе его взгляд – испуганный и недоверчивый.

После обеда один из слуг увел Филиппа, а мы отправились осматривать замок. Признаться, ничего особенно увидеть не удалось, разве что я лишний раз убедился в двух важных вещах: замок почти неприступен, однако защищать его некому – кроме двух слуг и хозяев, я не заметил ни единой живой души.

Поговорить с Ансельмом так и не удалось. Даже вечером, оставшись вдвоем в небольшой комнатке на одном из пролетов донжона, мы не решались разговаривать вслух. Наконец Ансельм не выдержал и обратился ко мне по-гречески:

– Отец Гильом… Вы заметили?..

– Не заметил, – прервал я его. – Потом.

Парень усмехнулся и с трудом проговорил:

– Не знать… они все языки. Я – ты понимаешь?

Первый раз я услыхал такое от красноречивого итальянца, но подобный слог был вполне простителен – парень говорил по-арабски.

– Понимаю, – я улыбнулся в ответ. – Но вложи меч своего нетерпения в ножны ожидания, сын мой! Да пошлет нам Аллах увидеть золотые латы всадника утренней зари, и да откроем мы тогда уста красноречия!

Ансельм несколько мгновений соображал, затем со вздохом кивнул. Похоже, его так и подмывало поделиться тем, что он видел.

– «Наступление часа – как мгновение ока или еще ближе»[30], – наставительно заметил я, прикидывая, что нам делать, если среди ночи в комнату ворвутся убийцы. Оставалось уповать на Того, о ком в той же нечестивой книге сказано «Прибегаю к Господу людей, царю людей, Богу людей, от зла наущателя скрывающего, который наущает груди людей от джиннов…»[31]

Провожал нас сеньор Доминик. К старику мы не стали подниматься, попросив передать благодарность за гостеприимство. Когда створки ворот остались позади, я еле удержался, чтобы не побежать вниз. Нет ничего страшнее, чем ждать стрелы в спину. Я помнил Палестину и странный обычай сарацин – принимать гостей, как родных братьев, – и тут же убивать за порогом, дабы не осквернять святой закон гостеприимства. Конечно, сеньор Гуго и его внуки – не сарацины, но я бы предпочел, чтобы за моей спиной оказался в этот момент замок Имадеддина Мосульского…

Только внизу, когда мы пересекли скрипящий мостик, я перевел дух. Ансельм с тревогой поглядел на меня.

– Ничего… – Я попытался усмехнуться. – Просто испугался.

– Вы?!

Я покосился на итальянца – этот паршивец ко всему еще и льстец!

– Нас не должны были выпустить, брат Ансельм. Понимаешь? Я сообразил это, когда мы поговорили со стариком.

– Но почему? – парень действительно не понимал. Я же не мог прийти в себя – и от невиданного чувства облегчения, и от удивления.

– Сеньор Гуго не зря заговорил о лограх. Он понял – я что-то знаю. Пословица о мертвых – он произнес ее на языке логров.

– Ну и что?

Объяснять было слишком долго. Но почему нас выпустили живыми? Даже после того, как мы увидели Филиппа?

– Потом, – решил я. – Давай-ка рассказывай!

Мы ускорили шаг, стараясь побыстрее оставить замок позади. Ансельм некоторое время молчал, собираясь с мыслями, затем начал:

– Если коротко… Крест над церковью. Стражники на башнях. Слуги за обедом. Слуги в коридорах. Много слуг – и много воинов.

– А на самом деле? – усмехнулся я.

– А на самом деле замок пустой! И еще – нам наливали вино, бедняге Филиппу – малиновую воду. А сами пили что-то другое.

Этого я не заметил. Острый глаз у Ансельма!

– И еще. Филипп держал левую руку то за спиной, то под кафтаном. Но когда он полез за жарким, я заметил – на ней перчатка.

– Да, – я это тоже увидел, но не придал особого значения.

– Либо перчатка очень плотная, либо его левая кисть раза в два больше правой.

– И еще пояс, – кивнул я.

– Пояс? – итальянец задумался. – Да, помню. Но в нем нет ничего необычного. Разве что очень широкий. Филипп затянул его на последнюю дырку, а ведь он – крупный парень… Но, отец Гильом, при чем здесь логры?

– Потом, – повторил я. Теперь я уже не сомневался, кого напомнило мне лицо старого сеньора. «Дэрги существуют. Они существуют, брат Гильом…» Брат Эльфрик! «Будьте настороже, брат Гильом! Это действительно опасно! Настолько опасно, что иногда стоит замуровать себя в келье на всю жизнь…» В келье… Или в заброшенном среди гор старом замке.

…У перекрестка мы оказались вовремя – солнце вот-вот должно было коснуться верхушек старых деревьев. Я огляделся – вокруг пусто. Где же Пьер? Ансельм выразительно поглядел по сторонам и предложил пройтись по дороге, ведущей вправо. Но я решил подождать. Нормандец должен появиться! Не такой он парень, чтобы нарушить слово или дать себя погубить.

– Надеюсь, он ее связал, – неожиданно заявил Ансельм, поудобнее устраиваясь на траве.

– Кого?! – не сообразил я.

– Анжелу. Я понимаю, почему вы не хотели оставлять ее со мной.

Я покосился на него, решив было заняться душеспасительной беседой, но тут итальянец хмыкнул и вскочил, указывая на дорогу. Я облегченно вздохнул – брат Петр, опираясь на свой «посох», величественно шествовал к нам. Анжела шла рядом, естественно, не связанная.

– Мир вам, святые отцы! – усмехнулась она, подойдя поближе. – Возвращаю вам добродетельного отца Петра в целости и сохранности.

Я взглянул на Пьера. Тот был спокоен и сосредоточен.

– Отец Гильом!

Я приходить вовремя? Он пришел вовремя – солнце как раз коснулось верхушки самого высокого дерева.

– На брата Петра следует наложить епитимью, – тут же вмешался Ансельм. – Все-таки брат-бенедиктинец и некая донна проводят вместе ночь…

Нормандец растерянно моргнул, и я уже собрался прийти к нему на помощь, когда вмешалась Анжела:

– Не слушайте его, отец Гильом! Поистине отец Петр поступил, как славный рыцарь Тристан, ибо положил между нами посох взамен меча.

– Да чего ты говорить! – наконец возмутился Пьер. – Мы вообще не спать… не спали. Я очаг… костер зажег. Демон ходил. Я молился. А потом два демона приходить…

– Что?!

Это уже слишком. Хотя если вокруг Артигата ходит один демон, почему бы не появиться целой дюжине?

– Там плохое место, отец Гильом. Очень плохое.

– Ага! – вновь вмешался Ансельм. – Дорога направо. Я же говорил! Она нас обманывала, отец Гильом. Она все здесь знает!

Я вздохнул:

– Брат Ансельм! Когда говоришь о присутствующих, нельзя называть их «он» или «она».

Итальянец криво улыбнулся.

– Пусть! – Анжела выразительно взглянула на парня, и тот поспешил отвернуться. – Вы поистине воплощение любви к ближнему, отец Гильом! Да, каюсь, я неплохо знаю эти места. Вы, наверное, уже поняли это, отец Гильом. И направо нам ходить не стоит.

– Плохое место там, – подтвердил нормандец. – Демоны…

Я задумался, не зная, на что решиться. Конечно, можно вернуться в Артигат, радуясь, что нам повезло больше, чем брату Умберто. Меня не посылали ловить – или изгонять – косматых демонов. Но все это как-то связано с Жанной де Гарр. Этими дорогами ходила она, когда служила в замке. Видимо, именно сюда она бежала перед свадьбой.

– И все-таки посмотрим, – я встал и кивнул Пьеру. – Веди нас, брат Тристан!

«Плохое место» может быть разным. Наш добрый брат Христофор, например, считает «плохим местом» кабак, где разбавляют вино. Отец Сугерий считает «плохим местом» королевский двор, особенно апартаменты принцессы Алеоноры. А вот отец Бернар уверен, что «плохое место» – это наше Сен-Дени. Особенно его раздражает новый собор – ему больше по душе старая руина, ибо Господу, как считает аббат Клерво, надлежит служить в строгости… «Плохое место» брата Петра вначале не показалось таким уж плохим. Где-то через час дорога вывела нас в небольшую долину, по дну которой бежал узкий ручеек. Здесь дорога заканчивалась и начиналась тропинка, по которой едва мог пройти один человек.

– Сюда, – кивнул Пьер. – Только лучше не ходить.

– Ладно, – я поглядел вперед, но ничего подозрительного не заметил. – Что там?

– Там… Там большой дыра в горе есть. Ночью там демоны ходить-греметь. А наверх привидения жить…

– Брат Петр! – возмутился я. – Еще один раз неверно употребите глагол, клянусь Святым Бенедиктом, не сойду с места, пока не заставлю вас выучить «Светильник» наизусть! Теперь прочитайте «Отче наш» и еще раз повторите то, что пытались сказать.

…Наверное, я излишне строг с этим славным нормандцем, но каждый раз представляю его себе на амвоне, произносящим: «Идти сюда дети мои, я вас мало-мало благословить!»

Пьер побледнел – страшная тень «Светильника» в этот миг показалась ему ужасней любых призраков. Жилы на лбу вздулись, он пробормотал молитву, затем нерешительно начал:

– Дорога ведет к горе. Гора большая. Внизу гора… горы есть вельми широкое отверстие. Этой ночью два демона приходи… приходили и шумели чем-то… Отец Гильом, сил нет!

– Продолжай, брат мой, – удовлетворенно кивнул я.

– Наверху гора… горы живут привидения. Местные аборигены туда не ходили… не ходят…

– И не будут ходить, – не выдержал Ансельм, с жалостью поглядывавший на муки своего собрата.

– Отменно, брат мой, – констатировал я. – Однако же «аборигены» и без того означает «местные жители». Учтите это на дальнейшее… Итак, привидения?

Я взглянул на Анжелу. Та пожала плечами:

– Я слыхала о них. Местные сюда вообще не ходят. Я была один раз.

– И какие они – привидения? – поинтересовался Ансельм. – Белые, костями гремят?

– Темные. Почти черные.

Внезапно я поверил. Такое не выдумаешь.

– Хорошо. Посмотрим.

4

Гора, вопреки уверениям Пьера, показалась мне не очень высокой. Таких немало здесь, в предгорьях Пиренеев. Пологие склоны, редкий лес, сменяющийся ближе к вершине кустарником. Точнее, гора была когда-то обычной, но в давние годы чьи-то руки – много рук – срезали часть склона, образовав ровную каменную стену, в которой темнело широкое отверстие с аккуратно вырубленным полукруглым сводом. Площадка возле входа, когда-то ровная, покрытая серыми гладкими плитами, была завалена грубыми обломками, упавшими с вершины. Над входом можно было заметить следы зубила – кто-то уничтожил то, что в давние годы находилось здесь: надпись или рисунок.

– Я, кажется, такое видел, – заметил Ансельм. – В Калабрии. Но там вход был небольшим.

– Да, что-то знакомое, – согласился я. – В Калабрии, правда, не бывал, но вот в Сирии и в горах Ливана… Пещерные храмы! Их строили еще при римлянах. Но они, конечно, меньше.

– Непохоже, чтобы здесь славили Христа. – Итальянец покачал головой, указав на вход. – Что бы здесь раньше ни было, но ручаюсь – это не крест… Брат Петр, так это тут демоны озоровали?

– Демоны тут были, – нормандец покосился на меня и вздохнул. – Демоны тут шумели. Демоны таскали камни.

– Точно! – Ансельм хмыкнул. – Отец Гильом, я, кажется, понял!

Он отдал дорожный мешок насупленному Пьеру и быстро подбежал ко входу. Заглянув туда, он помахал рукой:

– Сюда! Смотрите!

Мы подошли ближе. Я заметил – Анжеле не по себе. Конечно, она уже бывала тут. И, возможно, не только снаружи.

– Они заваливали вход! Отец Гильом, кажется, здешняя нечисть догадывалась, что мы собираемся к ним в гости.

Парень оказался прав. Огромные камни загромождали проход. Они были положены недавно – совсем недавно. Демонам пришлось изрядно потрудиться. Вблизи вход казался огромным – не менее трех человеческих ростов в высоту. Ансельм потрогал нижние камни, перекрестился и начал осторожно взбираться наверх.

– Ансельм, не надо! – крикнула Анжела, но итальянец лишь рассмеялся и скрылся в тени. Мы молча ждали, прислушиваясь к шороху и легкому стуку камней. Наконец Ансельм вынырнул наружу, и вид у него был весьма удовлетворенный.

– Брат Петр! Долго эта нежить здесь орудовала?

– Мы у костра сидеть… сидели. Мы шум слышали… – осторожно начал Пьер.

– Недолго, – вмешалась Анжела. – Мы услышали шум, и отец Петр решил посмотреть. Я его уговаривала…

– Ого! – восхитился Ансельм. – Ты, брат Петр, герой!

Спорить не приходилось.

– Я молитву прочитал, – солидно заметил нормандец. – Я помню… помнил… как отец Гильом демона крестом гнать… гнал.

– И будет гнать! Так вот, отец Гильом, наш скромный демоноборец их, похоже, спугнул. Камней накидано порядком, но пролезть можно.

Тут уж и я заинтересовался. В демонских логовах бывать еще не приходилось, к тому же нелюди не зря пытались забросать вход.

– Не надо! – внезапно произнесла Анжела. – Святые отцы! Ради Господа! Не ходите туда! Там смерть.

– Это какая? – итальянец подмигнул Пьеру. – С косой? Дочь моя, этого мало, чтобы слопать трех братьев из Сен-Дени! Не правда ли, отец Гильом?!

Я лишь вздохнул – доблестному отцу Ансельму еле-еле восемнадцать. Еще совсем недавно он скакал на деревянной лошадке…

Итальянец спрыгнул вниз и принялся снимать пояс, после чего кивнул Пьеру. Устав Святого Бенедикта, предписывающий нам подпоясываться веревкой, оказался очень к месту. Сняв свой пояс, я подошел к Анжеле:

– Дочь моя! Разумнее тебе рассказать все сейчас.

– Разумнее? – ее глаза сверкнули. – Вы так говорите всем, кого тащите на костер?

– На костер? Дочь моя, за ограбление ризницы никого не сжигают. Или… ты имеешь в виду что-то другое? Ведь тебе часто приходилось бывать в замке д’Эконсбефов?

Она отвернулась, не отвечая.

– Демон, которого я встретил возле Артигата, приходил из замка? Он приходил к тебе, дочь моя? Костер не грозит тем, кто не сделал ничего злого. Но Жанна де Гарр убита!

– Это была не Жанна де Гарр, – девушка резко повернулась, лицо побелело, губы сжались. – И вы это знаете! Потому что вы сами – демон!

– Ты чего сказать-говорить? – Пьер услыхал последние слова и угрожающе двинулся прямо на девушку, закатывая рукава. – Еретица безбожная! Да я тебя…

Я жестом остановил разъяренного нормандца. Уже второй раз меня считали нечистой силой. Эта девушка и…

– Тебе сказал это твой приятель? Косматый такой, с поясом?

– С каким? – Анжела оглянулась и отступила на шаг. – Я не знаю…

– Очень красивый пояс. С пряжкой в виде Феникса. Тот самый, который демон одолжил сеньору Филиппу д’Эконсбефу.

Девушка вновь оглянулась и внезапно бросилась бежать. Я остался на месте. Не только потому, что негоже монаху гнаться за юницей. Ее слова о костре начинали походить на правду.

Наверное, она неплохо бегала, но длинный нелепый плащ, который Анжела не догадалась скинуть, мешал. Послышался свист – Ансельм, в мгновенье скинув ризу, бросился вслед. Девушка была уже возле опушки, еще миг – и она скроется за деревьями, но край плаща зацепился за ветку. Анжела покачнулась, упала, попыталась вскочить – но Ансельм был уже рядом. Толчок – девушка вновь оказалась на земле, итальянец схватил ее за руку…

– Сволочь! Дьяволица!

Крик. Я поспешил к ним, заметив, как парень, прижимая ее голову к земле, другой рукой выворачивает кисть. Я знал этот прием – еще с тех пор, как мальчишкой дрался во дворе нашего замка.

– Говори, дрянь! Что вы задумали?

– Ансельм!

Девушка снова вскрикнула, но я успел схватить итальянца за руку.

– Брат Петр!

Нормандец, с невиданной сноровкой оказавшийся рядом, поспешил оттащить Ансельма в сторону. Я наклонился над девушкой. Анжела медленно приподнялась и застонала.

– Встань, дочь моя, – я убедился, что с ней ничего страшного не случилось, и повернулся к итальянцу: – Брат Петр, отпустите брата Ансельма.

Парень тяжело дышал. В его глазах горела ненависть. Вспомнилось то, что я слышал ночью: «Красивый злой мальчишка». Очень красивый мальчик. И очень злой.

– Брат мой, – я попытался говорить спокойно, понимая, что крик он просто не услышит. – Как-то вы сказали, что вы – великий грешник. Не знаю, что было с вами раньше, но сейчас вижу – это правда.

Я взглянул в его глаза – гнев уходил. Он слышал меня. Слышал – и мог думать.

– Вы – брат-бенедиктинец. Вы – сын Сен-Дени. Но я хочу напомнить о другом. Вы – дворянин, брат Ансельм. За то, что вы сделали, ваш герб полагается перевернуть, а вас – не пускать на собрания сеньоров.

Он слышал. Он понимал. В глазах мелькнула боль.

– А теперь все-таки вспомните, что вы монах. Она – ваша сестра во Христе. Вы хотели ее пытать. Просто дворянину я сказал бы, что на ее месте могла быть его сестра. Вам этого говорить не надо – она и есть ваша сестра. Понимаете?

– Отец Гильом, – тихо проговорила Анжела. – Не надо… Он не хотел…

– Нет, – Ансельм закусил губу, помотал головой и внезапно опустился на колени. – Я хотел этого. Я хотел тебя убить. И не потому, что ты – пособница демонов.

Он закрыл лицо руками, затем резко выпрямился:

– Отец Гильом! Брат Петр! Я желал зла этой девушке, потому что хотел ее саму. Это мой грех, и грех этот ввел меня в еще больший…

– Брат Ансельм! – растерянно прогудел Пьер. – Да как же…

– Простите меня… Простите меня, донна!

Наступила тишина, нарушаемая лишь шумными вздохами нормандца. Наконец Анжела грустно улыбнулась:

– Я прощаю вас, сеньор. Простите и вы меня.

Кажется, лишь достойный брат Петр не понял смысла последней фразы.

Три наших вервия, связанные вместе, оказались вполне пригодными для того, чтобы помочь перебраться через завал не только мне и Анжеле, но и не особо ловкому в таких делах нормандцу. Перед тем как пуститься в этот опасный путь, предусмотрительный Пьер наломал сухих сосновых веток, дабы не плутать в темноте. Сразу же за завалом, куда еще, проникал слабый дневной свет, мы вновь перепоясались и зажгли факел. Ансельм пошел впереди, мы с Анжелой – за ним, а Пьер составил арьергард. Перед тем как выступить, нормандец настоял на том, чтобы прочитать молитву Святого Бенедикта. Прочитал он ее сам – вслух и без ошибок.

…Широкий, ровный коридор. Колеблющийся свет факела падал на гладкие, словно полированные стены. Не удержавшись, я дотронулся рукой. Да, стены когда-то полировали. Я прикинул размеры прохода и покачал головой. Даже демонам довелось поработать не одну неделю.

Дважды слева и справа попадались боковые проходы, но своды их были значительно ниже – очевидно, мы шли главной дорогой. Пол казался чистым, но несколько раз я замечал небольшие камни, явно принесенные с поверхности. Постепенно проход стал пологим – мы начали спускаться вглубь, в недра горы.

– Что там? – шепнул я Анжеле, но девушка лишь помотала головой. Я понял – ей страшно. Мне самому было не по себе, но в моей жизни встречались походы и поопаснее. Хотя бы ущелье под Мосулом, где нас встретила засада из удальцов атабека. Вот там можно было и испугаться…

Спуск становился все круче. Слева встретился еще один боковой коридор. Внезапно Ансельм остановился:

– Шум! Вы слышите?

Слух у парня отменный – через несколько шагов я и сам начал различать неясные звуки, доносившиеся откуда-то из темноты. Я вновь повернулся к Анжеле:

– Вода, – тихо проговорила она. – Всего лишь вода.

Вскоре я понял – она права. Где-то впереди шумел поток. Подземные речки часто встречаются в пещерах, но эта пещера сотворена не Богом…

Внезапно Ансельм вскрикнул и помянул нечто, монахами обычно не поминаемое. Свет факела дрогнул.

– Ступеньки! Здесь, кажется…

Он не договорил, но я уже понял. Коридор кончился. Впереди была широкая лестница, ведущая вниз.

– Ого! – итальянец быстро сбежал по ступеням и присвистнул: – Вот это да!

«Это» оказалось действительно достойно внимания. Своды круто уходили вверх, стены расступились, исчезая во мраке. Зал – огромный, круглый, вымощенный ровными четырехугольными плитами. Шум воды стал громче.

– Факелы!

Брат Петр старался не зря. Четыре факела заставили тьму отступить, и удивление наше еще более возросло.

Зал был действительно огромен – во много раз больше нового собора Сен-Дени. Слева, у противоположной стены, из камня выбивался мощный поток, с шумом уходивший в большой круглый колодец. Над водостоком когда-то находилось вырезанное в камне изображение, но чьи-то руки постарались и здесь, уничтожив все. Эти же руки прошлись по стенам, оставив всюду следы зубила.

Зал оказался совершенно пуст, если не считать того, что находилось в центре. Вначале я никак не мог понять, что это. Большое, круглое, из цельного камня…

– Стол! – сообразил Ансельм. – Кровь Христова, стол!

Мы подошли ближе. Парень не ошибся. Это был действительно стол – ровный, полированный, с широкими креслами по бокам, тоже из цельного камня. Посреди стола чьи-то руки выбили крест – неровный, непривычной формы.

– Одно, два… четыре, – итальянец принялся обходить вокруг странного сооружения. – Десять… Отец Гильом! Двенадцать кресел! Это же…

– Круглый Стол, – усмехнулся я. – Остается подождать мессира Артура.

– Но ведь… Логры! Отец Гильом, помните?

Я, конечно, помнил.

– Брат Ансельм! Восхищаюсь вашей фантазией. Загляните под стол, там часом не лежит Эскалибур?

– А кто такие эти… логры? – поинтересовался Пьер. – Они чего, гномы?

– Судя по креслам, нет, – итальянец никак не реагировал на мои слова, но под стол все же заглянул. – Логры, брат Петр, это те, которыми правил Артур.

– А кто такой Артур?

Все это время Анжела стояла молча, и я никак не мог понять, чего она боится. В зале ничего страшного нет, и даже Его Высокопреосвященство Джованни Орсини не нашел бы здесь ничего достойного осуждения. Крест – и тот имелся.

– Здесь когда-то тоже жили логры, – возбужденно заговорил Ансельм, наскоро объяснив брату Петру, кто таков Артур. – Наверное, у каждого логрского короля был свой Круглый Стол. Помните, отец Гильом, сеньор Гуго упомянул какой-то орден Логров?

Я кивнул – фантазии итальянца внезапно показались не такими уж невозможными.

– И ты думаешь, брат Ансельм, что д’Эконсбефы не зря переехали сюда?

– Ну конечно! Тут должно быть еще что-то…

Ансельм еще раз обошел стол, затем направился к ближайшей стене.

– Надо обойти зал кругом! Надо… Ого, здесь проход!

– Здесь тоже коридор есть, – сообщил нормандец, обследуя другую стену. – Но его кто-то завалить.

Всего в зале оказалось четыре входа. Два были завалены. Свободными остались тот, которым мы пришли, и другой, слева от источника. Ансельм нетерпеливо заглянул в темноту.

– Стойте! – внезапно вскрикнула Анжела. – Не надо туда! Пожалуйста!

– Но почему? – итальянец притопнул ногой от нетерпения. – Анжела… То есть дочь моя. Объясни!

– Там… мертвые. Мертвые! – слова прозвучали глухо и жутковато.

5

Теперь мы шли медленно, стараясь не отставать друг от друга. Анжела взяла меня за руку, и я почувствовал, как ее бьет дрожь. Пьер громко сопел, держа наготове верный «посох», но вначале ничего особенного не происходило. Коридор казался ровным, чистым, с такими же, как и раньше, полированными стенами.

– Есть! – голос Ансельма прозвучал неожиданно и резко. – Смотрите!

Факелы осветили низкую продолговатую нишу. Анжела охнула, Пьер насупил брови и перекрестился. Мертвец. Оскаленный череп, желтые, распавшиеся кости. Он лежал здесь давно – очень давно.

– А креста-то нет, – внезапно хмыкнул Ансельм. – Ай-яй-яй!

Да, креста не было. Ни здесь, ни в соседних нишах, которые тянулись теперь по обеим сторонам коридора. Мертвецы… Рассыпавшиеся в прах остовы.

– Я видел такое, отец Гильом, – страшный коридор, похоже, лишь взволновал итальянца. – В римских катакомбах! Там есть места, где похоронены язычники. Там тоже нет крестов.

Коридор вел дальше – длинные ряды ниш, заполненные тленом. Кое-где не сохранилось даже костей – лишь груды бесформенного праха.

– Очень старые, – бормотал Ансельм. – Но это люди, отец Гильом. Люди, а не демоны!

Вскоре глаза уже перестали реагировать на то, что находилось в нишах. Наверное, здесь хоронили много столетий. Старое забытое кладбище. Я почувствовал невольное облегчение и одновременно – разочарование. В логове демонов все оказалось слишком привычным.

Внезапно рука Анжелы дернулась. Я невольно остановился и тут же услышал удивленный голос итальянца:

– Отец Гильом! Сюда!

Ниша – такая же, как и все остальные. Но на гладкой стене чьи-то руки начертали крест. Краска еще не успела осыпаться. Ансельм поднес факел ближе и вновь удивленно вскрикнул – над нишей была надпись. Неровные черные буквы – обычные, латинские.

– «По-кой-ся в ми-ре…» – прочитал Пьер и перекрестился. Мы последовали его примеру. Я посмотрел на Анжелу – она стояла, отвернувшись.

– Кто это, дочь моя?

– Нет… Не знаю… Не спрашивайте!

Девушку била дрожь. Я понял – она не скажет. Наверняка знает – но будет молчать.

Факелы осветили нишу. Да, могила не была старой. На костях еще сохранились черные клочья того, что когда-то было кожей. Обрывки ткани, длинные рыжеватые волосы. Женщина.

– Т-а-ак, – Ансельм уже пришел в себя и, наклонившись, принялся рассматривать страшную находку. – Иконка… Оловянная, такие в каждом селе купить можно. Отец Гильом, а креста-то нет!

Вначале я не понял, но затем сообразил. На покойнице я не увидел нательного крестика. Иконка – грубое изображение какого-то святого – лежала возле головы, на правой руке – что-то похожее на браслет. Крестика не было.

– Рыжая… – бормотал Ансельм. – Рыжая! Отец Гильом, да это же…

– Жанна де Гарр.

Несколько минут мы молчали, медленно приходя в себя. Итак, пропавшая девушка мертва. Мертва уже несколько лет. Кто-то спрятал ее труп в этом подземелье, позаботившись о том, чтобы в село вернулась самозванка.

Ансельм вновь принялся разглядывать нишу. Анжела отошла подальше и замерла, отвернувшись к стене. Хотелось расспросить ее, но что-то удерживало. Теперь я понимал, почему ей не хотелось спускаться в подземелье.

– Не вижу… – Ансельм склонился над черепом, затем начал рассматривать кости. – По-моему, повреждений нет. Череп целый.

– Так ничего не скажешь, – возразил я. – Ее могли ударить ножом в сердце.

– Да, конечно… – итальянец выпрямился и протянул мне какую-то вещь. – Вот, браслет!

– Брат Ансельм! – Пьер испуганно отодвинулся. – Грех это!

– Сейчас положим на место! – отмахнулся тот. – Смотрите, отец Гильом!

Стеклянный браслет, темно-синий, с рисунком, выполненным белой краской. Какие-то нелепые цветочки…

– Я запомнил. Положите.

Ансельм еще раз поглядел на находку и не без сожаления вернул ее мертвой хозяйке.

– Итак… – начал я.

– Итак, – подхватил итальянец, – Жанна де Гарр – настоящая – мертва. Наверное, было так – перед свадьбой она бежала в замок, и там…

– С нею что-то случилось, – перебил я.

– Была убита. Ее похоронили тут, но потом почему-то прислали в деревню черноволосую. Зачем?

– А чтобы ее в замке не искать, – внезапно заявил Пьер.

– Точно! – итальянец щелкнул пальцами. – Сеньоры очень не хотят, чтобы туда лишний раз кто-то заглядывал!

Я кивнул – все складывалось. Поссорившись с де Пуаньяком, Жанна поспешила туда, где могла найти защиту. Но нашла смерть. Однако ее продолжали искать. Хотя бы Арман, мечтавший о богатом приданом.

– А почему… почему вы думаете, что это Жанна? – тихо спросила девушка. Мы переглянулись.

– Ну… Если следовать логике, – несколько снисходительно начал итальянец, – это может быть кто угодно. Любая рыжая женщина, носившая синий браслет. Но она погибла несколько лет назад – и несколько лет назад исчезла Жанна. Рыжие больше в округе не пропадали. И еще крестик. Его нет – почему?

Ансельм немного выждал и наставительно закончил:

– А вот почему! Самозванка вернулась в деревню – точнее, пришла – с крестиком Жанны! Ведь ее родные, а возможно, и Арман, помнили, какой крестик был у девушки.

– И все же, – тихо, но упрямо повторила Анжела. – Это может быть и не она.

– Теоретически, – согласился я. – Но есть еще одна примета. Проверим, когда вернемся в Артигат. А сейчас – пойдемте. Брат Петр, прочитайте молитву за упокой души.

Коридор вел дальше, слева и справа темнели ниши, но мы уже не заглядывали туда. Царство смерти… Внезапно я подумал, что где-нибудь здесь может лежать брат Умберто Лючини, посланец Его Высокопреосвященства, Но ни креста, ни надписи мы больше не увидели.

Внезапно факелы высветили черный провал в одной из стен. Проход – высокий, неровный. Над ним – остатки надписи, но буквы оказались тщательно заглажены. Ансельм нахмурился и осторожно шагнул в темноту. Мы с Пьером последовали за ним, держа факелы повыше.

Ступенька, вторая… Небольшая лестница вела в пещеру, похожую на полое яйцо. Высокий свод уходил куда-то вверх, на ровных стенах – уже привычные следы зубила, а внизу…

– Господи! – Пьер отшатнулся. – Кровь Христова! Да что же это?

Бедняга произнес это на «ланг д’уи» с диким нормандским произношением, но винить его за это не стоило. Я и сам еле удержался, чтобы не высказаться по-овернски.

Кости – озеро, море костей… Неровные желтые груды тянулись сколько хватало глаз. Сколько здесь их? Сотни? Тысячи?

«Их» – нелюдей.

– Ого… – Ансельм наклонился, разглядывая громадный, вдвое больше человеческого, череп. – Вот это уже пахнет костром.

Череп и вправду выглядел страшновато – гигантские клыки, огромные глазницы, низкий скошенный лоб. А рядом то, что осталось от рук и ног – вернее – лап. Демоны – родственники того, что свел знакомство с нами.

– А хороши! – итальянец нервно рассмеялся. – И что теперь, отец Гильом?

Я не ответил – просто не знал, что сказать. Повисло молчание, нарушаемое лишь бормотанием Пьера – нормандец читал молитву. Я оглянулся – Анжела стояла на пороге и, не отрывая глаз, глядела на страшную картину.

– Аминь, – я перекрестился. – Кто бы вы ни были, покойтесь с миром. Пойдемте.

Теперь мы шли молча, даже не заметив, как исчезли ниши по бокам коридора, как спуск сменился подъемом, а откуда-то сверху потянуло свежим воздухом. Наконец я остановился.

– Анжела, что там впереди?

Девушка дернула плечами:

– Еще один зал. И выход на поверхность.

– Так ты здесь бывать… бывала? – до Пьера что-то начало доходить. Анжела не ответила, и мы продолжили путь. Подъем стал заметнее, и вот под ногами вместо ровного пола появились ступеньки.

– Стойте! – Ансельм махнул рукой и быстро поднялся наверх. Через минуту в темноте блеснул свет факела:

– Поднимайтесь! Здесь тихо.

Наверху действительно было тихо. Небольшой зал, пол которого был засыпан камнями – старыми, покрытыми пылью, и другими, принесенными сюда совсем недавно. Больше ничего тут не оказалось. Факелы почти догорели, и я приказал оставить лишь один. Искать здесь нечего – проход темнел прямо перед нами. Правда, справа я заметил какую-то нишу, но туда заглядывать явно не имело смысла.

– Отдохнем, – решил я. – Брат Петр, доставайте сухари.

Разговаривать не хотелось, даже неугомонный Ансельм приутих. Увиденное уже не казалось чем-то страшным, удивление сменилось совсем иным чувством – печалью и сосредоточенностью, как это обычно бывает, когда возвращаешься с кладбища. Да, дэрги были. Нелепые косматые чудища, способные превращаться в людей. Долго – может, сотни лет, они жили здесь, чтобы исчезнуть навсегда. А потом тут появились их далекие потомки, искавшие места, где можно укрыться от нас – людей.

– Артур, – внезапно проговорил Ансельм, – Арктурос… Теперь вы понимаете, отец Гильом, почему он – Медведь?

Я представил себе Круглый Стол, благородных рыцарей – и чудище, восседающее среди них.

– А ведь мы об этом читали, отец Гильом! Недаром его рыцари многие годы проводили в лесу! Его сестра Моргана – колдунья…

– Брат Ансельм! – вздохнул я. – Это же легенды!

– Легенды? Помните, что говорил сеньор Гуго? Артур – не чистый логр, может, даже – не Пендрагон. Грааль был ему недоступен. А кто нашел Грааль? Кто-то из рыцарей Стола? Нет! Анжела, вы помните?

– О чем вы, отец Ансельм? – устало вздохнула девушка. – Кажется, его нашел Персиваль.

– Верно! А он родился и жил в лесу. Дикарь! Как это?.. «А королевский мальчик рос в своем глухом уединении, вдали от рыцарских забав. Из королевских игр одна была ему разрешена: к лесным прислушиваться звукам, бродил он с самодельным луком и, натянувши тетиву, пускал он стрелы в синеву…» И в то же время при первой же схватке он убивает Красного Итера, причем без оружия!

– Брат Ансельм! – воззвал я. – Если вы вспомнили легенду, вспомните и то, что Персиваль был очень красив.

– В человеческом обличье! А в бою наводил ужас! А почему он был допущен к Граалю? Он же не праведник! За три года – две жены, не считая просто… Его допустили к Граалю потому, что он был родным племянником Анфортаса, Короля-Рыболова. Грааль должны были хранить истинные логры!

– Грааль – священная реликвия есть, – внезапно заговорил Пьер. – Отец Сугерий нам все рассказывать. Грааль – чаша, из которой Господь на Тайной Вечере пил. Как могут оборотни Грааль хранить? Побойся Бога, брат!

Ансельм, похоже, порывался возразить, но аргументы нормандца оказались слишком весомыми. Да, фантазии завели парня слишком далеко. Нелюди хранят Грааль! Если, конечно, Грааль – действительно чаша Христа, а не что-то другое. Ведь говорят же, что это был волшебный котел из хрусталя…

Было о чем подумать. Я прикрыл глаза – и вдруг заметил, что сквозь веки пробивается слабый свет. Да, в зале уже не было темно, хотя факел почти догорел. Я немного вижу в темноте, но теперь не приходилось вглядываться в черный мрак. Воздух светился, и я уже мог разглядеть весь зал – неровные стены, камни на полу. Свет шел откуда-то сзади. Я оглянулся.

Черная ниша исчезла. Вместо нее я увидел светящуюся дверь – высокую, куда выше человеческого роста. Свет был странный – белый, но не холодный, непохожий на мертвое свечение болота или кладбища.

– Брат Ансельм, – я повернулся и указал на дверь. – Видите?

Парень несколько мгновений вглядывался, затем удивленно пожал плечами.

– Нет. Темно, факел сейчас погаснет…

На миг стало страшно. Он не видит. Ни он, ни другие. Снова я сумел заметить нечто, доступное лишь…

Кому? Нечисти?

Я поманил Ансельма и прикоснулся к его руке.

– О Господи!

Ансельм перекрестился. Я поспешил убрать руку и услышал облегченный вздох.

– Предупредили бы, отец Гильом! А красиво!

– Чего красиво? – поинтересовался Пьер. Мы переглянулись. Я покачал головой – посвящать простодушного нормандца в нашу тайну не стоит. По крайней мере, пока.

– Там ниша, – я встал. – Мы с братом Ансельмом посмотрим.

Вблизи свет не казался таким ярким. На миг подумалось, что в потолке просто пробит колодец, выводящий наверх. Но тут же понял – нет, это не дневной свет. Да и ниша оказалась не нишей, а узким коридором, кончавшимся глухой стеной. Короткий коридор, шагов десять, не больше.

– Надо посмотреть, – я кивнул Ансельму и осторожно переступил порог…

Ничего не произошло. Слева и справа – гладкие стены, пол, покрытый толстым слоем пыли. Я огляделся, пытаясь найти источник света, но тщетно. Казалось, светится воздух. Вздохнув поглубже, я почувствовал необычную свежесть, словно где-то рядом только что отгремела гроза.

Я сделал еще шаг и вдруг замер, еле удержавшись, чтобы не броситься назад. Я был не один – у стены, в конце коридора, медленно проступал темный силуэт.

Руки сразу же стали ледяными, в висках застучала кровь, сердце замерло. Медленно, медленно, стараясь не сделать лишнего движения, я снял с груди крест.

– Во имя Господа нашего Иисуса Христа! Изыди!

Ничего не изменилось – темный силуэт остался на месте. Я уже видел – это не демон. Человек – или нечто в человеческом подобии. Я перекрестился, шагнул вперед, и в тот же миг он пошел мне навстречу.

…Шаг, еще шаг… Мы шли, двигаясь одновременно, и на мгновенье показалось, что передо мной – зеркало. Но, конечно, это не так. Тот, кто шел мне навстречу, был не я, хотя что-то знакомое я уже мог разглядеть. Блестящая кольчуга, золоченый шлем, сабля на боку… Сарацин! Страх исчез, в душе проснулся старый, забытый азарт. Значит, и сюда добрались! У меня не было меча, не было даже кинжала, но я не боялся. Давай, парень, кем бы ты ни был! Не страшился я вас живых, не испугаюсь и призраков!

Мы прошли уже половину расстояния, и я смог разглядеть его лицо. Молодой парень – не старше Ансельма. Что-то знакомое было в этих чертах, что-то уже виденное. Призрак был похож на того, кто так часто мне снился – на проклятого Имадеддина, – такого, каким я увидел его впервые под Мосулом. С ним бы я охотно повидался – даже без оружия, даже с призраком. Но это был не он. И в то же время я уже видел это лицо, эти знакомые глаза…

Еще шаг, еще – и мы уже стояли лицом к лицу. Теперь ясно – передо мной не человек, не оборотень – призрак. Сквозь кольчугу неясно проступала каменная стена коридора. Я улыбнулся, он тоже, и тут наши глаза встретились…

Да, я уже видел его. Во сне – когда я гнался за вертким атабеком, но настиг совсем другого – того, кто стоял теперь передо мной. Значит, сон… Но внезапно я почувствовал, что рука, сжимавшая крест, дрогнула.

Я вспомнил. Наконец-то вспомнил!

Конечно, он приходил ко мне во сне. Но я видел это лицо и раньше, так же ясно, как и сейчас. Видел в зеркале – в дорогом багдадском зеркале, куда заставляло меня заглядывать молодое тщеславие. Лицо – мое лицо.

Мы стояли, глядя друг другу в глаза. Я, смиренный сын Сен-Дени, чья жизнь плохо ли, хорошо, но уже прожита, и я же – молодой, еще не знающий сомнений, не ведающий, что такое боль. Правда, вместо белого плаща с малиновым крестом на мне были поганые сарацинские доспехи, и на левой щеке почему-то отсутствовал шрам – память о ране, полученной еще в детстве, на первой моей охоте…

– Кто ты?

Призрак молчал, начиная постепенно бледнеть. Я – другой, исчезал, растворяясь в золотистом свечении.

– Отец Гильом!

Голос Ансельма заставил очнуться. Я бросил последний взгляд на опустевший коридор и повернул назад.

– Что там было? Вы с кем-то разговаривали?

– Да. Пойдем, брат Ансельм!

– Что там у вас быть? – воззвал Пьер. – Мне идти к туда?

Мы в два голоса поспешили остановить порыв достойного нормандца. Я заметил, что Ансельм явно не желает уходить.

– Вы видели призрак? Да? Я читал в одной книге о пещере, где можно встретиться с чем-то самым важным в твоей жизни. Там описывался золотистый свет… Отец Гильом, я тоже хочу попробовать!

– Ты же ничего не увидишь, брат Ансельм!

– Я – нет, – усмехнулся он. – Зато вы увидите!

Менее всего хотелось впутывать в такое дело Ансельма, но я решил не спорить, иначе наша перепалка привлечет внимание остальных. Итальянец перекрестился, пробормотал короткую молитву и шагнул в светящуюся дверь. Я стал у входа.

Темный силуэт возник почти мгновенно. Я сразу же понял – это не двойник Ансельма. Призрак был выше ростом, шире в плечах, его лицо – немолодое, с глубокими морщинами на лбу – обрамляла темная борода. Но все же чем-то они были схожи. Итальянец шел медленно, на ощупь, и так же медленно приближался тот, другой. И тут я заметил то, что, хвала Господу, не мог увидеть Ансельм. Лицо, руки, грудь призрака покрывала черная, засохшая кровь. Скрюченные пальцы с желтыми ногтями впились в ладони. Навстречу Ансельму шел мертвец!

Шаг, еще один… Теперь они стояли лицом к лицу посредине коридора, и я поспешил крикнуть: «Стой!» Кто знает, что будет, если переступить невидимую черту? Я слышал неровное дыхание парня – он что-то чувствовал, хотя и не мог видеть. Несколько мгновений они стояли друг против друга, и вдруг рука призрака начала медленно подниматься. Желтые пальцы распрямились. Странный, неуверенный жест – призрак перекрестил парня, затем окровавленное лицо оскалилось и видение начало таять.

Ансельм все еще стоял у невидимой черты, а я, не решаясь позвать его, пытался сообразить, что делать дальше. Сказать правду? Но я уже знал – нельзя. Молодой парень не зря надел ризу, уйдя от своего прошлого. А теперь прошлое пришло за ним. Кто этот чернобородый? Друг, покровитель? Или враг, простивший его перед смертью? В любом случае следовало молчать. Нет, хуже, следовало солгать. И солгать умно – иначе он поймет.

– Возвращайся, сын мой!

И тут я заметил, что впервые назвал Ансельма «сыном».

– Ну, что там было, отец Гильом? – по тону, нетерпеливому, даже азартному, я с облегчением сообразил, что он ничего не видел и не понял. И слава Богу.

– Я немного испугался. Особенно вначале…

– И не зря, – хмыкнул я. – А ты великий грешник, брат Ансельм! Мне даже негоже говорить, что ты мог увидеть! Ай-яй-яй!

«Ай-яй-яй!» – которое так часто произносил итальянец, заставило его смутиться.

– Не знаю, прошлое или будущее приходило за тобой, но бенедиктинцу негоже иметь такое прошлое, а тем более – такое будущее.

– Женщина?

Я облегченно вздохнул – он клюнул. Оставалось довести дело до конца.

– Твоя догадливость подтверждает, что ты действительно великий грешник. И хватит об этом.

Я неторопливо направился к поджидавшим нас Анжеле и Пьеру. Ансельм заспешил:

– А какая она? Молодая?

– Брат мой! – я перешел на шепот. – Не забыл ли ты устав Святого Бенедикта? Даже если я осмелился взглянуть на нее, то и не подумаю описывать ее прелести. И вообще, отбились вы от рук!

Итальянец смутился и погрузился в раздумья. Нехорошо, когда молодой монах думает о призраке некой прекрасной донны. Но это лучше, чем напоминать ему об окровавленном мертвеце, поднимающем мертвую длань для благословения.

– И чего там быть? – нетерпеливо поинтересовался Пьер. – Чего вы меня не пускать?

– Там в камне проход быть, – хмыкнул Ансельм. – Проход очень узкий быть. Мы по нему туда-сюда иттить. В оном проходе мы никого не встречать.

Нормандец обиженно отвернулся, а я еле удержался, чтобы не дать Ансельму подзатыльник.

– Ну что, пора? – поинтересовался итальянец. – Отец Гильом, кажется, мы недалеко от выхода. Чувствуете – воздух?

Из прохода, темневшего перед нами, действительно веяло свежим ветром. Я велел зажечь оставшиеся факелы.

– Пора.

Брат Петр неторопливо поднялся, но Анжела осталась на месте.

– Дочь моя, – сказал я. – Надо идти.

– Нет… Отец Гильом, давайте вернемся! Мы уже знаем дорогу…

Я удивился – совсем недавно она боялась спуститься в подземелье, где лежат стылые остовы. А теперь…

– А что там впереди? – тут же поинтересовался Ансельм. – Анжела, да не темни!

– Нет! Нет! – в ее голосе вновь слышался страх. – Лучше назад!

– Это ты из-за призраков? – Пьер внушительно качнул «посохом». – Дочь моя, их не надо боять… бояться. С нами отец Гильом есть.

– Вы не понимаете! Это не призраки людей.

Мы переглянулись. Братьям-бенедиктинцам не страшны привидения, но что-то в ее словах заставляло насторожиться.

– А, ты про этих… черных? – вспомнил Ансельм. – Отец Гильом, как думаете?

Что было думать? Там, за толщей камня, уже вечерело. Значит, возвращаться через подземелье мертвецов придется в такое время, когда и на деревенское кладбище заходить не стоит. Под звездным небом как-то спокойнее.

– Пойдем вперед, – решил я. – И да поможет нам Святой Бенедикт!

Анжела больше не спорила, но я чувствовал – ей не по себе. Мне самому хотелось поскорее покинуть мрачное подземелье, и я в который раз пожалел, что девушка не желает ничего рассказывать. Она бывала здесь – и, похоже, не раз. Выходит, Тино-жонглер был постоянным гостем в этих местах?..

6

Проход вел круто вверх. Неровный пол то и дело сменялся ступеньками. По сторонам вновь были ниши, но на этот раз пустые. С каждым шагом воздух становился свежее и чище – мы явно приближались к поверхности. Несколько раз на стенах попадались странные знаки, нанесенные чем-то темным, вероятно, копотью, – то ли буквы неведомого алфавита, то ли грубо выполненные рисунки. По всему было заметно, что этим проходом пользуются чаще, чем тем, что вел в подземелье мертвецов.

– Эге! – Ансельм поднял с пола свечной огарок. – Свежий! Даже пылью не покрылся!

Я взглянул на Анжелу, но та никак не реагировала.

В который раз я подумал, что может связывать дочь Тино-жонглера с обитателями замка. Вначале мне казалось, что Миланец и его дочь – лишь посланцы, доставляющие письма, но теперь начал понимать, что дело не в этом.

– Свет! – Ансельм, шедший первым, не удержался и бросился вперед. Через мгновенье послышался удивленный свист. Мы ускорили шаг, и вскоре стало ясно, что удивило темпераментного итальянца.

Огромная арка – немногим меньше, чем та, что мы уже прошли. Когда-то сюда можно было въехать четверней, но теперь от пола до самого верха проход был заложен аккуратными каменными блоками. Неизвестные постарались на славу – между камней не вогнать даже острие ножа. Но справа предусмотрительные строители оставили небольшую калитку, которую закрывала тяжелая дубовая дверь. Нетерпеливый Ансельм дернул за ручку, затем попытался толкнуть в другую сторону, но дверь даже не шелохнулась. Очевидно, ее заперли снаружи, причем на совесть.

– А вот еще одна! – Ансельм указал влево, где в неярких лучах, пробивающихся через ее щели, темнела вторая дверь – такая же тяжелая и запертая.

Пьер осторожно потрогал дверь, ведущую наружу, затем слегка приналег плечом. На лице его отразилось легкое презрение.

– Это не есть… – начал он, затем подумал и закончил: – Сломануть?

– Сломанем, – согласился Ансельм. – Но сначала… Можно, отец Гильом? – Он кивнул на вторую дверь.

Замка не было – лишь огромный засов. Пьер нажал двумя руками, затем тяжело вздохнул и приналег всем телом. Послышался легкий скрип, массивная щеколда отъехала в сторону. Дверь медленно приоткрылась.

Нормандец осторожно заглянул, почесал затылок и повернулся к нам:

– Никак не демоны?

Странный вопрос вскоре разрешился. Уже с порога стало ясно, что здесь бывают «никак не демоны», а такие же, как и мы, добрые католики. Иконы в углу, небольшое деревянное распятие… Я с облегчением перекрестился – после того, что было в подземелье, увидеть такое просто приятно. Итак, здесь бывают добрые католики, о чем говорили не только иконы, но и молитвенник в толстой кожаной обложке, лежавший на столе.

Я огляделся: стол, два грубо сколоченных табурета, лавка, небольшое окошко, пробитое в сплошном камне. На столе застыл огромный глиняный кувшин, а рядом – словно для пущего контраста – два серебряных кубка. На лавке лежала крестьянская куртка и тут же – дорогие, шитые золотом штаны.

Ансельм, не удержавшись, заглянул в кувшин, затем понюхал, отлил содержимое в один из кубков и удивленно проговорил:

– Вода! Вина им, что ли, жалко?

– Не уподобляйтесь обитателям безбожного града Сибариса, – наставительно заметил я. – Вода и сухари – яства истинного бенедиктинца.

– А что, сухари доставать? – осведомился наивный Пьер, и я не без удовольствия отметил, как Ансельма передернуло.

– Ладно, – решил я. – Присядем. Надо подумать.

Мы расселись вокруг стола. Пьер, не удержавшись, захрустел сухарем. Я подождал, пока хруст прекратится, и поинтересовался:

– Итак?

– Итак, дело раскрыто! – Ансельм усмехнулся и вновь – уже в который раз – щелкнул пальцами. – Сейчас брат Петр сломает дверь, и можно возвращаться.

– Анжела? – я поглядел на девушку. Та пожала плечами:

– Меня не посылали вести расследование. Я скорее подозреваемая. Но вы ошибаетесь. Вы все…

– Брат Петр?

Нормандец развел руками:

– Ну, если мы Жанну найтить… нашли… Но все равно не понимаю…

Ансельм хмыкнул, и Пьер обиженно засопел.

– И я тоже не понимаю, – оптимизм Ансельма пришелся мне не по душе. – Первое – мы еще не уверены, что в подземелье похоронена действительно Жанна, а не какая-нибудь рыжая бродяжка, которую загрызли в лесу волки. Второе – кто убил ее и самозванку?..

– Об этом надо спросить в замке, – не удержался Ансельм.

– А также у де Пуаньяка – что столь же логично. И третье… Если вам все ясно, брат Ансельм, то кто такая сестра Цецилия?

На лице итальянца выразилось легкое замешательство:

– Ну… кто-то решил разоблачить обман и…

– Прислать еще одну самозванку, – внезапно заговорила Анжела.

Ансельм скривился, но ответить было нечего.

– Вот так, – подытожил я. – Пока у нас есть отдельные кирпичи, но собор строить рано. Анжела, вам нечего добавить?

Девушка задумалась:

– Я… я немного знаю тех, кто живет в замке. Они не преступники. Они никого не убивали. А ваше расследование может принести много зла.

– А кто же убил ту, черную? Которую нашли в лесу? – не удержался Ансельм.

– Черную? – Анжела грустно усмехнулась. – Не знаю.

– Зато я знаю! – резко перебил итальянец. – И очень хочу узнать, чья это нора. А заодно – что там за внешней дверью.

– Они здесь бывать… бывают, – заметил Пьер. – Подождать можно. Они приходят. Они открывают…

– Мы их хватают и веревками вязают… Брат Петр, а что, если «они» решат забросать и этот выход? Ведь ясно – демоны пытаются скрыть вход в подземелье!

– Молитвенник, – нормандец кивнул на стол. – Кубки. Забрать надо. Придут.

– Вы… Вы не понимаете, с чем имеете дело! – Анжела встала, ее лицо побледнело. – Вы даже не представляете!

– Почему не представляем, дочь моя? – итальянец хитро улыбнулся. – Мы имеем дело с неглупыми оборотнями, которые умеют лихо отводить глаза. Например, представить некую черноволосую Жанной де Гарр, наколдовать крест над церковью или заполнить весь замок призраками…

– Брат Ансельм! – воскликнул я, но было поздно. Анжела вздрогнула и медленно опустилась на табурет.

– Вы… Вы видели?

– Ха! – итальянца понесло. – Еще бы! Анжела, посуди сама. Ты же католичка, дочь Святой Церкви! Ты покрываешь нечисть! Разве можно допустить, чтобы эти твари разгуливали между людьми?

– Твари? – девушка покачала головой. – А разве можно допустить, чтобы людей… Людей, отец Ансельм! Чтобы их травили, как бешеных собак, только за то, что они другие – не такие, как мы? Чтобы попы натравливали на них испуганное стадо…

– Ого! – Ансельм предостерегающе поднял палец. – Дочь моя, осторожнее!

– Ну конечно! Они нелюди и колдуны! А кто вы, способные увидеть то, что не может заметить даже епископ? Кто дал вам такие глаза? Вы же не святые? Или ты святой, отец Ансельм?

– Ну-у-у… – парень растерянно поглядел на меня. – Мы – монахи из Сен-Дени! Нам эти колдовские чары…

Я предоставил Ансельму самому выпутываться из нелепого положения. Вспомнился связанный из веток крест, испуганное бормотание косматого демона и когтистая лапа, пытающаяся сотворить крестное знамение. Кто же из нас колдун?

– Мир вам, – наконец вздохнул я. – Мы не святые, дочь моя. Но очень надеюсь – и не колдуны. Остальное попытаемся узнать. Если сможем.

Разговор затих, и я вновь пожалел, что Анжела не доверяет нам до конца. Она знает больше – много больше, чем говорит. Впрочем, кое-что мы сможем скоро увидеть. Достаточно лишь подождать.

…Ждать пришлось долго – не час и не два. За дубовой дверью уже сгустились сумерки, но никто не спешил заглянуть к нам. Ансельм пытался продолжить обсуждение того, что мы видели, но я не без тайного – и, без сомнения, грешного – злорадства велел извлечь на свет Божий «Светильник» отца Гонория. По тому, как вытянулась физиономия итальянца, я понял, что уязвил его гордыню не в пяту, но в самое сердце. Пьер также загрустил, но я был тверд, и вскоре мы пустились в плавание по волнам благочестия и смирения. Анжела, вероятно, из сострадания, несколько раз принималась подсказывать, причем каждый раз удачно. Пока Ансельм со скрежетом зубовным объяснял мне, в чем состоит добродетель ангелов, я пытался понять, откуда дочь жонглера знает эти достохвальные премудрости. В том, что уроженке Милана ведома латынь, ничего странного нет, но добровольно штудировать «Светильник» едва ли станет даже самый мрачный из жонглеров. Хотя кто знает, может, им тоже необходимо смирять гордыню?

За окошком стемнело, мы зажгли найденные в комнате свечи, когда Пьер, прервав рассуждения о грехопадении Адама, замолчал и быстро поднес палец к губам. Мы вскочили. Анжела бросилась к двери, но Ансельм схватил ее за руку и усадил на лавку. Снаружи – из коридора – послышался скрежет и стук – кто-то открывал внешнюю дверь. Я жестом велел всем отойти и снял с груди крест. Оборотня я не боялся, но как поведет себя демон на этот раз, предугадать трудно.

…Шаги – легкие, быстрые, ничем не похожие на тяжкую поступь нелюдя. Дверь в комнату заскрипела, на пороге вырос высокий силуэт в черном плаще.

– Мир вам, святые отцы!

Доминик д’Эконсбеф невесело улыбнулся и склонил голову. Я привычно пробормотал слова благословения, но поднятая ладонь замерла. На кого я призываю благодать Христову?

– Вы ждали не меня? – сеньор Доминик присел на лавку, странно ссутулившись, словно постарел на много лет. – Филипп побоялся прийти.

Мы молчали. Д’Эконсбеф окинул нас быстрым взглядом и покачал головой:

– Я говорил отцу… Нам надо было уезжать еще три года назад, когда все это началось. Впрочем, вам не понять.

– Из Бретани вас изгнали не из-за разногласий с герцогом? – негромко спросил Ансельм.

– Да. Из Эконсбефа – тоже… Мы дважды прокляты – и никто не в силах нам помочь. Прокляты вместе со всем народом логров.

– Погодите, сын мой, – не выдержал я. – Христос принял на себя грехи всего мира! Святая Церковь получила от него право прощать…

– Так почему же никто не может помочь нам? – сеньор Доминик резко взмахнул рукой. – Почему? Мы – добрые христиане! Мы не виноваты, что наших предков за гордыню превратили в демонов!

Пьер испуганно поглядел на нашего гостя и перекрестился. Тот вновь невесело усмехнулся:

– Вот-вот! Впрочем, некоторые сразу же берутся за колья… Другим лограм легче – они могут скрывать это проклятие. От нас зависит, кем быть – демоном или человеком. Но наша семья проклята дважды.

– Филипп? – понял я.

– Да. Мой брат болен и не может владеть собою. Иногда он уходит из дому, и тогда… Впрочем, что я говорю? Вы ведь все знали, отец Гильом! С самого начала!

– Нет, сын мой. Только с той минуты, когда увидел на вашем брате пояс – тот же, что и на демоне.

Сеньор Доминик покачал головой, что-то проговорив на непонятном языке. Непонятном – но не таком уж незнакомом. Именно на этом языке пытался заговорить со мной сеньор Гуго.

– Я не понимаю.

– Понимаете, – сеньор Доминик встал и поглядел мне прямо в глаза. – Я не смею спорить с посланцем гармэ. Но прошу – дайте нам уехать! Передайте тому, кто вас послал, что мы… Впрочем, нет, просто расскажите, что видели.

Мы не понимали друг друга. Он принимал меня за посланца каких-то гармэ – уж не дэргских ли чародеев? Но почему? Почему его брат пытался защититься от меня крестом?

– Сеньор Доминик, – подумав, начал я. – Не будем сейчас об этом. Я прибыл сюда по поручению Его Высокопреосвященства, дабы выяснить правду о Жанне де Гарр. Я хочу знать, кто убил ее, кто убил самозванку…

По его лицу промелькнуло странное выражение – Доминик был явно удивлен. Даже изумлен.

– Но… – его глаза остановились на Анжеле. – Разве она…

– Я ничего им не сказала, – быстро проговорила девушка. – И не скажу. И да рассудит вас Господь, сеньор Доминик!

Ансельм, не удержавшись, хмыкнул. Пьер укоризненно поглядел на Анжелу. Д’Эконсбеф пожал плечами:

– Тебе виднее… Отец Гильом, еще раз прошу вас – дайте нам уехать. Нам нужно недели две – отец не может ходить.

– Я не заставляю вас уезжать! – удивился я. – Но мне надо, чтобы вы сказали правду.

– Вы… Вы думаете, что я убил Жанну? И ту женщину?

– Они убиты, – как можно спокойнее ответил я. – Возможно, вы невиновны. Но это мог сделать Филипп – ведь он болен. Он уже пытался напасть на нас!

– Напасть? – похоже, Доминик был поражен.

– Представьте себе, сын мой. Он мог встретить Жанну… Или столкнуться в лесу с той черноволосой, которую вы послали в Артигат.

Д’Эконсбеф медленно покачал головой:

– Нет… Вы не понимаете… Филипп не виновен. И никто из нас не виновен. Если вы натравите на нас чернь, то вам придется отвечать. И перед Христом, и перед Высоким Небом…

– Что? – Ансельм, не удержавшись, вскочил, но я жестом остановил его.

– Считайте, что я не слышал ваших последних слов, сын мой. Итак, вы невиновны. Но почему епископ пытается скрыть правду? Не по вашей ли просьбе?

– Просьбе? – д’Эконсбеф презрительно хмыкнул. – Этот негодяй получил от нас немало полновесных аргументов. Но что нам было делать? Впрочем, монсеньор де Лоз и сам завяз по уши… Мне нечего больше сказать, святые отцы. Поступайте как знаете. Если вы все же христиане, пощадите эту девушку. Прощайте.

– Сеньор… Сын мой! – Ансельм шагнул к двери, но наш гость уже переступил порог. Мы переглянулись.

– Он вас убедил? – итальянец был растерян и одновременно изрядно зол. – Они же еретики! Хуже – язычники! «Высокое Небо»!

– Да, – согласился я. – Жаль, что нам не хотят помочь.

– Помочь? – резко бросила Анжела. – Сложить костер?

– Дочь моя, – воззвал Пьер. – Мы пытаться понять… разобрать… Мы не хотим никого… Чтобы костер…

– Ладно, – я встал и устало потер глаза. – Пора. Больше нам ничего не скажут.

7

Дверь, ведущая наружу, осталась открытой, и достойному нормандцу не пришлось ее «сломануть». За дверью оказался узкий проход – вся внешняя части арки была завалена землей. По-видимому, заметить этот вход снаружи нелегко. Я шел первым, с удовольствием вдыхая свежий ночной воздух. И тут я заметил впереди что-то необычное. Проход вывел нас на ровную площадку, окруженную скалами.

…Вершина горы – царство черных призраков. Я сделал шаг, остановился и начал читать молитву. Нет, мне не чудилось…

– Ансельм, – я повернулся к итальянцу, который шел вслед за мной. – Что вы видите?

– А что? – Ансельм внимательно оглядел окрестности, затем тихо охнул: – Мадонна! Значит, и это правда!

– Святой Бенедикт! – Пьер, шедший за итальянцем, замер на месте и поспешил перекреститься.

– Я же говорила, – Анжела выглянула из-за могучего плеча Нормандца и тут же вновь спряталась. – Я же…

– Брат Ансельм, что вы видите? – повторил я.

– Я? – до него начало доходить. – Я… Я вижу…

Он задумался, затем усмехнулся:

– Я вижу… Плоская вершина, вокруг скалы. Посредине два каменных столба… Или плиты, точно сказать трудно. Между ними что-то похожее на черное клубящееся облако.

Я невольно оглянулся. Господи, но почему? Что с нами происходит?

– Такие же облака по краям. В общем, страшновато.

– Ага, – вмешался Пьер. – Черные призраки! А что, вы их не видеть, отец Гильом?

– Анжела, а вы? – поинтересовался я.

– Да… – девушка вновь выглянула из-за плеча нормандца. – Сегодня они – как облако. Но иногда они бывают похожи… Нет, не могу…

Я поглядел на залитую звездным светом вершину. Черные призраки, вот, значит, как?..

– Брат Ансельм, возьмите меня за руку.

– О Господи!

Он увидел – увидел то, что я заметил сразу. Тьма исчезла. Там, где мои спутники видели клубящуюся черноту, колыхался белый огонь. Огромный купол накрывал вершину, свет переливался, искрился, образуя огромные колышущиеся колонны. Посреди, под огненным сводом, застыли семь ровных белых зубцов, отливающих холодным синеватым светом.

…Храм. Непонятный, страшный – и неописуемо красивый.

– Матушка родная! – Пьер поднял руку ко лбу, но перекреститься забыл. – А-а… Куда…

Я заметил, что итальянец крепко держит брата Петра за руку.

– Что?.. – Анжела, не понимая, подошла ближе. Ансельм, усмехнувшись, оставил нормандца в покое и коснулся ее плеча. Девушка вскрикнула и упала на колени, закрыв лицо руками.

Огонь пульсировал. От купола к вершинам зубцов проскальзывали короткие белые молнии. Мне показалось, что я слышу ровный низкий гул, идущий откуда-то из недр горы.

– Что же это? – Ансельм, не отпуская моей руки, оглянулся, затем внезапно вскрикнул: – Понял! Понял! Отец Гильом!

– Да воскреснет Господь и да расточатся врази его, – пробормотал Пьер и осторожно коснулся моего локтя. – Опять! Святой Бенедикт!

– Не шуми! – Ансельм нетерпеливо дернул плечом. – Отец Гильом, зубцы! Видите, их семь! Корона! Корона без обруча! Герб – странный герб д’Эконсбефов! Зубцы на лазоревом фоне, и под ними – граалевский крест. «Ко Пэндра гэну»…

– Храм логров! Отец Гильом, теперь все понятно! Здесь – храм, в подземелье – склепы. Здесь их капище!..

– Было, – я осторожно освободил свой локоть. – Было, брат Ансельм. Теперь – это лишь призрак…

Авентюра пятая.

О том, как в округе Памье началась война

1

– Вы напрасно не подождали меня, сын мой! – тон монсеньора Арно де Лоза не обещал ничего хорошего. – Ваши действия… Я даже не знаю, как их называть!

Монсеньор де Лоз смотрелся величественно. Или почти величественно. Во всяком случае, он был хорош, восседая в уже знакомом мне кресле. Правда, не будь мантии, митры и посоха, украшенного сверкающими камнями, я бы сказал, что епископ весьма смахивает на мясника: огромный, плечистый, с грубым, слегка красноватым лицом. Рядом с ним мессир Жеанар де Юр смотрелся жалко. Он и не пытался как-то выделиться, скромно примостившись в углу на низеньком табурете. Хозяин вернулся, и служка сразу же вспомнил свое место.

– Не знаю, – повторил монсеньор. – Как это назвать…

– Я вам помогу, Ваше Преосвященство, – не выдержал я. – Это можно назвать выполнением долга. Или выполнением повеления легата Святого Престола – что вам более по душе.

– Долга? – последнюю мою фразу он предпочел не услышать. – Вы приезжаете в мою епархию, поднимаете все вверх дном, ведете допросы, тревожите людей…

– Мне очень понятна ваша забота о душевном покое паствы.

Наверное, последние слова были все же лишними. Епископский кулак грянул о крышку стола. Брат Жеанар испуганно подпрыгнул.

– Не забывайтесь, сын мой! Вы – в моей епархии. Никто не позволит вам мутить умы и подрывать доверие к Святой Церкви! Ваше расследование излишне. Нет, оно просто опасно! Вы заставляете людей думать, что мое следствие велось недобросовестно! И это в тот час, когда проклятые катары начинают протягивать свои клешни к Памье!

Я оценил и пассаж о «клешнях», и искреннюю заботу о спокойствии славного города Памье.

– Но, Ваше Преосвященство, следствие действительно…

– Помолчите!

Монсеньор де Лоз не был склонен обсуждать подробности. Жаль, у меня имелось что сказать…

– Зачем вы ездили в Артигат? Вы знаете, что теперь там творится?

…Когда мы уезжали оттуда, ничего особенного в славном селении не происходило. Даже маленький Пелегрен, успев немного успокоиться, весело играл с соседскими ребятами в «волка» – любимую игру всех мальчишек от Нормандии до Пиренеев. Жанну и все с ней связанное уже начали забывать.

– У меня имеются жалобы почтенных людей! Самых почтенных людей Артигата! Зачем вам понадобилось туда приезжать?

– Чтобы поглядеть на могилу Жанны де Гарр, Ваше Преосвященство.

…Да, мы видели могилу несчастной девушки. В этом я смог убедиться по возвращении в Артигат, когда вновь заглянул в неприветливый дом Санкси де Гарра. Там я сделал то, что упустил раньше, – попросил показать небольшую шкатулку, где хранились украшения. И почти сразу же увидел браслет – синий, стеклянный, с нелепыми цветочками, нарисованными белой краской. Точно такой же, как тот, что лежал в подземелье.

Санкси де Гарр был весьма неразговорчив, но все же пояснил, что браслет купил много лет назад на ярмарке в Тулузе. Браслетов было два – один носила Жанна, другой – ее младшая сестра…

Епископ окинул меня мрачным взглядом, затем его глаза скользнули по свитку, лежавшему на столе. Не будь его, монсеньор скорее всего не стал бы даже разговаривать со мною. Но полномочия, полученные от Орсини, заставляли его сдерживаться. Я знал таких людей: сначала крик, удары кулаком по столу, потом начинается настоящий разговор.

– Ладно… Сын мой, что вы хотите? Тон был иным, да и голос стал тише и глуше, словно Арно де Лоз слегка простудился.

– Сначала ответов на несколько вопросов, монсеньор. Если желаете, мы попросим брата Жеанара проследить за…

– Обедом, – кивнул епископ. – Брат Жеанар…

Коротышка вскочил, смерил меня взглядом, полным искренней братской любви, и вышел, осторожно притворив дверь.

– Слушаю вас, сын мой.

Правильнее всего спросить его сразу, зачем понадобилось ложное следствие, но такое он мог и не простить. Лучше начать с другого.

– Где сестра Цецилия, монсеньор? Я бы хотел с ней поговорить.

Красноватое, налитое кровью, лицо де Лоза скривилось.

– Вот как? Я бы тоже не прочь поговорить с этой самозванкой! Увы, брат Гильом, сейчас это несколько затруднительно. Эта дрянь сбежала!

Я еле удержался, чтобы не поморщиться. А еще считают, что монахи – худшие сквернословы! Или это только в моем присутствии Его Преосвященство не церемонится?

– Давно надо было ее попросту арестовать и подвесить на дыбу. Не хотелось ссориться с Миланом… Вырвать бы пару ноготков из ее белых ручек, сразу бы запела! Просто бестия!

Пассаж о «белых ручках» прозвучал не просто убедительно, а с явным чувством. Чем-то неизвестная мне сестра из Милана успела сильно задеть монсеньора. Не в этих ли белых ручках дело?

– Представьте себе, сын мой! Где-то за две недели до вашего приезда сестры Агнесса и Перепетуя – те, что приехали с этой мошенницей из Милана, – попросились обратно в монастырь. Я не стал противиться, но, естественно, потребовал, чтобы сестра Цецилия осталась.

– Но зачем, Ваше Преосвященство?! – не выдержал я. – Следствие закончено. Насколько я понял, во всех злодействах виновна вдова Пио, которую и постиг Суд Божий!

Ухмылка – хитрая и одновременно снисходительная:

– Мы же с вами умные люди, брат Гильом!

«Мы с вами»! Монсеньор изволил снизойти к скромному монаху из Сен-Дени. Наверное, самое время возгордиться.

– Следствие, сын мой, занималось историей Жанны де Гарр и было проведено полностью в соответствии с интересами Святой Католической Церкви и нашей епархии…

Надеюсь, при этих словах у меня был достаточно серьезный вид.

– …Но кое-что осталось за пределами расследования. И прежде всего какой дьявол принес эту…

Я поспешил перекреститься, он – тоже. Наверное, Его Преосвященство сообразил, что его кости выкинули «тринадцать», а посему закашлялся, побагровел и наконец выдохнул:

– Прости, Господи! Когда я подумаю об этой ханже, об этой тихоне…

– Печально узнать, что сестры из обители Святой Агнессы отличаются столь неблаговидными качествами.

Он вновь начал багроветь – на этот раз страшно, до черноты. На мгновенье я искренне испугался за епархию, которой грозила опасность овдоветь. Наконец монсеньор резко выдохнул и хлопнул по столу широкой ладонью:

– Брат Гильом! Давайте договоримся. Вы проводите годы в своей келье и ведете елейную болтовню, от которой, признаться, мало пользы. Я защищаю интересы Святой Церкви в этих горах, где часто нужен воин, а не богослов. А посему относитесь с почтением ко мне и к моему сану! Видит Бог, я порой несдержан… Я имею в виду, несдержан в речах. Но все это к вящей славе Господней!

Надеюсь, я воспринял выговор с должным смирением. Лицо Его Преосвященства постепенно сменило багровый оттенок на светло-морковный. Последовало легкое покашливание, затем де Лоз вздохнул:

– Думаю, вы меня поняли… Так вот, я хотел узнать, зачем сестра Цецилия приехала в Памье. Конечно, всему виной эта проклятая ведьма, которую действительно постиг Суд Божий, над чем вы, кажется, посмели иронизировать. Но зачем ей сюда ехать? Может, у нее был сговор с вдовой де Пио?

Я отвернулся, дабы не заработать еще нотацию. Очень складно – монахиня из Милана сговаривается с ведьмой из Артигата, дабы приехать в Памье и там подвергнуться ее злодейским чарам! Неудивительно, что это даже не решились записать в документы следствия.

– Итак, эти две сестры благополучно отбыли в Милан. Я собрался в Фуа, сестра Цецилия выразила желание поехать со мной, дабы посетить знаменитый собор Святого Иннокентия. Мы выехали, и на следующий день она сбежала.

Итак, сестра Цецилия сбежала. Несколько раньше где-то в горах заблудился брат Умберто, а немного позже самозванка де Гарр повстречала разъяренного медведя. А еще позже…

– Монсеньор, – заметил я. – Когда будете посылать своих людей на розыски сестры Цецилии, пусть заодно поищут Армана де Пуаньяка. Это второй человек, с которым хотелось бы поговорить.

Темные брови удивленно вздернулись:

– С этим вилланом? Но зачем? Пусть им занимается староста Артигата! Я уже с ним говорил, причем не один раз.

Я кивнул. Итак, де Пуаньяка искать не будут. Может, и к лучшему, иначе ему тоже грозит встреча с медведем.

Разговор явно подходил к концу. Я уже хотел откланяться, но де Лоз остановил меня движением широкой ладони:

– Не спешите, брат Гильом. Как вы уже поняли, Его Высокопреосвященство был введен в заблуждение. Следствие закончено, и закончено в полном соответствии с законом. Но все же присутствие его посланца небесполезно. Да, небесполезно!

Он покрутил толстыми пальцами, затем бросил на меня быстрый внимательный взгляд:

– Брат Гильом! Вы… действительно видели демона?

Говорить правду не хотелось, врать – тоже. Я пожал плечами:

– Я видел некое существо, весьма схожее с медведем. Но демон ли это…

– Видели! – указательный палец взметнулся вверх. – И видели его неподалеку от замка сеньора Гуго д’Эконсбефа.

– Да, Ваше Преосвященство.

Он был доволен. Более того, монсеньор Арно де Лоз был в восторге.

– Итак, вы его видели! Это уже не россказни глупых вилланов, которым чудится демон за каждым кустом! Надеюсь, вы и ваши спутники смогут это подтвердить перед Его Высокопреосвященством?

Он куда-то клонил, чего-то добивался. Ведь «демоны» обитают в замке, о котором Его Преосвященство только что упомянул!

– Теперь вы понимаете, сын мой, сколь ответственен мой сан и сколь тяжка ноша. Округ Памье – это не Иль-де-Франс! Итак, сын мой, я смело смогу ссылаться на вас…

– Погодите! – Я вскочил, чувствуя, что происходит что-то странное. – Ваше Преосвященство! Я совсем не уверен, что это существо – истинный демон. Может, это творение Господа…

– Предоставьте Святой Церкви судить об этом! – Епископ тоже встал, маленькие глазки блеснули, ладонь вновь ударила по столу. – Святая Церковь все ведает и все сумеет взвесить! Жду вас на завтрашней мессе, я сам буду служить. Идите, и да благословит вас Господь.

Толстые пальцы нехотя поднялись. Я склонил голову, размышляя, не стоит ли после этого благословения трижды прочитать «Отче наш»?

В нашем скромном жилище – мы разместились там же, где и в первый приезд в Памье, – меня уже ждал ужин. Довольный брат Петр раскладывал на столе свежие овощи, которые должны были служить обрамлением трем огромным жареным карпам. Ансельм, не обращая внимания на это грешное изобилие, забился в угол, где при свете сального огарка изучал небольшую книжку в простой деревянной обложке. Пока я воздавал хвалу усердию славного нормандца, Ансельм успел переместиться к столу, причем книга словно по волшебству испарилась.

– Завтра идем к мессе, – сообщил я, когда карпам было воздано должное. – Не хмурьтесь, брат Петр, иначе я подумаю, что ваше недовольство имеет отношение к будущей проповеди монсеньора де Лоза.

– Епископ стражу собирать… собирал, – сообщил Пьер, пропуская мои слова мимо ушей. – Зачем?

– Вы… Вы не забудете надеть кольчугу, отец Гильом? – тут же вставил Ансельм.

Отвечать я не стал. Наверное, брат Умберто тоже не забывал надевать кольчугу. А по поводу стражи стоило подумать.

– И что вам поведал монсеньор де Лоз? – поинтересовался итальянец, когда с ужином было покончено. Я поглядел на него – надеюсь, достаточно выразительно. Парень смутился. Я выждал паузу, затем обратился к Пьеру:

– Брат Петр! Его Преосвященство может спросить вас, видели ли вы демона. Надеюсь, ваш ответ будет точен и на хорошей латыни… Вас это тоже касается, брат Ансельм, – я повернулся к итальянцу. – И помните: «да будет речь ваша “да-да” и “нет-нет”, а что свыше, то от лукавого». Впрочем, если вы, брат Ансельм, желаете побеседовать с монсеньором де Лозом по душам…

– И даже мечтаю, отец Гильом, – кивнул он, но я заметил, что парень думает совсем о другом. – Может… Мы погуляем немного. Я…

Пьер укоризненно взглянул на своего собрата, и Ансельм окончательно смутился.

– Отец Гильом… Мне надо с вами поговорить! Брат Петр, не обижайся!

Я хотел продолжить воспитание строптивого юнца, но внезапно понял – действительно надо. Что-то случилось – или может случиться.

2

Памье – городишко не из великих, к тому же обитали мы на окраине, поэтому вскоре дорога вывела нас за полуразрушенную городскую стену, которую не чинили, вероятно, с времен нашествия арабов. Вокруг тянулись сады, чуть дальше темнел лес.

Ансельм шел молча. Я терпеливо ждал. Почему-то подумалось, что речь пойдет о дочери жонглера. С Анжелой мы расстались по дороге в Артигат, и с тех пор о ней не было ни слуху ни духу. Но итальянец молчал.

– Вас что-то смущает, брат мой? – поинтересовался я, пытаясь завязать разговор. Ансельм дернул плечом.

– Да! Многое. Я… Я поступил нехорошо… Наверное, я должен исповедаться, но я еще не готов! Не могу…

– Истинно так, брат мой, – кивнул я, понимая, что торопить парня нельзя. – Ты, как сказал бы брат Петр, великий грешник есть. Я заметил, что уже три вечера подряд он готовит ужин. Я не говорю уже о том, кто ходит на рынок…

Ансельм виновато развел руками.

– Но эти грехи ничто по сравнению с тем, что ты, брат мой, прячешь под спудом некую книгу в деревянной обложке, не показывая ее нам, твоим собратьям!

– А-а! – вокруг было темно, но мне показалось, что итальянец улыбается.

– Воистину грешен я, отец Гильом, ибо читал я не что иное, как письма великого грешника брата Абеляра.

Вот это да! Еще недавно эти письма ходили на обрывках старых свитков, теперь же кто-то позаботился переписать их в книгу. Интересно, откуда такая книга в славном городе Памье?

– Вы ведь учились вместе с ним?

– С братом Абеляром? – удивился я. – Нет, конечно. Я и видел его раз в жизни. И могу сказать, что эта встреча не произвела на меня особого впечатления. Абеляр мельче, чем его грехи.

– А я думал, что вы вместе были в Болонье! – разочарованно протянул парень.

Он явно собирался говорить со мной не об Абеляре и не о Болонье, но я сделал вид, что ничего не понимаю. Почему бы не побеседовать о Болонье?

– Видишь ли, брат Ансельм, когда я приехал в Болонью, Абеляр был уже достаточно знаменит. Для него университет был просто неинтересен. Кстати, он мне так и сказал. Он о себе весьма высокого мнения, этот еретик.

– Ересиарх, – негромко поправил Ансельм, и я не стал возражать.

Между тем сады остались позади. Мы вступили в лес, и я ощутил легкую тревогу. Гулять в лесу после захода солнца – занятие не из самых веселых. Но виду решил не подавать.

– К тому же в Болонье тогда все только начиналось. Университета еще не было. Мы собирались, читали книги, пытались что-то понять. Говорят, там сейчас все чинно и скучно…

Ансельм кивнул:

– Да, я был там. Сейчас там очень похоже на монастырь… А почему вы поехали туда?

Я задумался. Ответить не так-то просто.

– Если честно, то я не собирался. Я принял постриг в Лионе, в обители Святого Якоба. Настоятелем был отец Мартин, хороший знакомый отца. Тогда я только вернулся из Палестины и хотел одного – укрыться в келье и забыть обо всем. Но отец Мартин рассудил иначе.

…В лесу было тихо, но я продолжал держаться настороже. Из-за чего Ансельму вздумалось идти сюда на ночь глядя? Впрочем, спешить некуда.

– Он считал, что я еще слишком молод, чтобы жить в монастыре. Мне ведь было всего двадцать два. И он послал меня в Болонью.

– А почему вы решили написать книгу об Иринее?

Дорога вела прямо, но я заметил, что мы подходим к перекрестку. Ансельм замедлил шаг.

– О Святом Иринее? Скорее всего из чувства противоречия. Мне не понравился его страх.

– Как?

– Страх, – я усмехнулся. – И святые могут испугаться, брат Ансельм. А Ириней испугался. Он жил в страшное время – время гонений, войн, бунтов. И он решил, что Враг рода человеческого слишком силен.

– А вы считаете иначе?

Ансельм остановился – точь-в-точь на перекрестке.

– Мы много об этом спорили в Болонье. Даже устроили диспут с самим Петром из Ломбардии. Признаться, Врагу мы не оставили ни одного шанса…

– То есть вы считаете, что в мире есть только одна Сила?

– Конечно, – кивнул я. – И эта Сила – Господь. Отцу Петру пришлось туго, и будь его воля, нас бы вразумили не только словесно. Но тогда он еще не мог собирать хворост…

Внезапно я рассмеялся. Ансельм поглядел на меня в немалом изумлении.

– Ничего… Просто вспомнил… В Болонье со мной учились двое клириков – оба с самого края света. Один – Диметрий Фульминат, схизматик, откуда-то из Сарматии, второй – из Норвегии, кажется, его звали Хельг. Они додумались до того, что поелику Христос обещал спасение всем, то это касается и Врага!

– Что?! – парень окончательно обомлел.

– Представь себе. Написали трактат о спасении Князя Тьмы и бухнули прямо на стол Петру Ломбардскому! Каково?

– Наверное, костер горел долго, – понимающе вздохнул итальянец. – А на чем их жгли – на мокрой соломе?

Я покачал головой – вспоминать об этом было приятно.

– Обошлось. Для них обошлось. А отцу Петру довелось пускать кровь. Говорят, в Сарматии этот трактат не менее популярен, чем у нас писания Абеляра… Кстати, куда нам идти – налево или направо?

Ансельм отшатнулся – вопрос попал в точку.

– Мы забыли еще об одном твоем грехе, брат. Кто велел привести меня сюда? Надеюсь, не наш друг де Гарай?

– Нет.

Он помолчал, собираясь с силами, затем резко поднял голову:

– Отец Гильом, прошу вас – пойдемте со мной. Меня просили показать вам… кое-что.

– Кто? Те, кто дал тебе письма Абеляра? «Чистые» братья?

– Да! – В его голосе слышался вызов. – И вы скоро поймете, что у них есть право судить нас!

Опять – судить… Монсеньор Орсини готов уже сейчас собирать хворост для катаров. Но и они, выходит, считают себя судьями.

– Пошли, – бросил я, не желая спорить. Ансельм помедлил минуту, затем быстро зашагал по узкой тропинке, ведущей через лес.

В этих местах я не бывал. До недавнего времени казалось, что округ Памье – обыкновенный глухой закуток, каких полно в Королевстве Французском. Теперь кое-что удалось увидеть, еще больше – узнать. Что еще нового можно встретить в этом лесу?

Шли долго. Пару раз приходилось окликать Ансельма, чтобы он подождал – бить ноги о корни, так и норовившие попасть под башмаки, не хотелось. Мы поднимались на невысокий пологий склон. Лес становился все гуще, и я вновь подумал о де Гарае, и заодно – о мессире Филиппе. Впрочем, известное зло – не самое страшное…

Впереди обозначился просвет – тропинка выводила куда-то на открытое пространство. Ансельм поднял руку, и я послушно замер. Подождав немного, итальянец повернулся, приложил палец к губам и кивнул в сторону обступивших тропу деревьев. Рвать ризу не хотелось, но отступать было поздно. Я накинул капюшон, чтобы шальная ветка не угодила в лицо, и стал осторожно пробираться сквозь чащобу. Ансельм несколько раз останавливался, прислушиваясь, затем вновь кивал, и мы шли дальше. Наконец он повернулся:

– Здесь! Отец Гильом, за этими деревьями – поляна. Мы сейчас выглянем…

Почему-то вспомнилась охота на тетеревов – любимая отцовская забава. Подкрасться, выглянуть из-за кустов…

– Это не смешно! – резко бросил Ансельм, заметив мою улыбку. – И, Бога ради, отец Гильом, не шумите!

В его руке неярко блеснул знакомый кинжал. Парень повернулся и принялся осторожно протискиваться вперед.

…Вначале я увидел костер – он горел совсем близко, в нескольких шагах от опушки. Поляна – небольшая, окруженная со всех сторон высокими старыми деревьями. Рядом с костром я заметил странное каменное сооружение, напоминающее полуразрушенный алтарь. И люди – немало, человек тридцать.

Они не шумели. Темные фигуры окружили огонь, сидя на корточках. Что-то странное было в них, но вначале я никак не мог сообразить, что именно. Я еще раз оглядел поляну: костер, молчаливые люди, похожие на каменные изваяния, полуразрушенный алтарь. Они ждали – сейчас что-то должно произойти…

– Видите? – нетерпеливо шепнул Ансельм, пристроившийся сбоку. Я хотел уточнить, что он имеет в виду, но тут в глаза ударила яркая вспышка – костер, до этого мирно потрескивавший, выплюнул в небо столб зеленого огня. Я невольно прикрыл веки и внезапно услыхал глухое и слитное: «Ах-ха-а-а!»

– Есть! – Ансельм придвинулся ближе. – Пришел!

Я открыл глаза, но в первое мгновение ничего не заметил, кроме высокого, переливающегося пламени. Затем, когда глаза привыкли, я понял – на поляне все изменилось. Те, что сидели, теперь стояли, подняв руки вверх и глядя в сторону огня.

– Ах-ха-а-а!

Руки опустились. Низкий поклон – кому-то, чей силуэт я наконец смог разглядеть на фоне пламени.

Широкий темный плащ, странная большая голова… И во всех остальных было что-то странное…

– Ах-ха-а-а!

Руки вновь взметнулись вверх, и я наконец понял: на всех, кроме большеголового, нет одежды. Мужчины, женщины, дети – все нагие, лишь на некоторых короткие набедренные повязки.

Большеголовый шагнул ближе, и тут я разглядел, что голова у него вполне обычная, но на ней – маска. Странная маска с большими вырезами для глаз и высокими кривыми рогами.

– Хорош? – Ансельм кивнул в сторону рогатого. Отвечать я не стал, наконец-то сообразив, куда и зачем привел меня итальянец.

Рогатый что-то резко крикнул, в ответ раздался дружный вой. Один за другим люди падали ниц, затем вставали и подползали ближе к ряженому. Вначале я не понял зачем, но потом догадался – они целовали колено, которое рогатый предусмотрительно выставил вперед. Это длилось долго, и я начал постепенно приходить в себя. Такого я еще не видел, хотя слыхать приходилось.

– Дети тьмы! – раздался громкий знакомый голос. – Восславим Владыку! Восславим того, кому мы отдаем наши души и наши тела!

В ответ – дружный хор, выкрикивающий странные непонятные слова. Вслушиваться я не стал – все и так ясно. Черная месса! Самая страшная мерзость, какая существует под солнцем, – точнее, под луной, которая как раз начинала неторопливо всходить над высокими кронами.

– Узнали? Вы его узнали? – шептал Ансельм, но я предостерегающе поднял руку. Шуметь не стоило – заметь они нас, кинжал едва ли поможет. Того, кто появился при свете зеленого пламени, я, конечно, узнал.

…Трудная епархия досталась монсеньору Арно де Лозу!..

– Сейчас… Сейчас они… – вновь начал итальянец, но я взял его за руку и потянул назад, в лесную чащу. Что будет дальше, я догадывался, но не имел ни малейшего желания лицезреть подобное. Да и парню это ни к чему.

Пока мы пробирались между старых, покрытых мхом стволов, я прикидывал, что сказать Ансельму. Умберто Лючани, посланец Его Высокопреосвященства, оказался прав. Только он искал сатанистов в замке д’Эконсбефа, они же оказались совсем рядом.

– Что тебе еще сказали «чистые»? – поинтересовался я, когда мы наконец выбрались на тропу.

– Сказали, чтобы я подумал. Просто подумал, – негромко откликнулся Ансельм.

Мы пошли обратно, а я все еще не представлял, что мне говорить парню. «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок». Горе епархии, где епископ – сатанист! Но все же…

– Брат мой, – наконец начал я. – Думаю, мы одинаково относимся к тому, что видели.

Короткий злой смешок.

– Нет, отец Гильом. Сейчас вы скажете, что не все епископы поклоняются Вельзевулу. Что есть хорошие епископы. И хорошие архиепископы…

Вспомнилась площадь в центре Тулузы – и скованный цепями человек. Фирмен Мори, посмевший перечить архиепископу Тулузскому…

– Вы скажете, что есть даже хорошие кардиналы… И что Святая Католическая Церковь – вовсе не синагога Сатаны, как говорят заблудшие братья-катары.

Конечно, следовало возразить, но я вдруг представил, как докладываю о виденном Его Высокопреосвященству. Мне показалось, что я вижу усмешку на молодом надменном лице, слышу его снисходительный голос: «Теперь вы убедились, брат Гильом? Вы же сами видели!»

Да, я видел. Видел и то, что пока не мог увидеть Ансельм. Костры – десятки, сотни костров, на которых горят нечестивцы, – подлинные и мнимые, все, на кого укажет Святейшее Обвинение. А в ответ – другие костры, возле которых шуты в рогатых масках будут призывать свою паству к отмщению. И внимательные глаза «чистых» братьев, следящих за этим безумием, чтобы дождаться своего часа…

– Завтра мы наденем кольчуги, – решил я. – И отныне – ни шагу без моего разрешения.

3

Собор был полон. Точнее, переполнен. Люди теснились между громоздкими серыми колоннами, толпились в проходе, заглядывали в широко распахнутые двери. Месса заканчивалась. Монсеньор – на этот раз не в рогатой маске, а в роскошной митре, – священнодействовал под мелодичный перезвон колокольчика, который держал служка. Мне показалось, что я видел паренька вчера ночью на поляне. Ну что ж, значит, мельничный жернов на шее епископа будет еще тяжелее…

Ансельм, Пьер и я сидели неподалеку – слева от алтаря. С куда большим удовольствием я бы устроился где-нибудь подальше, а то и вообще постоял в дверях, но перед мессой брат Жеанар лично проводил нас на почетные места. Нельзя сказать, что это внимание вызвало ответный отзвук в моей душе. Монсеньор что-то задумал, и все это – неспроста.

В последний раз прозвенел колокольчик, под высокими сводами прогремели голоса певчих, и в соборе наступила тишина. Его Преосвященство вышел к амвону. Левая рука резко взметнулась вверх:

– «Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана!»

По храму прошелестел легкий вздох. Мы с Ансельмом переглянулись – неплохую тему для проповеди избрал Его Преосвященство! Не иначе очень близкую его христианской душе!

– Дети мои! Христиане Памье! Верные сыны нашей Святой Католической Церкви! Пришло время покаяния, ибо тот, кто ходит, аки лев рыкающий, уже близко!

Снова шелест – на этот раз громче. Я заметил, что люди начинают удивленно перешептываться.

– Да не отнесетесь вы легкомысленно к словам моим, братья! Да не успокоитесь в постыдной слепоте. Враг близко, он рыщет возле нашего славного города, и следы его видны повсюду!

– Еще бы! – не выдержал Ансельм. Пьер недоумевающе поглядел на меня, и я поспешил успокоить горячего итальянца.

– Вспомните! Не остыл еще пепел проклятой ведьмы – Лизетты де Пио, – творившей свои пагубные козни в Артигате. Длань Церкви покарала нечестивицу, и кое-кто посмел успокоиться. Но вспомните: «Когда нечистый выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя и не находя, говорит: возвращусь в дом мой, откуда вышел, и, придя, находит его выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там – и бывает для человека того последнее хуже первого». Воистину справедливы эти слова, братья мои! Ибо злой дух, коего мы изгнали, вновь вернулся в Памье и привел с собою иных, еще хуже…

– Не о нас ли он? – негромко произнес Ансельм, и я невольно вздрогнул. Идея неплоха – вполне в духе монсеньора.

– Не раз, и не два слышали мы о зловредном демоне, бродящем окрест. Слышали – но не слушали. Ибо мало осталось веры и не спешим мы на пожар, хотя дом уже горит и рушатся стропила…

Я невольно оглянулся – люди слушали внимательно. Кажется, о демоне уже знали все. И я наконец начал понимать.

– Дошло до меня и такое: о демоне болтают, де, темные вилланы, не могущие отличить левой руки от правой. Горе вам, маловеры! Ибо многие уже глаза зрели нечисть. Вот перед вами три брата из славной обители Сен-Дени, кои могут засвидетельствовать – это правда! Дьявол пришел в Памье. Дьявол послал своих слуг, дабы погубить вас и детей ваших!

Собор взорвался громкими голосами. Люди вскакивали, глядя на нас. Удивленный Пьер встал, чем вызвал новую волну криков и восклицаний. Ансельм о чем-то шептал мне на ухо, но я не слышал. Надо что-то делать. Быстро – иначе будет поздно. Но что?

– Дети мои! – громовой голос епископа заставил людей замолчать. В наступившей тишине слышалось лишь истеричное рыдание – какая-то женщина не выдержала.

– Дети мои! Святая Церковь бдит над вами! Но самое страшное еще не сказано. Ибо что может быть страшнее, когда гибнут отцы наши? Знайте же, что проклятые демоны, присланные Князем Тьмы, погубили тех, кому Король и Его Светлость граф Тулузский поручили опеку над вами – наших добрых господ д’Эконсбефов. Оплачьте люди, ибо сеньор Гуго и его дети убиты!

Рев – нечеловеческий рев потряс своды. Руки сжимались в кулаки, глаза наполнялись слезами жалости и гнева. Я прикрыл веки, не желая смотреть. Если бы еще можно залить воском уши…

– Да, наши добрые сеньоры убиты! Их место заняли проклятые демоны, принявшие их подобие. Но святая Церковь раскрыла сатанинский обман! Простим ли мы? Побоимся ли отомстить?!

– Нет! Нет! – гремело вокруг. – Отомстим за нашего доброго сеньора! Отомстим!

– Да будет так, дети мои! И как пастыри в Святой Земле благословляют рыцарей, идущих в бой против нечестивых сарацин, я благословляю вас! В поход, дети мои! На замок! На замок!

– На замок! Отомстим! Смерть погани!

Я понял, что опоздал. Они уже не услышат. Но что я мог сказать? Я видел демонов. Я говорил с ними. Я видел даже то, о чем проклятый сатанист и не догадывается…

– Завтра с рассветом все взрослые мужчины выступают в поход. Да возьмет каждый оружие, какое сможет! Да возьмет с собою припас, дабы укрепить тело! Да очистит свою душу перед святой бранью! Собирайтесь по приходам, ваши священники поведут вас!

Дальше можно было не слушать. Его Преосвященство больше не желал мелочиться. Для самозванки нашелся медведь, для брата Умберто и сестры Цецилии – безвестная яма где-то в лесу. На тех, кто живет в замке, монсеньор де Лоз обрушивал гнев запуганных до смерти людей. И не останется никого, кто знает и помнит…

Толпа вынесла нас на улицу, и мы поспешили нырнуть в первый же проход между домами. Мимо нас бежали обезумевшие жители Памье – собирать оружие, молиться и убивать, убивать, убивать…

– Отец Гильом! – ничего не понимающий Пьер с испугом взглянул на меня. – Что он сказать? Почему? Разве сеньор д’Эконсбеф – демон?

Я уже хотел ответить «нет», но вспомнил подземелье, страшные кости, призрак исчезнувшего храма. Грехи дэргов… Дорого же за них придется заплатить последним из рода Пендрагонов!

– Ловко это он! – зло хмыкнул Ансельм. – Д’Эконсбефы, конечно, знали о его делах. И он решил одним ударом…

Знали! Вспомнились слова сеньора Доминика: «Он и сам завяз по уши!» Наверное, это знание помогало д’Эконсбефам добиваться от монсеньора многого – в том числе и в деле де Гарр. Но теперь, когда делом заинтересовался Рим, де Лоз решил поспешить.

– А чем вы недовольны, брат Ансельм? – не выдержал я. – Помнится, вы считали д’Эконсбефов еретиками и язычниками!

Парень хотел ответить что-то резкое, но сдержался, затем задумался, наконец, покачал головой:

– Я не хотел, чтобы так… Нельзя изгонять Сатану силой Вельзевула, князя бесовского! Надо разобраться…

– И отправить д’Эконсбефов на костер с полным соблюдением закона?

Ансельм не ответил. Я понял – он и сам не знает. Не знал и я. Что хуже – демоны, спрятавшиеся от людей в далеком замке, или толпа обезумевших вилланов под предводительством епископа-сатаниста?

– Не надо нам туда иттить, – внезапно сказал нормандец. – Плохо это есть.

Мы с Ансельмом переглянулись.

– «…и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови…»

– Да, – кивнул я. – Придется идти. Видит Бог, братья, лучше бы вы остались ловить рыбу в Нотр-Дам-де-Шан!..

4

Толпа запрудила всю дорогу – огромная, похожая на гигантскую змею, хвост которой еще не выполз из Памье, а голова уже скрылась в лесу. Я и не подозревал, что в округе столько народу. Правда, монсеньор де Лоз позаботился заранее послать повеление в каждый из приходов, и теперь к тем, кто вышел из города, присоединялись все новые и новые отряды. Мы шли в самой гуще, окруженные бородатыми пастухами в пахнущих дымом и козьим навозом куртках, вывернутых мехом наружу. Каждый нес дубину или пику – издалека толпа напоминала сборище косматых демонов. Люди шагали молча – они уже накричались до хрипоты, и теперь над толпой повисло угрюмое молчание, нарушаемое лишь топотом множества ног, обутых в грубые башмаки, скрипом телег и лошадиным ржанием. На наши белые ризы поглядывали с уважением и несколько раз предлагали подсесть на одну из телег, везущих припасы. Вначале я отказывался, но затем согласился – бить ноги в этом лжекрестовом походе не хотелось. Мы пристроились на повозке, груженной какими-то пыльными, мешками. Неунывающий брат Петр тут же достал из сумки сухарь, вопросительно поглядев в нашу сторону. Мы с Ансельмом отказались – аппетита не было, к тому же пыль, висевшая над дорогой, уже начинала скрипеть на зубах.

– Наверное, это не похоже на войну, – внезапно заметил итальянец. – На настоящую.

– Это на какую? – Я невольно улыбнулся. – Когда блестящие рыцари в золоченых латах и алых плащах движутся ровным строем, распевая песни?

– Ну-у… А разве не так, отец Гильом?

– Бывает. Особенно когда в поход идут новички. Их хватает до первого же привала. Потом плащи становятся серыми от пыли, а доспехи приходится снимать, особенно в жару. На палестинском солнце в полном доспехе трудно выдержать больше часа. Впрочем, когда приходится пробираться по овернской грязи, красоты еще меньше.

– Наверное. – Ансельм вздохнул. – А трубадуры пишут о красоте битвы! О том, как великолепны рыцари, когда они возвращаются с победой.

– А прекрасные дамы машут им платками с верхушки башни, – кивнул я. – Кто спорит? Помню, однажды мы ввязались в осаду какой-то маленькой крепости неподалеку от Мосула. Мы так и не узнали, как называется этот сарай, да и не до того было. На третий день к сарацинам пришла подмога во главе с самим Имадеддином. И началось! А колодец был один – как раз посредине…

– И вы сражались за этот колодец? – Глаза паренька сверкнули.

– Вначале пытались. А потом попросту договорились с атабеком устраивать каждое утро перемирие. Напоим коней, умоемся – и вперед. Пылища там была!..

– Война – это плохо есть, – вмешался Пьер. – Наш сеньор с соседним сеньором ссорились. Наш сеньор с соседним сеньором сильно воевали. Их воины в нашу деревню приходили. Мы девушек прятать, коров прятать. Они дома жгли…

– Извини, брат, но ты рассуждаешь, как виллан! – пожал плечами итальянец.

– А ты – как кто? – буркнул Пьер и отвернулся.

– Мир вам! – Я понял, что пора вмешаться. – На войне плохо приходится всем. И не дай вам Господь, брат Ансельм, увидеть поле самой победоносной битвы, особенно ночью, когда туда сбегаются шакалы.

Мимо нас проскакал латник в темном плаще – один из епископских стражников. Я уже обратил внимание, что эти молодцы выглядят браво – совсем неплохо для такой глуши, как Памье. Их было немного – человек тридцать, но для этих мест тридцать латников – целая армия.

– Отец Гильом, а вы можете останавливать их? – внезапно спросил нормандец.

– Остановить, – машинально поправил я. – Остановить, брат Петр…

Свиток, полученный от Орсини, позволял мне сделать это. Я мог запретить поход. Я мог сместить епископа, мог даже сжечь его на главной площади Памье. Теоретически.

– Это не так легко. Такое сонмище – не армия, хотя и армию не так легко остановить. Это – толпа. Масса людей, которые верят своим священникам и своему епископу. Никто из них не умеет читать, мои полномочия для них – пустой звук. Если я попытаюсь задержать их теперь, нас скорее всего разорвут на куски. Это – лавина. Пока лавина не замедлит ход сама, ее не остановишь. Я попытаюсь – но не сейчас.

– Хорошо, что на нас кольчуги, – хмыкнул Ансельм. – Иначе можно получить стрелу в спину. Монсеньор де Лоз тоже все понимает… Отец Гильом, а они возьмут замок?

Я вспомнил неприступную гору, грозные башни, стены с высокими зубцами. Сотня воинов задержала бы этот сброд на десять лет…

– В замке пятеро мужчин, брат Ансельм, в том числе больной старик и мессир Филипп, из которого никудышный воин. Крепость сильна не столько стенами, сколько защитниками.

– Но они увидят другое! – горячо зашептал итальянец. – Они увидят десятки воинов – то, что видел я. И, кроме того, в замке не пятеро людей. Там двое слуг и… три демона!

Впереди возникла какая-то заминка. Люди останавливались, над лесом повисла густая ругань. Кажется, сцепились две повозки. Да, армия… Имадеддину хватило бы полусотни всадников!

Нетерпеливый Ансельм соскочил с повозки и побежал вперед. Вернувшись, он сообщил, что сцепились не две повозки, а целых четыре, вдобавок чуть дальше мостик через речку недостаточно укреплен, и сейчас его пытаются привести в порядок. По-видимому, намечался привал.

Я поглядел на солнце. Мы выступили рано утром и к полудню едва сумели пройти дюжину миль от Памье. Д’Эконсбефы имеют время уйти – если, конечно, они узнали.

Пыль осела, нормандец вновь извлек из сумы наш запас сухарей, но отведать сего, столь соответствующего нашему сану яства, не довелось. Крестьяне, окружившие повозку, поспешили наделить нас целой хлебиной, кувшином вина и, конечно, десятком луковиц. Трапеза затянулась. Ансельм извлек из мешка зловредную книжицу с письмами Абеляра, а я принялся наблюдать, как Пьер пытается вести беседу с козопасами, говорившими исключительно по-басконски. К моему изумлению, разговор все-таки наладился, причем нормандец с помощью жестов, мимики и десятка известных ему местных выражений пытался уточнить какие-то важные подробности по поводу весеннего выпаса и цен на шерсть. Басконцы внимали Пьеру весьма почтительно, на пальцах разъясняя премудрости здешней экономики. Кажется, нормандец остался доволен.

– Хозяйство тут богатое есть, – резюмировал он. – Епископ хозяйство вести не уметь. Он только подати собирать… собирает.

– Тебе бы эту епархию, – подначил Ансельм, на мгновенье отрываясь от писаний грешного брата Абеляра. – Ты бы тут развернулся! Ходил бы с посохом и приговаривал: «Не грешить, дети мои, не то я вас поучать!»

– А чего? – невозмутимо согласился Пьер. – Епископ – он пастырь есть. Паству пасти надлежит. Ты бы, брат Ансельм, с ними только по-гречески разговаривать. О философии.

Я изумился – оказывается, достойный нормандец научился подначивать не хуже брата Ансельма. Похоже, итальянец тоже оценил его ответ.

– Истинно так, брат! Два дня я говорил бы с этими двуногими овцами о Платоне, а на третий – умер бы в страшных мучениях от скуки и запаха здешнего сыра. Отец Гильом, надо сделать нашего брата Петра аббатом! Ей-богу! Вот вернемся в Сен-Дени, я напишу…

Он не договорил и закусил губу. Но я понял – это правда. Ансельм вполне может сделать так, чтобы Пьеру дали аббатство. И, наверное, не только это. Что же занесло парня в Сен-Дени?

– Нет, – Пьер грустно покачал головой. – Не пиши, брат Ансельм. Аббат должен быть такой, как отец Сугерий. Или как отец Бернар. Мне бы священником стать. В некоей деревне…

Солнце уже изрядно припекало, а наша грозная рать все еще стояла на месте. Как я понял из разговоров, мостик наконец привели в порядок, но Его Преосвященство вкушает второй завтрак – или первый обед.

Да, монсеньор де Лоз явно не походил на Александра Македонского.

Крик раздался почти одновременно – спереди, сбоку, сзади. В тот же миг на повозку навалилась бегущая толпа. Испуганно заржали лошади, им вторил разноголосый вопль сотен глоток. Мне показалось, что, еще немного – и мы опрокинемся под ноги бегущим, но, к счастью, повозка все же устояла. Мы оказались на маленьком островке среди шумного людского стада.

…Они бежали – козопасы в косматых куртках, горожане в зеленых плащах, священники с начищенными медными крестами. Кто-то уже бросил заботливо подобранную по руке дубину, кто-то отшвырнул в сторону самодельную пику. Упавшие пытались встать, но на них тут же наступали башмаки – и кожаные, и деревянные.

Паника.

Дорога была узка, и многие спешили в лес. Постепенно крик начал стихать. Наша повозка оказалась в пустом пространстве – впереди и сзади не было ничего, кроме валявшегося в пыли оружия, пожитков и нескольких телег, брошенных хозяевами. Беглецы со всех ног мчались в Памье, но некоторые, наиболее смелые или любопытные, выглядывали из-за деревьев. Наступила тишина.

– А вот и он! – негромко произнес Ансельм, спрыгивая с повозки и доставая кинжал. Пьер нахмурился и покрепче ухватил верный «посох».

«Он» шел по дороге, только что заполненной людьми, а теперь пустой – огромный, косматый, с обломанным у корня деревом, зажатым в левой руке, – вернее, в когтистой лапе. Белые клыки скалились, шерсть на загривке стояла торчком, и странно смотрелся на темно-бурой шерсти богатый малиновый плащ, застегнутый у горла.

Демон.

– Старый знакомый, а, брат Петр? – итальянец осклабился, поудобнее пристраивая кинжал в руке. Пьер не ответил, его губы неслышно шевелились – парень молился.

– Это не он, – заметил я, всматриваясь в того, кто разогнал армию епископа. – Хотя мы с ним тоже встречались.

Да, чудище чем-то отличалось от того, кто завернул к нашему ночному костру, а после прогуливался возле Артигата. Нелюдь был выше, суше, крепче в кости, и походка казалась другой – упругой, быстрой.

– Святой Бенедикт! – протянул Ансельм. – Уж не сеньор ли Доминик? Отец Гильом, а не пора ли нам куда-нибудь за кусты?

Итальянец был прав. Такого не остановишь крестом из кипариса! Вспомнились темные, живые глаза Доминика д’Эконсбефа. Этот не испугается.

Нелюдь шел быстро, и я уже хотел скомандовать отступление, но внезапно все изменилось. Послышался резкий гортанный клич, в воздухе пропел рожок. Из-за деревьев – слева и справа – выбежали воины в темных плащах и сверкающих доспехах, держа в руках длинные пики.

Латники епископа.

– Ого! – Ансельм, забыв о бегстве, рванулся вперед. – А молодцы!

Воинов было около полутора десятка, но каждый еле достигал до плеча чудищу. Удара когтистой лапы хватит, чтобы разорвать врага пополам, а тут еще дубина – целое дерево! – готовое обрушиться на головы в блестящих шлемах. Но латники не ждали, пока нелюдь, бывший уже совсем рядом, схватит первого из них. Резкая команда – и они стали плечом к плечу, выставив вперед пики. Демон взревел, бросился вперед, но тут же остановился, увидев перед собой полтора десятка сверкающих жал.

– Молодцы! – шептал Ансельм, не отводивший глаз от того, что происходило на дороге. – Так его!

Но нелюдь и не думал отступать. Резкое движение, рывок – и крайний из воинов упал. Загремели доспехи, дернулась в конвульсиях рука… Но в тот же миг вновь послышался рев – несколько пик вонзились в чудище. Казалось, сейчас его проткнут насквозь, но нелюдь взмахнул лапой, и послышался треск. Два копья сломаны, еще одно упало на дорогу…

Латники перестраивались, становясь в две шеренги. Первая опустилась на колени, упираясь древками пик в пыльную землю. Вторая держала оружие наперевес. Перед чудищем вновь выросла стальная стена.

Еще раз протрубил рожок. Из-за деревьев выбегали новые воины – еще десяток латников с пиками и столько же лучников в коротких синих плащах. Короткая команда – и стрелы легли на тетиву. Нелюдь замер, поводя огромной ушастой головой, и внезапно сделал шаг назад.

– Есть! – крикнул Ансельм. Послышался свист, стрелы вонзились в чудище. Три впились в голову, еще одна торчала в лапе, две попали в бок. Я думал, что нелюдь зарычит или даже взвоет, но он молчал. Быстрое движение лапы – вырванные из ран стрелы упали на дорогу. Прыжок – и перед изготовившимися к бою воинами была пустота. Враг исчез.

– Ушел… – растерянно констатировал Пьер, и словно в ответ послышался многоголосый крик. Десятки, сотни людей выбегали из-за деревьев, размахивая самодельным оружием. В солнечных лучах сверкали поднятые к небу кресты.

– Смерть демонам! Смерть! Да восславится Господь!

Воинов окружили, обнимали, кто-то уже подносил вино. Над упавшим латником склонился священник. Крик не стихал. Те, кто только что прятался, не смея показать головы, чувствовали себя победителями.

– Они не испугались, – внезапно сказал Ансельм, став очень серьезным. – Эти воины… Вы заметили, отец Гильом?

Я пожал плечами. Что ж, и такое бывает.

– Одного я узнал. Он был вчера на поляне! Вы понимаете?

– То есть… – Я действительно начал понимать. – Ты хочешь сказать, что воины епископа…

Я покосился на нормандца и не стал договаривать. Мы с Ансельмом поняли друг друга. Среди латников есть те, кто не боится ни Бога, ни демонов. У них свой Хозяин.

– Неглупо, – усмехнулся Ансельм. – Такие и Латеран сожгут – не поморщатся.

На дороге царила суета. Люди подбирали оружие, расходились по отрядам, и вскоре колонна вновь двинулась вперед. Люди повеселели – выигранная стычка сразу же подняла настроение.

– Привычка к победе, – Ансельм тоже понял это. – Мой отец… – он внезапно умолк, затем вздохнул и повторил: – Мой отец… Он был опытным воином. Он сказал как-то, что самое важное – выиграть первую схватку, пусть даже пустяковую. Появляется привычка к победе.

– Ага, – поддержал его Пьер. – Я это с детства помнить. Когда драка, главное – первым в обличье попасть. Чтобы кровь из носа…

– О, мои кровожадные братья! – вздохнул я. – Как-то, это был мой первый год в Святой Земле, мне дали двадцать всадников и приказали проиграть семь боев – один за другим. Я должен был отступать, бежать, изображать панику…

– Изображать! – понял итальянец. – Горации и Куриации![32]

– Нечто вроде. Гораций с малиновым крестом проиграл семь схваток и вместе с тремя уцелевшими воинами с воплями ужаса влетел в ущелье. Куриации в тюрбанах с кривыми саблями уже хватали чепрак моего коня. Меня успели даже как следует ткнуть копьем в спину, но тут ловушка захлопнулась…

– И что? – Ансельм нетерпеливо вздохнул. – Всех? Никто не ушел?

Я кивнул. В тот день мы вырезали всех, а наутро уже наступали на Мосул. Но победа дала немного – под стенами города нас встретил Имадеддин. Тогда-то мы с ним и познакомились…

– Отец Гильом! – недоумевающе вопросил нормандец. – А чего – Куриации – это сарацины есть?

5

Ночевать пришлось прямо в лесу. Я заранее представлял себе табор, пахнущий луком и плохо выделанными кожами. Этакое сонное царство можно вырезать одним кинжалом! Однако вскоре убедился, что монсеньор де Лоз кое-что понимает в военном деле. Телеги были поставлены кругом, перед ними горели костры, а каждый отряд выставил часовых. Конечно, все это не очень походило на военный лагерь, но справиться с нашей ордой теперь стало мудрено. Между телегами то и дело появлялись воины епископской стражи. Так что ночью сюрпризов не будет.

Мы расположились возле одного из костров. Ансельм выглядел возбужденным. Даже в неровном свете пламени был заметен румянец, проступивший на его смуглом лице. Я понял, в чем дело, – парень впервые попал на войну, пусть даже на такую, как эта. Пьер казался невозмутимым, хотя воевать ему тоже не доводилось. Я же чувствовал себя скверно – затея епископа ничем хорошим не кончится. Что б ни случилось у стен замка, результат будет один: довольная улыбка на тонких губах Его Высокопреосвященства Джованни Орсини. «Вы же видели! Вы же сами видели, брат Гильом!»

– Мир вам, святые отцы! – Невысокий паренек в темном плаще и большой шляпе с широкими полями подсел к нашему костру. Голос внезапно показался знакомым. Впрочем, удивляться пришлось недолго.

– Не осталось ли у вас хотя бы луковицы, отец Ансельм? – Анжела выглянула из-под широкополой шляпы, и я заметил на ее лице довольную улыбку.

– Д-дочь моя… – такого парень явно не ожидал. Румянец исчез, по лицу пробежала судорога. – Ты… Зачем?

– Луковица есть, – простодушный Пьер воспринял случившееся куда спокойнее. – Возьми, дочь моя. В наличии хлеб еще есть…

– Спасибо, отец!

Анжела, как ни в чем не бывало, разгрызла луковицу и – не почудилось ли мне? – подмигнула Ансельму. Тот вздрогнул и отвернулся.

– Не слишком ли ты рискуешь, дочь моя? – поинтересовался я, стараясь не смотреть, как она уплетает лук, – от подобного зрелища сводило скулы.

Девушка помотала головой:

– Ничуть. Многие добродетельные… и не очень добродетельные девицы и матроны славного города Памье поступили так же. Разве можно отпускать мужчин одних, да еще надолго?

– Значит, те, в замке думают продержаться долго? – резко бросил Ансельм. – Ты… Ты…

– Лазутчица, – спокойно кивнула она. – Пытаюсь помочь нескольким невинным людям спастись от этого бешеного стада. Отец Ансельм, почему я не видела вас с крестом в руках рядом с монсеньером де Лозом?

Итальянец вскочил, затем медленно опустился на место.

– На вашей повозке что-то нагружено. Уж не хворост ли, отец Ансельм? Кстати, кому собирается служить мессу Его Преосвященство, когда возьмет замок? Господу? Или кому-то другому?

Она знала и об этом. Похоже, хозяева замка очень откровенны с дочерью жонглера.

Ансельм отвернулся, и я решил, что надо бы вмешаться. Грешно доводить парня.

– Мы… Мы не хотели, – итальянец выговорил это с трудом, еле слышным голосом. – Мы пошли потому… Потому, что… Их надо остановить!

– Тогда остановите! – резко бросила девушка. – Поднимите свой крест и скажите правду! Или Христос желает крови? Сегодня сеньор Доминик случайно задел лишь одного – он не хотел. Но если они начнут драться за свою жизнь, вы понимаете, что будет?

Я понимал. Вернее, догадывался. Когтистые лапы, без сомнения, не самое страшное, что ждет пасомых де Лоза.

– Правду? – Ансельм горько усмехнулся. – Какую правду? В замке живут демоны, но они добрые католики и лишь иногда справляют шабаши в древнем капище? Они не хотят зла, но сеньор Филипп по ошибке может придушить дюжину прохожих? Они нелюди, Анжела, нелюди! Нечисть, понимаешь?

Глаза девушки блеснули – гневом и обидой. Кажется, она хотела что-то сказать, но не решилась.

– Мир вам! – вздохнул я. – Сколько бы ни было правды в ваших словах, брат Ансельм, вспомните завет: не судите! А вам, Анжела, лучше вернуться в замок и передать сеньору Гуго, чтобы он и все остальные уходили. Епископ не остановится. Если надо, он уложит всех под стенами.

– Им некуда уходить, – тихо и устало ответила девушка. – Они хотели уйти, но потом решили – хватит. Всю жизнь, уже многие века, дэрги вынуждены скрываться, убегать, прятаться. Почему? Разве они не люди?

– Они – не люди! – отрезал итальянец, глядя в сторону.

– Пусть так. Но они – создания Божьи. Господь наделил их разумом и душой. Они – добрые христиане. Почему вы так ненавидите их, отец Ансельм?

Парень дернул плечом, но отвечать не стал. Внезапно вмешался Пьер, до этого, казалось, не обращавший внимания на спор:

– Сеньор Гуго – хороший сеньор есть. Люди его жалеть. Люди думать, что его убил демон. Сеньор Гуго никого не обижать… не обижал. Он помогал. Он давал хлеб. Он прощать долги. Сеньор Доминик – вежливый сеньор. Его любят. Его любили. Теперь его тоже жалеть. Они не демоны, брат Ансельм! В нашей деревне хороший крестьянин быть. Жеаном Шестипалым его звать. У него на рука, на нога шесть пальцев и все лицо в шерсти быть. Мы его всегда защищать! И священник наш его защищать.

– Тебя бы, брат Петр, в курию! – Ансельм хлопнул нормандца по плечу и усмехнулся. – Вы тоже думаете, отец Гильом, что я не прав?

Проще всего ответить «да» или «нет», но это не будет правдой. Я задумался.

– Если они ни в чем не виновны, то, по мне, пусть живут как хотят. Господу виднее, кого творить. Но в любом случае натравливать толпу – грех. Даже на виновных, ибо кровь на руках – хуже яда.

– Если не виновны? – вспыхнула девушка. – Филипп никого не убивал! Никого! В ту ночь, когда мы впервые его встретили, он, бедняга, выпил и себя не помнил, но даже тогда он никого не тронул! Он боится крови! Или вы думаете, что он убил Жанну де Гарр?

– Мы видели скелет в подземелье. И ты видела, дочь моя.

Она покачала головой:

– Видит Господь, отец Гильом, как вы заблуждаетесь!

– Дай-то Бог. Но в любом случае – пусть уходят. Сейчас, немедленно!

Девушка грустно усмехнулась:

– Сеньор Гуго говорит, что от судьбы не уйти. Ему надоело убегать.

– От судьбы… – повторил Ансельм. – Мы завтра должны встретиться в Милане… Знаешь такую басню, брат Петр?

Нормандец задумался, затем покачал головой. Я тоже не знал и с интересом поглядел на итальянца.

– Ну да! – усмехнулся он. – В «Робертовом Ромуле» ее нет. А басня такая. В городе Падуе жил некий сеньор, и был у него слуга. Однажды слуга вернулся с рынка весь белый, с трясущимися от страха руками. Сеньор спросил его о причине, и слуга ответил: «О господин! На рынке я встретил Смерть, и она угрожала мне!» Сеньор пожалел слугу, дал ему денег и коня, велев что есть духу скакать в Милан и там спрятаться. Сам же он пошел на рынок, встретил Смерть и спросил, отчего та угрожала его слуге. Смерть ответила: «Я и не думала угрожать твоему слуге! Я лишь крайне удивилась, почему он здесь. Ведь завтра мы с ним должны встретиться в Милане!»

У костра повисло молчание. Я уже замечал, что брат Ансельм запоминает весьма странные басни. Почему бы не рассказать о вороне и лисице? Или хотя бы о волке, попавшем на псарню?..

– Анжела, – наконец начал я. – Завтра эта орда доползет до замка. Ты успеешь обернуться за ночь туда и обратно. Уходи! Не оставайся с ними! Даже если ты им чем-то обязана.

Девушка не ответила, и я понял – она не уйдет. Она будет с ними до конца. С демонами. С косматыми чудищами.

– Ну, не понимаю! – не выдержал я. – Ты надеялась, что д’Эконсбефы помогут твоему отцу. Но сейчас они ничего не смогут сделать! Не лучше ли попытаться иначе? Почему ты должна быть с ними?

Анжела улыбнулась, покачала головой и встала:

– Прощайте, святые отцы. Может, вы не худшие из стада, которое носит ризы… Ансельм, если меня будут сжигать, не подноси факел. Мне будет больно.

Итальянец открыл рот, но так и не решился ответить. Девушка поклонилась мне и Пьеру, затем кивнула Ансельму и внезапно, быстро наклонившись, поцеловала его в губы. Парень дернулся, но Анжела уже запахнула плащ и шагнула в темноту.

– А ты, брат Ансельм, большой грешник есть, – задумчиво проговорил нормандец. В ответ прозвучало:

«Заткнись!» – причем не на латыни, а на прекрасном «ланго си». Я решил не вмешиваться, ибо богат и могуч великий итальянский язык.

6

Где-то около полудня мы услыхали крики. Они доносились спереди, от головы колонны. Дорога, по которой мы двигались, была незнакома, но я прикинул расстояние и понял – авангард достиг замка.

Я не ошибся. Вскоре повозка выехала на опушку, и мы тут же узнали знакомые места. Гора, мрачные стены, зубцы могучих башен, пересохший ручей, слева – дорога, которой мы шли из Артигата. Правда, кое-что изменилось. Теперь все подножие горы было заполнено сотнями доблестных епископских ратников. Толпа запрудила долину, некоторые уже перебрались через ручей, хотя мостик оказался предусмотрительно разобран. Итак, началось.

Издалека было трудно разглядеть подробности, но глазастый Ансельм приложил руку ко лбу, защищаясь от яркого летнего солнца, вгляделся и хмыкнул:

– На стенах воины. Много.

Пьер всмотрелся и согласно кивнул:

– Воинов немало есть.

Глаза у меня уже не те, и я решил воспользоваться чужими. Оглянувшись, я незаметно взял братьев за руки. Последовал удовлетворенный смешок итальянца:

– Ну конечно! Брат Петр, твой земляк с шестью пальцами мог такое?

Нормандец лишь вздохнул. Ансельм осторожно освободился от моей руки, всмотрелся и снова прикоснулся к моим пальцам:

– На стенах никого нет, – зашептал он. – И ограда… Она кажется новой.

Я вспомнил старый, развалившийся частокол и понимающе кивнул.

Между тем к замку подходили все новые толпы. Наверное, на зов епископа собрались все взрослые мужчины округа Памье, не считая упомянутых Анжелой девиц и матрон.

– Ого! – Итальянец тоже внимательно осматривал округу. – Целая армия! Тысяч пять… Нет, больше!

– Разве дело в числе? – Я невольно пожал плечами. – Брат Ансельм, из всей этой толпы для д’Эконсбефов опасны только тридцать латников монсеньера де Лоза! И еще лучники – если, конечно, они умеют попадать не только с трех шагов.

– Толпой повалиться… навалиться, – заметил Пьер. – Ворота нести… вынести.

– Как скажешь, Зу-Карнайн, – согласился Ансельм. – Ты у нас стратег.

– Ты это… – нормандец, похоже, обиделся. – Плохие слова не очень говори. Я тоже плохие слова знать! Меня матушка в детстве за слова по губам шлепать!

Ну что с ними делать? Мальчишки! А ведь брату Петру все двадцать семь будет.

– Брат Ансельм! – вздохнул я.

– А что? – невинно моргнул тот. – Стратег – это, брат Петр, значит – полководец. А Зу-Карнайн – великий герой, правда, сарацин.

– Сам ты сарацин быть, – буркнул ничуть не успокоенный Пьер.

– Зу-Карнайн – арабское прозвище Александра Македонского, – терпеливо пояснил я. – А вам, брат Ансельм, я уши надеру.

– Александр Македонский? – Пьер, кажется, не очень поверил.

– Совершенно верно. Так что можешь особо не обижаться. О нем рассказано в Коране.

Я прикрыл глаза и начал медленно вспоминать, по ходу переводя полузабытую арабскую речь:

– Кажется, так… «Они спрашивают о Зу-Карнайне. Скажи: “Я прочитаю о нем воспоминания”… Мы укрепили его на земле и дали ему ко всему путь, и пошел он по одному пути. А когда он дошел до заката солнца, то увидел, что оно закатывается в источник зловонный»[33].

Пьер опасливо перекрестился, и я решил не искушать больше наивного нормандца. В свое время мы здорово поспорили с Имадеддином, который тыкал мне в нос старый свиток, уверяя, что Двурогий[34] – вовсе не Великий Александр, а какой-то царек племени химаритов из Йемена…

– А наш Александр Памьенский, как видно, что-то задумал. – Ансельм кивнул в сторону замка. Я не успел даже взглянуть. Послышался вопль сотен глоток, и огромная толпа бросилась вверх по склону. Люди перепрыгивали через ручей, многие падали, на них наваливались те, кто бежал сзади, и уже по упавшим следующие ряды перебегали лощину. Первые из атакующих достигли частокола и на мгновение задержались. Я понял – они видят перед собой не покосившиеся колья, многие из которых сгнили, другие же давно лежат на земле, а неприступную преграду. Но вот первый, опираясь на плечи товарищей, подтянулся, упал, на смену ему полезли другие. Вскоре авангард был уже за частоколом. Десятки рук вцепились в бревна, растаскивая их и освобождая проход.

Постепенно толпа редела. Основная масса все еще переходила ручей и возилась у бревен. Лишь полсотни наиболее быстроногих, возможно, те самые пастухи в меховых куртках, привыкшие к горам, упорно карабкались вверх. Я прикинул направление и покачал головой. Сгоряча чуть ли не половина поднималась явно не туда – прямиком к подножию неприступных стен. Не больше двух десятков направлялось к воротам. Но до них еще следовало дойти. Впереди – ловушка, каменный коридор, приготовленный специально для подобного случая.

– Ансельм! – Я обернулся к итальянцу. – Что в проходе?

– Пусто. Там никого нет. – Ансельм прикоснулся к моей руке, затем вновь вгляделся и пожал плечами. – Как ни погляди… На стенах воины. То есть кажется, что на стенах воины. А там…

Я кивнул. Это явно неспроста. Очевидно, штурмующие тоже заподозрили неладное, поскольку замедлили ход и начали останавливаться. И вдруг издалека донесся крик, его подхватили десятки голосов…

– Бревна! – Ансельм схватил меня за руку и резко выдохнул: – Ну, дают…

– Что там? – торопил я, жалея, что даже на миг не могу увидеть то же, что остальные.

– Бревна катятся сверху. Много бревен. Я не понял, откуда они могли взяться. Вернее, понял, но…

Тем, кто на склоне, было не до рассуждений. Я представил себя на их месте – крутая гора, подъем, с каждым шагом все более трудный, и внезапно – огромные бревна, с грохотом катящиеся вниз. Страшно – даже если знаешь, что глаза лгут.

Теперь уже вопили сотни голосов. Люди в долине, не отрываясь, следили за происходящим на склоне. А там штурм определенно подходил к концу. Авангард отступал – вернее, бежал, падая и цепляясь за колючие кусты. Кто-то, не удержавшись, покатился вниз, за ним другой, третий… Толпа у частокола начала пятиться. Я понял – первый порыв прошел. Теперь любой опытный вояка поймет, что людей надо уводить, успокаивать и лишь потом…

Похоже, монсеньор де Лоз тоже знал эту нехитрую премудрость. Склон быстро очищался – толпа вновь переходила ручей, возвращалась в долину. Не вышло – и не могло выйти. Даже без бревен.

– Отец Гильом! – воззвал Пьер, молча наблюдавший происходящее. – А как надо? Чтобы правильно?

Видимо, сравнение с Зу-Карнайном все же оставило свой след.

– Сначала посылается разведка, – начал я, соображая, что учу парня вовсе не тому, что требуется сельскому священнику. – Все вокруг следует осмотреть, а уж потом действовать. В любом случае с этой толпой штурм невозможен, особенно без подготовки. Я на месте монсеньора де Лоза разбил бы лагерь и приказал варить обед.

– Осада? – глаза Ансельма блеснули.

– Такой замок придется осаждать очень долго. Через три дня люди начнут разбегаться. Это не армия.

– А я слыхать, что надо большую башню строить, – подумав, заметил нормандец. – Большую башню к стене подводить…

Ансельм, пораженный подобной эрудицией, пробормотал: «Полиоркет!» – и покосился на меня. Увы, пришлось разочаровать Пьера, а заодно поумерить пыл горячего итальянца.

– Такая башня называется «гелипола». Мы как-то строили ее, когда брали замок Крак. Но здесь гора, стены слишком высоки. Нет, этого сброда д’Эконсбефам бояться нечего. Если бы не латники и не сам епископ…

Второй штурм – если, конечно, для такого безобразия применимы военные термины – состоялся часа через три. За это время в долине вырос целый городок. Кое-где белели палатки, возле повозок кипела жизнь, бродячие торговцы громко предлагали свой товар, а прямо возле разрушенного мостика какие-то жонглеры устроили представление. Казалось, вблизи замка открылась большая ярмарка, посетители которой, поторговав, выпив и повеселившись, к вечеру разъедутся по домам. Однако люди пришли сюда воевать, и пыл еще не угас. Пока жонглеры ходили по проволоке, а цирюльники предлагали постричь-побрить, кто-то – сам ли де Лоз или его подручные – готовил атаку.

Она началась внезапно. Несколько десятков молодых парней без криков и шума пересекли ручей и начали подниматься по склону. За ними, не торопясь, последовали другие. Вначале казалось, что они решили повторить то, что не удалось раньше, но вскоре я понял – замысел стал иным. Те, что двигались первыми, ловко обошли каменную западню стороной. Подниматься было трудно, и кое-где смельчаки использовали заранее припасенные веревки. Вскоре авангард оказался выше каменного заслона. К нескольким веревкам прибавилась целая дюжина, и те, что следовали за смельчаками, принялись неторопливо взбираться вверх.

Замысел стал ясен. Монсеньор решил собрать наиболее смелых и решительных у самых ворот и затем бросить их на приступ. Правда, на отвесном склоне едва ли удастся разместить больше сотни, но для замка, который защищают четверо мужчин, калека и девушка, этого вполне хватит. Бревен – настоящих или колдовских – не боялись. Каменная западня позади, а со стен и башен много скинуть не удастся. Да и неровный склон позволял укрыться – и от камня, и от бревен.

Пока штурмующие подтягивались поближе к воротам, внизу тоже не теряли времени. Из-за ближайших деревьев показались крепкие парни, волокущие большой свежесрубленный дуб. Огромная тяжесть не позволяла идти быстро, но к ним уже спешила подмога. Громадный ствол нехотя переполз через ручей, пролез в проход между бревен частокола. Сверху кто-то уже спускал веревку, точнее, целый канат. Затем, другой, третий… Срубленное дерево задрожало, дернулось и медленно-медленно поползло вверх. Тем, кто тянул его, приходилось несладко, но по склону уже лезли новые добровольцы. Пару раз казалось, что руки, державшие канаты, не выдержат и громадина покатится вниз, но в последний момент ствол выравнивали и вновь начинали подтаскивать ближе к вершине.

Мы молча глядели на эти грозные приготовления. Пьер хмурился, очевидно, представляя всю тяжесть подобной работы, поистине достойной древних циклопов. Ансельм зло скалился, а я старался понять, на чьей он стороне. Похоже, ему просто нравилось происходящее, и я в который раз подумал, что заставило этого мальчика надеть ризу. Ему бы в оруженосцы к такому, как я!.. Вернее, к такому, каким был бы я, не надень сам ризу бенедиктинца.

Наконец ствол оказался наверху, и тут же его подхватили десятки рук. Предстояло подняться на сотню шагов, но это уже не было столь сложно. Я смотрел за этой муравьиной возней, гадая, отчего молчит замок. Даже пара лучников способна в такой момент изрядно испортить нервы штурмующим. Но, может, у д’Эконсбефов нет даже лука? На что они надеются?

Ствол был уже возле самых ворот, точнее, у подножия надвратной башни. И тут я впервые почувствовал, что замок может не устоять. Конечно, эти пахари и козопасы побегут от десятка рыцарей, но трудно удержать крепость, когда ее не защищают.

Выше, выше… Толпа уже преодолела последние неровности склона и вывалила на ровную площадку перед воротами. Ствол тяжело опустился на землю. Люди суетились, опасливо поглядывая вверх, но замок по-прежнему молчал. Наконец огромное дерево вновь приподнялось над землей. Его обрубленный конец смотрел прямо на окованные железом створки. Я знал – дюжину ударов ворота выдержат. Дюжину – но не больше.

Правда, за воротами – узкое пространство надвратной башни, но за бойницами нет лучников, способных перестрелять штурмующих. Даже если д’Эконсбефы озаботились населить башню призраками, козопасы рано или поздно разберутся. Значит, все? Конец?

Ствол дрогнул и пополз вперед – медленно, затем быстрее, быстрее… Я ждал удара – первого, от которого ворота вздрогнут. Еще мгновение…

Крик – тысячеголосый, отчаянный. Ансельм побледнел и схватил меня за руку.

– Слава Богу!

– А-а-а! – изрядно испуганный нормандец тоже прикоснулся к моему локтю. – Это… Ну… Это!!!

«Это» я так и не увидел. Зато увидели другие. Ствол дрогнул, покачнулся и внезапно рухнул на землю. Люди-муравьи разбегались, падая, катясь вниз по склону. Следом за ними двинулся и страшный таран. Вначале медленно, покачиваясь на ухабах, затем все быстрее, подпрыгивая, сметая невысокие кусты. Вот он догнал одного из бегущих, смял, прокатился по упавшему телу и помчался дальше. Упали еще двое, затем еще…

Долина ревела. Людское море ходило волнами, и тут я заметил, что от моря отделяются первые, пока еще маленькие, ручейки, устремившиеся в сторону леса. Бегут. Пока еще десятки, но это лишь начало.

– Брат Ансельм! – не выдержал я. – Что вы видите?

– Вы не поверите! – на лице итальянца снова была улыбка, больше похожая на гримасу. – Ну, фокусники!

– Огонь, – вздохнул Пьер. – У ворот стена огня быть. Огонь высокий есть. Огонь вниз спускаться… Сейчас огонь у ручья ходить…

Я попытался представить – прямо перед носом тех, кто волок таран, внезапно вспыхивает пламя. Наверное, д’Эконсбефы позаботились, чтобы «фокус» впечатлял. Треск, запах гари, жар… Да, тут не до рассуждений, тут любой побежит!

Ствол был уже у ручья. За ним тянулся страшный след – выломанные кусты, сорванные с места камни и люди, люди, люди… Наверное, треть тех, кто шел на приступ, осталась на склоне. Что сейчас видят уцелевшие? Горящий ручей? Пламя, подбирающееся к первым палаткам?

– Смотрите! – крикнул Ансельм, указывая куда-то вперед.

Вначале я не понял, заметив лишь несколько маленьких фигурок у разрушенного моста. Затем солнце отразилось на стальных доспехах. Латники де Лоза! А впереди…

– Кажется, он, – возбужденно проговорил итальянец. – Епископ!

– Он с крестом стоять, – прокомментировал Пьер. – Огонь к нему подходить.

Я кивнул. Значит, монсеньор Арно де Лоз не так прост. Он знал, что воюет с призраками. И теперь решил наконец-то вмешаться. Неглупо!

– Огонь рядом есть! – продолжал нормандец. – Монсеньор с крестом стоять! Он не гореть. Его воины тоже не гореть!

Это увидели не только мы. Долину вновь огласил крик, но на этот раз в голосе сотен людей слышались удивление и радость. Я вновь представил: бушующее пламя, запах гари, удушливый жар – и Его Преосвященство в золоченой ризе с поднятым к небу крестом. Аллилуйя!..

– Огонь спадать, – спокойно констатировал Пьер. – Огонь гаснуть, огонь уходить.

– А брат Петр читать «Светильник» и правильно спрягать глаголы, – добавил итальянец. – А знаете, отец Гильом, все-таки страшновато. Даже если понимаешь, что все это – обман.

Я оглянулся. Людей в долине стало явно меньше. Очевидно, часть воинства, наиболее пугливая и благоразумная, уже на полдороге к дому. Но осталось немало. Похоже, поступок епископа произвел впечатление.

– Теперь монсеньор скажет, что огонь не тронет истинных христиан. – Ансельм подумал о том же. – Глядишь, вилланы снова осмелеют.

Еще бы! Если бревна – обычная неприятность при осаде, то стена огня – это уже из арсенала демонов. Но теперь все увидят, что огонь – ненастоящий. Де Лоз рассчитал верно.

– Хватит! – я еще раз оглянулся, убедившись, что еще ничего не кончилось. – Пойду к нему! Это надо остановить.

– А-а-а! – протянул нормандец и подбросил в крепкой ручище «посох». – Можно!

Ансельм взглянул на меня с некоторым недоумением, пожал плечами, но ничего не сказал.

Я еще раз обдумал то, что предстоит. Не будь здесь де Лоза, дело не представлялось сложным. Угар прошел. На склоне уже лежат трупы, а замок продолжает преподносить неожиданность за неожиданностью. Пока еще это относительные невинные шутки – бревна, не сбивающие с ног, огонь, не способный сжечь. Но это лишь начало. Люди задумались и уже способны слушать. Все просто – если бы не де Лоз…

– Братья! – начал я. – Сейчас вы сделаете то, что я скажу…

Ответом были удивленные взгляды, затем удивление сменилось настороженностью. Парни что-то почувствовали.

– Я иду к епископу и попытаюсь его остановить. Вы тоже идете за мной, но не приближаясь, и наблюдаете за происходящим издалека. Если он меня не послушает…

Я еле сдержался, чтобы не добавить: «А скорее всего так и будет». Надежда есть. У сатаниста нет жалости, нет совести и сострадания. Но он боится. Очень боится, иначе не затеял бы такое.

– Если он меня не послушает, вы уходите. Уходите быстро. Будут преследовать – разрешаю применять все. Это понятно?

– «Они сказали: Господи! Вот здесь два меча. Он сказал им: довольно», – пробормотал Ансельм, а нормандец нахмурился и вновь качнул своим грозным оружием.

– В Памье не заходите, Тулузу тоже обойдите стороной. Идите «клюнийской тропой» прямо в Сен-Дени. Там все расскажете отцу Сугерию, и только ему. Понятно?

Пьер и Ансельм молчали, наконец Ансельм покачал головой.

– Что? – не понял я.

– «Тогда, оставив Его, все бежали…» Отец Гильом, да за кого вы нас принимаете?

– Уж во всяком случае, не за Апостолов! – разозлился я. – Сделаете, как велено! Интересно, где это в уставе Святого Бенедикта сказано, что можно не подчиняться приказу старшего?

– Отец Гильом… – прогудел нормандец, но Ансельм резким движением оборвал его: – Да плевал я на устав вместе со Святым Бенедиктом! Этого Бенедикта в Сен-Дени на дух не переносили с его скотской дуростью! Вы – рыцарь, дворянин. Я – тоже. Я не уйду!

Мальчику надо было дать выговориться. Я часто видел таких в Палестине – с горящими глазами, в которых светился страх – страх, что их посчитают трусами. Пусть покричит еще немного.

– Если б я был рыцарем, – спокойно ответил я, когда разгоряченный итальянец наконец умолк, – и если бы сейчас шел бой, я бы зарубил тебя, брат Ансельм, на месте за невыполнение приказа. Приказ не обсуждают, брат Ансельм!

Он что-то понял. Кажется, понял.

– Итак, вам все ясно. Брат Петр, дайте мне «Светильник».

– Что?! – обомлел нормандец.

– «Светильник», написанный благочестивым отцом Гонорием. Ибо ничто так не помогает, как душеспасительное чтение.

Пока пораженный Пьер извлекал из недр своего мешка искомый труд, я вдруг понял, что могу никогда больше не увидеть этих ребят. Не увидеть Сен-Дени, родной Оверни – ничего. Это был не страх – просто та последняя ясность, которую иногда ощущаешь перед боем.

«Светильник» весил немало, и я искренне посочувствовал Пьеру, таскавшему творение отца Гонория за плечами. Мой мешок сразу же оттянуло вниз, но на это уже можно было не обращать внимания. И тут я вспомнил. Ну конечно! Я порылся в мешке.

– Братья, этот свиток дал мне кардинал Орсини. Здесь написано мое имя, но это не так важно – главное, печать легата. Если что – это самое лучшее оружие.

Ансельм кивнул и быстро взял документ. Теперь все. Если мне не повезет, ребята уйдут. Смогут. Должны…

– Все поняли, братья?

– Если с вами что-нибудь случится, – медленно проговорил Ансельм, – я их сожгу – всех. От епископа до последнего виллана. Я буду жечь их на мокрой соломе – по три часа каждого.

Пьер испуганно перекрестился, но я лишь покачал головой.

– Нет, брат Ансельм. Это слова. Ты никогда не станешь жечь. Ни сейчас, ни через двадцать лет. И если я не вернусь, пусть это станет моим завещанием.

Итальянец хотел возразить, но я повернулся и быстро направился вниз, где шумела толпа.

7

Перед лицом со стуком скрестились копья. Латники монсеньора равнодушно глядели на меня, явно не собираясь подпускать ближе. Предусмотрительный пастырь позаботился о надежной охране.

– Именем Господа! – я поднял руку, и на лицах стражников отразилось что-то, похожее на сомнение. Наконец один из них, очевидно, старший, неохотно повернулся и направился к большому шатру, где разместился де Лоз.

Я терпеливо ждал. Конечно, удобнее всего разговаривать с Его Преосвященством не здесь, а среди народа. Латники не станут меня слушать, особенно те, что помнят монсеньора в рогатой маске. Но выбирать не приходилось.

Полог приподнялся, из шатра вынырнул брат Жеанар. Испуганно взглянув на меня, он махнул рукой воинам и поспешил вновь скрыться. Латники неохотно отодвинули копья, и я подошел к шатру. И тут же увидел де Лоза – епископ шел мне навстречу, на его красном лице играла усмешка.

– Мир вам, сын мой! Отрадно зреть вас в святом воинстве!

Он был доволен собой. Трупы на склоне не смущали монсеньора.

– Вечером я буду служить прямо здесь. Надеюсь увидеть вас в сослужении.

Я еле удержался, чтобы не скривиться. Великая честь для монаха из Сен-Дени – служить мессу вместе с монсеньором-сатанистом! Впрочем, это уже не важно.

– Ваше Преосвященство! Властью, предоставленной мне легатом Святого Престола, именем Его Святейшества, приказываю вам немедленно распустить людей и вернуться в Памье!

Все сказано. Большего сделать нельзя. Выползший вновь из шатра Жеанар де Юр побледнел как полотно и застыл на месте. Епископ остался невозмутим.

– Вы превышаете свои полномочия, брат Гильом. Вы посланы для расследования дела де Гарр – и не более.

Я уже понял – он не послушается. Но оставался еще один шанс.

– Если вы не подчинитесь, я наложу интердикт на Памье.

– Дурак! – красное мясницкое лицо осклабилось. – Об этом следовало думать раньше! Свяжите его и заткните рот, чтобы меньше болтал!

– Но, Ваше Преосвященство! – не выдержал брат Жеанар. – Вы…

– Я смещаю вас с должности и лишаю сана, – как можно громче произнес я, рассчитывая, что латники услышат и сделают выводы. – Каждый, кто дотронется до меня, будет проклят!

– Дурак! – де Лоз пожал плечами и отвернулся. В тот же миг кто-то крепко схватил меня за локти. Я понял – этих проклятьем не напугаешь.

– Итак, я лишен сана, – задумчиво проговорил монсеньор. – Вам остается отлучить меня от церкви.

– В этом нет необходимости, – усмехнулся я. Наши глаза встретились, и мы поняли друг друга.

– Я бы тебя сжег, монашек! – де Лоз широко осклабился, показав огромные желтые клыки. – В назиданье Джованни Орсини и всем, кто пожелает совать нос в мои дела. Для начала подкинул бы тебе в мешок восковую фигурку с короной на голове и булавкой в сердце, а остальное ты рассказал бы сам – на допросе. Мне недавно привезли из Кастилии неплохое устройство, называется «сапожок»…

Он махнул рукой, и один из стражников принялся скручивать мне руки за спиной.

– Но ты мне неинтересен. Что толку сжечь обыкновенного монашка из Сен-Дени? Ты просто сгинешь, а с Орсини я поквитаюсь иначе.

Де Лоз вновь махнул широкой крепкой ладонью, и на мои губы легла плотная повязка. Два латника оттащили меня в сторону, усадив около шатра. Нельзя сказать, что я был удивлен или тем более возмущен. У меня было пятьдесят шансов из ста. Я проиграл, а Его Преосвященство выиграл. Разве что удивила фраза об Орсини. Чем этот провинциальный Симон Маг мог уязвить кардинала Курии?

Де Лоз что-то приказал брату Жеанару, и тот поспешно нырнул в шатер. Я огляделся – вокруг стояли латники, никто из толпы, запрудившей долину, не обратил на случившееся никакого внимания. Среди темных курток и зеленых плащей я не увидел никого в белой бенедиктинской ризе. Значит, ребята послушались. На душе немного полегчало.

Его Преосвященство по-прежнему стоял у входа в шатер, время от времени нетерпеливо притоптывая и поглядывая на замок. Он ждал – интересно, чего? Капитуляции?

Я попытался сесть поудобнее и ослабить веревки на руках. К сожалению, стражники свое дело знали, кроме того, двое из них находились совсем рядом. Нет, уйти не дадут. Разве что защитники замка устроят вылазку.

Словно отвечая моим мыслям, где-то неподалеку громко пропел рожок. Де Лоз вздрогнул и поглядел наверх, в сторону замка. Я тоже взглянул туда – и не поверил своим глазам. Ворота медленно открывались.

Вылазка? Я представил себе демона – или даже двух, – несущихся с горы прямо на воинство епископа. А почему бы и нет? Если бы не латники…

Рожок пропел вновь, и в воротах появились люди. Солнце отразилось на сверкающих стальных доспехах. Латники де Лоза! Откуда?

Красное лицо монсеньора растянулось в довольной ухмылке, и я наконец понял. Случилось невероятное – замок взят!

Вокруг уже кричали – радостно, с чувством невероятного, запредельного облегчения. В воздухе летали шапки и колпаки, кто-то, не сдержавшись, прошелся на руках прямо перед шатром епископа.

– Победа! Победа! Смерть демонам!

Я переводил взгляд с бушующего людского моря на ухмыляющуюся физиономию Его Преосвященства и старался понять – как? Впрочем, ждать осталось недолго. Латники – их оказалось человек восемь – быстро спускались с горы. Они были не одни. Впереди вприпрыжку бежал кто-то в серой крестьянской одежде, а посреди сверкающих лат, почти незаметный со стороны, шел еще некто. Точнее, не шел – его тащили, подгоняя копьями. Другие копья горделиво смотрели в небо, и на двух из них я заметил что-то странное, как будто воины де Лоза решили пошутить, наколов на острия две большие тыквы. Тыквы? Сарацины тоже любили так шутить, особенно после удачного боя, накалывая «тыквы» на копья или водружая на зубцы стен. Значит, двое убитых и один пленный. Я подумал об Анжеле, и на душе стало скверно. Брату Ансельму не придется поджигать костер, но это – единственная радость, которую ей оставят.

– Все очень просто, брат Гильом! – епископ соизволил обратить на меня внимание. – Вы ведь когда-то воевали? Осел, груженный золотом, возьмет любую крепость.

Повязка мешала ответить, да и говорить было нечего. Я уже понял – измена. Вполне подходящее оружие для Его Преосвященства. Пока сотни вилланов лезли по отвесному склону, самое главное происходило где-то в тиши.

Латники были уже неподалеку от ручья. Крестьянин в серой одежде по-прежнему бежал впереди, и внезапно показалось, что я вижу его не впервые. Я присмотрелся, ругая свои близорукие глаза, и наконец понял. Святой Бенедикт, мне следовало догадаться! Де Пуаньяк! Арман де Пуаньяк, муж лже-Жанны, папаша брошенного без присмотра маленького Пелегрена. Выходит, монсеньору незачем было его искать. Сам нашелся!

Латники перебрались через ручей. Теперь их строй разомкнулся, и я смог увидеть пленного. Вначале я не узнал его – человек был наполовину гол, босиком, в странных широких штанах, весь обвязанный толстыми веревками. И лишь когда воины были уже совсем близко, я признал беднягу. «Демон»! Бедолага Филипп д’Эконсбеф.

Толпа окружила победителей, но латники, отталкивая любопытных древками копий, направились прямо к шатру. Люди бежали следом, но стража сомкнула строй, пропуская лишь тех, кто вышел из замка. Первым к Его Преосвященству подбежал де Пуаньяк. Он был весел – и одновременно испуган. Упав на колени, Арман быстро проговорил что-то по-басконски. Епископ усмехнулся и протянул ему унизанную перстнями руку.

Стражники, ударив копьями о землю, застыли перед шатром. Двое толкнули Филиппа, и парень упал на колени. На его лице я заметил следы крови. Младший д’Эконсбеф защищался – но явно не в шкуре «демона».

Арно де Лоз нетерпеливо махнул рукой, и двое латников опустили перед ним копья со страшными трофеями. Первую голову я узнал сразу – слуга, тот, что постарше. Лицо второго заливала кровь, и лишь присмотревшись, я понял, кто передо мной. Плохой жребий выпал старому сеньору Гуго!.. «Логры – потомки ангелов, спустившихся на землю…» Если и так, то Высокое Небо оставило их.

Командир стражи принялся докладывать – тоже по-басконски, точнее, на дикой смеси басконского и «ланг д’ок». Кое-что удалось понять. Подземный ход! Пуаньяк провел им латников, они ворвались в донжон… Стражник не без удовольствия рассказал о том, как удалось захватить одного из «демонов» живым. Кажется, и здесь не обошлось без Пуаньяка.

Теперь кое-что стало яснее. Де Пуаньяк хорошо знал сестер де Гарр, бывавших в замке, и одна из них, очевидно, показала ему подземный ход. А потом епископ предложил Арману повод того самого осла, груженного наиболее мощным оружием. Впрочем, особо грузить осла не пришлось. Де Пуаньяк давно попался на крючок, ведь он наверняка знал, что его жена – самозванка, и легко мог быть притянут к справедливому епископскому суду. А может, за ним водились и другие грехи.

Епископ выслушал стражника и поднял вверх руку с крестом. Шум начал медленно стихать.

– Дети мои! – загремел над долиной мощный густой голос. – Добрые христиане города Памье и всей нашей благочестивой епархии! Волею Господа мы поразили проклятых демонов в их логове. Да воскреснет Господь и да расточатся врази его!

– Да воскреснет! Смерть… Смерть демонам! – ответило тысячеголосое эхо.

– Велика власть ада, но она – ничто перед силой Господней. Ничто не спасет слуг Врага! Сейчас вы увидите, как оружие, освященное во имя Господа нашего, поразит нелюдя!

Я взглянул на Филиппа – парень застыл, медленно поводя головой. Похоже, он даже не соображал, что происходит. И я вдруг поверил: д’Эконсбеф-младший – не убийца. Все, что он мог учудить, – это выйти к костру, возле которого отдыхают путники, и взмахом когтистой лапы отмахнуться от меча, словно от надоевшей осы.

Шестеро стражников склонили копья, и епископ, не торопясь, окропил острия святой водой. Вокруг стояла мертвая, страшная тишина. Люди ждали. Сейчас на их глазах произойдет невероятное – то, что расскажут внукам, а те передадут дальше, далеким потомкам. Казнь демона! Великая победа Христа над Врагом и слугами его.

Воины подняли копья. Те, что стояли, окружая Филиппа, поспешили отойти в сторону. Я хотел отвернуться, но все же заставил себя смотреть. Я должен увидеть. Даже если некому будет рассказать…

– Стойте! – голос прозвучал, словно ниоткуда. Казалось, говоривший находится рядом, но слова доносились сверху, будто заговорило небо.

– Стойте! Во имя Господа, не трогайте его!

– Вот он! Вот! Демон! – Сотни голосов, перебивая друг друга, загремели над долиной, сотни рук протянулись в сторону замка. Я оглянулся – между зубцами одной из башен темнели два силуэта.

– Демон! Демон! С ним баба! Эта… демоница!

Гадать не приходилось – Анжела и сеньор Доминик. Латники де Лоза поленились как следует осмотреть замок.

– Не трогайте его! – Голос вновь затопил долину. – Если вы его тронете, то погибнете! Погибнете все!

Крики стихли. Люди недоуменно оглядывались – голос, доносившийся с небес, заставлял задуматься.

– Мы – добрые христиане. Отпустите моего брата, иначе, клянусь кровью Христовой, немногие из вас вернутся домой!

– Дети мои! – Его Преосвященство наконец опомнился. – Велика сила Врага. Но не поддадимся ей. На колени, дети мои! Восславим Господа!

По толпе прошло движение, и вот вся долина уже стояла на коленях. Неровно, вразнобой, но грозно зазвучало: «Тебя, Господи, хвалим…»

Епископ стоял недвижно, держа руку с крестом над головой. Он не боялся. Он знал, что делает.

Как только стихли последние слова гимна, де Лоз кивнул латникам. Шесть копий одновременно вонзились в тело Филиппа. Раздался жалобный крик, как будто плакал ребенок.

– Поднимите его!

Латники налегли на копья, и тело д’Эконсбефа медленно поднялось над землей.

– Смерть демону! – прогремел голос епископа. – Да восславится Господь!

– Смерть! Смерть! – откликнулась долина. – В замок! Сожжем дьявольское логово! Смерть демонам!

Арно де Лоз махнул рукой, и тело Филиппа рухнуло на землю. И словно в ответ послышался грохот. Долина дрогнула, с шумом покатились по склону каменные глыбы…

– Не поддадимся! – де Лоз поднял руку с крестом повыше. – Помолимся, дети мои!

Наверное, в иное время половина ратников епископа уже бросилась бы наутек. Но в этот момент самый последний трус захотел стать героем. Люди вновь опускались на колени, поднимая сложенные руки к небу.

– Мы возьмем замок! – прогремел голос епископа. – Мы разрушим это дьявольское капище!

И тут в глаза ударил свет – невыносимо яркий, ярче солнца, ярче всего, что доводилось видеть. На миг замок исчез, окутавшись белым, жарким сиянием. Это продолжалось недолго, белый огонь начал тускнеть, превращаясь в малиновое пламя. Огненная стена выросла на склоне, ее языки потянулись ниже, свечками вспыхнули растущие возле подножия стен кусты…

Мне захотелось протереть глаза, но руки были связаны, и я мог лишь покрепче зажмуриться и вновь открыть веки. Огонь не исчез. Колышущаяся малиновая стена медленно сползала по склону, оставляя после себя черные проплешины гари.

– Не верьте дьявольскому обману! – прокричал епископ. – Молитесь, дети мои! Я с вами!

Его слова тут же повторили сотни уст. Кое-кто, не выдержав, вскочил и бросился бежать, но большинство осталось на месте. Люди верили. Молились – и верили.

Дьявольский обман? Выходит, на этот раз и я смог увидеть его! На миг я почувствовал что-то похожее на облегчение. Теперь я такой, как все, мне не нужен поводырь. Наверное, этот фантом – последнее, что может сотворить сеньор Доминик.

Огонь спускался все ниже, от горы уже веяло жаром, но никто не двигался с места. Люди не боялись демонских козней, на поверку оказавшихся обычными фокусами, достойными бродяг-жонглеров. К тому же Его Преосвященство сам показывал пример стойкости.

И тут я заметил, что монсеньор де Лоз неспокоен. Он несколько раз внимательно поглядел вперед, откуда приближалась огненная стена, затем оглянулся на застывших в ожидании людей и вдруг что-то прошептал на ухо командиру латников. Тот, кивнув, принялся быстро отводить своих людей в сторону. Рядом с епископом остались шестеро, включая вездесущего брата Жеанара. Латник вновь кивнул епископу и внезапно принялся чертить по земле острием копья. Круг? Я постарался привстать. Да, круг! Латник очертил круг, в котором оказались его товарищи и сам де Лоз. А епископ…

А Его Преосвященство внезапно спрятал крест и достал из складок ризы нечто совсем с ним не сходное – плоский жезл с массивным навершием, на котором я успел разглядеть золотое изображение черепахи. Резкий жест – де Лоз обвел жезлом себя и тех, кто стоял рядом. Толстые губы зашевелились – Его Преосвященство читал молитву.

Молитву? В лицо пахнуло жаром – огненная стена подползала к подножию холма. Догадка – невероятная, но одновременно такая простая, заставила похолодеть. Я видел пламя. Видел, потому что оно – настоящее.

Малиновая волна хлынула в долину. Ее край задел одного из крестьян, застывшего в молитвенном молчании, и тут же послышался вопль – громкий, нечеловеческий, Вспыхнули одежда, волосы, пламя опрокинуло несчастного, и он покатился по земле, чернея и распадаясь на большие темные клочья. Огонь добрался до второго, третьего…

Епископ молился. Молился – но не Тому, Чью помощь обещал своей обреченной пастве. Черный жезл с золотой черепахой застыл недвижно, а красные губы призывали Иного – того, в кого де Лоз действительно верил.

Жар близкого огня дышал запахом горелого мяса. Пламя было уже в десяти шагах, и я попытался встать. Значит, вот о чем вещали сны! Я не дождусь Белого Рыцаря, или он уже приходил – но я не зажег вовремя светильник…

Я встал, повернувшись лицом к огню. Передо мной упал один из латников, его доспехи начали медленно краснеть. Пламя охватило замершего на корточках Армана де Пуаньяка, и он с воплем покатился вниз по склону. Кое-кто, уже догадываясь, уже понимая, бросился бежать, но малиновая волна догоняла, сбивая с ног, превращая людей в маленькие черные свечи.

В лицо ударил белый жар. Я закрыл глаза и начал медленно читать молитву. Сейчас вспыхнет риза, затем волосы, ресницы, боль вопьется в глаза… Где-то рядом кричали, кто-то надрывно выл, слышались испуганные вопли, а я ждал неизбежного. Но шли мгновенья, все вокруг дышало ровным сухим теплом, но я был жив. Еще не веря, я прошептал имя Господа и открыл глаза.

Огонь шел по долине, убивая тех, кто остался, и догоняя бежавших. Языки пламени уже достигли леса, деревья одно за другим чернели, небо заволакивалось грязным дымом. Вокруг стоял смрад – страшный смрад сгоревшей плоти. А над всем этим молча, недвижно возвышался замок. Прибежище демонов… Логово… Капище.

Земля на холме почернела. Вокруг застыли трупы в искореженных огнем доспехах, и лишь возле сгоревшего шатра по-прежнему недвижно стоял монсеньор де Лоз в окружении черных латников. Наши глаза встретились. Его Преосвященство хрипло рассмеялся и опустил жезл:

– Вижу, мы с вами одного поля ягоды, брат Гильом! Но не надейтесь – это вас не спасет.

Авентюра шестая и последняя.

О том, как трем братьям не довелось вернуться в обитель

1

Повозка скрипела, шумел лес, беззаботно пели птицы, воздух был прозрачен и свеж. Все это можно слышать, можно свободно дышать, даже разговаривать, но не видеть – теперь повязка лежала на глазах. Правда, сейчас этого и не требовалось. Можно было просто лежать на спине, ощущая под собой мягкое сено, а под боком – острый уголок деревянной обложки. «Светильник», выпавший из сгоревшего мешка и тоже изрядно обгорелый, везли вместе со мной. Я попросил – и мне не отказали. Итак, я снова ехал «стой-телегой», но уже не по доброй воле.

Рядом находились трое, говорившие по-басконски. Это были не стражники де Лоза. Те стерегли меня до вечера, затем завязали глаза и передали кому-то другому. Повозка ехала медленно, то взбираясь на невысокий подъем, то спускаясь с горок, и оставалось лишь гадать, где мы и куда направляемся. Я жив и буду жив еще какое-то время. Расправа с излишне любопытным братом-бенедиктинцем откладывалась, иначе незачем было увозить меня из покрытой пеплом и усыпанной обгорелыми трупами долины.

Я жив. Это немного удивляло, хотя особых надежд я не питал. Его Преосвященство изволил намекать на какую-то гадость, которую он готовит монсеньеру Орсини. Возможно, это тоже было частью плана.

– Эй, по-о-оп! – голос был грубый, с диким басконским произношением. – Не спи-ишь?

Отвечать я не стал, но этого и не ждали. Послышался хохот – моим спутникам стало весело.

– Люблю попо-ов душить! Страсть как люблю! Они на-арод обманывают! Что попы-ы, что дворяне!

Все сие излагалось на чудовищном «ланг д’ок» и предназначалось, без сомнения, для меня.

– Ниче, по-о-оп! И тебя придушим! А когда-нибудь кишкой последнего попа-а задушим последнего сеньо-ра-а! И тогда все будут, как есть, равны-ы! Все будет общее-е, чтоб по справедливости!

Где-то я уже слыхал эти глубокие философские суждения. Причем совсем недавно.

– Слышь, по-о-оп, а у тебя книжка с картинками? Снова хохот. Очевидно, подобная возможность очень забавляла моих спутников.

– Я бы всех грамотных утопил! Потому как от грамоты все беды простому народу-у. Последнюю корову у бедняка сводите-е, сжираете-е ее, а шкуру – на книжки свои проклятые-е. Без них мы бы каждый день мясо ели-и!

Я оценил тонкость силлогизма, а заодно понял, к кому попал. Народные защитнички, лучшие друзья главного сатаниста Памье!

Очевидно, философия утомила моего собеседника, поскольку он решил перейти к другому из семи свободных искусств – к музыке. Хриплый голос завел песню, причем тоже предназначенную явно для моих ушей. К сожалению, эти старания оказались напрасны, поскольку слова представляли собой настолько дикую смесь всех возможных наречий, что я смог понять лишь основной смысл: бродяги всех стран, проклятые и заклейменные, должны восстать и пойти в смертный бой, сжечь церкви, выпустить колодников и перебить всех, кто носит чистую одежду, после чего род людской воспрянет и поделит по справедливости все, что не успело сгореть. Дивная песня! Наверное, Ансельм, любитель подобного вздора, сумел бы оценить.

…Ансельм! Брат Петр! Уже в который раз я пытался угадать, успели ли они уйти из проклятой долины. Если оба точно выполнили мой приказ, то должны были. Должны! Увы, ребят могло потянуть на подвиги…

Впереди зазвучали голоса. Кто-то из моих спутников откликнулся, в ответ послышался свист. Кажется, приехали. Повозка мягко остановилась.

Я ждал. Рядом несколько голосов переговаривались по-басконски. Несколько раз я уловил слово: «Памье». Наконец меня встряхнули, вытащили из повозки и поставили на ноги. Кто-то разрезал веревки.

– Шагай, по-о-оп! Шевели ножками!

В спину ткнулось что-то острое. Я осторожно сделал шаг и уперся лицом в стену. Послышался хохот.

– А он не види-ит! Слепеньки-ий!

Меня дернули за плечи и втолкнули в дверь. Я споткнулся о порог, но все же сумел удержаться на ногах. Снова толчок, на этот раз посильнее. Плечо зацепилось за стену. Меня вновь развернули и потащили дальше. Наконец кто-то крикнул: «Стой!»

– Скинем? – вопросил чей-то голос. – Пущай кости разомнет!

– Не велено-о! – ответили ему. – Сказано: в це-лости-и.

– Ладно… Эй, поп, прямо перед тобой – лестница. Не свалишься – твое счастье!

Спускаться вниз по узким деревянным ступенькам со связанными руками и ничего не видя – не самое веселое занятие. Все-таки я умудрился не упасть и вскоре сумел нащупать ногой твердую поверхность пола.

– Шагай, шагай! Два шага вперед!

Я повиновался.

– Стой! Не дергайся, а то белы ручки порежешь!

Веревки на запястьях ослабли. Чья-то рука сдернула повязку с глаз.

– Ишь, моргает! Что, по-о-оп, хороши хоромы? Вначале я увидел кучу соломы – старой, прелой. Каменный пол, стены, покрытые цемянкой, маленькое зарешеченное окошко, люк в потолке… Подвал – или просто погреб, какие бывают в богатых крестьянских домах. Правда, цепи, ввинченные в стену, свидетельствовали, что сей подвал использовался несколько иначе.

– Гостиница для попов и дворян! Сколько тут вашего брата перебывало!

Бородатые рожи весело скалились. Кажется, мы уже знакомы. Я оглянулся, но самого Роберто де Гарая, благородного защитника вдов и сирот, не обнаружил. Зато тут были трое крепких заросших детин в невообразимо грязных куртках, от которых несло луком и перегаром. Народные герои!

– Эй, Выбейглаз! Тащи свою задницу! Его милость заждались!

Призыв был услышан. В люк протиснулась чья-то громоздкая фигура.

– Живо! А то возимся тут…

Выбейглаз – огромный бородатый мужик с черной повязкой на лице – волок с собой нечто дымящееся, исходящее чадом. Жаровня…

Тут же появился молоток, меня толкнули к стене.

– Примерь-ка браслеты, по-о-оп! В самую пору буду-ут!

Горячее железо обожгло. К счастью, Выбейглаз подзабыл кузнечную науку, и «браслеты» жали не особо сильно. Однако сковали меня на совесть – руки, ноги, вдобавок тяжелая цепь, тянущаяся к стене.

– Ну, бывай, поп! Может, какие просьбы имеются?

Вопрос сопровождался хохотом, но я предпочел воспринять его серьезно:

– Книгу дайте!

– Чего-о?! – бородачи возмущенно переглянулись. Наконец один пожал плечами:

– Хрен с ним! Потом вместе с ним и закопаем! Эй! Книгу его милости!

Наверху протопали тяжелые башмаки, и в люк упал многострадальный «Светильник».

– Грамотный! Тот поп, что перед тобой был, все исповедаться хотел! Знаешь такого? Умберто его звали.

Бородачи деловито проверили цепи и начали подниматься наверх. Затем лестницу убрали, хлопнула крышка. Я остался один, если не считать, конечно, творения отца Гонория…

Того, кто обживал подвал до меня, звали Умберто. Вот, значит, как закончил свои дни посланец Его Высокопреосвященства!

На полу я нашел глиняный кувшин с водой и оловянную миску – пустую. Впрочем, ни есть, ни пить не хотелось. Меня интересовали лишь два обстоятельства – через сколько дней меня собираются закопать и насколько эти друзья народа бдительны.

2

Ночь пришла быстро. Меня никто не беспокоил, и я успел, как и надлежит узнику, обстоятельно обследовать свою тюрьму. Правда, я мог двигаться лишь в пределах двух шагов, насколько позволяли цепи. Но этого хватило. Итак, подвал – самый обыкновенный, зато прочный и весьма сырой. Цепи успели покрыться обильной ржавчиной, цемянка на стенах начала отставать, обнажая грубый камень. Окошко оказалось очень узким, да и находилось слишком высоко. Камень, железо, цемянка… Только люк в потолке был деревянным, но дотянуться до него не представлялось возможным.

Да и зачем? Наверху то и дело бухали ножищи – стража на месте.

Мною не интересовались, но, присмотревшись, я сумел заметить большую щель в люке как раз над моей головой. Итак, за мной можно наблюдать. Другое дело, насколько их интересует моя персона…

Когда за окошком уже начало темнеть, люк отъехал в сторону, и в проеме показалась бородатая рожа, вопросившая, не требуется ли его милости свечка, дабы почитать перед сном. Перегар, заполнивший подвал, засвидетельствовал, что охрана отдала дань «соку вина священному». Конечно, они не падали с ног, но и это хорошо. Ночью в подвале темно, а пьяный глаз не особо внимателен.

Я лежал на соломе, положив скованные руки на грудь, и делал вид, что сплю. На самом деле сон не шел – перед глазами стояло малиновое пламя, черные фигурки, корчившиеся в огне. Геенна огненная… В детстве я как-то спросил отца Константина, нашего духовника, что означает это странное слово. Священник немного растерялся, но пообещал узнать – и действительно узнал. Оказалось, что геенна – всего лишь печь, где пекли лепешки. Впрочем, позже я прочитал, что Геенной называли также овраг возле Иерусалима, в котором сжигали мусор. Доминик д’Эконсбеф решил сжечь мусор – точнее, крыс, напавших на его замок. Я не мог судить его, потерявшего отца и брата, но ужас не отпускал. Страшным было не только увиденное. Куда чудовищней то, что кто-то – человек или логр – может управлять этим адом. Выходит дэргов не зря проклинали, не зря гнали и травили? Но ведь д’Эконсбефы жили мирно, и если бы не безумная затея Его Преосвященства… Хотя не такая уж безумная – теперь никто не вспомнит епископу его давних грехов и все беды можно огулом списать на «демонов» из замка. Но я тут же поправил себя: Арно де Лоз все же просчитался – сеньор Доминик уцелел, жива Анжела… Интересно все же, какую роль во всем этом играла дочь Тино-жонглера? Да, они живы; живы и на свободе – я молил Господа об этом – Пьер и Ансельм, жив и я. Пока, во всяком случае.

Наверху все стихло. Я открыл глаза и осторожно приподнялся. Люк молчал, и я понадеялся, что бравые разбойнички мирно дремлют. И в самом деле, чего им опасаться? Ненавистный поп надежно скован, стены не пробить, пол не прокопать…

Рука потянулась к «Светильнику». Вспомнились полные искреннего возмущения речи Ансельма, скорбное молчание нормандца… Бедные ребята, намучились они с творением отца Гонория! Тащить подобный бред от Сен-Дени до Памье!

Я взвесил книгу на руке и невольно усмехнулся. Тяжеловат томик! Слишком тяжел для обычной книги из библиотеки Сен-Дени. Хорошо, что латники де Лоза и народные заступники де Гарая не обратили на это внимания. Первые – по горячке, вторые – из праведной ненависти к проклятым грамотеям. А может, помогло благословение отца Сугерия, вручившего мне эту книгу.

Рука легла на обгорелую твердую обложку. Ну, с Богом!

Деревянная створка поддалась легко. Так и задумано – нащупать еле заметную щель, слегка потянуть… Да поможет высокоученый брат Гонорий своему скоромному собрату! Двойные стенки разошлись, и я нетерпеливо сунул руку в тайник. Веревка! Тонкая, зато крепкая, с множеством узлов. Незаменимая вещь для узника, особенно если придется спускаться с какой-нибудь башни или стены. Увы, я находился в подвале, а посему отложил веревку в сторону. Нож! Хитрое изобретение отца Иегудиила, который так не потрафил брату Петру с крючком. Да, крючки у нашего кузнеца не самые лучшие, зато ножи… Я потрогал удобную маленькую рукоять и осторожно нажал на бугорок у основания. Лезвие выскочило бесшумно – длинное, обоюдоострое. Жало!

Если бы не цепи! Впрочем, и для них в тайнике имелось нечто – и для цепей, и для решеток. Напильничек – маленький, удобный – и пилка. Отец Иегудиил уверял, что и то и другое ему привезли прямо из Дамаска, а там сии столь тонкие изделия получили из тайной мастерской ассасинов. Люди Горного Старца понимают толк в подобных вещах!

Вторую створку обложки я вскрывать не стал. Не к спеху.

Наверху было тихо, и я осторожно провел напильником по ржавому металлу. Ржавчина – это хорошо. Это просто превосходно! Утром можно прекрасно замаскировать ночную работу. Я прикрыл глаза, прочитал про себя «Отче наш» и «Верую» и принялся за дело. Креститься не стал, чтобы лишний раз не звякнули цепи.

Когда настало утро, я спал настолько крепко, что не услыхал, как мои ангелы-хранители открыли люк. Проснулся я от толчка в бок.

– Вставай, поп! Кто рано встает, тому бог дает! Потом догоняет и добавляет!

Хохот… Я тут же вспомнил о ноже, но он был надежно спрятан у пояса. Все прочее вновь покоилось в недрах поистине бездонного творения отца Гонория…

– Жрать будешь, по-о-оп?

«Жрать» – сильный глагол, особенно для тех, кто уже два дня не обедал. Правда, кусок ячменного хлеба, брошенный прямо на солому, никак не соответствовал ассоциациям, которые вызывает это слово. Мои тюремщики, однако, нашли данное обстоятельство забавным.

– Тебе, поп, велено поститься. Попил народной кровушки, будя!

Спорить я не стал, не желая продлевать их пребывание в опасной близости от «Светильника». Только бы не вздумали поглядеть на «картинки» или вновь проверить цепи! К счастью, их интересовало другое.

– А правда, поп, что у вас в Сен-Дени всем кой-чего отрезают? Потому вы и такие праведные?

Вновь бесшабашное: «Га-га-га!» – и бесстрашные разбойники полезли наверх. Я пожелал им счастливого пути, постаравшись принять самый безнадежный вид. Я сломан, мне страшно, мне стыдно за бочки выпитой мною народной крови…

Наверху долго не унимались – похоже, возлияние продолжилось. Вскоре хриплые голоса затянули песню, начало которой я уже слышал. Итак, род людской воспрянет и поделит все по справедливости. Весь мир угнетения и насилья будет разрушен до основанья, а затем каторжники и бродяги построят истинный Град Божий. Для этого всем нужно собираться для последнего и решительного боя, чтобы перерезать попов, господ, грамотеев и всех, у кого нет мозолей…

Пели долго, и под этот аккомпанемент я рискнул вновь раскрыть «Светильник», точнее, его хитрую обложку. Времени мало, следовало рискнуть. Ночью я сделал не все, хотя столь милые сердцу моих тюремщиков мозоли – даже кровавые водянки – успел заработать.

И все-таки я не успел. «Браслет» на левой лодыжке еще не поддавался, когда люк заскрипел и начал отъезжать в сторону. Я быстро спрятал напильник за спину.

– Тут о-он!

В проеме мелькнула знакомая бородатая физиономия. Затем появилась другая – тоже уже виденная. Со стуком упала лестница, по ступеням протопали кожаные башмаки.

– Мир вам, отец Гильом! Как вам у нас?

Бесстрашный де Гарай был трезв, что мне очень не понравилось. Пьяным он устраивал меня куда больше.

– Не смог вас вчера лично встретить, но вы, надеюсь, не в обиде.

Почему бы ему не прийти часом позже? Почему бы не выпить вместе со своими дружками?

Разбойник, не торопясь, прошелся по подвалу и присел на солому, правда, держась от меня на некотором удалении.

– Нам надо спешить, но хотелось бы сперва поговорить с вами, отец Гильом.

В прошлый раз он обращался ко мне на «ты». Вероятно, прутья, которыми его угостили Пьер и Ансельм, научили де Гарая вежливости.

– Вы – монах, а значит – враг трудового народа. Но я не хотел, чтобы вы унесли на тот свет неверное представление о нас.

– О вас? – не выдержал я. – Помилуйте, сын мой, ваше благородство и человеколюбие не нуждаются в доказательствах!

Де Гарай поморщился, и я вдруг понял, что разбойник ощущает некоторую неловкость.

– Вы отпустили меня в тот раз. К тому же вы – храбрые ребята, а я таких уважаю. Вы, наверное, принимаете меня за наемника…

– Принимаю? – восхитился я. – Да не может быть!

– Мы служим народу! – де Гарай повысил голос. – Народу, которому вы, попы и дворяне, уже много веков не даете вздохнуть. В борьбе с вами все средства хороши, поэтому я и сошелся с этим мерзавцем и душегубом де Лозом, который ничуть не лучше вас.

– Хуже, сын мой. Он ко всему еще и сатанист. Вам не жалко своей души?

Он вздрогнул – мои слова попали в цель.

– Ну-у-у… Я слыхал, что вы, попы, все врете. Сатана – он тоже за народ. Он восстал против этих… поработителей.

На этот раз поморщился я. Слушать подобный бред было противно.

– Сын мой! У вас что, в обычае беседовать по душам с теми, кого собираетесь прикончить?

– Нет! Мы – за народ. Мы никого не убиваем напрасно! Но вы прибыли в Памье, чтобы арестовывать и сжигать невинных. Вашего предшественника мы уже покарали…

– Сжигать невинных! – не выдержал я. – А сколько погибло у замка по милости де Лоза?!

– Да… Епископ тоже заслужил кару. Но покуда он нужен. Пусть его злодейства переполнят чашу терпения, и тогда народ восстанет. А пока мы будем обрубать щупальца, которые тянет к нам проклятый Рим. Нас не застанешь врасплох!

Все стало ясно. Благородный разбойник думает, что использует монсеньора де Лоза. Тот считает несколько иначе. И вдруг я понял, что трезвый де Гарай лучше пьяного. Ведь народный заступник не просто душегуб, готовый зарезать за медный денье, – он еще и рассуждает. Значит, хорошо, что он сейчас трезв. Все равно я не смог бы вонзить ему в горло осиное жало ножа…

– Значит, вы мечтаете, сын мой, что народ, возмущенный злодействами де Лоза, восстанет? И Памье станет Градом Божиим?

– Да! – глаза де Гарая блеснули. – Но не только Памье! По всему Королевству Французскому, по всей земле! Все угнетенные соединятся…

– Угу.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Трудно говорить с недоумком, особенно подверженным горячечному бреду. Но попытаться стоит.

– Епископ думает иначе. Он просто использует ваших головорезов…

– Мы не головорезы! – де Гарай даже подпрыгнул от возмущения. – Мы – благородные разбойники!

– Он просто использует ваших благородных разбойников, чтобы покрыть свои злодейства. Он зол и хитер, монсеньор де Лоз, но не слишком умен. Он думает, что убийство посланцев кардинала Орсини заметет следы, а то, что случилось у замка, позволит свалить все на демонов. Сам же он останется при своих.

Я помолчал, давая возможность де Гараю переварить услышанное. Да, все так и есть. Как дико и страшно кончилось то, что началось с исчезновения простой крестьянской девушки из Артигата!

– Но Его Преосвященство ошибается, впрочем, как и вы, сын мой. Курии все равно, кто виноват в случившемся. Демоны – даже лучше, убедительней. Рим не будет мелочиться. То, что происходит в Памье, станет поводом для введения нового порядка. И тогда народом, о котором вы так печетесь, займутся уже не пьяницы-священники и не воры-епископы, а Святейшее Обвинение. И этих щупальцев вам уже не отрубить.

Я мельком взглянул на де Гарая – разбойник слушал. Кажется, он даже задумался, хотя в последнем можно было усомниться. То, что бродит в этой башке, трудно назвать мыслями.

– Святейшее Обвинение, – медленно проговорил он. – А что это?

Объяснять пришлось долго. Для борца за народное дело Святая Католическая Церковь представлялась немногим больше епископства. Он еще имел некоторое понятие об архиепископе Тулузском, но дальше уже была тьма. Значит, следовало объяснить: папа, конклав, всемогущие монастыри, гипсовая статуя в Клерво, отец Петр Ломбардский с готовой связкой хвороста. И, конечно, Его Высокопреосвященство Джованни Орсини. Наконец де Гарай кивнул:

– Понял…

Последовало молчание, и я понадеялся, что хоть какой-то здравый смысл в этом черепе все же сохранился. Думал разбойник долго, затем криво усмехнулся:

– Ишь, сволочи! Да как после этого вас, попов, щадить? Ничего, если вы такое сделаете, весь народ поднимется! Да мы вас в колья возьмем!

Я вздохнул – выходит, зря старался! Здравого смысла в этой башке еще меньше, чем я думал.

– Мы, это, объединимся! Все, которые за народ! Мы всех попов и рыцарей перевешаем. Да! Мы объединимся…

– С сарацинами? – не выдержал я. – Или с маврами? Сын мой, а вам ведомо, что такое интердикт? Если Его Святейшество шевельнет пальцем, вас начнут травить, как бешеных псов, – причем те самые вилланы, которых вы решили защищать. А вы знаете, что такое армия? Настоящая, а не ваш сброд?

– Ну-у… – де Гарай вновь задумался. – Я служил в наемниках… Все равно, поп, не напугаешь! Таких, как я, много!

– Мало, – усмехнулся я. – К счастью, таких недоумков…

– Я – народный герой! – Разбойник вскочил и ударил себя кулачищем в грудь. – Я не недоумок! Я доумок!

Сообразив, что сморозил что-то лишнее, разбойник немного скис и вновь опустился на солому.

– …К счастью, таких доумков не так много. Часть перевешают, а часть переманят на службу. Например, на должность начальника епископской стражи. Харчи, жилье – и власть, конечно.

Он принялся чесать затылок. Я понял – клюнуло. Наконец де Гарай недобро хмыкнул:

– Ладно… Тогда объясните мне, отец Гильом, почему я вас должен отпустить? Вы ведь к этому ведете, правда? Вы – посланец Орсини, вы – монах самого богатого монастыря королевства…

– Потому что я не хочу жечь людей. Я попытаюсь помешать Его Высокопреосвященству. Как – еще не знаю. Но вы ничего не теряете, доблестный сеньор де Гарай. Если не выйдет, меня скорее всего прикончат без всякого вашего вмешательства. Не епископ, так Орсини.

Похоже, идея ему понравилась. Разбойник вновь хмыкнул:

– Говорите, ваш аббат – отец Сугерий – тоже против Орсини? Ладно… А если я вас отпущу, де Лоз получит свое?

Я хотел ответить нечто неопределенное, но с изумлением услышал свои слова:

– Я эту скотину сожгу!

– Вот так-то лучше! – де Гарай захохотал. – А то – «не хочу жечь!» Ладно, поп, может, и столкуемся. Мне самому вся эта затея не шибко по душе. Только вот чего…

Он замялся, затем покосился наверх, в сторону люка.

– Де Лоз обещал моим ребятам кой-чего, когда вас прикончат. Не очень много, конечно. Вы не подумайте, мы, конечно, за народ… И как вас выпустить? Мои ребята, они… Ну, не совсем доумки… Вы же закованы!

Выходит, я не зря старался! А может, и зря – стоило сразу же предложить этому заступнику за народ пригоршню золотых.

Я усмехнулся и отогнул подпиленный «браслет» на левой руке. Затем освободил правую.

– Это для начала, сын мой. Сейчас вы подниметесь и поставите своим доумкам еще бочку вина, чтобы выпить за победу над попами и сеньорами. А это вам на похмелье.

Я пододвинул к себе «Светильник» и открыл второй тайник. Пальцы уткнулись в туго свернутый пергамент. Нет, не это. То, что мне надо, под ним.

– Здесь двадцать византийских солидов. Хватит?

Глаза де Гарая полезли на лоб. Их выражение мне не очень понравилось, а посему я достал из-за пояса изделие отца Иегудиила.

– А это для тех, кто будет слишком жаден. Я нажал на бугорок – и лезвие, чуть дрогнув, застыло перед самым носом разбойника. Он клацнул челюстью, затем сглотнул:

– Двадцать солидов… – он переводил взгляд с золота на острие ножа, и я понял, что разбойник колеблется. Деньги перед ним, а мой нож – слабая защита. Значит, надо выбросить еще одну кость.

– А это, – я достал пергамент, – доверенность на дом Барди в Тулузе. По этому документу я могу получить любую сумму под поручительство Сен-Дени. Но получить могу лишь я – и никто другой.

Челюсть защитника угнетенных вновь клацнула, затем начала отвисать. Наконец он перевел дух:

– Ну, поп! Цепи-то… Ну, хитер! Покажи доверенность!

Он долго, со знанием дела, разглядывал пергамент, затем вернул и покачал головой:

– Все точно! А я-то думал, чего вы тогда нас дубинами угостили? Ну, ясно – за золото свое боялись. Все-то вы попы таковы, за медяк удавитесь! Простого человека готовы со свету сжить за денье. Вон, неделю назад в Тулузе – страшно вспомнить!

– В Тулузе? – Я неторопливо спрятал золото в пояс, сунул пергамент в рукав и, достав напильник, занялся последним «браслетом». – И что было в Тулузе, сын мой?

Он был согласен, и я решил не обращать внимания на болтовню.

– Вот как? – Он покосился на напильник. – Вам бы, отец Гильом, в разбойники, а не в попы! А в Тулузе ваши схватили одного жонглера и его дочку за то, что те ризницу обчистили. Он-то ладно, но она совсем девчонка. Так им руки отрубили, сволочи. Да еще заперли в тюрьме до конца дней!

Я чуть не уронил напильник. Анжела? Но что он говорит? Неделю назад?

– Кого схватили? Жонглера? – как можно равнодушнее поинтересовался я.

– Ну да. Из Милана. Ризницу они обчистили лихо, что и говорить…

Итак, Тино Миланец и дочь его Анжела сидят в тулузской тюрьме. Да, интересно… Видит Святой Бенедикт, как интересно!

– Пойду! – де Гарай встал и вновь покосился на люк. – Поставлю ребятам еще бочонок. Только, поп, чтоб без обмана!

Я мог бы пожелать ему того же, но сдержался. Не обманет! Разговор о планах Его Высокопреосвященства небесполезен, но главное – вексель на дом Барди. Отец Сугерий знал, какую книгу брать нам в дорогу…

Он не обманул. Уже начало смеркаться, когда шум наверху постепенно стих. Заскрипел люк, в отверстии появилась озабоченная физиономия де Гарая.

– Эй, отец Гильом! Скорее!

Я отогнул последний «браслет» и шагнул к лестнице, которую разбойник поспешил опустить. Взгляд упал на обгорелую обложку «Светильника», и мне на миг стало жаль творение отца Гонория. Да Бог с ним! Пусть благородные разбойники оставят себе на память. Может, латынь выучат…

В доме все спали – с храпом, всхлипами, пьяным бормотанием. В воздухе стоял мощный винный дух. Мы вышли на улицу – точнее, на небольшую поляну в лесу. Де Гарай огляделся.

– Скоро стемнеет. Я проведу вас поближе к Памье, святой отец.

Наверное, он хотел сказать «поближе к Тулузе».

– Золото… Которое ребятам…

– У Памье и получите, сын мой.

Возле крыльца я заметил забытую кем-то дубину. Конечно, это не «посох» брата Петра, но вещь по-своему полезная. Я взвесил дубину в руке и поглядел на разбойника. Тот покорно кивнул:

– Хорошо. Только надо поспешить. Ночью в лесу – сами знаете…

3

Темнота застала нас в пути. К счастью, де Гарай хорошо знал местность и уверенно вел меня узкими лесными тропами. Мы почти не разговаривали. Он, вероятно, видел в мечтах всемирный бунт оборванцев – или порог дома Барди в Тулузе. Я же лихорадочно пытался сообразить, что делать. Надо ли идти в Памье? Может, действительно сразу в Тулузу? Но к кому? К Его Преосвященству архиепископу? К Его Светлости? Нет, лучше уж в Памье.

Чем дальше, тем неувереннее выглядел де Гарай. Наконец он остановился. Послышался тяжелый вздох:

– Отец Гильом!

Я тоже остановился, стараясь понять, что смутило народного героя.

– Чего дальше-то, отец Гильом?

– Ну, доведете меня до Памье, я дам вам деньги…

– Да не о том я…

Снова – тяжелый вздох.

– Растревожили душу! Выходит, нам попов и дворян не победить? А чего делать-то?

– Вы меня спрашиваете? – поразился я. – Попа и дворянина?

– Так вы же священник! Посоветуйте!

Вспомнил! Интересно, какого совета он от меня ждет?

– Надо идти, – напомнил я. – Поговорим на ходу.

Он кивнул, и мы пошли дальше. Я задумался – надо отвечать.

– Сын мой, этот мир несправедлив. Но он никогда и не был справедливым, с тех пор, как наш праотец Адам согрешил, а Каин пролил первую кровь. Он и не будет справедливым – еще долго, пока Господь вновь не спустится на землю.

– Слыхал, – отозвался разбойник. – Вам легко говорить!

– Мне не легко это говорить. Проще сказать, что мир легко исправить. Если есть богатые и бедные, достаточно перебить богатых, и тогда бедных не будет. Так? Разрушить власть светскую, унизить власть духовную и построить нечто справедливое. И чтоб побыстрее.

– Думал я об этом! – голос де Гарая прозвучал как-то неуверенно. – Мы с ребятами как выпьем – так и начинаем про это самое справедливое общество толковать. Но что выходит? Без власти людям нельзя – это ясно. Значит, надо графа прикончить, а другого, хорошего, вместо него поставить. Вот парень у нас есть – Жан Сжуйбарана…

– Как?!

– Ну-у-у, – несколько смутился разбойник. – Он вообще-то Жан Косорыл, а раньше его называли Жан Ублюдок. Но ему не нравилось… Так он все графом стать желает. Вот я и думаю, какой из него будет граф? А если его графом не поставить, он того и гляди меня зарежет.

– Вы сами ответили, сын мой, – кивнул я. – В той книжке, что оказалась столь богата содержанием, много глупостей, но в одном месте ее автор – отец Гонорий – пишет, что общество – как человеческое тело. Кулак может взбунтоваться против глаза или носа, но ничем хорошим это не кончится. А что делать – это уж вам виднее. Вы же народный герой!

Внезапно де Гарай остановился и прошептал: «Тс-сс…» – после чего осторожно прошел вперед.

– Все тихо! Пошли.

Тропа, вильнув между деревьями, вывела на поляну. Весьма знакомую поляну…

– Святой Бенедикт! – прошептал я и перекрестился. …Груда темных камней – остатки каменного алтаря. Я был здесь совсем недавно, когда Его Преосвященство изволил лицедействовать в рогатой маске.

– Зачем мы сюда пришли?

– Но так – самый короткий путь! – удивился де Гарай. – Отсюда до Памье доберетесь?

– Да… – я не мог отвести взгляд от страшного места. Странно, я представлял себе прибежище Врага иначе…

– Тогда, – разбойник кашлянул, – насчет денег…

Я сунул ему пригоршню золотых, запоздало подумав, что стоило оставить пару монет себе. Разбойник взвесил в руке солиды и нерешительно заметил:

– Это… Ну, насчет векселя… На дом Барди который.

Я невольно рассмеялся:

– Сын мой, разве я вам что-нибудь обещал? Я просто показал вам документ.

Он покосился на мою дубину, ничего не возразил и вновь принялся чесать затылок.

– Отец Гильом, эти деньги мои ребята враз растащат… Мне бы… Сиротам помочь.

Я взглянул на него, и благородный разбойник осекся.

– Ну, хоть немного… У меня дочка на выданье, а приданого нет. Не выдам замуж – загуляет, она у меня такая…

– Так у вас есть семья?

Я удивился, но не слишком. Все мы люди, даже народные герои.

– Ну-у… С ее мамашей я не то чтобы венчан… Но я им помогаю. Отец Гильом, а если я вам еще кое-что расскажу? Я знаю, где скрывается ваш монах. Такой крепкий, говорит по-северному. У него еще дубина…

– Что? – вздрогнул я. – Брат Петр?

– Да, кажется, его зовут Педро. Он в Памье. Епископ велел мне его найти. Обещал за него двадцать ливров… Я вас к нему приведу!

Значит, я недаром возвращался в Памье! Пьер тут, где же Ансельм? Впрочем, об этом я еще узнаю.

– Нет, сын мой. В Памье я не пойду – дабы вам не соблазниться. Вы приведете брата Петра сюда. Я буду ждать где-нибудь на опушке. Чтобы он вам поверил, скажите, что ему уже не придется читать «Светильник». «Светильник» – запомнили?

Разбойник кивнул.

– Вернетесь до утра – тогда и поговорим. Поспешите, сын мой!

Де Гарай задумался, хотел что-то сказать, затем махнул рукой и буркнул: «Ладно!»

– Буду ждать здесь, – повторил я. – Выйдете на поляну, я вас увижу.

Все складывалось не так плохо, если бы не место, где предстояло провести ночь.

4

Лунный свет заливал поляну, на высокой траве лежали острые тени, а ночная прохлада заставляла то и дело поплотнее запахивать ризу. Алтарь был совсем близко. Мертвенный свет позволял разглядеть каждый камень, даже травинки, росшие из разрушенной кладки. Казалось, алтарь светится, и я то и дело начинал читать молитву.

Вспомнились рассказы отца Константина о праведниках, которых искушал Враг. Кто-то даже умудрился спуститься в ад, дабы посрамить Противостоящего в его логове. Хорошо слушать об этом в уютной детской, когда за соседней стеной спит отец, на замковых башнях – надежные стражники, а отец Константин ободряюще улыбается и желает спокойной ночи. Кто бы сейчас пожелал!.. Несколько раз я уже успел пожалеть, что не пошел вместе с заступником угнетенных в Памье, но в конце концов рассудил, что здесь безопаснее. Кто их знает, народных героев? Получит от меня золото, затем выдаст меня и Пьера, вновь получит золото, потом сговорится с де Лозом и попытается реализовать вексель… Нет, в Памье идти нельзя.

И вдруг я понял, что страшные камни, застывшие в безмолвном свечении луны, притягивают. Что, если подойти ближе? Ведь я не должен бояться, я монах Сен-Дени!

…Я монах Сен-Дени, которого испугались даже демоны. Бедняга Филипп размахивал самодельным крестом, а малиновое пламя, пощадившее де Лоза, не тронуло и меня. «Вижу, мы с вами одного поля ягоды, брат Гильом…» Какого поля ягоды?

Я приблизился – алтарь был по-прежнему безмолвен. Я сцепил зубы и начал читать «Верую». «Верую во единого Бога отца… видимым же всем и невидимым… распятого же за нас при Понтийском Пилате…»

Нога ступила на камень, я перекрестился и перевел дух. Ничего не случилось. Алтарь был рядом, совсем не страшный, просто груда старых камней, покрытых высокой травой. Я всмотрелся, узнавая что-то знакомое в очертаниях проступающих из-под земли руин. Где-то я уже видел такое. Базилика! Ну конечно!

Я быстро обошел то, что когда-то было храмом. От стен уцелел лишь скрытый травой фундамент, зато алтарная часть возвышалась над землей. Именно здесь творила свои шабаши нечисть. Я заметил на камнях грубо намалеванные знаки – символы Врага.

Испаскудили!..

Я присел на один из камней, показавшийся неожиданно теплым, и усмехнулся. Старый храм – наверное, еще тех времен, когда здесь правил Рим. Вначале показалось, что базилика – христианская, какие я видел в Марселе, Лионе и, конечно, в Вечном Городе. Но затем я обратил внимание на алтарь – он был другим. В христианской базилике ни к чему такое возвышение, да и форма совсем иная…

Забыв о мерзавцах, осквернивших древний храм, я подошел поближе и принялся внимательно разглядывать старые камни. Среди серого, неровного известняка голубовато блеснула полированная поверхность. Мрамор… Когда-то эта плита украшала алтарь, теперь же, сброшенная и расколотая, она лежала в густой траве. Я осторожно сбросил мелкие камни, счистил землю… На меня смотрело чье-то лицо – спокойное, каменное, с ровными, чуть улыбающимися губами. Юноша, почти мальчик, годами не старше Ансельма. Сбоку надпись. Резкий свет луны сделал буквы четкими и понятными: «Феликс посвятил…» Какому богу? Кто изображен тут – сам Феликс, давно уже обратившийся во прах, или тот, у кого он искал защиты?

Я смотрел на молодое мраморное лицо, и мне казалось, что этот улыбающийся юноша знает нечто важное, ныне уже забытое навсегда, нами, беспамятными потомками. Но к месту вспомнился премудрый отец Петр Ломбардский, уверявший, что древние боги – суть бесы, кумиры которых надлежит неукоснительно разбивать в труху. Кого же могли почитать наши предки до того, как пришел Спаситель? Ведь даже Моисей повелел воздвигнуть медный кумир Змия…

– Это Эскулап, бог врачевания, – произнес тихий старческий голос. Я замер, не отводя глаз от мраморного лица, но страха почему-то не было. Голос казался знакомым, хотя менее всего я ожидал услышать его здесь, на развалинах древнего храма.

– Надеюсь, вы не очень испугались, брат мой.

Я медленно перевел взгляд налево, откуда шел голос. Свет луны упал на белую бенедиктинскую ризу. Капюшон был опущен на лицо, но я уже узнал этого человека.

– Хорошо, что вы здесь, брат Гильом. Тут вы сможете не только слышать меня, но и видеть. Как и я вас.

– Отец Эльфрик! Но как вы здесь…

– Я не здесь. Я сейчас в своей келье, и отец Сугерий скоро придет ко мне со Святыми дарами.

Я уже понял это. Белый силуэт чуть заметно колыхался, словно от ветра, а голос слышался глухо, будто шел из колодца.

– Я умираю, брат Гильом. Вот, зашел попрощаться. Извините, если помешал.

– Вы… – Я совсем растерялся. – Надо позвать лекаря!

– Мне много лет, – белый капюшон еле заметно дрогнул. – Очень много. Так долго не живут даже дэрги. Мне не страшно, хотя я был грешником – великим грешником, брат мой. Недавно я получил письмо от Его Святейшества. Он очень добр и слишком высоко ценит меня. В письме Его Святейшество уверяет, что все мои грехи прощены. Но не это главное. Я чувствую, что Высокое Небо сжалилось надо мною.

Высокое Небо! Я уже слыхал эти слова.

– Брат Эльфрик! Вы грешны потому, что были логрским… дэргским колдуном?

– Да, – белый капюшон вновь колыхнулся. – Я был гармэ – верховным жрецом всех дэргов. Но Христос вовремя остановил меня. Жаль, что не все дэрги слушают Его.

– Отец Эльфрик, – заторопился я. – Здесь, в Памье, жила семья логров… дэргов… Они…

– Не надо… – призрачная ладонь, сквозь которую просвечивал лунный свет, поднялась вверх. – Я уже окончил счеты с этим миром. Уверен, вы разберетесь во всем сами, брат. Я сделал что мог.

– Сделали?

Вспомнилась наша последняя встреча, его пальцы, касавшиеся моих век. Господи, как же я не догадался!

– Я открыл вам глаза. Теперь вы видите так, как дэрг, и вам не страшны призраки. Я начертал на вашей груди знак высшей власти – он невидим, но любой дэрг почувствует его.

– Меня… – я с трудом перевел дух. – Они меня боятся! Даже защищаются крестом! Смех – тихий, еле слышный.

– Конечно! Представьте, что на вашем пути повстречался некий монах со сверкающим нимбом. Даже нет! Многие дэрги – добрые христиане, и вы им видитесь несколько иначе.

– С рогами и копытами? – Я невольно вздрогнул, вспомнив рогатую маску де Лоза. «Одного поля ягоды…»

– Не совсем так, брат Гильом. Скорее это то же самое, как если б вам встретился Аполлон или даже Юпитер с его молниями. Извините за стариковскую шутку, но, надеюсь, она вам помогла… Мне пора, я слышу шаги отца Сугерия.

– Погодите! – я вскочил, чувствуя, как много еще надо узнать. – Дэрги владеют страшными заклинаниями! Они вызывают огонь…

– Да. Но не все. Скоро уйдут последние.

Голос начал медленно стихать, белый силуэт дрогнул.

– Прощайте…

– Отец Эльфрик!

Я вздрогнул от собственного голоса – вокруг было пусто, лишь равнодушный лунный свет заливал мертвые камни. Я перекрестился и начал негромко читать молитву. Господи, прости мне неверие мое! Я не верил в праведников, я не верил даже в чудеса, хотя Тот, Кто пришел на землю, Сам засвидетельствовал это…

Мраморный лик Эскулапа равнодушно улыбался, и мне вдруг представилось другое лицо, столь же красивое, но покрытое густым южным загаром, а усмешка на нем была ироничной и немного презрительной. «Вы же сами видели, брат Гильом! Ну, признайтесь, Овернский Клирик, вы были не правы…»

Да, Ваше Высокопреосвященство, я был не прав, когда спорил с вами. Не прав, когда писал об Иринее. Легко скрывать за вежливыми и почтительными оборотами насмешку над Святым, который испугался. А ведь Ириней знал! Знал – и предупреждал, что не все творящееся в мире от Бога! Есть другие Силы, могущие творить чудеса и диктовать людям свою волю. Ириней спорил с дэргами, он писал об их заклинаниях, способных разрушать горы и сотрясать землю. Писал об оборотнях, о нелюдях… Я не верил и посмеивался над Святым, видевшим всюду козни Врага. Мы не оставляли Дьяволу шанса. Для нас, тех, кто собирался в Болонье много лет назад, Враг был в крайнем случае небесным инквизитором, выполняющим Высшую волю. Все прочее – лишь суеверия, выдумки темного мужичья…

Но я видел! Чьею волей творят чудеса дэрги? Кто они? А если все это не от Бога, что делать? Орсини опасается удара в спину, когда крестоносцы уйдут в Святую Землю. Значит, костры?..

Наверное, я просидел долго, очень долго среди высокой травы и старых обветренных камней. Луна успела подняться в зенит и теперь начинала нехотя ползти к горизонту. Я не чувствовал холода. В висках гулко отдавался пульс, и в такт ему кто-то невидимый повторял раз за разом: «Дэрги… дэрги… дэрги…»

…Резкий свист. Еще не понимая, не успев сообразить, я вскочил, рука привычно ухватила нехитрое разбойничье оружие. Как же я забыл? А если это латники?

Я обернулся и понял – гости.

Первым шел де Гарай. Вид у народного заступника был весьма странный. Шел он как-то неуверенно, держа руки отчего-то за спиной. А сзади…

Брат Петр шествовал, величественно опираясь на свой «посох». Вид у него был важный, почти торжественный. Рядом шел некто в темном плаще с капюшоном – невысокий, тоже знакомый. Алсельм? Но я уже понял – кто-то другой, хотя тоже известный.

– Отец Гильом! Отец Гильом! – голос разбойника звучал растерянно, почти жалобно. Я присмотрелся и невольно хмыкнул.

Руки де Гарая были связаны, а сам он шел, как мул на привязи, причем веревку держала крепкая длань нормандца.

– Вы все в порядке? – озабоченно поинтересовался Пьер, подходя и толкая незадачливого народного героя на ближайший камень. – Я себя волновать… А ты сидеть!

Последнее явно относилось к де Гараю. Тот покорно кивнул и присел на камень, испуганно поглядывая на своих спутников.

– Не «вы», а «у вас». Не «себя волновать», а «волноваться», – вздохнул я. – Здравствуй, брат Петр! У меня все в порядке.

– А чего он говорить, что мы с вами больше не читать «Светильник»? – «посох» угрожающе дрогнул. – Чего-почему не читать? Я ему показать!

– Мир вам, святой отец! – Анжела – Анжела?! – сбросила с головы капюшон и тоже присела на камень. – Какое странное место!

– Мир вам, брат Октавий, – кивнул я. – Место действительно странное. А теперь рассказывайте.

– Я нашел брата Педро, – зачастил разбойник. – Но он напал на меня, он связал…

Ручища нормандца бесцеремонно схватила народного героя за воротник, и тот испуганно умолк.

– Отец Гильом! Я молить, чтобы вы нашлись. Я искать вас. Меня ловить, но я все равно искать. Вы должны сказать, что мне делать.

– Они схватили Ансельма, – тихо проговорила девушка. – Завтра его хотят казнить.

– Что?!

Еще не веря, я опустился на холодный камень. Нет, не может быть! Почему-то казалось, что Ансельм им не по зубам…

– Когда вас схватить, мы с братом Ансельмом уходить, как вы и велеть. Потом огонь гореть… горел, мы видеть… брат Ансельм меня не слушать, он близко подходить к де Лозу. Он подходить к его дому…

– Сегодня в Памье объявлено, что Ансельм признался, будто он – пособник демонов, – добавила Анжела. – Завтра в полдень его должны сжечь на рыночной площади. Это у вас, кажется, называется Акт Веры…

«У вас» прозвучало недвусмысленно, но не время выяснять нюансы. Вот, значит, что задумал де Лоз! Вот почему меня не убили сразу. Они ждали, признается ли Ансельм!

– Его пытали, – совсем тихо сказала девушка. – Его очень сильно пытали, отец Гильом. Поэтому он и признался.

– Да, конечно…

Парень не выдержал – как и любой на его месте. Утром де Лоз узнал об этом и велел прикончить меня. Непонятно лишь, почему им нужен именно Ансельм. Хотя со мной Его Преосвященству пришлось бы повозиться, а он спешит. Наверное, половина Памье надела траур. Нужна жертва, нужен козел отпущения.

– Брата Ансельма много людей охранять, – вздохнул нормандец. – Мне их не побить. Брат Ансельм мне грамоту важную передавать, но чего с ней делать, я не знать… не знаю.

Я тоже не знал. Свиток, полученный от Орсини, сейчас бесполезен. В том-то и затея – объявить посланцев кардинала слугами Врага. Де Лоз хитер…

– Развяжите меня, святые отцы! – воззвал забытый всеми де Гарай. – Отец Гильом, мы так с вами не договаривались!

– А ну молчать, душегуб! – цыкнул Пьер, и защитник сирот немедленно умолк.

– Развяжите его, брат Петр, – велел я. – Он не убежит.

Разбойник долго растирал руки, жалуясь, что узел слишком тугой. Я терпеливо ждал. Кажется, де Гарай вполне созрел.

– Сын мой, вы честно выполнили обещанное. Вам положена награда.

– А?! – народный заступник дернулся, затем облегченно вздохнул: – Да-да! Я все сделал, как велели.

– Здесь, – я достал из рукава доверенность, – золото. Очень много золота. Я могу получить сто ливров. Или тысячу. Или больше.

Рот де Гарая открылся, глаза с вожделением глядели на пергамент.

– Кое-что из этого перепадет вам, сын мой, ибо поистине вы печальник за народ, заступник за вдов и сирот, друг всех угнетенных…

– Да мошенник он есть! – не выдержал простая душа Пьер. – Его пороть на площади надо!

Де Гарай дернулся, вероятно, вспомнив внушение, полученное не без помощи свежих прутьев, но глаза его по-прежнему глядели на пергамент.

– Завтра, за час до полудня, вы, сын мой, приведете своих храбрых доумков на рыночную площадь. С оружием. Смешаетесь с толпой. Я тоже буду там, и вы, сын мой, меня найдете. Это ясно?

Разбойник сглотнул, затем покосился на Пьера.

– Да, конечно… Но… Отец Гильом, там будут стражники. У них тоже оружие!

Трудно говорить с народными героями! Трудно – но все же возможно. Если разгадать их героическую душу.

– Золото, – я пошевелил пергаментом. – Очень много золота!

– Я не наемник! – запоздало пискнул де Гарай. – Я – защитник народа!

– И весь народ будет слагать песни о вольном стрелке Роберто де Гарае и его отважных парнях, которые спасли невинного человека от костра и покарали жадного и жестокого епископа… А чья-то дочка получит приданое.

– Гм-м… – разбойник вновь покосился на Пьера и встал. – Вы правы, отец Гильом! Мы защитим невинного. Мы покараем врага трудового народа де Лоза. Мы всех попов и дворян перережем!

– Последнее можно и отложить, – успокоил я его. – Чтобы не надрываться. Ну, что вы стоите, сын мой? Бегите, и быстро!

Бежать де Гарай не стал, но удалился все же с немалой скоростью. Мы проводили его взглядом, затем Пьер вздохнул:

– Я ему не верить… не верю. Больно на золото жадный. Такой за золото чего угодно сделать.

– На это и надеюсь, брат Петр. Хотя ты не совсем прав, он не только жадный, у него еще идеи имеются.

– Как всех попов и господ перебить, – хмыкнул нормандец. – К нам в деревню такие заходить. Мяса требовать… требовали масла, хлеба. Говорили, что они за народ всех грабят.

– И вы их выдали властям? – резко бросила Анжела.

– Зачем? – искренне удивился парень. – Мы им штаны снимать, мало-немного разуму учить. Потом в деготь окунать, перьями украшать, праздник устраивать… Они очень благодарить!

Я представил себе это зрелище, и мне стало жаль неведомых борцов за народное дело. Впрочем, сейчас не до них.

– Нужно переодеться. Мне и тебе, брат Петр. Ризы снимать не будем, нужны длинные плащи с капюшонами, как…

Я покосился на девушку.

– Как у брата Октавия.

Нормандец удивленно моргнул и задумался.

– А-а-а! Вы это шутить, отец Гильом! Я не всегда понимаю, когда вы шутить… Плащи такие есть. Они на рынке есть. Их пастухи носят. Утром купить можно.

– Ах ты! – Я вспомнил о золоте, которое отдал разбойнику. – Деньги нужны, брат Петр!

– Деньги? – удивился тот. – Деньги у нас есть. Они у меня есть много. Я ваши деньги у разбойника забрать…

– И он очень благодарить, – вставила девушка.

Ах вот оно что! То-то у народного героя такой пришибленный вид!

– Пошли! – я встал. – Поговорим дорогой…

Об Ансельме я старался не думать. Потом. Мы не дадим де Лозу сжечь парня! Как – я еще точно не знал. Ничего, как говаривал граф Лодовико Карачиолли: «Ввяжемся в бой – будет видно!»

Воспользовавшись тем, что быстроногий нормандец оказался впереди, я повернулся к девушке.

– Почему вы здесь, дочь моя? Почему не…

– С сеньором Домиником? А как вы думаете, святой отец?

– Из-за брата Ансельма?

– Из-за отца Ансельма.

Слово «отец» прозвучало с неповторимым сарказмом, но я сделал вид, что не заметил. У итальянца сейчас появились куда более серьезные проблемы, чем отношения с этой странной девушкой. А вот с ней самой не мешает поговорить – хотя бы о Тино-жонглере. Но начал я с иного.

– Дочь моя, вы знали, что д’Эконсбефы могут вызывать огонь? Настоящий?

Девушка ответила не сразу. Казалось, ее больше занимает тропа, по которой мы шли. Наконец она дернула плечами.

– Наверное, знала. Мне говорили, я не верила… Но я не жалею тех мерзавцев, что убили Филиппа и сеньора Гуго! Жаль, не сгорел де Лоз! Вот его бы я…

– Не надо. Те, кто погиб, не ведали, что творили.

– Не ведали? – девушка резко остановилась; даже в темноте я заметил, как блеснули ее глаза. – Не ведали? Вы, попы, сначала обманываете народ, ведете его на бойню, а потом начинаете жалеть! Все вы такие!

– И брат Петр? – Я старался говорить спокойно. – И брат Ансельм?

– Отец Пьетро…

– А? – послышался голос нормандца. – Вы чего стоять? Идти надо!

– Сейчас! – девушка нетерпеливо махнула рукой, но заговорила тише: – Отца Пьетро мне жаль. Он еще не такой. Но станет, увы. Ансельм же… Вы же помните, как он обещал мне костер?

– И ты хочешь его спасти? – поразился я.

– А это уже мое дело! – в ее голосе звенел вызов. – Поспешим, отец Гильом.

Я кивнул, и мы пошли дальше. Тропа вывела на знакомую пригородную дорогу, а я все еще не знал, стоит ли расспрашивать девушку о Тино Миланце. Наверное, нет. Не сейчас. Внезапно вспомнилось то, что я не успел спросить у отца Эльфрика. Может, наша странная спутница знает?

– Дочь моя, – осторожно начал я. – Дэрги… Логры умеют вызывать вещие сны?

– Что? – теперь в ее голосе слышалось удивление. – Как – вызывать?

Ответить было нелегко, но я попытался:

– Ну, представим, что логрский кудесник, их называют гармэ…

– Гармэ? – она удивилась еще больше. – Сеньор Гуго говорил, что в Королевстве Французском не осталось больше гармэ. Он очень удивлялся, откуда у вас на груди Знак Власти. Последний гармэ ушел в монастырь много лет назад.

– Но все же представим себе. Логрский кудесник пообещал кому-то, что тот увидит сон. Вещий сон.

– Это может любой дэрг, – подумав, ответила девушка. – Есть очень простое заклинание…

Она не стала продолжать, но я и не настаивал. Значит, отец Эльфрик не зря посоветовал мне запомнить сон! Но почему мне снится Имадеддин? Почему снюсь я сам? Что означает странное видение в пещере?

Хотелось еще о многом расспросить ту, что называла себя Анжелой, но дорога вывела из лесу, и мы увидели перед собой застывшие в неверном лунном свете неказистые домики славного города Памье.

5

Полдень приближался, и толпа уже начала заполнять рыночную площадь. Торговцы складывали свой товар в ящики и корзины и присоединялись к любопытным. Здесь были не только горожане – всюду мелькали серые кафтаны крестьян из окрестных деревень. Многие женщины были в черном – наверное, еще не всех сгоревших у замка успели похоронить.

Епископ был в соборе, но я решил не показываться лишний раз на глаза Его Преосвященству. Плащ, накинутый поверх ризы, не привлекал внимания зевак, но острый глаз монсеньора де Лоза мог приметить троих странных пастухов, надевших в этот жаркий день плащи, да еще и надвинувших капюшоны до самого носа. Все равно нам с Его Преосвященством не разминуться. Он придет сюда, на площадь, где вкопан высокий столб, вокруг которого уже складывали хворост. Кемадеро… Кажется, именно так это место называется у наших соседей за Пиренеями.

Я оглядывал шумную толпу, надеясь приметить де Гарая. Разбойника не было, и я начал беспокоиться. В такой толпе он может нас просто не найти, хотя золото, конечно же, заставит его быть очень внимательным. Только бы он привел своих борцов за всеобщую справедливость! Хотя бы пару дюжин! Многие епископские латники не вернулись из похода, а заменявшие их увальни из числа ретивых горожан не опасны…

Пару раз я ловил себя на мысли, что затеваю нечто недостойное. Все-таки я брат-бенедиктинец, чей удел – молитва за грехи мира! Но каждый раз одергивал себя. Де Лоз – преступник. Из-за него погибли сотни невинных, и я уже лишил его должности и сана. Он – не епископ, не клирик и не христианин. Значит, я прав.

Рядом шумно дышал Пьер. Достойный нормандец сжимал в руке свой непременный «посох» и хмуро глядел по сторонам. За него я почему-то не опасался. На парне кольчуга, да и хлипки здешние вояки против брата Петра! А вот Анжела… Вернее, та, что себя так называет…

Девушка стояла молча, не отводя глаз от кучи хвороста. Как странно и страшно распорядилась судьба!

Брат Ансельм хотел пытать ее, грозил костром – она же пришла спасти парня от того, что он обещал ей самой. Еще утром я пытался отправить ее из города, но каждый раз ответом был холодный, даже презрительный взгляд. Я понял – спорить бесполезно, она останется, как осталась в обреченном замке д’Эконсбефов.

Ударил колокол. Я невольно вздрогнул и обернулся – из отворенных соборных врат медленно выступила процессия. Полдень. Я чуть было не помянул Нечистого разом с народным героем де Гараем, и тут услыхал негромкое:

– Мир вам, брат Гильом!

Почему-то подумалось, что разбойник все-таки пришел, но, даже не обернувшись, я понял – это не он. Кто-то другой, тоже знакомый.

– Решили поприсутствовать на Акте Веры?

На брате Пайсе был серый крестьянский кафтан и широкополая шляпа. Загорелое лицо покрывала пыль.

– Я тоже решил поглядеть. Такое редко случается. Пока…

Равнодушный, невозмутимый тон покоробил, но в душе вспыхнула надежда. Ведь Ансельм – друг «чистых»!

– Брат Пайс, вы… вы пришли, чтобы помочь?

– Кому? – Серые бесцветные глаза удивленно взглянули сначала на меня, затем на кучу хвороста. – Этому бедному мальчику? Нет, конечно. Мертвый он будет полезнее. Завтра же все братья лишний раз убедятся, что ваша Церковь – поистине синагога Сатаны. Чаша гнева полнится…

Я почувствовал, как меня охватывает холод. Де Лоз – мерзавец и убийца, но чем лучше эти? Затаились, как змеи в траве, ждут…

Похоже, брат Пайс что-то прочел на моем лице, поскольку поспешил улыбнуться:

– Но у вас свои планы, отец Гильом. Не буду мешать. Кажется, вас ищут.

Он кивнул в сторону. Я невольно поглядел туда, ничего не заметив, а когда вновь обернулся, брат Пайс исчез.

– Отец Гильом! – на мое плечо легла чья-то рука. – Еле нашел вас. Такая толпа!

Рядом со мной стоял некто в странном шерстяном колпаке, с густой окладистой бородищей. Только как следует присмотревшись, я сообразил, что сегодня поистине день маскарада. Но если брата Пайса я все же узнал, то Роберто де Гарай выглядел поистине неописуемо.

– Пришлось слегка принарядиться, – пояснил разбойник. – Здесь же меня каждая собака знает! Ну, вот, я пришел.

– Вовремя.

Процессия была уже на площади. Его Преосвященство шествовал в окружении латников – их осталось не более десятка. Рядом с ним семенил Жеанар де Юр, а следом валили горожане в праздничных нарядах. Высоко вздымались кресты, люди пели гимн – недружно, неумело, но истово. Шли на праздник.

Ансельма я вначале не заметил, но потом увидел, как двое латников волокут кого-то в сером грязном рубище. Я невольно отвел глаза – лицо итальянца было белым как мел, даже губы потеряли цвет, голова бессильно склонилась набок, правую ногу охватывала грубая повязка. Очевидно, сам идти он уже не мог.

– Отделали парня, – кивнул де Гарай. Я поглядел на Пьера – нормандец тоже побледнел, рука сжала «посох», голубые глаза горели гневом. Анжела… Но та, что называла себя дочерью Тино Миланца, смотрела в сторону.

– Хорошо, – я вновь обернулся к де Гараю. – Сколько людей вы привели?

Он медлил с ответом, затем неуверенно пожал плечами:

– Ну-у… Если со мной считать… Шестеро.

– Что?!

Шестеро! Я рассчитывал на две дюжины.

– Они… Ну, в общем-то, не то чтобы струсили…

Я еле удержался, чтобы не двинуть этого заступника за сирот по шее. Он, кажется, догадался, поспешив отойти на шаг.

Латники и вооруженные горожане образовали круг, на невысокий помост, сооруженный рядом с костром, втащили Ансельма. Следом за ним шагнули де Лоз и брат Жеанар. Сейчас начнется…

– Зачем же вы пришли? – не выдержал я. – За золотом?

– Да иди ты со своим золотом, поп! – разбойник скривился. – Совсем меня за суку держишь? Давай лучше мозгуй, как парня выручить!

Как тут выручишь? Латники, толпа… Я обернулся к Пьеру.

– Я сейчас туда ходить, – задумчиво проговорил нормандец. – Я епископа немного бить. А вы брата Ансельма спасать.

– Не выйдет! – резко бросила девушка, не оборачиваясь. – Их слишком много!

– А чего не выйдет? – вмешался разбойник. – Только бить его не надо – сразу схватят. Отвлечь бы…

Отвлечь? Я вновь поглядел на толпу, замершую в ожидании, на неровный строй вооруженных горожан… Почему бы и нет?

– Брат Петр, давайте сюда грамоту.

Пока нормандец рылся в мешке в поисках документа, полученного от Орсини, я представил, как выхожу прямо к костру, как красная рожа епископа расплывается в презрительной усмешке… На миг стало страшно.

– Вот! – Пьер сунул мне грамоту. Я повернулся к де Гараю:

– Сейчас им будет не до брата Ансельма. Действуйте!

– Ага! – в глазах разбойника вспыхнул веселый огонек, и я подумал, что, пожалуй, отнесся к нему слишком строго. Может, он не такой уж трус. Может, дело не только в деньгах.

– Отец Гильом! – услыхал я испуганный голос девушки, но оборачиваться не стал. Впереди много народу, а значит, надо поспешить, чтобы успеть к помосту. Уже на ходу я сообразил, что плащ надо скинуть, а говорить следует на «ланг д’ок». Жаль, что я совсем не знаю басконского.

Когда я наконец оказался в первом ряду, брат Жеанар уже развернул длинный свиток. Что там написано, я догадывался. Сейчас начнет читать…

– Стойте! – я сообразил, что кричу по-латыни, и повторил на «ланг д’ок»: – Стойте! Именем Святейшего Престола!

По толпе пронесся легкий шорох. Стражники переглянулись, Жеанар де Юр вздрогнул и уронил пергамент. Я сбросил свою хламиду и шагнул на помост:

– Я, брат Гильом из Сен-Дени, полномочный представитель легата Святейшего Престола, приказываю вам отпустить этого человека!

Невольно поглядев на Ансельма, я с облегчением заметил рядом с ним накладную бородищу де Гарая. Отлично!

– Брат Гильом!.. – растерянно произнес Жеанар де Юр, мелкими шажками отходя в сторону. Я усмехнулся и повернулся к епископу.

– Дети мои! Именем Его Святейшества я смещаю Арно де Лоза, называвшего себя епископом Памье, и лишаю его сана. Арестуйте его!

Толпа зашумела, стражники угрожающе зашевелились, но Его Преосвященство молчал. Вот даже как? Я поглядел на него – и удивился еще больше. Арно де Лоз не усмехался, его лицо побледнело, губы беззвучно шевелились. Испугался? Я понял – ему наверняка сообщили, что я мертв. Очень хорошо, Ваше Преосвященство!

– Тот, кто называл себя епископом Памье, на самом деле гнусный преступник и враг нашей Святой Католической Церкви!..

Ответом был гневный крик – толпа опомнилась. Это придало новые силы де Лозу. Лицо налилось краской, побагровело.

– Убейте его! – толстый палец ткнул в мою сторону. Иного я не ожидал. Только бы не подвел де Гарай!

– Стойте! – я поднял вверх грамоту Орсини. – Этот документ дает право…

Но меня уже не слушали. Латники вскинули копья, из толпы ко мне тянулись здоровенные ручищи, пытаясь ухватить за край ризы. На лице епископа медленно проступила усмешка. Все…

Копье ударило в плечо, скользнув по кольчуге. Я удержался на ногах, но следующий удар – прямо в бок – отбросил меня на доски помоста.

– Демон! Демон! – вопил кто-то. – Крест! Крест сюда!

Они уже знали, как убивать демонов… Я перекатился в сторону, спасаясь от очередного удара, и запоздало пожалел, что в руках ничего нет, кроме бесполезного пергамента. Хотя к чему жалеть? Никто не помешает мне прошептать напоследок «Овернь и де Ту!».

Прости им, Господи, ибо не ведают…

В ушах звенела кровь, и я не сразу услышал то, что заставило замолчать толпу, остановив занесенные для последнего удара копья. Гром! Оглушительный гром, обрушившийся прямо с безоблачного летнего неба!

– Еретики и грешники! – нечеловеческой силы голос загремел над площадью. – Вы, посмевшие поднять руку на своих сеньоров и своих пастырей! Остановитесь!

Тишина, повисшая над толпой, вновь сменилась криком, но на этот раз в нем слышался не гнев, а ужас.

– Вот он! Вот он! Смотрите!

Сотни рук протянулись, указывая на высокое двухэтажное здание, стоявшее как раз напротив помоста. Я приподнялся и увидел на крыше высокий темный силуэт в широком плаще.

– Я, Доминик д’Эконсбеф, ваш законный господин, пришел покарать виновных в бунте и насилии!

– Демон… – неуверенно отозвался кто-то, но остальные молчали. Д’Эконсбеф медленно поднял правую руку. В солнечном свете ярко блеснуло червонное золото.

– У меня в руках крест! Я – добрый христианин и верный слуга короля. А вы – бунтовщики и слуги Дьявола!

– Нет… Нет… Помилуйте нас, сеньор! – толпа начала отодвигаться подальше от дома, откуда гремел голос. Кое-кто опустился на колени.

– Вы убили моего отца и брата. Вы разорили мой дом. Чего заслуживаете вы?

– Сеньор! Сеньор! Нас обманули… Помилуйте!

Я медленно поднялся, соображая, что самое время исчезнуть среди этого перепуганного стада. Но что-то остановило. Что задумал последний из Пендрагонов? Обрушить малиновое пламя на Памье?

– Отец Гильом! – нормандец был уже рядом с помостом. – Отец Гильом, скорей бежать!

Я отстранил его руку и повернулся к де Лозу. Но тот не видел меня, глядя в сторону недвижной темной фигуры.

– Вы, собаки, укусившие руку, которая кормила вас, заслуживаете смерти! Но есть среди вас тот, кто виновен трижды. Де Лоз, ты натравил этих людей на мой замок!

Хриплый хохот – епископ дрожащей рукой доставал из складок одеяния знакомый жезл с золотой черепахой.

– Гнусный демон! Я не боюсь твоего огня. Хочешь – сожги еще сотню дураков!

Рядом со мной неслышно появилась Анжела. За ней мелькнула черная бородища де Гарая.

– Ансельм свободен! – шепнула девушка. – Отец Гильом, надо уходить! Сеньор Доминик…

Но я не стал слушать. Я тоже не страшился малинового огня, но уже было ясно – д’Эконсбеф не сделает самого страшного. А вот что касается Его Преосвященства…

– Эй, вы! – де Лоз, похоже, окончательно пришел в себя. – У кого есть луки – стреляйте! Остальные – вперед! Я беру на себя ваши грехи!

– У тебя их и так достаточно! – громовой голос д’Эконсбефа заставил людей замереть на месте. – Ты не боишься огня, потому что украл дэргский амулет. Ты ко всему еще и вор, де Лоз! Но это не спасет. Тебя не тронет пламя, но погубят твои же грехи. Перед теми, кто верил тебе, повелеваю: да будет каждое твое слово – правдой.

Де Лоз замер, затем облегченно вздохнул – крыша опустела. Темный силуэт исчез так же внезапно, как появился.

– Дети мои! – хриплый голос епископа разнесся над площадью. – Да не поверите вы демону в человеческом обличье, нелюдю, который думает, что этот дурацкий Христос спасет его от ада!

– А! – испуганно крикнул кто-то. Над толпой повисла страшная, мертвая тишина. И в этой тишине послышался хриплый хохот.

– Бараны! – де Лоз побагровел, на глазах его блеснули слезы. – Глупые бараны! Да сгорите в аду вы все, ибо никто из вас не достоин моего Великого Господина!

Он вновь согнулся от хохота, толстая рука сорвала наперсный крест.

– Что?! Видели? Так я смеюсь после каждой мессы! Да восславится Сатана, к которому я отправлю ваши ничтожные душонки!

Металл звякнул о помост, нога в башмаке из дорогой кожи наступила на крест.

– Вот! Вот! Видите! Вот что я делаю с вашим боженькой!

«Да будет каждое твое слово – правдой.» От этого заклинания украденный амулет не смог защитить.

– Вот! Вот! – де Лоз, забыв обо всем, продолжал топтать распятие, но люди уже приходили в себя. Кто-то вспрыгнул на помост, кто-то медленно вынул кинжал из ножен…

– Что? Испугались? – де Лоз с вызовом поглядел на толпу, но те, кто еще недавно верил лжепастырю, уже знали, что делать. Люди шли медленно, тихо. Меня отодвинули в сторону. Миг – и десятки людей молча кинулись на епископа. Сдавленный вопль… Толпа колыхнулась, вверх взлетела позолоченная митра, сломанный посох упал под ноги…

– Костер! – разорвал тишину чей-то звонкий голос, и тут же десятки других откликнулись:

– Костер! Костер! Несите факелы!

Толпа расступилась, образуя живой коридор, и по нему проволокли что-то страшное, бесформенное, покрытое пятнами крови и грязи. Останки де Лоза швырнули на хворост, и тут же несколько факелов ткнулись в подножие костра. Треск… Высокое пламя, почти прозрачное, незаметное в горячем летнем воздухе, взметнулось вверх. И словно в ответ сотни голосов одновременно затянули: «Тебя, Боже, хвалим…» Люди пели, подняв лица к равнодушному небу, надеясь, что Тот, перед Кем мы все так грешны, смилуется над ними…

– Брат Гильом! Брат Гильом! – чья-то рука нетерпеливо теребила мое плечо. Я обернулся – на меня глядело искаженное ужасом лицо де Юра.

– Брат Гильом! Я не виноват! Не виноват…

Я не стал отвечать. Может, этот взяточник и в самом деле не виноват. Во всяком случае, не так, как покойный де Лоз.

– Вы скажете? Вы подтвердите? – коротышка никак не решался отпустить мое плечо. – Что же теперь будет?

– А что такого будет? – удивился я. – Добрые христиане Памье покарали злодея, которого я именем Его Святейшества лишил кафедры и сана.

– А-а… Ага! – глаза викария блеснули. – Конечно, конечно! Вы возглавите епархию, брат… извините, отец Гильом?

Да, конечно… Пока архиепископ разберется, пока Его Светлость скажет свое слово, пройдет немало времени. Епархия не должна вдовствовать.

– Брат Петр! – позвал я нормандца, хмуро созерцавшего, как пламя уничтожает останки главного сатаниста Памье. – Брат Петр, идите сюда!

– Вы, кажется, знакомы? – я повернулся к де Юру. – Брат Петр – весьма достойный пастырь, и, главное, уже успел неплохо разобраться в овцеводстве.

Пьер все еще не понимал, переводя взгляд то на костер, то на растерянного викария, но тот уже что-то сообразил:

– Ага… Отец Петр, вы уже приняли сан? Впрочем, не важно, это потом… Но… Надо скорей навести порядок! Люди…

Тут что-то стало доходить и до нормандца. Он покосился на бросивших оружие стражников и качнул «посохом».

– Позови де Гарая! – шепнул я, но разбойник уже был рядом. Накладная борода исчезла вместе с колпаком, неровные зубы скалились:

– Вы все-таки спалили его, отец Гильом! Ну чего, как там с этим?

Похоже, народный герой спешил получить «это» и сгинуть. Но крепкая рука нормандца уже держала его за шкирку.

– Сын мой! – наставительно начал я. – Народ страдает…

Де Гарай дернулся, но хватка Пьера не ослабла.

– Страдают вдовы и сироты, вилланы стонут на пашне, работая на сеньора, а дома плачут голодные дети…

– А-а… это?.. – вздохнул благородный разбойник. – Отец Гильом, вы же обещали!

– Юных дев волокут на потеху развратным дворянам…

– Понял! Понял! – взвыл герой. – Только отпустите!

– Смирно стой! – посоветовал нормандец. – С тобой отец Гильом говорить!

– Короче! – подытожил я. – Жилье, харч, жалованье и сто ливров на свадьбу дочери! С этого мгновения ты – начальник стражи округа Памье. Чтоб через полчаса в городе был порядок!

– Я вам не слуга! – в глазах народного заступника сверкнул праведный гнев. – Я против попов и дворян. Я за это… справедливое общество!

– Сын мой! – Пьер дернул рукой, и подошвы де Гарая оторвались от земли.

– С-согласен! Только… сто двадцать ливров!

– Благо тебе, чадо! – вздохнул я. – Будь по-твоему! Отец Петр, проследите, чтобы повенчали мессира де Гарая с его сожительницей. Нехорошо жить в грехе. И не вздумайте, мессир начальник стражи, брать кого-то из своих доумков на службу. Кроме тех, кто сегодня пришел сюда, конечно.

– Ну, это я и сам понимаю, – почувствовав почву под ногами, бывший разбойник явно успокоился. – Только… Стражник – хреновая должность…

– Будешь плохо служить, сын мой, я тебя вразумить телесно, – пообещал Пьер, и де Гарая как ветром сдуло.

– Брат Жеанар введет тебя, брат Петр, в курс дела, – подытожил я. – Если что, вразумляй его. Можно телесно… Иногда.

– Ага… – нормандец наморщил лоб. – Надо бы до завтра казну проверять. А то растащить, мошенники!

Убедившись, что епархия в надежных руках, я обернулся, надеясь увидеть ту, что называла себя Анжелой. Но девушки поблизости не оказалось. Между тем очумелые от всего происходящего стражники, повинуясь приказам де Юра, принялись за наведение порядка, пытаясь предотвратить давку. Дело шло скверно, но вдруг послышалась резкая команда, и стражники, словно очнувшись, резво взялись за дело. Я узнал голос де Гарая и успокоился. Наверное, в другой ситуации латникам пришлось бы долго объяснять случившееся, но теперь они охотно подчинялись первому, кто повысил голос. И хорошо, что так.

Анжелу я нашел в соседнем переулке. Здесь народу было поменьше. На брошенной прямо на мостовую соломе лежал Ансельм. Несколько доброхотов, начисто забыв, что пришли сюда поглазеть, как этого парня будут сжигать, собрались вокруг, давая бестолковые советы.

– Послали за лекарем, – девушка устало вытерла лицо, и я заметил на ее щеке глубокий порез.

– Случайно, – она уловила мой взгляд. – Подрались со стражником, пока де Гарай и его ребята уносили Ансельма. Ничего, заживет… Отец Гильом, что они с ним…

Она не договорила, но все было ясно без слов. Я присел у изголовья. Ансельм медленно открыл глаза.

– Отец Гильом!..

– Не надо! – я предостерегающе поднял руку. – Потом… Все потом.

– Нет! – серые губы дернулись, и я заметил, что у парня нет передних зубов. – Я признался… Во всем… Я хотел молчать, но…

– Успокойся, брат мой, – я успокаивающе погладил его по холодной руке. – Никто бы не выдержал. Ни я. Ни отец Сугерий. Ни Его Святейшество…

– Нога… – итальянец застонал. – Они называли это «сапожок»…

Грязные тряпки покрывали рану, но я понял – дело плохо. Ходить парень сможет не скоро. Если вообще сможет.

Появился лекарь – старичок в непременном длинном балахоне – и резким жестом отогнал нас в сторону.

– Нам надо поговорить, дочь моя, – я взглянул девушке прямо в глаза. Она грустно усмехнулась и пожала плечами.

– Зачем? Неужели вам интересна дочь Тино-жонглера?

– Дочь Тино-жонглера в тулузской тюрьме. Ей отсекли руку за воровство. Кстати, ризницу они действительно обчистили.

– Вот как? – в ее голосе не было и следа удивления. – И что же дальше, о проницательный отец Гильом?

– Брат Гильом! Брат Гильом! – Жеанар де Юр возник словно из-под земли. Коротышка тяжело дышал, но вид имел довольный. – Мы успокоили народ. Надо сказать… Вы должны объявить… Вас ждут!

– Сейчас, – кивнул я, понимая, что дел еще много. Надо объявить о назначении Пьера управляющим епархией. Надо позаботиться, чтобы вовремя известили все села округа, составить донесение в Тулузу и, конечно, написать Его Высокопреосвященству. Надо проследить, чтобы лекарь не вздумал лечить Ансельма свежим крысиным мясом…

– Поговорим позже, дочь моя.

– Если хотите.

Тут Жеанар де Юр, до этого занятый своими мыслями, поднял глаза и заметил девушку. Послышалось удивленное «А-а-а!».

– Вы что, знакомы? – поинтересовался я. Викарий сглотнул, развел руками и наконец с трудом выговорил:

– С-сестра Цецилия?!

6

Сквозь приоткрытую дверь доносились голоса: резкий, нервный – Жеанара де Юра – и спокойный, рассудительный – брата Петра. Разговор шел серьезный – новый управляющий епархией знакомился с расходными книгами. Моя помощь не требовалась. Как я уже убедился, нормандец, с грехом пополам выводящий латинские буквицы, прекрасно умел считать. Я понадеялся, что ревизия книг обойдется без «вразумления телесного», и спустился со второго этажа епископского дома на первый. Здесь, в небольшой пустующей комнате для прислуги, мы договорились встретиться с сестрой Цецилией.

Девушка уже ждала меня. Ее лицо, освещенное небольшой восковой свечкой, прилепившейся к подоконнику, казалось-грустным и очень усталым.

– Я была у брата Ансельма, – сообщила она, кивнув в ответ на мое приветствие. – Ему лучше, но лекарь говорит, что выздоравливать придется долго. И еще нога…

Я присел на высокий сундук, заменявший тому, кто жил здесь раньше, кровать, и вопросительно поглядел на девушку.

– Вы ждете исповеди, отец Гильом? – улыбнулась она. – Я не готова. Хотя, признаюсь, грешна. Очень грешна.

– Поистине так, сестра, – не хотелось начинать с этого, но не я выбрал тему. – Вы – монахиня, вы – невеста Христова…

– Хожу в мужской одежде, выдаю себя за совсем другого человека и вдобавок смотрю на некоторых мужчин не так, как надлежит смотреть сестре, – подхватила она. – Грешна, отец Гильом!

Сказано это было легко – очень легко. Слишком легко.

– Не в этом дело, – медленно проговорил я. – Вы помогали д’Эконсбефам. Кому вы помогали, сестра? Невинным людям? Демонам? Вы знаете ответ?

– А вы?

– Нет. Не знаю. Но я должен знать! От этого многое зависит, сестра Цецилия! Но давайте начнем с другого. Почему вы приехали в Памье? Почему выдавали себя за Жанну де Гарр?

– Выдавала? – на ее лице вновь была улыбка. – Отец Гильом, вы, наверное, уже все знаете. Или почти все. Кто я, по-вашему?

В ее глазах плясали чертики, и я вдруг почувствовал себя полным ослом. Как же я не сообразил! Святой Бенедикт, как же я мог так оплошать? Браслет был не один…

– Браслетов было два. Два одинаковых синих браслета, которые Санкси де Гарр купил в Тулузе!

– О чем вы? – Она, похоже удивилась, но я не в силах был сдержаться.

– Сестра Цецилия! Вы здорово водили меня за нос, но я это вполне заслужил! Я увидел браслет, который лежал в подземелье рядом с телом рыжей девушки, и решил, что это Жанна. Жанна де Гарр! Но такой точно браслет был у ее сестры. У… У вашей сестры, Жанна.

– Да, – улыбка исчезла, лицо стало грустным и строгим. – Там, в подземелье, лежит Роза – моя сестра. Теперь вы понимаете, почему я не хотела спускаться… Ее тело нашли в озере через неделю после того, как она… как ее убил Арман де Пуаньяк.

Я кивнул – о чем-то подобном можно было догадаться. И не только об этом. Стоило лишь внимательно поглядеть на стриженную голову «брата Октавия». Рыжую голову. Правда, она сняла капюшон лишь однажды, и то в темноте. Но все-таки…

– Расскажите мне все, сестра Цецилия. Если хотите, я буду считать это исповедью и ничего не сообщу кардиналу.

– Мне все равно, – девушка покачала головой. – Уже все равно… Отец и мать от меня отказались, сестра мертва, погиб даже Пуаньяк, которого я когда-то любила. И мой несчастный брат…

– Брат?!

– Неужели не поняли? – Жанна де Гарр невесело усмехнулась. – Все-таки не догадались, святой отец? Филипп д’Эконсбеф – мой двоюродный брат. Мы с ним дружили с детства.

Она откинулась назад и заговорила медленно, тихим, почти равнодушным голосом, словно речь шла о ком-то совсем постороннем.

– Вы уже знаете, отец Гильом, что когда-то д’Эконсбефы жили в Бретани. В их замке служила семья Дагарров – давно, уже несколько поколений. У одного из них была очень красивая жена. А сеньор Гуго был тогда молод и, говорят, красив, кроме того, он – господин, а господам не отказывают. Так родился мой отец – Санкси Дагарр. Все знали, чей он сын, но сеньор Гуго, конечно, не мог признать его. Ведь он дворянин, кроме того, давний закон запрещает дэргам смешанные браки. Когда-то за это карали смертью…

Она помолчала, тонкие сильные пальцы сцепились узлом.

– Потом толпа напала на замок. Мой отец уехал в Басконию – подальше от тех, кто искал нашей смерти. Через много лет д’Эконсбефы поселились в замке близ Памье. Вы уже знаете – когда-то здесь было дэргское капище. Но, клянусь вам, святой отец, д’Эконсбефы – добрые христиане!

– Верю, – кивнул я. – Скорее они считали демоном меня.

– Так считал бедняга Филипп… Лизетта Дапио тоже приехала сюда, поближе к прежним хозяевам. Она была скверной женщиной, грозила донести на д’Эконсбефов, постоянно требовала денег… Я не жалею, что старуха получила свое. Отец не любил сеньора Гуго, моего деда, но не возражал, чтобы я пожила в замке. Я не была прислугой, отец Гильом! Дед очень любил меня, мы дружили с Филиппом. Я училась…

– А я еще удивлялся, откуда дочери акробата знать латынь? – вставил я. – Еще и «Светильник»!

– Ну, «Светильником» меня закармливали уже в монастыре, – усмехнулась девушка. – Дед не давал мне подобных книг. Он был очень образованный и умный человек. Был…

Она замолчала, но я не торопил. Теперь уже не требовалось объяснять ее преданность д’Эконсбефам. Наверное, будь Жанна законной наследницей Пендрагонов, поэты прославляли бы ее. Девушка на стене осажденного замка…

– Мне хорошо жилось с дедом. Мы дружили с Филиппом, сеньор Гуго многое мне рассказывал… Но все же пришлось уйти – из-за сеньора Доминика. Мы с ним не ладим… Нет, не так – это я с ним в ладах, он же просто не считает меня сестрой. Для сеньора Доминика я – дочь виллана, с которой можно не церемониться. В общем, дед велел мне возвращаться в Артигат. Когда я вернулась домой, де Пуаньяк уже договорился с Розой о свадьбе.

Было заметно, что с каждой фразой ей становится все тяжелее рассказывать.

– Роза была очень красива. Она любила Армана, но отец хотел вначале выдать замуж меня, как и полагается в крестьянских семьях. Де Пуаньяк предложил Розе тайно обвенчаться, она согласилась, но из этого ничего не вышло…

– Отец пообещал лишить дочь наследства, – кивнул я.

– Да. И даже подать в суд на Армана. Это вы знаете. Но ко всему Роза ждала ребенка. Арман понял, что его могут изгнать из Артигата, если не хуже. И вот однажды он прибежал в деревню и сказал, что Роза исчезла. Ее искали, нашли одежду возле озера…

– …И сочли утонувшей, – добавил я. – Сестра, если вам тяжело об этом говорить…

– Тяжело. Я ведь любила Розу… и Армана. Потом… Потом я узнала, что он задушил ее и бросил тело в воду. Розу нашел Филипп. Мы похоронили ее в дэргском подземелье, ведь она все-таки внучка сеньора Гуго.

Я вспомнил скелет в нише, остатки рыжих волос, синий стеклянный браслет… А я еще жалел Пуаньяка, когда малиновое пламя охватило этого мерзавца, превратив в черный свечной огарок!

– А потом у нас с Арманом была помолвка. Я ведь ничего не знала! Но однажды мы поссорились, он был пьян, проговорился, и вот тогда я узнала… Что было делать? Я рассказала отцу, но тот заявил, что Роза сама виновата. Отец не хотел, чтобы наша свадьба с Арманом расстроилась. Де Пуаньяки – богатая семья. Вы же видели Артигат, отец Гильом. Там готовы убить за охапку сена!

Может, она и преувеличивала, но я знал вилланов. Вдова Пио ненавидела половину Артигата из-за какого-то Косого Клина…

– Я бежала в замок, но оставаться там долго не могла. Арман требовал моего возвращения, грозил донести на д’Эконсбефов – ведь мы с Розой ему очень много рассказали! К тому же была еще одна причина…

– Доминик, – понял я.

– Да, увы… Тогда дед посоветовал уехать в Милан. Я так и сделала. Добиралась я туда долго – целых полгода, пристала к жонглерам. Кстати, познакомилась с Тино Миланцем…

На ее лице вновь промелькнула улыбка, на этот раз весьма озорная.

– И с Анжелой – она приблизительно моих лет… Мне было трудно одной в чужой стране, и я решила пойти в обитель. Мне казалось, что жизнь кончена – человек, которого я любила, убил мою сестру, отец и мать от меня отреклись… В Милане было спокойно, и я, наверное, жила бы там и сейчас, но через два года случайно узнала, что Пуаньяк женат на…

– Жанне де Гарр, – закончил я. – А как это получилось?

– Из-за Пуаньяка. Он не хотел упускать приданого, а в дальнейшем думал стать наследником моего отца. Арман грозился донести на д’Эконсбефов, обвинить их в чародействе… Сеньор Доминик уже тогда предлагал уехать, но дед решил иначе. В замке жила девушка. Мы звали ее Эльза, она родом из Германии, но на самом деле – обычная цыганка. Ее за что-то выгнали из табора, и она поселилась у нас. Де Пуаньяк ей нравился, и когда дед предложил ей стать мною…

– И она согласилась. Но неужели де Пуаньяк не понял, кто идет с ним под венец?

Жанна удивленно пожала плечами:

– Конечно, понял! Но его это вполне устраивало – в приданое он получил хороший участок земли. Ему было так даже лучше – ведь я, настоящая, знала, как погибла Роза. Отец тоже знал – и молчал…

– И священник… – подсказал я, вспомнив бородатого отца Жеака…

– И священник тоже. Всех все устраивало, но тут приехала я. Можете догадаться, что началось!

– Немного представляю, – улыбнулся я. – Де Пуаньяк, наверное, испугался!

– Не то слово! – улыбка стала злой. – Он сразу меня признал, молил о прощении. Но отец и другие… Они заявили, что я лишь похожа на Жанну – не больше. А потом я начала понимать, что происходит.

– Тогда д’Эконсбефы решили замять дело и подкупили де Лоза, – вставил я. – И за все оказалась ответственна вдова де Пио.

Девушка кивнула.

– А я согласилась стать жертвой «колдовских чар». Не хотелось подводить деда, кроме того, де Лоз мог не выпустить меня живой. Но тут приехал брат Умберто Лючини, а затем де Лоз узнал, что кардинал шлет сюда трех братьев из Сен-Дени…

– Тебе надо было уехать, – заметил я.

– Уехать? – щека дернулась. – А де Лоз рассудил иначе. Он увез меня в Фуа, а по дороге приказал своим стражникам просто перерезать мне горло. К счастью, эти головорезы оказались не только жестоки, но и похотливы. Они решили слегка позабавиться с молоденькой монахиней… Ну, драться я умела еще с детства, к тому же у меня был нож. Вы помните, я рассказывала.

Да, это она рассказывала. Правда, тогда речь шла о дочери жонглера, которую ловили за кражу.

– В Памье мне делать было нечего, в Артигате тоже. Надо было вернуться в замок, но я решила вначале узнать, кого это присылает к нам Орсини. Я нашла вас в Тулузе, а потом решилась подойти. Я и не думала выдавать себя за дочь Тино-жонглера, но когда вы назвали меня так, отказываться не стала.

– А почему Филипп напал на нас в лесу?

– Напал? – Она вновь удивилась. – Нет, он просто гулял. В тот день он выпил, а пить ему нельзя – совсем нельзя. Я взяла факел, чтобы он узнал меня, но на него словно что-то нашло. Вы ударили его мечом, это его разозлило…

– А потом он заметил на моей груди Знак Власти.

– Да. Он мгновенно протрезвел и побежал в замок, чтобы сообщить о приходе посланцев гармэ. Все стало ясно. Или почти все.

– Самозванка, – напомнил я. – Цыганка Эльза. Кто ее убил?

– Кто угодно, но не Филипп, – твердо ответила девушка. – Мы уже заметили, что в последние месяцы стали пропадать люди, – и тут же кто-то распускал слухи о демонах.

– Это мог сделать де Лоз, – предположил я. – Или сам Пуаньяк. Ведь мы собирались в Артигат, и все выплыло бы наружу.

Жанна промолчала, а я не стал развивать эту тему. Кто бы ни сделал это – он уже получил свое. И не это теперь важно.

– Сестра Цецилия, – осторожно начал я. – Если бы вы не были монахиней, я просто пожелал бы вам счастья и посоветовал помириться с отцом. Но вы, как и я, – чадо нашей Святой Католической Церкви, вы – невеста Христова. То, что случилось в Памье, может кончиться очень плохо. Я должен вам объяснить…

– Не надо, – девушка покачала головой. – Ансельм… Брат Ансельм мне рассказал. Монсеньер Орсини желает организовать что-то страшное…

– Святейшее Обвинение, – подсказал я.

– Да. Знаете, отец Гильом, когда я говорила вам о попах и монахах, я не лукавила. Наверное, вы сейчас скажете, что монахи бывают разные…

– Они бывают разные, сестра. Я надеюсь как-то замять это дело. Вполне вероятно, что мне помогут.

– Вы еще плохо знаете Орсини! – резко бросила она.

– Я? Наверное. Но вы говорите о Его Высокопреосвященстве столь уверенно…

– Ансельм рассказывал. – Жанна поглядела мне прямо в глаза. – Он-то хорошо знает своего дядю!

– Что?!

Все-таки она напрасно назвала меня «проницательным». Я должен был догадаться сам. Вот кого мне постоянно напоминал Ансельм! Вот почему им так интересовался Орсини. Вот почему де Лоз хотел сжечь его, а не меня! Племянник Джованни Орсини, кардинала Курии! Это не какой-то брат Гильом…

– Он не говорил мне…

Наверное, в моих словах прозвучала горечь, поскольку девушка заторопилась:

– Отец Гильом, он вас очень уважает! Очень, поверьте! Но он знает, в каких вы отношениях с его дядей. Кроме того, Ансельм для того и ушел в Сен-Дени, чтобы никто не знал, кто он.

Да, наверное. Для того и уходят в обитель. Для того и уезжают в чужую страну.

– Дядя не хочет, чтобы Ансельм возвращался в Сен-Дени. Он вообще жалеет, что его племянник стал монахом.

Вспомнился разговор с Его Преосвященством, расспросы обо мне, о том, почему я надел ризу. Тогда казалось, что монсеньор просто желает намекнуть на свое всезнание…

– Постойте! – я даже замер от догадки. – Орсини? Чезаре Орсини? Два года назад!.. Ну, конечно, об этом говорили в Сен-Дени…

И не только в Сен-Дени. Об этой истории толковала, наверное, вся Европа.

…Всесильный род Орсини уже не первый век боролся со столь же всесильным родом Колонна. В ход шло все – убийства, доносы, обман. Два года назад Колонна подкинули главе рода Орсини подметное письмо, извещавшее об измене его супруги. Это была ложь, но старый Чезаре Орсини был горяч и несдержан. Он взялся за меч…

– Чезаре Орсини убил свою жену, – тихо проговорила девушка. – Убил на глазах сына. И тогда Ансельм схватил кинжал…

Да, я тоже вспомнил. Только звали мальчика не Ансельм, а Гвидо. Гвидо Орсини, единственный наследник всемогущего Чезаре.

– Я слыхала об этой истории еще в Милане, отец Гильом. Ансельма оправдали, ведь он не помнил, что совершил. Его простил Папа…

Его простил Папа, но мальчик себя не простил. Я вспомнил странное видение в логрском подземелье – старика в окровавленном одеянии, благословляющего своего убийцу. Может, я зря солгал тогда Ансельму?

– Не говорите ему о том, что знаете, отец Гильом. Ансельм сам вам расскажет.

– Не буду, – согласился я. – Гвидо Орсини уже нет, а брату Ансельму еще долго жить. Сестра Цецилия! Ваше участие в судьбе несчастного парня трогает, но… Боюсь, вы относитесь к нему не только как к брату.

– А это… Это не должно вас касаться, святой отец!

Девушка отвернулась, глядя в темное окно, но я был настойчив.

– Он – монах. Вы – монахиня. Не мне судить, насколько вы были правы, уйдя из мира, но брат Ансельм искренне принял обеты. Не будем говорить о законах церковных, хотя они не помилуют вас. Но вы просто можете испортить ему жизнь…

Она молчала, и я понял – бесполезно. Даже если я немедленно вышлю ее из Памье, велю запереть в обители, отошлю Ансельма к дяде… Не поможет.

– Да рассудит вас Господь, сестра. Не будем об этом. Сейчас вы должны рассказать мне о дэргах. Все, что знаете, о чем слышали. Надеюсь, это поможет мне.

– Вы обещаете не преследовать сеньора Доминика? – быстро спросила она. – Я не люблю его, но он – мой брат.

– Обещаю, сестра. Если Доминик д’Эконсбеф – не посланец Ада, то он делал лишь то, на что имел право.

Девушка задумалась, затем кивнула стриженой головой:

– Хорошо. Я расскажу, отец Гильом. Логры… Дэрги – не посланцы Ада…

7

– Он ждет вас, – озабоченно заметил отец Джауфре.

– Да, – согласился я. – Сейчас иду. Извините, немного устал…

Меня ждал посланец Орсини, но я действительно устал. Этот день – первый день, проведенный в Тулузе, куда мы приехали все трое, оказался на диво хлопотным.

Отец Джауфре, приор обители Святого Креста за Стенами, приютил Пьера и Ансельма в монастыре, а я, еле успев перекусить с дороги, направился к архиепископу. Его Преосвященство Рене Тулузский ждал меня с нетерпением. Наверное, не поспеши я к нему, монсеньор приказал бы привести меня на цепях, как несчастного Фирмена Мори.

Я сразу понял, о чем пойдет речь. Архиепископ во что бы то ни стало хотел скрыть случившееся в Памье. О Тулузе давно шла дурная слава, и монсеньор Рене спешил подстелить соломы. Отчет для Орсини – подробный и абсолютно лживый – его канцелярия уже успела составить. Ничего нового Его Преосвященство не выдумал. К выводам следствия, которое столь успешно запутал де Лоз, был добавлен рассказ о «бунте» неблагодарных жителей Памье против своих добрых сеньоров и о скоропостижной кончине епископа «от удара». Ход был умный. Бунт – дело властей светских, а поскольку Доминик д’Эконсбеф исчез, граф легко оставит дело без последствий.

Итак, все оказалось предусмотрено. Более того, благоразумный монсеньор Рене изъял из результатов следствия все, что касалось вдовы Пио. Даже «ведьма» могла стать в этом раскладе слишком опасной. Сестра Цецилия объявлялась обыкновенной самозванкой, которая призналась, покаялась – и была прощена. Интересно, знает ли Жанна об этом?

Трудно сказать, какие сведения собрал архиепископ обо мне, но, похоже, его лазутчики перестарались. Его Преосвященство был уверен, что я буду всеми силами выполнять приказ монсеньора Орсини. Поэтому в архиепископском дворце для меня заранее приготовили все, что положено, – и кнут, и, естественно, пряник.

Увы, я не дал монсеньору Рене проявить свои немалые дипломатические способности. Прочитав отчет, я, не говоря ни слова, подписал его и попросил разрешения удалиться. После этого мне пришлось стать свидетелем редкого зрелища – Его Преосвященства архиепископа Тулузского, застывшего в своем роскошном кресле с широко открытым ртом. Хорошо еще, что в комнате не было мух!

…Отчет, подписанный не только мной, но и архиепископом, а заодно и графом Тулузским, становился для меня главным козырем в будущем объяснении с Орсини. Брата Гильома можно объявить посланцем демонов или трусом, получившим взятку. Но даже Курия трижды подумает, прежде чем пойдет против графства Тулузского.

Когда монсеньор наконец сообразил, что рот можно закрыть, он на радостях поспешил извлечь пряник – не пропадать же добру! Это был документ, куда следовало вписать имя будущего епископа Памье – мое имя. Когда я отказался, епископ, наверное, счел, что в Сен-Дени собирают со всех концов Христианского мира блаженных – вместе с юродивыми.

Я счел момент подходящим, намекнув, что нужная кандидатура уже имеется в распоряжении Его Преосвященства. Некий брат из Сен-Дени вполне пришелся ко двору в Памье, успел освоиться и даже начал разбираться в овцеводстве…

Так брат Петр стал епископом. Конечно, еще предстояло согласовать это с графом, написать в Рим, но монсеньор Рене заверил, что трудностей не предвидится. Он прямо сиял – его лазутчики, конечно, уже узнали все об отце Петре Нормандце, управляющем епархией Памье. Пьер устраивал монсеньора Рене во всех отношениях, и прежде всего тем, что ничего не понимал в хитрых интригах, которые, словно паутина, оплетали всю Окситанию.

Итак, пришлось посылать за Пьером, и пораженный парень выслушал длинную речь на высокой латыни об обязанностях пастыря. Надеюсь, хотя бы половину он понял. Во всяком случае, держался мой нормандец с превеликим достоинством.

А вечером, когда настало время отдохнуть, в монастырь прибыл посланец монсеньора Орсини. Не простой гонец – кто-то из Рима, желающий поговорить со мною. Короткое письмо я уже прочел. Его Высокопреосвященство вызывал меня во Флоренцию для доклада.

– Почему не в Рим? – поинтересовался отец Джауфре, которому я показал кардинальское послание. – Ведь если монсеньор считает дело важным, вам, возможно, следует поговорить с Его Святейшеством.

– Вот этого он и не хочет.

Я вновь представил себе холодное улыбающееся лицо Орсини. «Овернский клирик! Овернский клирик! Вы же все видели. Ну, признайтесь, что вы ошибались, а я был прав!»

Он не смирится с отчетом монсеньора Рене. Он будет искать правду – и найдет. Он уже собрал хворост – много хвороста. По всей Европе, по всему Миру Христианскому…

Что я мог ответить? Что логры – последние из них – не опасны? Что они не демоны, а такие же Божьи создания, как и мы? Это лишь слова. Даже если он поверит, остаются еще те, кто поклоняется шутам в рогатых масках, остается вездесущий брат Пайс с его «чистыми», да и сам архиепископ Рене Тулузский вместе с Его Светлостью.

Все это так, но лекарство будет горше болезни. Святейшее Обвинение попадет в руки таких, как де Лоз, и таких, как монсеньор Рене. Для кого припасен хворост?

– Я попытаюсь объяснить, – проговорил я вслух. – Если надо, буду требовать встречи с Его Святейшеством. Должен же кто-то понять!

Отец Джауфре кивнул, но без особой уверенности. Он-то понимал – и то, какая опасность грозит Церкви, и то, как трудно ее предотвратить.

– Пойду, – я встал и устало расправил плечи. – Интересно, что нужно этому посланцу?

Отец приор развел руками, и мы молча вышли в темный и пустой в этот час коридор. Почему-то вспомнилось подземелье, ровные гладкие своды, долгий ряд ниш…

Возле двери, за которой ждал меня посланец кардинала, я немного подождал, чтобы успокоиться. Волноваться не стоит. Это еще не Орсини, силы следует поберечь…

В келье ярко горели свечи. Первое, что я заметил, – богатый алый плащ, небрежно брошенный на ложе. Значит, это не клирик.

У окна стоял высокий седой старик в расшитом серебром камзоле. Услыхав, что дверь открылась, он медленно обернулся. На меня смотрело морщинистое, дочерна загорелое лицо. Под седыми бровями блестели молодые живые глаза.

– Вы хотели видеть меня, мессир?

Он отшатнулся, рука дернулась, словно посланец грозного кардинала увидел призрак. Резкий тяжелый вздох:

– Нет! Я хотел видеть не вас…

Оставалось удивиться.

– Я – брат Гильом из Сен-Дени. Вы хотели…

– Да на кой черт мне какой-то там брат Гильом! – голос, привыкший командовать сотнями латников, загремел, заполнил всю келью. – Андре! Андре де Ту! Это что – ты?

Я почувствовал, что ноги подкашиваются. Не помня себя, опустился на табурет. Горло перехватило.

– Нет… Это не я, Лодовико. Это уже не я…

– Ах ты дьяволеныш! – Лодовико Карачиолли одним прыжком оказался рядом. Я почувствовал, как меня хватают, трясут, угощают тумаками. О, мои бедные кости! В конце концов я двинул его в грудь, и Лодовико рухнул на ложе.

– Ха! – загорелое лицо усмехнулось. – Теперь узнаю! Ну чего, малявка, не ожидал?

«Малявкой» я был в свой первый год в Палестине. Мне только что исполнилось семнадцать, а Карачиолли – Грозе Сарацинов – целых двадцать пять.

– Не ожидал! – честно признался я. – Думал, какой-то смиренный брат…

– Еще чего!

Лодовико пружинисто вскочил, загорелая морщинистая рука обхватила мою шею:

– А я ехал, ехал и все думал, какой ты сейчас… Господи, Андре, двадцать лет!.. Нет, больше!

– Больше, – вздохнул я. – Больше, дружище.

Мы долго сидели, болтая о какой-то ерунде, затем оба сообразили, что плачем, и принялись укорять друг друга в старческом слабоумии. Наконец Лодовико извлек на свет Божий внушительного вида кувшин, уверяя, что это самое лучшее вино, которое он смог найти в Тулузе. Времени на это у него было мало, но Карачиолли всегда отличался замечательным нюхом на все грешное.

Тягучий красный напиток ударил в голову, и Лодовико начал рассказывать, что узнал от Орсини («этого наглого прыща»), что я буду в Тулузе, и решил ехать туда сам («а то спрячешься в келье, с собаками тебя искать, что ли?»). И вообще грех все эти годы не подавать о себе вестей («ну, совсем ты стал Божьей дудкой, Андре!»).

Я кивал, соглашаясь. Спорить не хотелось, хотя краешком сознания я понимал, что «наглый прыщ» направил Карачиолли в Тулузу не зря, и главное еще не сказано. Но как не хотелось об этом думать!

– Ну, каким ты стал! – как следует разглядев меня (для чего потребовалось долго вертеть мою скромную персону перед свечами), вздохнул наконец Лодовико. – Серый, худой, скучный!

– Сам хорош, – отозвался я. – Белый как лунь! Седой Карачиолли!

– Точно. Седой. Меня так и зовут теперь – Белый Рыцарь.

– Как?!

Я вдруг почувствовал, что холодею. «Я пришлю к тебе Белого Рыцаря…» «Белого Рыцаря…» «Белого…».

– Ну, я же белые доспехи ношу, – принялся пояснять Лодовико. – И башка белая. Как в детских сказках – Белый Рыцарь.

Я кивнул, пытаясь успокоиться. Совпадение! Просто совпадение! Или это во сне я подумал о Лодовико, о его седой бестолковой башке…

– Кстати, чего вы с Орсини не поделили? Он тебя, кажется, готов без соли проглотить.

– А? – очнулся я. – Мы с ним Дьявола не поделили.

Я с удовольствием понаблюдал за растерянной физиономией Карачиолли, затем попробовал пояснить:

– Понимаешь, я считаю, что Врага не следует бояться. А он паникует. Представляешь, мы идем в атаку, а он на полдороге готов повернуть назад и начать рубить собственный обоз!

Лодовико долго чесал затылок, затем обозвал Его Преосвященство не самым пристойным образом и, наконец, махнул загорелой ладонью:

– Пес с ним, с Орсини! Главное, я его уломал.

– Ты? Уломал?

О простодушный Лодовико! Во что же втравил он тебя, а заодно и меня?

– Это все из-за проклятой сарацинской собаки – Имадеддина. Не забыл еще?

– Нет… – еле выговорил я. В висках вновь застучало – «Белый Рыцарь»… «Белый Рыцарь»…

Я с трудом понимал, что рассказывает Лодовико. Словно я был не здесь, не в тихой келье обители Святого Креста за Стенами. Серый песок, пустой брошенный лагерь, темные всадники на горизонте… Наконец я заставил себя очнуться. О чем это говорит Карачиолли? Ах да, скоро Крестовый Поход. Собака Имадеддин («какая же он собака, Андре!») сообразил, что ему могут отрубить хвост, и начал переговоры о мире. Иерусалим тоже не прочь помириться с Мосулом, но…

– Он, собака, никому не верит! Говорит, что мы все клятвопреступники и лжецы. Представляешь? Встретились мы с ним, сидит – жирный, морда – хоть крыс бей…

– Имадеддин?!

Я вспомнил худого мальчишку в золоченых латах, наглую усмешку на красивом, почти женском, лице. Жирный? Морда?

– Ах да! – сообразил Лодовико. – Ты же его столько лет не видел! Он теперь как боров. Хуже! Как слон!

Как слон? Не хотелось верить. Во что же мы все превратились?..

– Так вот. Говорит мне эта собака – подпишу, если будет представитель от Святейшего Престола. И не кто-нибудь, а святой человек Андре де Ту, который теперь в славной обители Сен-Дени. Все знает, собака! Всем, говорит, не верю, а ему поверю. Пускай Папа ему полномочия даст, с ним и подпишу. Понял?

– Понял.

Атабек не забыл, как мы с ним пытались установить мир. Вспомнил! Сердце дрогнуло. Значит, не зря…

– Когда я Орсини рассказал, тот чуть не лопнул. Кричит…

– Кто?! Орсини – кричит?

– Ну, пищит, – поправился Лодовико. – Нечего, мол. Мы вам кардинала пришлем! А я говорю, он, Имадеддин-собака, вашего кардинала на кол посадит и стихи об этом напишет. Я уже думал к Папе Римскому подкатиться, но неделю назад Орсини все-таки сдался. Ладно, говорит, назначим брата Гильома епископом-посланником при Патриархе Иерусалимском и пусть с собакой Имадеддином договаривается. Забирай, мол, его, только сначала во Флоренцию отвези, разговор есть.

– Во Флоренцию?

Теперь все стало ясно. Его Высокопреосвященство здраво рассудил, что меня надо услать подальше. Во Флоренции он узнает от меня, что случилось в Памье, затем я уеду в Святую Землю, а монсеньор направится в Рим, чтобы поджигать хворост. Брат Гильом в Риме не нужен.

– Я не могу сразу уехать, Лодовико. Как тебе объяснить?..

– Ты Имадеддину объясни, – хмыкнул Карачиолли. – Пойми, Андре, другого шанса помириться с этой мосульской собакой может не быть. Скоро война, если он соединится с египтянами…

Я кивнул, понимая, что ехать придется. Но надо успеть попасть в Рим. Обязательно! Иначе за моей спиной запылают костры.

– Ах да! – широкая ладонь хлопнула по лбу. – Эта собака тебе письмо написал. Куда ж я его дел? Вот, держи!

– О чем там? – поинтересовался я, вертя в руках небольшой желтоватый свиток. Что это? Дань вежливости?

– Я почем знаю? – искренне удивился Лодовико. – Я их собачьих букв так и не выучил.

Я невольно улыбнулся. По-латыни Карачиолли тоже писал весьма своеобразно.

– Ты читай, – подытожил он. – А я пока налью.

Сорвав печать, я поднес свиток поближе к свече. В глазах заплясали причудливые значки, похожие на сплетенную траву. Ну конечно! Первые строчки, как полагается, написаны изводом джери. Каллиграфы, прости Господи, чтобы не сказать хуже! Я всмотрелся:

«Высокоученому и велемудрому брату Гилъому из обители, что именуется Сен-Дени, в миру же – храброму рыцарю Андре – алмазу бесстрашия среди цвета франкского воинства…»

Несколько мгновений я переваривал написанное. К счастью, дальше письмо было написано обычным куфическим шрифтом, и дело пошло легче.

«Мой благородный враг и дорогой друг! Да восславится имя Аллаха, великого и милосердного, за то, что даровал он мне дорогу учености, которая вновь приведет на камни прошлого, столь сладостного тому, кто уже несет одежды своей жизни к вратам Вечности. Мир тебе, Андре! Хоть и не умеешь ты играть в благороднейшую из игр, именуемую Смерть Царя[35], но истину не скроешь – твой отъезд ранил меня не меньше, чем твой клинок, пронзивший мое плечо в нашу первую встречу у ворот благородного города Мосула, где правлю я ныне на радость правоверным и на страх вам, франкским собакам, и где будут править мои дети и дети моих детей…»

Карачиолли сунул мне кубок, и я отхлебнул глоток, не чувствуя вкуса. Это еще кто не умеет играть в шахматы!

«Знай же, Андре, что без тебя не подпишу я мир с нынешним владыкой Святого Града Иерусалима, ибо не верю никому из лживых франков, кроме тебя и твоего благородного друга Лодовико, прозываемого Белым Рыцарем, которого и направляю ныне к тебе с этим посланием…»

Все сбылось. «Я пришлю к тебе Белого Рыцаря…»

«Но о мире мы поговорим в Мосуле, где жду я тебя у шахматной доски, дабы еще раз покарать за твою франкскую гордыню. Без тебя же мне с франками говорить не о чем, ибо помню то, что было много лет назад, когда мы еще не состарились. Я узнал, кто виновен в том, что мир, подписанный нами, был нарушен. Узнал и о том, кто помог проклятому предателю Абу Ирману, который нанес тебе удар в спину. Ведай, Андре! Я отомстил за тебя, и ныне желтые черепа Абу Ирмана и Альфреда де Буа скалят свои зубы с мосульских стен…»

Я закрыл глаза, пытаясь сдержать волнение. Имадеддин отомстил – за меня, за Инессу, за моего сына. Сделал то, чего не смог сделать я.

«Кровь врага – лучший бальзам для раны, но есть у меня бальзам еще целебней, еще сладостней. Да укрепит тебя Аллах, великий и милосердный, друг мой! Ибо сын твой, Андре, Александр де Ту, не погиб в тот день, когда предатель Абу Ирман напал на твой замок…»

Я почувствовал, как все вокруг расплывается, становится нереальным, прозрачным. Мой сын…

«Поистине следует сочинить еще одну “Тысячу и одну ночь”, чтобы поведать о его жизни – сначала раба, затем беглеца, потом воина и вождя. Он вырос в пустыне, и сейчас нет клинка острей, чем клинок славного Искандера ибн Фаренги. Он не забыл тебя, друг мой, хотя все эти годы считал погибшим. Волею Аллаха, великого и милосердного, я смог открыть ему истину. Надо ли еще что-нибудь объяснять, Андре? То, что я пишу, правда, и ты убедишься в этом сам, когда увидишь его. Ибо в чертах его лица я вижу тебя, каким был ты много лет назад, в славный день нашей первой встречи, когда разбил я своей саблей твой шлем с малиновым крестом…»

Читать дальше не было сил. Молодой воин в золоченых сарацинских доспехах, так похожий на меня… Тот, кто шел мне навстречу в дэргском подземелье… Второй я, похожий, но в чем-то другой…

– Да что с тобой? – Карачиолли уже несколько раз пытался меня окликнуть и наконец принялся трясти за плечо. – Эй, Андре! Очнись!

– Лодовико… – я проглотил горькую слюну и попытался поймать непослушные слова. – Ты… Ты знаешь… Ты слыхал об Искандере ибн Фаренги?

– Ха! – рука разрубила воздух, словно Белый Рыцарь наносил удар невидимым мечом. – Еще бы! Вот с кем бы я поквитался! Молодой, но похуже Имадеддина. Его называют Владыкой Пустыни.

Владыка Пустыни… Я все еще не мог осознать случившееся. Сколько же лет должно быть маленькому Андре? Двадцать два, если бы он был жив. Но… Он жив! Господи, дай мне это понять! Дай мне сообразить хоть что-нибудь!

Я поглядел на недоумевающего Карачиолли – Седого Карачиолли.

– Лодовико… Понимаешь, я думал, что жизнь кончена. Кончена – давно, еще тогда… Я думал…

– Ну и укатали тебя твои монахи! – широкая ладонь вновь хлопнула меня по плечу. – Чего ты мелешь, старый пень?

– Не знаю, – я попытался улыбнуться. – Сам не знаю, Лодовико… Что же мне делать?

Ответом был выразительный жест.

– Совсем спятил, Андре? Завтра же мы с тобой на коней – и во Флоренцию. Там ты пошлешь своего Орсини подальше и сядешь на корабль. Закис ты тут, малявка!

Карачиолли всегда все было ясно. Но он прав – завтра же мы поскачем в Италию, но не во Флоренцию, а в Рим. Я должен увидеть Его Святейшество! Я должен убедить, объяснить, напугать – что угодно! К хворосту, собранному монсеньером Орсини, не должны поднести факел! А потом… Но я боялся думать про «потом». Еще успею. Обязательно успею! Жизнь не кончена, она оказалась такой длинной!

…Перед сном – странно, в эту ночь мне все-таки захотелось спать, – я решил зайти к моим ребятам. Наверное, они тоже не спят.

Я не ошибся. Сквозь приоткрытую дверь доносился уверенный голос Пьера:

– Я этого брата Жеанара учить! Я его учить-воспитывать телесно! Он все записи путать…

– Да гони ты его в три шеи! – отозвался Ансельм. – Разберешься с делами – и пошли подальше. Тебе нужен настоящий викарий.

Я улыбнулся – нормандец быстро входил в образ. Надо будет найти хорошего лекаря для Ансельма – с ногой у парня совсем плохо.

– А я тебя взять, брат Ансельм, – послышалось довольное хмыканье. – Ты моим вилланам про Платона говорить-рассказывать!

Этого я уже выдержать не мог.

– Брат Петр! – воззвал я, открывая дверь. – Во имя Святого Бенедикта, не забывайте о глаголах! Вы же теперь епископ!

1

«Ланг д’уи» – (язык «да») – наречие, на котором говорили в Северной Франции. Южнее Луары господствовал «ланг д’ок».

2

Окситания – средневековое название Южной Франции.

3

Титул Папы Римского.

4

Фамилию «Орсини» можно перевести как «Медведев».

5

Вальденсы – антицерковная ересь XII – XIII вв.

Катары – тайная секта, исповедовавшая дуалистичность мира. Разгромлена в первой половине XIII в.

6

«Per Bacco» – грубое итальянское ругательство.

7

Петр Ломбардский – богослов XII века. Его книга «Сентенции» способствовала усилению «охоты на ведьм».

8

Полуунициал – шрифт, употреблявшийся в эпоху Римской империи и раннего Средневековья.

9

Кутюм – закон, точнее, раздел (параграф) закона.

10

Легисты – юристы, знатоки законов.

11

Канон (постановление) «Епископы» осуждал веру в нечистую силу. Вера в нечисть признавалась обычным суеверием. Преследование ведьм запрещалось.

12

Логры – легендарный народ, живший в Камелоте, где правил король Артур.

13

«Обвинение» – «Inquisitio» (лат.). Иные значения – «следствие», «разыскание».

14

Король Людовик Толстый был в ссоре со своей невесткой Алеонорой Аквитанской.

15

Интердикт – отлучение от Церкви.

16

Земля серов – Китай.

17

Король Лотарь – внук Карла Великого, правил в IX веке.

18

В дальнейшем – одно из правил иезуитов.

19

Песня, популярная среди нищих.

20

Язык «си» (ланго «си») – итальянский.

21

Жеста – пьеса, исполнявшаяся жонглерами.

22

Стагирит – Аристотель.

23

«Чистые» – катары.

24

Рамиро, король Астурии (X век) «прославился» охотой на ведьм, что вызвало резкое осуждение Рима.

25

Латеран – район в Риме, где была одна из резиденций Папы Римского.

26

На пятый день Господь создал животных.

27

«Arcturus» – «Медвежий» и одновременно название созвездия Волопаса.

28

Карл Великий (768–814) – император с 800 г.

29

Серв – «раб», фактически крепостной.

30

Коран. Сура 16. Пчелы, 79.

31

Коран. Сура 114. Люди, 1–6.

32

По римской легенде, братья Горации дрались в поединке с братьями Куриациями. Последний из Горациев победил, обратившись в притворное бегство.

33

Коран. Сура 18. Пещера. 8284.

34

Двурогий (Зу-Карнайн) – легендарный герой-полководец в восточном фольклоре. Обычно ассоциируется с Александром Македонским. Возможное происхождение прозвища связано с портретом на монетах, где Александр изображен в рогатом шлеме, атрибуте бога Аммона.

35

«Смерть Царя» – шахматы.

Content

Андрей Валентинов
Овернский клирик

Авентюра первая. О том, чем кончилась рыбная ловля в Нотр-Дам-де-Шан

1

2

3

4

5

6

Авентюра вторая. О том, кого можно встретить по пути из Тулузы в Памье

1

2

3

4

5

6

Авентюра третья. О чем вещал колокол в Артигане

1

2

3

4

5

Авентюра четвертая. О лограх, иначе именуемых дэргами

1

2

3

4

5

6

7

Авентюра пятая. О том, как в округе Памье началась война

1

2

3

4

5

6

7

Авентюра шестая и последняя. О том, как трем братьям не довелось вернуться в обитель

1

2

3

4

5

6

7

1